Сборник «Словацкая новелла», предлагаемый советскому читателю, бесспорно, представляет сегодняшний день современной словацкой прозы.
По мысли его создателей, сборник должен был объединить все генерации, действующие в литературном процессе нашего времени, подтверждая тем самым мысль о преемственности как о благотворном факторе всякого развития.
Включив в сборник произведения писателей разных поколений, его создатели вместе с тем решали и другую задачу, а именно — показать все многообразие стилей, существующих в современной словацкой литературе, литературе социалистической.
К этим двум, естественно, присоединилась и третья задача — через богатство тем раскрыть богатство духовной жизни народа, строящего новую жизнь, но не забывающего при этом, ценою каких жертв ему удалось приступить к ее строительству.
Вот почему одной из главных тем сборника является тема народной борьбы с гитлеровским фашизмом в годы второй мировой войны. И не случайно на эту тему пишут и молодые писатели (Петер Балга, «Маэстро»), и писатели старшего поколения (Альфонс Беднар, «Зыбка», Доминик Татарка, «Рыжий Бенчат»).
К новеллам этой темы примыкают новеллы, которые пронизаны пафосом борьбы за мир (Петер Карваш, «Идиллия на Рейне», Ладислав Мнячко, «Кладбище убитых немцев», Ладислав Тяжкий, «Неизвестный солдат не имеет могилы»). Написанные в публицистической манере, они призывают народы отстоять мир, сделать все для того, чтобы не повторилась трагедия сороковых годов.
Проблематика строительства новой жизни также занимает ведущее место в сборнике. Разумеется, новеллы на эту тему настолько сюжетно разнообразны, что не представляется возможным провести здесь строгую классификацию. Для них в равной мере характерны и страстная публицистичность (Владимир Минач, «Оскорбленный») и традиционный лиризм (Винцент Шикула, «Танцуй, танцуй…»).
Большое внимание уделяют словацкие новеллисты становлению нового человека, борьбе за его моральную чистоту, честность, порядочность. Новеллы на эту тему (Душан Кужел, «Поставил я большой забор», Антон Гикиш, «Мышонок», Ярослава Блажкова, «Рассказ, полный снега», Ян Йоганидес, «Личное», Владимир Минач, «Вместо цветов…») не равноценны по значительности поставленных в них проблем, но общим для них, бесспорно, является глубокая заинтересованность писателя в моральном здоровье всех членов общества.
В 1965 году наше издательство выпустило сборник «По второму кругу», начав тем самым периодическое знакомство с достижениями современных чешских новеллистов.
Теперь мы приступаем к такому же знакомству советских читателей с творчеством новеллистов словацких — талантливых художников братской социалистической Чехословакии.
Как его звали — неважно. Его выследили и схватили. Он не верил, что старикашка может предать. Целыми днями тот сидел перед домом, щурясь на солнце, сердито сопел и пророчил партизанам плохой конец. А накануне его ареста успокоился. Растягивал высохшие губы в довольную ухмылку и никакой беды не пророчил.
Ночью в сарай пришла старикова внучка и умоляла партизана уйти. Она боязливо жалась к нему, словно хотела защитить от чего-то. Имени его она тоже не знала. Здесь никто его не знал.
— Дед нынче странный какой-то, — сказала девушка. — Беги! Теперь у тебя сил хватит.
Он посмеялся над ней. Рана его почти затянулась, он мог бы бежать, но ему не хотелось расставаться с ней. Дожидаясь товарищей, он набросал ее портрет — карандашом, на клочке бумаги, который она где-то раздобыла. Ему было хорошо с ней. Старый щерится — это подозрительно. К чему скрывать? Но и в панику впадать тоже причин нет. Вроде безобидный старикашка — так, во всяком случае, партизану казалось.
Через щели в крыше пробивались солнечные лучи. Девушка задремала. Он легонько погладил ее по волосам, пряди защекотали ладонь. Вдруг сухо скрипнули ступеньки. Она мгновенно встрепенулась и вскрикнула от ужаса. Крышка чердачного люка поднялась — и он увидел сначала каску, а потом голову нациста.
Он даже не пытался сопротивляться, а ее никак не могли оттащить от него…
Ночью прошел дождь и дорогу развезло. Теперь ливень унялся. Отовсюду со дворов выбегали дети и с любопытством глазели на странную процессию. На носу конвоира-эсэсовца, справа, сидела большая бородавка.
Арестованного сдали тучному плешивому майору. На столе перед майором возвышалась аккуратная стопка донесений и бумаг. Все карандаши были аккуратно отточены и ровненько уложены возле чернильницы — один за другим.
Майор взглянул на арестованного, близоруко прищурив глаза, и пошутил:
— Однако ночку вы провели недурно.
«И об этом доложили», — гневно подумал арестованный, с презрением глядя на майора.
Майор был человек искушенный в своем деле. По тому как схваченный реагировал на его слова, он почувствовал, что с ним он может поговорить и без тщедушного переводчика. Он знал, что о неприятных вещах люди предпочитают говорить с глазу на глаз.
— Нет, нет! Я далек от того, чтобы упрекать вас, у каждого своя суббота, — продолжал майор. — Я сам не прочь переспать с хорошенькой девочкой… Ну, ну, не кипятитесь. Некоторая откровенность не повредит ни вам, ни мне. Не так ли?
Он трепался, долго трепался и все не мог остановиться. Майор принадлежал к тому сорту людей, которые любят послушать самих себя. По-немецки, в изысканных выражениях, он выложил перед арестованным свои теории насчет женщин.
— По-моему, нет ничего лучше, чем тонконогие. Они могут показаться худыми, но, поверьте, лучше ничего не найти. Впрочем, я могу переспать и с толстушкой. Хотя они ни в какое сравнение не идут с тонконогими — те горячее.
Майор постучал по столу короткими жирными пальцами, не спуская с арестованного взгляда своих близоруких глаз.
— Не могу себе представить, как это вы могли оказаться в одной компании с бандитами. Люди вашего склада стоят в стороне от военных дел. Я не знаю рода ваших занятий, но думаю, не ошибусь, если скажу, что вы могли быть художником. — Он улыбнулся своей проницательности. — У вас такие, как бы это сказать, вдохновенные, живые глаза. Разве я неправ?
— Вы правы, я художник.
— Рад познакомиться с вами. Гретц. Майор Гретц.
Сырой подвал… Его пытает одноглазый квадратный эсэсовец. Он хлещет его стальными прутьями механически заученными движениями. Рубашка арестованного взмокла от крови. В углу на стуле сидит Гретц. Он смеется. Есть чему.
— Извините, это всего лишь пустая формальность, — обращается он к художнику с подчеркнутой вежливостью. — Но, пока вы не будете настолько любезны… Вы говорите, что учились в L’école des Beaux arts[1].
— Да, в Beaux arts. Целый год на стипендии.
— Я тоже был в Париже — еще перед войной, туристом. Прекрасный город, пожалуй, только люди чересчур легкомысленны. Мы, немцы, никогда не любили ветрогонов, хотя в молодости я… А где теперь ваши?
— Не могу знать, господин майор.
— Вот я и говорю — вы легкомысленны. Это у вас, наверное, оттуда. К тому же вы еще и упрямы. Весьма дурные наклонности.
Очевидно, прежнему владельцу погреб служил мастерской. К большому столу были прикручены тиски.
— Полезный инструмент, — заметил Гретц, указывая на них арестованному. — Обратите внимание, они в крови.
— Кармин, — догадался художник. — Краска еще не засохла, а тут переходит в краплак.
— Кровью не пишут, маэстро… Позвольте вашу руку! Не эту, правую, маэстро. Вы ведь пишете правой, надеюсь?
— Да, работал когда-то правой.
— Пальцы целы пока. Видно, прежде это были чуткие, нежные пальцы… Сколько вас, маэстро?
— Где?
— В вашей шайке.
— Я всегда работал в одиночку, господин майор.
Гретц вложил его указательный палец в челюсти тисков и завинтил их.
Пленник стиснул зубы; кое-кто утверждает, что если стиснуть зубы, то выдержишь дольше. Но и со стиснутыми зубами это такая боль!.. Он глухо застонал.
— Отличный признак, маэстро. Остальные пока в порядке. Мне рассказывали, что у одного художника на правой руке осталось только два пальца, но писал он превосходно. Я был знаком с Фрицем Готтершрубером, тот писал ногой. Он сделал мне чудный натюрморт с огурцами.
Гретц развинтил тиски, они стали несколько свободнее. Из размозженного пальца арестанта потоком хлынула кровь.
— Кого из художников вы любите больше всего? Я обожаю импрессионистов. В последний раз, уезжая из Франции, я захватил с собой двух Ван Гогов. Но лучше было бы взять что-нибудь из Лувра. Там есть прелестные вещицы. Я с удовольствием повесил бы у себя дома что-нибудь из раннего Мане. Вам нравится Мане?
— Не понимаю, как можете вы любить импрессионистов и при этом заниматься таким ремеслом?
— Если бы я владел кистью, то, может быть, стал бы художником. Это не исключено. Но служба в гестапо налагает иные обязанности, маэстро… Вы уже все взвесили, маэстро?
— Я не могу удовлетворить вашего любопытства, господин майор.
— Жаль пальцев, маэстро, но ничего не поделаешь. Позвольте?
На стальной доске лежат раскаленные клещи. Последние проблески напускной сердечности исчезли с лица Гретца. Майор натягивает огромные, с одним пальцем, рукавицы и подносит клещи к лицу художника. Ни звука! Запах паленого мяса. Шипение. Терпение немца иссякло.
Он больше не выдержит. Перед глазами плывут радужные круги. Обморок? Он теряет сознание, падает. Куда? Куда-то в пропасть. Перед ним возникает «Распятие» Берлигьери. Каким смешным кажется ему теперь изможденный Христос! «Как будто радуется», — проносится у него в мозгу. Руки у художника распластаны, как клешни… Нет! Словно клещи… На лбу выступил холодный пот. В ушах шумит, словно откуда-то издали доносится гул потока. Вода несется стремительно. Вот она рядом… Вода, много воды. Поток обрушивается на голову и приятно холодит.
Он очнулся. Над ним — одноглазый эсэсовец с ведром. Вызывающе лоснится лысина Гретца. Хорошо бы долбануть по ней прикладом! На изуродованном лице мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Сожалею, маэстро, весьма сожалею, но теперь мне уже не видать вашей новой картины. Зато старые — о, те поднимутся в цене! Их ведь мало. Попытаюсь раздобыть, пока никому не известно, что с вами покончено. А если у вас возникнет желание отказать мне какой-нибудь пейзажик, мы можем составить завещание. По рукам, маэстро?
Он хотел бы ответить, но язык не подчиняется. Стоит разжать губы — вырвется крик. Он не должен доставлять этому типу такой радости.
— Говорите!
Молчание. Бешенство овладело майором.
— Карл, снимите с него рубашку, — громко приказывает он квадратному эсэсовцу. Под рубахой оказалась повязка.
— Ага, маэстро был ранен… Повязку долой! Что вам известно о ваших?
Молчание. Раскаленные клещи ползут к едва затянувшейся ране. Он снова теряет сознание…
— Карл, воды!.. Еще воды!
Эсэсовец с отсутствующим выражением лица льет на художника воду, ставит ведро под кран и льет снова. Тщетно. Художник так и не приходит в себя.
Безвольно повисла рука с размозженными пальцами. Жаль, ничего не удалось от него добиться.
В конце концов Гретцу безразлично, признается арестованный или нет. Он привычно следил за заученными, механическими движениями Карла, привычно жег и вдыхал запах паленого мяса, вспоминая при этом о спокойной жизни на своей вилле, о своей коллекции картин. За время войны она заметно пополнилась — ведь он побывал во Франции.
Карл вылил на художника еще ведро воды.
— Ну и хватит, Карл! — устало выговорил Гретц.
Со свойственной ему добросовестностью он ощупал пиджак бездыханного художника, хотя не надеялся там что-нибудь найти. На столе лежали окурки, грязный носовой платок и грязная тряпка. Ею он чистил свои орудия производства. Не надеясь найти вещественных доказательств, он все-таки искал их. По обязанности. И наконец извлек тюбик масляной краски, на котором была обозначена фирма «Schmincke Öl-Farben, München». Тюбик был только что начат. Майор сдавил его. Неожиданно брызнувшая краска испачкала рукавицу. «Краплак — как засохшая кровь», — пришла ему на ум догадка художника. На рукаве мундира тоже откуда-то взялось несколько краплаковых пятен. Но это уже была не краска. Майор чертыхнулся. Он обожал чистоту. Тщательно вымыв руки, он занес в книгу допросов:
Горячий от зноя воздух дрожал, и жар мостовой обволакивал прохожих. На границе тени, бросаемой памятником, стоя на коленях, склонился к самой земле какой-то человек: он смотрел на мостовую. Дети оставили куличики, которые они лепили из влажного песка, и несмело подступали к нему.
— Безобразие, — сказала одна из мамаш. В солнечных лучах пронзительно пылало ее красное платье. — Безобразие, напиться днем, да еще в такую жару.
— А может, ему плохо, — заметила другая.
— Он пьян. — Пышная грудь презрительно колыхнулась под тонкой красной материей. — Он пьян, у меня на это глаз наметан.
Женщины лениво засмеялись, разомлевшие от жары. Фигура в красном узрела милиционера.
— Безобразие, — повторила она. — Чтобы наши дети смотрели на всяких пьяниц.
Милиционер понял. Он подошел к стоявшему на коленях человеку и тронул его за плечо.
— Встаньте! — сказал он. — Как вам не стыдно средь бела дня…
Человек поднял на него удивленные, совершенно трезвые глаза. Потом снова устремил взгляд на мостовую.
— Встаньте! — потребовал милиционер. — Что там у вас такое?
— Муравьи, — проговорил человек, не трогаясь с места.
Милиционер растерялся. По мостовой передвигалась цепочка черных точек. Им не было конца.
— Куда это они?
— Переселяются, — сказал мужчина. — Всем семейством. Что-то у них случилось. Видите, сколько их? Целый муравейник.
— Ну и что тут особенного? — спросил милиционер без всякого интереса и подозрительно оглядел мужчину.
— Вы когда-нибудь видели муравейник на марше?
Блюститель порядка не ответил.
— Не каждый день такое увидишь, — продолжал человек. — Они спасаются бегством от какой-то катастрофы, и у них на пути возник город. Вы видели вообще муравьев на мостовой? Я не видел.
Милиционер сделал движение рукой. Он намеревался что-то сказать. Но человек его опередил.
— Речь ведь идет не об одном-двух. Случается, они попадают с овощами, с цветами. Но муравейник… Такое я вижу впервые.
Человек и милиционер уже были не одни. Любопытные найдутся даже в безлюдной на первый взгляд местности. Дети, забыв страх, были уже совсем рядом. Над фигурой коленопреклоненного человека маячило красное платье.
— Вы пробовали разрыть муравейник? До самого низа вы, наверное, не добирались. Муравьи разбегались кто куда… А через несколько дней муравейник опять принимал прежний вид. Они снова возвращались к нему. Вот только огонь… Я видел однажды, как они переселялись. Это были крупные лесные муравьи, а поблизости от муравейника установили какой-то нефтяной двигатель. Видно, нефть лишила их спокойной жизни; вся земля вокруг была пропитана ею. Но те муравьи не пошли через город…
В угрожающей близости от муравьиной колонны оказалась чья-то нога. Ее обладатель был, очевидно, самой судьбой предопределен к роли чиновника.
— Осторожней, — предупредил человек. — Осторожней, вы их раздавите.
— У него не все дома, — сказал чиновник фальцетом и сделал шаг назад.
— Ну да, белая горячка, — охотно поддержала женщина в красном платье.
— Будет вам, — возразил чей-то голос. Человек с благодарностью посмотрел в ту сторону, откуда прозвучал этот голос. — Оставьте его в покое, он интересно рассказывает. Я люблю послушать что-нибудь в этом роде. Что вы все понимаете в муравьях?
— А на что мне это надо? — спросил чиновник.
— Тогда не стойте здесь! — ответил голос.
Чиновник все же не сдвинулся с места.
— Улица принадлежит всем.
— Муравейник — это переплетение коридоров и коридорчиков, — сказал человек. — Огромный город. То, что мы видим на поверхности земли, — сущие пустяки. Это колоссальная архитектура. Нечто похожее на то, что было у инков и ацтеков, только в уменьшенном размере.
Смех обладателя фальцета перекатывался из одной тональности в другую.
— Я как-то читал книжку о муравьях. Кажется, она называлась «Маленькие против больших» или что-то вроде этого, — сказал уже знакомый голос. Он принадлежал высокому мужчине в выцветшей зеленой рубашке. — Я тогда думал, что все это выдумки. Там тоже говорилось про город…
Чиновник не переставал смеяться.
— Возможно, кое-что и выдумано, — сказал человек. — Но все муравейники устроены совершенно одинаково, а всему там свое место. Поразительно, какие способности обнаруживает это насекомое.
— Глупости, — заявила женщина в красном и схватила сына за руку. Тот упирался. — Грех говорить такое о куче земли. — Но тут она встретилась взглядом с голубыми глазами человека. Ее лоснящийся подбородок задрожал. — Я ничего не хочу сказать, — спохватилась она. — Один любит пчел, другой — муравьев. По мне все одинаковы, но пчелы по крайней мере дают мед, — На минуту воцарилась тишина, но, чувствуя на себе взгляды со всех сторон, она добавила: — Все-таки это лучше, чем собирать марки. У меня зять увлекается марками…
— Как все же интересно, — заметил мужчина в выцветшей рубашке. — Просто не верится. Иной раз приходит в голову, что у этих созданий есть разум. Как вы думаете?
Чиновник с видом заговорщика наклонился к женщине в красном:
— Любопытно, что он на это ответит.
— Скорее всего, разумом они не обладают, — ответил человек. — Но это очень умные насекомые, и частенько они делают совершенно непостижимые для человеческого понимания вещи.
По раскаленной мостовой шествовала пятерка муравьев. Женщина в красном платье склонилась и, тяжело дыша, следила взглядом за этой удивительной процессией.
— Это кормильцы, — сказал человек. — Особая порода рабочих муравьев, на которых возложено воспитание подрастающего поколения.
— Прямо детские ясли, — заливался фальцет.
— Если хотите, — ответил человек. — Если хотите, это и есть детские ясли.
Муравьи тащили волоком белые шарики; по размеру шарики были крупнее своих транспортировщиков. По обе стороны колонны сновали совсем мизерные муравьишки с большими головами.
— А это кто такие? — спросил мужчина в выцветшей рубашке.
— Это нечто вроде полиции. Они отвечают за безопасность передвижения колонны. Каждый выполняет строго определенные функции. Специализация заложена уже в зародыше. В зависимости от профессии они отличаются друг от друга и строением тела.
Подошла пара.
Парню на вид было года двадцать два, волосы у него были подстрижены очень коротко, Прическа у девушки напоминала шлем. Он обнимал ее, а люди вокруг не отрывали глаз от муравьев. На вновь пришедших никто не обратил внимания.
— Ты, случайно, не знаешь его? — спросила девушка.
— Достопримечательность нашего города, — ответил парень. — Писатель, который пишет о лесочках, косулях и сусликах.
— Коллега, значит, — сказала девушка и засмеялась.
— Писатель? — спросил чиновник, и с лица его сошло насмешливое выражение. — Теперь мне все понятно. А вы тоже писатель?
— Д-да, хотя книги у меня еще нет, все больше в журналах…
Чиновник его уже не слушал. Он шепнул женщине в красном: «Это писатель», — и склонился к муравьям.
— Монархия с железным порядком, — сказал человек.
Фальцет чиновника прорвался восторженным воплем:
— Кажется просто невероятным…
— В прошлый раз он подвел меня к муравейнику, показал двух крупных муравьев и стал уверять, что это пьяные пенсионеры, — говорил парень. — Они, дескать, напиваются перебродившими выделениями листовой тли.
— Они и вправду были пьяны?
Парень постучал кулаком себе по лбу.
— Скажешь тоже. Можно ли уподоблять муравьев людям? Он совершенно помешан на них. Ручаюсь, что он и теперь меня не слышит.
— Интересно, что еще существуют такие люди, — сказала девушка. — Почему ты мне о нем не рассказывал?
— А что о нем рассказывать! — возразил парень. — В эпоху космонавтов сочинять рассказы о зверюшках! Вероятно, он скоро напишет роман о психологии муравья.
— Угадали, — вставил человек. — Даже не столько угадали, сколько я сам сказал вам об этом.
— Вы? — В голосе парня звучало удивление, но на лице сохранялась уверенность.
— Я, — сказал человек. — Веркор писал о бобрах, вы читали и не смеялись. В конце концов, вы даже воспринимали это как нечто поучительное. Я понимаю, конечно, одно дело Веркор… Веркора вы любите, он как раз из тех, кому вы молитесь…
Нескончаемую, казалось, колонну замыкал отряд муравьев без всякой ноши.
— Это тоже полицейские?
— Минуточку, — сказал человек и повернулся к парню. — Ваша спутница, конечно, извинит меня. Я по поводу космических полетов… Если человек хочет летать, он должен запастись знаниями. А муравьи — тоже часть нашего мира. Брэдбери и Лем, очевидно, сознают это. Если этого не сознаете вы… Возможно, вы и будете писать об астронавтах, но всегда лишь как начинающий писатель. — Потом он обратился к мужчине в выцветшей рубашке: — Вы что-то спросили?
— Я спросил: это тоже полицейские?
— Демагогия, — не сдавался парень, в его голосе слышалась насмешка.
— Это воины, — ответил человек. — Обратите внимание, какие у них развитые челюсти.
— Зачем муравьям воины? — заинтересовался фальцет. — Не ведут же они сражений.
— Когда сталкиваются два семейства, то гибнут сотни тысяч, — сказал человек. — Муравьи — очень умные насекомые, но мы все-таки люди, — добавил он.
На границе, которую очерчивала тень от памятника, исчезали последние черные точки.
Когда мы вспоминаем великую годовщину Восстания, меня неудержимо тянет рассказать об одном человеке, образ которого мучит меня, словно предупреждая: «Опять ты, братец, треплешься, не слишком ли много ты треплешься, ученый умник. Ты по-прежнему воображаешь, что люди понимают друг друга не иначе, как наговорив или написав великое множество разных слов и словечек». Пока мы были вместе, не знаю, сказали ли мы с Бенчатом друг другу хоть несколько связных фраз; после своей гибели он разговаривает со мной гораздо чаще; если кто-нибудь меня сильно подденет или ошеломит еще более бесстыдной выходкой, Бенчат всякий раз как будто говорит мне: «Вот, вот, этого ты добивался? Опять позволил разозлить себя». Вот почему и посейчас меня тянет рассказать о характере Бенчата.
Все присутствующие здесь, кто сейчас поднимает бокал в честь годовщины Восстания, были там и не дадут мне солгать. Мы были вынуждены покинуть Банску Быстрицу и уйти в горы. Я вызвался выполнить свой долг. Вместе с депутатом из Зволена, свежеиспеченным социал-демократом, ныне уже покойным, и еще одним деятелем, в свое время звездой первой величины на идеологическом фронте, мы должны были пробраться на оккупированную территорию Липтова и активизировать национальные комитеты. Мы очень точно договорились встретиться в Доновалах — тогда-то, в таком-то доме. Он, депутат, доставит туда все необходимое и будет нас ждать. Когда в Быстрице началась сумятица и неразбериха — все-таки надо сознаться, было очень хорошо, что пришлось думать не только о разлуке и о себе, но и о предстоящей миссии, — получилось как-то так, что я вовремя не позаботился о подходящей обуви и одежде.
Я добрался, как мы условились, до Доновал. Но депутата на месте не оказалось, а потом не появилась и звезда первой величины. Жду-пожду день, другой, ночь, вторую ночь мучаюсь в сарае при доме, где была назначена встреча. За это время, кажется, весь народ поднялся, чтобы уйти в горы, забраться под самую крышу родного края, словно спасаясь от наводнения. Что теперь? Куда? С кем идти? Перед домами вздыхают старухи, заламывают руки: «Люди добрые, что вы делаете? Одумайтесь, мужики. Ведь там, в лесу-то, голодные да мокрые, все позамерзнете». Мне казалось, что у этих старух больше здравого смысла и мужества, чем у многих мужчин, обученных военному делу. И вот, изумленно приглядываясь к деревне, я понял, что даже и в суматохе можно узнать людей по тому, что они в решающую минуту считают самым важным. Одни бросали оружие, другие предпочитали бросить продовольствие.
Я обратил внимание на какого-то человека, который осторожно спускался ко мне по крутой тропинке, потому что обычная дорога в горы уже была целиком отрезана. Он тащил два немецких автомата и третий русский, очевидно свой собственный. Гранаты на нем висели со всех сторон, хотя это и было не в моде, в сумках для хлеба позвякивали патроны. Он остановился и, тряхнув головой, смахнул с лица капли пота, потом кивнул, собираясь что-то мне сказать. У его ног лежало брошенное противотанковое ружье, называли «Петер»[2].
Незнакомец сочувственно улыбнулся. Должно быть, я смешно выглядел в шляпе и полуботинках, будто горожанин, случайно забредший в деревню. Человек, как видно, прекрасно понимал, что заслуживают внимания две мои вещи: кожаное пальто и легкая сумка, кроме того, судя по всему, я умел и ходить.
— Как, по-твоему, хорошая труба? — спросил он.
— Гм, — промычал я в ответ.
Если одобрить, придется ее и нести, ведь у меня только одна легкая сумка для хлеба, а этот парень навьючен оружием как мул и вдобавок еще метит на противотанковое ружье.
— Свинство бросать такой клад. Понимаешь, на этой трубе можно играть не хуже, чем на добром фуяре[3].
— Здесь, в горах? Кажись, ты собираешь оружие для мартинского музея, — сострил я в свою очередь.
— Ну так берись за него, приятель. Хотя бы за один конец. Нет, погоди-ка. Поделимся. Нельзя же тебе прийти с пустыми руками.
Я поплелся за ним, очень довольный. К вечеру мы дотащились до партизанских позиций. Нас было уже тринадцать человек — солдат и штатских, с головы до пят увешанных оружием.
Партизан, пришедший с нами, доложил о нас начальнику. Человек, которою он называл командиром, сидел босиком, потому что сушил сапоги и портянки.
Командир сердечно приветствовал нас.
— Здорово, ребята! — сказал он и поблагодарил за принесенное оружие.
Может, он не встанет и не заметит мою смешную — черт бы ее взял! — фигуру горожанина, который отправился за город на прогулку в шляпе, нахлобученной на глаза, чтобы ее не снесло ветром, и в полуботинках. Но командир не поленился натянуть сапоги на босые ноги, встать и обратиться прямо ко мне, хотя в нашей группе было большинство штатских.
— Вы интеллигент?
Я ответил утвердительно.
— А воевать вы умеете?
Я пожал плечами.
— Дюрко, покажи им, где они могут развести костер. Сегодня еще можно, нас пока не видно. Ребята, погрейтесь, просушите то, что на вас промокло. Те, кто умеет воевать, подумайте до утра, останетесь ли вы с нами. Нам предстоят тяжелые бои. Мы должны пробиться через неприятельскую линию и переправиться через реку. Могут остаться лишь те, кто твердо решил бороться до конца.
Все ясно. Слева от нас расположены Низкие Татры, у их подножия, в долине, проходит линия фронта, и это даже не линия, а скорее сплошная завеса артиллерийского огня. Я не однажды поднимался на этот великолепный горный хребет с обеих сторон. И хотя горы утопали в отвратительном холодном тумане, я мог хорошо здесь сориентироваться или, во всяком случае, так считал. На этих горных вершинах вы можете вертеть меня во все стороны, как щенка в мешке, которого собираются утопить, но я сразу же соображу, с какой стороны Погронье, где находится Липтов. Значит, я могу рискнуть и отправиться в поход.
— Куда вы идете? — спросил еще командир.
— В Липтов.
— В Липтов? — удивленно переспросил он.
И он учинил мне обстоятельный допрос, вникая в мельчайшие подробности.
— Итак, вы направляетесь в Липтов как пропагандист? Гм… — И он предложил мне место у костра. — Садитесь.
Я сел. У меня был тогда совсем неподходящий вид, чтобы поднять боевой дух подпольных национальных комитетов. В этом явно гораздо больше нуждался я сам. Другое дело, если бы командир дал или продал бы мне сапоги. Меня, как и жителей Липтова, совсем не нужно было убеждать, что мы победим.
— А скажите, убили вы хоть одного немца? — озабоченно и вместе с тем очень просто спросил меня командир.
Я тогда только засмеялся, хотя мне было совсем не до смеха. Не только не убил, но и мухи немецкой в корчме не обидел.
Командир хлопнул меня по плечу и в свою очередь рассмеялся. «Смех растопил лед», — подумалось мне еще. Я вынул из хлебной сумки бутылку рому. Командир ударом кулака вышиб пробку, и мы как следует хлебнули. Затем я достал из своей сумки три шоколадные конфеты. Это было в общем все, что там лежало, если не считать рубашки на смену.
Он взял одну конфету, подержал ее в пальцах, оглядел со всех сторон, посмотрел на меня и вдруг сунул конфету в рот, не развернув, вместе со станиолевой оболочкой. Это произошло так неожиданно, что я остолбенел от удивления. А он снова рассмеялся, конфета при этом перекатывалась у него во рту, как шарик в полицейском свистке. Конфета — это всего лишь конфета, но она символизировала высокий уровень моего морального состояния: сберегая ее, я постился два дня. Я не притронулся к этим трем конфетам, слизывая росу с травы и собирая чернику, замерзшую на кустиках. Конфеты дала мне быстрицкая патриотка, когда провожала нас в тот печальный день в горы. А сейчас все это кончилось веселым смехом. Командир при всей своей сердечности, не совсем искренней, подверг меня неожиданному испытанию.
— Какие предрассудки у тебя, интеллигент? — Он выплюнул конфету в костер и теперь уже серьезно спросил: — А вы, гражданин, не думаете, что и пропагандисту следовало бы научиться воевать?
— Конечно, следовало! Но если он до сих пор не научился, так уж вряд ли и научится.
— Ну, научится! Ой, как еще научится! Хотите?
— Хочу.
— Вы говорите, что знаете Липтов?
— Да, знаю, надо полагать. Я недурной турист.
— Значит, вы серьезно хотите научиться воевать?
— Да. Хочу.
Командир, закрыв глаза, прислушался. Я тоже невольно закрыл глаза и тоже прислушался. И ясно услышал справа, слева, с погронской стороны и с липтовской — словом, отовсюду грохот вражеской канонады. Я даже разобрал, как тарахтят пулеметы, отвечая друг другу то короткими, то длинными очередями. Представив себе место, где мы ночуем, я подумал, что наш лагерь среди горных хребтов — это островок, со всех сторон окруженный громом стрельбы и смертью.
Украдкой, по-мужски насмешливо, командир посмотрел на меня, давая понять, что научиться воевать — в эту минуту значит научиться побеждать свой страх и не думать о себе.
Итак, несмотря на усталость, я ощутил, что задето мое мужское самолюбие, и мне невольно захотелось научиться воевать, проверить, настоящий ли страх я испытываю, победить его и, если сумею, стать выше него.
— В самом деле хотите? Вы сказали, что знаете Липтов. В бригаде у меня есть отличный разведчик, лучшего быть не может. Он говорит только то, что видел, в чем убедился и что подсчитал. Я могу положиться на него всегда и во всем. В бригаде он почти год. Это словак. Что вы скажете на это, товарищ пропагандист?
— Товарищ командир, а что я должен сказать?
— Нет, лучше ничего не говорите! Вот, если вам угодно, товарищ пропагандист, этот человек научит вас воевать.
Через четверть часа откуда-то из тумана он привел высокого сухопарого парня в кожаном танкистском шлеме. Лучший разведчик бригады, конечно, заслуживает внимания. Командир им хвалится, но, должно быть, от голода и утомления я совсем ослеп, потому что не узнал этого человека сразу же. Я сушил над огнем носки, собственно говоря, не носки, а дырки, и потому даже толком не разглядел разведчика.
— Этот гражданин говорит, что знает Липтов. Что ты на это скажешь, Матуш?
Он, этот лучший разведчик бригады, в ответ только промычал:
— Гм…
— Возьмешь его?
Это означало: «Проверь его».
— Гм… Новый человек, товарищ командир.
Только тут я вскочил с места и обрадованно воскликнул:
— Матуш, Бенчат, это ты?
Бенчат, мой товарищ по казарме, хотя я и не мог видеть его пламенно-рыжие волосы, спрятанные под танкистским шлемом!
Разведчик холодно посмотрел на меня, хотя, видимо, и узнал, и как-то озабоченно повторил то, что сказал в первый раз:
— Товарищ командир, я говорю, новый человек.
И никаких объятий, никаких горячих приветствий. Он будто хотел сказать: «Ты командир, тебе и решать».
— Вы знакомы?
— Да, товарищ командир, знакомы… Знакомы, — ответил Бенчат словно со вздохом, хмуро посмотрев на меня.
Я не знал, что и подумать. Мы были знакомы, но не близко. С тех пор как мы расстались, прошел год, и Бенчат, конечно, изменился, стал за это время лучшим разведчиком прославленной партизанской бригады, но все же перемена не могла быть настолько значительной, чтобы смотреть на меня свысока. Этого решительно не было. На нем был щегольской танкистский шлем, которым он, очевидно, гордился, должно быть, даже и спал в нем. Но в остальном ничего примечательного: измятая солдатская шинель с обгоревшей полой — вот и все. Он не может, вероятно, принимать меня за шпиона, который намерен пробраться в бригаду в трудное время. Или же он считает своей обязанностью проявить бдительность? Трудно было в это поверить. Так почему же он так нехотя признается в знакомстве со мной? У меня сложилось впечатление, что и командиру наша встреча чем-то не понравилась. Что-то было в ней неясное и неприятное для него. Так встречаются люди мало знакомые и не стремящиеся познакомиться поближе. Командир дипломатично прищурился, как человек, находящийся в чужой стране, с которой он считается, но не хочет вмешиваться в дело, ему не известное. Недовольно махнув рукой, он решил:
— Так, значит, ты его возьмешь, Матуш.
Бенчат кивнул головой, как бы отвечая на личное обращение командира: да, мол, возьму, и по-солдатски, по всем правилам отдал честь, мужественно тем самым подчиняясь неприятному приказу.
На этом мы и расстались. Больше ни полслова, ни малейшего жеста. Недопитая бутылка рому осталась у костра. Командир забрался в свою палатку, Бенчат скрылся среди множества остальных палаток и шалашей, покрытых еловыми ветками. А я поплелся к другому костру и присоединился к новичкам — солдатам и штатским, с которыми сюда пришел. Пристроившись под елью, я не мог сомкнуть глаз, хотя от усталости не чуял под собой ног. Что мне еще оставалось делать? Я размышлял, пока не увидел, что все встали и бесконечной вереницей побрели все выше и выше в горы. Насчет себя я скоро успокоился, достаточно скоро, может быть, даже несколько преждевременно придя к выводу, что я не чувствую в себе малодушия. Остаток ночи я думал о Бенчате. Несомненно, между нами лежит недавнее прошлое. И насчет Бенчата я не пришел ни к какому выводу. Лишь одно я понял совершенно отчетливо: почему он вел себя так отчужденно. Когда-то еще в казарме Бенчата так затравили, что однажды он бросился на землю и расплакался как мальчишка, позволил этим скотам пинать себя. Он не встал, никого не ударил прикладом по голове, никого не избил. Все это произошло при мне, я слышал, как он в отчаянии воскликнул: «Я не поеду домой, больше никогда туда не вернусь!» Не вспомнил ли он, увидав меня, унизительную сцену, которая произошла в присутствии наблюдателя из немецкой миссии? Ведь я вовсе не думал своим приходом напоминать ему об этом. Но мы снова встретились, и в его памяти невольно возникла эта сцена. Боюсь, что его слова: «Я больше не вернусь домой!» — были не пустой мальчишеской угрозой. Когда взрослого человека унижают, да еще так, что он бросается на землю, в его протесте выражено все его человеческое достоинство. Даже против своей воли он должен во что бы то ни стало отстоять свою честь. Должен — вот и все! Отстаивать свою честь, свое достоинство должен всякий, пока он чувствует себя человеком.
Бенчат, Бенчат… Год назад он считался никудышным солдатом, а теперь стал самым лучшим разведчиком партизанской бригады. Бенчат не выходил у меня из головы. В бесконечной веренице, в которую растянулась бригада, я тащился по мокрому снегу, засыпавшему вершины Низких Татр, потом шел в новых, хорошо промазанных салом сапогах из юфти, которые мне дал Бенчат. Ноги были как в печке, и я мог представить себе Бенчата даже таким, каким мать произвела его на свет.
Год назад мы вместе по призыву попали в армию, вместе предстали перед гарнизонным врачом. Рыжая голова Бенчата возвышалась над всеми остальными в роте, построенной по росту. Кожа Бенчата усеяна веснушками. Он первый подходит в чем мать родила к врачу, ужасно смущаясь д прикрывая ладонями признаки своего пола.
— Ну, ну, покажите, приподнимите-ка свой лафет… — говорит врач. — Вымахал с антенну — и стыдится. Не бойтесь, не откушу…
Я на голову ниже Бенчата, но по ранжиру стою и марширую рядом с ним в первой шеренге. Так нас вместе и назначили в одну спальню, и даже спим мы неразлучно на двухъярусных нарах — он внизу, я наверху. Очевидно, по разным причинам, но обоим нам одинаково не повезло: с самого начала мы не приглянулись ефрейтору, начальнику в нашей спальне, командиру отделения, некоему Шопору, который от всей души возненавидел нас обоих, а мы — его. Бенчат был высокий, стройный парень, и его огненно-рыжая голова сразу бросалась в глаза. Она торчала над всеми остальными, и в ней, должно быть, жили нежные, сладкие мечты, иногда совсем некстати и совсем неожиданно отражавшиеся на лице Бенчата. Он научился сдвигать каблуки вместе и стоять «смирно», но не умел сдержать свою душу. От Шопора ничего не ускользнуло, он уловил все это очень быстро и взял на заметку. Стоило ему задержать нас подольше в строю, и Бенчат немедленно выдавал себя. Если за «смирно» не следовало дальнейшей команды, мысли Бенчата отвлекались, на его лице вдруг появлялось что-то вроде неуместной, непереносимо вызывающей улыбки. Следующую команду: «направо» или «налево кругом» он выполнял чуть-чуть позднее остальных. Шопор давал ему зуботычину. Он демонстрировал Бенчата отделению, взводу. Вытянувшийся в струнку Бенчат казался еще длиннее и только моргал, а Шопору было уже понятно, как было понятно всему отделению и даже взводу, что Бенчат душой где-то дома, на винограднике, где-нибудь на проселке в поле, среди дозревающих хлебов, когда в воздухе стоит жаркое дрожащее марево. Черт его знает, что еще видит этот рыжий парень, что обоняет, о чем думает, почему так глупо вдруг начинает улыбаться? Нет чтобы держать воображение в узде, понять всю благодетельность муштры и дисциплины! По возрасту он мужчина, а в душе — нежный, мечтательный и, следовательно, недисциплинированный мальчуган, который первый раз в жизни очутился в чужом, неприветливом мире.
А я? Чем я привлек внимание Шопора? Мне было нетрудно безукоризненно, даже молодцевато встать по стойке «смирно», владеть выражением лица, точно, как часы, выполнять все команды, долго стоять навытяжку и ни о чем при этом не думать. Однако Шопор раскусил и меня.
Уже на другой или третий день, после того как мы попали в казармы, Шопор спросил в нашей спальне с очень серьезным выражением лица, будто только что побывал у начальства:
— Ребята, а кто из вас умеет писать на машинке?
Я заявил об этом, но не сразу и не гордо, не показывая, что возлагаю на это какие-то надежды. Я признался, что умею печатать на машинке только тогда, когда никто не ответил на вопрос Шопора. Тот обрадовался невообразимо.
— Скажите, что вы еще умеете?
Я пожал плечами. Отвечаю, откуда, мол, мне знать, что еще может потребоваться в канцелярии.
— Вы учитель? Преподаете в гимназии?
Отделенный, конечно, заглянул в мои документы; видно, что все обо мне знает, словом, я ответил утвердительно на его вопросы, ведь другого выхода у меня не было.
— Если вы учитель гимназии и умеете печатать на машинке, две недели будете чистить сортиры.
— Слушаюсь, господин ефрейтор!
Две недели я чистил нужники и коридоры. Я убирал испражнения и делал и испытал все, что только возможно. Меня злило лишь, что отделенный так легко меня «купил», все остальное меня ни капли не унижало. Мне только приходилось живее поворачиваться, чтобы до вечерней поверки успеть надраить коридоры да привести себя в порядок. Через две недели меня сменит другой дневальный. Но и через две недели Шопор не оставил меня в покое. Нужно ли было на кухне чистить картошку или отвезти фельдфебелевым свиньям помои на тележке, отделенный Шопор всякий раз вспоминал обо мне. При этом он не забывал заметить, что ведь я умею печатать на машинке.
Командир отделения Шопор постепенно станет моим богом, о чем он и сообщает, — и я признаю его богом, выполняя самые бессмысленные и самые унизительные его приказы. Я запретил себе думать о нем. Я был готов даже кадить и зажигать перед ним свечи, лишь бы он оставил меня в покое наравне с остальными солдатами. Он возненавидел меня за то, что я был шпак, шпак до мозга костей, который не проявляет интереса к повышению по служебной лестнице, но больше всего за то, что я умею печатать на машинке. Умей он хотя бы двумя пальцами тыкать в клавиши, он стал бы фельдфебелем, получил бы под свое начало провиантский склад, женился бы, нанял бы или построил домик в предместье и держал бы пять-шесть свиней на казенных харчах.
Мой бог Шопор нарушал самые элементарные условия договора между богами и людьми, испокон века признаваемого всеми религиями: у меня власть, у меня три бляшки, я непогрешим, всемогущ, могу стереть тебя в порошок, если мне вздумается, и потому поклоняйся мне, приноси мне кровавые и денежные жертвы, и я дарую тебе раз в день часок или хотя бы точно определенную минуту, чтобы ты мог в это время жить по-человечески, по-своему. Ефрейтор Шопор, как все примитивные, неопытные боги, хотел проглотить нас целиком до последней косточки.
Из-за того что он был всего лишь ефрейтором, он спал не с фельдфебелями, а с нами, с сиволапыми неучами, вынужден был нюхать нашу мужицкую вонь. Это, очевидно, больно задевало его безграничное самолюбие. Заслушав вечером приказы по части, после ужина, когда мы уже лежали на койках, он вдруг командовал «подъем» потому, что ему померещилось, будто наши ботинки поставлены недостаточно аккуратно в ногах постели, и объявлял проверку. Он искал и проверял, что поставлено небрежно, кое-как положено, что стоит, что лежит, готовое к команде, к построению, к ночной тревоге.
Он проделывал это изобретательно, как человек, непрестанно только и думающий о том, как бы еще погонять своих неучей. Шопор ворчал, ругался, швырял за окна наши одеяла, шинели, ранцы, а когда подходил к нашей койке, всякий раз обнаруживал непорядок. Для нас он всегда приберегал какой-нибудь сюрприз. Он не ленился залезть, на четвереньках под нашу койку, послюнить палец и вытащить кусочек соломинки, случайно выпавшей из тюфяка. Этот «сор» мы должны были вынести вдвоем на одеяле и вытряхнуть в мусорную кучу. Подобные наказания, хотя и неприятные для нас, были выдумкой и развлечением от скуки — мы это понимали. Дайте кому-нибудь неограниченную, божественную власть, и он должен непременно попробовать, как мальчуган, зажечь спичку, вправду ли эта власть неограниченна и божественна, поиграть с ней. Если двое взрослых мужчин выносят на одеяле соринку, это может быть забавой для бога. Пожалуйста. Но Шопор начал придумывать вещи похуже. Однажды при вечерней проверке он увидал наши начищенные до блеска ботинки. Когда мы их чистили, вся спальня давала нам советы, припоминая то, что говорили отцы, когда-то чистившие гусарские сапоги, и наконец признала наше дело совершенно безукоризненным. Но Шопор спросил с божественной уверенностью:
— Ботинки чистили?
— Так точно, господин ефрейтор, чистил.
— Подумайте и скажите истинную правду: чистили вы свои ботинки?
— Так точно, господин ефрейтор, чистил.
— Покажите, идите сюда на свет.
Трудно поверить, но Шопор, глянув на подошвы, объявил:
— Бездельники, ничего вы не чистили, все вы врете! Если бы вы их чистили, они были бы чисты как слеза. Смотрите!
И он вытащил булавку из лацкана, поковырял под подковками. Оттуда выпало несколько песчинок.
— А это что такое? Это грязь! Вы мне соврали! Руки на пояс, гусиным шагом марш! Сделайте кружочек по двору. Будете кричать — и громко! — то, что я вам скажу: «Я не должен обманывать своего начальника! Я не должен обманывать своего начальника!»
Понятно, приказ мы выполнили. Мы прыгали по двору, как орангутанги, кричали о своем позоре и унижении. На нас глазели из всех окон. От стыда мы были готовы провалиться сквозь землю. Но могли бы мы не прыгать, не накликать позор на свою голову? Стоит только кому-нибудь, вроде ефрейтора Шопора, получить неограниченную власть над человеком, как он сразу же или вскоре захочет стать богом для подчиненных или окончательно станет скотиной. Он захочет уничтожить вас так или этак. Но что вы такое, отданный в неограниченную власть ефрейтора или цугсфюрера? Как вы можете защититься от него?
Сержант Мелиш, будущий офицер, у которого, конечно, все эти испытания остались позади, посоветовал мне увильнуть от службы. И я с благодарностью ухватился за эту возможность. Сколько я ни размышлял, другого способа самозащиты не находилось — только увильнуть. Чтобы сохранить свое человеческое достоинство, я должен был проткнуть ефрейтора штыком, и тогда другое, еще более высокое божество, у которого было на одну бляшку побольше, с аппетитом слопало бы меня. Если кто-нибудь, вроде Шопора, имеет над вами неограниченную власть, почему бы ему, если вздумается, не осрамить вас? Шопору так захотелось, и он неутомимо испытывал на мне и в особенности на Бенчате — особенно на нем — свое могущество.
Вскоре Бенчат — речь идет именно о нем — стал совершенно невыносимым солдатом. Не заболей я однажды животом, не произойди того, что произошло, Бенчат забыл бы, где у него правая, где левая нога, не говоря уже о голове.
— Ну, Бенчат, конечно! Конечно, эта рыжая башка опять все испортит!
Так или иначе, но Бенчат был невыносим. С первого взгляда каждый понимал, что он несносный парень. Это чувствовала вся рота, особенно на марше и при построениях, когда рота должна была блеснуть своей выучкой перед своим командиром или немецким инструктором, противным щеголем с моноклем в глазу и членом какой-то миссии. Бенчат словно нарочно подводил всех. Будь он каким-нибудь карапузом, его сунули бы в хвост роты — и дело с концом, а он вымахал на два метра. Эта долговязая дубина, к тому же еще и рыжая, торчала впереди на правом фланге, как колокольня, выше всех на целую голову. В роте его видели перед собой все, ощущали, как он неуклюже раскачивается в своем собственном ритме во главе марширующей колонны. Бенчат отличается от всех и этим привлекает к себе внимание. И старший лейтенант — командир роты, и отделенный — ефрейтор Шопор, и все мы постепенно начинаем понимать: рота — одно, Бенчат — другое.
На марше бывает так. Вначале вы чувствуете усталость, мозоли болят, гвозди впиваются в пятки, но потом, отмерив ногами километры, вы уже ровно ничего не чувствуете. Вы перестаете что-либо ощущать, не думаете о себе, одолевая километр за километром, словно загипнотизированный, без мыслей и без ощущений. Вас охватывает почти обморочная истома, какое-то сладострастное наслаждение ритмичным движением марша. Вы подчиняетесь этому ритму, он проникает во все ваше существо, в каждый суставчик, в каждую косточку. Вы шагаете до полного изнеможения, впадаете в экстаз, как Вечный Солдат на марше. Что-то непонятное влечет всех вместе с вами вперед и вперед, неизвестно куда, но вперед. Это не вы, это все, все остальные, это марширующая военная часть, армия в походе. Все вдруг становится вами: неисчислимые колонны, человеческая масса и убегающие назад окрестности. В этом всеобъемлющем ритме ничего не значат ни пейзаж, ни ливень, ни мороз, ни резкий ветер, ни ненастье. Окрестности отступают и уносятся назад. А вы ощущаете лишь жажду идти вперед и вперед. И это особая жажда, это желание, утоляемое ритмом марша. В пренебрежении к себе, к прекрасному пейзажу — то прихотливо изменчивому, то однообразному, — вы теряете ощущение реальности окружающего. Пейзаж ничего не значит, он выдуман наспех или со злым умыслом. И вы сами — ничто. Может, и смерть — ничто? В этом и состоит ваш и всеобщий экстаз.
Но впереди всех, в первой шеренге, торчит пламенно-рыжая голова Бенчата. Вы просто знаете, что он там, глядя и не глядя на него, есть у вас какие-нибудь мысли или их нет. Вы сливаетесь с остальными солдатами, как и все сливаются с вами, в единое целое. Уже давно все стали слитной марширующей воинской частью, а этот рыжий остался сам по себе, хоть тресни. Вся рота ощущает его упрямство, отвратительное, разлагающее, строптивое сопротивление. Остальные в его шеренге и шеренга позади ощущают всем телом, какая он дубина. И это сбивает и утомляет. Не потому, что Бенчат идет не в ногу. В марширующей роте невозможно сбиться с ноги. На то и существуют ефрейторы, чтобы «держать ногу». Но кажется, что конечности Бенчата сгибаются и разгибаются не так, как у всех, как-то по-своему. Эту строптивость вы чувствуете во всем его теле. Самые задние солдаты и те ощущают присутствие Бенчата, неуместное раскачивание его рыжей макушки и мешковатого тела. Но это ощущение длится, лишь пока вы идете. Как только раздается команда «вольно», неприязнь к Бенчату исчезает. Вам и в голову не придет сказать ему: «Послушай, Бенчат…»
А если вы и вздумаете сказать что-либо Бенчату, то все равно ничего не выйдет. Вы подойдете к нему, дружески хлопнете по плечу. В ответ Бенчат, разумеется, так хорошо улыбнется. Эта улыбка предназначается только вам. После этого Бенчат в конце концов уставится перед собой красивыми янтарно-карими глазами. Взгляд его уже не относится к вам, как и ни к кому другому. В глазах Бенчата вспыхнут маленькие светлые искорки, словно осенью в созревших виноградинках или в угольках, когда вы разгребаете угасающий костер. Эти искорки просто не позволят вам поговорить с ним.
Если бы удалось расправиться с ним на марше, кто-нибудь уж одолел бы его, но пока многие лишь уговаривали меня, как его соседа, хотя бы как следует выругать Бенчата.
С утра во дворе казармы мы учились брать «на караул». Немецкому инструктору наше подразделение, конечно, бросилось в глаза — ведь с нами был рыжий Бенчат и все портил. Командир роты, исполняя свой служебный долг, сделал замечание взводному, который, разумеется, набросился на отделенного, а тот в свою очередь принялся муштровать все свое подразделение. Вдруг все пошло из рук вон плохо. Командиры плохо инструктировали солдат, плохо командовали, подразделения при командах вели себя, как норовистые кони. Бенчат в наказание обежал двор рысью раз двадцать, но еще хуже стало, когда командир отвел всех за картофельный склад. Тут все завершилось скандалом. Командир заставил подразделение, как говорится, рыть землю, пока не остался доволен даже немецкий инструктор.
Причиной всех неприятностей, как и всегда, оказался рыжий Бенчат. Мы горели ненавистью к нему. Остальные могли бы отвести душу только пинками, а я был еще в силах говорить. Сгоряча я остановил Бенчата и враждебно бросил ему в лицо:
— Послушай, Бенчат…
Бенчат собирался почиститься перед обедом, хотя от усталости его уже просто трясло. Со щеткой в одной руке он стоял, сунув другую в карман, совершенно измученный и насквозь промокший от пота. Он как-то странно молча взглянул на меня. Я тоже. И мы молча так и стояли друг перед другом, но без всякой вражды. Из его груди даже вырвалось хрипло:
— Я этого не выдержу. Я кого-нибудь убью…
Я придержал его у локтя за руку, которая находилась в кармане. Мне подумалось, что он сжимает там оружие. Бенчат как-то размяк, вытащил руку и медленно открыл передо мной кулак. На ладони лежал не револьвер и не нож, а потная крохотная губная гармоника. Бенчат лишь скрипнул зубами, чтобы не расплакаться, как мальчишка, и швырнул детскую игрушку на землю.
И все. Вот так, собственно говоря, мы и познакомились, хотя до этого дня жили в одном помещении как ближайшие соседи — Бенчат спал внизу, а я наверху двухъярусных нар. Я поднял гармонику, и она осталась у меня. В первые недели нечего было и думать о дружеских разговорах, потому что у нас, так сказать, насаждались немецкие порядки. На учебном плацу все делалось по команде и каждая минута была на счету. После учений мы цепенели в своей спальне, ожидая свистка в коридоре. По свистку делалось все: подготовка к построению, построение, уборка, вольно, умывание, подъем, — все делалось только по свистку. Но никогда не давали свистка, означавшего команду: теперь на пять минут, остолопы, будьте людьми. Можете думать, смеяться, говорить по-человечески.
Точно так же, как в спальне № 53, жили и в остальных. На дверях был номер и табличка: подразделение такое-то, площадь такая-то, кубатура такая-то, точно определенная в метрах и сантиметрах, чтобы на каждого человека пришлась для порчи точно предписанная частица воздуха, кирпичик величиной с солдатский хлеб. Но все это было лишь на табличке. Кубатура была рассчитана на двенадцать человек, а в смрадном помещении задыхались двадцать три. Две казармы служили карантином для солдат, вернувшихся с Восточного фронта и «зараженных большевизмом». И остальных поэтому пришлось запихнуть в одно здание. Спальни были заставлены почти впритык двухъярусными нарами. Чтобы поддержать военный порядок в таких берлогах, требовалась воистину немецкая дисциплина.
Как вы сами понимаете, все, что могло находиться в таком «просторном» помещении, все неодушевленные предметы, какие только могут быть в солдатской казарме, должны были, по словам Шопора, «ходить по струнке», то-есть всегда неколебимо стоят на своем месте, как в строю после команды «смирно». Это значило, что наш непосредственный начальник, по совести говоря, малограмотный грубый человек без капли воображения, мог в ярости, когда угодно, встать посреди комнаты и во всю глотку гаркнуть на эти предметы. И тогда койки, тюфяки, табуретки с лежащими на них солдатским обмундированием, сложенным точно «по длине штыка», черные чемоданчики, похожие на детские гробы, вытянутся в струнку, станут в затылок, будут поворачиваться, прыгать точно по команде «раз-два», будут есть глазами своего начальника. Вы спросите, как? У предметов ведь нет души. Солдатское барахло, находящееся в казарменных помещениях, гораздо бездушнее обыкновенных вещей, с которыми человек живет всю жизнь, бездушнее даже военного подразделения в строю, и все-таки эта душа существует. Насилие человека, собственно говоря, не знает границ. Начальник нашего подразделения сумел создать подобие своей души и из нашей спальни. Порядок в помещении номер 53 был достойным удивления, но нелепым подвигом. Солдат в отчаянии ежеминутно пытался навести бессмысленный порядок в то и дело возникающем хаосе. На койках второго этажа располагались будущие офицеры, внизу спали солдаты, не имеющие образования. Нижнее место в углу занимал Бенчат, верхнее — я. Мы поочередно ходили с мисками за питанием, поочередно мыли посуду, и это было все, пока случай не сыграл гнусный фарс, героем которого оказался Бенчат.
Бенчат, пожалуй, так никогда и не поверил, что это была случайность. Он обвинял и, как мне кажется, несправедливо нашего отделенного командира в жестокости.
Третья рота должна была построиться, чтобы выслушать приказ по части. Свистки и ефрейторы гнали нас по коридорам как стадо. Но мы никогда не могли построиться достаточно быстро. Мы снова и снова расходились по спальням, снова и снова строились. Строились по нескольку раз потому, что этим обычно отплачивал наш ефрейтор за те усилия, которые он прилагал, читая приказ. Кроме того, это была единственная минута, когда его престиж и в самом деле находился под угрозой: он не умел, это было свыше его сил, без запинки, внушительно прочесть приказ так, чтобы он звучал по-военному энергично. Стоявшие в строю солдаты были настолько вышколены, что, пока он читал приказ, вообще не слушали ни приказа на следующий день, ни бормотания нашего начальника.
— Бенчат, эй ты, рыжий, куда глазеешь? — прервал однажды ефрейтор свое чтение. — Рыжий проявляет невнимание, рыжая башка глазеет по сторонам! Я читаю приказ о том, что он увольняется из армии, а он и ухом не ведет! Вольно!
Солдаты явно выразили свое согласие, переступив на левую ногу и единодушно с облегчением переведя дух: наконец-то они избавятся от Бенчата. В эту минуту Бенчат превратился в их глазах в рыжего, усмехающегося чудака крестьянина, который с узелком за плечами шагает по меже в небесный рай для штатских, хотя настоящий Бенчат в то время, как водится, бежал вокруг казарменного двора, наказанный за невнимательность и за преждевременную счастливую улыбку.
В спальне, на радостях, он побросал на полотнище от палатки свое солдатское имущество. Остальные столпились вокруг него и выбирали себе наилучшие вещи. Я вернул ему его игрушку. Мы еще никогда не видели на лице Бенчата такой радости. Он сложился вдвое над своим чемоданчиком перед койкой. Может быть, в первый раз за время солдатчины он попробовал заиграть на своей губной гармошке. Еле слышно он начал какую-то жалобную песенку. Это были почти всхлипывания, перешедшие затем в мягкую шепчущую мелодию, и только после этого послышалась монотонная, настойчивая первобытная песня степи. У солдат от нее сперва защекотало в горле, словно от горьковатого запаха золототысячника, а потом по всему телу разлилось блаженство.
Неужели это был он, этот рыжий парень? Никто из нас не подозревал, что рядом с нами живет такой человек. Он откликался неутомимо, как коростель в камышах. Он зазолотился, словно колосящаяся пшеница, словно виноградные гроздья, созревшие на солнце. В протяжной мелодии выражало свою душу дитя природы — крестьянин на плодородной равнине или пастух, испокон века пасущий овечье стадо.
Но что же произошло? На следующий день после оглашения приказа я нашел совершенно пришибленного Бенчата в углу нашей спальни. Я наткнулся на него, потому что он развалился поперек койки, перегородив весь угол, и я не мог взобраться к себе наверх. Я подергал его за колено и за плечо. Он весь ослаб, будто от потери крови. Ему было действительно очень плохо. Я стал его уговаривать, тогда он чуть приободрился и пожаловался мне, как мальчик, на свое горе.
Вышла, мол, ошибка! Уволиться из армии должен был вовсе не Бенчат, а какой-то Бенчик, по имени тоже Матуш. Тот даже и не явился по призыву, и отсрочка отбывания воинской повинности пришла дополнительно, о чем и прочитали в приказе. Бенчат уже сдал на склад полученное им казенное имущество, пропил с кладовщиком последнюю крону, потому что ему пришлось заплатить за некоторые вещи, взятые товарищами по спальне. В ошибке разобрались лишь в канцелярии роты, выписав литер на бесплатный проезд не Бенчату, а какому-то Бенчику. Но даже и тут Бенчат с чистой совестью мог уехать домой по документу Бенчика, писарь мог ведь ошибиться. Но черт дернул Бенчата блеснуть хотя бы напоследок. Он щелкнул каблуками, приложил руку к кепи, как положено по уставу, и твердым ясным голосом доложил:
— Господин ефрейтор, рядовой Матуш Бенчат докладывает об отъезде. — Он хотел еще с неофициальной улыбкой добавить «домой», на радостях, что очнулся от кошмара, но ефрейтор поднял палец.
— Рядовой, повторите свою фамилию. Даже свою фамилию вы не можете произнести как следует!
Бенчат повторил свою фамилию трижды. После третьего раза ефрейтор понял свою ошибку, а Бенчат убедился, что твердо знает свою фамилию. Короче говоря, виновником ужасной ошибки был ефрейтор Шопор. Он прочитал то, что ему хотелось, а не то, что стояло в приказе.
После этого фарса, Бенчат прославился в казармах больше, чем своим высоченным ростом и огненно-рыжей головой. Я убежден, что Бенчата спасла бы роль шута Швейка, которую, видимо, предназначал ему ефрейтор Шопор, старший по званию в нашей спальне. Еще в тот же вечер Шопору пришла в голову блестящая идея, которая могла зародиться только в ефрейторской душе. Может быть, он хотел развеселить Бенчата, дать ему передышку и потому приказал:
— Рядовой Бенчат, сыграйте!
Бенчат, как положено, стал на вытяжку, но и пальцем не шевельнул, чтобы выполнить этот унизительный для него приказ. Начальник почувствовал, что хватил через край. Бенчату, после его несчастья, сочувствовала вся спальня, и потому ефрейтор передумал. Шопор приказал Бенчату отправиться по всем спальням в коридоре и доложить там начальникам, что хочет сыграть товарищам на своей гармошке. Если бы Бенчат выполнил приказ, то стал бы всеобщим шутом и его оставили бы в покое на все время солдатчины. Но он не подчинился. Он ответил решительно, ясно, почти закричал:
— Этого я не сделаю, господин ефрейтор.
— Это приказ!
Бенчат стоял как вкопанный. Мы все затаили дыхание, ожидая, что будет.
— Это приказ! Это приказ, слышишь ты, рыжий!
Но и после этого Бенчат не шелохнулся. Он не хотел быть шутом, должен был взбунтоваться, несмотря даже на свою смирную натуру.
— Бенчат, завтра к рапорту! Явитесь к рапорту за неисполнение приказа.
С этой минуты возникло «дело Бенчата», тяжелое, зловещее дело.
Ефрейтор Шопор, бесконечно самолюбивый, тщеславный карлик, не отменит своего приказа. Он скорее убьет родного отца, чем признается, что зашел слишком далеко. Бенчат скажет командиру роты: «Господин старший лейтенант, рядовой Бенчат докладывает, что не выполнил приказа». Вот и все! Но как он сумеет произнести эти слова перед всей ротой? И вдобавок при этом будет присутствовать вездесущий судетский щеголь с моноклем и в белых лайковых перчатках. С тех пор как здесь появилась эта страшная немецкая миссия, мы должны быть образцовыми во всем и любой ценой. Наши ефрейторы и офицеры лезут из кожи вон, лишь бы доказать этим паяцам из миссии, что в слухах о партизанах нет ни на грош правды. Здесь царит железная дисциплина.
Нет, никто не мог и представить себе, как Бенчат доложит о своем «бунте». Бенчата накажут примерно, страшно, он не так скоро выберется с гауптвахты, думали мы, с ужасом ожидая предстоящий рапорт.
Под утро тревога. Построение с полной походной выкладкой. Выступила вся рота: направление такое-то. Пока рассвело, пот со всех лил градом. Ефрейторы надсаживали свои глотки до хрипоты. А теперь на стрельбище? Это не сулило ничего доброго. Коротышка Шопор, чтобы выслужиться, конечно, успел доложить по начальству, что в роте появился бунтовщик.
Мы уже совсем выбились из сил. Строевую подготовку мы прошли и теперь овладевали множеством утомительных военных упражнений на поле боя. Это значило, что нас заставляли для практики выполнять их как наказание. У начальства был большой выбор. Не только «смирно», «вольно», «гусиным шагом», «пятьдесят семь приседаний с вытянутыми руками, чтобы ты, скотина, научился считать», но и «ложись», «ползком вперед», «на высотке такой-то среди пашни, ты, осел первостатейный, — пулеметное гнездо. Понимаешь, дубина, ты должен подавить его, закидать гранатами с близкого расстояния».
Пока новичок привыкает ко всему этому, у него болит каждая косточка. В спальне холодно днем и ночью; марш, стрельбище, разбитые ботинки, словно оскаленная морда, — об этом и говорить не стоит. Это нужно перенести, как насекомых, которые яростно сосут твою кровь и от которых нестерпимо зудит твое тело.
На рассвете этого утра первая и вторая роты уже стреляли боевыми патронами, пока третья изучала команду «прыжком вперед» и положение «стрельба лежа». К десяти часам утра солдаты были сыты всем этим по горло. Наконец команды: «сбор», «вольно», «перекур», «снять каску», «сесть». Из-за того, что рота не села вся сразу как подкошенная, вместо отдыха и перекура она садилась и вставала.
Дисциплина прежде всего. Как же! Капитан из немецкой военной миссии видит все, как господь бог!
Но Бенчат не был бы Бенчатом, если бы не испортил и это упражнение, заменившее нам отдых. Он неизменно всякий раз отставал. Как всегда, ему не везло и голова его упорно торчала над всеми остальными. После замечания всевидящего немецкого капитана ротный командир был вынужден обратить внимание на Бенчата. Разозленный, он спросил, у кого под началом этот рыжий парень. У ефрейтора такого-то. У Шопора, черти бы его взяли! Тот, готовый расшибиться в лепешку, лишь бы спасти свою репутацию, брякнул командиру так, чтобы это слышал и немецкий капитан:
— Этот мерзавец неисправим, я назначил его к рапорту за неисполнение приказа.
— Да? — И командир сразу же с немецкой энергией распорядился: — Ну-ка, возьмите его в работу.
И за Бенчата немедленно взялись трое наших дрессировщиков. Они отвели его в кусты ежевики на лесосеке и гоняли там все утро, поочередно лаяли свои команды. Перед возвращением в казармы они привели не человека, а вконец затравленного дикого зверя, грязного, исцарапанного, совершенно мокрого, взмыленного.
— Рядовой Бенчат, доложите о своем приходе!
Рядовой Бенчат должен был надеть свой головной убор, сделать хотя бы вид, что привел себя в порядок, но он дрожал всем телом. В отчаянии, в истерике, в безумии обмахнулся он своим кепи и… повалился на землю. Нет, не упал — бросился.
— Рядовой, встаньте! — накинулся командир роты.
Но Бенчат не вставал. Пальцами, носом, ботинками он зарывался в землю.
— Стыдитесь! Разве вы солдат? Вы баба!
Бенчат корчился в судорогах добрую минуту. Наконец он перевернулся навзничь. Но и теперь, насколько мы видели, он не владел собой и не думал вставать.
И вдруг командир — черт его знает, как это пришло ему в голову! — спросил:
— Есть тут его земляки? Приказываю заявить об этом.
Мы ошеломленно глядим, стиснув кулаки, зубы и ни гугу. Наконец отозвался какой-то болван, который, вполне возможно, не подозревал ничего дурного.
— Рядовой Михна, вы сын порядочной словацкой матери, порядочный словак. Я вижу, вы покраснели от стыда за своего земляка. Да. Скажите, как вы допустите, как мы допустим, чтобы такой трус опозорил нас? Когда вы поедете на родину, вы расскажете в его деревне все, что сейчас видели. Скажете, что это не мужчина, а трус!
Стоило только ротному помянуть деревню, как Бенчат мигом вскочил. Угроза подействовала.
— Да, ваша деревня будет стыдиться за вас. И если бы в роте и даже во всем гарнизоне не нашлось ни единого вашего земляка, ваша деревня все равно все узнает и будет показывать на вас пальцем, потому что вы не мужчина, а баба. Разойтись!.. Третья рота, слушай мою команду. Шагом марш!
В сдавленном голосе командира загремела гроза. Эхма, теперь достанется нам всем по первое число… извините за выражение!
Перед нами показался заброшенный кирпичный завод.
— Смирно! Стой! Вольно! Командиры подразделений, ко мне!
Вот оно. Теперь из-за Бенчата хлебнем горя мы все. Увидим, посмеет ли еще после этого кто-нибудь думать, что нельзя таким способом воздействовать на человека, несмотря ни на какие миссии.
— Третья рота, перед вами у трубы укрепление противника. Он держит под обстрелом пулеметов весь холм. Перед третьей ротой ставится задача подавить гранатами пулеметы, которые ведут настильный огонь. Солдаты, мы только что упражнялись в метании гранат. Покажите теперь, чему вы научились! Покажите, что вы мужчины! Командиры подразделений, отведите своих подчиненных на исходные позиции. По сигналу ложитесь и ползите вперед. Но предупреждаю: пусть над пашней не торчит ни одной головы!
Ну, прощайте, думаем мы. Не хочется видеть, как накинутся на нас ефрейторы — инструкторы подразделений — и при первом же удобном случае покажут нам где раки зимуют за то, что тоже придется ползти по пашне, размокшей от дождей и первого снега. Бенчат, тот уже отделан с головы до пят. А мы?
Когда мы в конце концов доползли до цели, вспахав мокрую землю локтями и коленями, закидали кирпичный завод камнями, нас не узнала бы и родная мать. От липкой грязи мы стали рыжими, как Бенчат, по крайней мере спереди.
И в таком отчаянном виде нас повели к казармам в обход, по проселкам. Время от времени кто-нибудь выскакивал из колонны и, если успевал, отбегал в кусты, а нет — присаживался прямо в кювете. А все остальные продолжали идти и петь «Словацкие матери», мысленно расстегивая пояс и спуская штаны, готовились кто куда броситься, когда наконец мы доберемся до казармы. Ох, что будет, когда нас отпустят! Мы разойдемся? Нет, разбежимся во все стороны, как от мины, и начнется неудержимая атака на уборные, радовался я. Меня донимала нужда, святая человеческая потребность. Я только и думал об этом. Иначе не могу объяснить себе, почему я вовремя не заметил, что очутился вместе с Бенчатом не в голове роты, а в самом хвосте, в последней неполной шеренге.
Несносное поведение Бенчата и все, что недавно разыгралось, не позволило оставить его рыжую макушку во главе колонны. На этот раз впереди всех шагали самые малорослые солдаты. Для меня это оказалось очень важным, но почему, я сообразил уже после случайной минутной встречи. Ефрейтор рассчитывает шаг так, чтобы голова роты остановилась точно перед входом в казармы. Я уже вижу: у меня нет никаких перспектив. Малыши рывком кинутся в бег на короткую дистанцию и позанимают все. Число мест в уборных бывает, как всегда, фатально ограниченным. Разумеется, надо было исчезнуть по пути, лучше всего присесть за кустом, держась для устойчивости за ветку орешника, облегчиться на лоне природы. Но сейчас уже поздно — мы подходим к казармам. Тьфу, до чего же я глуп, эгоистично воображая невозможное — что именно для меня всегда должно найтись место, чтобы удовлетворить мою и, следовательно, такую святую человеческую потребность! Как же, черта с два! Пока не грянет гром, ты не спохватишься. А после грозы ты воображаешь себя героем, пусть даже самым незначительным; если нет ничего иного, даже право спокойно облегчиться в известном смысле становится святым. Я озираюсь и сразу вижу свое отчаянное положение. Оказывается, мне почти наверняка не найдется места. Здание нашей роты — четырехэтажное, в нем четыре коридора, по концам коридоров — умывальные и уборные, в каждой по четыре места. Подсчет для меня фатальный и по крайней мере еще для половины роты безрадостный. Придется удовольствоваться первым подвернувшимся уголком. Между бетонной оградой и зданием, где размещена наша рота, есть укромное местечко, пространство без кустов, поросшее лишь хилой травкой. Куда же, как не сюда, ринется не меньше половины роты. Итак, я не хочу этого видеть. И если Шопор даже ничего не заметит, как замечает все, у него есть обоняние. Он мгновенно почует носом ароматы в нашей спальне, которые полезут в окна, и мгновенно накинется на нас: «Мужичье подлое, неучи, утробы ненасытные, доложите, кому взбрело в голову облегчить брюхо как раз под окнами нашей спальни?» Вся наша комната, если не вся рота, построится с лопатами, церемонно, под сердитые окрики будет собирать и торжественно уносить наши испражнения в компостную яму, чтобы удобрить, собственно говоря, в ближайшем будущем садик старшего сержанта. Наверняка так и будет. Но такую радость, карлик Шопор, мы тебе не доставим. Бенчат ничего подозрительного не съест, и живот у него не схватит. Я же что-то придумываю, вынужден придумывать, я ведь интеллигент, хоть и гнилой. Итак, мы двое опять окажемся неслыханным исключением в той вони, которую, конечно, поднимет Шопор, мы будем благоухать, как фиалки. Муза моя милая, добрый мой гений, подумай, посоветуй. И мгновенно: ага вот оно, в голове кое-что блеснуло, меня озаряет открытие, как вспышка магния при фотографировании, — и в четвертой, и в пятой ротах есть тоже уборные! Вот они прямо напротив, через двор! Головой ручаюсь, что никто не догадается. Впрочем, посещать их категорически и самым строжайшим образом запрещено специальным приказом: мы не смеем входить в помещения четвертой и пятой рот, их казармы находятся в карантине, мы, неучи, можем набраться там у старых фронтовиков «большевистской заразы» и стать «бунтовщиками». Ну, в данном случае, при поголовном поносе, если даже кто и заметит, не повесят же меня. Ладно, пойду туда именно поэтому! Может, нам запрещают посещать четвертую и пятую роты как раз потому, что у фронтовиков эти укромные уголки устроены как-нибудь по-особенному, более уютно. Не могут же держать старых фронтовиков все время в ежовых рукавицах, как нас, неучей, должны же позволить им быть людьми раз в день, хотя бы на четверть часа или на полчасика, чтобы солдаты, побывавшие на фронте, могли облегчиться по-человечески, передохнуть, помечтать сидя, справить спокойно свою естественную нужду, оправиться душевно…
«Рота, смирно-о! Стой! Кругом! Разойдись!!» И солдаты прыжками, сломя голову, на четвереньках будут брать штурмом лестницы, а я подожду, потерплю еще немножко, потом незаметно, прижимаясь к стенам, отползу — вероятно, и Шопор страдает от того же самого, что и мы, — и если меня никто не увидит, я рывком, как спринтер, брошусь, домчусь — ах! — облегчу тело и душу, на полчаса, навеки, облегчусь душевно и физически. Благодарю тебя, моя муза, благодарю тебя, мой добрый гений.
Все это стоит… извините за выражение, но по крайней мере ты придумал для себя цель, хотя бы и минутную, сортирную, блаженную, как тебе подскажет добрый или злой дух.
Наконец мы добираемся до казарм. «Кругом» и «разойдись». Солдаты мечутся, атакуют лестницы, места сладостного облегчения на первом, на втором, на третьем этаже, остальные — те, кто живет еще выше, — летят прямо на газон. Меня ждет рай в помещении четвертой роты. Я задерживаюсь, крадучись, пробираюсь вдоль зданий, потом проскальзываю в казарму. Понятно, что и там то же устройство, как и всюду в казарменном мире, где все оборудовано не по-людски, но зато последовательно и принципиально. Будь то новичок или старый фронтовик — все равно: чтобы получить свою долю блаженства, он должен подняться по ступенькам, стать на какие-то две высокие педали, повесить ремень на шею, спустить штаны, вцепиться руками в две скобы, повиснуть на них, и… на весь мир с высоты. Каждый жест, каждое движение точно рассчитаны по времени, все происходит по команде невидимого, но вездесущего Шопора. И старый фронтовик, и новичок одинаково должны справлять свою нужду сознательно, принципиально, в стоячем положении. Для чего? Это было первое, о чем нас предупредил гарнизонный врач, когда мы явились на военную службу. Чтобы смыть свои испражнения, солдат должен взять ручку бачка, то есть оглянуться, увидеть то, что он оставил после себя, и судить о своем здоровье, проверить, насколько успешно он сможет в этот день послужить родине, и с благодарностью подумать — это прежде всего! — что военное ведомство, как и все государство, всюду проявляет мудрую заботу о нем. Если бы обо мне всюду предусмотрительно не заботились, у меня появилась бы возможность присесть для выполнения интимной задачи и я, глупая деревенщина, заметим себе, оказался бы во власти грязи и заразы. И наконец, я должен осознать, что я — ничто: мои начальники — командиры отделений, взводов, мой ефрейтор, мой ротный командир могут целиком смыть меня в канализацию. Я ценен своей способностью подчиняться, слушаться, точно выполнять приказы.
В данную минуту я хотел сознательно и с благодарностью выполнить задачу, на которой и так был полностью сосредоточен. Словом, как я уже сказал, меня накормили какой-то дрянью, и я жестоко страдал от поноса. Я повис, вцепившись обеими руками в скобы над отверстием канализации или истории, не в силах что-либо сделать с собой. Я ничего не мог сделать в висячем положении человека, у которого схватило живот. И потому четверть часа, полчаса, а может, и дольше я висел, словно распятый и… В конце концов совершенно измочаленный, я дрожал от озноба и слабости. Я продрог до мозга костей, и вместе с тем меня кидало в жар. Я мечтал о тепле. У меня было одно желание: притулиться где-нибудь в теплой норке, окрепнуть в тепле, как зародыш! Не нужно солнца, достаточно даже чадной жаровни. Может быть, еще лучше — тепло конюшни или коровьего хлева. Прижаться, лежа на соломе, к теплому брюху коня или коровы и заснуть у них под боком, спать беспробудно до судного дня, когда бог призовет промерзших, измученных поносом солдатиков в согретый, прокуренный рай небесный.
Итак, тащусь я по коридору четвертой роты, и вдруг из каких-то дверей выходит человек в чинах. Я вижу и даже сознаю, что мне надо вытянуться и поприветствовать его, но не в силах даже поднять руки. Чин не больно высокий, если взять абсолютно, но в глазах рядового новичка — вершина для солдата. За то, что я вовремя не поприветствовал его, он может приказать мне пятьдесят раз присесть, или ползти вниз по лестнице на животе, или на карачках обскакать двор, выкрикивая при этом: «Я не поприветствовал своего начальника, я не поприветствовал…» Но он только недовольно и даже как-то нехотя заметил:
— Вы ползете, как таракан после пива.
И он остановился возле меня.
Я тоже остановился. Стою и гляжу на него в недоумении. И даже дерзко позволил себе посмотреть не только на знаки различия, но и в лицо, а он, вместо того чтобы швырнуть меня своей командой на землю, сказал с усилием и даже с некоторым сочувствием в голосе:
— Деревенщина, приветствовать не умеешь, что ли?
Деревенщина, конечно, ругательство, но оно прозвучало благожелательно, мягко, я ощутил за ним улыбку и намерение поболтать. В конце концов я вытянулся и приветствовал его как бога, пожирая глазами.
— Вольно, рядовой. Вижу, вы какой-то дряни нажрались, а? Кстати сказать, вид у вас здорово потрепанный. Мы не знакомы, но разрешите вам заметить: вы деревенский пентюх.
— Так точно, господин сержант, я пентюх.
А я не только пентюх, но и круглый идиот, потому что не сразу увидал серебряные нашивки — этот сержант из тех старых фронтовиков, которые заразились на фронте тем, что в казарме называется «большевизмом». Из-за расстройства желудка я очутился на их территории. В здании четвертой и пятой рот «гниют» остатки двух словацких дивизий — «Бронированной» и «Ударной», которые по разным причинам не сумели на фронте перебежать к русским. И как я сразу не заметил этих нашивок?
У сержанта, как и у большинства старых фронтовиков, которые мне встречаются у проходной будки, когда они уходят в город, на лице лежит особый, издалека заметный отпечаток скуки и отвращения. У кого есть хоть капелька сообразительности, тот сразу видит, кто это такие. Этот сержант, будущий офицер — бывалый солдат. Должно быть, он пробыл на фронте не меньше года, но не выслужил даже звания лейтенанта, не получил ни орденской ленточки, ни медали и даже, может быть, отпуска, потому что ничего такого не добивался. Он скучает, избрал скуку как стиль своего, поведения — значит, он должен быть бунтовщиком, который насквозь пропитан большевизмом.
Сержант ждет еще немного, сострадательно морщится, давая мне время самому догадаться, почему я пентюх. В конце концов он говорит:
— Ничего не поделаешь, но вы пентюх… Я — Мелиш. И почему вы такой? На человека не похожи! Разрешите, но сразу видно, что у вас понос! Вы весь — цвета хаки. Лицо — цвета хаки, казенного цвета хаки, цвета поноса, цвета той дряни, что вы жрете. И вы еще позволяете муштровать себя. К черту их всех! Пусть только попробуют погонять меня на учениях, как вас гоняют, и прикажут кричать глупости на дворе — они до смерти этого не забудут. Что я сделаю? — спросите вы. Я пойду в город, поднесу своим ефрейторам по стаканчику. Если это не поможет, я подожду их за углом и скажу им: мы, мол, вот-вот отправимся на фронт, и там-то уж мы вам покажем, своих не узнаете. И духу вашего не останется. И к этому фанфарону офицерику подойду в кафе — и вы ведь, черт возьми, будущий офицер! Поздороваюсь с ним, когда он будет сидеть за столиком: «Разрешите, господин поручик, интимное поручение — барышня Ольга просит вам передать…» Он уверен, что все барышни в него влюблены, и пойдет с вами в раздевалку. А там вы ему надлежащим тоном скажете: «Барышня Ольга просила передать, что придут русские. Вы еще не станете полковником, а они уже будут здесь. Вся ваша карьера полетит псу под хвост. И нечего вам срамиться — лезть из кожи вон перед немецкой миссией». Увидите, как его затрясет. Черт возьми, я что-нибудь придумаю, но издеваться над собой не позволю.
— Слушаюсь, господин сержант. Если вы так говорите, я так и сделаю. Но…
— Какие еще «но»?
— Как вам известно, в город нас пока не отпускают и не так скоро отпустят. Мы еще не давали присягу. А когда мы ее дадим, кто его знает, может, нас с первым же эшелоном отправят на фронт.
— Черт возьми, а ведь вы правы! Ну, ладно, если больше ничего нельзя сделать, надо сказаться больным и отлежаться в госпитале.
— Ну, прикинусь я больным, а врач меня моментально вон выставит.
— Пустяки! Это все пустяки, он вас не прогонит. Нечистый, повар Урда или я — кто-нибудь из нас замолвит за вас словечко. Нашего врача, подполковника, уговорить можно. Это вполне мыслимо. Ручаюсь головой.
— Да? И можно привести еще товарища, Бенчата?
— Постойте, постойте, Бенчат… это тот самый, рыжий, с которым вы еще, как орангутанги, прыгали по двору и кричали: «Я не должен обманывать своего начальника, я не должен обманывать…» Тьфу! Так и быть, приходите оба. Пусть парень увильнет от службы. Я за это. Я за то, чтобы мы все как-нибудь увиливали, черт побери!
Он убедил меня, что гарнизонный врач нас не выгонит, между прочим кое-что припомнил и намекнул в качестве аргумента на такие страшные вещи, о которых едва ли говорят незнакомому человеку. У нас обоих на воротнике были нашивки стажеров-запасников, и мы почувствовали расположение друг к другу. Но достаточно ли этого, чтобы так доверять? Едва ли. Я понял только одно: сержант Мелиш — бунтовщик, бесконечно разочарованный человек, которому решительно на все наплевать.
Я помчался к себе в казарму, восклицая:
— Матуш Бенчат, как нам повезло! — И говорю: — Ты меня слушаешь? Давай увильнем от службы. Ляжем в госпиталь.
Я рассказал Бенчату все, что узнал сейчас от Мелиша. Гарнизонный врач — подполковник, то есть значительно выше чином обыкновенного ефрейтора Шопора и поважнее даже командира роты. Доктор — это бог, не то что какой-то там ефрейтор. Что скажет врач, да еще подполковник, так тому и быть, остается лишь сдвинуть каблуки — и кругом марш! Кроме того, что подполковник бог, он еще и большая сволочь, но сволочь умная. Он кое-что повидал на фронте и понимает, чего там следует бояться. С Украины он привез чемодан золотых икон, золотых монет и вообще всякого золота. Некоторым ребятам из четвертой и пятой рот, бывалым фронтовикам, об этом кое-что известно. Пока они от него ничего не требовали и не потребуют, но словечко за нас замолвят. Мелиш мне это обещал. Матуш Бенчат, вот увидишь, подполковник будет о нас знать, он разрешит нам валяться в госпитале сколько влезет, а там, может, и совсем признает нас негодными, черт побери! Вот увидишь. Шопор, взводный, командир роты лопнут от злости.
Так я уговариваю Бенчата, утешая себя и его. А ему хоть бы что, он и не думает вскочить, схватить свое одеяло и стремглав помчаться вместе со мной через двор в госпиталь. Остальные солдаты, грязные как настоящие свиньи, надраиваются во дворе, готовясь чистенькими, будто барышни, предстать на поверку. А Бенчат и ухом не ведет. Он кажется мне, еще более угнетенным, чем на полигоне. Как пришел, так и завалился на койку и глазеет, уставясь на дно верхней, на все уговоры не отвечает ни слова и не шелохнется. Он страдает возвышенно, молча. Черт его знает, откуда у него такое самомнение и вообще откуда юно берется у людей? Как ни смешно, но Бенчат отчасти напоминает мне Яношика. Ладно, мол, что уж. Сгнию в тюрьме — мне все равно. Если вы меня испекли, так и ешьте!
Долгонько пришлось мне с ним повозиться, прежде чем он поддался на уговоры, накинул одеяло на плечи, будто арестант или завсегдатай госпиталя, и поплелся за мной.
Почему он теперь в еще большем отчаянии, чем на стрельбище, этого, признаться, я не знал. Он был совершенно здоров, потому что пил только чистую воду, как конь, ел лишь хлеб и предпочитал голодать, если какая-нибудь пища ему не нравилась. Пока я корчился от болей в укромном уголке четвертой роты, он, как я узнал позднее, разошелся во всю и избил в кровь своего земляка Ондру Михну. Сейчас Бенчата ожидали более крупные неприятности, чем я мог думать.
Рапорт, гауптвахта, ефрейторы его не интересовали, он смотрел на все это свысока, его интересовал лишь земляк. Бенчат бурей влетел в спальню Ондры Михны и вызвал его: «Ты кто такой? Мой земляк? Таких земляков, как ты, и в навозной куче не сыщешь! Повтори-ка теперь, повтори мне прямо в глаза при товарищах, что ты скажешь дома? Кто сволочь — я или ефрейторы? Говори сейчас же! Я, по-твоему, не мужчина? Говори! Говори! Я хочу все это услышать от тебя! Скажешь? Что ты скажешь? Что ты можешь сказать?» И Бенчат так привязался, так прицепился к Михне, что тот грубо ответил ему, что именно он скажет. Что? То, что видел, — лишь чистую правду. Товарищи по спальне его уже изругали, пристыдили. И он признал, что сделал глупость. Это не был злой или подлый человек, но когда еще и Бенчат пристал к нему как с ножом к горлу и стал грозить, Михна вынужден был сказать — чтобы верзила Бенчат не забывался и на всю жизнь запомнил, — что он, Ондра Михна, его не побоится. «Скажи это еще раз, недоносок!» И «недоносок» повторил свои слова. После этого заварилась каша — они подрались в кровь. Бенчат, как мне потом рассказывали солдаты из отделения Михны, расквитался и мог бы вполне этим удовлетвориться, очевидно, мог бы понять, что Ондра Михна к этому делу относится совсем не так серьезно, как говорит. Офицеры и ефрейторы для него не люди, могут на нем ездить, пахать на нем как угодно, думать о нем, что угодно, — солдатчина другой мир. Ад, через который должен пройти всякий мужчина. Вернувшись домой, он забудет и думать о солдатчине. Солдатчина это дупло, зарубка на стволе дерева, которая со временем закроется и зарастет…
Бенчат как завалился, так и лежит с тех пор, вперив глаза в верхнюю койку. Он не способен думать, в ужасе горестно представляя себе что-то такое, о чем я не подозреваю. Я лишь догадываюсь, о чем он может мечтать: он приедет на родину, зайдет в корчму — куда же еще? — закажет, вконец измученный, разбитый, пива или рому. Ему хочется отдохнуть дома, как в раю, исцелиться, а тут кто-нибудь из его сверстников начнет издеваться, говорить, что кое-кто в солдатчине сплоховал перед офицером и расплакался, как сопливый мальчишка. И всякий начнет клевать Бенчата, потому что в деревне все уже давно известно. И потому ему и думать о доме, даже и мечтать о нем нельзя.
Четырехэтажные здания казарм четвертой и пятой рот, «зараженных большевизмом», соединены между собой одноэтажной постройкой с какой-то вышкой в центре. С одной стороны вышки — окна с решеткой и постовая будка — это гауптвахта; в другом крыле, без решеток на окнах, размещаются души, приемная гарнизонного врача и столь желанный нам рай — госпиталь. Там нас принимал врач, когда мы начинали военную службу. Как положено, мы вымылись под душем, построились по росту и предстали перед врачом, чтобы он убедился, что мы здоровы и никто не болен дурной болезнью. Первым перед ним предстал рыжий Бенчат, самый высокий из новобранцев. За ним, по росту, следовал я. С тех пор мы знакомы…
Теперь, попав в госпиталь, я сдвигаю каблуки, докладываю о своем приходе и пытаюсь объяснить санитару, что с нами.
— Бросьте, ребята. Знаю, увильнуть хотите. — Он подал руку мне и Бенчату, представился: — Я Нечистый.
Я смотрю на Бенчата: «Что ты скажешь?» Да ведь это просто замечательно: санитар в госпитале подает тебе руку, он уже знает о нас, называет себя по прозвищу, которое ему нравится: «Я Нечистый». Я — человек в белом халате — укрываю и мертвых, и живых. Это явно бывалый фронтовик. Он уверяет нас, что в госпитале мы можем укрыться, будто под землей. Его слова звучат, как волшебная песня. Что ты скажешь? А Бенчат по-прежнему молчит и только хмуро поглядывает. Бенчат Матуш, послушай, если тебе здесь не по душе, убирайся ко всем чертям! Меня разбирает злость, мне хочется его расшевелить.
Нечистый, в свежевыглаженном белоснежном халате, с трудом сдерживает себя, оказывая нам насмешливое внимание. Он вводит нас в свой рай, почти по-светски любезно распахивает перед нами двери, показывая широким гостеприимным жестом:
— Пожалуйте, господа, вас ожидают эти две кровати.
Нас ошеломила вонь, густая, даже тошнотворная вонь, но зато в палате по крайней мере тепло, если не жарко. Ну и на том спасибо. Потихоньку, как тараканы, мы забились под одеяла, набросили сверху, по примеру остальных, еще и свои шинели. Это ничего, что мечты никогда не осуществляются до конца. Мы согреемся и собственным теплом. С первого взгляда вижу — я опять среди людей, пусть самых «отъявленных бунтовщиков». Мне снится или, быть может, Нечистый в белом халате в самом деле остался и молча стоит у притолоки лишь для того, чтобы развлечь нас. Мне грезится обмотка на правой ноге. Без всяких усилий я ползу вперед. Швырнув учебную гранату, я уже взял кирпичный завод, а обмотка на правой ноге все еще держится. Наконец-то я научился обращаться с обмотками, они не жмут мои икры, не сползают в самый неподходящий момент…
И тут моя кровать начинает покачиваться из стороны в сторону, словно собирается сбросить меня на пол. «Ну, прощайте!» — думаю я. У меня жар от той дряни, что я съел, мне не надо будет даже притворяться перед врачом. Но все же я высовываю голову из-под шинели.
Оказывается, это Бенчат дергает мою кровать, точно просеивает муку в сите, и наконец подтягивает через проход к себе. У него отвратительное настроение: он бьется над чем-то, хочет сказать мне что-то ужасное, размышляет, в его глазах растет отчаяние. Да это ведь большой мальчуган, а не взрослый, ему двадцать один год, но по разуму это ребенок, сидящий на кровати в казенной рубашке без ворота, смешной рыжик с огненной головой на длинной шее. От обуревающих его чувств он весь корчится, захлебывается в них, но не пытается бороться с ними.
Наконец он высказывает то, что кажется ему самым страшным.
— Я больше не вернусь домой.
Он говорит мне это серьезно, словно выносит себе смертный приговор, но я вижу в его словах лишь мальчишескую угрозу. «Это просто большой ребенок», — думаю я. Так когда-то мы мысленно грозили матери: «Мама, ты меня обидела, и теперь я умру».
— Замолчи! Что такое ты мелешь? Не видишь, что ли, как торопятся с нашим обучением? Нас еще немного поучат и пошлют к черту на рога, на фронт, и неизвестно, кто еще вернется, но никто не сходит с ума от отчаяния.
— Я не отчаиваюсь, но не перенесу, даже подумать не могу…
— Чего ты не перенесешь? Вот увидишь, все перенесешь не хуже лошади!
— Нет, я не перенесу, чтобы какой-то Михна, называющий себя моим земляком, пришел к нам в деревню и чего-то там наболтал нашим мужикам.
Я еще не знал, что Бенчат собственноручно расквасил нос Михне, но очень быстро уговорил его насчет земляка. Рядом с Бенчатом я казался себе совсем взрослым и умным, мог даже доказать ему, что дважды два — стеариновая свечка. Я убедил его, что Михна никому ничего не сможет рассказать. Я предложил поговорить с Михной, хотел на что угодно поспорить, что мы объяснимся с ним по-мужски, подадим друг другу руки.
Бенчат, слушая меня, когда я пытался по-своему развлечь его, с признательностью согласился со мной. Он влепил две-три затрещины земляку, слегка расквашенный нос не терзал его совести.
— Ну, так что же больше всего мучит твою совесть? Кто-нибудь из сверхсрочных?
— Скажи, но по-дружески, как товарищ… Давно мне надо было взять за глотку этого карапуза Шопора, пока он спал, да подержать, не отпуская. Он посучил бы ножками — и аминь. Старый хрыч: «Чистил ли, мол, ботинки?» Чистил. А он свое: «Врешь!» Я тогда же должен был дать ему в морду, убить его, как быка, а не прыгать по двору, не кричать? Правда?
Я стучу пальцем по лбу: ты, мол, спятил? Такой жест удивительно доходчив, по крайней мере если сделать его не раздумывая. Бенчат запинается:
— Ты считаешь, что не надо было?
Я качаю головой.
— В самом деле, не надо.
— Может, ты и прав. Ты все о чем-то думаешь, а я — сожму кулак, и мне на все наплевать. Можете навек со мной распроститься.
— Это глупо.
— Ладно, пусть глупо. А теперь скажи мне правду, — говорит Бенчат, — иначе ты для меня никто, не товарищ. Помнишь, как меня взяли в работу эти три собаки. Ты не подумал, что кто-нибудь из них либо я там и останемся?
— Я считал, как и все, что они примутся гонять тебя как бешеные собаки, но ты все выдержишь.
— А я не выдержал?
— Нет, выдержал. Я бы столько не выдержал.
— Но ты ожидал. Чего ты ожидал?
— Я ожидал этого и был очень рад, что ты столько выдержал. Извини, но я считал, что ты еще держишься на ногах.
— А я взял да и повалился. Нет, я не упал, а бросился на землю. Я уже схватился за штык, хотел проткнуть брюхо этому щеголю, но и пальцем не тронул эту сволочь: пусть поскачет, как я. Я этого не сделал. А должен был. Разве нет? Мне уже на все это наплевать. Ты не веришь?
— Верю. Видно, ты любимый сын у матери и она за тебя усердно молилась. Ангел хранитель спас тебя от того, что ты хотел сделать.
— Правда? Почему? Скажи.
— Рассчитаться ты еще успеешь. Времени нам на это хватит.
— Почему ты так думаешь?
— Ведь я тебе ясно сказал, что нас скоро пошлют на фронт. А там-то у нас будут возможности свести счеты.
— Значит, ты вот как думаешь? Да?
Бенчат окидывает меня взглядом с ног до головы, словно должен убедиться: чтобы свести личные счеты, времени впереди много.
— Вот увидишь, как они там присмиреют.
Бенчат готов все это признать, но стоит на своем: ты прав, но домой я больше не вернусь.
— Почему ты так думаешь? Я уже сказал тебе: не отчаивайся!
— А я и не отчаиваюсь. Но что знаю, то знаю…
Нет, он теперь даже не в силах припомнить, почему ему кажется таким безнадежным возвращение домой, но он продолжает стоять на своем: «Я знаю, что домой больше не вернусь».
«А дома что? А дома — обетованная земля? Скажи, почему ты хочешь вернуться домой?»
Все это я мог бы сказать Бенчату, но не решаюсь. Всякий с детства несет в душе какое-то представление о себе; родина создает понятие о человеческом достоинстве, которое нужно отстаивать даже ценой страданий.
Пока я так беспомощно пытался утешить Бенчата, в палату зашел проведать нас сержант Мелиш, наше неожиданное провидение. Мелиш сделал для нас более чем достаточно — вероятно, было не так-то легко заставить гарнизонного врача признать нас, в особенности Бенчата, больными, — но в те времена я считал, что он заходил нас проведать. Зашел раз, другой, а там привык ходить к нам, как на посиделки. В конце концов он не устоял и сам сказался больным. И некоторое время повалялся с нами в госпитале.
— Ну как, завсегдатаи этого кабака? Холодно вам?
В ответ никто ни слова.
— Здорово же у вас тут воняет!
Это тоже истинная правда, о которой даже не стоит и говорить. Только Нечистый, в белом, тщательно отглаженном халате, пожимает плечами — так, мол, оно и есть. Но он уже сделал достаточно, позволяя валяться здесь всем этим парням. Большинство из них, как и мы с Бенчатом, совершенно здоровы.
— Что скажете, болящие, не открыть ли у вас окна?
Все опять молчат. Они считают это пустой угрозой. И только когда Мелиш решительно направляется к окну, раздраженно отзывается один:
— Нет, господин сержант, не делайте этого. Пожалуйста, не делайте.
— А почему? Тут у вас хоть топор вешай.
И начальство все-таки приоткрывает окна.
— Закройте же. Все тепло выпустили.
Мелиш с убийственно серьезным видом расхаживает по палате. Он не знает пощады. На его лице не дрогнет ни один мускул, и глаза холодны и неподвижны, как у жабы. Весь его облик выражает скромную, элегантную скуку. Бригадирка на голове заломлена оригинально и лихо, как ни у кого, — головному убору могут позавидовать и самые щеголеватые офицерики, по протекции окопавшиеся в генеральном штабе; мундир сидит как влитой. Теперь он показывает нам: ничего не поделаешь, он солдат. Был на фронте, не выслужил даже чина лейтенанта и так далее, человек порядочный, не сволочь какая-нибудь, носит элегантную бригадирку, хотя всего-навсего какой-то там полковой писарь. Кое-что в этом есть.
Сержант закрывает окна, потом глядит в печку, прихлопывает ее дверцы, заглядывает в ящик с углем, потом, сложив руки на груди, по очереди впивается в каждого взглядом, словно спрашивая: «Ну? Печка есть, уголь тоже…» Но он произносит только:
— Симулянты, так кто же затопит, хотел бы я знать?
Солдаты втягивают головы в плечи и ныряют под шинель, как бы давая понять: «Мы — нет. Вытерпим. Ой, мы еще вытерпим. Набросим шинель на голову и будем дышать, надышим тепла».
Мелиш вытаскивает из ножен штык и вкладывает его обратно, вонзает в обрубок мягкого дерева, приготовленного для растопки. Он обходит кровати, показывает чурку, дает нам понюхать ее, словно мясные консервы, всячески прельщает: вот оно, тепло, понюхайте.
— Значит, никто? Значит, никто не желает побеспокоить свой гниющий остов? Нечистый не затопит. Это было бы глупо с его стороны, я Нечистого знаю. И божья матерь не придет. Ни Чатлош[4], ни Малар не придут топить для вас печку. Кого же вы ждете? Мессию? Если даже мессия и придет, с вами он не станет говорить — это и я могу. Но чтобы затопил… Сомневаюсь. Так кого же вы ждете? Мессия, да, понимаю, пожалуй, и затопит. Конечно, это совсем не фокус. Самое трудное взять ведро, вынести золу, перейти двор и получить уголь на складе. Ладно уж, я не болен, сразу же с утра проветрю палату, затоплю, принесу угля и потом весь день буду валяться, как в раю. Ребята, я великолепный больной, мне ничего не хочется. Если бы мне захотелось чего-нибудь, я был бы здоров. Работать писарем в полковой канцелярии! Можете все на меня… извините за выражение. И потому я затоплю. Нельзя сказать яснее: меня трясет от холода. На мне три одеяла, шинель, я дышу, пускаю вонь, но топить не стану! Так как же?
Молчание. Парни переворачиваются на бок и съеживаются в комок, следуя глазами за Мелишем. Что происходит? Сержант открывает рот, говорит что-то, размахивает руками, думает вслух. Следить за муравьем, когда он сражается с тяжелым грузом, или за пауком, когда тот плетет свою охотничью сеть, тоже интересно, это, пожалуй, даже волнующее зрелище. И тем более что это сержант! От удручающей скуки, пожалуй, очень интересно хотя бы думать, что мы здесь лежим, такие-сякие, и ни господь бог, ни неучи новички не сметут нас в кучу, как сор, не вынесут вон на одеяле, не стряхнут в мусорную яму. Приятно развлекаться, воображая невозможное: как к нам в госпиталь приехал генерал, военный министр или мессия и пожалел нас. И теперь делают то же самое, что сержант с серебряными нашивками, полковой писарь: штыком они колют на столе лучину.
Как бы то ни было, приятно это видеть. Штыком расколоть чурку пополам, потом каждую половину — на тонкие щепки, как это делает сержант, каждую щепку — на тонкие лучинки, и не обрезать при этом пальца — как бы то ни было, но это фокус. Чтобы начальство, полковой писарь, который выписывает отпуска, пропуска, проездные литеры, затопил печку — это совершенно невероятно, но от его лучинок, так или иначе, будет тепло. Скучающие симулянты волнуются.
Мелиш выгребает золу, подкладывает свои лучинки, сует в верхнее отверстие печки два-три чурбачка.
— Жалкие негодяи, вы хотите, чтобы я затопил и пошел за углем?
— Еще бы, — снова ворчат недовольные симулянты. — Кто выпустил тепло, тот пусть и…
— Жалкие негодяи. Вы не пали на поле брани, матери и возлюбленные не могут вас оплакивать, к русским вы не перебежали, что ж, разогнать вас прикажете, уволить в отпуск, домой? Ничего не выйдет. В первый же день, в первой же корчме вы напьетесь, начнете орать: «Вы знаете, кто такие русские?» Желающие придраться к вам всегда найдутся. К нам придет донос, и вы попадете прямо в кутузку. Кому с вами нянчиться? Вас не разбудит даже трубный глас архангела в день Страшного суда. Брось трубить, я гнию в госпитале, и никакой трубой ты меня не выманишь. Все это лишь дерьмо, так что ли? И потому я, скоты вы этакие, должен топить для вас?
Мелиш ощупывает карманы. Кто-нибудь мог бы бросить ему спички, которые мы храним вместе с сигаретами под подушкой. Нет, никто даже и этого не подумает сделать. Сержант достает из какого-то кармашка зажигалку, сыплются искры. Дело, пожалуй, так не пойдет. Однако он словно предвидел и это, он знает что к чему и оставил на столе несколько лучинок, теперь берет их и подносит к ним зажигалку, пока не занимается яркое пламя.
— Ах! Вот оно! — облегченно вздыхаем мы: свершилось чудо, наше желание в конце концов исполнилось.
Ребята садятся на кроватях. Я удивляюсь не им, а Бенчату. Они уже давно знакомы, вместе были на фронте и плюют на окружающее их свинство, мерзости. Кроме туберкулезника и двух ревматиков, все они симулянты, тяжелые, неизлечимые больные, безнадежно разложившиеся, парализованные, хотя и молодые люди, и их болезнь не поддается диагнозу. Таковы целиком четвертая и пятая роты, но те, кто гниет в этой палате и в палате напротив, заражены несколько больше остальных. Они болеют от существующих в государстве порядков. Я представляю себе всеведущего мессию, как он пришел, затопил печку и растроганно спрашивает: «Что у вас болит, где у вас болит?» — «В заднице, — скажут или подумают парни, — пошел к черту, покуда цел, разуй глаза». К нам приходит скучающий сержант Мелиш и развлекает нас, топит печь в палате, а это кое-что да значит. В конце концов он сам делается симулянтом, гниет вместе с нами. Себе я не удивляюсь: я ведь интеллигент. Слово «интеллигент» в последние годы стало ругательством, все одно что «гнилой». Выражение «гнилой интеллигент» означает, по-видимому, лишь то, что человек все понимает, но не может сделать ничего путного. И потому я не удивляюсь, что меня так увлекает нелепое представление с проветриванием смрадной палаты и топкой печи. И симулянтам не удивляюсь. Они были вместе на фронте, кое-что испытали, знакомы между собой испокон века, так сказать. Но я не перестаю удивляться Бенчату. Он тянется к сержанту, как ребенок к горящей спичке.
Лучше всего был первый день в госпитале, когда Мелиш зажигалкой поджег лучинки и они разгорелись в его пальцах. В данных обстоятельствах это был понятный для всех вызов, игра и все-таки вызов: «Жалкие негодяи, кого из вас удастся выманить, кто выползет из своего логова и сходит за углем?» Один Бенчат протянул руку, как школьник:
— Господин сержант, разрешите мне.
И тут же опомнился, мгновенно вытянулся в струнку, сунул босые ноги в ботинки и доложил, что идет за углем.
— Нет, Бенчат, вы лежите пока.
— Почему, господин сержант?
— Вас мы еще не признали больным, не разрешили маяться от поноса после тухлой конской колбасы.
— Слушаюсь. Но на складе вы испачкаете свой парадный мундир.
— И то правда. Ну… Здесь, на больничной койке, надо гнить по заповеди господа бога. Кто не умеет гнить, не выдержит. Как на фронте. В данном случае я неофициально попрошу нашего Нечистого не хоронить нас заживо и хотя бы раз в жизни принести угля. Я вознагражу его за это. Ребята, глядя на вас, и мне хочется денек-другой погнить с вами.
Лучинки тлели в его руке, и он разрешил Бенчату сходить за углем. А сам продолжал забавляться с огнем и поджигал все новые щепочки.
Бенчат вернулся молниеносно. Рыже-пламенный, в длинных кальсонах и казенной рубашке, он взял из рук Мелиша горящие щепки и затопил печку. Он еще покачался возле нее, присел на корточки, опрокинулся на спину. А как раз в это время роты, построенные для вечерней проверки, гаркнули во всю глотку, отвечая на приветствие. Бенчат должен был там присутствовать и доложить во время рапорта, что отказался выполнить приказ. Теперь он проследовал бы с одеялом на плечах и без пояса на гауптвахту. А он благополучно совсем забыл об этом, несмотря на все свое отчаяние. Недаром Мелиш разыгрывал перед ним спектакль, если заставил Бенчата забыть о рапорте.
На следующее утро палата проснулась с тем, что прибыли двое новичков и, возможно, придет и третий, полковой писарь Мелиш.
Для развлечения этого было достаточно.
Чахоточный Сапуна, кровать которого стояла в ногах Бенчата, закашлялся и сказал:
— На обед нам дадут «бетон».
Ревматик Шимон Соколик вытянул шею и выразительно щелкнул по пересохшему горлу. Этим жестом он всегда обозначал свою тоску по рому. И хотя на столе чудом не появилась бутылка, он не придал этому значения, а просто отвернулся к стене.
На обед действительно дали «бетон»: ячневую кашу, смешанную с горохом и кукурузой и сварившуюся в плотную клейкую массу. Никто не удивился, что предсказание Сапуна исполнилось. «Бетон» поедали бесконечно медленно, выражая жизненные ощущения разложившегося солдата. Лишь обожравшийся повар Урда громко рыгнул и тем выразил свое разочарование в жизни и свою сильную натуру.
И после этого все послеобеденное время — ничего. Лишь Шимон Соколик положил правую ногу на спинку кровати, а остальные застыли, как покойники.
Я вхожу в положение Бенчата, от души желаю ему отвлечься. Зловонная атмосфера палаты парализовала его мозг. И мне в этом чистилище хорошо. Я не оцепенел под этим наркозом, хотя валялся и бездельничал вместе с остальными. Для развлечения я выдумывал разные бессмыслицы. Вскоре появилось и наше «провидение» — Мелиш. Он завалился на кровать и за все время не двинул и пальцем на ноге. Я не сводил с него глаз, лицезреть его было для меня истинным наслаждением. По другую сторону от меня лежал Бенчат. Он еще больше порыжел в плену своих мучительных мыслей. Мне не нужно было гадать, я и так знал, что он беспрестанно спрашивает самого себя и неподвижные тела, лежащие вокруг: «Могу ли я когда-нибудь вернуться домой, такой, как есть, после того что случилось и что от меня не отстанет?» Я пытался думать, как он, представить себя на его месте: «Такой ты от природы. Хороший в душе человек. И ты не можешь простить себе, что плакал. Ты бессильно бил ногами по земле, как ребенок, на глазах у этих ефрейторов, командира и немецкого капитана с моноклем». И я тоже растерянно думал: «Может быть, уже настало время? Настало, наступает. Это будет твое время, рыжий Бенчат». И то, что я не осмеливался произнести вслух, я говорил ему в душе: «Друг, если подумать, ты не должен чего-то дожидаться, откладывать, допускать, чтобы они по-прежнему считали тебя беспомощным мальчишкой, который плачет, бросается на землю, злобно царапается и бьет ногами по земле. Иначе все отзовется на тебе же…»
У окна стоял вечный симулянт Ондрейчек.
По дороге прошла женщина.
— Да-а, вот бы эту бабу… — неопределенно заметил он.
— На фронте у меня их было сколько угодно. За половину буханки хлеба, за порцию мармелада, — пробормотал Майтан, ни к кому не обращаясь.
— С голодухи, должно быть, — поддержал его Суркош, механик из автомастерских. — Молодые русские женщины — все коммунистки. Они не стыдятся, но сходятся с мужчиной только по любви, когда сами захотят. Я это испытал. Под Владимировкой я по уши завяз в грязи — тьфу, провалиться бы таким дорогам! Что мне было делать? Степь. На километры ни одного дома. Я ел хлеб крохотными кусочками, ожидая, что подвернется машина с каким-нибудь немчиком. На меня наткнулась легковая машина, но промчалась мимо. Чтоб тебе! Погоди же, вторая от меня не уйдет. Я подстерегал с автоматом в руках: прострелю шины, если она не остановится. У меня уже темнело в глазах, в животе урчало, как гармоника. Показался тяжело нагруженный неуклюжий грузовик. Ну, погоди же! Я пополз навстречу, чтобы видеть, чем рискую. Неохотно, но грузовик все же подобрал меня, потому что шофер вез русскую барышню. Ну, сами понимаете, если появился парень, заговоривший по-словацки, немцу пришлось поневоле уступить. Он злобно сунул мне кусок хлеба. Барышня была медичка, красивая девушка. Она впрыснула мне полкубика глюкозы. И мы тут же подружились. Я жил у нее в передней. Я мылся при ней в тазу с ног до головы. Она-то и научила меня не стыдиться наготы. Это естественно, говорила она. Я чувствовал себя перед ней маленьким мальчиком. Что вы хотите, если она лечила мне ноги или мыла спину, когда бы я ни пришел, пропыленный, будто мельник. Но когда я был одет, притронуться к ней — ни-ни, и думать было нечего, пока однажды мне это не показалось глупым. «Мы ведь все-таки на войне», — подумал я.
Она, Зиночка, говорила, что я хороший парень, но ужасно несознательный и что — ей-богу! — предпочла бы насыпать надо мной могильный холм, чем считать меня своим врагом. Но она не зарезала меня, словно борова, когда я храпел в передней. И после — тоже нет…
Я бы женился на ней, так она мне нравилась, была такая умница. Но на войне человек, как сами вы знаете, становится бездушной скотиной. С какой стати я ей продовольствие задаром таскать буду, когда у всех ребят в мастерских бабы есть. Один раз, второй раз не принес ей половины пайка, как это делал раньше. Она молчит, ни словечка, ведет себя как на в чем не бывало. Как-то вечером я загородил ей дорогу и как гаркну над ее ухом: «Зиночка, а ты не голодна?»
При этих словах механик из автомастерской горько усмехнулся и неожиданно сел. Вдруг прорвалась охватившая его ярость. Он хлопнул в ладоши, улюлюкнул, как тогда: «Давай!» И тут в лицо ему плеснула красная жидкость и потекла по его груди и по стене над головой.
Слушая рассказ механика, я не заметил, как Бенчат потянулся за пивной кружкой и возмущенно выплеснул в лицо рассказчика раствор марганцовки, которым сосед полоскал горло.
Сжав кружку, Бенчат ожидал, что сейчас ему вдребезги разнесут башку. Цветная жидкость залила глаза механику. Все замерли, пока Суркош не стал вытирать лицо рукавом. К моему удивлению, он ограничился тем, что выругался:
— Видали идиота?
Этот эпизод никого не взволновал. Солдаты лишь еле приподняли головы с подушек. Меньше всего эта выходка пришлась по душе самому же Бенчату, хотя он все еще настороженно держал кружку.
— Скажи еще словечко, гад! Только попробуй, — грозил Бенчат, сердитый и жалкий.
Мелиш реагировал по-своему, громко расхохотавшись. Остальным не было даже смешно. Стычка обернулась так, что сержанту пришлось даже еще успокаивать Бенчата:
— Бенчат! Глупость какая, просто чепуха! — хотел он объяснить, но, едва начав, тут же махнул рукой: — И вправду, ребята, чепуха.
Суркошу он приказал промыть глаза, санитара попросил вытереть стену, а Бенчату напомнил о печке.
— Человек на фронте становится настоящей скотиной, — заключил Мелиш. — Расскажи-ка лучше, Суркош, чем же все кончилось?
— Кончилось, — огрызнулся механик Суркош. — Молокососу этого не понять, ему лишь бы к слову придраться. — Он нахмурился, но все же неожиданно добавил: — Она сказала: «Все равно война — это война». Но не заплакала. Понимаешь теперь, рыжая башка, чего тебе недостает для настоящего мужчины?
— Ладно, ладно, Суркош, не ворчи. — И сержант продолжал, явно имея в виду Бенчата, но не обращаясь прямо к нему: — А кто вот этому поверит? Посмотрите, ребята, на мои руки.
У него были красивые руки с длинными гибкими пальцами.
— Что вы на них видите? Что? Ничего, решительно ничего. Один я вижу.
Он смолк. В конце концов его руки никого не заинтересовали настолько, чтобы даже повернуть голову.
— Чепуха! Почему я об этом говорю? Я учитель, регент. Бывший. Когда-то я любил музыку. На Украине я жил у старой учительницы, словно под крылышком у родной матери. Однажды она достала из-под печки порядочную стопку граммофонных пластинок. Патефон, хе-хе, сударь! Она ведь мне доверяла. Это были хоровые русские песни. Я слушал их и чуть ли не ревел как корова, такие они были. Бедняжка учительница слушала их вместе со мной. Немцам я говорил, что это мои пластинки и что солдат может послушать и русские песни…
Но когда нам пришлось уходить, я забрал все с собой. Она только глядела на меня. Я держал пластинки перед собой, а за спиной у меня была полная выкладка. Взбираясь на грузовик, я посмотрел на мостовую, потом на учительницу, которая стояла у садовой калитки. Я выпустил пластинки из рук все до единой. Почему? Почему, ребята, я это сделал? Я и сам не знаю. Бенчат, ты обо мне этого не сказал бы, а? Хе-хе, меня очень трогали русские хоровые песни и эту беднягу старуху — тоже. Но в осколках на мостовой было что-то посильнее…
Или я собирал великолепные экземпляры мандолин и балалаек. Я играл на них, как музыкант, а потом — тр-рах! — насаживал их на колья. Самый лучший инструмент я разбил о голову немецкого часового. Глупый он был, такой болван. Он охранял огромную пирамиду пшеницы. Я наигрывал русскую песенку, а когда он выпучил на меня глаза, я насадил инструмент на его шею, как хомут.
Разве не чепуха? Когда я приехал домой в отпуск, отец и мать глядят на мои пальцы. Я им говорю: кто с ума сошел — я или вы? А они еще просят: сыграй мол, Милош, пожалуйста, сыграй, коли домой вернулся жив и здоров. Взял я отцовскую скрипку и шмыг с ней в угол. Пусть думают, что воспитали чудесного музыканта. Нет, человек — это свинья, самая обыкновенная свинья. Лучше бы мне и на глаза им не показываться.
Как в раю, провели мы в госпитале недели три. Фронтовики научились ходить к нам в палату на посиделки. Сперва они по большей части помалкивали, и языки развязались лишь постепенно. Бывалые солдаты рассказывали свои приключения на Украине, делились опытом. Наконец, читали нам письма от своих возлюбленных. Некоторым солдатам было трудно выразить свои чувства на бумаге, и какой-то плут сообразил, что я могу помочь. И я стал сочинять ответы, сначала на письма самые простые, а потом и на все подряд. Черновики писем мы читали вслух, и я пользовался большим успехом. Бенчат лишь укоризненно поглядывал на меня: «Как, мол, ты можешь?!» Он сердился, возмущался. Где-то он усвоил представление о святости чувств и о том, что о них нельзя говорить публично. Потом он лишь удивлялся, наконец признал, что влюбленный взгляд нужно подкрепить словами, особенно если девушка и парень в разлуке, если парень год, а то и два не получит отпуска из опасения, что будет распространять вокруг себя политическую «заразу». Бенчат согласился со мной, но моя способность выражать чужие чувства все-таки казалась ему подозрительной и он считал ее жульничеством.
Однажды Бенчат получил из дому деньги. Нам они представлялись весьма значительной суммой, мы приставали к нему, спрашивали, что он собирается сделать с деньгами, при этом выразительно щелкали себя по горлу, давая понять известным жестом фронтовиков, что невредно было бы «размочить сухой бетон» кое-чем покрепче жидкого суррогатного кофе.
Бенчат без возражений принес нам из буфета бутылку рому и банку маринованных селедок, а для себя — два черных солдатских хлеба и спрятал их в хлебную сумку. Мы посидели после ужина, как всегда, поговорили. При этом Бенчат, очевидно, не сказал ничего значительного, во всяком случае, я ничего такого не запомнил.
А на утро Бенчат исчез. Обмундирования и сумки с хлебом у постели не оказалось. Бенчат, не говоря худого слова, скрылся из госпиталя и из казармы.
Больше всего его проклинал Мелиш.
— Вот увидите, в поезде его моментально сцапают, арестуют, осудят за дезертирство и расстреляют как устрашающий пример для бунтовщиков. Какого черта ему надо было, разве тут так уж плохо? Нет. Он мог здесь гнить, увиливать от солдатчины до судного дня или выйти в чистую.
Потом Мелиш обрушился на меня, ведь это я привел Бенчата. Я жил с ним в одной спальне, даже на соседних койках, и должен был знать, что такой парень никогда не научится симулировать.
Я симулировал, всячески уклонялся от службы с помощью Мелиша, гарнизонного врача и других врачей, добиваясь в течение года демобилизации, чтобы не попасть на Восточный фронт. Бенчат, очевидно, рассуждал по-иному и хорошо все обдумал, потому что его не сцапали ни в поезде, ни позднее, как мы боялись. Я не думаю, что побуждением к бегству была месть. В том, что он наслушался в госпитале о партизанах, он выискал возможность найти к ним путь, освободиться. Его ужасающе унизили, так что можно было мечтать о смерти, чтобы сохранить чувство собственного достоинства. Он должен был поставить на карту свою жизнь. Я так думаю, так лишь и можно думать о другом человеке, потому что говорить об этом даже с глазу на глаз невозможно…
И вот через год мы встретились в горах: я, совершенно штатский человек в полуботинках и в шляпе, и он, партизан, вероятно уже повидавший виды, пока заслужил не только признание, но и славу лучшего разведчика в бригаде. Никакой радости при встрече, тем более никаких объятий, похлопывания по плечу. Он должен был научить меня воевать, немедленно взять с собой в разведку, как того пожелал командир. В ответ на этот приказ он только и ответил, повторив несколько раз: «Новый человек», хотя и не отказывался и не заносился передо мной.
Я понял: «Ты навязался в самую трудную минуту. Чем можешь быть полезен бригаде ты, невоенный человек?»
Со склонов, поросших лесам и низкорослым стлаником, мы поднялись на обнаженные вершины горной цепи. Там мы растянулись бесконечной вереницей, что ни день — брели по мокрому снегу, старались все время быть в движении, чтобы не замерзнуть. Мы получали в день ложку сахарного песку или горсть гороху. Размокший сахарный песок слизываешь прямо с ладони и, сделав несколько глотков, всякий раз одинаково ждешь, что согреешься изнутри. Ладонь вылизываешь дочиста, но долгожданное тепло так и не приходит, ложка сахару не высечет и малой искорки. И горсть гороху представляется тебе даром свыше. Сколько в горсти горошин? Если их рассыпать по всем карманам, будет что искать и находить. Каждая горошина может занимать ваш аппетит больше часа, поддерживать вашу жизнь. Я плетусь в хвосте бригады, тащу на себе две хлебные сумки, рюкзак, наполненный боеприпасами, и вдобавок еще волоку за один конец противотанковое ружье. Пули нельзя катать во рту, как горошины, но зато они и не дразнят аппетит и не причиняют таких страданий здоровому человеку и штатской его природе, как стертые в кровь ноги в полуботинках.
Свои легкомысленные копыта, которые до сих пор носили меня по свету и которые до сих пор не заслуживали моего внимания, я начинаю называть ноженьками, уговаривать их: «Ноженьки мои, продержитесь еще немного. Или вам уже не хочется? Вы видели: достаточно отклониться в сторону от протоптанных следов, сесть в укромном уголке под нависшей скалой — и человек мгновенно засыпает. А стоит ему вздремнуть, его покрывает ледяная корка, на носу и на подбородке повисают ледяные сосульки. Сейчас ничего не стоит задремать. С горного хребта нам нужно спуститься вниз, перейти долину, перебраться вброд по ледяной воде через реку, вскарабкаться на несравнимо более крутые склоны еще более обледеневшего горного хребта. Ноженьки мои, вам и в самом деле больше ничего не хочется? Мы можем и присесть, вопрос о нашей победе уже решен».
В одну из таких минут чья-то ладонь приближается ко мне, кто-то подталкивает плечом, выпихивает меня из толпы, конец «петера» кладет на плечо следующего пешехода в этой бесконечной веренице. Мои хлебные сумки с боеприпасами тоже перевешены. Мне кричат, как глухому:
— Обуйся!
И на снег передо мной бросают новые сапоги.
— Бенчат, черт побери, это ты?
Присаживаюсь там, где стоял. Сбрасываю с ног полуботинки и пытаюсь обуться. Но ничего не выходит. В этих не снегом и водой, а жиром пропитанных юфтевых сапогах лежат мягкие фланелевые портянки. Я заворачиваю в них одну, другую ногу. Натягиваю один, другой сапог. Встаю. Пытаюсь шагнуть раз-другой; иду, словно моя душа или по крайней мере половина тела возлежит в перинах, я почти безболезненно поднимаюсь в гору, как на облаке.
— Бенчат, откуда это?
— Я был там, внизу. Ты говоришь, что все здесь знаешь? Там внизу живут богатые кожевники. Они мне пожертвовали.
Если ты так, то и я так! Я снял с себя кожаное пальто, свою единственную ценную вещь, и бросил на снег Бенчату. А он мне — свою солдатскую шинель. Это значило, что он принял мое пальто. Кожаное пальто было привилегией командира. Быть одетым с головы до пят в кожу в те времена было вершиной гордости для мужчины. Он хотел превзойти меня в щедрости и уже ухватился было за свой кожаный танкистский шлем, по всей вероятности трофейный, собирался, видно, бросить мне его на снег, чтобы я не думал, что в нем есть вши. Своих личных вшей пусть оставит при себе. Если его раздражает моя широкополая шляпа, я ее брошу, хотя это непромокаемая хорошая шляпа, сниму пилотку с первого же покойника.
— У мертвых товарищей ты ничего не бери, если тебе нечем прикрыть им лицо.
Моя шляпа для этого не годилась, как не подходила она и к солдатской шинели. Бенчат махнул на меня рукой.
— Как был, так и будешь всегда штатским человеком. Оставь шляпу себе. Воткнешь за ленту еловую веточку, как полагается.
Вот и все, что мы сказали друг другу. Большего и не требовалось. Я делал все, что он: ел хлеб, спал и шел, больше всего шел. Он должен был выяснить, где бригада может перейти неприятельскую линию фронта и с наименьшими потерями переправиться через реку. Я учился ходить за ним. Об изнурительных походах воинской части, в которой мы некогда очень недолго служили вместе, я даже не вспоминал. Бенчат, с головы до пят созданный для ходьбы, был неутомим.
Если он шагает свободно, слегка переваливаясь с боку на бок, это, разумеется, означает: выдержим, впереди еще длинный переход. Если он выпрямляется — мы идем к опасному месту. Если оглядывается, конец — внимание, держите ухо востро. Ступайте за мной след в след, пусть и веточка не хрустнет, былинка не зашелестит под ногами. Днем к этому привыкаешь и втягиваешься. Ночью же, когда ты не видишь перед собой ни зги, тоже как-то выполняешь приказ. Новичок и штатский человек, я как-то попадаю в ритм ходьбы, проникаюсь осторожностью охотника, общим сознанием опасности: чуть ступишь в сторону, тебя осветит ракета, со всех сторон затарахтят пулеметы. Нет, с нами ничего такого случиться не может, по крайней мере еще не случалось. Просто передо мной идет Бенчат, словно лиса. За мной — Дюро, парень, который привел меня в бригаду, и я, турист, в середине. Бенчат взял нас в разведку, потому что мы знаем эти места.
Мы идем над долинами, спускаемся совсем вниз, осматриваем каждый склон. Подходим к деревням, даже к реке и железной дороге. Чтобы люди, а в особенности трактирщики, нас не пугались, прячем автоматы под пальто. Бенчат все поглядывает на меня: «Ну, что ты скажешь?» Что же я скажу? Наши дела, должно быть, идут неважно. В долинах всюду непрестанно передвигаются немецкие воинские части на лыжах, в санях, на мотоциклах, грузовиках, не говоря уже о шоссе и железной дороге вдоль реки. О чем доносит и о чем не доносит Бенчат командованию бригады, я не имею понятия, еще меньше могу представить себе, где и как в этих местах может незаметно проскользнуть бригада. Но там, в горах, получая ложку сахару, горсть гороху, мы больше не выдержим, нам необходимо опуститься вниз. Железная необходимость побеждает.
По левую руку над шоссе между Микулашем и Парижевцами из поезда виден пригорок и красивая дубрава на нем. Не знаю, сколько раз вы путешествовали в Татры и обратно, но такой ничтожный клочок земли вряд ли вы заметили. Для меня это памятник Бенчату.
Когда нужно было переходить долину, он взял с собой группу партизан. Под рельсы в снег на закруглении повыше Лубели мы подложили мины. Здесь каждое утро на рассвете проезжал офицер, который контролировал охрану на этом участке. Но коней, запряженных в сани, разнесло в клочья, а офицер уцелел. Он пустил одну за другой три ракеты. Мгновенно вокруг него собралось множество патрулей на лыжах.
Бенчат с пулеметом залег на высотке с дубравой, а нас послал к ручью:
— Чуть пониже — ручей и мельница.
И он начал отстреливаться. Отсюда из дубравы можно было держать под обстрелом все закругление. Это было неплохо придумано. Но и немцы были не так уж глупы. Вскоре из-за перевала, откуда-то с шоссе, с визгом посыпались мины. Нам, воинской части, разместившейся вдоль ручья, ничего не угрожало. По руслу, зарывшемуся в землю, укрываясь от осветительных ракет в зарослях ольхи и верб, мы могли отойти в двух направлениях. Бенчату отступать было некуда, да он и не хотел отступать. Когда-то в отчаянии, что его так унизили, он сказал себе: «Я больше домой не вернусь».
Так оно и вышло. Он переходил с пулеметом по дубраве с места на место, пока в конце концов его не накрыла мина. Но мы были уже за рекой.
Мы сидим все вместе, пьем вино в годовщину Восстания, я радуюсь, что мы все остались в живых, но то, что я здесь, не прибавляет мне славы, это не моя заслуга.
Крикнул я на всю деревню — никто не отзывается. Впереди дорога, одна дорога, о которой поют в песне, стелется предо мной тихая, как девушка. Зову. Когда идешь по дороге, всегда нужно приложить к губам руки и окликнуть человека, шагающего впереди. Кто бы это мог быть? Кто идет впереди? Если это мужчина, наверное, у него есть спички, если девушка, то я провожу ее до дома. Не годится, чтобы человек шел один, — все равно, впереди или сзади.
— Нет ли у вас спичек?
— Есть все что хочешь, сынок! Подержи минутку мои чемоданы, и получишь спички!
Это мужчина. Беру чемоданы-чемоданищи, тяжелые, как свинец. Чего он в них напихал? Что этот человек может в них напихать? Послушайте, что у вас в чемоданах? Мужчина достает спички и не отвечает. Он рад, что у него отдыхают руки, рад, что нашел человека, который помог ему нести багаж. Кто знает, откуда он идет? Откуда вы идете? Куда вы ночью так спешите?
— Давай, сам понесу.
— Отдохните еще минутку!
— Давай! Вот тебе спички, закуривай!
Закуриваю. Мужчина с чемоданами тащится рядом. Это старик, ему пятьдесят пять или шестьдесят. Кто его знает, почему он надел зимнее пальто? Лето, а он в зимнем. Может, это какая-нибудь перелетная птица, несет с собой все свое имущество и зимнее пальто — оно не влезло в чемодан. Размышляю, наверное, это перелетная птица.
— Откуда?
— Что?
— Я вас спрашиваю, откуда идете?
— Из Остравы. Откуда же еще? Был я там, и с меня хватит. Мне уже шестьдесят. Я свое отработал, не умирать же мне в Остраве. Острава, сынок, для таких, как ты. Дух из меня вон. Был я у доктора, ну вот… Знаешь, как они: «Придется, дедушка, вам это оставить, работа не для вас!»
Он остановился, плюнул и поменял в руках чемоданы.
— Подождите! Докурю и помогу донести.
— Не беспокойся. Ты и так уж мне помог. Тяжелые, стервы. В этом гармонь. Думал, что делать с деньгами? Куплю гармонь и буду на старых коленях играть. Я всегда хотел гармонь, не было только денег. Когда заводилась крона-другая, то разом и уплывала. Так вот теперь и несу, эту гармоничку. Сыграю на ней все что хочешь. Я не учился, но сыграю. Басами я не владею, да наплевать на басы. Вот так-то.
И правда! Ведь это гармонь. А мне и в голову не пришло, что за чемодан я нес. Не скажу старому, что я учитель музыки, а то подумает, что хочу похвастаться, подумает, что хочу показать себя образованней, чем он. Лучше я ему ничего не скажу.
— Докурил?
— Докурил.
— Тогда возьми, подержи минутку. У меня руки затекли. Удивляюсь я, что нет здесь автобусного сообщения. Тащись пешком домой, ночью один.
Дед вынул табакерку и начал крутить цигарку.
— А ты куда идешь?
— Я иду с вами.
— В Грушковец?
— Угу. Я там живу у старой Галки.
— Ишь ты. Еще существует такая?
— Какая?
— Такая была шельма. Если, бывало, начинала ругаться — никто не остановит. А жадна была, как черт. Когда мы у нее молотили, чарки вина не поставила.
— Мне она не кажется такой. Она меня любит.
— А сколько ты ей платишь?
— Сто.
— Ну вот она тебя и обдурила. Если хочешь, можешь переехать ко мне. Я один. У меня можешь жить задаром.
— Разве у вас нет детей?
— Все женаты. Жена где-то марширует по свету. Уж двадцать лет. А мне что? Плохо? Сам зашью, сам сварю что надо. В Остраве варил на всех. Там меня нахваливали. В заводской столовке порядочного гуляша сварить не умеют. В гуляш нужно класть столько же луку, сколько и мяса. Погоди, вот позову тебя как-нибудь, увидишь.
Мы приближаемся к деревне. Первая электрическая лампочка, подслеповатая как старуха, светит на дороге. Старому кажется, что я уже обессилел. Бросает окурок и хочет меня сменить.
— Ничего!
— Давай! Я уже дома — вот тут с краю.
И я опять один. Если б не полночь, закричал бы на всю деревню, просто так, лишь бы крикнуть. Так всегда, когда я один и вижу деревню, мне хочется закричать, хочется позвать кого-нибудь, хочется просто так покричать в пространство.
— Никто не искал меня вчера?
— Нет, никто.
— И письма не было?
— Нет, и письма не было.
Почему это меня никто никогда не ищет? Почему это около меня не задерживаются люди? Я хочу, чтобы они мне надоедали, чтобы были у меня перед глазами все время. Хочу, чтобы они постучали ко мне, а может, и просто вошли без стука. Были бы только люди. Люди, которые ничего не боятся, которые умеют стукнуть по столу и обругать весь свет. Пока люди ругают свет, до тех пор на свете хорошо. Люди, которые боятся смерти, не ругают его. Я люблю людей, которые ругают, но не обижают, которые могут для человека, как говорится, достать звезду с неба. Не выношу людей, которые произносят красивые слова, но, когда человеку нужно помочь, когда нужно принести для него самую маленькую жертву, и пальцем не шевельнут — ищут для себя только выгоду.
— Так-таки никто не спрашивал?
— Нет, никто.
Я хотел уже идти, но вдруг мне показалось, что старая что-то хочет мне сказать. Она всегда принесет какую-нибудь сплетню и тут же свеженькую выложит. Может, и теперь что-нибудь принесла, старая, может, хочет со мной поговорить.
— Ну, так что там у вас?
— Ничего, пан учитель, только я рассердилась.
— Вот как! А из-за чего?
— Помните, как долго я полола виноградники? Целых три недели. Да вы и сами мне помогали дня два-три. И я вам за это ничего не дала. Представьте себе, пришел бригадир и не записал мне ни одного трудодня. Говорит, там трава. Отчего же он не пришел сразу? Сидел небось себе дома или в пивной. А когда прошло четыре недели, говорит мне, что, не будь там травы, записал бы, а теперь не может.
— Кто был этот бригадир?
— Герга. Он на меня злится, что я намедни кричала об украденной картошке. Скажите, пан учитель, нужен ему мешок картошки? Когда-то их семья владела почти половиной хутора, и видите ли, им еще мало! Схитрили и всех нас обошли. Основали колхоз, чтобы беднота работала! А им бы только приказывать. Знаете, почему не строят распивочную? Хи-хи! Я-то все знаю. Тогда б им негде было на дармовщинку вином поживиться. Парк разбили, а распивочную не построили. Колхозное вино держат в собственных домах. Вы говорите, что нужно выступать. Пойди-ка выступи, когда их столько. Они съедят бедного человека. Они думают, раз они отдали землю, так беднота должна на них работать.
— Ладно, пойду к бригадиру, поговорю с ним.
— Вы такой добрый! Только о распивочной — ни гу-гу! Он отомстит мне.
В школе цветы. Полным-полно подарков от учеников. Вчера был заключительный концерт. А сегодня они пришли попрощаться с нами. Некоторые после каникул будут продолжать учиться, другие уже совсем кончили — на будущий год не увижу их больше. Терпеть не могу прощаний, не выношу подарков, не выношу цветов, не люблю даже их в такие минуты. Однажды пришли меня поздравлять, а мне все это ни к чему. Я и понятия не имел, как должен вести себя при этом и что говорить. В конце концов я рассердился. И все надо мной смеялись.
— Йошка!
— Ну?
— Это твои цветы.
— Мои?
— Твои. Принесла твоя гармонистка.
— Какая?
— Да та, химичка, которая в институт поступает.
— Ага, Кама.
Кама пришла со мной прощаться. Она уже посещала второй цикл, а теперь не сможет — будет жить в Братиславе. Я думал, что она больше не придет, и вот, пожалуйста, принесла цветы. Говорят, ждала меня. Стояла в коридоре и ждала, когда я появлюсь. Наверно, не могла долго ждать, оставила цветы и уехала. Она была хорошей ученицей. На последнем уроке она расплакалась, и я не знал, что с ней делать. Мне стало не по себе.
— Есть у тебя носовой платок?
— Нет.
Пришлось мне дать свой. Он был грязный. Хотел спрятать в карман, но она сама взяла его у меня из рук. Вытирала им слезы. Как только успокоилась, ушла, платок не вернула.
Клен, мой клен… Стою под окном и слушаю радио. Хотел сегодня пойти в кино, но опять показывают «Игру с чертом». Я ее раз семь видел, но в деревню опять прислали эту картину, будто нет других. Директор школы, чтобы все видели, что он проявляет деятельность, пускает фильм каждый раз под другим названием. «Игра с чертом», «Чертов замок» или «Играющие черти и разбойник Сарка-Фарка».
— Ты чего тут стоишь?
— Ничего. Кто это?
— Ну я. Или не помнишь? Небось, ты мне нес чемоданы. Стоит мне раз человека увидеть, до самой смерти не забуду. Ведь узнал тебя даже в потемках. Со мной моя гармоника. А вот вчера я оставил ее в винном погребке. Вылил там четыре стаканчика и забыл. Куда идешь?
— Никуда.
— Оставлю-ка я у тебя гармонь. У тебя не потеряется. Можешь даже поиграть на ней, только осторожно!
— Не беспокойтесь.
— Ну, будь здоров!
— До свидания! А когда придете за ней?
— Когда-нибудь приду. А что по радио сказали?
— Парней зовут, завтра возить сено будут.
— Пойдешь?
— А чего мне идти?
— Пойдем, я тоже пойду. Покажем им, как надо работать.
— По-немецки «хорошо», по-русски «гут»! — сказал он и ткнул вилами в сено.
Не знаю, откуда у него эти слова. Может, с утра услышал у какого-нибудь ребенка. У него была такая привычка — понравится слово, повторяет его до противности. Но работать умел. Как черт работал, только улыбался.
Был еще почти час до обеда, а мы обогнали всех на две фуры. И шофер у нас был хоть куда! Знал, как выбрать дорогу, умел возить сено, а главное — понимал машину. Выглядела она как тарантас, но мотор работал отлично.
— По-немецки «хорошо», а по-русски «гут»! — повторял он снова и снова.
Мы уже и поправлять его бросили. А ему нравилась эта путаница, и поэтому он даже напевал свою присказку. Каждый раз мы переглядывались и улыбались. Только шофер наш ни разу не улыбнулся. Он был погружен в свои мысли и даже не ответил нам, когда мы его окликнули.
«По-немецки «хорошо», по-русски «гут»!»
— Михал!
— Ну?
— Ты что, глухой?
— Почему?
— Чего не отвечаешь?
— А что?
— Да ничего. Говорят, ты к жене вернулся?
— А вам-то что!
— Черт возьми! Иметь такую красивую жену, и уйти от нее. Черта ли, уйти от такой жены.
— А ты-то почему не живешь со своей?
— Это, сынок, другое дело. Это, сынок, не так-то легко понять. По-немецки «хорошо», по-русски «гут»!
Шофер включил скорость, фура наклонилась, закачалась, и мы вылетели на шоссе.
— Черт подери, иметь такую красивую жену! Он к ней вернется. Клянусь богом, что я его к ней приведу.
После обеда мы продолжали работать. Мне казалось, что мы даже не утруждаем себя, а так играем, бросаемся сеном. А вечером объявили, что мы самые лучшие. Были мы впереди на целых шесть фур.
«По-немецки «хорошо», по-русски «гут»!»
Так. Гармонь с нами. Будем играть. Раскрывайте гармонь и начинайте!
— Давай!
— Эх! Опять опростоволосился, принес свою вместо дедовой.
— Ты, сынок, хотел меня одурачить. Думал, что не узнаю свою гармонь. Да разве ж у тебя инструмент? Ерунда какая-то. У нее даже голоса нет. А моя поет, как орган.
Так себя подвести. Кто его знает, что теперь подумает старый. Всей деревне теперь расскажет, что я хотел его одурачить. Но я уже несу ему другую, несу его собственную. Нужно ему объяснить, доказать, что это простая ошибка. Только он упрямый, твердит свое, разуверить его трудно.
— Сынок, ты ведь гармонь мою разладил. Я выбросил за нее целых три тыщи, а ты разладил. Кто мне, сыночек золотой, за нее заплатит?
— Да я на ней даже не играл!
— Разладил ты ее. Регистр уже не работает, а этот бас, послушай, как хрипит. А еще вчера ничего с ним не было.
Парни смеются. Смеюсь и я, и это разозлило старого.
— Или играйте, или пошли отсюда!
— Плюньте на бас, вы все равно им не пользуетесь!
— Знаете вы матросскую таверну? Не знаете. Даже Грабовку не знаете, потому что не были в Остраве. А я там был и играл на этой хроматической гармони. И все там пело хроматическими голосами.
— Ну так сыграйте!
— Сыграю, сынок, только ты признайся, что ты шарлатан и на этой гармонике баловался. Не был бы ты моим другом, не помог бы ты нести мне чемоданы, я б тебе показал.
Парням это уже надоело, они хотят наконец послушать что-нибудь. Большинство из них за меня. И наш шофер меня подбадривает:
— Сыграй, ведь ты учитель!
— Учитель — не учитель! Думаешь, если я не учитель, то и гармонь в руки взять не умею?
— Значит, не умеешь. Гармонь есть, а играть не умеешь.
— Ты так думаешь? Думаешь, если у тебя деревянные пальцы, то и у всех они деревянные. Какую песню хочешь, такую и сыграю. Это не гармонь, а экспорт. Знаешь, что такое экспорт? Сходи в Остраву, спроси. Спроси того человека, у которого я ее купил!
Он перебрал клавиши и затянул какую-то старинную песню. Я ее не знал. Но парни знали. Кивали головами и время от времени подхватывали мелодию. Это им нравилось. Басы не соответствовали мелодии, но это никому не мешало.
Продавщица принесла новую бутылку. Налила и заслушалась музыкой. Стояла, опершись о стол, и о чем-то думала. Когда дед кончил, наклонилась над ним и стала напевать ему на ухо:
Он узнал песню. Старый знал все песни. Сыграл еще две-три и отложил гармонь.
— Знал я одного, играл, как виртуоз. Даст, бывало, с перебором, словно черешню рассыплет. Играл этот парень всеми пальцами. А по басам бегал, как жук. Не верите, клянусь богом, сам видел. Сидел рядом с ним и подпевал ему на ухо.
Уже десять часов. Продавщица хочет спать. Допиваем и собираемся уходить.
— Миша.
— Ну?
— Нечего тебе шататься по деревне. Пойдешь к жене!
— Не пойду!
— Нет, пойдешь, и я с тобой — провожу прямо до постели. Послушай, учитель, возьми мою гармонь, а я с Мишей пойду.
— Я бы взял ее, да только…
— Не спорь. Поспорим завтра.
В колхозной распивочной еще светится. Окна закрыты, но свет горит. Сквозь узкую щелочку слабый лучик врезается в темноту. Что там делают? Что там могут делать в такое время? Выхожу вечером на улицу и всегда вижу, как там горит свет. В деревне три колхозных погребка. Собственно, это частные погребки, но колхозники в них хранят вино. Колхозное вино рядом с частным. Каждый вечер во всех трех погребках горит огонь.
На окне я нашел фрукты. Такие красивые желтые абрикосы. Кто их принес?
Танцуй!
Помню, отправились мы однажды в город, у тележки сломалась ось. Я чуть не расплакался, сидя на мешке. Что теперь делать? Много машин прошло мимо, а сколько их прошло через поле и виноградники! Но никто не оглянулся, никто не помахал рукой, никто не спросил: «Тебе куда, парень?» А нам надо было на мельницу — кукурузу молоть. В конце концов мать взвалила мешок на спину, а я поволок сломанную тележку. Все это было не так давно, я еще был мальчишкой и ходил в школу в город.
Подняв облако пыли, автобус остановился. Из него вывалились люди. Даже не верится, сколько их там было. И зачем я тут стою? Прошел уже четвертый автобус, а Кама так и не приехала.
— Поможешь нам, парень?
— Почему не помочь?
Хватаю мешок за узел и шлеп его на тележку. Еще один, потом еще два.
— Ездили мы за кукурузой. Если дома не родится, приходится возить. Без кукурузы не обойдешься. Ну и дорогая ж она, стерва. Четыреста крон за центнер… Знал бы кто-нибудь? Другое дело, если б заработки были. Да где там! В колхозе уж третий год вместо доплаты получаем шиш. А в других районах давали.
Танцуй, деревня!
Завтра праздник. Колхозники привезли карусель, чтобы все было как полагается, как в старые времена, когда я стоял около тира и восторгался бумажными розами. Одна была красная, другая белая, третья расцветала синим цветком, совсем как в песне.
Танцуй!
Сегодня должна приехать Кама. Может, приедет скоро. А может быть, завтра утром. Завтра воскресенье. Завтра праздник. Карусель закружит деревню.
Танцуй, танцуй, кружись!
Прочитал «Культурен живот»[5]. Ха-ха-ха! Ищут положительного героя. А что, если бы обратились ко мне? Кого бы я им назвал? Ха-ха-ха! Есть у вас немного времени? Можем поискать кого-нибудь… Надеваю свое черное пальто, хотя лето. Что из того — ведь сегодня холодно. Сначала сходим на карусель. Можем пойти по шоссе, а можем и кругом — через парк. Это недалеко. Слышите? Это песня о Барборке. Знаете эту песню? Хотите, можем послушать ее еще раз. На карусели ее тоже сыграют.
— Честь труду!
— Честь!
Там сидит какая-то парочка. Пусть себе сидит, пусть им будет хорошо. А там кто-то перегнулся через скамейку. Вывернуло из него все, что съел за день. Танцуй, танцуй, кружись! Если бы я легко переносил карусель, мы могли бы прокатиться. В самом деле! Вы хорошо переносите? Я-то о вас совсем забыл. Забыл, это со иной бывает. Признайтесь, что с вами тоже бывает! Судите об обществе, ссылаетесь на общество, и все же о нем всегда забываете. Вы хотите возразить — к сожалению, это так. Но это ничего. Это вполне нормально, по-человечески. В конце концов, и другие забывают. Посмотрите на эти автомобили! Знаете, кому они принадлежат? Если бы окна колхозного погребка не были так старательно закрыты, мы смогли бы заглянуть туда. Их владельцы забыли обо всем на свете. Слышите, поют? Им там весело. Их там много. Двое, трое и больше. Да, но у вас нет времени, мы ведь пошли искать положительного героя.
Ну как, пани Коларичка? Заплатили вам уже за прополку?
Эти дьяволы? Заплатили, только половину. Пришли из колхоза, из райкома, покажите, мы посмотрим. Посмотрите! Ходили по винограднику, водил их бригадир. А секретарь им говорил, что «де-факто». Какое мне дело до вашего «дефакта»? Думаете, я боюсь вашего «дефакта»? Хоть я и старая баба, а обдурить себя не дам. А вот и дала. Сказали, чтобы «волк был сытый, а овцы целы», что выплатят мне половину трудодней. Совсем как в Коцоуркове[6].
Вон идет Лойза. Что если бы он был положительным героем? Ой, старый, сделаю из тебя положительного героя. Что ты тогда скажешь?
— Чего тут делаешь, сынок?
— Ищу положительного героя.
— Положительного героя? А что это такое?
— Это такой герой.
— Нет, сынок, ты, видно, того?..
— Почему?
— Это я должен тебя спросить, почему.
— Послушай, старый. А что, если мы с тобой проникнем в колхозный погребок и за милую душу всех оттуда повытаскиваем?
— Вот это да, черт побери! Ну и надрались бы мы, как гусары!
— Дерьмо!
— Так мы бы не надрались.
— А серьезно?
— Черт побери, тогда не пойдет!
Он стал чесать за ухом. А я видел, что это все был взрыв, за которым ничего не могло последовать. Что с него возьмешь? У него пенсия, он не голодает, у него есть даже на что выпить. Какое ему до всего дело?
Крикнул я на всю деревню. Никто не откликается. Да я и не кричал. Только думал, что кричал. А ведь не кричал. Когда вот так иду, хочется позвать кого-нибудь, хочется просто так покричать в пространство.
На верхнем конце деревни я догнал Каму. Она бросилась мне на шею, и я забыл обо всем на свете. Какая она красивая. Какая из нее красивая девушка выросла. Мы шли вниз, мимо новой школы. Первый раз в жизни я ее поцеловал.
Немного севернее Карлсруэ над волнами Рейна изогнулся дугой белый железобетонный мост. Время от времени по мосту проходит скорый поезд на Мангейм, время от времени под ним тарахтит моторная лодка. В остальном местность тиха и неподвижна.
На берегу стоит солдат бундесвера Франц Вильд. Ему двадцать один год, физиономия круглая, полнокровная, во рту — жевательная резинка. Он жует и размышляет. Скользнет взглядом по массивным быкам, по стремительным пролетам, пожует, проведет розовым языком по губам и размышляет.
От шоссе приближается приземистый фельдфебель бундесвера Тобиас Шпильгаген; он не торопится, ступает прочно, солидно, вдавливая в глину свои толстые великолепные подошвы; если бы он шел по мосту, вода вокруг быков разбегалась бы, пожалуй, дрожащими кругами. Рядовой Вильд стоит и размышляет.
— Отличная погодка, — произносит фельдфебель Шпильгаген бодро, ибо это демократическая армия.
Рядовой Вильд щелкает каблуками и отдает честь.
— Осмелюсь доложить, погода исключительная, герр фельдфебель.
— Вольно, — приветливо произносит фельдфебель. Он глубоко и критически вдыхает свежий ветерок. Ветерок рапортует, что он свежий. Солнышко светит согласно распорядку. — Словно специально для воскресного отдыха, — продолжает Шпильгаген. Он угощает солдата сигаретой, ибо именно так относится он к своим подчиненным — это же не прусская армия. — Ни облачка!..
— Разрешите доложить, — говорит некурящий рядовой Вильд, — над горизонтом, на северо-западе-западе, в направлении Саарбрюкена, появилось облачко.
— Превосходно, — произносят фельдфебель Шпильгаген и прищуривает глаза под густыми бровями. Его задача — наблюдать за всем, что делается во Вселенной. Облачко уже щелкнуло каблучками — да так, что из него закапал дождик. — Спичек у вас нет? А что вы, собственно, тут делаете, Вильд?
— Осмелюсь доложить, прогуливаюсь, герр фельдфебель. Прогулку сочетаю с полным душевным отдыхом, а также наблюдаю за местностью с военной точки зрения — в учебных целях.
— Превосходно, — отмечает маршал Шпильгаген в чине фельдфебеля; он с особым удовольствием слышит от подчиненных свои же собственные слова, меткие, искрящиеся служебным рвением. — А что вы конкретно наблюдаете, Вильд?
— Я наблюдаю, — говорит Вильд согласно приказу, давясь сигаретным дымом, — конкретно данный мост через великую немецкую реку Рейн.
— Превосходно, — удостоверяет Шпильгаген. Проверив наличие моста, он обнаруживает — тот на обычном месте. — Что же примечательного известно вам об упомянутом мосте, рядовой Вильд?
Рядовой Вильд на секунду задумывается. Поскольку была команда «вольно», он позволяет себе провести рукой по лицу; на пальцах у него длинные красноватые ногти, на лице — густые веснушки цвета спелого проса, в глазах — преданность и любопытство (до известных границ!). Глаза у него — зеленоватые, как у кролика, и Вильд часто мигает веками без ресниц, словно плутовато договариваясь с кем-то.
— Разрешите вопрос? — спрашивает он неожиданно доверительно, шепотом, но тут же невольно вытягивается. Напоминающие сардельки пальцы, прижатые к брючным швам, слегка дрожат.
— Разумеется, — отечески разрешает Шпильгаген, приглаживая топорщащиеся на верхней губе усы, — ведь мы на прогулке, а кроме того, мы в этой армии все товарищи.
— Об упомянутом мосте, осмелюсь доложить, мне известно все. Осмелюсь заметить, я сам его строил. Я имею в виду: принимал участие в его строительстве. Родом я из Габердорфа, что напротив, дом номер девять. У отца мясная лавка, может быть, вы обратили внимание — свиная голова на площади…
— Превосходно, — выразительно произнес Шпильгаген, и мускулы на его рябом лице напряглись. То обстоятельство, что рядовой Вильд происходит из расположенного на той стороне Габердорфа, из семьи мясника, можно было тем самым считать одобренным и соответствующим истине. — Передайте привет вашему уважаемому отцу, Вильд. У вас уже есть невеста? Пусть заботится о приданом, верно? У немецкой невесты должно быть приданое! Но вы хотели спросить о чем-то, не так ли, Вильд?
— Осмелюсь доложить, так точно, герр фельдфебель. Я хотел спросить, для чего в этом мосту оставлены камеры для взрывчатки?
На Рейне заныла сирена пароходика; робкое, не раздражающее слух эхо разнеслось по поэтической местности организованно и согласно предписанию. Фельдфебель Тобиас Шпильгаген пристально наблюдал за судном. При этом он почему-то сложил губы трубочкой, словно хотел послать кому-то воздушный поцелуй. Рядовому Вильду померещилось, что его начальник машет усами. Стоял восхитительный солнечный день, и рядового Вильда интересовало, почему в этом мосту, который он помогал строить, имеются камеры для взрывчатки. Тобиас Шпильгаген в принципе приветствовал, когда его солдаты интересовались различными проблемами, главным образом техническими.
Пароходик, бог знает почему, продолжал ныть. Шпильгаген сосредоточенно любовался кончиком собственного носа. Рядовой Вильд начал уже тревожиться…
— Гм, — задумчиво произнес Шпильгаген. — Что касается меня, я бы никогда не подумал, что в этом мосту есть камеры для взрывчатки.
— Есть, — сказал Вильд, кивнув для убедительности, — одна вот здесь, перед первым быком, другая там, на той стороне, за третьим быком отсюда. Сто десять на семьдесят каждая…
— Нет, — произнес Шпильгаген. — Нету их там. Для чего им там быть? Это не логично, Вильд. — Он строго и испытующе взглянул на Вильда. — Вы все еще думаете, что они там имеются?
— Осмелюсь доложить, — сказал рядовой Вильд уверенно, — я сам их бетонировал. Двойная арматура…
— Превосходно, — произнес Шпильгаген. — Вы неглупый парень, Вильд. Надеюсь, вы понимаете, для чего они. Понимаете?
Вильд снова застыл «смирно». В голосе фельдфебеля Шпильгагена неожиданно прозвучала нотка, знакомая по его командам на плацу. Вильд не понимал, для чего там камеры. О вещах, которые он понимал, он не спрашивал, напротив, он объяснял их другим. На этот раз он слегка покачал головой.
— Осмелюсь доложить, я никак не могу понять, для чего в этом мосту могут быть камеры для взрывчатки, герр фельдфебель.
— Они имеются там, — сказал Тобиас Шпильгаген, — ибо мы должны думать обо всем! Мы, немцы, — сказал Тобиас Шпильгаген, — многому научились в ходе последней войны! Мы знаем, как нужно строить мосты, парень!
— Этот мост, — проинформировал Франц Вильд, — строила фирма Гордон и Джонс, Филадельфия, Франкфуртский филиал.
— Превосходно, — произнес Тобиас Шпильгаген; об этом ему, очевидно, было известно прямо из Филадельфии. — Наши американские друзья тоже думают обо всем. Есть еще вопросы, Вильд?
— Нет, — сказал Франц Вильд из Габердорфа, что напротив, и снова покачал головой. — Я только хотел бы знать, о чем это обо всем думали наши американские друзья?.. Не станем же мы взрывать этот мост?..
Тобиас Шпильгаген разволновался, и не без оснований.
— Да что ты плетешь, любезный? Зачем нам взрывать такой прекрасный мост?!
— Осмелюсь доложить, понятия не имею, герр фельдфебель. Может быть, мы вовсе и не будем взрывать его. Но зачем же в таком случае эти камеры для взрывчатки?
— Гиммельдоннерветтер нох ейн маль! — произнес Тобиас Шпильгаген, словно отвечая кому-то, стоящему на том берегу Рейна, — они там на всякий случай!
Рядовой Вильд взглянул на фельдфебеля Шпильгагена с изумлением: лицо его начальника потемнело, губы побледнели, резко обозначились кости лица. Темные глаза смотрели на подчиненного с неудовольствием и подозрением. Рядовой Вильд, подмастерье мясника из Габердорфа, все же спросил:
— На случай войны?
— Да! — крикнул Тобиас Шпильгаген. — На случай войны!
— Будет война, герр фельдфебель? — спросил Франц Вильд, родом из городка, что напротив.
Лицо Шпильгагена неожиданно прояснилось, напряжение мускулов ослабло. Совсем было исчезнувший рот появился вновь, вокруг него заиграло даже некое подобие улыбки.
— Ясно будет, парень! Да еще какая! Можешь быть спокоен!
— И когда начнется война, — спросил Франц Вильд, доверчиво моргая, — мы взорвем этот мост на воздух?
— Когда начнется война, — с размахом ответствовал Тобиас Шпильгаген, — мы взорвем на воздух всю Россию! Даже на Урале не остановимся! Вернем им все, и с процентами! Понятно?
— Так точно, понятно. И взорвем этот мост?
— Черт тебя побери совсем, — выругался Шпильгаген. — Оставь ты меня в покое со своим мостом! К чему нам взрывать его, когда мы будем осаждать Москву?
— Зачем же там камеры для взрывчатки? — спросил Вильд.
— Согласно инструкции! — загремел фельдфебель. — Это инструкция чисто теоретическая и устаревшая! Практически война будет выглядеть иначе: мы сбросим тысячу водородных бомб, засыплем Россию ракетами, разобьем их в пыль! Понял?
— Так точно, понял, герр фельдфебель! В пыль! Но…
— Если ты еще раз заикнешься о камерах, я разобью тебе морду!
— Нет, — сказал Вильд, — я хотел только… Вот, например, на Габердорф не упадет ни одной бомбы?..
— Нет! Скажи отцу, он может спать спокойно! И найди себе девочку, Вильд! У каждого порядочного парня должна быть девочка! Ясно?
— Так точно, ясно! Немедленно найти девочку!
— То-то. — Тобиас Шпильгаген взглянул на подчиненного. Даже будучи на голову ниже, он смотрел на него с большой высоты — просто он знал, как это делается.
— Герр фельдфебель, — сказал рядовой Вильд, — разрешите вопрос… Для чего, собственно, делают эти камеры в мостах?..
— Ты спрашиваешь вообще? Для того, чтобы их взрывать.
— Мосты, — сказал Вильд и снова поморгал веками, — взрывают преимущественно при отступлении.
— Превосходно! — Тобиас Шпильгаген взглянул на рядового Вильда несколько ошеломленно. — Но мы принимаем во внимание исключительно наступление! Понятно, Вильд? Исключительно наступление!
— Но в этой стороне, — сказал Вильд, мучительно соображая, — в этой стороне ведь вовсе не Россия! Эта дорога ведет куда-то во Францию.
— Превосходно, Вильд. Мы находимся на западной границе нашей родины.
— Гм, — заметил Вильд.
По мосту с грохотом мчался длинный экспресс. Пульмановские тележки его вагонов пели, аэродинамической формы паровоз выпускал густой белый пар. Поверхность реки была спокойна, оранжевое осеннее солнце склонялось к ней, небо было ясное, лётное. Стояло пастельное немецкое воскресенье, такое, каким оно и должно быть.
— Гм, — повторил Вильд неуверенно. — Когда американцы оборудовали эти камеры, не представляли ли они себе, что когда-нибудь по этому мосту придется отступать на Запад?..
— Парень, — произнес фельдфебель, — я тебя что-то не понимаю.
— Осмелюсь доложить, я имею в виду следующее. Когда американцы строили этот мост, не имели ли они в виду, что мы станем когда-нибудь отступать на Запад?
— Немецкий солдат, — произнес Тобиас Шпильгаген, повысив голос, — отступать вообще не может. Запомни хорошенько!
— Осмелюсь доложить, я это помню. А американцы могут отступать?
— Еще бы, — ответствовал фельдфебель без промедления и ухмыльнулся. — Почему бы американцы не могли отступать? Могут.
— Ага, — сказал Вильд. — Так, может быть, американцы представляли себе, что когда-нибудь они будут отступать по этому мосту, а потом взорвут его на воздух…
— Рядовой Вильд! — заревел Шпильгаген. — Что за разговорчики! К чему американцам отступать из Германии?!
— Не могу знать. Но зачем же они хотят взорвать этот мост?
— Да кто тебе сказал, что они хотят?..
— Зачем же они велели сделать камеры для взрывчатки?..
Тобиас Шпильгаген оцепенел.
— Москва, — сказал рядовой Вильд, — отсюда довольно далеко…
— Смир-рно! — заревел Шпильгаген. — Стоять смирно, когда с вами говорит начальник! — Потом он энергично закурил еще одну сигарету и резко выдохнул дым. — Вольно. Вам повезло, что вы нарвались на меня. Другой бы уже давно… Но я человек демократичный. Не эсэсовец какой-нибудь… Я беседую с вами как с равным… Хотите что-то сказать?!
— Осмелюсь доложить, я хочу выразить свою радость по поводу того, что нарвался на господина фельдфебеля Шпильгагена. Вся рота это ценит.
— Превосходно, — произнес Шпильгаген. — В следующий раз не плетите такой ерунды. Хорошо, Вильд? Вы сказали — вся рота?..
— Вся рота, герр фельдфебель.
— Превосходно, — произнес Шпильгаген и вдруг насторожился. — Позвольте, значит, в роте говорили об этих… об этих камерах?..
— Осмелюсь доложить, говорили, герр фельдфебель!
Прошло несколько секунд.
— Послушай, Вильд, ты же неглупый парень… Твой отец был старостой? Вот видишь… Ты должен объяснить всем, как участник строительства, что теперь мосты вообще строят только с камерами для взрывчатки, и точка. Не думаешь же ты действительно, что американцы могут ни с того ни с сего отступить за Рейн и начать взрывать за собой все мосты?! Перед кем бы они отступали?.. Не вздумай представлять себе это, Вильд!
— Слушаюсь, герр фельдфебель!
— Ведь это означало бы… ты понимаешь, что это означало бы?.. Черт побери, серьезно, а что бы это означало?! Надеюсь, ты не представлял себе ничего подобного, Вильд?!
Рядовой Вильд выпучил на начальство зеленоватые влажные глаза.
— Нет, — шепнул он, — это мне никогда не приходило в голову!..
— То-то, — угрожающе произнес Шпильгаген. — Солдату нечего фантазировать!
— Но… — прошептал Вильд.
— Но? — резко повторил Шпильгаген. И вдруг закричал фальцетом: — Но зачем же там эти камеры для взрывчатки, да?!
— Но… если бы случайно… если бы возникла подобная ситуация, — шептал рядовой Вильд, — ведь это затронуло бы и Габердорф?.. Если бы они дошли до самого этого моста… господи Иисусе, да ведь американцы фактически так и предполагают… пресвятая дева, это определенно затронет и Габердорф!
— Ко всем чертям! — разразился руганью фельдфебель Шпильгаген. — Я надеюсь, что обязательно затронет ваш грязный Габердорф! Вместе с вашими котлетами и грудинкой! И надеюсь, ты доживешь до этого, ты, болван!
— И тогда… тогда американцы взорвут этот мост на воздух?.. — Франц Вильд чуть не плача спрашивал уже самого себя.
— Ах ты бездельник, — накинулся на него Шпильгаген, — ты вшивый большевистский демагог! Хочешь распространить панику? Хочешь нашептать нам тут, что во всех мостах на Рейне есть камеры для взрывчатки, чтобы союзники, когда их погонят, могли отступить за Рейн и оставить нас в луже! Что американцы на это и рассчитывают, что мы снова будем только истекать кровью, что здесь будет поле боя…
Лицо фельдфебеля Шпильгагена почернело, исказилось гримасой. Он стал похож на испорченный негатив.
— Смир-рно! Кру-гом! — крикнул он рядовому Вильду. — Шагом марш! Ложись! Встать! Бегом! Ложись! Я тебе покажу, — хрипел он незнакомым пропитым голосом, — я тебе покажу, как распространять пораженческую пропаганду! Я тебе покажу камеры! Я тебе покажу отступление! Я тебе покажу!..
Поверхность реки предков, героической и легендарной реки, реки-кормилицы, была неподвижна, как зеркало, и такой же неподвижной была над ней величественная арка небес, лётное пространство на юго-запад; вокруг простирался красочный немецкий день, насыщенный техникой, мистикой и дисциплиной. Технику представлял великолепный американский мост, предусмотрительно снабженный всем необходимым, дисциплину — двое мужчин, удалявшихся от берега прямехонько к учебному лагерю, что севернее Карлсруэ, наконец, мистику, современную водородную мистику — нерешенная проблема: для чего нужно было подготавливать взрыв моста через Рейн — мост, расположенный на западной границе государства? И что вытекает из этого факта для рядового Вильда, сына мясника?..
С другого берега долетел ветерок. Он не стал «смирно» и не доложил о своем прибытии, а, беззаботно проказничая, порхал над лугами. Он попахивал бабьим летом, а время от времени — дымом. Может быть, здесь уже однажды взрывали где-нибудь заряд под мостом?.. Или причиной этого запаха были только трубы над крутыми габердорфскими крышами или веселые армейские костры?..
Трудно сказать. Только сгоревший порох пахнет так же.
Это был образцовый вечер в семейном кругу.
Мать сосредоточенно слушала радиопостановку, уродуя при этом купальный костюм, который она перешивала, перелистывала «Чехословацкий журналист», переворачивала гренки на электрическом тостере и время от времени напоминала мне, что послезавтра ее рождение, терпеливо и убедительно повторяя по телефону: «Ну что вы, милая, это пустяки!» Маленький, невероятно гордясь тем, что еще не спит, восседал в кроватке с совершенно новым автомобилем в руках, разобранным на молекулы, и, видимо, ломал голову над тем, как его расщепить на атомы. Я пристально всматривался в корректуру и пытался при этом научно объяснить, почему, черт побери, «Червена гвезда» проиграла «Славану». Был тихий, теплый вечер, уже не летний, но еще не осенний, и если бы под нашим окном росли раскидистые яблони, которых, конечно, нет, они были бы отягощены зрелыми, напоенными солнцем плодами. Царил мир, граничащий с идиллией, и уют, граничащий со скукой. Было замечательно.
Он тихо сидел, склонившись над школьным заданием; чубчик миролюбиво упал на лоб, уши горели от усердия, веснушчатый нос был почти прижат к самописке «Пионер». Он с большим упорством готовил урок по русскому языку. Время от времени я бросал на него строгий взгляд, но мысленно один за другим прощал все его проступки и провинности за последнее время. Как смирно и кротко сидит он и готовит урок, хоть фотографируй для хрестоматии! Как старается, с каким напряжением силится писать каллиграфически! Разве он не воплощенная дисциплина и прилежание? Я мысленно отрекаюсь от термина «хулиган», ставшего уже привычным у нас в доме и во всем квартале, и заменяю его термином «озорник», в котором можно незаметно сочетать критику и нежность. Выводы педагогического обследования о его неспокойном и упрямом характере я презрительно отвергаю. Боже мой, это просто живой ребенок, инициативный и изобретательный! Чего они хотят? Превратить его в мокрую курицу, увальня, пришибленного образцово-показательного мальчика? Пастельные тона этого полного гармонии вечера не позволяют мне скептически отнестись даже к очередному замечанию в его школьном дневнике, где сказано, что он систематически нарушает порядок в классе. Ну что это! Ведь такой ребенок вообще еще не понимает, что значит «систематически».
Это был образцовый вечер и к тому же еще, как вам сейчас станет ясно, достопримечательный. Я уютно сидел в халате, и сердце мое как бы утопало в нем. В это время кто-то позвонил.
Вошла симпатичная пожилая женщина в скромном темно-коричневом платье. Она показалась мне знакомой — так ведь часто бывает, когда встречаешь человека, которого никогда в жизни не встречал, особенно если он появляется в столь чудесный вечер с таким видом, будто ты его с нетерпением ожидал. Мы усадили гостью и приготовились к тому, что будет дальше.
Тут я случайно взглянул на сына. Он уже не склонялся прилежно над тетрадью, не выпячивал губы, не шептал потихоньку текст, выделяя шипящие. Он стоял вытянувшись; так стоят перед офицером, находясь в строю с полной выкладкой, или перед главным редактором, когда кладут ему на стол фельетон, или перед учителем, когда учатся в пятом «А».
— Мы еще не знакомы, — приветливо начала гостья, — хотя и следовало бы. Я учительница вашего сына. Он не говорил вам, что я сегодня приду?
Мы обменялись быстрыми взглядами. Они скрестились, как рапиры на дуэли. На электрическом тостере начал дымиться гренок, на радиостанции перешли от пьесы к хирургическому устранению недостаточности сердечного клапана, а разочарованный тоненький женский голос твердил в телефонную трубку: «Алло! Ты слушаешь? Алло!»
— Нет, — сдержанно ответил я, — он не говорил, что вы придете.
Утверждение, что вечер был тихим, перестало соответствовать действительности. Он не был ни гармоничным, ни образцовым. Атмосферное давление упорно снижалось.
— Произошло что-нибудь серьезное? — спросил я.
Учительница улыбнулась.
— Серьезное? — повторила она вслед за мной. У меня мороз пробежал по коже. — И вы еще спрашиваете?
Сын стоял у стола и смотрел на нас большими темными глазами, ожидая дальнейших событий и готовый достойно встретить их.
— Послушай, — обратился я к жене и вдруг подумал: «Хулиган, ах, какой хулиган!» — Послушай, выключи радио и тостер, положи телефонную трубку и иди сюда. Речь идет о твоем сыне.
Состав преступления был потрясающим по своей классической простоте. В садике перед школой есть окруженная скамеечками целая система фонтанов посреди живописной детской площадки — гордость района. Кто-то открыл краны и повернул трубки фонтана так, что вода должна была не декоративно литься в бассейн, а низвергнуться в садик. Когда в положенное время пустили сильный поток воды, он на расстоянии пятнадцати метров по радиусу обильно оросил все скамьи, детей и гулявших с ними мамаш, пенсионеров и вообще всю общественность. Началась паника. Поскольку в критический момент, то есть незадолго до происшествия, там видели присутствующего здесь ученика пятого «А», слонявшегося без уважительных причин вокруг фонтана, возникло совершенно обоснованное подозрение, что…
— Ты это сделал? — строго спросил я, но был убежден, что он этого не делал. Да как он смог?
— Да! — не задумываясь, ответил сын.
— Вот видите! — воскликнула гостья.
— Гм… — скупо откликнулся я.
Учительница показала нам письмо, в котором коммунальное управление в весьма запутанных фразах обращалось к школе и требовало примерного наказания виновного. Письмо было написано на официальном бланке. Штамп коммунального управления оказывает всегда губительное влияние на мою нервную систему.
— Он не мог сделать это сам, — продолжала симпатичная учительница. — Там целая система из тридцати шести маленьких фонтанчиков. У него должны были быть помощники, но он не хочет их выдать.
— Я сделал это сам.
— Но зачем? — спросил я. — Скажи, зачем?
— Подумай, скольким людям ты испортил платье! — сказала мать, чувствуя потребность принять участие в разговоре.
— Зачем? — спросил я снова.
Я люблю знать причины событий. Но в этот момент невольно подумал: «Живой ребенок, инициативный и изобретательный». Штамп коммунального управления невыносимо раздражал меня.
— Педагогический совет рассмотрел этот поступок и поручил мне…
Я представил себе зеленый садик, в котором граждане прогуливаются, отдыхают на скамейках, греются на солнышке, и вдруг… псс…
— Чему ты улыбаешься? — спросила жена.
Я откашлялся и с горечью возразил:
— Вопрос слишком серьезный, чтобы смеяться.
Учительница подтвердила. У нее были очень умные глаза.
— Конечно. Повреждение общественного имущества, нарушение порядка, грубое нарушение дисциплины… Простите, — вдруг изменила она тон, — а вы вообще интересуетесь его дневником? Просматривали его тетради? Почему вы не были на родительском собрании?
«У парнишки живое воображение, — сочувственно подумал я. — Тридцать шесть фонтанов — да это целая техническая проблема! Молодец!»
— Что вы говорите? — вежливо переспросила учительница.
— Я примерно накажу сына, — ответил я в стиле послания коммунального управления. — Мне ясен весь объем его вины, и я сумею выполнить свой долг.
После короткой дискуссии о гренках, купальных костюмах, свитерах, Международном женском дне и освобождении женщин от домашнего рабства гостья вежливо попрощалась и ушла. Присутствовавший при этом ученик пятого «А» произнес довольно четко: «Честь труду!» — и вернулся к своей тетради, но не принялся писать, а только сгорбился и, не шевелясь, выжидал.
Жена проводила учительницу, вернулась в комнату и посмотрела на меня долгим, вопрошающим взглядом. Не люблю долгие, вопрошающие взгляды: за ними должны следовать действия.
— Встань, — тихо, но непреклонно сказал я, — и надень куртку. — А сам взял пиджак.
— Куда вы? — изумленно спросила мать.
— Вставай и идем, — повторил я.
Он послушался, ни слова не говоря.
— Куда вы? — растерянно повторила она.
— В милицию.
— В милицию? — Она несколько раз быстро моргнула: по-видимому, хотела что-то сказать.
— В чем суть? — резко перебил я. — В повреждении общественного имущества. Намеренном и злостном. Да или нет?
— Да, — немного подумав, ответил он.
— Так вот, пойдем.
Жена смотрела на нас расширенными глазами.
— Куда ты? — заинтересовался маленький, выбрасывая из кроватки колесо и руль автомобиля.
— В милицию, — ответил старший.
— Я тоже хочу!
— Ты еще слишком мал, — возразил старший.
— Тогда принеси мне леденец на палочке, — попросил маленький.
— Хорошо, принесу.
— Но… — начала мать.
— Это преступление? — с металлом в голосе спросил я. — Да. Педагогика имеет свои границы. Он должен понимать, что он гражданин народно-демократического государства! И вообще, последнее время невозможно выносить его проделки…
Я сделал за спиной сына неопределенный жест, который приблизительно означал: не беспокойся, но ты должен помнить, что и педагогика имеет свои границы.
— Но… — снова начала мать.
Мы вышли. Некоторое время мы молчали. Я шагал быстро, и сын вынужден был семенить, догоняя меня. Деревья в садах были отягощены спелыми плодами, напоенными солнцем. Вечер был, скорее, теплый; в воздухе царили спокойствие и гармония, но идиллии не было.
— Ты вправду это сам сделал? — спросил я через некоторое время, глядя на бледную луну.
— Конечно, — с оттенком превосходства ответил он.
Я успокоился — у мальчишки есть чувство юмора — и мягко спросил:
— А зачем… зачем ты это сделал?
— Не знаю… так…
— Может, на пари?
Он отрицательно покачал головой. «У него есть воображение! — подумал я. — Фонтан навыворот! Все ясно: ему приходится ходить в школу, там его мучат деепричастиями, историей и дробями, а люди в садике зря тратят время и народные средства. Это ясно с точки зрения логики и подсознания. Просто и вдохновенно!»
— Я думаю, — вдруг тихо произнес он, — что к ним это не относится.
— Что? К кому?
— К ним, к милиции.
— Как же? — отрезал я. — Кто должен охранять общественное имущество? Милиция.
— Да, — медленно произнес он через несколько шагов, — но я еще несовершеннолетний.
Я чуточку растерялся и воскликнул:
— Об этом поговорим в милиции! — Он был, бесспорно, прав. — Есть исправительные заведения, — нашелся я, обретя в последний момент твердую почву под ногами. Но чувствовал, что зашел слишком далеко. Сын ничего не ответил.
Мы шли по окаймленной благоухающими садами улице, круто спускавшейся к центру города. Над крышами домов и домиков Братиславы распростерлась легкая дымка, в квартирах загорались желтые огни, отдаленные улицы тихо шумели и жужжали.
— Ну что ж! — вздохнул сын.
Тут я испугался. Выяснилось, что мероприятие недостаточно продумано. Я ожидал, что он будет всю дорогу клянчить, чтобы мы вернулись, и уже подле самой милиции я сдамся на его просьбы. Конечно, с бесчисленными условиями, с обещаниями и обязательствами. Но, видимо, я не учел, что милиция находится близко и у меня даже не хватит времени все как следует обдумать. Лишь теперь я с ужасом осознал все, что затеял. Ведь на карту поставлены не только незыблемость родительского авторитета, но и существование педагогической науки!
Я представил себе в самых ярких красках всю рискованность моего шага. В милиции безжалостно высмеют меня в присутствии сына! И на обратном пути он будет с полным основанием исподтишка посмеиваться надо мной. Его непростительная выходка будет, в сущности, блестяще реабилитирована! Наши отношения будут в корне подорваны! А что мне придется потом выслушать от матери! Да и не только от нее! Слух об этом распространится по редакциям, среди всех работников культуры! Собственного сына хотел засадить в кутузку! Ох, уж эти интеллигенты! Не выпил ли он перед этим лишнего в клубе писателей? Меня прошиб пот.
Пять крон дал бы я ему за малейшее проявление бесхарактерности и слабости. «Споткнуться, — подумал я, — и вывихнуть лодыжку. Или обратить все в шутку. Ха-ха! Уж не воображаешь ли ты, что я в самом деле собирался…»
Нет. Отступление невозможно. Тогда все рухнет. И послезавтра он демонтирует аэродром.
Тут я заметил, что сын не шагает рядом со мной. Он стоял на углу, под табличкой «Милиция». Я вернулся, заглянул в дверь и возмущенно проворчал:
— Рабочий день закончился!
— Да нет же! — тихонько сказал он. — Они там, дальше. Здесь транспортная инспекция.
— Ну как, — бодрым, но несколько дрожащим тенором вдруг воскликнул я, — понял ты теперь, что педагогика имеет свои границы?
— Что вам угодно? — спросил молодой человек, которому мы преградили дорогу. Он был в форме и белых перчатках: очевидно, шел сменить коллегу на перекрестке.
— Да, — быстро ответил я, — да, конечно! Мне нужно… сделать заявление.
— В конце коридора, направо, — сказал милиционер и отдал честь.
Мы переступили Рубикон, бывший не у́же Волги.
Шагая по темному коридору, я вдруг почувствовал в своей руке маленькую теплую руку. Я сжал ее и искоса посмотрел на сына. Мне виден был только его профиль, серьезный и полный решимости. Я понял, что он боится, но готов отвечать за свой поступок.
— Честь труду! — едва слышно прошептал он в дверях. Но потом приободрился и громко повторил: — Честь труду!
За письменным столом сидел старшина-дежурный. Светлые волосы его были подстрижены ежиком. Бог весть почему я подумал, что дело плохо: люди с такой стрижкой — сухари и бюрократы. Мало того, он надел очки.
— Тут такой случай, — откашлявшись, но все-таки с хрипотцой начал я.
— Ваше удостоверение личности, — потребовал старшина. Он встал, подошел к невообразимо старой пишущей машинке и вставил в нее бланк. Потом спросил: — Кража?
— Нет, — поспешно ответил я. — Так сказать… повреждение общественного имущества.
— Что значит «так сказать»? — строго переспросил старшина. — Было оно повреждено или не было?
— Было, — выразительно кивнул я.
Сын стоял у двери, заложив руки на спину. Он вдруг стал очень тщедушным, нижнюю губу закусил, ноздри у него вздрагивали. Смотрел он куда-то мимо старшины и тяжело дышал.
— Преступник? — спросил старшина.
— Нет! — невольно воскликнул я.
— Что?! — Старшина встал, чтобы ему не мешал резкий свет настольной лампы, и удивленно посмотрел на меня.
У меня сжалось горло. «Преступник» — слишком сильное слово! Нет, он не преступник! Они не так выглядят! У них лицо до половины закрыто черным платком, а в руках длинный нож. Конечно, он напроказил, но не совершил преступления. Нет, нет!
— Преступник известен? — терпеливо спросил старшина.
Минуту царила тягостная тишина.
— Известен, — тихо произнес сын.
Снова мой взгляд встретился с недоуменным взглядом работника милиции; сейчас он уже смотрел на меня подозрительно.
«Плохо дело, — подумал я снова. — Этот человек не способен понять, где границы педагогики! Сейчас он выставит меня из отделения да к тому же составит протокол о злоупотреблении временем работников общественного порядка — ведь бумага у него уже вставлена в машинку! — и пошлет его в высшие инстанции».
В это время раздался тихий, но твердый голосок:
— Преступник я.
Было слышно тиканье часов. Старшина снял очки и мрачно посмотрел на нас обоих. «Дело плохо, — в третий раз подумал я. — Все летит к черту: педагогика, авторитет, психология и гражданская безупречность, впереди волокита и неприятности».
— Гм, а что ты совершил? — спросил старшина и двумя пальцами потянул себя за нос.
— Дело в том, что он… — начал я.
— Я не вас спрашиваю, — мягко, но кратко заметил старшина, пристально взглянув на меня своими голубыми глазами. — Иди сюда.
Сын подошел. Глубоко заглянул старшине в глаза. Потом стал нерешительно рассказывать, что произошло.
В полумраке маленькой комнаты между четырьмя выбеленными стенами в тишине теплого осеннего вечера вдруг расцвел красочный, залитый солнцем садик с хитроумным фонтаном, зашумели царственные кроны деревьев, всеми красками засверкали одежды детишек и костюмы матерей — люди беспечно гуляли. Но в бетонном бассейне таилась неожиданная опасность: тридцать шесть медных кранов, увлекательная и притягивающая система трубок, похожих на маленькие, изящные и соблазнительные жерла орудий, — высокая техника! Немного смекалки, немного решимости, немного ловкости — и фонтан превратится в душ. Под большим давлением с гулом помчится вода, жерла грянут искрящимся, хрустальным залпом… и садик наполнится криком и паникой! Ну и зрелище это было! Красота!
— Гм… — мычит старшина и проводит рукой по лицу.
Сначала мне показалось, что он таким образом прячет улыбку. Но потом я понял, что он серьезно и официально размышляет. Несомненно, он подбирал параграф, соответствующий данному случаю. Соответствующие параграфы всегда ужасны.
— Ведь он еще ребенок! — испуганно воскликнул я.
— Пожалуйста, не оправдывайте его, — деловито произнес старшина, обернувшись ко мне. Он задумчиво прошелся по комнате. — Был нанесен материальный ущерб?
— Бесспорно, нет. Но если даже… то я готов…
— Я не вас спрашиваю, — ледяным тоном перебил старшина. — И вообще не мешайте официальному следствию. Я допрашиваю задержанного. Был нанесен материальный ущерб?
— Как сказать, — прошептал он. — Краны можно закрыть. Но…
— Но?
— Платья… — с сожалением пожал он плечами. — Платья и… завивка!
— Факт, — подтвердил старшина и взъерошил волосы. Он прошелся твердым шагом по маленькой комнатке и вернулся к письменному столу. Сел и несколько секунд сосредоточенно барабанил пальцами.
— А как твои дела в школе? — вдруг внимательно посмотрел он на мальчика.
— Учится он хорошо, — немедленно откликнулся я.
Старшина всем корпусом обернулся ко мне, запыхтел и проворчал:
— Еще одно слово — и я прикажу вас вывести. Ясно?
— Да, — вздохнул я.
— Что хорошенького у тебя в дневнике? — обратился он к мальчику.
Тот сразу съежился и хрипло прошептал:
— Тройка по математике и замечание, что систематически нарушаю порядок.
Я был потрясен. Тройка? И я об этом не имею понятия! Старшина посмотрел на меня, с шумом втянул воздух, но ничего не сказал.
— И один раз я не выучил стихотворение. Но оно было какое-то странное, в нем не было никаких рифм. И никто не понял, о чем оно вообще.
— Ай-ай-ай! Чем дальше, тем лучше, — сказал старшина и снова задумался. — Так что же с тобой делать? — задал он риторический вопрос, но тут же бросил на меня суровый взгляд, чтобы предостеречь от каких бы то ни было предложений. Положил свой тяжелый кулак на стол.
— Так что же с тобой делать?
Потом принял решение. Нахмурился и спросил:
— Ты пионер?
— Да, — с надеждой в голосе произнес мальчик.
— Ладно. Через месяц придешь и доложишь мне, что по математике у тебя пятерка. И что ты ведешь себя отлично. Ясно?
— Ясно.
— Дальше. В воскресенье я дежурю. Явишься сюда в четырнадцать ноль-ноль и прочтешь мне наизусть это стихотворение. Ясно?
— Ясно.
— А тройки вообще отменяются. Немедленно и окончательно. Честное пионерское?
Мальчик колебался. Вздохнул. И наконец произнес:
— Честное пионерское.
— Разойдись! — скомандовал старшина.
Он встал и проводил нас к двери. Потом взял меня за плечо и на секундочку задержал. «Вот, — подумал я, — сейчас начнется. Лекция об обязанностях гражданина, резкая, прямая критика, общественное порицание». Он наклонился ко мне и тихо прошептал:
— Представляете себе зрелище… когда там брызги летели во все стороны?.. Озорство это стопроцентное, но как идея — высокий класс! А?
Еще в коридоре я слышал его громкий, неофициальный хохот.
Мы шли братиславской теплой осенней ночью, высоко над нами были звезды и спутники, внизу — дворы и крыши, позвякивание трамваев и отдаленный звук пароходной сирены на Дунае, впереди замок Славин, а в нас живое чувство, вдруг придавшее маленькой теме огромные размеры.
— Этот милиционер был замечательный, правда? — сказал сын через некоторое время.
— Когда ты получил тройку?
— Вчера.
— Почему же ты мне ничего не сказал?
— А когда? Разве ты меня спрашивал? Ведь тебя никогда нет дома.
Сады шумели и благоухали, а из окон доносилась передаваемая по братиславскому радио и прерываемая помехами викторина.
Перепуганная мать ждала нас у калитки.
— Как все прошло? — спросила она шепотом.
— И педагогика, — строго принципиально заявил я, — имеет свои границы.
Должен сознаться, что совершенно не знал, что хотел этим сказать.
В тот вечер мы почти не разговаривали. Маленький уткнулся носом в обломки автомобиля и смотрел сны; большой упорно писал урок по русскому языку, а когда решил, что все мы уснули, вытащил хрестоматию и стал зубрить стихотворение.
— По-моему, — уверял я мать, — ты балуешь его. С ним надо быть построже. Ты слышала, что говорила учительница?
— Нельзя его запугивать, — шептала она. — Милиция! Фу! Словно он какой-нибудь преступник. Да это настоящий шок! Душа ребенка…
Остального я не расслышал. Я вдруг представил себе: псс… Нет, это замечательная идея! Мое детство без фонтана навыворот показалось мне пустым и тоскливым.
Со старшиной мы иногда встречаемся: я снимаю шляпу, он отдает честь. Однажды он подошел ко мне и сказал:
— Послушайте, в том стихотворении и вправду нет ни рифмы, ни смысла. Сам черт не разберет, о чем оно!
Я обещал выяснить, в чем дело. Но ведь у меня так мало времени!
Я вижу забор, который мы поставили. Поезд идет тихо, только-только набирает скорость, отходит от станции. Я нарочно не смотрю назад, хотя знаю, что там остался старик дежурный, который и отправляет телеграммы, и подметает небольшой зал ожидания, да бабка с корзиной на спине. Бабка, как утка, переваливаясь, пробирается к выходу. Она одна вышла здесь из поезда, а я один-единственный здесь сел. Я охотнее смотрю на большой забор, на наш забор, смонтированный из железобетонных плит. Отсюда, из окна вагона, он мне кажется каким-то чужим. И я сам кажусь себе чужим. Возле забора суетятся несколько человек. Для меня вероятнее было бы, что я один из них, хотя бы тот, который изогнулся около столба. Ведь и я часто так изгибался, когда проверял, хорошо ли пригнаны плиты. Вообще-то я знаю наверно, что это приемочная комиссия. Она должна была приехать еще вчера, а не приехала. Теперь они видят, что шестой столб слева качается и плиты плохо к нему пригнаны, могут даже упасть (черт бы побрал этих студентов!). Но они бессильны что-нибудь сделать, потому что никого из нас там нет. Большинство уехало вчера вечером, остальные ночью, а я уезжаю последний — сегодня утром. Вечером я думал, что останусь здесь, но когда проснулся утром — один во всем общежитии, и всюду было так непривычно тихо, — мне стало тоскливо. Засунув руки в карманы, я переходил из комнаты в комнату и курил одну сигарету за другой. Я закрыл все шкафы, которые остались открытыми после отъезда ребят, а когда я потом еще раз прошелся по комнатам, нашел открытым только один шкаф. Это был мой шкаф — он иногда сам открывался. Тогда я быстро побросал свои вещи в чемодан и побежал на станцию. Я убегал задворками, хотя знал, что Яна на работе и не может меня увидеть. Она там, по другую сторону забора, сидит в канцелярии и стучит на машинке. Может быть, в это самое время она думает обо мне и вместо «л» иногда попадает на «о». После обеда она придет в общежитие, как мы договорились, и увидит, что один шкаф открыт — это как раз мой, посмотрит в него и сразу поймет, что я уехал. Чтобы окончательно удостовериться, она посмотрит еще за шкаф — как-то шутки ради я там спрятался, — потом сядет на постель и будет смотреть в окно, откуда видно вырубку, где мы однажды собирали с ней малину. Потом в коридоре она внимательно рассмотрит все плакаты, а когда уйдет, за ней на ветру будет хлопать полуоборванная надпись: «Вузовская бригада Чехословацкого союза молодежи».
Собственно, мы поставили хороший забор. Отсюда, из окна вагона, он выглядит как любой другой. (И с ним мне расставаться жаль больше всего. Но жаль мне и многое другое. Я уезжаю. И знал, что как-нибудь я все решу, что в конце концов мне будет жаль, что я не решил иначе. Но не это главное.)
— Вот здесь будет стоять этот самый забор, молодые люди, — сказал нам мастер.
Мы осмотрелись. Вокруг валялись старый ржавый ковш от экскаватора, помятые плоские бочки из-под асфальта, битые кирпичи и другая рухлядь, выброшенная с завода. Мы чувствовали себя так, будто пришли не на задворки заводской территории, а прямо на край света. И даже не могли себе представить, что тут может вырасти забор.
— Хорошо, — сказал наш начальник. — Ну так как, начнем?
Оказалось, что начать не так-то просто. Не было материала. Никто точно не знал, где должен стоять забор.
— Раз так, молодежь, — сказал мастер после минутного раздумья, — пойдете на завод. Построили там новый зал, поможете на отделочных работах.
Мы пошли на завод, но чувствовали себя там чужими, никак не могли отделаться от ощущения, что из-за этого завода бросили свою собственную работу. Когда на третий день мастер снова повел нас на заводской двор, нам казалось, что мы идем не туда, а возвращаемся обратно. Мы должны были копать ямы для столбов. Мастер ходил с рулеткой, мерил и на определенном расстоянии друг от друга ставил на земле кресты. Я ждал, что он сейчас скажет: «Земля, отворись!», но он не сказал этого, и нам пришлось копать землю самим, кирками. Я копал рядом с Эвженом Цемко и ни за что на свете не хотел отстать от него. Эвжен, высокий, мускулистый, копал размеренно и спокойно, но когда ударял киркой, земля гудела. Я чувствовал, как у меня начинают слабеть руки, и ждал, что Эвжен передохнет минутку, но он спокойно продолжал копать. Наконец я не выдержал, распрямился — и тут увидел, что за моей спиной стоит какая-то девушка и наблюдает за мной. Она ничего не говорила, только пытливо смотрела на меня. Я не знал, что мне делать, и только взялся было за лопату, как она улыбнулась и провела рукой по волосам. По этому жесту я узнал Яну.
— Вчера печатала список бригады и увидела, что и ты тут, — сказала она. — Наш шеф ушел на занятия, так я решила — приду на тебя посмотреть…
— Ты здесь работаешь?
— Да, в бухгалтерии. А ты? Сколько тебе еще осталось до окончания института?
— Кончаю в этом году.
Мы продолжали стоять и молча смотрели друг на друга. Не знали, о чем говорить, не знали, с чего начать, — столько всего было. Когда люди видятся полчаса, то все просто, они могут разговаривать о прошедшем получасе, но о чем могут говорить люди, которые не виделись несколько лет?
— Не буду тебя задерживать, — сказала Яна через минуту. — Потом поговорим. Я тебя подожду возле канцелярии, когда пойдешь с работы.
Все ребята, опершись на ломы, смотрели, как она спокойно и плавно шла, пока не исчезла за углом завода. Эвжен вздохнул и всадил лом в землю. Его яма была готова гораздо быстрее, чем моя.
Возле канцелярии она меня не ждала. Я пошел в общежитие, лег на койку и стал читать книгу. Ребята играли в футбол. Сначала я слышал их крики, а потом голова начала обволакиваться мягкой ватой, шкаф в углу стал расти, пока не заполнил всю комнату, ничего не оставив кроме себя, а я принялся в него вгрызаться, был я маленьким жучком, меня окружали темнота и дерево. Книга выпала у меня из рук. Потом что-то заскрипело, я открыл глаза и увидел Яну. Она склонилась надо мной и улыбалась. Я что-то пробормотал и вгрызся еще глубже в шкаф, чтобы она не заметила, что я жучок. «Спи, спи», — прошептала она, подняла книгу и на цыпочках вышла из комнаты. Я спал до самого вечера. Когда я проснулся, то не мог сообразить, было ли это на самом деле или мне все приснилось.
На следующий день стояла жарища. Каждые десять минут мы прятались в тень под кусты. У каждого здесь было свое место. К обстановке мы уже привыкли. Мы решили, что на ржавый ковш от экскаватора можно во время работы класть рубашки, пустые бочки из-под асфальта — спустить вниз с пригорка, а битый кирпич — бросать в кого-нибудь, кто не знает, что весь этот хлам можно как-то использовать. Обстановка нас уже не подавляла, как в первый день.
— Мне кажется, что руки у меня вытянулись до колен, — пробурчал Дежо Выдра.
Мы молча кивнули, у всех у нас было такое же чувство. Мы таскали тяжелые железобетонные столбы. Машины их свалили в кучу, а мы должны были их разнести к выкопанным нами ямам. Один столб мы поднимали вшестером, мы спотыкались, стискивали зубы, пальцы начинали расслабляться, и, когда нам казалось, что уже больше не выдержим, кто-нибудь из нас со стоном предлагал: «Положим его, ребята!» Отдышавшись, мы снова брались за столб. Тогда мы начинали петь: «Эй, ухнем! Эй, ухнем!»
— Такого соню я в жизни не видал! — воскликнул Эвжен Цемко.
— Какого это?
— Да тебя! Вчера продрых целых полдня, и та красивая девушка приходила к тебе, а ты дрых без задних ног. И сейчас у тебя глаза слипаются!
— Послушай, — запищал Дежо Выдра, — откуда ты такой взялся? Мы всего-то здесь без году неделя, а ты уже отхватил себе такую красивую девушку. Кто бы мог подумать?
— Если он все время будет столько спать, — откликнулся Эвжен Цемко, — девушка получит маленькое удовольствие. Она к нему, а он на боковую…
— И проспит ее в конце концов, — добавил Дежо Выдра, и все рассмеялись. — Ха-ха-ха, сделай выводы, не то поплатишься! И в бригаде не слишком заработаешь! Работал бы сверхурочно. Пан мастер, тут один хочет работать и в ночную смену…
— Хватит, мальчики, — сказал мастер, — вы уже достаточно отдохнули…
Мы встали и снова взялись за работу. Потом снова сидели и снова работали — так оно и шло. В конце концов все это так у меня перепуталось, что я уже не знал, чему радоваться — то ли когда садимся, то ли когда встаем. Или, например, тогда, когда я столкнулся с Эдо Яношем на футболе.
Никто из нас не был виноват — ни я, ни он. Я набежал на мяч и столкнулся с ним в тот момент, когда я решил обвести Эвжена, стоявшего у меня на пути. Оба мы упали на землю, я ушиб колено. Он тут же вскочил, сжал кулаки и произнес странным придушенным голосом: «Если ты еще раз… то получишь по роже!» Я удивленно посмотрел на него — он весь побелел, стиснул зубы, — я даже забыл, что надо встать, продолжал сидеть на земле и смотрел на него до тех пор, пока Эвжен Цемко не сказал ему: «Не дури, Эдо!» — и не оттащил его прочь. Потом я повернулся на бок и смотрел, как играют остальные. Колено у меня болело.
Я знаю, Эдо Янош, что злость, которая в тебе вспыхнула, возникла не из-за этого глупого столкновения на футболе. В тебе взорвалось что-то, тревожившее тебя уже несколько дней. Но если бы я тебе сказал, что я в этом виноват еще меньше, чем в столкновении, ты бы мне не поверил. Впрочем, мне в общем-то все равно, что ты об этом думаешь.
Уже на другой день после нашего прибытия ты объявил нам, что нашел в канцелярии божественную «бабочку» и что через пару дней приберешь ее к рукам. Тогда я еще не знал, что это Яна. Я не мог этого знать, потому что вообще не предполагал встретить ее здесь. А когда она пришла ко мне на стройку, ты, видно, решил, что я обскакал тебя — успел прибрать ее к рукам гораздо быстрее. Тебе стало обидно. Еще больше тебя обижали ядовитые шуточки ребят — да, это обижало больше всего! — они-то и вызвали в тебе сегодняшнюю ярость. Если бы я знал, Эдо, что дело совсем в другом, я сказал бы тебе, что давно знаю Яну. Рассказал бы о том, что значат для человека воспоминания, которые так и останутся воспоминаниями без продолжения. Но я ничего тебе не скажу. Мне было бы неприятно, если б мои воспоминания продолжил кто-нибудь другой.
Когда-то учителя нас убеждали, что мы всю жизнь будем с нежностью вспоминать о средней школе. Не знаю, может быть, это и так. А я пока не сумел насладиться радостью, что все это уже прошло. Я опьянен своей свободой и тем, что я взрослый, и мне кажется это самым прекрасным из всего, что мне дала школа. Я не утверждаю, что у меня нет хороших воспоминаний о школе. Они у меня есть, и я часто вызываю их и, пожалуй, охотнее всего вспоминаю о Яне.
Я учился в десятом, она — в девятом. Худенькая девочка с непослушными темными волосами и большими, немного грустными глазами. Когда во время перемены я гулял по коридору, то часто забывал съесть завтрак и клал его обратно в карман. Завтрак был развернут, и поэтому в кармане у меня всегда было полно крошек, или же я просто не мог завернуть его так же хорошо, как это делала мама каждое утро. Но во время перемены я о нем не думал, все мое внимание было направлено на то, когда мимо меня пройдет она и когда мы нечаянно коснемся друг друга плечами. Мне казалось, что при этом проскакивает электрическая искра. Я просил в душе: посмотри на меня, хоть один раз. Она, конечно, посмотрела бы, если бы знала, как долго я не могу заснуть, как придумываю тысячи случайных опасностей, от которых я ее спасу.
Послушай, ты засматриваешься на Янку. Я? Ага. А что… (И на доске появилась надпись, как всегда в подобных случаях: такой-то плюс такая-то.) Однажды кто-то крикнул об этом в коридоре, я в него плюнул — она это заметила, покраснела и улыбнулась мне. От радости я прыгнул на проволочную перегородку в раздевалке и разорвал новый свитер. Это ничего, главное, что:
и будет бал-маскарад. Посмотри, твоя Янка танцует с Дюро! Ну и что?.. Если ты мужчина, ты ее отобьешь. Отобью, я же мужчина! Разреши, Дюро? В углу стоит несколько елочек с ватой на ветках, они опьяняюще пахнут, а мы заблудились в дремучем лесу, и никого здесь нет — только мы да дед-мороз в кричаще-красной шапке. Почему ты не хочешь говорить? Я и без того тебя узнал под маской, ты — Янка. Как ты меня узнал? По волосам, по глазам — они всегда у тебя такие грустные, даже когда ты улыбаешься. Ну, иди… Я хочу снять маску, мне в ней жарко. Хорошо, я пойду с тобой. Не зажигай свет, здесь так хорошо… и так тихо, как никогда не бывает в классе. А снаружи падает такой удивительный свет. Что это? Не бойся, это светится снег, пойдем, будем смотреть в окно. Но нам уже нужно возвращаться. Будешь танцевать все время со мной? Буду; как холодно на улице. Я тебя провожу домой. Провожу тебя домой из школы. У нас уже кончились занятия, пойдем на площадь, посмотрим, как поднимают на колокольню новый колокол, его тянут шесть человек, посмотри, эти колесики — подъемные блоки, мы учили это по физике. А вы этого еще не проходили? Посмотри, тут на витрине… Нет, сегодня я должна идти сразу домой: вчера мне попало, когда я задержалась. Мама узнала, что у нас не было никакого театрального кружка, — Эва ей проболталась. Она сказала, что мы просто шатаемся по улицам, а мама сказала, что если мы хотим вместе заниматься, то тебе надо прийти к нам. Приходи! Ну, пойдем, не бойся! Это моя мама! А почему она все время так на нас смотрит? Это тебе так кажется. Нет, факт, что смотрит, а мне это неприятно, я лучше уйду… Почему ты вчера от нас ушел? Мне было неприятно… Я хочу пить, пойдем куда-нибудь пить лимонад, хотя бы вот сюда, на станцию! Посмотри, сколько здесь народу, все куда-то едут, только мы никуда не едем, но этого никто не знает, все могут думать, что мы куда-то едем. А может, и едем, только наш поезд не пришел, пойдем посидим в зале ожидания, а когда придет наш поезд, сядем в него и поедем далеко-далеко — в Варшаву или в Бомбей. Внимание! По первому пути проходит паровоз! Граждане пассажиры, сообщаем время отправления экспрессов… Это как раз для нас, наш поезд будет обязательно экспрессом! Видишь, все отправляются, только наш еще не пришел, может, придет завтра, а может, послезавтра — экспресс не ходит каждый день. Может, он вообще не придет, но мы придем опять: нам тут хорошо, мы можем ждать его и держаться за руки — это лучше, чем слоняться по городу и бояться, что встретим твоего отца.
Молодой человек, сказал доктор, эта нога у тебя сломана. Как это случилось? Во время хоккея. О, ты, оказывается, спортсмен? Ну, ничего, сможешь еще быть чемпионом, а пока придется полежать недельки две, ногу — в гипс, и обращайся с ней осторожно! Мама, я могу ходить в школу? Конечно, нет. Я знаю, дома тебе уже скучно, но придется потерпеть. Ведь к тебе чуть ли не каждый день приходят товарищи и приносят уроки. Здравствуйте, мальчики, садитесь! И приходите почаще, а то ему одному скучно, он уже горюет о школе. Ха-ха-ха, мы знаем! Не так горюешь по школе, как по кому-то другому в этой школе. Только ты ее, пожалуй, уже не увидишь: позавчера у нее умер отец, у него был рак, и они теперь уедут куда-то в деревню — так хочет ее мама. И они на самом деле уехали. Напрасно я ходил на переменах по коридору и оглядывался, ходил на костылях, все мне завидовали, даже учителя улыбались и говорили, что я как ветеран войны, но мне все время было очень грустно. Не знаю даже, куда она уехала. Собственно, это даже хорошо, можно было думать, что они вовсе не переехали в другое место, а она просто ждала на вокзале и как раз тогда пришел наш поезд, а меня там не оказалось. Что поделаешь? Она села и уехала в Варшаву, а может быть, в Бомбей и где-нибудь меня ждет.
— Болит еще колено? — спросил Эдо Янош и немного виновато улыбнулся.
— Нет, — сказал я, — уже пойду играть.
Я играл, хотя колено у меня болело. Я чувствовал боль и несколько дней спустя, во время танцев. Поэтому я был рад, что могу пойти на минутку прогуляться.
— Здесь так странно, — сказала Яна.
И правда, здесь было странно. Железобетонные столбы при лунном свете выглядели как ребра какого-то великана. Недалеко журчал ручей — днем мы его никогда не слышали, а сейчас он журчал громко. Мы сели на ржавый ковш от экскаватора. Оттуда было ясно видно, что шестой столб слева стоит в наклонном положении. Перед обедом на это обратил внимание и мастер и приказал нам выровнять его. Ничего, — сказал он, — расковыряйте немного бетон, а потом раскачайте столб. А если он сломается? — робко спросил Эдо Гаммер. Бросьте, — засмеялся мастер, — это железобетон. Как он может сломаться? Когда столб сломался, мастер был очень удивлен. А мы — нет. Мы пробовали его уже прежде выпрямить и тогда его надломили. Мастер не знал, что делать, вынимать из земли обломок столба — чертовски трудная работа, и тогда он ушел, чтобы не видеть, как мы будем бетонировать сломанный столб.
Вскоре после этого пришел директор с главным инженером. Мы боялись, что они заметят криво стоящий столб, но у них была другая забота.
— Дело вот в чем, ребята, — сказал инженер, когда мы все собрались вокруг него, — нужно, чтобы забор был готов до конца месяца. Речь идет о выполнении плана, а значит, и о премии для всего завода. Вот мы и хотим, чтобы вы сказали свое слово — справитесь или нет. Если нет, то мы поставим сюда бригаду рабочих, а вас переведем на другое место.
Он пытливо посмотрел на нас. Мы все опустили глаза, никто не хотел говорить первым.
— Хорошо, — откликнулся наконец Эдо Гаммер, которого мы выбрали бригадиром, — но с материалом должно быть лучше, чем до сих пор. Два дня мы просто слонялись по заводу, потому что не было столбов. Сейчас почти все столбы поставлены, а плит так и не видать. Значит, опять будем простаивать?
— Не бойтесь, материал будет, — сказал инженер. — Сегодня мастер поедет за плитами, и завтра к десяти они будут здесь.
— Смотрите, ребята, — добавил он через некоторое время. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я вас впутываю в историю или что-нибудь в этом роде… Работа тяжелая, времени мало, может быть, придется работать больше, чем по восемь часов, может, даже десять-одиннадцать, если хотите справиться с этим делом. Но ведь вы мужчины, черт возьми!
Одиннадцать часов! Это нам не нравилось. Ведь по этому поводу есть закон, — заскулил кто-то. Но в то же время нам было жалко оставить работу, в которую мы уже втянулись. Давайте сюда бригаду рабочих, пусть они сделают половину, а мы сделаем другую, половину, — предложил Эдо Гаммер.
— Дело в том… — инженер запнулся, — в том, что сейчас у нас нет ни одной свободной бригады. Но, ребята, правда же, вам не стоит бояться этой работы. Вы хорошо заработаете, и какую-нибудь премию вам выделим. А в институте вам будет приятно, когда мы пришлем хорошие характеристики…
Директор поддержал инженера. Я с трудом выпросил для вас эту работу. Она хорошо оплачивается, в цеху вы б фигу заработали. Так зачем церемонии разводите?
— Я не знаю, пусть кто-нибудь другой еще скажет, — нахмурился Эдо Гаммер. — Чего ты молчишь? — обратился он ко мне.
Все смотрели на меня, и получалось так, что я один должен был все решить.
— Думаю, — начал я потихоньку, — мы могли бы взяться. Если хорошо спланировать время, не растягивать завтрак и немножко прибавить темпа, то, может, и получилось бы. А если увидим, что не получается, бригаду рабочих позвать никогда не поздно. Само собой, работать будем сколько надо! — Я вопросительно посмотрел на инженера. Он кивнул.
— Ну, как? — спросил Эдо Гаммер и посмотрел на ребят. Они согласились.
— Хорошо, ребята, — сказал инженер, — если вам что будет нужно, приходите ко мне.
— Не знаю, Может, мы хватили через край, — пробурчал Эдо Гаммер. Я пожал плечами: этого и я не знал.
— О чем ты думаешь? — спросила Яна. — Ты такой серьезный…
— Ничего, так, думаю о работе. Мы вернемся еще назад? Если Эдо Янош опять будет тебе надоедать, то только мигни мне, я опять приду к тебе.
Мы шли.
— Так ты ставишь этот забор, — проронила она. — Да, я маме сказала, что ты здесь, и мама хочет, чтоб ты зашел к нам, ей хочется тебя повидать. Придешь?
А когда мы отошли подальше, она обернулась и сказала:
— Мне кажется, что тот столб немного покосился…
Он наклонился, будто хотел недисциплинированно покинуть шеренгу, чтобы уйти. Когда я на него оглянулся, лицо Яны оказалось совсем близко, и в тот момент мне показалось, что у нее все такие же грустные глаза, как прежде. Тогда мне захотелось шагать с ней вот так все время, в том же направлении, в каком собирался уйти покосившийся столб. Я сказал себе, что завтра обязательно проверю, в каком направлении покосился столб. Но на другой день нас послали на станцию выгружать кирпичи. Мы их передавали по цепочке, из рук в руки, и нам очень хотелось удрать. Сначала мне казалось, что ребята смотрят на меня с упреком, будто я виноват, что нам не привезли плиты, а послали выгружать кирпичи, из-за чего у нас ободраны все руки. Но потом я об этом уже не думал, делал свое дело и думал о Яне. Просто так… может, мне нужно было думать о чем-нибудь другом, кроме работы.
После работы она ждала меня возле канцелярии.
— Ну, идешь к нам? — спросила она и улыбнулась. — Я обещала маме, что приведу тебя.
— Не могу ж я идти в таком виде, — запротестовал я, и она согласилась подождать, пока я умоюсь и переоденусь в общежитии. Это продолжалось довольно долго, она выказывала нетерпение.
С горы мы спускались по лестнице.
— Это далеко? — спросил я через некоторое время, но не получил ответа. Ее не оказалось рядом. Я оглянулся — она махала мне из-за малинового куста. Я подошел, и мы стали обирать малину.
— Там, наверху, еще лучше, — сказала она. — Пойдем лучше туда!
Все новые и новые кусты появлялись перед нами. Временами мы теряли друг друга и тогда начинали кричать — наши голоса раздавались по всему косогору. Но мы не думали об этом. Вскоре мы очутились на самом верху, на краю вырубки. Внизу под нами дымил завод, отсюда он казался детской игрушкой.
— Куда ведет эта тропинка? — спросил я.
— Не знаю, — ответила Яна, но мы все же пошли по ней.
Тропинка была крутая, и я схватил Яну за руку. Большие мудрые деревья серьезно покачивали кронами, ветки хлестали нас по лицам. Мы подошли к сложенным бревнам, сели на них и стали болтать ногами, как дети. Потом мы отправились еще дальше, пока не вышли на луг. Здесь сразу же нас ослепило солнце; от земли поднималось приятное тепло. Мы сели на землю. Не знаю даже, как и получилось, но я обнял ее за плечи, теребил пальцами ее волосы и приговаривал: «Милая моя, растрепанная головка». И еще что-то, чего уже я не помню. Помню только, что она была совсем близко, что стебли трав возвышались над нами, как небоскребы, и качались от слабого дуновения ветра и над нами синело небо — такое божественно-синее, как сказал бы Дежо Выдра, а на небе — ржавое солнышко…
В общежитие я вернулся уже вечером. К ней мы в тот день так и не пошли. С того дня я ждал каждый вечер ее за деревней. Она ходила в колхоз за молоком, приходила и уходила, но больше приходила — с каждым днем она была на несколько шагов ближе ко мне. По деревне я мог идти только рядом с ней, но, миновав последний сад, она перекладывала в другую руку маленький бидон из какой-то синтетики и мы долго целовались, если не появлялся автомобиль или мотоцикл. Однажды я проводил ее до дома, и она затащила меня к себе.
— Это он, мама, — представила она меня, — ты его помнишь?
Я смутился: ждал, что увижу высокую строгую даму — во всяком случае, такой она осталась у меня в памяти, — но увидел маленькую сгорбленную старушку с платком на голове. Я не сразу понял, что не она стала меньше, а просто я вырос.
— Ну, конечно, помню, — сказала она. — Куда это я дела свои очки? Без них и шагу не могу ступить. Батюшки, да кто ж его узнает, ведь он так вырос, и еще как! Если б я его встретила, наверняка не узнала бы. Ох, летит время, летит… Сколько прошло лет?..
— Садись, — предложила мне Яна.
— Янка, принеси ту малину, которую собрала пани Сабинова. Малина в чулане на полочке!
— Пани Сабинова ходила по малину и всю отдала Янке, — объяснила она, обращаясь ко мне, — говорит, у них некому ее есть, сын на военной службе, ну и принесла Янке, как будущей невестке, — она ее словно дочь любит. Подумать только, как бегут годы, но девушку это не должно огорчать — у нее еще есть время, может еще и другого найти. Хотя он и хороший парень, и получает неплохо, но работает простым ремонтником… Я ей и говорю: подумай, девочка, ведь это на всю жизнь, право, на всю жизнь, нужно хорошенько все взвесить, чтобы потом не жалеть…
— Вот малина, — сказала Яна. — Она тебе понравится, посыпь только сахаром, вот ложка.
— Спасибо, — пробурчал я. — Мне больше нравится так…
— И я больше люблю так… — сказала Яна и набила полный рот малиной.
— Нравится? Возьмите, пожалуйста, еще! — предложила мать.
— Правда, — подтвердила Яна, — возьми еще!
На больших ходиках раскачивался маятник: тик-так, тик-так, — они идут на шесть минут вперед. Откуда-то прибежала маленькая черная кошка, вертится, хвост трубой и чего-то у меня просит — тик-так, тик-так, — мне, пожалуй, надо идти. Правда, все равно опоздаю на вечернюю поверку. Ну, не торопитесь, пожалуйста, еще малины… Нет, в самом деле нет, мне пора! До свиданья! До свиданья, и приходите к нам, пока будете здесь работать! Право же, съешьте еще малины…
— Я тебя провожу немного, — сказала Яна.
Мы шли по тропинке.
— Здесь мы собирали малину, — сказал я немного погодя.
— Угу.
— Так ты выходишь замуж?
— Угу.
— Почему ты мне об этом не сказала?
Она смущенно на меня посмотрела и остановилась.
— Ну, мне пора возвращаться.
Дальше я пошел один. Вдоль тропинки было много малиновых кустов. Но малина была вся обобрана.
На другой день я вызвался ехать без колебаний. Больше никто не вызвался. Наконец согласился еще Эдо Гаммер, и то после моих уговоров. Мы взяли самое необходимое и сели на грузовую машину. Остальные нам махали руками, пока мы не скрылись за поворотом. Мы ехали почти два часа.
Останемся здесь на несколько дней, может, на неделю. Только мы двое. Будем жить в покосившемся деревянном бараке, в котором нет уже половины стекол. Мы должны помогать при изготовлении плит для нашего забора. Кроме нас, здесь работают еще двое. Это пожилые люди. Они работают не спеша. Один из них то и дело прикладывается к поллитровке, другой все время смотрит, сколько мы сделали, и при этом читает нам примерно такие стишки:
Старик действует Гаммеру на нервы, он все время думает о том, что наши простаивают из-за того, что нет плит. А мне все равно. Я не верю, что мы успеем поставить забор. Иногда я облокачиваюсь на лопату и смотрю в пространство. Тогда Эдо смотрит на меня с упреком. Не думай о ней, — говорит он мне, — нечего из-за этого мучиться. Может, он прав, но я не могу справиться с собой; как только набираю песок на лопату и высыпаю его, душа моя наполняется воспоминаниями, песчинки рассыпаются и передо мной возникают разные картины. Я пересыпаю песок, а сам вижу себя у нее в канцелярии. Подожди минутку, — говорит она мне, — нужно тут закончить одну штуку, — и уже крутит ручку арифмометра. Ее движения расслаблены, но точны, а лицо такое строгое, сосредоточенное, что рабочий, который вошел в канцелярию, не осмеливается ее отвлечь — он уважительно стоит в дверях и мнет в руках шапку. Ну, что такое? — спрашивает она нервно спустя много времени. Потом приходит в себя я говорит: Ах, это вы, но ведь вы должны были прийти раньше, сейчас я не буду искать: рабочее время давно кончилось, и мне нужен отдых. Рабочий ничего не сказал, но в окно мне было видно, что он посмотрел кругом и что-то проворчал себе под нос. И тут я подумал: чего я здесь ищу? Ведь это не та Яна, это канцелярский работник. Когда она кончит, может, и меня спросит, чего мне надо. Однако она не спросила, а подошла ко мне и поцеловала. Она уже может это делать — рабочее время кончилось. И тогда она показалась мне совсем чужой.
В это время в канцелярию вошел пожилой мужчина, и Яна быстро повернулась к картотеке — будто что-то в ней искала. Вы еще работаете, Янка? — И он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. — Наша Янка трудолюбива, как пчела, — сказал он, обнял ее за плечи и притянул к себе. Должно быть, это была отцовская ласка, но глаза у него горели, и я охотнее всего дал бы ему по морде, но Яна улыбалась и принимала это обхождение как само собой разумеющееся. Я вышел на улицу и подождал ее у канцелярии, пока она причешется. От скуки я начал рассматривать доску почета «Наши лучшие работники». Был среди них и Иван Сабина, ремонтник. Я обратил внимание на него потому, что в тексте под его фотографией была грубая орфографическая ошибка. Я показал ее Яне, но она усмехнулась и сказала: Ничего, здесь никто не знает грамматики. Его лица я тогда не рассмотрел, у меня не было на то причин, но сегодня утром, когда шел на работу, я внимательно рассмотрел фотографию. У него было узкое длинное лицо и сдвинутый на лоб замасленный берет. Я злорадно подумал: может, и на свадебной фотографии он будет в этом замасленном берете? Потом мне стало немного стыдно, я вынул огрызок карандаша и исправил орфографическую ошибку. Это было последнее мое вмешательство в то дело, которое, как я думал, меня не касается. И все показалось очень простым. А теперь, когда я далеко от остальных и могу спокойно размышлять, теперь мне кажется, что все это меня касается. Я пересыпаю лесок, а Дежо Выдра мне говорит: У тебя есть шанс победить в нашем соревновании. Мы ведем описок влюбленных нашей бригады, в конце подведем итог и победителю торжественно вручим премию — сердце из марципана. Все это началось, когда мы только организовали бригаду, и я тогда смеялся, а сейчас я представил себе, как ребята будут донимать меня, когда узнают, что мы с Яной вообще не встречаемся, хотя и давно знакомы. И тут же мне стало стыдно, что я уподобляюсь Эдо Яношу. Ну что ж, — подумал я, — она могла встречаться и с Эдо Яношем — ни ей, ни мне от этого лучше, бы не было.
Я пересыпаю песок — и вот уже иду с Яной по деревне. Сейчас приду, — говорит она, — мне нужно еще забежать на почту. Я пойду с тобой. Чего тебе там делать? Не знаю… я могу, например, спросить, сколько стоит срочная телеграмма в Бомбей… Она недоуменно на меня посмотрела: Нет, лучше подожди меня здесь. Я стал ждать ее, и не знаю почему, мне пришла в голову глупая мысль, что она может уйти от меня черным ходом. Почему ты такой грустный? — спросила она меня, когда я ее провожал. Я хотел сказать ей что-то резкое, сказать, что вообще ее не люблю, что просто внушил себе все это, хотел повернуться и уйти, но тут подул ветер и прядка волос упала ей на глаза. Она так смешно заморгала, и мне сразу показалось, что я очень ее люблю и мне будет грустно уезжать отсюда.
И вдруг в голову мне пришла идиотская мысль, настолько идиотская, что я всадил лопату глубоко в раствор и сломал ее, — ведь я могу вернуть Яну. Мне осталось учиться последний год, сразу после получения диплома мы могли бы пожениться. Родным моим будет все равно, они уже не беспокоятся обо мне. Делай что хочешь, — говорит мама, — самому придется жалеть, если сделаешь глупость. А отец скажет: Ты еще сопляк, но запрещать я тебе не буду. Только взвесь все хорошенько, ведь это на всю жизнь… Что ж, может, мне в Яне не все нравится, но когда я привезу ее в другую среду и буду влиять на нее…
Эдо Гаммер с удивлением посмотрел на меня, когда я схватил лопату и начал яростно кидать песок. Мы должны поторапливаться, не будем же мы здесь до бесконечности, — сказал я. Нужно поторапливаться, чтоб я мог поскорей вернуться, чтобы я мог ей все сказать. Вначале мне казалось, что все очень просто, но со временем я понял — так только казалось. Она не любила серьезных разговоров; все время, пока я ей это объяснял, у меня было чувство, что она расплачется или встанет и уйдет.
— Не сердись, — сказала она, — я не знала… что ты к этому так серьезно отнесешься…
— Как серьезно? — возразил я. — Я думал, что ты меня любишь.
— Люблю, — еле слышно прошептала она.
— Так почему же ты хочешь выйти замуж за него?
— Я и его люблю.
— Как ты можешь любить и меня и его?
— Сейчас я люблю тебя… но ты уедешь… потом я буду любить его.
— Ну, пока, — сказал я, — пойду.
— Не уходи, — попросила она.
А я сказал:
— Что мне здесь делать?
Потом я встал со скамейки, пошел к колодцу, вытащил полное ведро воды и поплелся с ним обратно к месту работы. Пройдя несколько шагов, я обернулся: Яна стояла в дверях канцелярии и смотрела на меня. Я поставил ведро и хотел побежать к ней, просить ее, рассказать ей, что я думал об этом серьезно, но она повернулась и быстро исчезла в канцелярии. А я нагнулся к ведру и жадно стал пить холодную воду. Я выпил столько, что вынужден был вернуться опять к колодцу и наполнить ведро.
— Зачем ты там таскаешь эту воду? — пропищал Дежо Выдра. Все сидели под кустами и горячо спорили.
— Этот еще хочет, чтобы мы построили забор, — сказал Эвжен Цемко и показал на Эдо Гаммера. — Он, наверно, думает, что мы можем делать чудеса.
— Здесь не нужно никаких чудес, — защищался Эдо. — Столбы уже поставлены, нужно только закрепить между ними плиты — всего-навсего.
— Всего-навсего!..
— Ну уж нет, я-то знаю, что работы здесь еще хватит. Придется работать сверхурочно, да и вообще темп надо повысить.
— С ума сошел! Кто это тебе будет работать после полудня? Это значит, мы будем только работать да спать.
— Как-нибудь выдержишь, всего-то несколько дней, — присоединился я к Эдо. Меня это как раз привлекало: работать да спать, не думать ни о чем, только работать и спать. В конце концов согласились все, хотя и не все охотно.
Несколько дней нас ничто не интересовало — только забор. Он рос днем и вечером. Когда я, усталый, ложился спать, он тоже рос, рос до гигантских размеров и делил мир на две части — на меня и на все остальное. И Яна оставалась по ту сторону забора: может быть, она ходила каждый вечер за молоком, может, прогуливалась по деревне — не знаю, сквозь забор мне не было видно.
Однажды кто-то принес воду, и я понял что если я хочу попасть к ней, то придется идти несколько сот метров вдоль всего забора. Я чуть было не завопил от радости. Мой пыл немного охладил Дежо Выдра.
— Вот что, я теперь плевал на все, — сказал он, подойдя к ведру с водой и бросая лениво рубашку на землю.
— Что с тобой?
— Скажу вам новость: премии не будет. Я спрашивал мастера. Говорят, завод перерасходовал какой-то там дурацкий фонд, так что никакой премии не будет.
Все замолчали.
— Черт бы их подрал! — выругался кто-то.
— Пошевеливайтесь, — снова сказал Дежо Выдра, — уж и так пора обедать! После обеда меня здесь никто не увидит!
Мы пошли обедать. После обеда на работу вернулось только несколько человек. Остальные пошли в общежитие. Мы стояли и молча смотрели на забор.
— Начнем, ребята, — сказал Эдо Гаммер.
Мы работали до темноты. Возвратились домой обессиленные, но мы так пели, что народ выбегал из домов.
На другой день мы встали с ужасным шумом.
Фыркали, умываясь. За завтраком бросались булками.
Шли с гармошкой и пели.
Лаяли на собак, мяукали, как кошки. Свистели девчатам.
Все вместе хромали на правую ногу, а потом на левую.
Спели мастеру его любимую песню «Ананас».
Быстро поставили последние три плиты.
Маршировали вокруг всего забора.
Потом мы вопили, кричали, поднимали руки над головой и танцевали дикий танец.
Огромный забор поставлен! Огромный забор поставлен!
После обеда была зарплата. Довольно приличная. Потом произносил речь инженер. Говорил о пятилетках, о новых заводах, что наша молодежь не стоит в стороне, что она участвует в строительстве нашего отечества для радостного будущего, тогда как при капитализме… Потом мы сложили костер и пели песни.
Как только мы сели, пришла ко мне Яна. Уговаривала меня, чтобы я остался еще на несколько дней. Я могу жить в общежитии, мы будем совсем одни, будем ходить по малину, будем делать что хотим. Ведь скоро придется нам разъехаться, и нам будет жаль каждой упущенной минуты. Нам будет хорошо, и мы не будем думать о том, что станет после. Я ей обещал, что останусь. Потом я вернулся к костру.
И вот я уезжаю. Все-таки уезжаю. Мне все время об этом напоминает равномерный стук колес. Уезжаю. После меня здесь остался большой забор. У меня такое чувство, что я его поставил один. Не знаю, принес ли я кому-нибудь этим радость. Забор существует для того, чтобы нас отделять от чего-нибудь, а это никому не приносит радости. Забор — это всегда что-то неприятное, но иногда приходится его ставить, даже если потом начинаешь сожалеть, что не можешь попасть туда, вокруг чего ты его поставил. Это крепкий и хороший забор, смонтированный из железобетонных плит. Только шестой столб слева покосился, наклонился вперед — будто он уходит. Это единственный недостаток забора, но я думаю, что никто этого не заметит.
Итак, я уезжаю. Решился внезапно, но в тот момент я чувствовал, что решение пришло уже давно. Возможно, я сожалею об этом, но я уезжаю. Мне кажется, что я стал старше, чем месяц назад. Так бывает: проходит несколько лет, а человек не меняется, а потом приходит нечто, заставившее его основательно думать, да так стремительно, что начинаешь чувствовать, как это больно.
Забор исчезает за горизонтом, и я не знаю, увижу ли его еще. Может, когда-нибудь проездом — из окна вагона, а может, приеду сюда и потрогаю его руками, но никогда мне не захочется перелезть через него на ту сторону.
Вот я и уезжаю. Уезжаю, чтобы ставить новые заборы. Много ли я их еще поставлю?
Сегодня здесь и впрямь темный угол. Тучи нависают непроницаемыми, грузными, почти черными полотнищами, протискиваются в долину, словно хотят придавить ее. До вечера еще далеко, а в долине уже совсем стемнело. За Небосцем грохочет гром. Из-за самой его вершины снова и снова выползают тяжелые, набухшие влагой облака и медленно оседают над долиной. «Дождь ноги свесил», — говорят крестьяне. Они стоят перед своими домиками, вертят головой во все стороны, старательно выискивая просветы, чтобы с горечью убедиться, что тучи так и не разойдутся и дождь в конце концов неминуем. Начался сенокос, и теперь дождь для крестьянина — лютый враг. Потные и озабоченные, стоят они в одних рубашках перед своими усадьбами и перекликаются: «Эй, сосед! Ни за что стороной не пронесет!» — А сосед отвечает: «Верно, не пронесет. Ни ветерочка! Чтобы ему неладно, этому дождю! Чтоб его!»
Здесь, в этом медвежьем углу, крестьяне частенько ругают дождь. Бывает, выдастся такое лето, когда дождь льет чуть ли не через два дня на третий. Густые вековые леса за Небосцем впитывают влагу, как губка, притягивают к себе облака, порождают их — здесь живет настоящая сказочная матерь облаков. С утра небосклон чисто вымыт, однако к полудню испарения над лесами за Небосцем начинают сгущаться. И если не поднимется ветер, все тучи прольются дождем над этой долиной и над деревушками, рассыпанными по горным склонам.
Вот и сегодня ни дуновения — не шелохнется даже осинник. Духота ужасающая. Надвигается гроза. Раскаты грома перевалили через вершину, глухо гремят над долиной, она вся содрогается. Новые и новые тучи пластами стелются над долиной. И вдруг начинает казаться, что гроза идет не со стороны Небосца, а отовсюду разом, молнии перекрещиваются меж горных вершин, словно огненные приветствия, перекаты грома не умолкают ни на миг, стоит сплошной оглушительный грохот. Падают первые стремительные капли, и сразу же, почти без перехода, разражается ливень. С неба льет, как во времена Ноя, тучи разверзлись вдруг и, в злобе уничтожая все на своем пути, низвергают неисчислимые запасы влаги. Поднимается ветер, от его порыва трещат и, как живые, стонут ели, словно впавший в отчаяние человек. «Смилуйся, смилуйся!» — жалобно взывают они, но ветер неумолим, он вновь и вновь набрасывается на крутой косогор, ломает деревья, как спички, в нескольких метрах от земли. Я еще ничего не вижу, до меня доносятся лишь отголоски этой ужасной грозы: дикие завывания ветра и беспомощные вопли елей, победный рев и стоны умирающих, ибо и у ветра и у леса сотни голосов, и некоторые из них столь же выразительны, как человеческий, — и они тоже говорят о жизни и смерти. А ручей со стремительным топотом несется по каменистому ложу, русло здесь глубокое, но вода быстро поднимается, словно по волшебству; в этом ужасающем разгуле звучит радость освобождения, стихии сорвались с привязи и мчатся, и бурлят неукротимо, как кровь в жилах необузданного дикого существа.
Такую грозу зовут здесь карой господней. Это не просто непогода, это нечто большее — настоящая трагедия. Ветер срывает крыши, валит амбары, сбивает с деревьев яблоки до последнего, уничтожает сады, хлеба полегают, луга заносит песком и галькой, вода смывает плодородную почву, накопленную десятилетиями неустанного тяжелого труда, обнажая голые скалы. Кара господня, катастрофа, разгром, что-то стоящее над человеком, находящееся вне его власти, это гнев, перед которым все замирает; бедствие невозможно описать словами, человек не в силах найти их, потому что это будет кощунство.
Гроза постепенно стихает, уходит все дальше и дальше. Дождь еще льет, но грома уже не слышно, ветер стих так же внезапно, как и налетел. Лишь ручей еще шумно бурлит, с головокружительной быстротой несется мутная вода, переполняя глубокое русло.
Я выбрался из палатки посмотреть, целы ли растяжки и колышки. И тут меня ослепил свет мотоциклетной фары. Появление мотоцикла в этом хаосе было полной неожиданностью. На размытой дороге подскакивал огонек, задорно приплясывая. Мотоцикл двигался медленно, осторожно, до меня доносилось слабое ворчание мотора и брань мотоциклиста. Он подъехал уже совсем близко, когда луч света метнулся в сторону, встал на дыбы и уперся в верхушки осин. Мотор заглох. Было слышно, как мотоциклист сплюнул и сказал:
— Поздравляю.
Женский голос спросил:
— Что случилось?
Мотоциклист сплюнул еще раз и сказал:
— Мы застряли.
— Только не сердись, — произнес тот же женский голос, и в нем послышалась тревога. — Ведь тебе ничего не стоит починить мотоцикл.
— Нет, — ответил мужчина, — это не свеча, мы застряли по-настоящему.
Я подошел к ним, предложил свои услуги. Оба ездока были в игелитовых плащах, блестевших в свете фары. Когда я подошел, мотоциклист, склонившийся над машиной, выпрямился и пожал плечами.
— Жестянка! — выругался он. — Негодная жестянка!
Мотоцикл занесло на размытой дороге, и он ударился об острый камень — бачок с бензином пробило.
— Все вытекло, — сердито пояснил мотоциклист и хотел было снова сплюнуть, но, взглянув на меня, сдержался и махнул рукой. — Спасибо, — сказал он, — тут вы ничем не можете помочь. Мы по-настоящему застряли.
— Ничего, — ободряюще сказала женщина. — Как-нибудь дотащим.
— И пальцем не двину, — упрямо бросил мотоциклист. — И пальцем не двину из-за этой паршивой жестянки, ради этой никчемной груды железа.
— Можете оставить мотоцикл здесь, — предложил я.
Мотоциклист задумался.
— А вы кто такой? — спросил он. — Турист?
— У меня тут палатка.
— Давай оставим, — сказал мотоциклист, обращаясь к женщине. — Так, пожалуй, будет самое лучшее.
— Как хочешь, — ответила она. — Но мы могли бы справиться и сами, дотащим, будем толкать.
— Даже не подумаю, — огрызнулся мотоциклист. — Оставлю здесь — и дело с концом!
— Не бойтесь, — заметил я, — с ним ничего не случится.
— Черт бы его взял! — сказал мотоциклист. — Паршивая жестянка!
Он выключил свет, подвел машину к палатке. Я пригласил обоих войти. В палатке я всегда держу наготове сухие щепки, и костер быстро разгорелся.
— Теперь заварим чай.
— Не беспокойтесь, — сказала женщина.
У нее было свежее личико, еще мокрое от дождя. Что бы она ни делала, она не спускала вопросительно-преданного взгляда со спутника, даже когда говорила со мной. Лицо женщины было приятное и достаточно интеллигентное, но этот взгляд никак не вязался с ним и почему-то раздражал меня.
Мотоциклист сел у входа в палатку, рассматривая свои вельветовые штаны, сплошь заляпанные грязью.
— Чайку выпить можно, — сказал он и вопросительно уставился на меня.
— Вы из района?
— Нет.
— Из области?
— Нет.
Он покачал головой.
— Почему же вам взбрело в голову забраться в эту чертову дыру?
Я ответил, что у меня никаких особых причин на это нет. Я случайно приехал сюда, местечко мне приглянулось, ну, я и остался. Он не поверил.
— Теперь ничего не делается без причины, — сказал он. — И вы сами понимаете, что ни с того ни сего, как говорится, и листок на дереве не шелохнется. Что-то мне не верится, что вы поселились здесь просто так. Туристы сюда не ездят, что им тут делать?
Видимо, это был человек бесхитростный и прямой, его загорелое лицо дышало откровенностью, на нем было написано все, что он думал и говорил. Я назвал себя. Оказалось, что он слышал мою фамилию.
— Ах, так, — сказал он. — А ведь я все-таки был прав.
Он встал и сделал было попытку отряхнуть штаны, но безнадежно махнул рукой.
— Я здешний учитель, — сказал он. — А это моя жена, тоже учительница. Преподаю поблизости, в Подлазе.
Жена тоже поднялась и улыбнулась — улыбка получилась какая-то слащавая.
— Очень приятно, — произнесла она и церемонно присела, совсем как в гостиной, и всем нам стало вдруг смешно.
Я поставил треножник, повесил над огнем котелок с водой.
Учитель снова сел, закурил сигарету.
— Моя фамилия Ма́риша, — представился он, искоса поглядывая на меня. — Странная фамилия, не правда ли? Если вы были в районе, то обо мне, конечно, слышали.
— Я там не был.
— Ну, раз так, расскажу все сам. Я наказан и потому работаю здесь.
— Наказаны?
— Ондрей! — с тревогой в голосе окликнула его жена.
— Наказан, — повторил учитель, видимо, это слово доставляло ему какое-то мучительное наслаждение. — Я здесь как бы в ссылке.
— А вы не преувеличиваете?
— Ничуть. Добровольно сюда никто не поедет. Какая здесь жизнь?
— Не так уж тут плохо, — вставила с виноватой улыбкой жена. — Мне здесь в общем даже нравится.
— Слышите, — сказал учитель и строго посмотрел на жену. — Ей всюду нравится. Лишь бы она могла с утра до ночи смотреть на меня — и так всю жизнь. Ей этого вполне достаточно, а мне мало. Разве можно всю жизнь довольствоваться нежными взглядами?
Жена притихла и отвернулась, желая скрыть от меня, как больно ее задели слова мужа.
— Теперь реветь будет, — недовольно и вместе с тем словно оправдываясь произнес учитель. — Не реви, Аничка.
— Бывают минуты, когда такие взгляды просто неоценимы, — сказал я, пытаясь загладить неловкость.
— Я не плачу, — отозвалась жена и подняла голову из спасительного полумрака. Она заставила себя улыбнуться, но голос ее против воли слегка дрогнул. — Из-за чего мне плакать?
— Вот всегда так, — задумчиво сказал учитель. — Сердце у нее доброе, восторженное, все куда-то рвется. Знаете, я думаю, это у нее от стишков. Когда мы познакомились, она все время декламировала какие-то стишки. Не помню уж, как это было, но в то время мне казалось, что так оно и есть, будто вся жизнь — музыка или что-то в таком духе. Но я быстро понял, как далека жизнь и от музыки и от стихов. А она, Аничка, не сдалась, она не видит жизни, не желает ее знать, для нее все прекрасно, все ей нравится. Красота! Поэзия! Музыка! А это все одни глупости!
— Как ты можешь так говорить, Ондрей!
Но муж, словно не слыша, продолжал, обращаясь ко мне:
— Понимаете, мне часто приходит в голову, что все это притворство. Здесь, в Подлазе, у нас, к сожалению, остается слишком много времени для размышлений: дети почти не ходят в школу — осенью потому, что надо пасти скот и копать картошку, а весной потому, что начинаются весенние работы в поле. Вот я иной раз и бездельничаю да целыми неделями думаю. И читаю, что подвернется под руку, перечитываю — случается, даже стихи. И по-моему, то, что пишут в книгах, никак не связано с жизнью. Тогда к чему же книги? В каждой книжке, например, кто-то или что-то исправляется. А в жизни разве так бывает? Что можно исправить в испорченной жизни?
— Может быть, вас несправедливо обидели? И потому вам кажется, что все непоправимо. Не следует смотреть на жизнь только со своей точки зрения.
— А как же прикажете смотреть, если это я, а не кто-нибудь другой? Что же я должен делать — скалить зубы от радости, что ли? Да и можно ли смотреть на мир иначе, чем со своей собственной колокольни? Не думайте, я читал и Ленина и Энгельса, учился на курсах, все понял, все это так ясно любому человеку. Но ведь понять мало! Пусть ты даже что-нибудь поймешь, это тебя еще ни к чему не обязывает. Все равно, ты смотришь на мир со своей точки зрения, ведь так оно выгоднее, а человек всегда делал лишь то, что ему выгодно, а не то, что выгодно другим. Справедливость! Насмотрелся я на эту справедливость! Да думает ли кто-нибудь о справедливости, когда дело касается других?
— Что справедливо, а что нет, судить трудно. Но добиться справедливости можно, у нас для этого существуют исключительно благоприятные условия. Только справедливость требует умелого подхода. И мы научимся этому, как научились многому другому! Не следует лишь приходить в отчаяние, для этого нет причин.
— Его очень обидели, — сказала жена и улыбнулась мне грустно, доверчиво.
— Закроем книгу, — сказал учитель и махнул рукой, давая понять, что это, мол, дело безнадежное.
— Может, я сумею чем-нибудь помочь?
— Мне предлагали помощь уже многие — не перечесть сколько! Пустые обещания! Уедете отсюда и забудете! Зачем вам думать о чужих страданиях? Я поступил бы точно так же и никого поэтому не упрекаю. Зачем взваливать на себя чужую ношу?
— Это неправда, не верьте ему, — быстро заговорила жена. — Он тут всем помогает, о всех хлопочет, а о себе говорит только дурное. Это неправда, он благородный человек!
— Слышали? — насмешливо обратился ко мне учитель, но похвала ему явно польстила. — Слышали, что жена говорит? Это все те же музыка и поэзия, ладно еще, что хоть стихов она обо мне не пишет. А я делаю все от скуки, так и знайте, и людям помогаю от скуки, иначе я бы здесь не выдержал. Благородство! И чего только она не выдумает!
— Почему? Может, она права?
— Это правда! Правда, поверьте мне!
У учительницы от волнения даже глаза заблестели.
— Закроем книгу, — повторил учитель. — Оставим этот разговор.
— А может, тебе и в самом деле могут помочь, Ондрик? — возразила жена.
— С большой охотой, — сказал я.
— Нет, пусть все останется, как было, — отрезал учитель.
Но я видел, что он заколебался. Зря говорил он о справедливости так неприязненно: и обижен он был потому, что верил в нее, а не потому, что не верил. А если обижен такой человек, он никогда не теряет надежды.
Вода в котелке закипела ключом. Я заварил чай и разлил его в кружки. Учитель взял кружку молча, жена церемонно, все с той же неестественно сладкой, благодарной улыбкой.
— А все-таки, — сказал я, — открыли бы вы эту книгу.
— Расскажи, Ондрик, — попросила жена.
Она держала кружку на ладони, боясь пролить чай, хотя сидели мы не на драгоценных коврах, а просто на примятой траве.
Учитель посмотрел на меня доверчиво и в то же время вопросительно. Потом пожал плечами.
— Ну и что? Я расскажу, вы, возможно, напишете! Хорошо бы об этом написать. Вы понимаете, речь ведь идет не обо мне одном. Сейчас таких, как я, много.
— Обиженные были всегда, — сказал я.
— Что верно, то верно, но сейчас эти обиды носят какой-то иной характер, чем раньше. Как бы вам это объяснить? Несправедливости творились и прежде, но это были несправедливости, так сказать, массового характера. Когда в Подлаз являлся, скажем, судебный исполнитель, трепетали все крестьяне, потому что несправедливость, которую он олицетворял, могла коснуться любого. Может быть, поэтому ее легче было переносить. Я не знаю, не помню тех времен, не могу понять их, я родился в последние дни капитализма, мне было восемь лет, когда пришли фашисты. Но фашизм я уже помню, знаете, сердцем помню, помню страх, помню, как он расползался по всем углам и от него нельзя было нигде спрятаться. У моею отца, портного, стоял радиоприемник, в то время в нашей деревне их было мало, и к нам приходили послушать Лондон и Москву. Я помню, как отец часто кричал во сне: «Завесьте окна, хорошенько завесьте!» Он боялся ареста, но отступиться от своих убеждений не мог, у него была своя честь. Умер он от болезни всех швейников — от туберкулеза, хотя, вероятно, и страх сделал свое дело. Знаете, стоит мне закрыть глаза, и вдруг я ощущаю атмосферу тех дней, всеобщий страх и злобу на этот страх, ощущаю чувства, объединявшие людей. Тогда несправедливость была всеобщей, как и протест против нее. Иногда мне кажется, что вдобавок эта несправедливость, может быть, доставляла даже радость, потому что объединяла всех, всеобщая несправедливость порождала между людьми чувство солидарности, таившей в себе радость. Ведь человеку в беде, подстерегавшей каждого, помогали все. А теперь совсем другое. Теперь несправедливость — как бы вам объяснить? — личное дело каждого. Казалось бы, теперь, когда несправедливости стало меньше, ее легче переносить. Как бы не так! Теперь ее не с кем разделить, вся тяжесть обиды ложится только на ваши плечи, никто вам не поможет. Правда, обиженных много, но одна обида на другую не похожа, между ними нет ничего общего. Так, иные наши крестьяне, например, убеждены, что их обижают, и мне следовало бы быть в их рядах. Но то, что они считают несправедливостью, для меня если и не справедливо, то, во всяком случае, правильно. Понимаете? То, что им кажется несправедливостью, для меня историческая необходимость, ибо мне известны законы истории. А обида, которую нанесли мне, для них — благодеяние, ведь я без всякой похвальбы могу сказать, что я здесь первый порядочный учитель, до сих пор сюда посылали либо заведомых пьяниц, либо сумасшедших. Понимаете? Крестьяне считают меня счастливчиком: у меня есть все необходимое, работа легкая, потому им и кажется, что я живу, как в раю. Вот насколько несхожи, противоречат друг другу, взаимно исключают друг друга эти несправедливости. Вы меня понимаете?
— Понимаю, но…
— Но не согласны со мной?
— Да, не согласен.
Я сказал ему, что и сегодня, по-моему, существует солидарность, солидарность побежденных классов, и к ним невольно тянутся одиночки, люди, не принадлежащие к побежденным классам, но обиженные, справедливо или несправедливо — это другое дело. Учитель покачал головой.
— Может, вам со своей колокольни и виднее. Но у меня есть собственный опыт и, исходя из него, я не могу с вами согласиться.
— А разве не примазывались к вам и к вашей обиде всякие люди?
— Примазывались, не отрицаю. Но какое мне до них дело? Я один, обида касается лишь меня, это моя личная обида, и до нее никому нет дела. Меня изгнали из своей среды те, кого я любил. А остальные для меня не существуют, это сброд, который живет интригами, собирает сплетни и слухи, потирает руки от радости, если где-нибудь получается не так, как надо. Сброд, черт бы их взял, бессовестный сброд!
— Ондрик!..
Жена слушала мужа, не сводя с него глаз. Я видел, что она гордится им. Ее лицо просветлело, она впитывала в себя каждое слово мужа, словно воздух. И в ее предупреждении прозвучала гордость и ревнивая любовь.
— Сброд! — в ярости выкрикивал учитель. — Мерзавцы, сброд! Таких только по морде бить надо, беспощадно бить весь этот паршивый сброд!
Он вскочил, не в силах усидеть, мне показалось даже, что в гневе он стал выше ростом. Резко жестикулируя, он словно что-то втаптывал в землю.
— Ондрик, — успокаивая, окликнула его жена.
Постепенно он утих, сел и отхлебнул чаю.
— Извините, — начал он, чуть помолчав, — как подумаю об этом сброде, как вспомню, что эти люди лезут во все щели, что нет у них ничего святого, кроме собственных выгод, прямо злость берет. Я предан нашему строю, понимаете? Я раз и навсегда поверил в него, да, да, раз и навсегда. Я, знаете ли, принадлежу к тому поколению, которое теперь кое-кто осмеивает, — я строил «Путь молодежи»[7], я старый член ЧСМ[8], был на руководящей работе и прочее, и прочее. И я не стыжусь своего тогдашнего энтузиазма, ни капельки не стыжусь. Для меня все это свято, понимаете? И я прихожу в бешенство, если кто-нибудь неосторожно коснется этого святого для меня дела!
Кулаки его сжались, тонкие губы на загорелом лице сомкнулись в узкую полоску.
— Тяжело вам, — сказал я.
— Не скрою, не легко. Но скажите, кого или чего я должен держаться? За что зацепиться? С юных лет меня учили жить в коллективе, я всегда жил среди людей, они были необходимы мне как воздух. И вдруг я очутился один, словно на необитаемом острове.
— У вас есть жена, — сказал я.
— Да, у меня есть жена, и на нее грех жаловаться. Аничка хорошая жена. Но она может мне только посочувствовать. А разве мне нужно сочувствие? Я человек взрослый, сочувствие меня только обижает. Я знаю, вы скажете, что у меня есть работа. Но и тут дело обстоит не так просто. Когда-то, в самом начале, я любил свое учительское дело. А сейчас, честно говоря, не люблю. Почему? Не то характер у меня изменился, не то я слишком привык к другой работе, но есть еще кое-что, самое, как мне думается, главное. Приходилось ли вам делать что-нибудь в наказание? Говорят, труд исправляет преступников. Возможно, для людей, которые осознали свою вину, это и в самом деле единственное лекарство. Но то, что полезно для больного, вредно для здорового. Труд как наказание для меня настоящая беда. Порой я забываю с детьми обо всем. Детишки здесь бедные, но одаренные, вы не поверите, до чего они одаренные, ведь так всегда бывает: самые способные оказываются среди бедных детей. Но стоит мне забыться, только меня порадует их успех, как — хлоп! — что-нибудь обязательно напомнит: ты наказан, наказан, чему же ты радуешься? Может, ты рад, что тебя наказали и отправили в ссылку? И радость меркнет. Ну, а какая работа без радости, которую приносит успех? Напрасная, ненужная, убивающая человека работа.
Он опустил голову и задумчиво, видимо, не замечая, что делает, стал счищать присохшую грязь с высоких сапог. Мы замолчали, молчала и жена учителя, и ее личико выражало жалость и сочувствие. Небо после грозы прояснилось, полная луна опять повисла между верхушками осин. В огне потрескивало и шипело сырое полено.
— Как же все это получилось? — спросил я после долгого молчания.
Учитель поднял голову и снова задумчиво уставился на меня. Мне стало неловко.
— Извольте, я расскажу, — наконец решился он. — Раз уж начал, расскажу все. Только не думайте, что это какая-нибудь оригинальная история: по-моему, особой, пользы из нее для себя вы не извлечете, как сюжет для рассказа она не годится.
Он улыбнулся, и его загорелое лицо вдруг стало юным и очень привлекательным. Так бывает, когда сквозь разорвавшиеся тучи проглянет солнышко.
— Рассказ будет довольно длинный, не знаю, хватит ли у вас терпения выслушать. Чтобы вы правильно поняли меня, нужно рассказывать с самого начала. Если люди не в силах понять друг друга, никакие слова им не помогут. Теперь, при нынешнем общественном строе, у нас, по-моему, наступает такое время, когда во всяком деле важнее всего видеть его значение, а не внешнюю, казовую сторону. Понимаете? Конечно, это и всегда было важно, но сейчас особенно. Потому что теперь, когда голые кости обросли мясом и жирком и можно урвать кусочек послаще, появилось немало жуликов и прочих паразитов. Поэтому очень важно проверять внутреннюю ценность человека, судить о нем не по словам, которыми он прикрывается, как волшебник дымом. А как это сделать? В этом-то и заключается главная трудность. Здесь помогает лишь опыт, но для понимания человека требуется вдобавок еще и талант. Решая судьбу других, человек без опыта и таланта может даже против своей воли натворить немало бед. Искусство руководить — великое искусство, и заключается оно именно в уменье понимать человека. Не думайте, что я всегда был такой умный и всегда знал это. Только теперь, когда у меня есть досуг для размышлений, я научился делать выводы. Видите, наказание все же принесло мне пользу. Но не будем отвлекаться, я обещал рассказать с самого начала. И так, начало всей этой истории положил мой дядя. Может, вы о нем слышали? Нет? Нашу забавную фамилию Ма́риша знают не только в здешнем районе, благодаря заслугам дяди она широко известна в пределах области. Мой дядя, старый убежденный коммунист, хоть и был мастером на все руки, по большей части сидел без работы. Во времена кризиса он руководил крестьянским бунтом в нашей деревне. Был в подполье, сидел в Илаве[9] — словом, вам известны такие судьбы. Из-за него-то, как вы, писатели, любите выражаться, на нашей семье лежала тень страха, о котором я уже говорил. После освобождения, когда все изменилось, я, полусирота, почувствовал и прямую и косвенную поддержку дяди: одни его боялись, другие уважали. Как говорится в каких-то стихах, родственник не дал мне погибнуть. Я поступил в педагогический институт, хотя дядя это не особенно одобрял. Образование он не то чтобы презирал, но не доверял тем, кто получил его обычным путем. Сам он читал много и охотно, но очень беспорядочно, не умел остановиться на чем-нибудь одном, человек он был непостоянный, увлекающийся, внезапно загорался то одним, то другим. Уже пожилой человек, он, если ему что-нибудь удавалось, распевал, словно влюбленная девушка, однако и ругаться тоже умел. Не сердитесь, что я так распространяюсь о нем, ведь он повлиял на мою судьбу, можно сказать, создал ее. И не только потому, что помогал мне, но еще и потому, что был именно таков, каков был, он служил для меня образцом, с тех пор как я начал разбираться в жизни, а начал я разбираться в ней лет с четырнадцати. Я хотел быть таким, как он: пламенным, увлекающимся, большим, сильным. Участвуя в молодежном движении, я уже предчувствовал, куда поведет меня мой путь, что ожидает меня в будущем. Не знаю, как лично вы относитесь к тем временам. А для меня это были лучшие годы жизни, да и не только моей! В наши дни бьющиеся в унисон юные сердца кажутся смешными. Но так и было. Юные сердца бились согласно, как одно, и это было благородно и возвышенно. Жилось нам несладко, мы мало спали, плохо питались, может быть, с точки зрения врачей, слишком много работали — короче, все было не так уж хорошо, но перед нами открывался весь мир, нам казалось, что мы мчимся навстречу чему-то очень-очень важному, значительному, были у нас свои песни, свои восторги и свой идеал, да, да, идеал! Слышите, как звучит теперь это слово «идеал»? Будто доносится с того света. Старинное, стершееся, забытое слово. Скажите же, товарищ писатель, по совести: разве это не так? Или я ошибаюсь? Может, мне так казалось, потому что сам я был очень молод и все представлялось мне прекрасным и великим?
— Тогда те мы были очень молоды, — сказал я.
— Вот именно. Тогда все мы были молоды, тогда даже старики помолодели, нас переполняли восторг и нетерпение, мы не просто ожидали будущего, а каждый день, каждый час, каждую минуту боролись за него, и наши молоты громко стучали во врата грядущего. Теперь, извините, уже не то. «Молоты» — слово нашего молодежного языка, ибо, как вы знаете, после эпохи восторгов наступило время, когда слова утратили свой первоначальный смысл. Как это случилось? Объясните, если сумеете: слово значит все, ему верят, идут за ним, и вдруг в какой-то миг оно теряет смысл, произносить его — чистая мука, и все-таки его произносят, потому что привыкли к нему, оно стало частицей, но уже не души, а скорее тела, живого организма. Как получается, что слово переживает предмет, который когда-то обозначало?
Я объяснил, как умел. Слово консервативно. Это сосуд, сохраняющий свою форму, даже если его содержимое, предположим, испарилось. Учителю мое объяснение не очень понравилось.
— Это что, тоже ваши писательские штучки? «Консервативно», «сосуд»! Поиграете словами и думаете — все уладилось! А ведь речь идет о жизни, о жизни многих людей! Я долго руководил молодежной организацией, и поверьте, не был ни карьеристом, ни попугаем. Я старался вложить в свою работу все, что мог, — силы, чувства, энтузиазм. А во что это превратилось? В слова, которые произносил каждый. Все стало словами, и они заслонили жизнь, опутали ее; табачный дым заседаний, казалось, затуманил все. Я знаю, что преувеличиваю, но скажу так: вначале мы боролись за простор для человека, а потом только за большее пространство для районного секретариата. Почему так получилось? Ведь этого, вероятно, никто не желал! И все-таки посмотрите вокруг себя и сравните: совершенно другой мир.
— Что поделаешь, — сказал я, — таковы внутренние законы жизни. Энтузиазм не может быть вечным, бывают подъемы и спады под влиянием, например, даже экономики.
Он махнул рукой.
— Вам хорошо, у вас все аккуратно разложено по полочкам, у всего есть своя причина — и дело с концом. А я всю жизнь отдал своему делу, для меня это вопрос жизни и смерти. Я уже говорил вам, что поверил в революцию раз и навсегда и не откажусь от своих убеждений, даже если с меня будут кожу сдирать! Может, вы думаете, что это лишь громкие слова, опять слова, к каким я привык, но… Как бы вам это пояснить? Я говорю все это от чистого сердца, исходящего кровью.
— Правда, — сказала жена, глядя на меня ласково и умоляюще. — Верьте ему.
— А я верю. Почему же мне не верить?
— Не беспокойся, Аничка, — сказал учитель, лицо его сразу постарело и стало угрюмо. — Я не нуждаюсь в защите, сам сумею отбиться. Беда в том, — криво усмехнулся он, — что мне не от кого отбиваться. Понимаете, отставной человек живет в странном мире. Он словно в безвоздушном пространстве, словно он есть и в то же время его нет. Если встретишь знакомого, понимаете, бывшего знакомого, то уже заранее прикидываешь, здороваться с ним или нет. Некоторые не желают замечать отставного человека, понимаете, попросту его не замечают. Но находятся люди, которые его замечают, здороваются с ним, говорят: «Какой у тебя прекрасный вид», спрашивают о здоровье жены и детей и только после этого спешат распрощаться. Вам это приходилось наблюдать? Люди, даже самые хорошие, всегда торопятся уйти прочь. А отставной человек не может протестовать, у него нет противника, с которым он мог бы сразиться; он словно попал в какую-то колбу, а у этой колбы гладкие, скользкие стенки, карабкайся по ним, сколько душе угодно, все равно скатишься на дно. Муха, черт возьми! — неожиданно воскликнул учитель. — Может, будь я мухой, я бы выкарабкался, может, меня выпустили бы. Но они прекрасно знают, что я не превратился в муху, что я не превратился в ничто, что я Ма́риша, и баста, никаких разговоров!
— Кто это
—
— Расскажи об этом, — подбодрила его жена. — Расскажи, Ондрик.
Было ясно, что учитель не хочет продолжать разговор. Все же он заговорил, правда, нехотя, словно против воли.
—
— Могу.
— Вероятно, и впрямь можете. Не я один прохожу через эти испытания. Пока со мной ничего не случилось, я считал, что люди, с которыми произошло нечто подобное, либо враги, либо идиоты, в лучшем случае неудачники. Теперь я вижу, что это ни то, ни другое, ни третье. Это словно рок или, как оно там называется, высшая закономерность.
— Случайность, — сказал я.
— Что? Как это случайность? Какую роль могла играть случайность в нашей работе, основанной на науке? Это мне даже трудно себе представить. Не обижайтесь, но это идеализм какой-то. «Случай», «не знаете ни дня ни часа» — от этого несет поповщиной.
— Партийные руководители тоже люди, — сказал я. — И в работе организации, руководствующейся научными методами, бывают неисправности: работают живые люди, у всякого свой личный опыт, у всякого свои увлечения, характер, чувства. Там, где есть люди и отношения между ними, случайности если и не решают всего, то все же важны, и их нельзя сбросить со счетов.
— В самом деле? — задумчиво переспросил он и, помолчав, добавил: — Возможно, вы и правы. Но от вашей правды мне ничуть не легче. Лучше быть жертвой во имя единства или еще во имя чего-нибудь, чем жертвой случая. Быть жертвой случая недостойно человека. А моя история не случайна, в ней нет обыкновенной случайности. Будет лучше назвать это высшей закономерностью. Сначала выслушайте меня, а потом уж говорите, случайность это или закономерность. Окончив педагогический институт, я преподавал два года в городке, где родился. Городок захолустный, тихий, мирный, какой-то стародавний. Разумеется, я сразу же стал председателем молодежной организации и собирался самым решительным образом всколыхнуть мирное стоячее болото. Мне казалось постыдным прозябать и дальше в этом болоте, и могу сказать, что мне удалось победить этот застой. Это были, если помните, драматичные времена, времена весьма неожиданных, внезапных потрясений. И мы, молодежь, встретили эти времена с восторгом, это была перемена, движение, это была та вода, в которой мы лучше всего умели плавать. Старики пришли в смятение и оказались чересчур неповоротливы, поэтому во главе руководства очутились мы, молодые, энергичные, подвижные: мы всему верили из-за отсутствия опыта, горели желанием работать, перестраивать мир. Я обратил на себя внимание в районе; и когда на следующий год стали выдвигать новые кадры — многие из стариков в это время сошли со сцены, — я попал в район. Это было быстрое продвижение вверх — я стал секретарем районного комитета ЧСМ, заместителем председателя районного национального комитета и членом бюро районного комитета партии. Поймите, товарищ писатель, тогда мне было всего двадцать лет. Я не оправдываю себя, почему молодость должна быть оправданием? Но я хочу, чтобы вы меня поняли: мне было двадцать лет, и в руках у меня была относительно большая власть. Я гордился собой, а так ли уж велико расстояние между гордостью и зазнайством, особенно когда ощущаешь свою силу? Это разные вещи, но одна порождает другую: гордиться собой необходимо, а зазнаваться опасно. Однако переход от одного к другому почти незаметен — нужно быть очень опытным человеком, нужно очень много знать, чтобы остерегаться зазнайства. Сколько ловушек здесь расставлено! Откуда ни возьмись появляется множество людей, которые вас восхваляют, а если и не хвалят, то, во всяком случае, слушаются. И когда иной раз в справедливом гневе вы раскричитесь и видите, что вас испугались, тут уж никто вас не остановит. Вы раскричитесь еще раз, желая проверить, можете ли вы безнаказанно кричать и до каких пределов, — проверяете так свою силу. А потом крик входит в привычку, вы свыкаетесь со своей властью, как с чем-то самоочевидным, и, понятное дело, привыкаете к угодничеству и к тому, что вас боятся. Я говорю сейчас не о себе — я-то не кричал, — а о своем дяде. Обратите внимание, я говорю о дяде, а не о себе. И обратите внимание еще на то, что мой дядя появился в районе полгода спустя после меня и стал там первым секретарем. Я не отрекаюсь от своего дяди: я его люблю по-прежнему, могу сказать, даже горжусь им и убежден, что никогда он не сделал ничего бесчестного. Но все-таки факты есть факты. Разве не так?
— Во всяком случае, так должно быть.
— С вами это тоже бывало?
— Что именно?
— А то, что изо дня в день, постепенно все словно переворачивалось вверх ногами. Раньше слова, поступки, факты имели свой смысл. А тут все точно сошли с ума: все вывернулось наизнанку, шиворот-навыворот. И напрасно вы сопротивляетесь: ведь таковы факты. Понимаете, обыкновенный день, самый обыкновенный день — и вдруг темнота.
— Может быть, стало темно для тех, кто ослеп?
Он исподлобья взглянул на меня.
— Это что, шпилька?
— Нисколько.
— Почему же вдруг можно ослепнуть?
— Всякое бывает. Не то чтобы человек слепнет, просто вдруг он начинает замечать неприятные для себя вещи. Он перестает видеть правду, потому что она для него небезопасна, вынуждает отказаться кое от чего, с чем он сжился.
— От чего, к примеру?
— К примеру, от гордости собой.
— Или от зазнайства?
— Или от зазнайства.
— Значит, надо смириться? Блаженны нищие духом — или как это там говорится!
— Просто нужно отказаться от зазнайства.
— Нет, нет, не то! Совсем не то! Сколько ночей я размышлял, сколько намучился! Не могу согласиться с вами, товарищ! Вы смотрите откуда-то издалека, с высоты, а я все это пережил сам. Пережил и перестрадал. Не думайте, что я не пытался понять новую правду, хотя мне казалось, что она меня обижает, убивает все, во что я до тех пор верил и чем гордился. Это геройство, понимаете, геройство! Взять на себя нечто такое — это геройство!
Голос его сорвался на высокой ноте, и этот вскрик напоминал всхлипывание.
— Ондрик, — старалась успокоить его жена, — Ондрик, не надо, прошу тебя!
Он с неприязнью покосился на нее. Сейчас, в эту минуту, он походил на затравленного волка, готового к защите и к нападению. Все были против него — он остался один. Но он не уступал, он все еще, вероятно, сам того не сознавая, гордился своей силой, своим упорством, даже, быть может, своим унижением. Как он ни старался говорить спокойно, это ему не удавалось: глаза его взволнованно блестели, голос дрожал.
— Вы только подумайте, товарищ писатель, какая нужна сила воли, чтобы оплевать самого себя! Самого себя, понимаете? Вот я и сказал себе: история коммунистического движения не бедна героями, будь же одним из них. Пожертвуй собой, пожертвуй самым для тебя дорогим. Но я не смог и не могу! А знаете, почему? Факты, факты, вот почему! Факты мешают, я не могу поверить, что я вредитель, подлец, не могу оплевать самого себя.
— А что это за факты?
— О них еще речь впереди. Вы непременно хотели выслушать мою историю, а я задерживаю вас своими провинциальными рассуждениями. Хотите факты? Извольте. Теперь пойдут одни лишь факты. У нас, как известно, сельскохозяйственный район. Расположен он далеко, и не только от столиц, но даже и от областного центра. Вот два основных факта, из которых вытекают последующие, самые для нас существенные: во-первых, преобразования в деревне и, во-вторых, то, что в политической работе мы были по большей части предоставлены самим себе. А это означает… Ну, ведь вам понятно, что это означает!
— Понятно… Во всяком случае, могу себе представить.
— Значит, вам не нужно подробно объяснять. Нажим, беззаконие, произвол, районные диктаторы. И ими были мы, слышите, были мы. Ма́риши, «маршалы Ма́риши», как нас прозвали.
Он умолк, опустил голову. На крупных кистях рук играли отсветы огня.
Вдруг он поднял голову и почти закричал:
— Не верю! Никогда не поверю! Не верю, пусть с меня кожу сдерут! Я не могу поверить, нет, нет! Клянусь богом…
— Ондрик…
Она дрожала. Схватила мужа за локоть, но он резко оттолкнул ее.
— Нет, нет! — повторил он спокойнее. — Я, пожалуй, вышел из себя, извините, если это вас обижает, но такой уж у меня характер — несдержанный, задорный.
— Вы такой же, как они!
— Понятно: вы тоже ополчились на правду. Но представьте себе… Мы вели самый беспощадный бой. Все действительно было, как во время заправской войны: штаб, командиры и неприятель. Я не испытал счастья бороться за коммунизм — не участвовал в забастовках, не сидел в тюрьме, не сражался с оружием в руках против фашистов, но я чувствовал себя потомком тех, кто боролся, кто не щадил ни себя, ни других, кто в этой борьбе жертвовал всем — душой, жизнью, честью. Не выношу половинчатых людей, которые стараются незаметно пробраться вперед, всюду пролезть, сыплют красивыми словами, а в душе холодны, как лед. Я весь тут, какой есть… Я готов сойтись в честной схватке грудь с грудью. И чем больше врагов, тем лучше для меня и тем хуже для них! А врагов тогда было не перечесть, они росли, как грибы после дождя, и чем больше мы их прижимали, тем больше их набиралось неизвестно откуда.
— Вы сами их плодили.
— Ну, нет, товарищ. Значит, вы полагаете, что сначала мы их выдумывали, а потом прижимали к стене? Нет, это были самые реальные враги: и вредители, и взяточники, и даже один убийца. Это был настоящий бой и настоящий враг, можете мне поверить. А со временем врагами стали и те, на кого мы раньше опирались и кого считали своими резервами. Но это было не так уж плохо: по крайней мере мы знали, с кем имеем дело, а разве это не важно для борьбы?
— Вы обострили вопрос.
— Да, обострили, — гордо ответил учитель, потом заметил: — Не смейтесь надо мной, товарищ писатель, я эту цитату знаю. Правда, тогда она еще не была в моде. У цитат есть своя судьба: они то бесследно исчезают, то появляются вновь и влияют по-своему на жизнь — словом, они живут. Мы не выдумывали ни классовой борьбы, ни ее обострения. Мы получали даже указания, но они соответствовали тогдашней жизни, соотношению сил и нашему желанию вступить в бой, если вам угодно, нашему пылу в строительстве социализма. Для нас это были не пустые слова, а наше боевое знамя, музыка, под которую мы шли вперед, наше будущее, к которому мы устремлялись. Мы стремились, мы мчались к нему! Каждый миг был наполнен движением, мы не стояли на месте и не созерцали жизнь, а злобно подгоняли ее: лети, наша сонная жизнь, проснись и лети! Моя жена, Аничка, декламировала что-то в этом духе на одном торжественном вечере. Я не люблю стихов, но в ту минуту я в нее влюбился. Я был весь устремлен в будущее, верил, что все должно быть направлено к победе, а все, что становится поперек дороги, сдерживает движение вперед — враждебно и подлежит уничтожению. Какая уж тут жалость! Зачем нужна терпимость? Когда речь идет о будущем всего народа, да что я говорю, о будущем всего человечества, стоит ли кого-то или что-то жалеть? Мы чувствовали себя коммунистами всего мира. И хоть район наш очень мал и неприметен, мы знали — он связан со всем миром, с всемирным движением к коммунизму. Разве жалость тут уместна? И потому, если вам угодно, мы обострили вопрос.
— И остались в одиночестве.
— В одиночестве? Что вы этим хотите сказать? Может, и в самом деле мы остались одни. Разве это не возвышенно — бороться в сложных условиях, одному против превосходящих сил противника, в одиночку, вдвоем со своей правдой, со своей обжигающей правдой, которая гонит тебя вперед? Ведь это разница: быть одному, забившись в угол, и быть одному, но во главе движения, быть одному во имя идеи, во имя будущего? Я знаю, о нас говорили, что мы оторвались от масс. Но почему, как получилось, что мы от них оторвались? Они за нами не поспевали, вот почему. Разве это уж такая большая вина? Поймите, товарищ, я признаю нашей виной только одно: то, что мы оторвались. Но вопрос решает причина, а не только следствие. Какие у нас были побуждения? Грязные, бесчестные, недостойные коммунистов? Вовсе нет! Вот как следовало ставить вопрос. Да, мы ошибались! А теперь разве не ошибаются? А где энтузиазм? Где пылающие сердца коммунистов? Покажите мне, где они? Вот она вина, и вот оно возмездие. Так, что ли?
Он был явно неправ, но заблуждался искренне. Его заблуждение было чисто, не носило характера личной обиды, в нем чувствовались увлеченность, бесстрашие, я сказал бы, это было восторженное заблуждение. Я отчетливо представлял себе, как он боролся, как решал и действовал, пока находился на посту. Человек действия, пылающий факел. Нетерпеливый, нетерпимый и непримиримый, иной раз даже жестокий и односторонний. Все, что не относится к моему символу веры, — от лукавого; кто не согласен с моим символом веры, тот враг.
Он словно подслушал мои мысли.
— Конечно, мы их прижимали, кричали на них, стучали по столу кулаком, не верили. Ну и что? Тогда мы были убеждены, что именно так и надо: либо мы их либо они нас. Классовую борьбу нельзя вести в белых перчатках. Они сосали кровь рабочего класса на протяжении столетий, а мы станем хныкать из-за нескольких буржуев! Тьфу! И скажу вам больше: если бы мы в те времена застали кого-нибудь за кражей общественного достояния, мы бы разделались с таким как следует!
Он взмахнул рукой и добавил, словно желая подкрепить свои позиции:
— В походе необходима дисциплина.
Он надолго умолк. Погрузившись в невеселые думы, он глядел на свои большие руки, сложенные на коленях, и не видел их. Жена тихонько вздохнула и посмотрела на меня, словно хотела сказать: «Вот какой у меня муж, вот какова жизнь!» Чай остыл — мы совсем забыли о нем. Небо очистилось от туч, луна, уже чуть-чуть ущербная, подплывала к ельнику, обливая его холодным ярким светом, на осинах сверкали крупные капли. Воздух был прозрачен и свеж.
Вдруг учитель поднял голову. Я удивленно посмотрел на него: он улыбался, и улыбка его была такая понимающая, такая добрая.
— А историю-то свою я вам так и не рассказал.
— История известная, — сказал я.
— Известная и… обычная?
— Нет, не обычная. История, возможная лишь в наши дни.
— Да, некто был чем-то, а потом стал ничем.
— И потому обижен.
Улыбка его угасла. Учитель снова насупился, и брови его, густые, нависшие, соединились в одну линию.
— Не буду врать: я обижен. Но почему? Поверьте мне, меня обидело не то, что меня вышвырнули, прогнали с руководящей работы. Я обижен не тем, что со мной сделали, а тем, как это сделали. Вся моя жизнь ясна и чиста, с малых лет я шел за одной-единственной звездой. А они выдумали что-то грязное, постыдное: вредитель, коварный враг в лоне партии. Коварный! В лоне партии! Это все равно, что сказать, будто я отцеубийца, потому что партия была для меня отцом, матерью, семьей — всем на свете. Понимаете? Можете это понять? Вот что обидно, вот что бесчеловечно! Ведь все можно было сделать по-человечески, сказать: ты ошибся, не подходишь, не удовлетворяешь требованиям, освободи место более способному. Но зачем упрекать? Зачем пачкать, зачем валять в грязи самое чистое в человеке? Скажу вам так: да, я обижен, потому что не перестал быть коммунистом, не могу им не быть! Я могу понять все, что со мной случилось, но не могу простить. Я не христианин, чтобы прощать!
— А вам самому не приходилось с этим сталкиваться? Вы сами так не поступали?
— С чем сталкиваться?
— Когда у вас была власть в руках, не приходилось вам вот так же обижать честного товарища?
— Не помню. Не знаю.
— Это самое легкое. Легче всего не помнить.
— Ну и что, если приходилось обидеть? Я уже вам сказал: здесь важны не только последствия, но и побуждения. Никогда я не действовал из низменных побуждений.
— А те, кто вас обидел? Из каких побуждений действовали они?
— Разве можно сравнивать?
— Вот именно.
— Ну нет, как же можно?
— Как же можно? — подхватила и жена, ее спокойное лицо внезапно ожило, глаза воинственно вспыхнули.
Учитель сделал движение, словно собираясь встать, жена смотрела на него, готовая последовать его примеру. Но он остался сидеть, хмуро глядя на огонь.
— Не сердитесь, — начал я. — Я тоже привык говорить напрямик. Как вы сказали: сойтись в честной схватке. — Он пожал плечами.
— Я не сержусь. Ведь я знал, что это напрасно. Все напрасно: тот, кто сам не испытал этого, не поймет. Закроем книгу.
— Пойдем, Ондрик.
Жена была разочарована и недружелюбно смотрела на меня.
Учитель нерешительно встал.
— И в самом деле пойдем, что ли?
Жена схватила руль мотоцикла.
— Оставьте его здесь, — предложил я.
— Брось ты эту паршивую железку, — заметил учитель.
— Мы доведем, — сказала жена и снова недружелюбно посмотрела на меня.
Учитель подошел ко мне, протянул руку.
— Что вам сказать? Может, вы и правы. Я провинился, меня наказали. Зачем же терзаться? Но все-таки, думая об этой обиде, я не могу простить. Нет, не могу.
— И не нужно прощать.
— А что нужно?
— Надо забыть.
— Э, вы все играете словами!
— Надо уметь забывать. Без этого нельзя жить. Нужно уметь сбросить с себя бремя, если оно в тягость.
— Слова. Вы словно книгу читаете.
— Лучше не умею, — сказал я, несколько задетый.
Он заметил это и улыбнулся своей молодой, почти мягкой улыбкой.
— Возможно, вы все-таки помогли мне. Вы хоть выслушали меня. Теперь мне немножко легче.
Он пожал мне руку.
— Значит, забыть?
— Понять и забыть.
Он опустил голову, вздохнул.
— Если бы удалось… Пошли, — сказал он жене.
Она натянуто улыбнулась и еле коснулась моей руки.
Они ушли, не оглядываясь.
Я хожу вокруг нее, как кошка вокруг горячей каши, как кошка, которая знает, что в конце концов она все-таки обожжется. Нет, это сравнение не годится. Я возвращаюсь к
Невропатология — это кабалистика, гадание на кофейной гуще, не больше: кто может знать меня лучше, чем я сам? То есть, кто может знать меня лучше, чем я сам, если я действительно этого захочу, если я не побоюсь узнать о себе все? Конечно, оправдание найдется — нет времени заниматься такими глупостями, когда-нибудь в другой раз, потом. А когда — потом? Торжественные счеты с жизнью в предсмертные мгновения? А как ты подкараулишь их? И есть ли нужда подводить итоги, если это уже никому не поможет?
Нет, нет, ясно одно — откладывать нельзя. Итоги нужно подводить постоянно, каждый день, каждый час.
Необходимо смывать с себя всякую грязь, какая бы ни прилипла. Я коммунист и должен быть чистым перед самим собой. Быть чистым перед самим собой — именно в этом нравственная ответственность коммуниста. Именно поэтому мне не избежать исповеди, сколько бы я ни уклонялся от нее, сколько бы ни придумывал извиняющих отговорок.
Итак, она поджидает меня, старая, почерневшая тетрадь, которую я храню со школьной скамьи. Когда я перешел на работу в этот район, то я время от времени делал пометки в старом дневнике: первые шаги на руководящем посту. Нет, нет, не в назидание потомству, а так, для порядка, для души; я отмечал, что уже сделано и что еще нужно сделать. И записывал кое-какие идеи. У меня не бог весть какая память, а тогда я был человек новый, без опыта, я должен был контролировать себя. Порой я перечитывал свои записки — это полезно: ошибки и огрехи становились видны как на ладони. По-своему это чем-то напоминало исповедь. До тех пор… до тех пор, пока я не столкнулся с Эдо. Потом я записывал, не перечитывая. А вскоре перестал и писать. Вполне понятные соображения чуть было не заставили меня сжечь старый дневник. Но я не смог этого сделать. Это было бы похоже на детоубийство. И я спрятал дневник так надежно, что думал — сам забуду, где он находится. О, как я на это надеялся! Но не забыл. Всюду, куда бы я ни переезжал — а за последние двадцать лет я кочевал с места на место очень часто, — на дне чемодана я вез старую тетрадь. Она шла со мной как моя тень, и даже когда я о ней не думал, она была со мной, она жила в моем подсознании. Само собой, дело не в тетради, она служила лишь внешним знаком того, что обычно называют «больной совестью». Потому что Эдо умер. Нет, нет, лично я к этому не причастен, я вовсе не замешан в этой истории. Только меня не было с ним рядом. Рядом со старшим братом и другом, которому я обязан всем — да, да! — жизнью, тем, что я могу работать, быть более или менее полезным людям, я благодарен ему за моих красивых и здоровых детей — короче, за все, за все. Потому что Эдо стоял со мной рядом там, в лагере; когда силы мои были на исходе и у меня не осталось ни малейшей надежды выжить, он стал той рукой, которая вывела меня из мрака. Я никогда не лгал себе больше, чем в тот период, когда старался скрыть правду от самого себя. Но время было такое, что я боялся произнести свое признание вслух. Боялся! Я боялся признаться! Я молчал. И молча предал друга. Я был трусом. Нет, для того, чтобы не откладывать, доводов больше чем достаточно.
Пора. Я открываю старую тетрадь.
Меня предупреждали: ты едешь в один из самых отсталых районов нашей страны. Мне говорили, что это проявление высокого доверия. Что я должен гордиться своей миссией, ибо нет большей для коммуниста чести, чем быть руководителем на отстающем участке борьбы за социализм. Конечно, я был горд оказанным доверием. Район и в самом деле был запущенный. Мрачный, будто он и впрямь упорно и неотступно ждал, когда я приду. Неотступно: за неделю-две перед моим приездом из засады стреляли в председателя кооперации. Позавчера я заглянул в эту деревню. Обиднее всего, что люди или ничего не понимают, или не хотят понять. Не представляют классового характера явлений. Твердят себе о каких-то старых неурядицах, родовой мести, словно кровожадные корсиканцы! А между тем яснее ясного, что стрелявшего подговорили классовые враги. И не случайно выстрел прозвучал несколько дней спустя после создания комитета сельскохозяйственного кооператива. В такие «случайности» может поверить либо «слепой», либо «ослепленный» чем-то человек. «Ослепленный» — вот это выражение лучше всего подходит для этой деревни, да и для всего района. Как будто глаза у всех там затянуты плотной мутной пеленой, будто у всех у них катаракта. Именно поэтому я уверен, что здесь может помочь лишь энергичное вмешательство хирурга, решительные действия, которыми изо дня в день искоренялись бы старые порядки и привычки. Товарищ О., первый секретарь, на мой взгляд, несколько медлителен и вял. Словно и он пропитан ленивой неподвижностью этого края. Впрочем, родом он из соседнего района. Заладил свое: мол, люди у нас прекрасные, к ним только подход нужен! Хорош классовый подход, что и говорить! Прекрасные люди! Эти прекрасные сидят в засаде с оружием в руках и подстерегают… Кого? Старого коммуниста. А в первом и лучшем пока кооперативном хозяйстве ни с того ни с сего вдруг загорается стог соломы. И более двадцати человек, оказывается, связаны с «Белым легионом». Прекрасные люди! Благодарю покорно за таких прекрасных людей, тут и оглянуться не успеешь, как эти прекрасные люди двинут тебе в морду — и все по доброте душевной. Товарищ О., очевидно, забывает, что мы на переднем крае, что идет классовая борьба. Товарищ О. привязан к своим родным местам, и это его ослабляет. Но сентименты при решении важных вопросов вообще пора бы отбросить, а в области политической работы попросту искоренить. Разве человек, обремененный жалостью, может принять политически верное решение?
Я должен записать здесь мой сегодняшний разговор с товарищем О. Я никогда не использую этот материал против него — боже сохрани! Но записать я должен. Когда-нибудь я прочту ему эту запись и докажу, на чьей стороне была правда. Итак, О. пригласил, меня к себе в кабинет. Ничего особенного, я часто заглядываю к нему: человек я новый и многого не знаю. Но сегодня утром я уже по его глазам понял — что-то стряслось. Мы сели за стол, закурили, и тут он вдруг подозрительно покосился на меня. Взгляд озабоченный и даже печальный. И вообще сам товарищ О. вялый какой-то, нерешительный и грустный, безвольный. Так вот, смотрит он на меня и говорит: «Что это ты, мой милый, новые порядки тут заводишь?» Я не люблю, когда ко мне обращаются не «товарищ», а «мой милый». Вроде как по-семейному и запанибрата. Я уже разъяснял это товарищу О., но он, конечно, оставил мое замечание без внимания.
— Какие порядки? — спрашиваю.
— В Штефановой, например.
Штефанова — это та самая деревня, где бандиты стреляли в председателя кооперации.
— Я поступил, как подсказывала мне моя партийная совесть.
— А я твое распоряжение отменил, — высокомерно произнес товарищ О.
Очень это меня задело — и тон его, пренебрежительный, барский, и этот жест, которым он небрежно стряхивал пепел, и то, что он встал из-за стола и повернулся ко мне спиной.
— В таком случае вы скомпрометировали партию, — ответил я.
— В таком случае я исправил вашу ошибку, мой милый, — подчеркнуто заметил О.
— Я вам не «милый».
— Прошу прощения.
— Своим поступком ты скомпрометировал партию, — повторил я. — Это решение было принято всем комитетом.
— Знаем мы эти решения. И как они принимаются — тоже знаем.
— А как они принимаются?
— Приезжает кто-нибудь из области и стучит кулаком. А потом все восторженно и добровольно принимают единодушное решение.
— Я не стучал кулаком, — ответил я и покраснел. Даже теперь, при воспоминании об этом, мне стыдно за себя. Краснеть мне было не из-за чего, но я покраснел. Действительно, тогда пришло только трое комитетских. Сначала они колебались: я предложил выселить из деревни семью преступника — о таких мерах они и слыхом не слыхивали. Мало-помалу я убедил их — все это тихо, мирно, не то что стучать кулаком, даже голоса повышать не пришлось. Разве это не наше право и долг — убеждать людей в своей правоте? Иначе зачем же нас здесь поставили?
А товарищ О. еще прибавил:
— Просто ты поступил как последний идиот.
Как последний идиот — вот это сказанул! Вообще товарищ О. относится ко мне как к молокососу. До тридцати я еще не дотянул, но испытать мне кое-что уже довелось. Восстание, лагерь, молодежные стройки, учеба, а он чуть ли не за уши меня треплет.
И я вполне серьезно ответил ему:
— Ты неправильно оцениваешь события, товарищ секретарь. У тебя нет классового подхода к данной проблеме.
— Идиотство, — отмахнулся он. — Классового подхода, видите ли, нет! — это он уже прокричал мне.
Я видел, как кровь бросилась ему в лицо. Большой пористый нос его покраснел. Он орал на меня, как на щенка. И стоял на своем: он, дескать, знает этих людей, никакие они не кулаки, а я восстановил против партии весь район. Что работать так — преступление. И это он говорит мне! Нет, такое не забывают, и когда-нибудь я ему припомню это! Я так и сказал: мы еще вернемся к этому разговору, товарищ секретарь. Ты подпал под влияние отсталых масс — вот что я сказал ему еще. Но он только
Я был в Братиславе. В командировке, разумеется. Мы отвечаем за одну большую стройку — единственное живое дело в районе. И, бесспорно, самое бестолковое место на свете. Я требовал подачи проектов — ну можно ли так преступно опаздывать с ними?! Я полагал, что в проектных бюро засели старые, озлобленные специалисты и потихоньку занимаются саботажем. А оказалось, в бюро работают почти сплошь молодые люди. В прошлом — участники молодежных строек. Непонятно. Я ругался с ними не на жизнь, а на смерть.
Вечером — с Элой. Мы долго гуляли, потом сидели в парке. Разговаривали — да, о чем это мы разговаривали? Впрочем, неважно, между нами — полная ясность. Все давно решено. Как только она окончит институт, мы поженимся. Мы уже очень давно знаем друг друга, никаких недоразумений между нами быть не может. В детстве ее отец лечил меня от кори. Это был знающий свое дело и любимый в нашем городе доктор. Какой там буржуй — у него нет ничего, кроме работы. Как-то раз, учась в партийной школе, я заикнулся было об Эле одному товарищу, с которым жил в комнате, а он заметил, что это непорядок, происхождение сомнительное и все такое прочее. Но нет, здесь у меня все в порядке. Ну какая Эла буржуйка? Ходит все время в одной и той же юбке, похоже — она у нее единственная. Правда, мать у нее… ну… есть в ней что-то мещанское. Но Эла ее не любит. У них нет ничего общего. Эла — комсомольский вожак. И за мной готова идти хоть на край света, потому что, ну, потому что она меня любит. Эла — человек будущего, отличный товарищ! Ну, конечно, конечно, это ничего не исключает, бывает, мы и ссоримся. Тут не стоит особенно преувеличивать. Просто взаимная тяга друг к другу, взаимное понимание. Основать семью, иметь детей… Все ясно и понятно, я бы сказал, все целесообразно. И не нужно никакой путаницы и никаких сентиментов — это все буржуазные предрассудки. По жизни нужно идти прямо, забыв об окольных дорогах, жизнь надо прожить честно. И в отношениях между мужем и женой тоже все должно быть честно. Эла уже на последнем курсе. Мы поженимся, и она переедет ко мне. Вот и кончится мое одиночество. Потому что все-таки хоть и учеба, и товарищи вокруг, а чувствуешь себя заброшенным и забытым. Или я не сроднился с ними? Но как сроднишься с товарищем О., например? Он оскорбляет меня на каждом шагу. Кстати, будучи в Братиславе, я заходил к товарищу К. И товарищ К., между прочим, спросил: «Что это у вас за распри с товарищем О.?» Значит, товарищ О. жаловался. Пришлось объяснить. Кажется, товарищ К. мне поверил. «Пожалуй, — заметил он, — товарищ О. растерял революционную энергию. И бдительность». Товарищ К. еще долго потом говорил о бдительности — это была настоящая лекция о целях империализма, о бешеной силе сопротивления уходящего класса. Он хотел, чтоб я понял всю остроту бескомпромиссности классовой борьбы. Но я понимал это и до разговора с товарищем К. И вообще вся эта беседа смахивала на то, что я очернил в глазах К. своего товарища. Но я его не чернил. Я (вообще) не упоминал о нашем разговоре, я передал лишь его суть — случай в Штефановой и наше разное отношение к этому факту. Это ведь не значит очернить. Это факты. У меня сложилось впечатление, что товарищ К. все понял правильно.
Сегодня товарищ О. не пришел на работу. Прислал записку, что заболел. А сегодня бюро — пришлось его заменять. Сначала я немножко волновался, но потом овладел вниманием собравшихся. Все прошло нормально. После обеда я отправился навестить товарища О. Отправился пешком, хотелось подышать воздухом. Мне пришлось пройти через весь город, потому что товарищ О. живет на окраине, почти у вокзала. Ну и город! Разлегся на равнине, со всех сторон его ветром обдувает. Грязь, пыль. Тут же, около площади, рынок, всюду вонь, полно отбросов — сегодня базарный день. Кругом куры, петухи, овощи, черешня, бабы в широченных юбках, из-под которых они вытягивают масло, завернутое в листья лопуха. Словом, нэп да и только. Надо бы приглядеться повнимательнее. Эту нэповскую нечисть надо бы вымести отсюда! А на тротуаре сидит нищий и читает молитвы. Хороша пропаганда! Короче, куда ни глянь — всюду видно, что городу недостает крепкой хозяйской руки. И за всем этим беспорядком так отчетливо представляется поникшая голова и страдающее выражение лица товарища О. В конце концов я до него добрался. Домик у товарища О. небольшой, стоит на отшибе, почти у самого поля. Не слишком умно для первого секретаря такого района, как наш, жить в этаком отдалении — по соображениям безопасности. Видно, товарищ О. чудак какой-то.
Возле дома сидела старушка, перебирала фасоль. Очки едва держались у нее на носу — вот-вот свалятся в миску.
Я спросил товарища О. Старушка оказалась его матерью. Они жили вдвоем на этом пустыре. Она скрылась в доме, и я, стоя у открытого окна, невольно подслушал их разговор, сам того не желая. «Сынок, — сказала старушка, — там к тебе товарищ из секретариата». Он спросил, кто и как выглядит, и старушка ответила, что высокий и белобрысый. Это она, конечно, имела в виду мои волосы. «Пусть убирается к черту!..» — выругался О. Старушка еще что-то сказала, но этого я уже не слышал, я уже ушел. Значит, товарищ О. не хочет меня принять. Значит, он меня ненавидит. Но почему? Между коммунистами могут возникнуть несогласия, бесспорно, но ведь они должны разрешаться иначе. И к чертям я не уберусь, и не подумаю. Если товарищ О. задумал меня извести, так он ошибся, не на того напал. О его периодических заболеваниях я уже наслышан. Об этом воробьи чирикают. Обыкновенный алкоголизм — вот и вся болезнь. Запрется дома и по три дня пьет. Вот этого действительно терпеть больше нельзя. Первый секретарь не смеет так себя компрометировать. Как на это посмотрят массы? Своим поведением он бросает тень на всех работников аппарата. С этим решительно пора покончить. Вот он вернется — тогда поговорим и поставим вопрос на бюро.
Товарищ О. и сегодня не пришел на работу. Я послал ему записку, просил кое-какие бумаги из несгораемого шкафа. Он передал мне ключик. Без единого слова. Что бы это значило? Сегодня к нам заглянул товарищ В., секретарь партийной организации стройки. Речь шла о новом притоке рабочей силы. Стройка набирала темп. Очень симпатичный, искренний, энергичный человек этот секретарь. Такими должны быть люди будущего — полными кипучей энергии, отваги и непримиримости.
Что-то происходит вокруг, и это
Утром товарищу О. кто-то позвонил из Братиславы. Естественно, его соединили со мной: теперь я замещаю товарища О. по всем линиям. Звонивший просил именно товарища О.; на мое предложение сообщить, кто звонил, ответил отказом. И если бы даже я на многое смотрел сквозь пальцы, это не могло не показаться подозрительным. Создается впечатление, что с товарищем О. связано довольно много неясного. Я почувствовал это и во время разговора с товарищем К. — мы встретились с ним несколько дней назад. В секретариате теперь уже вслух говорят о том, что товарища О. отзовут. Его секретарша предложила мне перейти в его кабинет — это большое, светлое помещение, а у меня темно и сыро. Я отказался. Письмо от Элы. Прочитал его, уже лежа в постели.
Почти все эти дни пропасть работы, некогда притронуться к дневнику. И вообще я не знаю, есть ли глубокий смысл в этих записках, надоели они мне. Ведь не хватает времени даже перечитать их. И потом — кому от них польза? Только вот не люблю я бросать начатое дело. Как будто при этом что-то безвозвратно теряешь или хоронишь близкого. Просто я должен набраться терпения и довести свое начинание до конца.
Итак, это произошло. Товарищ О. отозван. В присутствии братиславского товарища мы принимали у него дела. Товарищ О. прикидывался больным, все время покашливал. На меня не обращал ни малейшего внимания, даже взглядом не удостоил, словно меня не существовало вовсе. Предполагаю, что виновником своего падения он считает меня. Но при чем тут я? Он сам во всем виноват. Открываются чудовищные вещи. Семейственность, пособничество классовому врагу и т. д.
В аппарате чудовищный беспорядок, дела запущены. О некоторых он просто забыл. Секретарское хозяйство в хаотическом состоянии, никаких признаков учета. Все было пущено на самотек. Порядочек, что и говорить! Я должен все взять в свои руки и никому ничего не спускать. И главное — быть требовательным к самому себе. Товарища О. я все еще называю товарищем, хотя против него возбуждено персональное дело, и вполне вероятно, что по-хорошему ему отсюда не уйти. А раньше казалось, что его любили. Теперь только ясно, что это за любовь. Все отвернулись от него. Фискалят так, что противно слушать. Не хотел бы я, чтобы меня так любили. Уж лучше нелюбимый, но справедливый. Лучше крутой, чем чересчур мягкий. У революционеров жалость не в чести. Я это понял, когда уходил О. Белый как мел, а взгляд измученный. Может, и в самом деле больной. Но стоило мне заметить, как этим вот измученным больным взглядом прощается он с вещами, к которым так привык, мне стало его жаль. Но я тут же приструнил себя: опять жалость! Жалость — сестра слабости, а слабость — смерть для революционера. Не так-то легко всегда быть бдительным, твердым, но так диктует классовая борьба. Мы рождены не для сентиментальных вздохов на скамейке, мы пришли в мир, чтобы победоносно завершить революцию. И это главный, единственный смысл нашей жизни. Моей жизни. Все остальное — глупость.
Ничего примечательного. Я рассчитывал после обеда сесть в машину и объехать свой район. Но куда там! Из райкома я и шагу ступить не могу. Все только и ждут, что я скажу, что одобрю, что подпишу, что предложу. Я по уши завален бумагами. Необходимо четко распределить работу, до малейших деталей: от чтения газет и дневной почты — до знакомства с партийными организациями. Но при этом немыслимо принимать столько народу. Что же остается для настоящей работы, если тебя то и дело отрывают? Помимо этого, я должен где-то изыскать возможность основательно изучить район. Я не желаю быть бумажной душой. Я намерен изучать живую жизнь. Теснейшим образом сочетать теорию и практику. Я отдаю себе отчет, что руководителя подстерегает немало опасностей и одна из них — это бюрократическая рутина, когда не мы управляем временем, а оно нами. Я знаю об этих опасностях и употреблю все усилия для того, чтобы их избежать. И добьюсь своего.
День забит до отказа. Заседание бюро. Главный удар против контры — коллективизация. Нам необходимо сдвинуться с мертвой точки. Год назад — шесть кооперативных хозяйств, сейчас — тоже шесть. Так где же работа в этом направлении? Всюду круговая порука, семейные связи, оглядки, тысячи оглядок. Только белоручки коллективизацию никогда не проводили. Ее нужно проводить одним ударом. Я начертал генеральный план наступления. Он был принят довольно прохладно. А мне все равно — охотно или нет, революция должна идти вперед. Остановка смерти подобна, нужно убеждать. Да, нужно, конечно. Но до каких пор? Крестьянин усмехается в усы: валяйте, я выдюжу еще хоть сто лет. Только революция не может ждать его сто лет. Ни одного года. Ни недели.
У меня снова был парторг строительства, товарищ В. Впечатление прежнее: крепкий, боевой товарищ. Его не пугают никакие трудности, хотя на стройке их по горло. Приглашал меня на стройку. Придется поехать — только бы выбраться из ежедневной суеты. Я никогда не устаю так сильно, как в минуты сомнений. Депрессия какая-то, что ли? Черт его разберет.
Да, еще! Эла прислала телеграмму: «Приеду вторник встречай Эла». Что такое? Чую недоброе.
Я ждал ее на вокзале. Пришлось уйти с работы: братиславский скорый приходит к нам около десяти утра. Приятного мало. Люди меня уже знают, обращают внимание. И что это ответственный секретарь в такое время делает на вокзале? А-а, путешествуем, товарищ ответственный секретарь? Нет, не путешествуем. Пришел на свидание с девушкой. А почему бы и нет? Это возмутительно, когда в поведении, во взглядах, в невысказанных вопросах людей содержится нечто, что сковывает тебя по рукам и ногам, и эту скованность ты не в силах преодолеть. А нужно всегда быть самим собой. Веди себя сообразно своему положению. Не буржуазный ли это пережиток? Ведь если ты секретарь, то ты в первую очередь секретарь, во вторую — коммунист и уже только в третью — человек, мужчина и все такое прочее. Как будто одно от другого можно отделить. И тем не менее — отделяют. Поезд опаздывал, ждать было нестерпимо. Счастье еще, что Эла не похожа на городскую барышню. Она не выделится даже в нашем захолустье. Она вышла в числе последних, я сразу же ее увидел, стараясь по выражению лица отгадать, чем вызван ее внезапный приезд. Она выглядела как обычно, даже улыбалась. Мы поздоровались — не обниматься же на глазах у всего города. Средь бела дня, в служебное время, так сказать. Мы сели на скамеечку пыльного привокзального садика, где уже приютились несколько крестьянок с сумками. Слепой слабым дрожащим голосом тянул свои молитвы. Эла посмотрела на меня уже без улыбки. И спросила:
— Ты на меня сердишься?
Я ответил ей вопросом:
— Что произошло?
— Ничего, а что должно было произойти?
— Вот этого я не знаю.
Я и в самом деле начал сердиться. В таком случае зачем она приехала? Я отвернулся.
— Ничего ты не понимаешь, — шепнула она.
Голос ее показался мне необычным. Я оглянулся и увидел, как дрожит у нее подбородок. Она едва сдерживала слезы. И я помню, что я подумал тогда: «Только этого мне недоставало, разревется еще тут (на людях), совсем скомпрометирует меня», — но я сразу же с досадой прогнал эти мысли. Ведь как-никак я Элу люблю. А Эла и впрямь расплакалась.
— Ничего ты не понимаешь, — твердила она сквозь слезы, — мне так хотелось тебя увидеть, неужели это трудно понять?
Кое-как мне удалось ее утешить. Но в целом эта встреча не могла доставить ей радости. Что поделаешь? Я не в состоянии вести себя как влюбленный юнец, у меня нет для этого ни времени, ни желания. У меня свои большие обязанности. Не мог же я, в самом деле, бросить работу только из-за того, что так захотелось Эле! Сознательный человек должен владеть своими чувствами. И потом — ты на людях; что скажут люди? Что к секретарю приехала какая-то краля, что он целый день таскался с ней по городу, а ночью спал с ней в отеле — я ведь еще живу в гнусной, грязной городской гостинице. Нет, это немыслимо. Я пообедал с ней, а потом убедил сегодня же вернуться домой. Слезы у нее высохли, она только смотрела на меня ледяным взглядом, как на постороннего, чужого ей человека. Надо написать ей письмо и все объяснить. Объяснить, что мы не вольны делать то, что нам хочется. Долг прежде всего. Она должна это понять, она же со мной по одну сторону баррикады. Мы рождены не для наслаждений — отнюдь. Роскошь — это привилегия буржуазии. Она ослабляет волю. Наше дело — борьба. Это же — просто как пощечина. Должна же она это понять.
Просто не знаю, стоит ли об этом писать в дневнике. Это несчастье, неожиданный удар в спину. При мысли об этом у меня голова идет кругом и я не в силах в чем-либо разобраться. И, вероятно, именно поэтому мне нужно все подробно записать, чтобы обдумать происшедшее снова и снова. Нечего бояться предательства. Нужно смело, безбоязненно смотреть правде в глаза, как и подобает настоящему коммунисту. Вздохи, самообман здесь не помогут. Разрубить — и конец. Но как разрубить, если удар придется и по мне?
Ну, возьмем себя в руки. И начнем по порядку восстанавливать, как все было в действительности. Логика железная: причина — следствие. Без причины и волос с головы не упадет. Причинная зависимость во всем — взаимосвязь — цепь разнообразных причин и следствий. Боже мой, какая путаница в голове! Необходимо встряхнуться. И факты — прежде всего.
Позавчера наконец-то я стал посвободнее. Это случилось после того неудачного свидания с Элой. Я сел в машину и поехал на стройку. Это за Татрами, в безветренной спокойной долине, почти, у самой границы нашего района. Стройка большая, государственного значения. Занимает она огромную территорию — раскинулась по всей долине.
В строительном деле я разбираюсь неважно. Но даже мне удалось сразу почувствовать — если можно так выразиться — дух созидания, вдохновляющую мощь и величие стройки. Да, это грандиозно. Вот так шествует революция. Все выворачивает с корнем, перепахивает, разрушает, уничтожает и создает новое светлое здание будущего. Стройка лишь разворачивается, но, обладая хоть каплей воображения, ты легко представишь себе ее завершенной — полное света великолепное здание, олицетворение социализма.
Я тщетно искал в конторе товарища В., парторга строительства. Он был на земляных работах. Трудился там вместе с цыганами. Его трудно было отличить от них, спина у него стала черной от загара, только она была пошире и помускулистее, чем у других. Увидев меня, он выскочил из ямы, пустил на себя струю воды из брандспойта, наскоро вытер лицо рукавом рубашки.
— Это моя система поднимать трудовую дисциплину — объяснил он мне на ходу. — Результат гарантирую. — и горделиво показал свои ладони: — Вот посмотри.
Руки у него — что хорошие лопаты. Товарищ В. провел меня по всей территории стройки. Ходить с ним — одно удовольствие, его самого распирала горделивая радость. Кажется, я впервые видел столь неукротимую, ничем не замутненную любовь к труду, к своему делу. Он знал стройку всю до последнего шурупа, и, вероятно, любой шурупчик вызывал у него совсем особое отношение. Все прошло через его руки и мозг — от первого удара плотницкого топора до рокота бульдозера. И что самое главное — он обладал способностью вдохновлять, передавать свою любовь к труду другим людям, он умел заражать их ею без какого-либо напряжения, легко и свободно, двумя-тремя словами, грубой шуткой или просто взглядом. Да, он, безусловно, подтверждал истину, что только тот, кто горит сам, может зажигать других. О таких говорят — хозяин. И правильно, это огромное предприятие было его вотчиной, все здесь было для него свое, домашнее, близкое. Мы обошли стройку вдоль и поперек, я уже ног под собою не чуял. У каменщиков перекусили колбасой и запили ее плохим пивом. Побывали и в цыганском поселке. Товарищ В. и тут знал всех-всех по имени — от мала до велика. Он умел успокоить не только повздоривших женщин, но и бегавших голышом ребятишек.
За цыганским поселком виднелись еще три барака, обнесенные колючей проволокой. Товарищ В. вопросительно взглянул на меня: не хочу ли я пойти туда? По правде сказать, мне не по душе колючая изгородь. Я вдоволь на нее насмотрелся. А кроме того, я очень устал. Но что-то будто тянуло меня пойти — или это я теперь выдумал? В конце концов пошли мы и в трудовой лагерь. Он был пуст, в бараках остались лишь дежурные. Перед бараком — ни пылинки. Нары, заправленные по-солдатски. Вообще лагерь скорее напоминал казарму. Я заметил, что товарищ В. горд царящей здесь чистотой и порядком, что и лагерь он считает частью своего хозяйства. Только мы собрались уйти, как после смены в барак вернулась партия заключенных. Часовой у входа обыскивал их.
— Привет, контра! — крикнул товарищ В.
Но никто не откликнулся, только один поднял голову и усмехнулся. Я пытался смотреть мимо них. Я понимаю, что это враги, по крайней мере в своем большинстве, но я сам был в заключении и знаю, как пахнет неволя. И стоит мне увидеть запавшие глаза, опущенные плечи, согбенную спину — я все это не в отдельности, а в целом, в общем, вместе, — концентрированное выражение отчаяния, злобы и безнадежности, стоит мне услышать, как конвоир выкрикивает имена заключенных, услышать ритм шагов, какой выбивают только заключенные, — мне становится не по себе.
Так вот, я закурил, стараясь не глядеть в сторону заключенных, входивших в ворота лагеря. А потом машинально бросил окурок на землю и вдруг увидел, как за ним потянулась чья-то рука, исхудалая, жилистая, с наколотым на запястье номером, рука, бесконечно знакомая. Окурок незаметно, одним арестантам известным способом, исчез в ладони. Впечатление было такое, будто мне приснился дурной сон. Я испуганно поднял глаза и увидел большую голову, с трудом удерживаемую на плечах, прядь совершенно седых волос. Но поразила меня рука — в особенности рука, почему-то страшно знакомая. Она спрятала окурок движением, которое сразу заставило меня вспомнить все… Один из последних дней в концлагере; беззубая улыбка апрельского солнца, студеное дыхание враждебных Альп; мимо нас тащатся французские военнопленные, и вдруг оттуда летит окурок, и за окурком тянется та же рука, рука Эдо, в этом не может быть никакого сомнения. Большая жилистая рука с вытатуированным номером. Тот окурок мы выкурили вместе — я и Эдо. Эдо был моим старшим братом, был для меня всем, чем может быть только старший брат. Все поплыло у меня перед глазами… Эдо сказал… Что сказал тогда Эдо?..
Он сказал, что этот окурок — символ жизни, это значит, что мы останемся в живых, это вестник жизни. Я уже не помню точно его слов, но сказал он нечто в этом роде. Эдо был просто начинен добрыми пророчествами; в карманах полосатых лагерных штанов, кроме веревки и всегда готовой к употреблению ложки, у него постоянно имелся неисчерпаемый запас добрых известий. Вот оно как! Нет, это, безусловно, одна и та же рука. Это рука Эдо; заключенный, прошедший мимо меня, — Эдо, мой старший брат. Я не видел его лица — очевидно, он отвернулся. Может, узнал? Теперь мне даже кажется, что в первые мгновения я думал только об одном: узнал он меня или нет? Я думал об этом — в дневнике я могу в этом признаться, — думал со страхом, я испугался и стыдил себя за этот испуг, мне стыдно было, что наша встреча вызвала у меня лишь эту гнусную мысль. Вероятно, это все-таки правда, человек не столь благороден, как он хочет казаться другим людям и самому себе. Это доказывает и мой случай. Какова была моя первая реакция? Акт самосохранения. Только бы он меня не узнал! Только бы не скомпрометировал перед товарищем В.! Только бы не повредил моему положению, которое я с таким трудом завоевал! И что эта первая реакция была не случайной — это тоже очевидно, хотя бы потому, что даже теперь, когда я пишу об этом, ко мне нет-нет да явится сожаление: и зачем только я его встретил?! И к чему судьба послала мне это испытание?!
Да, после этой встречи я не мог двинуться с места. Все заметили мою растерянность. Товарищ В. Тоже спросил, что со мной, отчего я стою как истукан. Я с трудом оправился от потрясения, но энтузиазм мой иссяк, я не мог уже радоваться успехам стройки и товарища В. в первую очередь, потому что мне было стыдно.
Потом мы с товарищем В. сидели и пили. У него в бараке в общем было довольно мило и уютно.
Пить я не привык, но тогда мне казалось, что это мне поможет избежать новой встречи и всех связанных с ней последствий. Потому что я уже тогда понимал, чем мне это грозит. У меня только не хватало мужества уяснить все до конца.
Так вот, сидели мы и пили. Была с нами какая-то женщина, увядшая кляча из буфета; всего я уже не помню, с непривычки я очень быстро опьянел — только общее неприятное ощущение, ощущение грязи, каким-то образом связанное с товарищем В., сохранилось у меня. С того вечера мое уважение к нему сильно упало. Да, да, вспомнил: товарищ В. зачем-то посылал женщину в буфет, а она отказывалась идти, и товарищ В. схватил ее за волосы и спросил, не забыла ли она, кто тут хозяин. И вообще, сколько помнится, хвастался он непомерно много; казалось даже, что стройка затеяна ради него, а не он служит ей. Я, я да я. Нет, ему необходимо было устроить небольшое кровопускание — конечно, в нравственном смысле этого слова, — слишком уж влиятелен он и горд и убежден в своей несокрушимости и силе.
Некоторое время мне было с ним даже весело, но это продолжалось недолго; потом меня начало тошнить, я вынужден был выйти на улицу. А возвратившись, уже не смог развеселиться. Все представлялось мне в мрачном свете — и я сам, и товарищ В., и потом эта женщина… я не выношу этот сорт женщин… Впрочем, чем дальше, тем меньше я обращал внимание на происходящее, погрузившись в размышления о встрече с Эдо, хотя усиленно гнал от себя эти мысли. Я уже знал, что от них не избавишься. Не избавишься, потому что… Почему? Боже мой, как я устал! Глаза слипаются. Который час? Ох, уже светает… Какие-то птицы поют… Что за птицы? Я никогда не мог отличить соловья от черного дрозда. И вообще я о многом не имею понятия. Это факт, и тут ничего не поделаешь. Нужно идти спать, спать, спать.
Сегодня разразилась страшная гроза. Ураган сломал старую липу на площади. Вокруг нее собралась толпа, как вокруг мертвого человека. Бурей повалило электрические столбы. Злосчастная равнина! Бури разгуливают по ней без всяких препятствий. И человек беззащитен. Я никогда не привыкну к равнине. Широкий простор действует угнетающе. Говорят, будто после бури воздух чище, но вот уже глубокая полночь, а на улице все еще душно. Или это только мне кажется? Вчера, под утро, я видел страшный сон и проснулся в холодном поту. Прежде со мной этого никогда не бывало. Неужели из-за Эдо? Я хотел было отбросить эти мысли — солдату на марше не положено носить лишнее, а я нарушаю устав постоянно. Это как если бы рядом разорвалась граната. На теле много ран, и каждая болит. И страшнее всего вопрос: что делать? Что делать, если лишнюю тяжесть нельзя сбросить? Ждать, пока она доведет меня до могилы?
Товарищ О. пьет в открытую. Мне шепнул об этом председатель района. И шкодливо добавил, что пьяный О. в трактирах грозит расправиться со мною. Не понимаю, что веселого находят люди при виде того, как опускается честный человек. Как можно, глядя на это, от удовольствия потирать руки? Я не одобряю товарища О., порицаю его слабости, его склонность к алкоголизму. Но не могу радоваться гибели человека и коммуниста.
Мне необходимо было туда возвратиться. Вечером я сел в машину и поехал прямо к товарищу В. Очень неприятный разговор.
Я назвал фамилию.
Ясно, он понял, что я лгу. Но помог мне. «Только ради вас», — добавил он при этом. Пригласил начальника лагеря. Совещание. Я жду за дверью. Мучительно неприятно. Наконец начальник отвел меня в лагерь. Я вынужден был долго сидеть в его канцелярии. Привели Эдо. Он остановился у двери. Я не знал, можно ли, нужно ли, могу ли я попросить караульного оставить нас наедине. Он ушел сам — очевидно, получил такой приказ.
Лицо Эдо мало напоминает прежнее. Есть в нем нечто неодолимо чужое. Это опухшее лицо раздраженного человека, в нем что-то затаено, словно он скрывает что-то.
Разговор с Эдо.
Судорожно, жадно затягивается. По привычке держит сигарету в ладони, а рукой разгоняет дым. Как мне все это знакомо!
Он мне не доверяет, я это чувствую. Он переводит взгляд с предмета на предмет, ни на чем не останавливаясь. И не смотрит мне в глаза. Это уже не старший мой брат. Это уже не мой Эдо, а нечто измененное до неузнаваемости — некая не известная мне химическая реакция. Но я упрямо пытаюсь разгадать ее природу и говорю:
— Я обязан тебе всем, чем я стал. — Я хочу, чтобы он вспомнил. И обещаю: — Я буду воевать за тебя, Эдо.
И тут как будто что-то искривило его широкий рот, его нижнюю толстую губу. Он скользнул по мне взглядом. И я увидел его глаза. В них был страх.
Он прошептал:
— Оставь это, Малыш. — «Малыш» — так меня звали в лагере. Я чуть не расплакался.
Я сказал:
— Нет, не могу, не оставлю, это ошибка. Роковая ошибка.
Он отвернулся и долго молчал. И в наступившей тишине я почти явственно услышал, как его душа хоронится от меня. Он бросил окурок на пол и затоптал его большим сапогом.
— Никакой ошибки. Старый агент.
— Какая чушь! — не удержался я. — Неужели кто-нибудь этому поверит?
— Испанский интербригадовец. Пересыльный лагерь во Франции. И так далее. Все понятно. Никакой ошибки. Близок к троцкистам. Вражеская разведка. О других обвинениях не знаю.
Он стоял навытяжку, как на допросе или декламируя что-то. Я знаю эту позицию. Это — защитная позиция узников, самооборона от любого, кто бы ни пришел из «другого мира», оттуда, не от них. Это некая разновидность мнемотехники, и слова — уже не слова, а какие-то заклинания. В этом случае ничего поделать нельзя. Эта стена несокрушима.
Я знал, что разговор окончен. И именно в ту минуту совершенно отчетливо понял, что Эдо невиновен. Эдо невиновен, так же как невиновен я.
— И все-таки я попытаюсь, — настаивал я.
Он молча повернулся к дверям — оттуда доносился шорох. Нужно было срочно закруглять разговор.
— Может быть, нужно передать что?
— Некому. Там у меня никого нет. — Послышались шаги караульного, и Эдо зашептал быстро-быстро: — Приноси сигарет. Много сигарет. Если еще придешь сюда.
— Хорошо, — ответил я. На этом все кончилось.
Письмо от Элы. Известие ошеломляющее. Она была у врача, она ждет ребенка. Конечно, ничего сверхъестественного в этом нет, наоборот, этого следовало ожидать. Эла пишет об этом весьма хладнокровно.
Ничего сверхъестественного не произошло. Пройдет несколько недель, и мы поженимся. Наверно, даже раньше намеченного когда-то срока. Хорошо бы мне побывать в Братиславе. Не только из-за Элы, но и по делам. По делам Эдо, например. Да, я непрестанно думаю о нем, о его протянутой руке с вытатуированным номером, о его поникших плечах. Такие дела не терпят отлагательств — это не плащ и не шляпа. Я думаю об Эдо, даже когда в голове тысячи забот, даже когда я захвачен головокружительным темпом работы, — он рядом. Я не вижу его, но ощущаю постоянно. Я помню о нем, помню, помню. Нет, я все-таки не могу поверить… Никогда не поверю. Как это могло случиться? Он всю свою жизнь отдал революции. Я знаю его глаза и его тайные, невысказанные мысли. Ведь если человека коснулась смерть, он не способен лгать.
Нет, нет, нет, это невозможно себе представить, это исключено. Совершена какая-то роковая ошибка. В Эдо я не сомневаюсь — иначе я вынужден был бы сомневаться в самом себе. А разве мог бы я жить и работать на благо революции, если бы сомневался в самом себе? Революции нужны люди цельные, монолитные, не знающие страха и сомнений. Сомнение — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Колеблющийся человек нерешителен и бездействен. К чему бы нас привели наши сомнения? Но боже мой, что же мне делать с Эдо? Как избавиться от преследования его глаз, в которых застыл страх?
Раньше у меня все было так ясно — весь мой жизненный путь, все было размечено, словно по плану. И как назло эта встреча! Иногда я ловлю себя на том, что я зол на Эдо: и зачем я вообще его встретил? Зачем он вообще существует? И почему это свалилось именно на меня?
Сегодня ко мне приходила мать товарища О. Товарищ О. уже три дня не был дома. Если верить ее словам, вполне вероятно, что он насовсем покинул наш городишко. Пил. Да, пил, а у него плохое сердце. Я посочувствовал старушке. В милиции она уже была. Что еще я могу сделать? Я ничего о нем не знаю и — говоря по правде — больше ничего знать не хочу. Мне неприятно вспоминать о нем. Я его не обижал. И хватит с меня упреков. У меня есть работа. Я тружусь ради будущего и имею право на душевное спокойствие. Не могу я бесконечно терзать себя исповедями, словно кающийся грешник. А в чем, собственно, я провинился? Если бы у всех совесть была столь же чиста, как у меня! Наверно, эту писанину пора кончать. Это какой-то вывих, ведь я же не институтка. По моему замыслу, тетрадь эта должна быть мне помощником. А что вышло? Спасибо за такую помощь! Послезавтра я собираюсь в Братиславу. Там совещание по дальнейшим мерам подъема сельского хозяйства. Надо не забыть дать телеграмму Эле. За окном светит месяц и благоухают липы. Два часа ночи, а я еще не сплю. Когда же в последний раз я выспался по-настоящему? Если говорить по совести, я боюсь засыпать, боюсь не сна, а сновидений. Смутных, темных, тревожных сновидений. Я знаю, это из-за Эдо. Прежде, пока я не увидел его в лагере, такие страшные сны мне не снились.
Пишу наспех, в поезде. И зачем только я захватил с собой эту тетрадь? Она сопровождает меня, как конвоир.
Утром на вокзал меня отвез наш шофер. Он был сам не свой. Я спросил, что с ним. Оказалось, товарища О. ночью сбил грузовик. Шофер скорее всего невиновен. Это случилось неподалеку от стройки. Товарищ О. был пьян и бросился под машину. «Жалко, — добавил шофер, — я три года возил его. Хороший был человек». — «Да, конечно, — согласился я. — Слишком даже хороший». И наш шофер, немолодой уже мужчина, укоризненно посмотрел на меня (или мне это показалось?) и сказал: «Слишком хороших людей не бывает». Это он в мой адрес? Или я уже стал таким подозрительным, что во всем вижу лишь намеки и тайный упрек? А впрочем, может ли наш шофер, например, думать иначе? Я пришел и вышиб товарища О. из седла.
Товарищ О. из-за этого спился. А в результате — смерть под колесами грузовика. В глазах нашего шофера я — косвенный виновник гибели товарища О. И, безусловно, так считает не он один. Весь город теперь будет на меня коситься. А меня и так никто не любит. Слушать — слушают, а любить — нет. Я ощущаю это на каждом шагу. Только я здесь не для того, чтоб меня любили, а для того, чтобы строить социализм. И я вовсе не хлопочу о том, чтобы всем угодить. О чем я мечтаю? Четко исполнять свой долг, который на меня возложила революция. Вот так. И никаких сентиментов. Враг не дремлет повсюду. Наши слабости — враги революции. Мы должны выкорчевать контрреволюцию в нас самих. Быть сильным, неуязвимым, бескорыстным, способным жертвовать собой, не знать компромиссов — вот каким я хотел бы видеть себя.
Необходимо мыслить исторически и широко, жить не одним днем, видеть не только свой участок, но движение в целом. Революции уже принесены в жертву немалые ценности, большие, чем недавний деятель районного масштаба, подверженный алкоголю. Вот тебе и прекрасная смерть для революционера — пьяным броситься под колеса грузовика! Позор! А все остальное — глупая сентиментальность.
Гостиница. Глубокая ночь. Эла встретила меня на вокзале. Какая-то в ней неуверенность. Потом она высказалась: ты можешь не жениться. Жениться только из-за ребенка — это меня не устраивает. Ну не глупость ли? Что изменилось в наших отношениях? Все было так ясно и недвусмысленно. Мы сидели в винном погребке, играла музыка, было очень жарко. Я даже танцевал, хотя танцор из меня неважный. Я не понимаю, почему другие находят в этом удовольствие. Шаркать ногами и обливаться потом. Шум, плохая вентиляция, накурено. Сухое вино. Не признаю таких удовольствий. Купил Эле гвоздики. Она повеселела. Мы договорились зарегистрироваться в Братиславе еще до моего отъезда, если это будет возможно. Слава богу, люди мы самостоятельные, ни от кого не зависим. Эла предложила взять на себя формальную сторону дела. Чего нам тянуть? Потом мы сидели на берегу Дуная. Я люблю Дунай — он такой широкий, могучий, я бы сказал, неумолимо-целеустремленный. Хотел бы я когда-нибудь работать в Братиславе. Я понимаю, это еще нужно заслужить.
Сегодня доклад. В общем ничего нового. Никаких отклонений. Утешительно, что наш район фигурировал в числе примеров положительных. За последнюю неделю у нас было образовано двенадцать кооперативов. Когда районом руководил товарищ О., район часто критиковали как один из самых отстающих. Теперь его приводили как пример образцово поставленной работы. Даже в тяжелых условиях. Я встретил несколько знакомых по партшколе. И обрадовался больше, чем ожидал. В президиуме сидел товарищ К. Мне показалось, что он меня заметил. Мне предложили принять участие в дискуссии — поделиться опытом организации кооперативов в отсталом районе. Нужно подготовить доклад. Приходила Эла, но я смог уделить ей не более пятнадцати минут. Она огорчилась, но поняла. Эла разумная женщина.
Мой доклад поставили в числе первых. Даже будь я скромнейшим из скромных, все равно я не мог бы скрыть, что успех был полный. Сперва я волновался, но потом взял себя в руки. Я анализировал конкретные случаи, особенно штефанский. Классовый враг переходит в открытое наступление. И мы должны ответить энергично ударом на удар. Наш долг разбить классового врага на голову. Необходимо изолировать его, а потом ликвидировать постепенно. Никакая средняя линия здесь не поможет. Коллективизация — это беспощадная война. Мы должны уничтожить частника как класс. Мое выступление прозвучало энергично и нашло, на мой взгляд, сочувственный отклик. Товарищ К., сидевший в президиуме, в обеденный перерыв подошел ко мне, похлопал по плечу. Хорошо, хорошо, продолжайте в том же духе. Нам нужны такие инициативные работники. Я рассказал ему о товарище О. Он лишь удивленно поднял брови. Ну и что ж? Старое уходит, уступая место победной молодости. Это закон жизни, ничего больше. Товарищ К. разговаривал со мной совсем неофициально, сердечно. Я почувствовал, что многие мне завидуют. И откуда именно в тот момент возникла у меня мысль об Эдо? Откуда она взялась? Ведь в последние дни я думал о нем меньше. Я даже надеялся, что мне удастся забыть об этой неприятности. И вот тут-то передо мной снова возник Эдо, непобедимо живой, но в глазах его стоял страх. И что-то шептало мне: ты должен решиться, должен, должен, если в тебе еще жива искра совести, если ты настоящий коммунист, а не трусливый мещанин. И я решился. Я сказал К. о своей встрече с Эдо. И он мгновенно потух.
Прищурил глаза и строго оглядел меня. Не строго — испытующе, пожалуй, и — я боюсь даже писать об этом — несколько подозрительно. Что у меня с ним общего? Я объяснил, что мы с Эдо были пленниками одного лагеря. Что это был человек, который привел меня к революции. «Ах, так, — многозначительно заметил товарищ К. и повторил: — Ах, к революции… — И добавил: — Это весьма любопытно, молодой человек». И пригласил заглянуть к нему дня через два. Тогда, мол, поговорим об этом обстоятельно. И все смотрел на меня, недоверчиво и подозрительно. Все заметили, что между нами что-то произошло. А догадки и намеки распространяются с неимоверной быстротой! Может, кто-нибудь подслушал наш разговор? Но сразу же после него я остро почувствовал, как все отшатнулись от меня, будто я в чем-то провинился. Будто я прокаженный. И зачем только я рассказал ему об Эдо? Или все-таки это был единственно возможный и правильный поступок?
Вечер я провел с Элой. Она мне сообщила, что все в порядке и регистрация состоится через день. Разрешение на переезд в наш город, безусловно, она получит беспрепятственно. Ехать к нам — охотников немного. Я хотел было рассказать ей об истории с Эдо. Но потом раздумал. Стоит ли впутывать женщину в эти сложные дела?
Весь день с Элой. Уж и не помню, сколько лет у меня не было такого свободного дня. Мы занялись приобретением мелочей. Готовили заявление на получение ссуды для молодоженов. Это веселое занятие, меня только волновала мысль о завтрашнем разговоре с товарищем К. И потом — непривычно бродить просто так, без работы. К вечеру из-за всего этого я чувствовал себя разбитым.
Хмурое утро, тучи. Долгое ожидание перед дверьми приемной товарища К. Тоска. Откуда? Очевидно, влияет общая атмосфера канцелярии. То и дело снуют деловые люди — их лица полны значения и тайны. И ты не можешь проникнуть в действо, которое разыгрывается у тебя на глазах. Тут каждый взгляд многозначителен, любой звонок телефона может оказаться решающим. И хотя ты изо всех сил стараешься убедить себя, что все происходящее вокруг не имеет к твоему делу ни малейшего отношения, любой стук двери, мимолетно брошенный взгляд вновь наполняют тебя напряжением. Хуже, чем у зубного врача. Очевидно, в моей приемной люди чувствуют себя так же неуютно. Надо проверить и постараться изменить положение. Только что тут менять? Создать атмосферу полного доверия. Чтоб никому не было страшно и тоскливо. Чтобы ждали тебя минимум. Все это в моих силах — и я это сделаю. Если мне еще позволят что-либо делать. Ибо теперь меня положили на лопатки. И это уже было всем известно.
Для канцелярских я теперь один из просителей. Именно потому, что они считали, что я должен испытывать священный трепет и страх перед ними, он и вселился в меня. Чем дольше я ждал, тем томительнее было ожидание. Я принялся расхаживать по коридору. Закурил. Ничего не помогало. Когда же наконец товарищ К. меня принял, я был совершенно измочален. Он стоял у окна, а я — в дверях. Он вздохнул, как вздыхаем мы перед исполнением тяжелой и неприятной обязанности.
— Так что ж, присядем, молодой человек?! — предложил товарищ К. Мы присели. Он занял свое рабочее место. Между делом заглянул в бумаги. Мне знакома эта привычка — я сам, прежде чем начать разговор, заглядываю в бумаги, разложенные на столе, хотя бумаги эти порой вовсе не относятся к предмету, о котором пойдет речь. Потом он начал разговор… как говорится, памятный разговор, — во всяком случае, для меня он останется памятным. Подробности его я не запомнил, но главного не забыл. Все это время я находился в состоянии крайнего напряжения, весьма напоминавшего состояние человека на допросе. По существу это и был допрос. Я отчетливо помню, что мне потребовалось собрать все силы для того, чтобы дать правильные ответы. То есть так, чтобы выйти сухим из воды. Я понимаю, не вполне тактично этим словом определять характер беседы двух партийных работников, но если я хочу быть честным перед самим собой, то об этом нельзя умолчать: больше всего я боялся «влипнуть».
Например:
Я: То есть даже и не товарищ. Просто сидели вместе. Он воспитал меня.
И дальше все в том же духе. Нельзя сказать, что я хоть косвенно причинил Эдо какое-нибудь зло. Вопрос его виновности был решен и не подлежал обсуждению. Об Эдо речь не шла вообще, речь шла обо мне. Речь шла о том, поверит мне товарищ К. или нет. Я твердо знал, что сейчас на чашу весов положены моя судьба, будущее, работа, жизнь. И еще я сознавал совершенно ясно: товарищ К. поверит мне лишь в том случае, если я уверую в его веру. Он верил в виновность Эдо. Не притворяться, что веришь, а верить действительно. Товарищ К. предоставил мне такую возможность. Он неожиданно сменил строгость следователя на строгость почти отцовскую. Я еще молод. У меня впереди будущее. Ему было бы жаль, если бы я на самом деле был замешан в этой истории. Он долго говорил о целях врага — это была небольшая речь. Любую нашу слабость враг мгновенно чувствует. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Родную мать и ту хорошо бы проверить. Бешеная атака империалистов, последний злобный предательский удар. И нет ничего более важного в жизни, чем судьба революции. Всех огорчает измена в наших рядах. Она ни для кого не редкость, разоблачать ее нужно ради успеха революции. И баста. Точка. Никакие отношения не могут отменить неумолимость революционной справедливости. Речь не об отдельных личностях. Речь об общем деле. Необходимо проверить наши ряды. И выступить единым фронтом. Не останавливаясь. Не колеблясь. Лишь тот верный слуга революции, кто не оглядываясь шествует с нею вперед. Вот так — и только так. С этим я согласился. Не мог не согласиться. Не останавливаться, не колебаться, не коситься ни вправо, ни влево, смотреть лишь вперед. Сомкнуть ряды, заполнить пустующие места. Эдо — лишь пустующее место, которое необходимо заполнить. Он выпал из наших рядов. Он мертв для меня. Его уже нет и не будет. Он вычеркнут из списков. Прошлое мертво, да здравствует будущее! Я не могу себе позволить выпасть из рядов, я не хочу, чтоб мое место пустовало. Я хочу шагать в первых рядах бойцов. Я не буду смотреть ни вправо, ни влево, а только вперед. Это — веление революции.
Иль это веление лишь гнусного, смердящего, низкого страха?
Всю ночь напролет я не сомкнул глаз. Конечно, никакого принципиального и бесповоротного решения принять я не смог. Само собой мое решение — каково бы оно ни было — ничего не изменило бы в судьбе Эдо. Оно изменило бы только мою судьбу, и, безусловно, к худшему. Меня объявили бы пособником классового врага. И в глазах всех я был бы им, а это все равно, что стать им в действительности. Потому что те люди, о ком идет речь, располагают не фиктивной силой предрассудка, а вполне реальными возможностями превратить тебя в то, чем ты им представляешься. То есть союзником классового врага. Запутавшимся. Даже если ты не враг, а всего лишь заблудший политический глупец. В любом случае это был бы конец, конец моей работе, конец службе и т. д. Человек без будущего. Без друзей и товарищей. Нет, это слишком жестокое наказание за то, что когда-то у тебя был друг. Это немыслимо, ужасно, неприемлемо. Так что же остается? Остается молчать. Остается забыть. Забудь, молодой человек, даже о том, что такой-то когда-то существовал, — так посоветовал мне товарищ К. Забудь! А какое требуется забвение? Как этого достигнуть? Закрыть глаза и шагать, шагать, шагать! А куда шагать с закрытыми глазами? И что, если так мы вообще не найдем дорогу в будущее? Мы можем забыть кое-что — мимолетную любовь, например. Но как мне забыть Эдо? Как мне забыть время, когда я, так сказать, заново родился? И кем бы я стал, не будь этого времени? Кем бы я стал, если бы я вырвал из памяти этот этап жизни? Да и кто я такой вообще? В чем смысл моей жизни? Ну, я начинаю рассуждать, как буржуй. Рассуждения на тему: «О тщетности бытия». Хороши упражнения духа для партийного руководителя! Если бы об этом узнали, наверняка сочли бы проявлением слабости. А все потому, что я не спал целую ночь. Нет, такие мысли нужно тут же разогнать холодным душем. И баста. И порядок.
Сегодня я женился. Совершенно особое чувство, и даже не во время самой процедуры, а потом. Собственно, ничего не изменилось, между нами все уже давно было ясно, определенно, каждый знал, что может положиться на другого. И все же что-то переменилось. Я чувствую себя более ответственным, хотя сам акт не определяет степени моей обязанности, моей личной свободы. Вероятно, это чувство скованности возникло из-за того, что Элка беспечно отказалась от своей доли самостоятельности, словно доверившись мне окончательно и бесповоротно. Похоже, это древний инстинкт. Завтра мы уезжаем из Братиславы. Нет, нет, какое там свадебное путешествие — работы по горло. Сначала, ну, может, несколько недель, нам придется снимать комнату, а потом получим квартиру. Не удивительно ли это множественное число? Я ведь теперь не один, нас двое, а может быть, и трое. Ведь малыш, которого мы ждем, тоже какой-то своей частью уже живет сейчас с нами. Я хотел было рассказать Элке об Эдо — не годится вступать в брак, не рассказав все начистоту. Но она была такая счастливая! Много ли таких счастливых дней выпадет нам в жизни? И я решил отложить разговор. На следующий день осталось проститься с некоторыми знакомыми, устроить еще кое-какие дела. И — домой! Я привык считать домом то место, где работаю. Что касается наших привычек, то они во многом схожи с привычками сезонных рабочих. Мы будто кочевники — то и дело перебираемся с места на место. И быстро осваиваемся, через несколько дней чувствуем себя как дома — и уже не только мы сами, но и окружающие считают нас старожилами. И хотя мой город ничем особенно не примечателен, хотя с самого начала работы там меня преследуют огорчения — огорчения ли? — я все-таки к нему привык. Особенно сильно я это чувствую в момент возвращения.
Поезд. Нескончаемая дорога, целый день жарко. Элке сделалось дурно, теперь она спит. Утром я зашел к товарищу К., но он меня не принял. Говорят, уехал. На самом деле? Или меня обманули? Значит, у него были основания отказать мне. Неприятно. Нужно все силы отдать работе, превзойти самого себя. Я должен стать незаменимым, лучшим работником аппарата. Что бы я делал без товарищей по партии? Чем бы я занимался, если бы меня отстранили от партийной работы? Я не представляю себе не то что жизни, а одного дня без нее. Ничего другого я не умею делать. Таков уж наш удел: разбираться во всем — и ничего не знать обстоятельно. Так про нас и говорят: «У товарища такого-то широкий взгляд на вещи, он работает с размахом». Сам характер и объем моей работы не позволяют мне вникать глубоко в суть явлений, не оставляют времени для приобретения глубоких знаний. Но, очевидно, иначе и быть не может. Иногда мной овладевает такое чувство, будто я не имею права руководить, вести, давать советы. Но ведь кто-то должен быть организатором. И хотя у меня нет определенной специальности — у меня все-таки есть опыт в деле проведения революции. И потом — с нами коллектив. С нами мудрость партии, огромный исторический опыт. И эта мудрость — наша специальность.
Это чудо — просыпаться утром и касаться живого существа. А живое существо спит, у него длинные ресницы. Ресницы отбрасывают небольшую тень. Какое особенное чувство — сознание, что ты ответствен и за эти ресницы, и за эту тень! Я ловлю себя на мысли, что и во время работы думаю об Элке. Раньше со мной этого не случалось. Теперь она мне как-то дороже и ближе.
В мое отсутствие похоронили товарища О. Похороны были торжественные, за гробом шел весь город. В секретариате порядок. Моя система целиком себя оправдала, краткое отсутствие не может ничего нарушить. Меня встретили с надлежащим респектом. Тут еще, должно быть, никто не знает ни об Эдо, ни о моем разговоре с товарищем К. Мне нужно зайти на стройку — я обсуждал некоторые их дела в Братиславе. Но, пожалуй, лучше пригласить товарища В. к нам. Он охотно ездит в город.
Товарищ В. сообщил, что трудовой лагерь на стройке ликвидируется. Земляные работы закончены, а другие заключенным доверять нельзя. Рассказывая об этом, товарищ В. подмигнул мне: все, мол, в порядке, все останется между нами. Лагерь ликвидируют, все обойдется. С глаз долой — из сердца вон. Послал Эдо с товарищем В. сигареты.
Сегодня я обо всем рассказал Элке. Мне было неприятно, что я от нее что-то скрываю. Элка знала Эдо по моим рассказам, но видеть его не видела. В ответ на мою исповедь спросила: «Ну и что? Если он преступник, пусть сидит. Пусть сидит, тебе-то какое дело?» Для нее это проще простого именно потому, что Эдо она не видела. Потому что никогда не видела его спины, его потухших от страха глаз. Она относится к этому случаю, как человек совершенно чужой и посторонний, — наверное, это единственно правильное отношение. Объективное. Я рассказал ей о своем отношении к Эдо, о том, как меня мучает эта история и т. д. Но она все не могла понять, какое мне до Эдо дело, если наши органы сочли необходимым его осудить. Что у меня с ним общего? Кто виноват, если мы встретились в лагере? Что здесь можно предпринять? Против ее доводов трудно было что-либо возразить, и я позволил ей убедить себя. Ее рассуждения были ясны и логичны. Она во многом помогла мне разобраться. И почему я давно не поговорил с ней? Избежал бы стольких грустных минут!
Старая тетрадь подвернулась под руку случайно. Уже несколько дней я ничего не записывал. Пробегаю глазами последние заметки — глупостей, признаться, немало. Душеспасительные опусы, словно воспитанница в пансионе. Хорошо еще, что нет гадания. Любит — не любит? Никаких практических указаний, ничего практического. И к чему мне эта записная книжка? Ясно, ни к чему, ни малейшего смысла в ней нету. Лучше всего было бы швырнуть в печку. Да нет, просто-напросто нужно перестать писать здесь всевозможные глупости. В жизни все проще, откровеннее, чем на бумаге. Звонил товарищ К. — поздравил с образованием трех кооперативов. О нашем районе теперь часто пишут в центральной прессе. «Район на подъеме», — так писали о нас в последней статье. Все в порядке, все на своем месте. И к чему этот самоанализ и психопатия? Нет, в старую тетрадь я больше ничего не буду записывать. Хотя, по правде, мне это даже немножко жаль, как будто вместе со старой записной книжкой я отказываюсь от последних лет молодости. А-а, опять пошла психология — будто человек виновен в том, что он наконец стал взрослым.
Ну прощай, старая тетрадка. Положу тебя на дно чемодана среди прочих памяток о прошлом. Потому что и взрослый человек немножко сентиментален…
Да, вот как это было. Я смотрю в старую тетрадь и ясно представляю все, чего когда-то не хотел видеть. Я никогда не верил в виновность Эдо. Но с самого начала, с момента нашей встречи я был готов сопротивляться сознанию, что он невиновен. Все эти слова о будущем и прочее были лишь маскировкой, маневром, чтоб я не смел смотреть правде в глаза. Чтоб не стоял горой за правду до самого, самого, самого самоуничтожающего конца. Но ведь это единственный выход, приемлемый для коммуниста. Как я мог об этом забыть? Почему не хотел им воспользоваться? Как мог я восстать против правды, против справедливости, которую всегда чувствовал так остро? Конечно, сейчас на эти вопросы сумеет ответить и первоклассник: обстоятельства, эпоха, культ личности. Но кто творит эпоху — разве не мы сами? Ведь мы не равнодушные, безучастные зрители, мы вовсе не купили себе билета и не едем, бездейственные, в каком-то темном, роковом поезде. Нет, нет, с таким ощущением я не хотел бы жить. В моей ответственности, в моем долге — моя ответственность перед людьми, моя человеческая гордость. Вероятно, дело это прошлое, а о прошлом принято забывать. Мой сын — ему теперь двенадцать — наверняка пожал бы плечами; ну, возможно, все это старый хлам. Мой сын живет в ином мире, сегодняшний день не сравним с жизнью двенадцать лет тому назад. Но и для этого нового мира — мира моего сына, для будущего пригодится мой опыт, который сводится к тому принципиальному выводу, что правда и справедливость, например, — дело не только общества в целом, но и каждого отдельного человека. Что любая измена правде — общественно опасный поступок.
Да, я тоже предал. Можно назвать это и мягче, приняв во внимание обстоятельства, — меня многое может оправдать; но для меня, для моего чувства вины это не определяющий фактор. Я предал не только Эдо, но самого себя, свои убеждения, свою совесть…
Сейчас многое уже невозможно исправить. Эдо умер. Конечно, можно привести в порядок его могилу, поставить памятник с соответствующей надписью, посадить цветы и тому подобное.
Но только я уже не в том возрасте, чтоб позволить обмануть себя внешним жестом. Я больше никогда не пошлю Эдо сигареты. И не пойду на его могилу. Но если опыт мой и обладает силой, если опыт вообще способен воспитывать и формировать нас, несмотря на то, что мы часто перегрызаем его удила, для меня мой опыт — мой случай с Эдо — сделался определяющим. А это значит: я никогда больше ни на минуту не допущу, чтобы мною овладела ложь. Даже умело замаскированная. Я всегда был и скорее всего останусь практиком, человеком дела и действия. В жизни не существует простых истин. Да, у меня до сих пор еще не все улеглось в голове… Но хотя бы в одном-единственном деле я теперь неумолим.
Это — если не звучит сентиментально — несколько цветов от меня на могилу Эдо.
Мы изучаем закон прямого попадания. Он проще теоремы Пифагора, доступнее Эйнштейновой теории относительности. Не содержит он ни чисел, ни уравнений, ни сложных геометрических схем, да и сфера действия его ограничена одной аксиомной возможностью — это возможность уничтожения. Стоит прицелиться в середину нижнего края мишени. Стоит только спустить курок.
И нас поздравляют с попаданием.
Расстрелянные мишени мы сжигаем. К счастью, они сгорают быстро и не оставляют после себя удушливого дыма: они из семидесятиграммового полумягкого картона.
В этот день все казармы были взбудоражены процессом. Внешне все выглядело так, как бывает в самый канун театрального спектакля либо эстрадного представления, не хватало лишь обычного объявления перед входом в столовую; кинозал был чисто выметен, перегоревшие лампочки заменены на новые, на небольшой сцене установили стол, обтянутый красным сукном, и шесть светло-серых стульев. Ровно в три у входа за кулисы появился сверкающий «татраплан». Из него вышли прокурор и еще трое офицеров. Вслед за ними из автомобиля вылез Гвоздик, веснушчатая физиономия его была краснее обычного и совсем сливалась с петлицами на воротничке. Все выглядело как-то излишне празднично: и парадная форма Гвоздика, и очки прокурора в позолоченной оправе, и графин с водой на ораторском столике.
— Года два получит, — заметил Сенко.
— Ну тогда бы он не явился так вот, без стражи, — процедил Донат. — И руки у него были бы связаны.
— Скажешь еще, руки связаны, балда, — Сенко облизал потрескавшиеся губы: ему было жарко. В зале невозможно дышать. Он расстегнул под гимнастеркой рубашку.
— Знаю я, — сказал Донат, — спектакль это, да и только. Разыграет здесь прокурор с Гвоздиком комедию. И ничего больше. Разве не так?..
Места в президиуме заполнились. Посредине, на стуле с подлокотниками, развалился прокурор. По левую руку от него, с самого края, устроился Гвоздик. Торопливо снял фуражку и пальцами пригладил каштановые волосы.
— Нас припугнуть хотят, — сказал Донат.
— Трижды деру давал, — чуть приподнялся со своего места Сенко. Губы у него совсем одеревенели, — за это самое меньшее — два года.
Герман встал и подошел к кафедре. Его длинное худое тело почти до пояса высунулось из-за лакированной подставки со стаканом и водой; вытащил из кармана записную книжку — он всегда ораторствовал с записной книжкой в руках, а не с разными там бумагами, — в этом была его особенность, его странность, а может быть, способ замаскировать то, что речи его никогда не были подготовлены и он выкладывал первое, что приходило в голову.
Зал затих.
Герман все еще не начинал — ждал, пока выключат вентилятор, проницательно глядел перед собой, словно бы пересчитывал присутствующих.
— Ишь, страху нагоняет, — сказал Донат. Он не переносил Германа с тех пор, как тот застал его спящим после побудки. А произошло это в первый же день, как Герман принял команду над их частью. Кому могло прийти в голову тогда, что он в шестом часу будет шляться по баракам!
Сенко снова облизал потрескавшиеся губы и, несмотря на жару, почувствовал вдруг озноб, словно его трясла лихорадка; он старался внушить себе, что вчера, когда стоял в карауле, была холодная ночь — здесь, в горах, ночи бывают студеные — и он схватил грипп; потом взгляд его встретился со взглядом Гвоздика, с его мясистой физиономией, задержался на непокорных каштановых волосах, красных петлицах, где даже издалека были отчетливо видны следы от знаков различия — да, да, от звездочек пехотинца, — возможно, Гвоздик оторвал их, как словили его в третий раз, а возможно, их отобрал у него прокурор — кто это знает, что случается с человеком, попавшим в неприятность…
…Мы сидели у Семрада в его промозглой канцелярии. Семрад никогда не топил, даже если собирал у себя сержантов. Мы ворчали, стучали зубами от холода, но возражать командиру роты никто не смел.
Семрад копался в розовом досье, монотонным голосом читал характеристики новобранцев, и мы, неделю назад с трудом переварившие невразумительный курс о методах воспитания, рьяно делали заметки. Дошла очередь и до Гвоздика.
— А у кого Гвоздик? — оживился вдруг Семрад и стал как-то внимательнее, даже придвинул стул поближе к свету.
— У меня, — отозвался Донат.
— В вашем отделении?
Донат молча кивнул. Все мы порядком промерзли, и говорить вслух никому не хотелось.
— Это любопытно, — сказал Семрад, — а знаете ли вы, кто он такой?
Потом ровным монотонным голосом он прочитал отзыв, который в отличие от множества других на один лад составленных характеристик имел следующий абзац, отчеркнутый красным карандашом:
«Несмотря на свои восемнадцать лет, вышеупомянутый уже совершил преступление: в нетрезвом виде он с двумя своими сообщниками похитил чужой автомобиль и тут же, еще на стоянке, потерпел аварию. Был осужден на шесть месяцев условного заключения с возмещением убытков».
— Ясно? — Семрад взглянул на Доната.
Донат нервно заерзал, но смолчал. Когда наконец мы вышли из «холодильника», как прозвали все канцелярию Семрада, он сказал мне:
— И подсуропил же мне черт этого преступника, старшина. Не можешь ли ты как-нибудь замять это дело?
— Как?
— Ну, чтобы этот преступник…
— Гм.
Мне не хотелось обещать ему что-нибудь определенное. Не испытывал я к Донату особой симпатии: он всегда старался подорвать мой авторитет старшины. Когда Семрад определил меня в должности, Донат почувствовал себя отвергнутым, несправедливо обойденным и на каждом шагу в насмешливой форме давал мне понять, что это место не для меня.
— Ты ведь старшина, — сказал он мне тогда.
— А тебе что, не нравится?
— Чего мы будем досаждать друг другу? Ты старшина и точка.
— Я тут ни при чем, — заметил я. — Ты ведь знаешь, так решил Семрад.
— Пойдем-ка выпьем пива, — предложил Донат и примирительно ткнул меня в бок.
В «Арме» было полным-полно запасных — утром пришло новое пополнение, — и все приобретали черный гуталин в жестянках цвета зеленого горошка да плечики для штатского платья, в распивочной же никого не было.
— Ну, так за твое… — Донат поднял стакан и оперся о фанерную перегородку, которая служила одновременно и прилавком и стойкой.
— За твое…
— Мерзость все это.
— Да, мерзость.
— Ты слышал старшего-то, — Донат обтер ладонью губы, — хочет, чтобы я взял обязательство.
— Да, слышал. Все будут брать обязательства. Получен приказ.
Донат протянул стакан за новой порцией пива.
— Ну как брать обязательства с такими людьми?
— Да плюнь ты на это, — мы сдвинули стаканы, — остепенится он.
— Ни за что! — Он вдруг ударил стаканом о фанеру. — Знаю я это. Мне такие истории знакомы. А кого будут потом казнить?
— Допивай, — сказал я, — и пойдем.
Запасные — одни еще в штатском, другие в спортивных костюмах, военных фуражках и поясах — протестующе взвыли, когда продавец объявил, что плечиков больше нет, кончились.
— Бог ты мой, — выговаривал толстопузый парень с усами, — дерьмовых плечиков и то не достанешь.
— Кончились, — повторил продавец и предусмотрительно подался за пустые бочки, — кончились уже, но скоро будут.
— Бог ты мой, — выкрикивал усатый, и фанера, отделяющая продавца от покупателей, предательски накренилась.
— Пойдем, пойдем, — я снова подтолкнул стакан к Донату.
— Сослужишь мне службу? — начал он.
— Там видно будет.
— Не придется мне одному кашу расхлебывать?
Сквозь галдящую толпу запасных мы с трудом протолкнулись к выходу.
— Так не придется мне одному кашу расхлебывать?
— Там видно будет.
Мало-помалу, не обмолвившись больше ни словом, добрели мы до бараков…
…Наконец Герман договорил. Его речь, изобиловавшая всякими испытанными трюками, должна была пронять зал. С чисто капелланским усердием разглагольствовал он о черной овце, нечаянно затесавшейся в коллектив тех, кто прежде всегда отличался образцовым служением своему воинскому долгу, и покрывшей позором свое отделение, свою часть, своего командира.
— Этот случай — нагляднейший пример для тех, кто хотел бы идти по стопам подсудимого. — Слово «подсудимый» он произнес с особым, неповторимым выражением. — Бездельники с бо́льшей ответственностью задумались над тем, что нечего ждать манны небесной… — «Это из газет», — подумалось вдруг Донату. Вчера он видел в газетах статью «Вредители полей не дождутся манны небесной!» — Что за чепуха! Как это могут вредители полей ждать с неба манны, зачем им эта манна?.. — повторяю, товарищи, не дождаться им манны с неба.
На мгновение он замолчал, чтобы до конца исчерпать действие своих слов.
— Нет, нет, товарищи, — еще раз затянул он, — у нас манна с неба не падает!
— Ну и пустомеля, — шепнул Донат Сенко. — Ну и пустомеля. Я, парень, больше не выдержу.
Сенко не ответил ему. Уже давно он не замечал и не слышал ничего вокруг. Виделась ему только красная Гвоздикова физиономия, и он не очнулся даже в тот момент, когда Герман на манер председателя — «Ведь это же не процесс, — подумалось вдруг Сенко, — черт побери, какой же это процесс?!» — предоставил слово прокурору…
— Я разговаривал с Семрадом, — сказал я Донату на другой день, когда тот явился на склад, чтобы обменять свой противогаз.
Донат сдернул с головы маску, которую примерял, и оторопело взглянул на меня.
— Факт?
— Так он против каких-бы то ни было перемен в боевом подразделении. Примерь-ка вот эту, четверку.
— Не хочет, говоришь? — Донат отшвырнул протянутую сумку.
— Четверку ты еще не примерял, а четверок у меня мало.
— Я сам позову его сюда, — сказал Донат.
— Кого?
— Гвоздика.
— Зачем?
— Поговорю с ним откровенно. Скажу, что ему попросту не место в моем отделении. А если он сам попросится перевести его, Семрад уступит. Либо я откажусь от обязательства.
— Да оставь ты это. Время-то теперь совсем неподходящее.
— Ждать прикажешь, пока он что-нибудь выкинет?
— До сих пор ведь ничего не выкинул.
— Я позову его сюда. А ты помоги мне.
— Только меня ты в это дело не впутывай. Не люблю я этого, страшно не люблю, если меня во что-нибудь впутывают.
— Ну да, это так, конечно. Я ведь думал, что ты мне будешь голову морочить с разным там перевоспитанием. Но ты попросту трусишь. Признался, что трусить, и это следует оценить, старшина. За это и выпить не грех, старшина. Оба мы трусим, старшина. Оба мы трусим, а почему?
— Я не трушу. Никогда в жизни я ничего не боялся.
— Верно, старшина. Ты не трусил, старшина, ты никогда не трусил, старшина: взбираться на загородку — на обезьянью тропку. Но туда многие из нас залезали и тоже ведь ничего не боялись. Земля-то далеко: упадешь — шею сломаешь, да только не этого нужно бояться.
— Выбирай-ка себе маску поживее. Завтра я отправлю их на склад.
— Так ты не позовешь его?
Он явился сам. Явился вдруг, неожиданно, и Доната это озадачило. Гвоздик пришел сюда по долгу службы; вытянулся на пороге, настороженный, в большой, похожей на топор фуражке и ничем не отличался от новобранцев — разве что в глазах у него затаилось что-то да веснушчатая физиономия была повыразительнее, чем у других.
— Так пришло, значит, письмо? — спросил он в замешательстве, едва только выдавил из себя рапорт.
— Какое письмо?
Красная физиономия его вдруг потемнела и стала фиолетовой.
— Нет, никаких писем не приходило, — ответил я не сразу, потому что Донат повернулся к полке с противогазами и что-то бесшумно на ней перебирал.
— Жаль, — произнес он, — а я думал, что вы позвали меня из-за письма.
— Нет, — ответил я, пристально глядя на скорчившегося Доната.
— Значит, не написала еще. — Он никак не мог оправиться от замешательства. — Если женщина не пишет, человеку совсем скверно.
— А вы не поддавайтесь, — попробовал я морализировать.
— Слушаюсь, — ответил он полуиронически, полусерьезно.
Чувствовалась Донатова выучка — затверженный ответ на те бессмысленные приказы, выполнения которых никто и никогда не требовал, важна была лишь формальная готовность их принятия.
— Ну как, справились с заданием?
— Так точно.
— Приду проверить.
— Есть.
— Можете идти.
— Слушаюсь.
Он неловко повернулся и вышел.
Донат принужденно хмыкнул.
— Ну и идиоты мы, — сказал он, — идиоты, каких поискать.
— Ты же молчал.
— А что я должен был говорить?
— Да, сказать было нечего. А вообще-то подобной глупости можно бы и не допускать.
— К чему ты клонишь, старшина, к чему! — выкрикнул Донат.
— Осрамился я перед ним, — проговорил я, — и попал-то как кур в ощип.
— Наверно, это больше пристало бы мне — его ближайшему начальнику!
Он выхватил из кучи первый попавшийся противогаз, мигом перекинул его лямку через плечо и даже дверь за собою не захлопнул…
…Между тем прокурор самыми яркими красками рисовал историю Гвоздика. Мало-помалу вживался он в роль актера, задача которого — взволновать аудиторию. От бесстрастного юридического тона подымался он до высокого пафоса, жестикулировал. К самовольным отлучкам Гвоздика он присовокуплял подобные им правонарушения, настоящие или вымышленные или уже имевшие место в N-ских частях, а когда обнаружил, что внимание в зале далеко не такое напряженное, как вначале, что зрители уже пресытились продолжительными монологами, решил сократиться с обвинением и приступил к допросу.
— В тот день, двадцатого февраля, мне нужно было попасть домой, — начал Гвоздик самоуверенно. — Когда старуха перестала писать, я хотел было на все это начхать. Но потом у нее был день рождения — двадцатого у нее день рождения, я это знаю, — и всегда в этот день она фортели выкидывает. И ждать дальше я не мог.
— А почему вы не попросили отпуск?
— Это не имеет значения. — Он махнул рукой и скорчил гримасу, от которой в зале прошел шумок. — Я ведь люблю разные авантюры.
— Знали ли вы, что, садясь в поезд без разрешения, вы нарушаете предписание?
— Я всегда нарушаю предписание. И доволен. Это у меня в крови.
Шум перешел в приглушенный смех. Гвоздик тоже улыбался — почувствовал, что начинает овладевать положением.
— Комедиант! — взорвался Донат. — Я всегда говорил, что он комедиант!
— Еще поплатится, — проворчал Сенко.
Герман ударил ладонью по столу. Зловеще зашикал Клюд. Снова водворилась гробовая тишина.
…В те дни Гвоздик болел, ему было предписано «три дня без обучения». И я взял его к себе на склад.
— Помогите мне, Гвоздик, — сказал я, — у меня здесь такой беспорядок…
С превеликим усердием принялся он укладывать маскировочную одежду.
— Взять да и натянуть бы все это на себя, — заговорил он, — и вместо человека — саламандра.
— Что, что?
— Пятнистая саламандра. Учебник зоологии для девятого класса. Иллюстрированное приложение.
— Погодите, наноситесь еще, голова заболит!
— Я не жалуюсь, — ответил он. — В кутузке было куда хуже.
— В кутузке?
Он снова страшно смутился, как тогда, с письмом.
— Да, была такая неприятность, — сказал он, — да и вышло-то все случайно.
— И долго пробыли вы в кутузке?
— Неделю, — отозвался он. — Потом нас отпустили. Условно. Жить в общем-то можно. У меня уже раз был месяц условного, еще когда я гонял футбол за молодежную «Спартака».
— Так вы футболист?
— Тогда у меня на какую-то секунду сдали нервы, — продолжал он. — Судья свистел офсайд, а я послал мяч в автомобиль. Вышибли меня за это, ясное дело.
— Почему же вас не взяли в «Дуклу», раз вы футболист?
Он усмехнулся:
— Меня? Выставили нас из дивизии.
— А все же почему, почему оказались вы в кутузке-то? — спросил я с притворным равнодушием.
— Вам, старшина, я могу рассказать об этом, ясное дело, — ответил он, — дело-то ведь самое обыкновенное — пьянка. Надрались мы в стельку и разбили крылья у автомобиля…
— Осторожно, сейчас упадет, — я подхватил сильно накренившуюся высокую стопку хлебных мешков. — Начните-ка с нового ряда.
— В тот раз мы выиграли кубок, — продолжал он. — Классный был кубок, друг. Ну и команда, конечно, перепилась.
— Сделайте-ка мне на стеллажах табличку. Рейсфедером умеете?
— Ясное дело, делал ведь я в школе стенгазеты.
— Сходите в батальон и одолжите у них тушь.
— Есть сходить в батальон. — В голосе его снова послышалась какая-то насмешка, но я старался не принимать этого в расчет.
В дверь ворвался Донат. Он был мокрый, в грязи — на дворе лило как из ведра.
— Дай-ка, мне малокалиберных патронов, — выговорил, он, задыхаясь.
— Сейчас будете стрелять?
— Семраду все равно. Послал меня за патронами, а до остального мне дела нет.
Он подошел к кафельной печурке, обтер об нее влажные руки.
— Ну и свинская погода.
— Сколько тебе?
— Две сотни.
Я протянул ему коробку.
— За гильзы ты отвечаешь.
— Дьявол их разыщет в этакой грязище.
В дверях Донат столкнулся с Гвоздиком.
— А вы, черт побери, что здесь околачиваетесь? — выругался он.
— Простите, но я скексовал.
— Я выбью из вас эти тюремные словечки! — И хлопнул дверью.
Гвоздик поставил на стол черную бутылочку и пристально посмотрел на меня.
— Вы уже здесь?
— Разрешите доложить: задание выполнено! — выпалил он без всякого выражения.
Целых три дня потом мы общались друг с другом лишь посредством бессмысленных, предписанных уставом фраз, и про́пасть, пролегшая между нами, стала еще глубже. Я понимал, что навсегда утратил его доверие; может быть, рушилась и его последняя надежда. А я не сумел разъяснить ему, что против него собственно ничего не имею, да и не сделал ничего такого, чтобы оттолкнуть его от себя.
— Рядовой Гвоздик, — обратился к нему прокурор, — не хотите ли вы сказать что-нибудь в свое оправдание?
— Зачем?
— Возможно, вы совершили дела, которые могут иметь важные последствия для вашей будущей жизни?
— Я ведь к тюрьмам привыкший. — На лице его снова появилась прежняя гримаса.
— И вам не стыдно перед остальными?
— Нет.
— И вы не чувствуете перед ними никакой ответственности?
— Нет.
Вопреки всем правилам в дело вмешался Герман. Он так стукнул по столу, что затрясся пол маленькой сцены, и заговорил:
— Кончайте-ка играть с этим разбойником, товарищ прокурор. По нему уже давно тюрьма плачет. Отпетый он хулиган, в этом все дело.
Стальной голос Германа на какую-то минуту заглушил речь прокурора.
— Уж теперь-то я понимаю, — зашептал Донат, обращаясь к Сенко, — почему люди из окна прыгают.
Сенко припомнилось смешное происшествие, случившееся месяц спустя после прихода Германа в часть. Как-то раз, пока дежурный отдавал рапорт, присутствующие в караулке батальонные служащие попрыгали из окна в автопарк, чтобы избежать неприятной проверки. Увидели это и «местные актеры». И вся история с быстротой молнии облетела казармы. Узнали о том и в ближайших воинских частях.
— Я убежден, — через некоторое время примирительно заключил прокурор, — что товарищ ваш еще не раз пожалеет о своем упрямстве…
…Потом между нами, собственно говоря, ничего уже не было. Только раз отважился он явиться ко мне на склад: на его имя пришло заказное письмо. При мне он вскрыл конверт, торопливо пробежал глазами по четко выведенным строкам. «Так писать могла только женщина», — пришло мне в голову. И требовательно заявил:
— Мне нужно домой.
— Просите отпуск.
— Младший сержант Донат запретил мне всякие отлучки. Что же мне делать?
— Тогда ведите себя так, чтобы вам не запрещали.
— Слушаюсь, — ответил он.
Донат неистовствовал. Прошла новая проверка, и его отделение оказалось не на высоте.
— Гвоздик развращает у меня людей, — сказал он на совещании у Семрада. — Отказался идти на разминку.
— Так накажите его, — сказал без особого энтузиазма Семрад.
— Я думал, что у меня будет образцовое подразделение, самое лучшее в роте. Но что я могу поделать с хулиганом?
— Я его за вас воспитывать не буду, — Семрад взглянул на часы. В последнее время он ходил какой-то раздраженный, со всеми ссорился, невозможно было найти с ним общий язык.
— Не поставить ли нам этот вопрос перед комитетом ЧСМ? — обратился я к Донату.
— Отличная мысль, — ответил вместо Доната Семрад. — Именно в таких случаях и напускают Союз молодежи, ребята.
Семрад распустил нас и вручил мне ключи от канцелярии: вечером там должно было состояться заседание комитета. Гвоздик сначала отнекивался, твердил, что еще с тех лор, как кончил школу, не платил членских взносов, а ЧСМ только для того и существует, чтобы собирать членские взносы. И все же, когда Донат прямо приказал ему, он явился.
— Товарищ Гвоздик изменился до неузнаваемости, — начал Донат. (Он первым попросил слово. Это был его подчиненный, и он должен был выступить в роли обвинителя.) — Не выполняет своих служебных обязанностей, отказывается исполнять мои приказания.
— Мы поможем тебе, — сказал председатель. — Только будь с нами откровенен, товарищ Гвоздик.
Гвоздик вдруг стряхнул с себя оцепенение.
— Хорошо, — ответил он. — Я буду откровенным. Мне нужно домой.
— Все хотят домой, — заметил культработник, — все хотят домой, но отпуск дается только раз в год.
— Дайте мне отпуск, — сказал Гвоздик.
— Ни за что! — взорвался Донат. — Пока не изменишь своего поведения. Ни за что!
— Подумай хорошенько, товарищ Гвоздик, — сказал председатель.
— У меня серьезные причины. — Он говорил глухо, тяжело. — У меня серьезные причины. Но вы все равно не поверите. Никто из вас не поверит.
— Притворяется он, — произнес Донат, — я знаю его — комедиант.
Заседание затянулось до позднего вечера. Но мы ничего так и не решили. Приняли компромиссное решение: поручить товарищу Донату выхлопотать отпуск для товарища Гвоздика с условием, что последний улучшит поведение и изменит свое отношение к коллективу. Председатель говорил языком сугубо официальным. Он был работник аппарата.
— Я выйду покурить, — сказал Донату Сенко.
— Погоди, сейчас будет самое интересное.
— Нет, я пойду.
Он сидел с краю, легко поднялся — сиденье с треском ударилось о спинку,--повернулся и пошел к выходу. Черный, замасленный пол скрипел под его большими ногами. Он чувствовал, как в спину его впивается пронзительный взгляд Германа. Но теперь ему было все равно. Его лихорадило. В ушах стоял звон. Определенно простудился вчера в карауле. Как старшина, он мог бы и не стоять в карауле, но на этот раз ему пришлось заменять Доната — к тому пришли гости. Ведь не свинья же я — постою за тебя, Донат, постою за всех, а уж все постоят за меня, а может, и нет, кто знает, кто поймет. Была холодная, долгая ночь, и он определенно промерз. Он решил, что пойдет в «Арму»; там наверняка никого сейчас нет, он возьмет себе большую кружку пива, две большие кружки и обо всем забудет…
Зеркало, которое висит на грязной, липкой стене, облупилось, потрескалось; слабый луч света с трудом проникает через забранное решеткой окно и радужно преломляется в нем. Зеркало вспыхивает ярко-голубыми, красными, коричневыми, зеленоватыми отблесками, но лицо его неизменно, хотя изогнутые линии трещин искажают и разбивают это лицо на множество граней.
«Дорогие мои», — произносит он вполголоса и вздрагивает, как будто в неожиданной тишине, от которой болезненно напрягаются барабанные перепонки, раздается не его голос; он ощупывает свое лицо, шершавые пальцы изучают каждую вмятину, каждую морщинку, по которой струятся капельки пота.
«Дорогие мои», — повторяет он уже громче и косится на двух парней; тяжело вздыхая, они валяются на койках и обмахиваются белыми тряпками, натянутыми на короткие захватанные грязными пальцами палочки, отчего тряпки делаются похожими на незамысловатые флаги.
Помещение квадратное, посреди черного, давно не обметавшегося потолка, словно собачий намордник, щерится патрон без лампочки, заключенный в предохранительный, сплетенный из проволоки колпак. Только двери сверкают свежей белой краской, они вызывающе чисты. Иллюзию совершенства нарушает лишь грубая дверная скоба, которую кто-то прибил небрежно и неумело. Он ухитряется рассматривать себя в зеркало и напряженно следит, как лицо, отражаясь в разбитом стекле, веером разбегается в неизвестность; потом вытягивает из кармана блестящих черных штанов свисток, обмотанный проволокой, сжимает его губами, зубами впивается в его бакелитовую поверхность. Он имитирует стремительные, нервные движения судьи, свистит, и ему кажется, что и этот хрипловатый свист тоже теряется где-то в пустоте, рассеивается в этой душной коробке, между грязных, липких стен, деревянным платяным шкафом, умывальником и тремя койками.
— Придется мне подыскать новый, — оборачивается он к лежащим на койках парням, которые сейчас раскуривают сигареты. — Не чистый звук. Я этого не выношу. Свисток так уж свисток. Звук у него должен быть короткий, решительный, ясный.
«И чего я тут распинаюсь, — снова вздрагивает он. — Ну стоит ли совершенно посторонним людям говорить о вещах, о которых говорить я уже не имею права? Стоит ли вообще объяснять им что-либо, когда они так страшно далеки мне (или я сам очень далек от них?) и едва ли в состоянии меня понять? А возле тех, что здесь валяются и покуривают, есть свободная койка посредине (и тут должна быть своя середина!), в каких-нибудь пяти шагах от меня, но я этих шагов никогда не сделаю, во всяком случае, теперь не сделаю, а скоро начнется это, и они будут молчать, как молчат сейчас, и растерянно курить, сливаясь с красным, жарким огоньком сигареты.
Снаружи раздаются шаги, скрипят неровные доски коридора. «Уже», — пронеслось у него в мозгу. Бросив свисток на пустую койку, он подбегает к зарешеченному окну. И видит только ноги, множество ног, двигающихся в одном направлении, множество туфель и ботинок, которые поднимают в воздух тучи пыли. Судорожно схватившись за прутья решетки, он потряс ими и вздохнул: «Дорогие мои».
— Что с вами? — уныло спросил парень с правой койки; запустив пальцы в густую рыжую шевелюру, он даже приподнялся на локте.
— Нет, нет, ничего. Откуда вы взяли?
— Да так. Не принимайте все это близко к сердцу. Такие вещи вас не должны волновать.
— Хорош денек сегодня, — медленно ответил он. — Закат колоссальный. — Он судорожно сжал прутья. — Посмотрю-ка, что там творится. Чудесно нынче.
— Отойдите вы от окна. Еще разозлите кого-нибудь ненароком. Лучше всего сидеть. Сидеть и ждать.
«Да, ничего другого мне не остается, придется выслушать советы этого типа», — он отдернул руку от решетки и снова подошел к зеркалу.
— Вы здесь впервые? Правда, в первый раз?
— Я рассчитывал до обеда зайти в универмаг и купить себе новый свисток. Но не купил. В чужом городе приезжему трудно — не разберешь толком, где тут магазин.
— Магазин в любом городе помещается на площади. Это вы могли бы уж знать. Но в воскресенье все магазины закрыты. В воскресный день уважающий себя человек за покупками не пойдет. Разве что за пивом.
Шаги удаляются. Значит, не они. А может, их просто прогнали, загородили дорогу. И снова тихо, и около забранного решеткой окна — топот ног; в помещении сделалось темнее, как будто опустили жалюзи; теперь ему страшно подступить к окну, он хватается за створку шкафа, она распахивается с жалобным скрипом; так что становятся видны три костюма, аккуратно повешенные на плечики.
Перевернувшись на койке, третий цедит сквозь зубы:
— Закройте шкаф!
Потом раскуривает сигарету, потягивается и, закрыв глаза, пускает через нос кольца дыма.
— Не придавайте этому значения. Даже если вы здесь впервые, — рыжий обхватил свои колени, — твердите, что вы все представляете себе только так, и никак иначе. Тут они вам даже сказать ничего не посмеют. Судья имеет право на свою правду. На то он и судья.
— Столько ног… — судья смятенно кивает на задернутое решеткой окно. — И конечно, бессовестно шлепают по газонам.
— Вы их боитесь?
— Закройте же шкаф, меня бесит эта створка, — брюзжит третий.
— Они меня ненавидят?
— Вы навязали им свою волю. Таких всегда ненавидят.
— Я хотел быть вместе с ними. Я был с ними.
— Вы хотели им угодить.
— Закроете вы шкаф наконец или нет?
Услышав грубый голос, он обеими руками захлопывает створки шкафа.
— Как-то я попал в один старый отель. Тогда я еще судил районные матчи. Там тоже был такой шкаф. Точь-в-точь.
— Не желаете закурить?
Рыжий слезает с койки и вынимает портсигар из кармана черной сатиновой рубашки.
— В тот шкаф я положил свою шляпу. А дверцы захлопнулись. И никакими силами нельзя было их открыть. Так и ушел без шляпы. Может, она до сих пор там лежит. Коричневая фетровая шляпа с зеленой ленточкой. Отличная шляпа.
— Прикуривайте.
— А вы на поле тоже с сигаретами бегаете?
— Вы не смеете отречься от своей правды. Вы должны держаться за нее обеими руками, и вам все поверят. Должны поверить. Судье обязаны верить. Кому же еще верить, если не судье?
Снова слышны шаги. «Сейчас, — и у него екает сердце. — Дорогие мои! Они уже здесь. Я знал, что они придут. Все эти ноги, которые мелькали мимо забранного решеткой окна, ввалятся сюда. Они войдут, и потом уже не будет этой кельи под названием «С у д е й с к а я», останется только паутина, одна паутина, и я в ней пропаду, как ничтожная, беспомощная мушка. Эти двое не пропадут, а я пропаду. Эти двое, возможно, останутся с пауками — они ведь невиновны и могут спокойно курить, а меня опутают со всех сторон тонкие нити, и я уже не смогу двигаться».
— Откройте, — гудит чей-то низкий голос.
Его лицо искажено, он прижался к шкафу.
— Куда вы претесь? Помнете мне костюм. — Третий парень вскочил с койки и растер ногой окурок. — Забыли, где ваше место?
— Мгновение — и вы дома.
— Не верится.
— В воскресенье поезда всегда прибывают точно по расписанию.
— Вы здесь выходите?
— Нет, через две остановки.
— Несносно, правда?
— Привычка. Да вы бы тоже хоть раз в две недели выбрались навестить свою семью.
— А почему вы не поменяетесь? Не переберетесь поближе?
— Жена возражает. Получила в наследство дом и теперь держится за него руками и ногами.
— Скажите ей, пусть она его продаст. Продайте дом и вступите в кооператив.
— А вы домой?
— Нет, по делам службы.
— И в воскресенье не дают покоя?
— Нет, знаете, я работаю только по воскресеньям.
— Вы священник?
— Да что вы, голубчик, откуда вы это взяли? Неужели похож?
— Почем я знаю?
— Видно, платят больше.
— За что?
— За работу в воскресенье…
— Кажется, подъезжаем.
— Да, станция. Похоже на то.
— Всего доброго.
— До свидания.
— Позвольте, пожалуйста, я выхожу.
— Я тоже.
— Простите, не знал, девушка. Погодите, я отворю. Иногда двери открываются очень туго.
— Благодарю.
— Осторожно. Я помогу вам донести чемодан.
— Спасибо, не нужно.
— Осторожно!
— Не беспокойтесь.
— Здесь можно где-нибудь поесть, дядя?
— В воскресенье все закрыто. Аккурат в воскресенье на станции всегда закрыто.
— Жаль.
— На той стороне есть буфет. Перейдите через дорогу, сверните направо — вот вам и буфет. В двух шагах. Не люкс, но, думаю, кое-что найдется.
— Попытаюсь разыскать.
— Найти легко по вывеске, там вывеска коричневая висит. Найдете.
— Ну, безусловно.
— Эй, вы чего по сторонам не смотрите? Чуть было вас не сшиб.
— Простите.
— Не могу ж я с велосипедом ходить по тротуару. Эх, вы…
— У вас пиво есть? Я бы взял к гуляшу.
— Ничем не могу помочь, пан приезжий, пиво все вышло. Сегодня футбол, уважаемый. Почти весь товар отправили на стадион. Могу предложить фруктовой воды, уважаемый. Если угодно, принесу!
— В таком случае лучше коньяк.
— Вы не здешний? И все-таки пришли на футбол! Как я догадался, спрашиваете? А я и сам не знаю. Так мне почему-то кажется. У нас на футболе много приезжих бывает.
— Ах, вот как.
— А что вы думаете о результате?
— Ничего не думаю, я не болельщик.
— Бог знает, какой балбес нынче будет судить. Видите ли, на стадионах результат по большей части зависит от судей.
— Счет, пожалуйста. До свидания.
— Мое почтение.
— Где здесь Пороховая улица, не скажете?
— Пороховая? Вы знаете город?
— Не очень.
— Первый переулок от стадиона налево.
— Вы на футбол?
— Да.
— Завидую. А мне, как всегда, в воскресенье навязали работу. Черт бы их побрал. Мое почтение.
— Ганковы здесь живут?
— Вы пана инженера ищете?
— Да, мы с ним однокашники. Единственный знакомый в вашем городе.
— Не повезло вам, дорогой. Уехали они, как раз вчера уехали. Утром нагрузили машину и укатили. Я как раз шла за молоком и подумала еще — спрошу-ка, куда это они? А пан инженер сам меня подозвал: «Соседушка, — говорит, — мы все-таки едем. Визы в кармане. Не согласитесь ли вы цветы у нас поливать, я, так и быть, чего-нибудь из-за границы вам привезу». Пан инженер большой шутник. Да я и не верю, что он что-нибудь привезет — просто шутник он.
— Вот незадача — в кои-то веки завернешь сюда, а кого хочешь повидать, и нету.
— В простое воскресенье вы б его тоже не застали. Они недавно дачу построили, так что с утра ищи-свищи. Я-то им не завидую. Коли бог послал, пусть себе владеют.
— Вот удостоверение, пожалуйста. Я судья сегодняшнего матча.
— Милости просим, милости просим, брат судья. Председатель сейчас придет. Я его позову.
— Кажется, гостей у вас сегодня много будет.
— Тысяч десять, не меньше. Как встреча, у нас всегда большой наплыв.
— Только бы погода не подвела.
— Приветствую вас от лица нашего коллектива. Вы тут впервые, не правда ли? В общем и целом у нас неплохой стадион, не правда ли? Внутри, конечно, пока все еще, как в тюрьме, — хе-хе-хе, не закончили еще, но остальным уже можем похвастаться. Не желаете осмотреть? Жаль, я бы показал вам все наши объекты. Но осмотреть наш клуб вы не откажетесь. Это — наша гордость. Там выставка наших боевых трофеев, хе-хе-хе. Видите эти кубки? Мы не какая-нибудь завалящая командочка. Этот кубок — наш высший приз. Знаете, еще перед войной были такие состязания… Вам не интересно? Конечно, конечно, вам надо отдохнуть. Я провожу вас в судейскую. Ваших помощников пока нет, можете даже прикорнуть немножко. Мы поставили в судейских койки… Я сию секунду доставлю вам список игроков и их удостоверения. А пока препоручу вас заботам доктора. Доктор, прошу представиться.
— Сердечно рад… Надеюсь, я не перегружу вас работой.
— Футбол — игра суровая.
— Такой я не допущу.
— Все так говорят…
— Серьезно?
— Врачу положено быть немножко циником. И кроме того, я кое в чем разбираюсь.
— В судьях?
— В футболе.
— И что вы мне посоветуете?
— Помнить о здоровье. Не напрягаться слишком, ходить на прогулки, спать, сколько положено, и так далее.
— Серьезно?
— Предупреждаю, я циник. Если бы теперь я пригласил вас на кружку пива, это было бы похоже на взятку, не правда ли? А вот и наш председатель.
— Что ж, приступим к нашим обязанностям.
— Время терпит, брат судья. Меня задержали другие заботы. Пришлось навести порядок в ложе для почетных гостей. Мы ждем на матч ответственных товарищей. Это для стадиона большая честь. Ответственные товарищи обожают футбол. Ответственные товарищи обожают наш клуб.
— В самом деле?
— Если желаете, я вас представлю.
— Вряд ли в этом есть необходимость.
— Нам еще нужно потолковать с тренером. Пойдемте, доктор.
— Значит, мы начинаем ровно через час.
— Через пятьдесят минут. Сверьте свои часы, брат судья. Мы живем по часам стадиона. Иначе нельзя — знаете, чем это пахнет? Погодите, доктор, ручка у двери совсем новая, заедает. Я открою.
— Откройте, — требовательно повторяет чей-то низкий голос и дергает за дверную скобу.
— Сейчас.
Рыжий подходит к двери, которая теперь кажется еще более ослепительной, и отодвигает задвижку. На пороге возникает фигура какого-то верзилы с проседью в волосах, в белой рубашке и шелковых прорезиненных брюках.
— Я этого не хотел. Это не умышленно. Не умышленно!
Он пытается забраться на окно, но решетка мешает ему.
— Я — Гомес, инструктор, — неторопливый низкий голос наполняет все помещение. — Что это вы взаперти сидите, как старухи? Я хотел бы сверить запись.
Он располагается возле стены, подходит к судье, и взгляд его упирается в зеркало; зеркало уже не играет всеми цветами радуги, оно мутное, невыразительное, словно осколок закопченного стекла.
— Между прочим, пенальти вы назначили неправильно. Своим пенальти не назначают. Особенно на последней минуте и когда исход матча еще не определен.
«Они подослали его ко мне, — отмечает судья. — Я на их стороне, он тоже держит их сторону, и сейчас я более беспомощен и бесполезен, чем это разбитое зеркало, которое от малейшего толчка рассыплется на миллионы осколков… а разбитое зеркало приносит несчастье. Разбитое зеркало — это хуже, чем черная кошка, потому что его — не избежать…»
— Одиннадцатиметровый был спорным, конечно, — заметил рыжий. — И это все. Я на матче не был. А он был. А раз он видел игру, то должен был назначить пенальти.
— Я не видел игры. — Лоб судьи снова покрылся испариной, словно он все еще метался по футбольному полю, словно все еще, собрав последние силы, мчался за клубком тел и мячом. — Я вообще ничего не видел.
— Меня зовут Гомес. Испанское имя, но родом я из Ла́мача. Ведь и в Ламаче может родиться Гомес, а?
Парни, до сих пор валявшиеся на койках, начали переодеваться. Из раскрытого гардероба пахнуло нафталином. «Что со мной будет?» — судья вопрошающе взглянул на Гомеса. — Они переодеваются, а что будет со мной?
— Сожалею, что из-за этого подняли такой гвалт. Вы были великолепны, но разве толпа может это оценить? Где им понять, что вы были великолепны как раз потому, что назначили пенальти, когда этого меньше всего ждали?
— Что со мной будет? — спросил он вслух.
— Мое имя Гомес, и мы что-нибудь сообразим. Я в этой лавочке уже пятнадцать лет ошиваюсь. Не стоит ломать голову. Ясно?
— Нет, — он взглянул на нею, — этим ничего не решишь.
— А что нужно решить?
— Я стоял спиной к воротам и видел их лица. Ребятам страшно хотелось забить гол. Они очень хотели выиграть. Это даже были не они, а какое-то крайнее воплощение страсти. И я сразу почувствовал, что я на их стороне. И у меня тоже защемило сердце. Я страшно хотел, уже не помню чего, но хотел. Мы стали единым целым, единой плотью. Ногам не терпелось отправить мяч в ухмыляющийся прямоугольник, затянутый сеткой, и голова должна была выполнить их приказ. Я знал, что другого выхода у меня нет. Что без моей помощи они погибли. И я послушался. Я дунул в свисток и указал на белую точку. Это был конец.
— Вы мне не исповедуйтесь, — сказал Гомес — Я не сужу. Я только смотрю, как судят.
— Но они должны об этом узнать?
— Кто?
Судья указал на зарешеченное окно. Они оба подошли к нему. Тротуар был пуст. Белели только смятые бумажные стаканчики и скомканные программы.
— Разошлись, — он потянул Гомеса за рукав. — Все разошлись!
— У вас нервы шалят.
— Те, что на поле, были одержимы стремлением выиграть. Я подыграл им неумышленно, я не хотел, чтобы они выиграли, я только чувствовал, что мне передалась их одержимость. Я должен был найти для нее выход, понимаете? Они не давали мне взяток, вообще я от судейства никогда ничего не имел и не имею. Кроме чувства вины.
— Одевайтесь, — сказал Гомес — Не торчать же нам тут до ночи. А вы получите деньги, — приказал он курившим парням.
Те свернули белые «флажки» и положили их на гардероб. Он остался с Гомесом один на один. В судейской стало темно. Разбитое зеркало слилось с сумраком.
— У судьи не может быть выключено внутреннее чувство ответственности, — сказал Гомес, — и не годится ему выдумывать всякие там комплексы, даже комплекс вины. Единственно, что от него требуется — дисциплина. Он должен в любую минуту горой стоять за свой приговор. За ним — последнее слово, ему дана власть, но она его и ограничивает. И поэтому ему нечего пересматривать то, что уже не в его власти. Даже собственные приговоры. Перед вами две возможности. Решайте, какую вы предпочтете.
— Я уже решил.
— Решать в данном случае — значит, подписать себе окончательный приговор. Пойдемте!
— Сдается мне, что вы не инструктор.
— Я Гомес. Испанское имя, но родом я из Ламача. Хотя это в общем неважно. Пойдемте!
— А они, те, остальные?
— Я пойду первым, если позволите. Вас не обидит, если я пойду первым?
Они вышли в темный коридор подвала недостроенной бетонной трибуны. Разбухшие от сырости доски, настланные на сыром и холодном полу, застонали. Гомес, весь напрягшись, шагнул вперед и уже ни разу не оглянулся.
Отметил я эту дату в своем календаре, жирно подчеркнул ее красной чертой. Это был конец. На этом закончился год, закончился календарь, длинная вереница дней, а за ними не было ничего — или все же было? — может, неопределенное представление, сквозь которое со своей неизменной определенностью пролетало неощутимое время.
Ходил я по городу, возвращал ключи, потому что ни одна дверь мне уже не принадлежала. Возвращал в библиотеки запыленные пачки недочитанных книг, которые мне — в тот момент, когда они исчезали в темной прорези маленького окна, — казались интересными и волнующими, и я протягивал к ним руку. Это было невыносимо — сколько же раз в тот день я протягивал руку! Я чувствовал прикосновение к ней и укоризненные слова, старался не обращать на них внимания, не думать о них — все они были одинаковыми.
Потом я зашел в торговый дом, просторная клетка скоростного лифта в одно мгновение доставила меня на верхний этаж, где я купил чемодан.
— Какой вам будет угодно? — спросила продавщица.
— Тот, что подешевле.
Я сказал это так поспешно, что она с минуту молча глядела на меня.
Чемодан был из коричневого дерматина, легкий и довольно большой — возможно, даже больший, чем требовалось для меня. Но тогда мне это было безразлично.
— Будете ждать лифт?
— Нет.
Я снова вышел на улицу; темнело. Я приветствовал темноту, потому что темнота делала меня невидимым и избавляла от необходимости прощаться. Я закрывал глаза перед знакомыми улицами, старался не обращать внимания на знакомый лязг спешащих ночных трамваев и стон машин, убиравших улицы, я учил себя забывать и долго, до самой ночи, блуждал по улицам с пустым чемоданом и пока не чувствовал себя иностранцем, у которого кончился срок разрешения на жительство.
А потом наступило утро, а мы все шли. Шли утренней улицей, осенней, туманной улицей, на которой разносился запах свежего хлеба, и каждый из нас держал в руке дешевый чемодан, унося в нем частичку вчерашнего дня. И не верьте никому, что наши лица горели энтузиазмом и что наши песни были проявлением беззаботного веселья. Ибо человек редко радуется тому, что уходит, даже если знает, что нужно идти.
Купе было полупустым. Я раскрыл раздвижные двери, на которых когда-то висела табличка «Только для матери и ребенка», а теперь на стекле лишь остались светло-коричневые полоски «липучки» да матовые пятна. В купе стоял полумрак, плотная штора не пропускала солнечных лучей, которые за минуту до того прорвались сквозь свинцовые тучи. Целый день шел проливной дождь, но в конце концов погода прояснилась, октябрьский день наполнился светом, словно возвращалось бабье лето. Но так было только перед вокзалом. А на перроне клубился дым, он обволакивал закопченные столбы, проникал в полураскрытые окна вагонов, оставлял на языке едкий привкус.
— Найдется ли здесь место? — спросил я.
Все посмотрели на меня, лица их терялись во мгле, только из глаз как бы исходили пронизывающие лучи прожекторов. Затем парень с черными смолистыми волосами и с шеей борца процедил:
— Да, есть здесь место. Для всех.
Поезд медленно тронулся. Где-то в соседнем купе прогремело громкое «ура!»
Стало светлее. Бледный парень, сидевший Справа от меня, повернулся от окна, за которым мелькали обтрепанные будки блокпостов, и прошептал: «Поехали». Гремя на стрелках, поезд набирал скорость, а в прокуренном купе становилось все душнее и душнее.
— Выпьем, — предложил брюнет. Он снял с полки серо-зеленый рюкзак, весь в спортивных эмблемах и жирных пятнах, вытащил из него бутылку и ключом вдавил пробку в горлышко.
— Идем, видно, не меньше восьмидесяти? — с мальчишеским задором воскликнул парень, сидевший у окна.
— Настоящая! — обрадованно сказал брюнет. — Отец ее спрятал, когда я родился. А теперь мы тебя выпьем.
Зажегся свет. Все поглядели на серо-желтый плафон.
— Въезжаем в туннель, — возвестил тоном гида парень у окна.
— Заткнись! — Брюнет приложился к горлышку, внутри бутылки смешно танцевала пробка. — Кто на очереди? — спросил он, переводя дух, и тут же воскликнул: — Так выпьем!
— За что? — спросил я.
— За что угодно.
— Так не интересно — пить за что угодно.
— Неужели?
— Какой длины этот туннель? — спросил парень у окна и дернул брюнета за рукав.
— Отстань!
— Какой длины этот туннель?
— Обегай да посчитай!
— Может, это ему нужно для кроссворда, — сказал я.
— Должно быть, мудрая у него голова, если это ему нужно для кроссворда, — ответил мне брюнет.
Поезд выскочил из туннеля, за стеклом клубился молочный дым; дым постепенно рассеялся, и ему на смену появились одинокие березы, с которых ветер и проходящие поезда успели сорвать все листья.
— Так начнем, друзья, — вновь предложил брюнет и нетерпеливо потряс бутылкой. — Ну, хотя бы за то, что мы едем.
Напротив меня сидел молодой человек — он был так одет, будто собрался на воскресное гулянье: на лимонно-желтого цвета рубашке резко выделялась фиолетовая бабочка. У него не было никакого багажа, разве только зонтик, который он сжимал меж колен, опираясь подбородком на его инкрустированную ручку.
— Чего молчишь? — спросил его брюнет и дернул за зонтик.
— Нет, друзья, прошу вас, без меня.
Он замолчал и сел глубже в кресло.
— Зачем тебе нужен этот зонтик?
— Я не пью, — вместо ответа сказал франт. — Я вообще не пью. Мне запретили врачи.
— Зачем тебе нужен этот зонтик?
Парень у окошка вытащил из кармана газету и стал бесцельно перелистывать ее, потом снова сложил, протер ею вспотевшее стекло и устремил свой взгляд на бегущие навстречу телеграфные столбы.
— Однажды я выпил, — сказал франт, — и всю ночь потом не мог заснуть.
— И все-таки тебя, братишка, взяли в солдаты, — съязвил брюнет.
— Меня не взяли в солдаты, — возразил он, чертя своим зонтиком на линолеуме неправильные круги.
— Значит, едешь на прогулку. Мы все едем на прогулку! — воскликнул брюнет, и его исполинская шея задрожала от смеха.
— На далекую, дурацкую прогулку.
— Может, ты сел не в свой поезд? — сказал я. — Это ведь воинский эшелон.
Франт отрицательно покачал головой.
— Друзья, я еще ни разу в жизни не путал поезда.
— Так зачем же ты сюда сел?
— А ты?
Все замолчали.
— И все же, зачем тебе нужен этот зонтик? — помолчав, спросил брюнет.
— Я здесь по ошибке, — сказал франт. — Меня взяли по ошибке. У меня высокое давление. Мой доктор сказал, что меня не призовут. А они меня все же призвали. Черт возьми, — сорвался он внезапно, — дважды удавалось отсрочить, и уже перед носом была голубая книжка с четырьмя свидетельствами, и не какими-нибудь, друзья, а…
— Ничего, привыкнешь, — сказал я. — Все привыкнем.
— Будешь с нами пить? — снова сказал брюнет. — Военная служба — это дисциплина, понимаешь?
— Нет, — брезгливо отвернулся он.
— Должен!
— Должен?
— Конечно.
Он ваял в руки бутылку.
— Тогда ладно, раз должен.
— Подожди, не торопись, — сказал я.
— Тост?
— Оставь это, — проворчал брюнет и повернулся к окну. — Наш мальчик уже храпит, — ухмыльнулся он.
— Оставь его в покое.
Франт поднял бутылку.
— Друзья, да здравствует двадцатый век!
— Что это должно означать?
— Тост.
— Бессмыслица!
— Да здравствует двадцатый век!
Франт сделал несколько глотков.
— Н-да, посмотреть на тебя — никогда не подумаешь, — сказал брюнет.
В соседнем купе кто-то, сильно фальшивя, затянул песню «Как солдата призывали». Брюнет заколотил огромными кулачищами по деревянной перегородке, но песня не умолкала.
— Вот это сила! — сказал я. — По одному зонтику видно, что сила. Даже пьет с размахом. За целый мир.
— Только за двадцатый век, — поправил меня франт. — Не путайте понятия, друзья.
— Не переброситься ли нам в картишки? — предложил брюнет, бросив на сиденье колоду потрепанных карт.
— Все равно, — ответил я.
Мы оба посмотрели на франта.
— Играешь в карты, нюня?
— В карты?
— Присоединяешься?
— В «шестьдесят шесть».
— Кажется, ты не очень годишься для «шестидесяти шести».
— Это мы еще посмотрим.
— Не задавайся, нюня!
— Будем играть на запись, — предложил я.
— Договорились, играем на деньги.
— Зачем на деньги? — испугался франт.
Брюнет строго посмотрел на него.
— Необходимо.
Я роздал карты и на куске газеты начертил три колонки.
— Как расписать вас? — спросил я. — Я не знаю ваших имен.
— Это неважно, — сказал брюнет, — так запомним, кому куда записывать. А этому можешь нарисовать зонтик.
— Я даже на работе не предупредил, что не приду, — вздохнул франт, держа веер карт. — Меня будут ждать. И надо же, как раз когда я попал в хорошую бригаду. Тысяча восемьсот в месяц — это денежки!
— Дурень! — хихикнул брюнет. — Дадут в газету объявление: «Потерялся попугай. Особые приметы — зонтик».
— Завтра меня и так пошлют домой, — сказал франт. — Только напрасно потратились на билет.
— Ходи же наконец.
— По сколько?
— Очко — три кроны.
— Не много ли? — возразил франт.
— Сам сказал, что спишь на деньгах.
— Это кто — я?
— Давай играй.
— У меня даже мотоцикла нет.
— Откуда ты знаешь, что у меня мотоцикл? — сложил карты брюнет.
— Я говорю, что у меня нет мотоцикла.
— Оставьте, ребята, — сказал я. — Кому какое дело, есть мотоцикл или нет?
— Неплохо бы попасть в мотосвязь, — брюнет снова раскрыл карты. — Говорил я тому капитану, который нас переписывал. А он отвечает, что сегодня каждый ездит на мотоцикле. Но я добьюсь. У меня еще нет прокола, а это принимают во внимание.
Франт впервые улыбнулся:
— Это романтично — солдатик на мотоцикле.
— Тебя с твоим зонтиком возьмут разве что в парашютисты.
— Меня отпустят, друзья, — и франт выбросил бубнового туза.
Первую партию он выиграл, но карта ему все же не шла.
Брюнет нарочно подыгрывал мне. Через два часа франт проиграл двадцать одну крону.
— Больше не играю, — сказал он.
— Почему?
— Нет смысла.
— Боишься проиграть?
— Не боюсь. Если сел играть, значит, не боюсь. Но нет смысла.
Поезд резко остановился; это была небольшая станция, вся в копоти. Паровоз, откашливаясь, набирал воду, а вдоль состава в халате, который когда-то был белым, бродил продавец пива. Франт поднялся.
— Нужно размяться, — сказал он. — В этом поезде можно заболеть.
— Осторожно, не простудись, нюня. Здесь тебе не Ривьера.
— Не орите — разбу́дите парня, — сказал я и показал на спящего у окна.
— Проспит второе пришествие, — усмехнулся брюнет и отпил из бутылки.
Франт бросил карты на сиденье и молча вышел. Минуту мы молчали. До нас долетал чей-то визгливый голос, который ежеминутно обращался к каждому прохожему, повторяя один и тот же вопрос: «Идет-ли-по-езд-на-Писек». Когда к обладателю этого голоса подошел проверявший колеса железнодорожник с небольшим молотком на длинной ручке и прикрикнул на него, пьяный тенор под дружный смех проскандировал: «Когда-же-ста-рый-этот-по-езд-по-едет-за-паром». Это была бессмысленная забава, но она распространилась как эпидемия по всему составу, и, когда поезд тронулся, весь состав дружно повторял: «Идет-этот-по-езд-на-Писек, идет-этот-по-езд-на-Писек».
— Где же он? — наконец пробормотал брюнет.
— Кто?
— Тот, с зонтиком.
Только теперь я обратил внимание, что нас в купе трое. Я выглянул в коридор: и там — ни души.
— Может, где заблудился? — предположил я.
— Что, если отстал? — испытующе посмотрел на меня брюнет. — На станции?
— Тогда скандал, — ответил я.
Брюнет стал тормошить спящего парня. Тот медленно потянулся, зевнул и сказал:
— Мы уже в Праге?
— Черт возьми, один от нас улизнул.
— А я еще никогда не был в Праге. Что-нибудь увижу из окна?
— Ты понимаешь, что один сбежал?!
— Не может быть! — И парнишка захлопал глазами. — Я хочу спать. Я очень хочу спать.
— Надо бы об этом заявить, — сказал брюнет, — где-то должен же быть ефрейтор с кольтом.
— С кольтом?
— Беги, позови его.
— К черту ефрейтора.
Брюнет нехотя встал и, тяжело шагая, вышел в коридор. Через минуту он вернулся с долговязым ефрейтором.
— Здесь вот сидел, — сказал брюнет, впуская ефрейтора в купе. Ефрейтор жадно посмотрел на бутылку.
— Черт побери, тебя что ж, совсем не беспокоит, что один сбежал?
— Успокойся, индюк, — сказал ефрейтор, — сначала проведем следствие, ясно?
— А не дернуть ли нам стоп-кран и не вернуться ли на станцию? — спросил брюнет, протягивая ефрейтору бутылку. — На, глотни.
— Что ты говоришь… — ефрейтор скривил свою физиономию. — Мне, что ли, за это отвечать? Ведь это мой вагон. Если дернуть стоп-кран, сразу увидят, откуда сбежал человек.
— Что же ты будешь делать?
— Одним больше — одним меньше! После все равно обнаружат. А бензинчик у тебя хорош, хитрец.
— Мы не можем это так оставить, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.
— Играли мы в карты, — начал брюнет, — он проигрывал, но мы не думали его обдирать.
— До копейки бы вернули, — поддержал я.
— Брали у него только в шутку.
Нам удалось уговорить ефрейтора, чтоб на ближайшей остановке он позвонил на предыдущую станцию. Ефрейтор вскоре вернулся. Протискивая свои сгорбленные плечи в купе, он сказал:
— Все напрасно. Никого такого там не видели. На каждой станции есть патруль. Должны были его заметить.
— Что до меня, то мне все равно, — сказал брюнет, — но это, черт возьми, дело серьезное. Не так ли?
— А что, если посмотреть, не пересел ли он в другой вагон?
Ефрейтор согласился. Втроем мы двинулись в бесконечный путь по коридорам состава, заглядывали в каждое купе, но все было безнадежно.
— У меня этот ваш паренек поперек горла стоит, — сказал ефрейтор, — пошел он к черту.
Ефрейтор оставил нас в купе одних и больше не доказывался.
Темнело. Снова раздалась где-то песня и кто-то усердно бренчал на гитаре. Брюнет нажал на маленький выключатель — купе погрузилось во мрак, и только маленький светлый блик отражался на стекле.
И тут тихонько раздвинулась дверь и внутрь прокралась человеческая фигура. Я сразу узнал франта.
— Черт возьми, где тебя носило?
В купе стояла тишина, которую нарушали лишь храп брюнета да сиплое дыхание парня у окошка. Франт нагнулся ко мне и зашептал:
— Я думал, что выдержу до утра, но там чертовски дует. Хоть бы окна в туалете починили.
Потом он взял с полки у окна бутылку.
— Да здравствует двадцатый век, — сказал он тихо и доверительно.
Голоса в соседних купе затихли. Глаза слипались. Монотонный ритм поезда клонил ко сну. «А который может быть сейчас час?» — пришло мне вдруг в голову. Я посмотрел на фосфорические стрелки часов — совсем недавно покрыл их составом. Еще тогда я поругался с заведующим мастерской из-за того, что тот тянул два месяца, но он на это не обратил внимания — у него были черные усики, золотой зуб, а к разносам он, видно, привык! Я смотрел на, светящиеся полоски стрелок, но часы остановились. Впервые я забыл их завести.
Это случилось в июле, во время жатвы, после короткой грозы, которая разразилась перед самым вечером.
Лесков, маленькая деревушка, расположенная под горами, пахла приятной летней прохладой, звенела голосами сверчков и пела шумом воды, переполнявшей поток. Дул слабый ветер, охлажденный недолгой бурей, но установившаяся жара не поддавалась ветру, только медленно, очень медленно распространялась свежесть, прогоняя зной, который пришел в Лесков еще утром, раскалил дорогу, маленькие дворики, стены домов и встревожил народ.
В предпоследней лесковской избе, в верхнем конце деревни, Зита Чернекова слушала радио. Открытая дверь кухни выходила на небольшой дворик и на бетонированные мостки, которые были положены над потоком и вели на большую дорогу. Сквозь дверь в накаленную кухню веяло приятной свежестью. Радиоприемник стоял на крепко сбитой деревянной полке в кухне.
Когда был куплен радиоприемник, Чернек, Зитин муж, сбил из буковых досок полку, вбил в стену толстые костыли и укрепил полку над большим серым ящиком, из которого тянула свои буро-лиловые стебли с мясистыми серо-зелеными листьями «старая дева» — скромное, смешное и никогда не цветущее растение.
Дети уже спали, а Чернека не было дома.
Зита слушала вечернюю программу, трансляцию из зала суда, а суд происходил в городе, и начался он сегодня после обеда.
«Обвиняемый Майерский, — раздавался из приемника суровый прокурорский голос, — из свидетельских показаний ясно, что вы вредитель и, диверсант, вы саботировали, систематически разваливали работу в сельскохозяйственном кооперативе, враждебно высказывались о советских комбайнах и поддерживали кулацкие элементы, целью которых является помешать переходу от индивидуальной системы хозяйства к коллективной — в данном случае в селе Темешаны. Признаете вы себя виновным?»
«Я не разваливал сельскохозяйственный кооператив и не саботировал, — услышала Зита Чернекова знакомый, как будто охрипший голос Майерского. — Я никогда не видел советского комбайна. И кулацкие элементы не поддерживал».
«Вы лжете, обвиняемый Майерский!»
В голосе прокурора было столько желчи, что Зита вздрогнула.
«Свидетели полностью доказали, что вы разваливали и саботировали работу в кооперативе, враждебно высказывались по поводу советских комбайнов и поддерживали кулацкие элементы в Темешанах. Признаете себя виновным?»
«Да, гражданин прокурор…»
«Вот видите, обвиняемый Майерский! Советую вам не выкручиваться и не лгать! Помните, вы стоите перед судом. Все совершенное вами за последнее время целиком соответствует вашему поведению в прошлом. Вы участвовали в славном Словацком национальном восстании, но уже тогда покинули свой отряд с целью предательства и выдачи товарищей врагу…»
«Я не предавал… гражданин прокурор…» — тихо прозвучал голос Майерского.
Зита Чернекова опустилась на лавку под «старой девой» и уронила руки на стол.
«Вам следовало бы молчать, обвиняемый Майерский, — ответил желчно и зло прокурорский голос. — Свидетель товарищ Чернек, расскажите нам, как вел себя обвиняемый Майерский во время славного Словацкого национального восстания, начиная с того периода, когда восставшие были оттеснены в горы».
Зита прерывисто дышала, она больше не разбирала слов, несущихся сверху из радиоприемника, только шумело у нее в ушах; задыхаясь, ждала она, что скажет ее муж о Майерском.
Прошла минута.
В радиоприемнике шумело, как будто бы зерно ссыпали на железные листы.
Зита ждала.
«Товарищ председатель, — проговорил прокурор, — прочитайте, пожалуйста, заявление свидетеля Чернека!»
Председатель суда два раза кашлянул.
«С обвиняемым Йозефом Майерским, — начал читать председатель заявление Чернека, — мы вместе участвовали в нашем славном Словацком национальном восстании и приблизительно до половины февраля 1945 года мы вместе с ним были в горах, после того, как фашистские оккупанты оттеснили восставших в горы. Тогда, это было в середине февраля, обвиняемый Майерский ушел из нашего отряда с целью предать его и выдать в руки фашистских оккупантов…»
Задыхаясь, Зита слушала монотонный, ничем не волнуемый голос председателя и, упершись взглядом в угол между наружной дверью и дверью в комнату, вся дрожала от жалости к Майерскому и от гнева на собственного мужа, от гнева, постепенно переходившего в глубокую ненависть.
На дороге, которая шла по другую сторону ручья, скрестился свет автомобильных фар — встретились и разъехались две машины.
Лет семь назад в феврале сорок пятого года, как всегда по ночам, Лесков был тих и затемнен. Дома серели на грязном снегу, на серых стенах чернели окна.
Ганс Мёллер, немецкий солдат, мать которого умерла, едва успев родить сына, стоял в карауле на верхнем конце деревни, перед избой Ганков, последней в Лескове. Он переминался с ноги на ногу и в полудремоте с удовлетворением думал про себя, что есть на свете и понесчастнее его. Война скорее всего теперь долго не продлится, обер-лейтенант Гальс человек вообще-то не злой, но, если его ненароком убьют, никто по нему не заплачет. Мёллер переминался с ноги на ногу и думал о том, что несчастнее всех тот солдат, которого оплакивает мать. Он стоял к Лескову спиной и смотрел в ночь, забеленную кое-где старым снегом, смотрел на буковые и хвойные леса, подымающиеся за Лесковом, а еще смотрел он в темное хмурое небо.
Пониже избы Ганков, в новой избе Чернеков, предпоследней избе деревни, Зита, Чернекова жена, убаюкивала семимесячного больного мальчика. Она приготовилась уже ложиться спать — сбросила с головы теплый зеленый платок в цветах, и ее волнистые каштановые волосы заблестели в ярком свете лампы, повешенной над столом. Потом она присела на лавку и наклонилась над зыбкой, а когда выпрямилась, собираясь перенести зыбку поближе к свой кровати и лечь, успев уже сбросить и белую фуфайку, и красный фартук, и плотное коричневое платье и обуть синие шлепанцы, в незапертую кухню вошел Майерский, высокий худой мужчина; он тихо прикрыл за собой дверь, замер над гибкой линией ее плеч и всей ее гибкой фигурой и остался у дверей, не двигаясь дальше.
— Как?.. — выдавил он из себя через некоторое время. — Это ты, Зитка?
— Я…
— Ты здесь живешь?
— Здесь.
— Есть в деревне немцы?
— Есть.
— А здесь, у тебя?
— Здесь нету, но ты уйди, Йожо, ради бога! Немцы в деревне… Постой, Йожо… — Карие глаза у Зиты, Чернековой жены, стали темнеть от гнева. — Что случилось? Откуда ты взялся? Зачем пришел? Сюда, ко мне… Боже, что теперь делать?
— Зитка!
— Ох, Йожо! Стой!.. Нет, уходи, уходи же ты, уходи куда-нибудь в другое место!..
— Зитка… — сказал ей Майерский, — я голодный и у меня страшно болят глаза…
Наступила тишина, они больше ничего не говорили, только глядели друг на друга. Майерский смотрел на Зиту слезящимися глазами, смотрел на ее гладкое лицо — круглощекое, крутолобое, — лицо, полное гнева, он смотрел на ее длинную гладкую шею в глубоком вырезе белой кофты, стянутом продернутым шнурком, а Зита смотрела на него гневно и зло. У обоих сильно бились сердца, у обоих глаза блестели в свете лампы под белым, в редкие цветочки абажуром, оба боялись друг друга, себя самих, а Зита боялась вдобавок немецких солдат. Солдаты эти пришли в Лесков в конце января и стояли тут уже три недели, молчаливые, тихие. Серо-зеленая плесень, что покрывает кусок хлеба.
У Зиты и у Майерского на спине и на груди выступил пот.
В маленькой кухне было тепло, и снег, налепленный на коричневые башмаки Майерского, начал растапливаться и стекать на еловый пол. Около ног собирались грязные лужицы.
— Что с тобой стряслось? — громким шепотом спросила Зита.
Майерский сделал неопределенное движение, продолжая сжимать в горячих руках запотевшую с мороза винтовку.
— Но ты-то, Зитка, откуда здесь взялась? Я ведь не знал… Слышу — кто-то зыбку колышет, кто-то есть, значит, ну я и зашел…
Зита перестала качать. Белая кофта поднималась на ее груди. Зыбка еще несколько раз качнулась и стала.
— Иди!
Она открыла дверь в темную комнату, и оттуда пахнуло влажным холодом, потому что там Зита не топила.
После приятного тепла кухни в нос и больные глаза Майерского ударил холодный сырой воздух. Он остановился, сбивая о порог куски грязного снега, растекающегося лужицей по полу.
— Иди! — громким свистящим шепотом позвала она, — Иди сюда! Надо поскорее закрыть дверь, чтобы в окна свет не увидели — здесь у меня не затемнено.
— А что, — шепотом спросил Майерский, — ты здесь совсем одна?
Зита тихо затворила двери комнаты и ничего не ответила. И Майерский больше ничего не стал спрашивать, только слышал в темноте, как она расстилает постель, покрытую двумя большими перинами и тремя подушками. Она сняла сначала тяжелое покрывало, потом отбросила на вторую кровать перины, подушки.
— Ложись здесь, — произнесла она и указала на белеющую простыню, — ложись прямо так, потом я принесу тебе чего-нибудь поесть, ты согреешься и расскажешь мне, что с тобой… Здесь, чуть повыше нас, напротив соседей — Ганков, — стоит часовой. Он не заметил тебя?
— Нет, не заметил, а то бы стал стрелять… Но я уж лучше пойду…
— Ложись!
Майерский улегся в постель как был — в мокрых башмаках, обмотках, в оборванной, грязной и пропотевшей гимнастерке, на грудь себе он положил фуражку, а подле себя запотевшую винтовку.
Зита накрыла его тремя подушками, сверху обеими перинами и застелила постель тяжелым покрывалом, примяв и разгладив обе постели. Потом она приоткрыла кухонные двери и при свете, который проникал в темную комнату из светлой кухни, проверила, одинаково ли застланы обе постели.
Они были совсем одинаковы, неотличимы одна от другой, стояли рядом и обе были покрыты тяжелыми красными покрывалами.
Зита открыла двери еще шире, еще раз взглянула на застланные кровати, проскользнула в кухню и прикрыла за собой двери. В кухне, задыхающаяся и расстроенная, она натянула толстую белую фуфайку, схватила платье, снова бросила его на кровать, торопливо надела нижнюю юбку из голубой фланели. Ее передернуло, потому что шеей, открытой спиной, грудью и плечами она вобрала сырость холодной комнаты. Потом подошла к мальчику. Он лежал тихо, временами всхлипывая и постанывая во сне. Личико его покраснело от жара. Зита прикрыла лампу, ярко светившую над столом, широким посконным полотенцем, чтобы свет не разбудил мальчика, потом повернулась к плите, теплой еще от тлеющих углей.
— Господи спаси, — вздохнула она, — что теперь делать?
Она подбросила угля, отвернулась, безнадежно глядя прямо перед собой, и стала думать обо всем, что произошло в Лескове с начала октября, когда немецкие войска оттеснили партизан и сожгли семнадцать домов. Она думала о мужчинах, которых увели немцы, о сгоревших женщинах и детях. Их всех предали, о господи!.. Сначала предавали только гардисты, а потом и не гардисты стали предателями. Выдавали, предавали, продавали. Вспоминались старые свары, драки, старые грехи, пересуды, ожила месть… О господи, что только будет, если кто-нибудь узнает, что здесь у нее прячется партизан? И как только человек может предать человека? Выгнать бы его как собаку! Она должна была сказать ему, чтобы он отправлялся туда, откуда пришел, или в какое-нибудь другое место. Она должна была! Господи! Должна была сказать ему… Да она ведь и сказала… Но теперь-то что делать?
Эти немцы, что стоят теперь в Лескове, не самые страшные немцы, но иногда они ходят по домам — покупают молоко, яблоки, ничего силком не берут и платят за все, даже за хлеб. Зита в отчаянии посмотрела на больного мальчика. Потом стала беспокойно ходить по кухне в своих синих шлепанцах, белой тонкой кофте, грубой белой фуфайке и голубой юбке. Почему не спросила она у Майерского, почему не спросила, не видел ли он ее мужа, Чернека Мишо, не знает ли Майерский, где он? Она должна была сказать ему, что теперь она не Фуркова, и не Рагалова, а Чернекова; вышла она за Мишо, Чернека… Она боялась и не хотела заходить в комнату, где был Майерский, — перед ней, как будто наяву, проносились куски ее жизни… Первый муж ее был Рагала, второй — Чернек, сезонный рабочий, она несколько сезонов работала с ним вместе в Чехии.
Зита беспокойно ходила по кухне. Господи, что делать? Этот дом поставил он, Мишо Чернек, дом небольшой — комната, кухня, пристройка, маленький дворик, — Мишо строился перед самой войной, в тот год и началось все… Зита увидела темные подтеки на стене. Бедный Мишо, ему пришлось строиться на мокром лугу, у самого потока, другого места не было, а тут сырость, камень тянет воду в стены, вода поднимается все выше — это камень пьет из земли. И всего-то стало Зите жаль — Чернека, дом, сырые стены, маленький дворик с бетонированными мостками, по которым попадают во двор, отделенный потоком от дороги. Она должна была его прогнать, думала Зита о Майерском, должна была по крайней мере спросить его… Она думала о муже, о доме, о больном мальчике, в волнении ходила по кухне. Господи боже, тогда, в октябре, все обошлось, если бы и теперь… Зита закрыла глаза и увидела горящий Лесков. Ее дом тогда не сожгли, но если бы немцы знали… Они вторглись в Лесков в октябре сорок четвертого и после боя, который продолжался целый день, выбили из Лескова партизан. Горели дома, но домик Чернека уцелел. Хотя командир майор Отто Швинд, тощий франт в белых перчатках, узнал от лесковских гардистов имена девяти крестьян, которые ушли в партизаны, имени Чернека, мужа Зиты, он не узнал; и, хотя Швинд приказал согнать в бывший помещичий дом всех мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет на допрос, он не узнал, что Чернек был с партизанами. Мужчин он приказал увести, а потом велел сжечь семнадцать лесковских домов.
— Но почему семнадцать, герр майор? — осмелился спросись шарфюрер.
— Наша святая война ни перед чем не остановится, — напомнил Швинд, как беспрестанно напоминал себе и другим. — Почему семнадцать? Потому что сегодня семнадцатое. Если бы сегодня было завтра, мы сожгли бы восемнадцать домов.
Он верил еще в святую войну и поэтому приказал открыть огонь по женщинам и детям, которые пытались убежать из домов, подожженных фосфорными шашками, а четверых убегающих детей, пойманных солдатами, велел бросить в горящую избу Турчака. Семнадцать изб…
Зита была вне себя, в большом волнении ходила она по кухне. Семнадцать изб сгорело, а вот эта цела; солдаты ушли, а люди плакали, стонали, задыхались от бессильного гнева, когда хоронили убитых. Это было чудо, говорила она себе, это было чудо, что и дом уцелел, и мальчик, и я. Зита остановилась посреди кухни, и ноги ее чувствовали, как хорошо им стоять на еловом полу. Чудо! Она всегда себе это говорила. А вдруг меня еще постигнет кара, подумала она. Я должна была его выгнать, подумала она о Майерском, должна была! Господи, что теперь будет? Немцы в деревне, полно немцев…
Немцы, которые пришли в Лесков в конце января, размещались в школе и в бывшем господском доме — теперь там была контора лесковской лесопилки.
— Герр обер-лейтенант, — закричал на коменданта лесковского гарнизона обер-лейтенанта Пауля Гальса обершарфюрер Обман, входя в комендатуру; он только что прибыл в Лесков на автомашине вместе со своими людьми, — я, кажется, вас разбудил?
— Да, герр обершарфюрер, — сказал обер-лейтенант Гальс и стал одеваться. — Прошу вас, обершарфюрер, прошу, сердечно вас приветствую.
— Вредно так много спать, — сказал ему Обман, — у вас будет много времени, чтобы выспаться, в могиле. Подождите до могилы!
— Что с вами, герр обершарфюрер?
— Дождетесь вы могилы. Партизаны выкопают вам яму и будет вам в ней лежаться — ха-ха! — как с семнадцатилетней…
— Опомнитесь, герр обершарфюрер!
— Вы идиот! — закричал на него обершарфюрер Обман. — А если, пока вы спите, кончится война, тогда что?
Он ушел из комендатуры вместе с восьмеркой своих людей.
Обер-лейтенант Гальс одевался. Ему было стыдно перед солдатами и перед унтер-офицером Кёглем, и в эту минуту он ничего не желал так, как убить обершарфюрера. Перебить всех таких, как Обман. Эсэс, эсдэ, зипо, орпо, гестапо — одни преступники и убийцы! Не работать научили народ, а убивать, бить, уничтожать! Везде одни блокварты, шпики и предатели — зверь бы ужаснулся перед тем, что они творят, — и война идет ко всем чертям! Блокварты! Еще перед войной, в мирное время, они следили за всеми без исключения — Гитлер должен был знать даже то, что снилось его подданным. Блокварт, свинья, должен следить за представителями народа и партии, должен осуществлять сотрудничество членов партии в каждом блоке. А война идет ко всем чертям! В армии нам не нужны блокварты, говорил он себе, одеваясь. В армии их не будет! Обершарфюрер хочет, чтобы солдаты ловили для него партизан, чтобы было ему чем забавляться. Нет, в армии не будет блоквартов!
— Унтер-офицер Кёгль!
— Слушаю, герр обер-лейтенант!
— Назначить патруль из шести человек и наблюдать за деревней!
— Слушаю, герр обер-лейтенант!
Господи, что теперь делать? — думала Зита о Майерском, который лежал в ее комнате под перинами. Чего бы ему дать поесть? Он ведь голодный.
В Зитиных перинах Майерского сковал сырой холод. Перины были холодные, их давно не сушили на солнце, не проветривали. Ноги его почти до колен промокли в глубоком снегу, по которому он пробирался из леса в деревню. Он притянул к лицу замерзшую руку, приподнял над головой подушку и покрывало, чтобы дышалось легче, провел рукой по краешку покрывала. Подушка снова придавила его лицо и руку и стала душить его. Левой рукой он нащупал мокрую винтовку, оперся ею о холодный, туго набитый сенник и осторожно, чтобы не испортить всю Зитину работу, подвинулся к самому краю кровати, к покрывалу. Он пять раз глубоко втянул и выдохнул воздух. Его охватил холод, кровь бросилась в лицо.
Мальчик заплакал. Он немного успокоился, когда Зита стала его качать.
Майерский хорошо слышал стук зыбки о еловые доски пола. Полозья стучали и гудели. Он лежал, и из него постепенно выходил страх, стихало волнение, вызванное тем, что он вошел именно в Зитин дом, и снова его лицо, шею и грудь заливал стыд, что он пришел к ней, к Зите, остался у нее, что не ушел, когда только увидел ее, и позволил спрятать себя. Уйти? Но как теперь уйти? Вспомнил немецкого караульного, который стоял неподалеку. Он слышал, как в кухне стучат о пол полозья зыбки.
Мальчик снова заплакал.
Майерский провел рукой по лицу и, зажмурив больные глаза, стал тереть их, как будто хотел втереть в них темноту, единственное лекарство для них, которое он знал. Уже две недели, нет, больше… что-то уже давно там гниет… Майерский лежал тихо, он точно снова видел перед собой все прожитое, только все было теперь гораздо яснее.
В горах, поросших ельником, далеко за Лесковом, под Белой скалой, где после разгрома партизанской роты он скрывался вместе с восьмерыми товарищами в блиндаже, прочном, хорошо выстеленном еловым лапником, две недели назад он заметил, что не может смотреть на снег. В январе выпало немного снегу, белого, как сахар; небо прояснилось, очистилось от туч. Замерзший снег заблестел на солнце множеством мельчайших кристалликов, сверкающих, как горящие оранжевые, зеленые и синие искры. Солнце светило с ясного неба, ели сбрасывали целые перины снега, небо струилось синим светом, свет проходил сквозь зеленые еловые ветви, днем бывало теплее, но Майерский чувствовал, что его глазам все хуже, что в синем небе и белом снегу скрывается яд; и он ослепнет от этого яда.
— Этот свет ядовит, — стал говорить он товарищам, — страшно ядовит.
Начались рези в глазах, глаза стали слезиться, болеть, а когда через два дня они вместе с товарищем Бадё шли по воду к источнику, который был неподалеку, Майерский вдруг хрипло сказал:
— О господи! Яно!
— Что с тобой, — шепотом спросил его Яно Бадё, низенький чернявый горбун, — что с тобой стряслось?
— Я ничего не вижу, Яно, — ответил Майерский.
Светило солнце. Майерский закрыл грязными руками слезящиеся глаза, и Яно Бадё довел его до блиндажа. Прошли две недели, и все эти две недели Майерский думал: «Если бы я хоть немного мог переносить этот яркий свет, мог бы смотреть на снег, я бы ушел».
Бросить всех к чертям! Пусть подыхают в блиндаже, пусть хоть друг друга сожрут — уйти, даже если немцы немедленно схватят его и повесят! Зачем это все, кричал он молча две недели и грязным рукавом рваной шинели вытирал слезы, текущие из больных глаз.
— Я мочусь глазами, — говорил он товарищам в блиндаже, — глазами, ребята…
— Конечно, — отвечал чернявый горбун Яно Бадё, и все смеялись.
Тогда все они опротивели Майерскому, все, кроме молоденького француза, который один не смеялся, потому что ничего не понимал. После этого Майерский еще чаще стал думать о побеге. И ушел. А теперь он здесь, у Зиты… Зита Фуркова, Рагалова… За кем она теперь? Чью фамилию носит? Имя «Зита» дал ей священник, он, говорили, в своем приходе окрестил так не одну девочку — и при императоре еще, и позже. Ребенок у нее… Что ему делать? Он гнил там, в горах, глаза у него гниют… Уйти теперь? Как? Солдаты заметят, схватят его, поймут, что он вышел отсюда, от Зиты… В Зитиной постели начали понемногу согреваться подушки, он вытирал глаза уголком канифасовой наволочки, подушка тяжело лежала у него на лице. Глаза почти так же болели, как тогда в январе, — и сколько же ему пришлось глядеть на белый глубокий снег, пока он шел в Лесков! Он гнил там, не мог больше выдержать и ушел… Майерский был во власти собственных мыслей, они душили и жгли его. В их небольшой группе, кроме него и горбатого Бадё, был Чернек. Они вместе скрывались в горах за Лесковом, поросших высокими елями.
«В Лескове у меня жена и мальчик, — часто повторял Чернек, он сам ни разу не заходил в Лесков и прочим запретил. — Там опасно, деревня на проезжей дороге. Там всегда стоят немцы. Я не хочу причинить несчастье жене и малышу. И не вернусь туда, пока война не кончится. И вы не думайте даже о Лескове».
Случилось раз, что Майерский не смог больше выносить боль и жжение в глазах от яркого снега и голубизны. У него разболелась голова, и он, покинув караул, вернулся в блиндаж.
— Тебе что, надоело? — напустился на него Чернек. — А рядом с юбкой дольше бы продержался?
— Я не могу больше стоять, — ответил Майерский, — так жжет, прямо подыхаю.
— И подыхай, — отрезал Чернек.
— Почему ты так говоришь, Мишо?
— А если б у всех у нас разболелись глаза, что тогда, кто б караулил?
Тогда Майерский решился уходить окончательно, и, если представится возможным, уходить в Лесков. А ведь он мог бы уйти в любое место, только сюда, в Лесков, не должен был идти, только не здесь должен был прятаться.
Из кухни слышался стук зыбки, всхлипывания мальчика и гудящий в печке огонь.
Видно, что-то стряпает, подумал Майерский, и все тело его залила горячая волна стыда, только мокрые холодные ноги не согрела она, слишком уж они закоченели. Лицо его стало гореть еще сильнее. Он чаще задышал. Из кухни послышался стук сковороды о плиту. Только по звукам — стукнув, качнулась зыбка, загудел огонь в плите, звякнула о железо сковорода — он представлял, как Зита стоит у плиты и качает ногой зыбку. Голод наполнил рот Майерского слюной. Зита Фуркова, Рагалова… она еще кормить его собирается… Майерский как будто бы сразу окунулся в давнюю свою жизнь. Зита, ведь это она… В 1933 году, когда ей было восемнадцать лет, она с матерью работала в Чехии в большом поместье возле Радотина, где Майерский служил управляющим. Майерский в первый раз устроился на такое место и начал хозяйствовать так, как советовал ему его предшественник.
«Ты только ничего не бойся, Йожо! Успевай поворачиваться — тогда будет у тебя и мука, и сало и мясо, да и насчет этого самого, если придет охота…» Майерский убедился, что добрый человек не желает ему зла и что не послушаться такого совета здесь, в Радотине, было бы ошибкой. Ну он и поворачивался — не стеснялся. Он призвал Фуркову и ее восемнадцатилетнюю Зиту, гибкую девушку с каштановыми вьющимися волосами, и сказал, глядя на Зиту:
— Вы не будете ходить в поле, станете стряпать, но как следует и побольше, чтобы все ели вволю, сколько хотят! — и Майерский подмигнул Зите.
Фуркова и ее Зита были на свете одни-одинешеньки. Фурко умер, а Зитины четыре старшие сестры повыходили замуж за таких людей, у которых Фуркова жить не хотела. Она говорила, что лучше будет батрачить вместе с Зитой, пока хватит сил, а когда выдаст Зиту замуж, станет жить с ней, потому что любит ее больше всех. Обе — и Фуркова, и Зита — обрадовались словам Майерского. Они и еще две девушки стряпали на сто двадцать работников, которые были под началом Майерского. И работникам, и Фурковой, и ее Зите неплохо жилось тогда в Радотинском поместье. Да, он давно знает Зиту, и ему нечего стыдиться, что она спрятала его… Он ушел сюда, в Лесков, тут-то не станут его искать товарищи…
Лежа в Зитиной постели, Майерский угадал, что она жарит яичницу из пяти яиц, которые разбила в сковороду. Он протянул больные ноги, расправил спину и сглотнул слюну.
На деревню легла февральская ночь, она белела нетронутым, белым, а кое-где и грязным снегом. Несожженные и сожженные избы поднимались к хмурому небу, как большие тихие могилы. Верхний слой снега, на который днем около двух часов светило неяркое солнце, к вечеру образовал корку и хрустел под сапогами на широкой дороге, когда обершарфюрер Обман и восемь солдат, одетые в длинные белые маскхалаты с капюшонами, медленно проходили по Лескову; перед каждым домом Обман останавливался и некоторое время прислушивался. Автомобиль, двух собак и двоих людей он оставил в карауле на краю деревни около лесопилки.
Лесков был темный и тихий.
Солдат Ганс Мёллер, который стоял в наряде на верхнем конце деревни перед избой Ганков, устало топтался на месте, глядел в ночь, забеленную снегом и затемненную буковыми и еловыми лесами и хмурым небом.
— Moderleiwe üöver alle Leiwe, — пробормотал он на мюнстерском диалекте, потом добавил: — Нет любви больше, чем материнская… Нет, не так: у кого нет матери, тот не принесет ей горя — он и есть счастливый человек…
Мёллер глядел на Лесков и сжимал в замерзших руках скорострельную винтовку.
Лесков был тихий.
Обершарфюрер Эрнст Обман не верил этой тишине и переходил от двора к двору. Он решил, что пройдет несколько раз по деревне и тем скоротает время, долгое время, которое оставалось еще до дневной операции. А вдруг и появится возможность для какой-нибудь ночной операции. Если же нет, его люди отдохнут в тепле комендатуры, может быть, поспят, а обер-лейтенанту придется напомнить: караульные в деревне ленивы и ненаблюдательны! Пауль Ганс, обер-лейтенант, кто он, собственно говоря, такой? Выглядит, как бернардинец на пенсии! Нерадивый офицер! Надо немного поиграть с ним, спутать его привычные мысли, доставить ему побольше беспокойства, чтобы… чтобы…
Обман шел по тихому Лескову от двора к двору.
Зита жарила в кухне на плите яичницу из пяти яиц и качала ногой плачущего мальчика в зыбке. С той минуты, когда в кухню вошел Майерский, ей уже удалось перебороть страх за мальчика, за себя и за гостя, хотя она и не переставала подавлять в себе снова и снова возникающие упреки: зачем пустила Майерского в дом, зачем не выгнала в темноту. Ничего иного он не заслуживал. Я должна была выгнать его, думала она. Что теперь будет? Господи! Каждую минуту сюда могут прийти немцы. Двери запирать запрещается. Таков приказ. Надо было его выгнать, надо было!.. Так упрекала она себя, а эти слова, не успев отзвенеть в ее сознании и затихнуть, возникали снова и преследовали ее разгоряченные мысли, вызывали дрожь во всем теле.
Яичница жарилась.
Зита отодвинула сковороду на край плиты. Господи, что делать? Отодвинула сковороду еще дальше. Она даст поесть Майерскому. А может быть, и ее мужу Мишо так же кто-нибудь даст поесть, спрячет его, если он еще жив… Кто скажет, где он теперь? Многие кое-что узнали о своих, она ничего не знает о Мишо. Майерский вернется к партизанам. Она соберет ему еды, хлеба спечь надо, пусть снесет… Спросит, не знает ли он чего о Мишо. Зита перевернула яичницу. Медленно и осторожно открыла заслонку, подложила еще три полена и тихо притворила заслонку. Она более не поддавалась гневу против Майерского. Господи, ведь нельзя же его выгнать — нельзя человека выгнать как собаку, это только гитлеровцы могут выгонять людей из домов, из деревень, гнать их в огонь, бросать детей в пламя… Она отошла от плиты нарезать Майерскому хлеба. Но как он будет есть? В постели? Порядок перин нарушится. Когда она отошла к буфету, мальчик заплакал. Она вернулась к зыбке. Выгнать его — отправить на верную смерть, хотя кто знает… Зита качала зыбку. Кто знает… Зита задумчиво глядела куда-то в сторону, ничего не видя, потом посмотрела на больного ребенка в зыбке.
Когда-то в Радотине… Майерский приглянулся ей сразу же — он был стройный, высокий, тонкий в талии, лицо худое; одет был в новенький костюм для верховой езды, сапоги его с мягкими голенищами были начищены до блеска. Она засмотрелась тогда на его удлиненное, гладко выбритое лицо, сине-черное от пробивающейся щетины, на узкие, черные, в ниточку усики и на черные, гладко зачесанные волосы.
В Радотин пришла теплая весна. Зита с матерью готовили еду для работников, а как-то раз после ужина, когда в кухне, кроме них, никого не было, Майерский храбро спросил:
— А что бы вы сказали, тетка Фуркова, если бы я взял в жены вашу Зитку? Да вы не думайте — все честь по чести…
Фуркова поглядела на Майерского и медленно, с усмешкой повернулась к покрасневшей Зите.
— Зачем вы так говорите, пан управляющий? — спросила она.
— Потому что я люблю Зитку, — решительно ответил Майерский.
После этого Зита позволила обнять себя. Одной рукой он гладил ее по волосам, а другой все крепче прижимал ее к себе.
— Но, пан управляющий, — прошептала Зита, отодвигаясь.
Три недели радовались Фуркова, ее Зита, и Майерский радовался тоже, потому что Фуркова — она всегда приговаривала: «Бедной девушке немного радости перепадает, разве что от парня» — доверилась Майерскому и ни на что не обращала внимания, даже на то, что когда она не видела Зиту, то не видела и Майерского. Только через три недели — Зита помнила, это было в четверг, в мае, — Фуркова вдруг приказала:
— Больше с ним не ходи!
— Что это? Почему?
— А то, что он женат! Где-то в Темешанах у него жена и двое детей.
Зита побледнела, потом залилась краской.
— А кто, — спросила она, помолчав, — кто сказал вам, мама?
— Кто-кто… Не важно…
На другой день, придя к Майерскому, Зита решилась спросить:
— Правда это, Йожко, что у тебя жена и дети? Ведь у нас будет… у меня будет ребенок…
Майерский ничего не сказал, только дня два ни Зита, ни Фуркова его не видели. Многим работникам показалось, что он задумывается. На третий день он явился в кухню и грубо накричал на Фуркову:
— Вы могли бы варить получше, Фуркова! Не для свиней же стряпаете!
— А из чего прикажете стряпать лучше? Разве у вас чего допросишься?
— Что? У меня не допросишься? Да вы воруете, Фуркова! Вы прячете, все прячете — сахар, жир, сало…
— Глядите, люди добрые! — закричала Фуркова. — А ты что делаешь, пан управляющий? Ты самый первый вор и есть!
На щеках и остром носу Майерского появилась краска — так бывало всегда, когда он сердился.
— Хорошо же, Фуркова, вам дорого обойдутся эти слова, мы еще поговорим с вами на суде. — Разгневанный Майерский вышел из кухни и на другой же день подал на Фуркову и Зиту в суд.
Зита склонилась к горячему от лихорадки сыну и качала зыбку.
Майерский подал на них в суд, и ему не было стыдно, для нее это был страшный стыд, никогда еще ни Фуркова, ни сама она не были в суде… Их судили, а они ничего не сделали…
Зитин мальчик тихо и жалобно заплакал.
Зита перевернула его на другой бок и снова начала качать. Старые полозья зыбки стучали и гудели.
Вокруг избы Чернеков синела тихая ночь, снег перестал скрипеть под сапогами парней Обмана, весь верхний конец Лескова был тихий, будто погруженный в грязное масло.
— Ты что это, заснул здесь! — разрубил глубокую тишину лающий голос Обмана, раздавшийся перед избой Ганков, где стоял в дозоре немецкий солдат Мёллер.
— Ты, вшивый пес! Таких вшивых псов фюрер давно должен был переварить на мыло! Тридцать шагов туда, тридцать обратно! Марш! Молчать, ты, вшивый пес! Вши тебя жрали еще в брюхе матери! Лучше бы они сожрали тебя там, чем… чем… Тридцать шагов туда, тридцать обратно!
Обман повернулся и вместе со своими эсэсовцами подошел к Чернековой избе. И остановился перед ней. Он насторожился и стал слушать.
— Что это такое? — спросил он шарфюрера Книвальда, который был рядом. — Что там стучит?
— Не знаю.
— А что ты вообще знаешь?
Обман взглянул на светящиеся часы. Время близилось к половине одиннадцатого. Полозья зыбки стучали и гудели через равные промежутки времени.
Обершарфюрер Эрнст Обман давно не слышал такого звука и подумал о большом дизель-моторе. Такой мотор помещался в бетонированном подземелье мельницы, которую его отец купил в Алене, когда Эрнсту было три года. Точно так же гудел тот мотор, когда Эрнст с другими детьми играл за мельницей. Обо всем этом думал Обман, стоя перед избой Чернеков. Но для чего здесь мотор? Мотор? Динамо? Тайная радиостанция? Где находится мотор? Под землей? Обман подтолкнул шарфюрера Книвальда.
— Идем, шарфюрер!
Девять немцев в белых маскхалатах с капюшонами, держа наготове скорострельные винтовки, вломились в Зитину кухню.
— Господи спаси! — Зита схватилась за горячую плиту, а другой рукой продолжала качать мальчика.
— Ах, вон оно что! — обершарфюрер Обман повернулся к шарфюреру Книвальду и к остальным, ткнул пальцем в зыбку и произнес: — Я такого никогда еще не видел и подумал было уже — ха-ха! — а это щенок — ха-ха! — а над щенком сучка — ха-ха! Какая красивая, белая, готовая для постели. Она собирается лечь спать! Она считает, мы больше не воюем, войны нет и никогда не было. А может быть, она ждет партизана…
Зиту мгновенно сковал холод, потом будто горячей водой облило — она никогда не видела, чтобы лесковские немцы ходили в маскхалатах.
Парни Обмана, которых в Зитиной кухне обдало приятным теплом, запахом яичницы, глазели на белую Зитину кофту, белую фуфайку, белую кожу; они подождали, пока Обман кивнет им, потом один за другим уселись на лавки к столу. Обман сел на стул лицом к Зите так, чтобы ему были видны двери в комнату, и вытянул ноги. С ледяным любопытством посмотрел на Зиту, на ее вздымающуюся грудь, на всю ее фигуру.
Зита левой рукой держалась за горячую плиту, правой качала мальчика, хотя он уже заснул, и большими встревоженными карими глазами смотрела на Обмана, смотрела как завороженная.
У Обмана было гладкое, бледное, худое лицо. Орлиный нос резко выдавался вперед, щеки сплющены. Это было лицо, на котором ничто не могло удержаться, с него как будто стекало без отклика все, что бы ни говорили Обману. Он перевел взгляд с Зиты на своих парней.
Зите показалось, что лицо его напоминает стальной колун на лесопилке.
Снова он посмотрел на Зиту и сжал губы, в уголках образовались складки.
Зита перестала качать зыбку, бросилась к приготовленной уже постели, где оставила платье.
— Aber nein, — сказал Обман и указал ей место возле колыбели. — Aber nein.
Она покраснела.
— Оставьте меня в покое!
— Nein, nein.
— Но, ради бога, прошу вас, дайте же мне одеться! — закричала Зита, вся затряслась. — Поймите же!..
— Nein, — спокойно сказал Обман. — Nein.
Он взглянул на своих ухмылявшихся парней, остановил взгляд на Отто Дросселе, у которого под правой скулой крест-накрест были налеплены две полоски грязного лейкопластыря.
— Отто, скажи ей.
— Послюшай, женщина, — резко сказал Отто Дроссель, парень с залепленной щекой, и показал ей на место у плиты. — Не глюпи, иди к плита и качай колипельку!
Зиту холодом сковал страх при мысли, что ей придется сделать все, только бы не рассердить солдат. Майерский, о господи!… Едва не падая — так дрожали ее ноги, — она подошла к буфету, вынула хлеб, отрезала себе краюху. Вспомнила партизан, которые оставили ей пшеничной муки, и с куском белого хлеба вернулась к плите и стала есть яичницу, приготовленную Майерскому. Сперва она облизала алюминиевую ложку, которой переворачивала яичницу, потом стала набирать на кончик ложки по маленькому кусочку простывшей яичницы. Она откусывала хлеб и ела, хотя желудок не принимал пищи, она ела, чтобы немцы не спросили, для кого яичница. Она ела насильно, яичница была несоленая и невкусная. Днем она забыла принести из пристройки соли, а когда пришел Майерский, выйти уже не могла — боялась, потому что с шести вечера жители Лескова не смели выходить из дому.
Отряд Обмана, «шар», расположился в Зитиной кухне за столом на лавках, четверо белых солдат с одной стороны, четверо — с другой. Через некоторое время, согревшись, они начали стягивать меховые рукавицы с левой руки и белые капюшоны с серо-зеленых пилоток.
У Зиты потемнело в глазах и на лбу показались капельки пота, когда она заметила на бригадире Обмане квадратик черного сукна, а на нем белый металлический череп с двумя костями крест-накрест. Она медленно жевала хлеб и холодную непосоленную яичницу. Солдаты с такими точно черепами пожгли половину Лескова, стреляли в детей, женщин, увели мужчин, бросали детей в огонь — Милана Турчака бросили во второй раз, когда ему удалось вылезть в окно, — господи, господи, спаси!
— Тут немного повоевали, — сказал Обман, — тут сожженные дома, значит, были партизаны, а если были, то и сейчас есть. Партизанская зараза — это как… как… а обер-лейтенант Гальс — вшивый недотепа! — Он снял фуражку. Лоб у него тоже был сплющен с боков.
— Партизаны, — сказал шарфюрер Книвальд, — как вши, их невозможно уничтожить.
— Вшей можно уничтожить, шарфюрер.
— Можно, конечно, — согласился Книвальд, — но, герр обершарфюрер, они появляются снова и снова.
— Ты ничего не понимаешь в этой войне, шарфюрер, — сказал Обман. — Это идеологическая война, а идеологическая война — это все: идея, вши, партизаны и… другие вещи, от которых никак нельзя отмахнуться.
Зита думает сразу обо всем — она неодетая, а тут столько мужчин. Больной ребенок, Майерский в комнате, господи, господи, она должна была его выгнать! Она глядела на бело-желтую яичницу, дрожала от холода, задыхалась от жара, она глядела на яичницу, чтобы не глядеть на мужчин, прямо-таки уставилась на сковородку и ближе прижималась к плите, потому что так ей легче было дышать и она меньше боялась.
Ребята у меня что надо, думал Обман, ведь за последние трое суток во время дневных операций им удалось очистить в горах четыре блиндажа; в трех немцы расстреляли изголодавшихся партизан, в четвертый загнали еврейскую семью из семи человек, ползавших по глубокому снегу перед Обманом, и сожгли блиндаж. Этими четырьмя дневными операциями Обман был доволен, он был доволен и ночными операциями.
Зита медленно ела, все так же уставившись на сковороду.
— Почему она так поздно шрет? — спросил шарфюрер Книвальд. — Что телал до сих пор? А красивая. Шаль, что парни вынуждены ждать друг друга — это плохо! — и смотреть, как каждый управляется. Ха-ха-ха!
Обман взглянул на смеющихся парней. Каждому из них было меньше двадцати пяти, все, кроме шарфюрера Книвальда, у которого была далеко вперед выдвинута нижняя челюсть с торчащими желтыми зубами и всегда мокрыми губами, были недурны собой.
Зита пыталась сопротивляться накатывающимся на нее волнам стыда и страха, от которых у нее подкашивались ноги, цепенели руки и темнело в глазах; она то поддавалась этим волнам, то сопротивлялась им. И старалась удержать горькие слезы.
Обман спокойно оглядывал Зитину кухню, плиту с печью, выложенную серо-голубыми изразцами, буфет, расстеленную постель, обои с картинкой — гусыня и семеро гусят идут по жнивью; пол из еловых досок, грязный и затоптанный у дверей. Глаза его остановились на картине, изображавшей распятие, потом на большом сером ящике, прибитом под ней к стене, — из ящика спускалась «старая дева», растение с толстыми серо-зелеными листьями. Потом он перевел взгляд на дверь в комнату. Указал на нее тонким пальцем.
— Wer, — спросил он у Зиты, — wer wohnt dort?
— Кто там шифет?
Зита, не жуя, проглотила кусок уже остывшей, несоленой яичницы, с трудом оторвала глаза от сковородки и медленно подняла их к залепленному пластырем лицу Дросселя.
— Кто там шифет? — спросил Дроссель. — Там, в той комнате? — И он указал на дверь.
— Не понимаю, — сказала Зита, хотя сразу все поняла, — я не знаю, о чем вы говорите…
— В той комнате, — недовольно повторил Дроссель и добавил громче: — Кто там шифет?
— Никто. — Зита покачала головой. — Там никто не живет, я одна с ребенком, — она показала ложкой на зыбку и уснувшего ребенка. — Я там не топлю, у меня нет дров, и мы спим здесь, потому что тут тепло, — она показала на плиту и печь.
— Что она говорит?
Дроссель перевел ее слова Обману.
— Wo ist dein Mann? — спросил Обман Зиту. — Nicht, nicht zu Haus?[10]
— Где тфой муш? — Красная полоска на щеке Дросселя дрогнула. — У партизан? Нет?
— Нет, нет. — Зита сделала усилие и улыбнулась. — Он в Германии, он там на работах, в шахте работает. Тут у нас в Лескове мало мужчин, только старики остались. Немецкие солдаты в октябре многих забрали.
— Ах, — сказал Обман.
Потом, когда Дроссель все ему перевел, кивнул:
— Это партизанская деревня. Надеемся, что наши солдаты правильно поступили с партизанской заразой, уничтожив ее. Надеемся, те солдаты были не такие, как обер-лейтенант Гальс. Этот бернардинец на пенсии!
Зита повернулась к Обману, снова перемогла себя и улыбнулась.
Обман с минуту слушал ее.
— Что она сказала? — спросил он Дросселя. — Какой все-таки противный язык — его даже русские не поймут!
— Она говорит, — сказал Дроссель, — что была голодна и изжарила себе яичницу из последних яиц. Больше, говорит, у нее нет. Говорит, если мы не обидимся, она угостит нас хлебом, а если подождем, она нам что-нибудь сварит.
— Ах нет, — сказал Обман. — У нас в машине достаточно еды. Спроси ее, Отто, спокойно ли в деревне, не знает ли она чего про партизан, не ходят ли сюда, и так далее и тому подобное, ты ведь знаешь, и спроси, отчего она не спит, отчего так поздно не спит?
— Почему, — спросил Дроссель, — почему…
Зита стянула с себя фуфайку, подошла к кровати и взяла в руки платье.
— Ach, nein, — сказал Обман, задерживая взгляд на Зитиных белых и гладких гибких руках, обнаженных до плеча, — nein!
— Брось, — сказал ей Дроссель, — Не натефать!
— Позвольте, бога ради, — прошептала Зита прерывающимся голосом, — дайте мне одеться!
— Nein! — сказал ей, ухмыляясь, Обман и покрутил головой, — nein, du…[11]
У Зиты потекли слезы. Она схватилась за фуфайку.
— Не натефать! К плита!
Майерский услышал, прижав ухо к покрывалу, как Зита открыла буфет, взяла из него каравай хлеба и нож и положила на стол.
— Хоть хлеба поешьте, — услышал он. — Другого ничего нет.
Он старался дышать как можно тише, не двигался, его мучил страх, как бы на кухне ничего не услышали, он торопливо дышал и был весь мокрый: пот заливал лоб, мокрой была ладонь, сжимающая винтовку. Пот стекал со лба и обжигал глаза — глаза снова защипало, как в январе. Он как будто снова увидел ядовитое сияние белого снега и синего неба. Он слушал, прижав ухо к покрывалу, но всего не мог понять.
Почему он это сделал? Почему Зита не выгнала его, как собаку? Ведь теперь… Великий боже на небе!.. Зита там полуодетая — и столько солдат! Он вздрогнул, рванулся, ему почудилось, будто Зита вскрикнула. У него прекратился шум в ушах. Нет, нет, великий боже! Почему она не выгнала его? Ведь она — она, Зита Фуркова, должна была это сделать… Майерский начал дрожать, влажные пальцы скользнули по гладкому дереву винтовки.
Немецкий разговор в кухне прекратился.
Обман позволил солдатам отрезать себе по ломтю Зитиного белого хлеба. Они смолкли и старательно ели. Этот хлеб показался им очень вкусным после военного хлеба, который им постоянно давали, хотя от Зитиного хлеба и першило немного в горле. Обман и себе отрезал краешек, откусил от него и сразу же вспомнил Ален, детство. По его выбритому лицу прошла тень гнева, потому что на аленской мельнице был хороший хлеб и хорошая жизнь.
Зита медленно ела несоленую яичницу. Она ела насильно, потому что успела поужинать оставшейся от обеда фасолевой похлебкой с хлебом.
Она прижимала к бокам руки, белые и гладкие, грудь ее поднималась под белой кофточкой. Господи, ведь этой яичницей она собиралась кормить Майерского. И снова возник страх. Господи!.. Она посмотрела вниз — на полу перед дверью с башмаков Майерского натекла грязная лужица, в комнату вели четыре мокрых следа, у двери тоже была грязная лужица. Вдруг заметят! Мокрые следы ведут к самой постели. Она посмотрела на сковородку — и трети яичницы еще не съела…
— Ты не голодна? — спросил ее Отто Дроссель. — Почему так долго ешь?
— Что вы сказали?
— Почему так долго ешь?
Зита еще раз взглянула на лужицы на полу.
— Мне неприятно, — ответила она Дросселю, — что я ем одна. Нехорошо, что мне нечего предложить вам.
— Что она сказала? — спросил Обман, взглянув на Дросселя. — И почему она улыбается?
Дроссель перевел.
— Ох, — произнес Обман, отметив, что зубы у Зиты мелкие и здоровые; он обратил внимание на розовую полоску ее обнажившихся десен и продолжал: — Как она любезна! Вот уж не ожидал! — Он откусил еще кусочек хлеба: — А чему она улыбается?
— Чему ты улыбаешься?
— Я рада, — отвечала Зита, — я очень рада, что вы пришли, потому что теперь нечего бояться, а то ведь мне каждую ночь страшно — сплю я теперь мало, мальчик у меня болеет… А вы пришли, вы, слава богу, пришли… — на глазах у нее появились обжигающие слезы, они быстро потекли по щекам. — Я рада, что вы здесь, я бы угостила вас чем-нибудь, да нет ничего, — повторяла она, плача, — мне бы надо что-нибудь сварить, да нет ничего в доме, а выйти нельзя, в пристройку нельзя… Ради бога, позвольте мне одеться, не оставляйте меня так!..
Она разрыдалась. Отставила сковородку на плиту и подняла мокрые от слез глаза на немцев — все лицо ее дрожало; она смеялась и плакала.
— Позвольте, бога ради!
— Она просит о чем-то? — спросил Обман. — Отто!
Дроссель открыл было рот.
— Нет ничего дороже того, — сказал Книвальд, — что добыто просьбой. Ха-ха-ха!
Майерский услышал слова Зиты, и ее плач и гогот немцев. Он не все понял, но маленькое удовлетворение, что немцы ничего не подозревают на его счет, едва возникнув, утонуло в страхе и жалости. Они обыщут комнату… Бедная Зита! Не заслужила она, чтобы кто-нибудь так поступил с ней. Великий боже!
Страх на минуту пресек его дыхание. Его залил холодный пот. Грязное белье прилипло к спине, к груди, к ногам. Зита! Зитка! — билось у него сердце. Он не должен был так поступать с ней там, в Чехии, в Радотине… Прошло с тех пор одиннадцать или двенадцать лет, но тогда он вынужден был так сделать, иначе его бы сожрали с потрохами. У него в радотинском имении работало 120 работников, и он обкрадывал их, воровал продукты. Сначала он выдавал Фурковой и Зите всего вдоволь, но понемногу стал таскать и для себя. Сначала он брал совсем немного — раз в неделю, потом два раза, после трех пустых обедов он приказывал варить лучше — в общем делал все так, как советовал ему прежний управляющий: «Легче всего заработать на кухне, Йожо. Только не робей! Раз возьмешь, другой раз чего не дашь — никто и не заметит. Люди наработались, они сожрут и собачье дерьмо, только бы сварили! Если стол общий — и накапает, и натечет». Когда Майерский перестал ходить с Зитой, когда Фуркова сказала ему: «Ты первый вор и есть!» — он обвинил обеих в клевете и выиграл иск в радотинском окружном суде, потому что его хозяин, владелец поместья, Ян Поспихал, был заинтересован, чтобы недоразумение в батрацкой кухне было исчерпано как можно скорее. А Фурковой с Зитой пришлось платить судебные издержки.
«Убирайтесь из кухни! — кричал им тогда Майерский. — И радуйтесь, что дешево отделались! Могло быть и хуже!»
У Фурковой и Зиты начали вычитать из заработка, потому что у них не нашлось суммы, которую надо было уплатить. Йозеф Майерский послал на кухню новых девушек и повариху и стал внимательнее присматриваться к работникам. Он обратил внимание на Яно Рагалу, рыжего огромного парня. Как-то он пригласил его в корчму, угостил и завел разговор о красивых девчонках в имении. Настроение Рагалы поднялось после вина и, когда Майерский заметил, что девчонки Рагалу интересуют, сказал ему: «Да что толковать!.. Пустое дело!» — «Но почему? Почему, пан управляющий?» — спросил Рагала. — «Да потому, что ты ни с одной еще не спал. Вот, например, Зита этой… Фурковой, ну, что была на кухне, красивая девушка! Конечно, пальцы у нее длинные, на них то и дело что-нибудь прилепится, не без этого, но зато какая красавица! Если бы я не был женат, мне бы никакой другой и не надо, ей-богу». — «А, эта, — сказал Яно Рагала и пожал плечами, — эта конечно, но, черт возьми, если бы я только захотел…» — «Да иди ты, она тебя и не подпустит!» — «Вот еще! Ну, я вам скажу, пан управляющий, не пройдет и трех дней, как все будет в порядке».
Яно Рагала стукнул жесткой ладонью о стол.
«Спорим, что нет!» — сказал ему Майерский. «На что поспорим, пан хозяин?» Майерский посмотрел на рыжего Рагалу и сказал ему: «На сто крон!» — «Однако… — Рагала колебался. — Хорошо. Но как я вам докажу, что это было?» — «Вот осел! — прервал его Майерский. — Разве я требую, чтобы ты доказывал? Скажешь мне — и дело с концом! Ведь ты человек порядочный». — «Ладно, пан управляющий, руку!»
Они подали руки друг другу, и, так как к их столу подходил в своем промасленном комбинезоне Леви, главный механик из поместья Поспихала, Майерский позвал его в свидетели. Леви разбил пари и спросил только, какова ставка. «Сто крон, — ответил Майерский, — а речь идет о том, — прибавил он, — уговорит ли наш Рагала девку». — «Понятно!» — сказал Леви и больше не вспоминал о пари. Яно Рагала выиграл, и, когда пришел к Майерскому за сотней, Майерский отдал. «Хорошо было, Яно?» — спросил он. «Хорошо, пан управляющий». Рагалу немного удивило, что Майерский признал пари, и он стал говорить другим батракам, что таких порядочных людей, как Майерский, он еще нигде не встречал. Потом Рагала ходил с Зитой… Да — Яно Рагала… Майерский был доволен, что Яно Рагала ходит с ней, что все обойдется, но… Ох, эта Зитка! И зачем он так поступил тогда? Он не мог позабыть ее.
Зита заливалась слезами и смотрела на Обмана и его парней, рассевшихся в ее кухне.
«Бедной девушке только парень может дать немного радости», — говаривала Фуркова Зите. Так сказала она и после радотинского суда. «А ведь Яно Рагала вокруг тебя увивается. Была б я помоложе…» — «Ах, мама, вы мне так же говорили, когда пан управляющий стал приставать ко мне». — «Ну, что о нем говорить, это же настоящий разбойник, — сказала ей мать. — А Яно вроде парень как парень».
Потом Зита ходила с Яно Рагалой и все старалась ни о чем не думать — надеялась забыть Майерского, но нет — не могла она забыть Майерского, да и Майерский ее — уж очень она была красивая…
— Ах, — сказал Обман, обращаясь к шарфюреру Книвальду в Зитиной кухне. Он начинал нервничать — губы его на сплющенном лице открывались лишь в самой серединке. — Нет, я ее не хочу. Грязная, немытая, воняет. — Он обратил к Зите свое белое выбритое лицо с вдавленными щеками. — Грязная, — повторил он, не отрывая глаз от Зитиных белых рук и загорелых загрубевших кистей. — Она грязна, и от нее воняет. Руки у нее жесткие, корявые. Я не позволил бы лезть к себе в штаны такими руками.
— Ха-ха-ха! — заржал шарфюрер Книвальд и выдвинул вперед нижнюю челюсть с торчащими желтыми зубами. — Руки у нее не гладкие, это правда, но все остальное уж, наверно, гладкое! Ха-ха-ха!
Эсэсовцы хохотали.
Зитина кухня наполнилась сигаретным дымом — эсэсовцы курили. Кухня наполнилась и другими солдатскими запахами — нафталина, одеколона, пота и всего, что эсэсовцы Обмана вобрали в себя, пока дошли до Лескова.
У Зиты болел живот. Она старалась не поддаться волне страха, который охватывал ее всякий раз, когда она видела серо-зеленую форму и чувствовала солдатский запах. Она сжалась вся и прислонилась к плите.
— Ах, — произнес Обман, когда утих смех.
Он задумался, посмотрел на картину с распятым Христом; на «старую деву», опустившую свои стебли из ящика почти что на голову Книвальду, и добавил: — Я никогда не хочу ободранных женщин.
Обман видел, что Зита вовсе не ободранная, но ему не хотелось, чтобы его подчиненные занялись ею, потому что их ждала дневная операция.
— Ночные операции, — сказал он, — нужно готовить так же тщательно, как и дневные.
Немцы разговорились понемногу.
Обман и слушал и не слушал, а если что и запоминал, это мало его занимало, он не верил больше ничему и ни во что, только разве в дневные и в ночные операции. А изверился он после событий, происшедших в конце января и в начале февраля. Никто не Мог этого заметить по гладкому, сплюснутому с боков лицу Обмана, но Обман тайно возненавидел Кретина. Так называл он Гитлера. Мемель, Померания, Бранденбург — везде русские, а Кретин заверяет мир, что войну выиграет не Азия, а Европа. Азия идет в Европу — все это свинство, на какое способно животное, называемое человеком. Кретин бросает в бой резервы, а в Крыму закончилась конференция. Сталин, Черчилль и Рузвельт заседали вместе — ничего себе компания! Американцы в Прюме, русские в Бреслау, а Кретин брызжет слюной, фыркает, болтает, врет всему миру: скоро, мол, произойдет поворот истории. Поворот истории произошел уже в нем, в Эрнсте Обмане, ибо что есть сегодня Обман? Чистит от партизанской гнили какую-то Словакию. Проводит дневные операции. Немецкий солдат был славный солдат, он допустил только одну ошибку: не уверовал в расу и партию и не уничтожил до конца все там, где побывал. Вот, например, Гальс — мог ли что-нибудь уничтожить бернардинец-пенсионер Гальс? Он и выстрелить боится. Разве что в штаны стреляет! Но партизанскую гниль нужно уничтожить — и в этом призвание Обмана, потому что в этой гнили он видел зародыши чумы. Истребить все, что хоть немного похоже на партизан. Для этого и существуют дневные операции. Отряд эсэсовцев, который пришел в начале января, чтобы сменить другой отряд, продолжал работу, начатую предшественниками. За городом, в молодой березовой роще, было уничтожено партизан «тридцать голов», как выразился Обман; это было выполнено при помощи специальной техники, которую изобрел Отто Дроссель, эсэсовец с залепленной щекой, тот, что переводил разговор Обмана с Зитой. Партизанам, которые даже не были партизанами, а только их родственниками и которых схватили в горных деревушках, были привязаны под подбородок ручные гранаты. С гранатами, привязанными под подбородком, осужденные вырыли себе общую могилу. Над этой могилой их потом расстреливали сбоку по одному, целясь в гранаты. Ни у одной из жертв не осталось и следа головы. «Хорошо, — сказал Обман Дросселю, — такую специальную технику я одобряю, потому что зараза без головы — уже не зараза, напротив, она оплодотворит землю будущего. Зараза без головы — это… как… как… Да, у тебя хватает фантазии, Отто!» Обман считал себя шарфюрером очищающего правосудия, а очищающее правосудие было смыслом дневных операций Обмана. Он считал их весьма небезопасными и жаловался, что армия не заботится об уничтожении политически нежелательных источников возникновения заразы. Потому он ходил на эти операции только со своими людьми и с собаками.
«Политика нашей партии, — говорил он, — удивительная вещь! Она несет в себе новую, необычайно высокую мораль — следуя ей, можно уничтожить кого угодно, потому что отвечать требованиям столь высокой морали не может никто. А что касается партизанской заразы — нечего и рассуждать, отвечает она требованиям морали или нет. Если бы только армия была политически образована — о, если бы, если бы… — нам бы тогда не пришлось ходить даже на дневные операции!»
Ночные операции были совсем другие. В ночных операциях участвовали женщины и спирт.
«Самый лучший объект для ночных операций — женщины с гладкими руками и корявой душой», — говорил Обман.
Ах, ночные операции! Женщины красивы, как они красивы — но лучше б у них вовсе не было рук и ног… Он смотрел на Зиту, на лице и в глазах которой высыхали слезы. Может быть, и эта, ну, конечно, она, наверное, гладкая, но у нее загрубевшие руки и грязные ноги…
— Интересно, — сказал он Книвальду, — ты заметил, что тут у них везде хорошая жратва и плохое жилье. У нас наоборот. Хорошее жилье и плохая жратва.
— Да, я тоже это заметил.
— Отто, — сказал Обман Дросселю, — спроси ее, из чего они пекут такой хлеб.
— С шего, — спросил Дроссель, — с шего печешь хлеп?
— Из ржаной или из пшеничной муки, — ответила Зита и ложкой отщипнула кусок холодной несоленой яичницы, — еще из ячменной муки.
Обман выслушал Зитины слова и перевод Дросселя, покивал головой, вспоминая большую отцовскую мельницу в Алене. Тонким пальцем с выразительным трауром под ногтем указал на зыбку.
Зита вздрогнула. В ее маленькой кухне было тепло, но она сотрясалась от внутренней дрожи. Глаза ее снова стали наполняться жгучими слезами.
— Тут хорошая еда, — сказал Обман Книвальду, — и гостеприимные люди. Ха-ха! И этот обыватель с его деятелями… Дерьмо! Трусы всегда вежливы.
— И слабы.
Обман взглянул на Книвальда.
— Трусы, — сказал он, — слабы. — Он указал на зыбку. — О таких колыбелях говорится в сказках, — произнес он мечтательно.
— Колыбель и могила, колыбель и могила, — сказал Книвальд. — В колыбели и в могиле лучше всего спится человеку.
— Шарфюрер, — заметил Обман Книвальду, — мы назначим тебя этим… как его… Тебе бы следовало быть шарфилософом, а не шарфюрером.
— Совершенно верно, герр обершарфюрер, — ответил Книвальд. — Я бы с удовольствием. Без мудрости скучно жить в этом мире.
— Ха-ха! — засмеялся Обман и посмотрел на Дросселя. — Скажи ей, пусть покачает своего щенка. Мне нравится этот звук.
— Пан обершарфюрер говорит, — сказал Дроссель Зите, — чтобы ты качал щенка.
Зита вскинула глаза на Дросселя и Обмана.
— Качать! — прикрикнул Дроссель. — Качать щенка, качать!
— Не сердитесь, — попросила Зита, губы ее дрожали. — Мне бы не хотелось качать. Он и так мало спит, он болен, каждую минуту просыпается.
— Качать!
Зита поставила на плиту сковородку с недоеденной яичницей, отложила кусок хлеба и стала качать зыбку. Она вся дрожала и продолжала держаться одной рукой за горячую плиту, другой за колыбельку.
Эрнст Обман — обершарфюрер с белой полосой и звездочкой на вороте — распахнул белый балахон: гладкое, бледное, худое лицо, орлиный нос, сплющенные с боков щеки, точно стальной колун на лесопилке, лоб с гладкими черными волосами тоже сплющен, губ почти и не видно; Эрнст Обман, обершарфюрер, удобно сидел, откинувшись, на Зитином стуле, а мыслями был в детстве, в добром своем детстве.
Зита, дрожа от страха за мальчика, за себя, за Майерского, спрятанного в комнате в ее прибранной постели, качала зыбку. Она искоса поглядывала на две лужицы перед одной и другой дверью и на подсыхающие следы между этими лужицами. Заметят они? А если уже заметили? О господи!.. Она все готова сделать, все, что они захотят, только бы не нашли Майерского. Белая кофточка вздрагивала у нее на груди.
Майерский трясся в кровати то от жары, то от озноба, то от страха — за себя, за Зиту и ее мальчика, — он боялся, что перины над ним трясутся…
Разгоряченная кровь гнала по всему его телу непереносимую боль, в голове билась единственная мысль: он не должен был этого делать! Должен был остаться на месте… Взмокшей рукой он сжимал винтовку. Он должен, должен был остаться там, где был, там, далеко в горах, там, над Лесковом, у Белой скалы, там, где остались его товарищи; когда-то их была целая рота, но это было недолго — в сентябре они напали на немецкий склад, две недели обороняли долину, девять дней удерживали расположенную в этой долине деревню Мелихаву, а потом, оставшись без боеприпасов, разбежались, не выдержав напора немцев, бросили убитых и раненых и отступили маленькими группами в горы.
Восемь товарищей Майерского остались в блиндаже. Маленький чернявый горбун Яно Бадё, два молодых парня — студенты Штефан Ципко и Михал Мартинец из Братиславы. Оба они все время спорили о том, каков дух двадцатого столетия — политическая свобода или политическое рабство, — или молчали. Жан Панэ, молоденький француз, который убежал с дубницкого военного завода; два еврея лет тридцати, братья, оба высокие, Эрнест и Юлиус Ваагманы: один — коммерческий инженер, другой — доктор права; и еще двое — Юрай Гашко, стройный надпоручик, и мужчина сильного сложения с плечами и руками, точно буковые ветви, с белесым лицом и белесыми волосами — Мишо Чернек из Лескова, Зитин муж. Люди в блиндаже знали, что Чернек отсюда, из Лескова, но не велит никому и думать об этой деревне, не то что показываться в ней, потому что боится за жену и мальчика. И если бы Майерский мог даже помыслить, что встретит в Лескове Зиту, он бы сюда не пошел. Зита была из других мест. Сюда привел ее Чернек, здесь построил ей дом. Товарищи Майерского остались в горах далеко над Лесковом, и в последнее время они ели мясо коровы и теленка, скотину отобрали у лесника студенты Ципко и Мартинец вместе с французом Панэ во время метели, а лесник этот по приказу немцев то и дело перегонял скотину из Мелихавы в отдаленное лесничество, чтобы заманить партизан.
«Adieu, veau, vache, cochon, couvée!»[12] — повторял Панэ плачущей лесничихе и бормочущему что-то леснику, а Ципко, Мартинец и Ваагманы переводили остальным: «Прощайте, теленок, корова, поросенок, мы и так все готовы…»
Все смеялись, а когда Панэ пытался объяснить, что значит слово couvée[13], и никто не мог понять, — смеялись еще больше. Они остались в блиндаже далеко за Лесковом, но Майерский не мог остаться, потому что у него разболелись глаза. Он гнил там, глаза гнили, а его товарищи были совсем не такие люди, как он, может быть, они столько о себе не думали, а он еще в Радотине, в Чехии, все время думал только о себе; всего, что происходило вокруг, он будто и не замечал, все время оставался таким же, каким был, — только о себе, об одном только себе…
Майерский погрузился в свое прошлое, и это прошлое сейчас мстило ему. Зита, Зита, какая красивая она была!
Там, в Радотине, ей было всего восемнадцать лет. Она никак не могла забыть Майерского, даже когда ходила с Яно Рагалой, и Майерский не мог забыть ее, хотя и сам все подстроил. Яно Рагала очень любил Зиту, он любил ее все больше, и все больше потешались над ним мужики и молодые ребята в поместье. «Ты, Яно, осел! — говорили ему. — Как ты позволил так провести себя? Она с управляющим спала, спит и будет спать!» Яно Рагала верил им и не верил, но по-настоящему поверил лишь тогда, когда как-то ночью решился подслушать под окном Майерского. Долго он не слышал ничего, но потом, когда уже начинало светать, услышал голос Майерского и слова, которые он запомнил навсегда вместе с широким двором, амбарами и коровниками, зелеными сеялками, большими молотилками и прочим инвентарем, освещенным предутренним светом ясного неба, обещающего жаркий летний день.
«Ну что там, Зитка, милая ты моя, — говорил Майерский, — ты послушай меня, сделай, как говорю!» — «Для тебя и это сделаю, — отвечала Зита, — но ребенок-то будет твой…» — «Мой ли, нет ли, какая разница, Зитка? Главное, он будет. Яно — осел, вот ты его и поймай на этого ребенка».
Яно Рагала услышал, что Зита плачет, и ушел от окна. Потом он все рассказал приятелям, пил, жаловался… Ну а кто бы на месте Майерского поступил иначе, не воспользовался бы? И все ведь знали, а молчали… Ох, Зита! Нет, не должен был он поступать так, и теперь не должен был приходить к ней, и…
В Зитиной кухне на полу из еловых досок стучали и гудели сточенные полозья зыбки.
Майерский вздрогнул. Там, в блиндаже, он должен был остаться, ведь не так уж он был бесполезен, но он не хотел там оставаться… Он старался все время не покидать блиндажа, потому что свет и снег — это было страшно. У него гнили глаза… Иногда он вытряхивал одеяла, сметал пыль с жестких еловых нар, варил, а когда однажды молчаливый студент Мартинец сказал: «Кто знает, что делает сейчас в Братиславе моя Дана?» — Майерский, который вычерпывал лопатой воду из блиндажа на белый сверкающий снег, сказал ему на это: «Была у меня одна — Зитой звали — вот была девка! Ох, Зита! Добрая, кроткая, она все мне прощала, а ведь было что прощать». — «Йожо, — вмешался Чернек, мужчина с широким белесым рассерженным лицом, — что-то ты много болтаешь. Да, кстати, как фамилия этой твоей Зиты?» — «А что?» — «Да так, я только спрашиваю. Ане встречал ли ты, Йожо, одного парня — Рагалу? Тоже в Чехии батрачил».
Майерский испугался, побледнел и молча продолжал вычерпывать воду. Он покачал головой: «Не знал такого…» «Не ври, Йожо! Нечего! Ты хорошо знал его, он сам мне рассказывал. Говорили, ты подсудобил ему свою подружку. А знаешь, что потом стало с этим Рагалой?» — «Нет. А что?» — «Отлично ты все знаешь. Я теперь ни одному слову твоему не поверю. Я думал, ты как все, Йожо, настоящий парень, теперь я так не думаю. И смотри, не болтай лишнего, не то…» — «Что с тобой, Мишо?» — «Болтаешь ты много, вот что, а говоришь — глаза болят. Так вот, если я что услышу еще, симулянт несчастный!» — «Однако, Мишо, — возразил Майерский, — не то бы ты говорил, если бы у тебя самого так болели глаза».
Майерский вычерпывал грязную воду, которой все больше становилось в блиндаже, и старался не смотреть слезящимися глазами на белый снег и синее небо. Тогда-то и решил он уходить. В тот же день приехали четверо советских партизан верхами и привезли приказ — пробиваться навстречу наступающей Советской Армии. Майерский молча глядел на них, на их истощавших лошадей, слушал и размышлял. Он не все понимал, ясно было только, что гитлеровцы отступают на всех фронтах, бегут как чумовые.
«Гитлер — точно конь ретивый», — сказал по-русски один из партизан, коренастый, в овчинном полушубке, молодой и отощавший. Он сидел на нарах, соскабливая снег и грязь с сапог. «Как конь ретивый, это точно, да только на такого коня нужны и кнут и вожжи!» — «Что такое он говорит про Гитлера?» — спросил Майерский у надпоручика Гашко. — «Гитлера взнуздать нужно», — ответил Гашко. — «Понятно, нужно», — подтвердил Майерский.
Он слушал разговоры партизан, и русских и своих, о том, что надо готовиться — выступать придется очень скоро. Когда конные ускакали, Майерский решился. Он вылез из блиндажа и сначала медленно дошел по тропинке до ручья, оттуда до лесной сторожки над деревней Мелихавой, потом по вырубкам и чащам пробрался к Лескову, потому что знал — в Лескове никто не станет его искать. Чернек боится за свою жену, так боится, что не моргнув застрелит любого, кто только приблизится к Лескову. Говорили, осенью Лесков был опустошен… И Майерский шел в Лесков, чтобы его не нашли те, с кем он был… Ох, Зитка, Зитка, кто знал, что он здесь найдет ее?
У Зиты горело лицо, но волны холода то и дело сотрясали ее всю, она качала и качала.
Обершарфюрер Эрнст Обман сидел, удобно откинувшись на спинку Зитиного стула, а мысли его были в детстве, в добром его детстве, недалеко от Алена. Ах, милый Ален! Черный город, уголь, шахты, черные заводы — и белая отцовская мельница, белая и новая снаружи, еще более белая внутри от муки. Эрнст играет за мельницей с другими мальчишками и со старшим братом Паулем, а из-под земли слышен гул огромного дизель-мотора. Мотор большой, огромный, он гонит вперед мельницу и краткое, быстротекущее благосостояние Обманов: Пауля Обмана, его жены Ильзы, двух их сыновей, Пауля и Эрнста. Ален, милый Ален, что останется от Алена? Обман прошел много городов, которые просматривались из конца в конец, потому что разрушенные дома, почти сравненные с землей, открывали широкое поле зрения и не мешали видеть груды обломков.
— Скажи ей, Отто, — приказал Обман Дросселю, эсэсовцу с залепленной щекой, — пусть качает быстрее.
— Качать! — приказал Дроссель Зите. — Качать быстрей!
— Gut, ja, ja![14] — сказал Обман. — Ja, ja, gut!
Зитин мальчик поднял к матери разгоряченное личико с затуманившимися темными глазами. Светлые кудряшки блестели в слабом свете лампы, затененной посконным полотенцем.
Опираясь одной рукой на плиту, Зита другой качала колыбель. У нее болела спина, она дрожала от страха и боялась распрямиться, сделать лишнее движение. Она была в одной кофточке и тонкой голубой юбке, но возле теплой плиты вся вспотела.
Обман сидел и смотрел на зыбку, на перильца, старые и отполированные многими руками, на сердце, вырезанное в изголовье.
— Ja, ja, — сказал он Зите; она качала именно в том темпе, который вызывал в его памяти стук дизель-мотора отцовской мельницы в Алене, — ja, das ist gut!..
Эсэсовцы, которые пришли с Обманом, обменивались удивленными взглядами. Шарфюрер Книвальд и Дроссель слегка ухмылялись. Они знали своего шарфюрера и знали, чем все это кончится. Обершарфюрер смотрит сонно, и, хотя он и сказал, что нехорошо, если дневной операции предшествует ночная, они знали — ночная операция будет обязательно. Они ждали.
Задумчивый и сонный Обман закурил.
Хорошо было в Зитиной кухне Обману и его подчиненным — тепло, уютно, приятно. Кухня была маленькая, и плита с изразцовой печкой хорошо нагревала ее, хотя поленья уже догорали.
Обман еле-еле, лениво тянул носом воздух и с ним вдыхал тепло Зитиного тела, которое разливалось по кухне.
Прижавшаяся к склонам гор деревня Лесков была темна и тиха, дома и избы ее серели под грязным снегом, а в серых стенах чернели окна. На деревне лежали зимняя февральская ночь, кое-где она белела свежим, нетронутым, а кое-где и грязным снегом. Сожженные и несожженные дома стояли в серой глухой и мрачной ночи, как тихие могилы. Разбросанный снег, на который днем часа два светило неяркое солнце, к вечеру смерзся и скрипел под сапогами патруля, высланного в обход по Лескову. Разгневанный и оскорбленный командир лесковского усталого и обессиленного гарнизона обер-лейтенант Гальс в страхе перед Обманом и перед его подчиненными отправил этот патруль под командой унтер-офицера Кёгля в деревню.
Обер-лейтенант Пауль Гальс, в своем серо-зеленом мундире, в серо-зеленой шинели и каске, ходил по комендатуре и ждал прихода обершарфюрера. Конечно, эсэсовцы выкидывают свои обычные штучки, а война идет ко всем чертям, говорил себе Гальс. И тут у него появилась мысль, от которой он едва не задохнулся: схватить обершарфюрера и выдать его партизанам! Гальс снял большие очки, вытащил из кармана шинели серо-зеленую перчатку и протер стекла.
Патруль проходил по тихому и темному Лескову.
Перед избой Ганков, на самом краю деревни, маршировал туда и обратно немецкий солдат Ганс Мёллер, он ходил от Ганков до Чернеков и считал шаги:
— …Раз, два, три, четыре, пять, шесть…
Каска его была надвинута на самые глаза, он вглядывался в грязный снег. Сжимая замерзшей рукой холодную скорострельную винтовку, он шагал туда и обратно, делал поворот, считал и все никак не мог проглотить оскорбление Обмана: «Вшивый пес! В брюхе матери вши тебя жрали! И жаль, что совсем не сожрали!..» Это было страшное оскорбление, потому что он никогда не видел своей матери. Он думал: «Ведь мать, которую сын никогда не видел, самая лучшая мать, потому что на нее не за что быть в обиде. О ней ничего плохого не вспомнишь». Его мать была не вшивая, и он не вшивый пес, а вот все остальные и есть вшивые псы, все, начиная с ефрейтора. Мёллер отсчитывал шаги, маршировал, поворачивался. От Ганков до Чернеков. Он ходил, весь дрожа от бешенства.
— Gut, gut, — сказал Обман Зите, — das ist gut, ja, ja!
Зита качала, покорная и пристыженная своей покорностью. Она не знала, для чего ее заставляют все время качать. Она думала, может, потому, что они впервые увидели такую колыбельку. Наверно, в Германии таких уже нет. Да и здесь их не часто встретишь — у многих кроватки и коляски. А эта старая-престарая зыбка досталась Зите от Ганков, она уже вся разъехалась, стучит — так и ходит она по всей деревне, из дома в дом. Если бы Мишо был дома, он сделал бы новые полозья. Как только в доме появляется младенец, туда переходит и старая зыбка Ганков. Недавно как раз Кубики спрашивали, не отдаст ли им Зита зыбку — надо было сразу и отдать. Зита качала, дрожала от озноба и с трудом перемогала слезы. Вдруг она рассмеялась тоненько, пискляво, будто кто-то сжимал ей горло, засмеялась, стуча зубами.
Обман взглянул на ее руки, покрытые гусиной кожей.
— Отто, — сказал он Дросселю, — спроси ее, чему она смеется, так весело смеется?
— Што смеешься?
Тонкий, будто чужой, смех вырывался у нее из горла.
— Эй, ты! — повторил Дроссель.
Тонкие в ниточку губы Обмана едва заметно дрогнули, когда он увидел над тесно поставленными крепкими зубами Зиты розовые десны.
— Над вами смеюсь, — ответила она тоненьким голоском, — вы, значит, еще никогда не видели зыбки? Как же?..
— Нет, — сказал Дроссель, — не видели.
— Где только вы ни побывали, сколько стран повидали, — лицо Зиты дрогнуло то ли от смеха, то ли от плача, — сколько детей поубивали…
— Что она сказала? — спросил Обман. — Чему смеется?
— Тому, что мы еще не видели такой колыбели, — отвечал Дроссель. — Она говорит — мы прошли весь свет и нигде не видели такой колыбели. Она еще что-то сказала. Что еще ты сказала? А?
— Да, я нигде не видел такой… — Обману вдруг захотелось быть здесь одному. Да, шарфюрер прав — никакого удовольствия, когда тебя ждет целая очередь. — Так как я вижу такую в первый раз, я бы охотно подарил что-нибудь, говорят, в такую колыбель кладут дары. — Он осклабился на Зиту, которая теперь молчала, удерживая слезы. — Шарфюрер, — сказал Обман Книвальду, — ты наш философ. Придумай какое-нибудь мудрое изречение.
— Я слышал где-то, — начал Книвальд, он слегка задумался, и из-под нижней губы его показались желтые зубы, — что могила свободы — это колыбель искусства, вот так, значит, герр обершарфюрер: могила свободы — колыбель искусства. Это означает…
— Нет, это опасное изречение, это опасный дар, шарфюрер, так не пойдет, а лучше вот как: могила колыбели — колыбель свободы, а?
Обман улыбался Зите, глядя на нее сквозь дым, который он медленно выпускал изо рта, чуть-чуть раздвигая тонкие губы.
Зита дрожала от озноба, стыда и омерзения. Ее тошнило от тонких губ Обмана, от его белых зубов, сплюснутого с боков лица. Она глотала слезы. Бедный Мишо! Где-то он теперь? Ее снова охватил страх, но это был новый, не знакомый еще ей страх — она подумала, что придется на долю тех, кто остался в горах. Что приходится им выносить от таких вот, если их схватят? Она смотрела на Обмана. Вряд ли ей придется теперь спрашивать Майерского, слышал ли он что-нибудь о Мишо Чернеке. А если бы она и успела спросить, чтобы это изменило? Беспомощная и униженная, в страхе за все, что было у нее, она начала понимать Майерского, который лежал в ее кровати. Она готова была простить ему все. Бедный!
О господи, что теперь будет? Все, что она вытерпела из-за него в Радотине, все это пустяки! Может быть, Майерский знает что-нибудь о Мишо… Но что это теперь может изменить? И она качала, чтоб угодить Обману.
Майерский, весь в поту, с болью в висках, с болью во всем теле, дрожал и чувствовал, что вместе с ним трясутся туго набитые перины. Он не должен был так с ней поступать… В Радотине он следил за ними за всеми — за Рагалой, за Фурковой, за Зитой; он видел, что Рагала с Зитой гуляют… «Ну погодите, я покажу вам!» — пригрозил он, усмехаясь. Он выгнал Фуркову с Зитой и думал, что и Рагала уйдет следом, но Рагала не ушел. А вскоре после этого Рагала еще с кем-то подстерег Майерского за гумном. Майерского избили до полусмерти и бросили. Напрасно потом вызывал Майерский жандармов — виновных не нашли. А Рагала ушел из Радотина в Прагу, толкался там, бедствовал, искал поденную работу… И с ним нельзя было поступать так, и с Зитой нельзя было…
Зита в кухне все качала зыбку, а Обман со своими подчиненными смотрели; она хотела угодить им, только бы они не нашли Майерского. Все, что она вытерпела от него в Радотине, все это пустяки…
Майерский выгнал их, и им некуда было идти — они бродили по всей округе, из одного хозяйства в другое, неся в мешках свой скарб. А когда у них осталось всего 70 талеров, усталые и голодные, они пробрались ночью в коровник большого поместья в Тынце. Их не заметил даже сторож. Они попили молока у сонных коров и немного утолили голод. Утром их отвели к хозяину. Фуркова и Зита упросили оставить их в поместье. Хозяин Юржена, который косил на один глаз и все время отплевывался, принял женщин, хотя и опасался, что их будут преследовать жандармы. Их не преследовали. Через год, в 1934 году, в конце августа, в чешском поместье под Колином Зита вышла замуж за Яно Рагалу. Он спросил только, где же ребенок, она в ответ пожала плечами: «Я ждала ребенка — не знаю только, от него или от тебя, — но я не дождалась». — «Как не дождалась? Его не было?», — «Вот так. Не было».
Зита плохо жила с Рагалой. Он бил ее, попрекал. «Я не хотел жениться на тебе!» Они разошлись почти сразу же после скромной свадьбы. И он связался с шайкой, промышлявшей на проезжих дорогах Чехии, — натягивали темными ночами поперек шоссе стальной трос, останавливали автомобили и обчищали хорошо одетых проезжих. Жандармы ранили его однажды в перестрелке, и он умер в пльзенском лазарете. Зита снова батрачила вместе с матерью в Чехии. Мать была уже больна, когда Зита встретила Чернека. Перед свадьбой она рассказала ему и про Майерского и про Рагалу. Чернек привел ее в Лесков. Сюда… В этот новый дом. Дом, конечно, сырой, стоит над самым потоком, и луг рядом мокрый, но это все равно хороший дом, он уцелел в октябре, этот дом не сожгли и ее мальчика не бросили в огонь… Ох, горюшко!.. Мишо пропал без вести, Рагала умер в больнице, а Майерский лежит здесь, за стеной.
Эсэсовцы ожидали ночной операции. Они посматривали на своего обершарфюрера, задумчивого и сонного. Книвальд и Дроссель украдкой пересмеивались.
Обман сжал в ниточку свои и без того тонкие губы. Как хорошо, думал Обман, было мне на мельнице в Алене, как было хорошо — прекрасное детство. И длилось оно до тех пор, пока не явились кредиторы — они погубили отца и мельницу. И пошла жизнь в черном Алене, Кретин, гитлерюгенд, штрейфендинст[15]; юный Эрнст Обман вынужден был выучиться владеть винтовкой, так же как до этого учился владеть пером. Потом появились сапоги, черная рубашка, и, не успев опомниться, он наглотался уже слов и понятий «раса, партия, идея», наглотался речей Кретина, а потом была Россия, Россия… Госпиталь в Кенигсберге, снова Россия, большая, страшная, приводящая в отчаяние страна… Ах, Россия… Вот где были возможности! Вот где можно было применять и испытывать специальную технику — он занимался политруками: вешал их за ноги, а на груди раскаленным прутом выжигал им звезды, серпы, молоты — так велела ему идея, партия, власть, Кретин. И после всего этого — какие-то жалкие операции в какой-то Словакии. И он живет в страхе, все живут тут в страхе, однако страх не мешает словакам печь белый хлеб, страх не отучил их от гостеприимства, а его страх не отучил совершать ежедневные и еженощные операции, то есть исполнять свой долг — очищать Европу от партизанской заразы и чумы.
— Du!..[16]
Зита подняла глаза на Обмана, и из ее глаз на него, на его тонкие губы устремилась целая туча страха и гнева, потому что в этом единственном коротком слове, выплюнутом им вместе с ядовитым дыханием, она услышала очень много — судьбу Майерского, свою судьбу… А что будет с мальчиком? Что будет с Ферко? Она все опиралась о плиту затекшей рукой, смотрела на Обмана, слушала непонятные слова, смешанные с ядовитым дыханием, вырывавшиеся из его щелевидного рта, и качала зыбку.
Мальчик ухватился ручонками за перильца и с трудом сел. Он посмотрел на эсэсовцев. И заплакал.
Зита стала качать медленнее, чтобы мальчик не ударился головкой о перила зыбки.
— Отто, — сказал Обман, указывая на зыбку, — пусть качает быстрее!
— Кашать пыстрей! — приказал Зите Дроссель. — Пан обершарфюрер говорит, что ты свинья и что мы пришли не для того, чтобы защищать от партизан такую гниль, как ты, — ты чума, всю Европу ты заражаешь своим смрадным дыханием! — Дроссель прибавлял к словам Обмана все, что приходило ему в голову. — Мы обыщем дом и, если найдем что-нибудь от твоего мужа, тогда гляди! Ты, партизанская зараза! Пыстрей кашать! Пан обершарфюрер так желает! Кашать!
— Он болеет, — сказала Зита, — поймите же вы!
— Щенка положить и кашать пыстрей!
Зита перестала качать, наклонилась к мальчику и хотела взять его на руки.
— Nein, nein, — спокойно сказал Обман и показал, чтобы она оставила мальчика в колыбели. — Aber nein[17].
— Бедняжечка мой, — проговорила Зита, глотая слезы, — ложись, маленький, лежи тихонечко! — она уложила мальчика так, чтобы свет не падал ему на лицо. — Спи, маленький, спи, баю-баю-баюшки! — И снова принялась качать.
Мальчик тихо слушал.
— Ха-ха-ха! — засмеялся шарфюрер Книвальд и сказал Дросселю: — А скажи, Отто, какая разница между рыбой и женщиной? Не знаешь? Рыба начинает вонять с головы, а женщина… Ха-ха-ха!
Обман посмотрел на двери, потом поднял глаза и взглянул на красные горшки, которые стояли на печке.
Зита качала колыбель, и в ее глазах собирались тучи.
Майерский в постели, его следы ведут от одной двери к другой, его следы ведут к самой кровати… Она полуодета, а вокруг столько мужиков! От этого все ее тело налилось свинцом, наполнилось тупой болью. Явь это или сон? А еще она думала о том, что в старом сундуке под самой крышей у нее лежат два праздничных костюма ее мужа Мишо, две шляпы, зимнее серое полупальто, ботинки, белье, бритвенный прибор, лезвия «Жиллет», мыло, помазок, в ящичке документы — удостоверения с фотокарточками. Сундук она забросала сеном, но если найдут… Она быстро раскачивала зыбку, мальчик то и дело вздрагивал и просыпался. Мало он спит, бедненький…
Обман со своими тонкими губами, с лицом, как стальной колун, думал об Алене. Красивый край, южная Вестфалия. Вся Вестфалия такая, всюду, всюду она засыпана белой мукой и черной угольной пылью. Ах, Ален, милый Ален, что от него останется? Обман отлично представлял разрушение городов и деревень, русских и немецких. Хорошо было говорить: «Das Ende von Krementschug!» — подумал он. — Конец Кременчуга! Но «das Ende von Ahlen!» Ах, Ален, милый Ален! А может быть, Алена больше нет — только груды развороченного бетона, битого кирпича, облепленного штукатуркой, разбитые подвалы, обрушенные своды погребов, и где-то там живут его отец и мать, жалкие вши, что отважились привести его в этот мир. Обман ледяным взглядом смотрел на потное Зитино лицо, гладкое, точно покрытое капельками росы, широкоскулое, широколобое. Его глаза блуждали по ее волнистым волосам, по высокой белой шее, по кофте, поднимающейся на груди, юбке, широким бедрам.
Зита качала колыбельку; в Зите закипал непреоборимый гнев, она больше не думала теперь, что станется с ней, она думала о тех, кто поднял оружие против гитлеровцев, — она уважала их всех, даже Майерского. Бедный Майерский, только бы все обошлось, только бы его не нашли, только бы с ним ничего не случилось!
Майерский слышал в своем укрытии, как стучат и гудят сточенные полозья зыбки, и, хоть он надеялся, что пока Зита качает, они ничего ей не сделают, все равно полозья стучали и гудели в его ушах, они точно били его, размеренно ударяя по больной разгоряченной голове. Он дрожал, все тело его покрывал лот, он дрожал, и перины дрожали тоже. Медленно, осторожно, стараясь из всех сил не нарушить порядка постели, работая одной рукой и ногой, он медленно подвигался к самому краю кровати. Он должен уйти. Куда? Он снова услышал смех, который всегда раздавался, когда партизаны в блиндаже повторяли: «Прощай, теленок, прощай, корова, прощай, поросенок…» Француз старался объяснить жестами, что означает «couvée», но они не могли понять — колесо это, корзина или блюдце. Француз смеялся вместе со всеми и беспомощно качал головой. Он уйдет. Но он не смеет вернуться под Белую скалу. Что скажет Чернек? Сразу же убьет его? Ведь он угрожал. Но все равно надо идти. Он обойдет Зитину кухню, далеко обойдет, чтобы немцы не услышали шагов. Но как выбраться отсюда? Медленно, тихо, так тихо, как только может это сделать трясущийся человек, сполз Майерский с кровати, вытащил из-под перины свою винтовку, натянул на голову шапку, винтовку осторожно прислонил к стене. В кухне немцы смеялись. Он пригладил Зитину постель, аккуратно сложил подушки перины.
В кухне стучали полозья, эсэсовцы над чем-то ржали. Один из них что-то говорил.
Майерского как будто кто-то гнал из этого дома. И он старался скорее уйти, сам не зная куда. Куда же все-таки? Для чего? В прошлом году, когда все началось, он знал, для чего все это нужно. Он был тогда дома, в Темешанах два дня развевались чехословацкий и советский флаги, и он решил пойти — ему шел сорок второй год, и он надеялся выстоять, товарищи были надежные. Он только сказал жене: «Мальцам ничего не говори, старший пусть ходит на работу, будто ничего не произошло, а я иду. Ты не плачь, все будет в порядке. Если тебя спросят обо мне, скажи, я пошел в Братиславу, в министерство, и там, ну, скажем, попал под машину и лежу в больнице». А про себя думал примерно следующее: «Наверно, будет как после той войны. Станут считаться с каждым, кто шел против немцев, — достаточно стрелять в воздух. Евреев больше нет, черт с ними, но осталось имущество, и будет большая нужда в способных людях. Русские в Варшаве, в Бухаресте, стоит им пройти еще немного — и Гитлеру конец, от него мокрого места не останется. Майерский явился к командованию партизанской бригады, получил гранаты и винтовку, надел форму и стал делать все, что приказывали. Его любили в роте, потому что он всегда старался всех примирить. «Плохой тот партизан, который силком воюет, а хорош тот, кто пришел по своей охоте», — говорил он. Немцы разбили роту, она распалась на небольшие группы — в одной из них оказался он, двое студентов, двое евреев, француз, горбун Бадё, надпоручик Гашко и Чернек, Зитин муж. Под Белой скалой, далеко над Лесковом, они вырыли себе блиндаж, выложили его еловым лапником, наносили в него что попалось и стали ждать. Они гнили там и сейчас гниют, и он гнил, глаза вот… Вернуться? Что они скажут ему?
В Зитиной кухне ржали, поскрипывали полозья, эсэсовцы громко переговаривались.
Майерский еще раз пригладил Зитину постель, натянул шапку на уши, взял винтовку и медленно, тихо и осторожно стал продвигаться к сереющему окну. Он вдруг вспомнил свою комнату в радотинском имении и даже остановился. Туда ходила к нему Зита, красивая, молодая, со смеющимся и испуганным лицом. Вспомнилось ему, как она смущенно подбирала под себя босые ноги, садясь на кровать. Он двинулся дальше. Его гнало из комнаты немецкое ржание, еще его гнали товарищи, которые остались в горах, горсточка замечательных парней, которым так хорошо удавалось шутками скрывать голод, холод и страх. Француз Жан Панэ нашел наконец способ, как объяснить, что такое «couvée», — слепил из снега гнездо, положил в него четыре скатанных из снега яичка и торжественно и весело объявил: «Ça, c’est la couvée!»[18] Но более всех гнала его, наверное, Зита, а самому Майерскому казалось, что он уходит от лихорадки, головной боли, от жжения в глазах и спазм в желудке. В правой руке он сжимал винтовку, левой цеплялся за кровать, за гладкую холодную доску, и делал маленькие коротенькие шажки по длинному половику, сотканному из обрывков материи. Он делал совсем коротенькие шажки, меньше пяди, потом выпрямился, остановился, боясь утратить равновесие от слабости и упасть. Господи Иисусе Христе! У него пересохло в горле, появился отвратительный вкус во рту.
В кухне стучали и скрипели полозья. Немецкий разговор, немецкий хохот.
Майерский коротенькими шажками продвигался к сереющему окну. Жан Панэ… «Ça, c’est la couvée!» Майерского охватил новый страх. Этого француза он очень любил… А если немцы пойдут в горы по следам Майерского, они могут найти Жана Панэ… Господи Иисусе Христе! Короткими шажками он все продвигался к окну. Здесь где-то должна стоять вторая кровать, до окна еще далеко. Майерскому вдруг показалось, что до окна страшно далеко, что никогда в жизни ему столько не пройти, что он упадет и все, все кончится. Зита, милая ты моя Зитка! Ведь там у нее маленький в колыбели. Он медленно вел мокрой от пота рукой по гладкой холодной доске кровати. Только серело окно. Оно было серое, как страх и надежда вместе. Потом ему показалось, что окно задрожало, будто распалось на куски. Странную песню как-то спел Жан Панэ. А Эрнест Ваагман перевел слова. «Le vent passe sur les tombes», — пел Жан Панэ. А Ваагман переводил: «Ветер веет на могилы…» — «La liberté reviendra…» — «Свобода вернется…» — «…on nous oubliera…» — «On nous oubliera? — переспросил Эрнест Ваагман. — Pourquoi?[19]» — «Je ne sais pas[20]. On nous oubliera!» — «Люди нас позабудут», — перевел Ваагман и посмотрел на Панэ. — «Nous rentrerons dans l’ombre», — закончил Жал Панэ. «Мы вернемся в тень, во тьму», — перевел Ваагман. — «Почему? — спросил Чернек. — Почему в тень, во тьму? Нас будут уважать». — «Эх, — ответил на это горбатый Бадё, — и в холод попадем, не только во тьму!» Так под Белой скалой переводили песню Панэ. И сам Жан Панэ, бедолага, и он там гниет, он умеет красиво и тихо петь о могилах, о тени, о том, что вернется свобода. Его обдало холодом, облило потом, слезы Зиты пробудили в его памяти зеленый лес — ели, ели, ядовитый синий цвет небосвода, просвечивающий сквозь зеленые еловые ветви, и белый, ядовито сверкающий на солнце снег, но теперь Майерскому захотелось увидеть этот снег, это небо, этот зеленый лес. Ему захотелось стоять в карауле, все равно, ночью или днем, пусть его глаза жгут слезы, но он будет охранять блиндаж у ручья, глубокого и длинного — от этого ручья к блиндажу подойти проще всего. Он возвратится туда, под Белую скалу, подумал он, он пойдет туда, если даже ослепнет, если даже Чернек сразу же пристрелит его — почему все-таки Чернек грозился? — он будет просить прощения у товарищей, у каждого в отдельности, он упросит оставить его в отряде, а если только что-нибудь понадобится, он рад все сделать — пойти хоть в дальнее лесничество, хоть в Мелихаву… Господи Иисусе Христе! Зита, Зитка… Он вернется к своим, пойдет на соединение с русскими партизанами, пробьется вместе с ними к фронту… Зита, Зитка, прости меня, Зитка!.. Снова он услышал, как она плачет. Ах Зита, Зитка…
Майерский стукнул винтовкой об пол. Но ведь Зита — жена Чернека, и он не может вернуться в блиндаж.
А в кухне обершарфюрер Обман, полный воспоминаний о своем добром детстве и давно простреленной жизни, обменивался ленивыми словами с шарфюрером Книвальдом. Ему нравилось говорить, ему нравились реплики Книвальда, потому что парни хохотали, и они оба могли беспрепятственно оскорблять униженную и беззащитную мать и больного ребенка. Обман сидел, курил, удобно развалившись на стуле, слегка приоткрывая свои тонкие губы на сплющенном лице. Это лицо было так сильно сплющено с боков, что все стекало с него, ничто не могло на нем удержаться, вся голова его была похожа на стальной колун, которым колют дрова.
Зите в сумятице страха, надежды, злости, унижения, гнева пришло в голову, что даже пуля не могла бы попасть в это лицо.
— Она вспотела, — сказал Обман. — Она устала, так устала, что, наверно, обрадуется, если мы постараемся вернуть ее к жизни, а если от нее станет вонять, мы заставим ее согреть воду и будем ее купать. Гальс — бернардинец на пенсии. И что только он делает? Вместо того чтобы стрелять в партизан, он стреляет в штаны.
Эсэсовцы смеялись.
— Герр обершарфюрер, — проговорил Книвальд и выдвинул вперед нижнюю челюсть с желтыми зубами, — когда я был маленький, меня учили, что для человека нет ничего выше, чем заповедь: «В поте лица своего будешь добывать хлеб свой».
— Очень мудрые учителя тебя учили, шарфюрер.
— Только теперь я понимаю, какие мудрые.
— Необычайно мудрые. Потому и вышел из тебя философ.
— Но мне бы хотелось…
— Чего? Чего тебе хотелось бы, шарфюрер?
— Пусть качает до тех пор, пока вся потом не изойдет вместе со своим отпрыском.
Обман слегка раздвинул губы. Смех утих.
— У тебя нет никакой фантазии, шарфюрер, — сказал он, — и никогда не было. У философов не бывает фантазии, а если и бывает, то, боже, что за фантазия! Из всех вас только у Отто есть фантазия, да и то… Я бы тоже с удовольствием просидел бы здесь всю войну, глядя, как она качает, пока вместе со своим отпрыском не превратится в скелет. И пусть стучат кости, и гниль и зараза ссохлись бы и стали безвредными, и гремели бы фанфары, фанфары и барабаны. — Обман положил ногу на ногу и стал покачивать носком сапога и повторять: — Да, фанфары и барабаны, ха-ха-ха!
— Ха-ха-ха! — подхватил шарфюрер Книвальд и утер рукавом губы. — Ха-ха-ха!
Обман посмотрел прямо перед собой, на распятого Христа, на большой ящик, из которого тянулась к голове Книвальда своими буро-лиловыми стеблями и серо-зелеными толстыми листьями «старая дева», смешное и скромное, никогда не цветущее комнатное растение.
Эсэсовцы смеялись.
Обман снова слегка раздвинул свои тонкие губы.
— Они тут, по всей видимости, христиане, — сказал он, когда утих смех, — крестятся, молятся. Я, например, никогда не молился. Какое в этом удовольствие? А эти вот здесь молятся и хотят на небо. Мы все делаем, чтобы помочь им в этом. Можно и этой помочь. Ничего не стоит найти что-нибудь, принадлежащее ее мужу. Да и партизаны могли что-нибудь забыть. До сих пор все, кого бы я ни допрашивал, признавались во всем, ну, а те, кто молчал, тоже, конечно, признавались, ха-ха! Молча! Только мы всегда забываем одну вещь. Нам бы следовало сначала крестить их, а уж потом посылать на небо. Что скажешь, шарфюрер?
Книвальд выдвинул вперед нижнюю челюсть, открыл мокрые губы и выставил вперед желтые зубы.
— Давайте копить святую воду, и пусть никто не ходит на двор.
— Ха-ха-ха!
Обман вынул носок сапога из сердца, вырезанного в изголовье колыбели.
Зиту охватил озноб. Сдерживаемые слезы и пот, стекавшие со лба, жгли ей глаза. Все тело ее оцепенело, потому что она продолжала держаться за плиту, наклоняясь к колыбели. И она не могла оторвать взгляда от обеих дверей, между которыми высыхали лужицы, оставленные башмаками Майерского. Она звала Майерского, напрягая всю волю: «Иди сюда, Майерский, ради бога, иди сюда, спаси меня, убей хоть одного!» Страх покрыл гусиной кожей ее открытую шею и руки, страх наполнял всю ее холодом.
Обман раздвинул губы.
— Потом мы спросим ее, где сейчас ее муж, в каком городе и что пишет ей, — сказал он. — Если скажет, что муж у нее в Берлине, значит, он у партизан. Мы поможем ей раздеться, выкупаем ее. Ха-ха!
Зита качала, обливаясь потом, и звала Майерского, напрягая всю волю, все свои мысли, она кричала ему в мыслях, чтобы он пришел и убил хоть одного…
Под хмурым небом Лескова было темно, всюду было тихо, только на широкой дороге под сапогами патрулей скрипел замерзший снег. Лесков — маленькая деревня, всего тридцать четыре дома, а семнадцать сожгли. Резвый поток бежал по Лескову, а над ним было пятнадцать деревянных и бетонных мостков, по которым с дороги можно было попасть в маленькие дворики. На двориках лежали заснеженные кучи навоза, поленницы буковых дров, возле домов торчали лохматые метелки груш и яблонь. Ворот не было нигде, все было открыто, и с дороги хорошо было видно, что делается внутри. В школе и в бывшем имении, расположенном неподалеку — до немцев там была контора лесопилки, — теперь размещался немецкий гарнизон. Командовал им обер-лейтенант Гальс, тот самый, что ненавидел блоквартов. Партизаны его не беспокоили, потому что Лесков располагался поблизости от шоссе, по которому двигались немецкие войска — пешие, конные, моторизированные; двигались словацкое ополчение и венгерские отряды. Немецкие часовые стояли на обоих концах деревни — и перед школой, и перед старым господским домом.
Темно было в Лескове, и немецким часовым и патрульным светил только снег, кое-где грязный, кое-где чистый.
Дул ветер. Он швырнул в лицо солдата Мёллера несколько больших снежных хлопьев.
— Снег, — шепотом сказал самому себе Мёллер, — до весны еще далеко… Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один… — И снова на его разгоряченное гневом лицо попал снег.
Он семь лет уже воюет, и, пожалуйста, теперь он — вшивый пес. Но не он вшивый, веб вшивое: эсэс, эсдэ, гестапо, армия — все. Все вшивые, начиная с ефрейтора. Свиньи! Десять, одиннадцать, двенадцать… — Он считал шаги, шагал, поворачивался. От Ганков до Чернеков. Снежные хлопья охлаждали его горячие потные руки, сжимающие холодную скорострельную винтовку.
А в Зитиной комнате сквозь окно серел ночной Лесков.
У Майерского дрожали руки, никак он не мог ухватиться за искривленный оконный шпингалет. Шпингалет трещал, ему казалось, что все окно трещит, грохочет, точно по деревянному мосту проходят танки, но немцы не услышали шума, они все ржали, и еще в кухне стучала, качаясь, зыбка. У Майерского в ушах загудело, и снова ему послышалось, будто Зита вскрикнула и захлебнулась плачем. У него шумело в ушах, и Зитин вскрик показался ему страшным, отчаянным воплем, ему показалось, что кто-то душит ее. Зитин крик врезался в него, как огромный раскаленный клинок. И все стихло. Обливаясь потом, Майерский открыл внутреннюю раму окна, открыл настежь и стал нащупывать шпингалет внешней рамы. Она трещала, скрипела, все окно гудело, а у Майерского в голове пульсировали удары полозьев зыбки, немецкое ржание и страшная боль. Наконец рама поддалась, он медленно раскрыл створки, высунулся, смерил расстояние до земли, распрямился и прислушался.
Всюду тихо. Медленно, осторожно он сперва выставил винтовку, а потом сам стал вылезать из окна во двор. Во дворе стояла небольшая, слегка заснеженная поленница дров. Ветер бросил ему на руки и в лицо несколько больших хлопьев мокрого снега. Оглядываясь, он вышел на бетонированные мостки, остановился там, замер и стал слушать, как солдат Мёллер отсчитывает шаги: «…Eins, zwei, drei, vier…»[21] Мёллер считал шаги, отдаляясь от дома Чернеков. Майерский сошел с бетонированных мостков прямо в поток. Он прерывисто дышал и ждал, не повернет ли Мёллер назад.
— Ja, ja, das ist gut, — сказал Обман Зите, с трудом раздвигая тонкие губы, — das ist das richtige Tempo[22].
Зита качала, пот покрывал лицо, всё тело. Из опущенных глаз смотрело черное озлобление. Вдруг она вспомнила про соседа Штево Кубика — он работал в Германии на шахте, где-то недалеко от Гамма. Гамм. Гамм — где это? Старый Кубик часто говорил об этом городе. Если ее спросят, подумала она, где ее муж, она скажет — в Гамме, работает на шахте. Но есть ли в Гамме шахты? А если нет? Ну, ладно, она скажет, в Гамме… Зита вспомнила и пожалела, что вспомнила… Сентябрьское утро, сын ее только еще родился. Зита во дворе качает мальчика и поет:
Партизаны стояли у них, и Мишо был дома… Жалость охватила Зиту.
— Ха-ха-ха! — заржал шарфюрер Книвальд в ответ на сообщение Отто Дросселя, того, что с залепленной щекой, что он, Отто Дроссель, накопил уже по крайней мере литр святой воды и можно начинать крестить мальчишку. — Ха-ха-ха! — Книвальд утер рукавом губы. — А как мы будем это делать? Ха-ха-ха-ха! — Книвальд повернулся к Зите и сказал ей: — Guter Wein — ein gutes g’selliges Ding. Ha-ha!.. Zu rechtem Gebrauch gab Gott Wein! Ha-ha!.. Gott mit uns[23]. — И он хлопнул себя по ремню со старинной пряжкой, на которой было написано: «Gott mit uns», и снова захохотал.
Под шквалом хохота Зита плотнее прижалась к плите. И в эту минуту она испытала самый сильный страх за весь вечер — ей показалось, что немцы пьяны. А может быть, ничего этого нет, может быть, она теряет рассудок? Она все держалась онемевшей рукой за плиту.
— Качать! — приказал Дроссель, тот, с залепленной щекой. — И одолжи нам какой-нибудь горшок.
— Горшок? — переспросила она. — Вы хотите варить? Может быть, лучше я…
— Вино, — ответил Дроссель. — Нас здесь девять, у каждого самое меньшее пол-литра вина. Дай горшок примерно на семь литров. Будем варить святую воду.
Зита перестала качать. Достала с печки красный горшок на восемь литров, подала Дросселю.
Он усмехнулся, и на его щеке задвигались грязные полоски лейкопластыря, налепленные крест-накрест.
— Прошу вас, — сказал он, — кто первый?
Зита стояла, прижавшись к плите, она больше не качала мальчика, он горел в лихорадке, лицо его покраснело, веки отяжелели. Она смотрела на Обмана, который сидел, еще крепче сжав почти несуществующие губы, прикрыв безразличные глаза, и лицо его было похоже на колун.
Не делайте мне зла, ради бога, прошу вас, молили ее устремленные на Обмана глаза, хотя она еще не знала, что они собираются делать.
— Du!
— Кашать! — крикнул Дроссель. — Кашать щенка!
Зита медленно раскачала зыбку.
— Мне уже не терпится, — сказал Книвальд, — столько святой воды накопилось. Ха-ха!
Он встал. По его пилотке растянулись буро-лиловые стебли и серо-зеленые листья «старой девы», свисающие из большого ящика под распятием. Дроссель дернул головой, стряхивая ветки, взял горшок и поставил его на пол посреди кухни.
«Dreiundzwanzig, vierundzwanzig, — услышал, стоя в потоке, Майерский, Мёллер приближался к нему. — …Siebenundzwanzig…»[24].
Обман думал, не послать ли за спиртом, который был у них в машине. Могли бы прийти те, которых он оставил в машине с собаками. Он взглянул на Книвальда.
— Ну, шарфюрер, — сказал он, — покажи ей, что у тебя есть.
— Ха-ха! — Шарфюрер Йозеф Книвальд встал над Зитиным горшком, сдвинул на левый бок скорострельную винтовку и начал расстегивать белый балахон. — Ха-ха-ха!
Зита закричала, схватила из зыбки горящего в лихорадке ребенка, закричала, чтобы услышал Майерский.
— Майерский, спаси, Майерский! — закричала она, подбежала к дверям в комнату и толкнула их. Двери распахнулись.
Она замерла.
Обман слегка усмехнулся.
— Шарфюрер, — сказал он Книвальду, — ну, что же ты, начинай!
— Ха-ха!
На дворе раздался выстрел из винтовки.
Обман вскочил, натянул на голову бригадирку с металлическим черепом и костями и обернулся к своим ребятам.
У Книвальда отвалилась нижняя челюсть и обнажились торчащие желтые зубы.
Зита прижала к груди ребенка и заплакала. Сквозь слезы она видела, как из ее кухни выбегают белые эсэсовцы со своими скорострельными винтовками. Метнувшись в горницу, она тихо вскрикнула и с новым приступом слез закрыла окно, через которое ушел Майерский. Зита посмотрела в темноту, отошла от окна, немного постояла возле застланной кровати, в которой прятала Майерского, и пошла к дверям в теплую кухню. На пороге она услышала стрельбу из скорострельной винтовки, потом стрельба усилилась — стреляло много винтовок. Зита подождала, перевела дыхание и вошла в кухню. Она поправила постель и положила мальчика в зыбку. И тут ноги ее подломились. Она опустилась на лавку, на которой только что сидел Отто Дроссель. Сидя, она потихоньку качала мальчика. У него вздрагивали веки, он был в жару. Зита качала так тихо, что не стучали даже сточившиеся полозья зыбки. Она качала и плакала тихими слезами, плакала над ребенком, над собой, над Майерским. У нее дрожали руки, лицо, она вся дрожала, точно осина, когда пролетает ветер. Она смотрела в открытые двери на дорогу — там беспорядочно и шумно бегали солдаты, они топали, кричали, там гремели залпы из скорострельной винтовки, а она ничего не слышала. Она качала мальчика совсем тихонько, чуть-чуть, и все ниже наклонялась над ним. Она качала… И зачем пошла она за Чернека, зачем родила ему сына… Ведь убьют его, бросят в огонь…
В дверях послышался топот.
Вбежал Отто Дроссель, эсэсовец с залепленной щекой, отшвырнул красный горшок и снова бросился к двери, чтоб открыть вторую створку.
— Сюда! — крикнул он эсэсовцам в белых балахонах. — Сюда!
Двое внесли в кухню забрызганного грязью и окровавленного Книвальда, опустили его на пол и опять выбежали.
Зита сидела неподвижно.
Двое парней вернулись, неся Обмана. Своего мокрого и окровавленного обершарфюрера они положили рядом с Книвальдом.
Зита не двигалась. Дроссель глядел на нее, на зыбку, которая больше не стучала, как дизель-мотор. Зитин мальчик поднял покрасневшие веки и смотрел на мать.
Белые эсэсовцы вернулись, стали в дверях.
— И Шурца сюда? — спросил один из них Дросселя.
— А он что? — спросил Дроссель.
— Он убит.
— Да, тащите его сюда и других тоже.
Белые эсэсовцы положили рядом с Обманом мертвого.
Зита с ужасом смотрела на эсэсовцев — они еще два раза выбегали и возвращались, чтобы принести двух мокрых, покрытых грязью, окровавленных мертвецов, и клали их на пол. Она тихо качала мальчика. У нее болели глаза, она опустила их и посмотрела на Обмана и Книвальда, которые стонали на полу ее кухни. Она подумала о следах Майерского, об испачканном и мокром покрывале на кровати, о грязной подушке, о мужниных костюмах на чердаке. С дороги слышались выкрики солдат. У нее болело все — тело, голова, спазмы сдавливали ей горло. Обыщут, убьют, сожгут… Бросят мальчика в огонь… Она взяла мальчика на руки вместе с подушками, завернула потеплее одеялом, своей кофтой и забилась в угол, прижимая к себе ребенка.
Перед домом Чернека остановилась машина.
Во дворе послышались громкие немецкие голоса.
«Выбежать, — подумала она, — броситься вместе с мальчиком в поток, утопить его…»
В кухню ворвались солдаты в касках и пестрых плащ-палатках, серо-зеленые солдаты без плащей и остатки эсэсовцев Обмана.
Зита под взглядом многих глаз, полных ненависти и страха, еще дальше забилась в угол, она дрожала, потому что через открытые настежь двери шел холод, ветер забрасывал в кухню снег и выдувал тепло.
Пришел обер-лейтенант Гальс.
— Ja, — сказал он, глядя на Зиту.
— Эта сука не понимает по-немецки, — сказал Дроссель, — позвольте переводить, герр обер-лейтенант.
Гальс, широкоплечий мужчина, обратил к тощему Дросселю свое широкое гневное морщинистое лицо с большими очками. Он дернул головой, очки его блеснули.
— Вы так любезны? — спросил он. — Я допрошу ее сам. Допрос с переводчиком длится долго — за это время ваши раненые умрут, а мертвые сгниют. Лучше позаботьтесь о них. А о своем убитом караульном я позабочусь сам. — Он показал пальцем на Обмана, который корчился на полу, и Книвальда, который уже только тихо стонал.
Блокварты, свиньи — и война идет ко всем чертям!
На белых грязных маскхалатах, покрывающих пять тел, распростертых на полу, красными пятнами проступала кровь. Гальс с ненавистью смотрел на Обмана.
Ветер гнал в кухню снег.
Очки у Гальса тускло поблескивали.
Зита, оцепеневшая и замерзшая, все дальше забивалась в угол, как будто хотела слиться со стеной, чтобы никто не видел ее. Помертвевшими, широко открытыми глазами смотрела она, как парни в маскхалатах выносили из кухни и грузили в машину убитых и раненых.
Через некоторое время машина увезла Обмана и всех, кто был с ним, и ничего больше не было слышно. Время тянулось страшно долго и было полно ужаса. Обер-лейтенант Гальс в упор смотрел на Зиту, заплаканную, испуганную, белую как мел. Он глядел большими блестящими очками, а в ее глазах замер ужас. Потом патруль Кёгля привел Майерского. У него подламывались колени, весь он был точно сломанный, он был без шапки, без оружия, весь в крови и в грязи, кровь текла по лицу. Черные волосы свисали на опущенное лицо. Солдаты толкнули его в угол между двумя дверями.
Гальс сверкнул очками и обратился к Кёглю.
— Унтер-офицер!
— Слушаю, герр обер-лейтенант! — Сутулый унтер-офицер попытался не сутулиться, но из этого ничего не вышло.
— Пленного не трогать! — приказал Гальс — Его необходимо допросить. Он сдался без оружия?
— Без оружия, герр обер-лейтенант.
— Убитый Мёллер был вооружен?
— У него была винтовка, герр обер-лейтенант.
Гальс повернулся к Зите, подошел к ней ближе.
— Ist der da Ihr Mann?[25]
Ничего не видящими от слез глазами Зита смотрела на Гальса и на Майерского, тоже забившегося в угол, с трудом удерживающегося на ногах.
— Не понимаю, — ответила она, — не понимаю, что вы говорите.
Она, конечно, все поняла, но не знала, что ей ответить.
— Не понимаю, бог свидетель, не понимаю, что вы говорите, что вы хотите сделать с ним?
— Ja oder nein?[26]
— Да, — ответила она. — Прошу вас, ради бога, не убивайте его, не убивайте!..
— Ja oder nein? — Гальс в упор смотрел на Зиту.
«Хоть бы уж кто-нибудь убил Гитлера», — подумал он. Гитлер — оберблокварт! Чтобы уничтожить одну идеологию, он выдумал другую, обманул немецкого солдата, а ведь в воинской книжке солдата написано — нельзя убивать неприятеля, который сдается. Гальс смотрел на Зиту, сжавшуюся в комок в своем углу. «Как можно спасти человека от идеи, — думал он. — Убить или подарить ему жизнь?»
— Ja, — крикнул он, — oder nein?
Зита покачала головой.
Обер-лейтенант Гальс приказал увести Майерского и сам ушел, а Зита долго глядела на кровь, растекавшуюся по полу ее кухни, в открытые двери, через которые виден был двор, густой снег, поваливший стеной. Потом она положила ребенка в колыбель, закрыла дверь и стала ждать страшной ночи и всех страшных ночей и дней, которые были впереди.
«Обвиняемые приговариваются к следующему наказанию…» — голос председателя суда, голос монотонный, равнодушный, умолк в радиоприемнике.
В эфире что-то шумело, словно зерно сыпалось на жесть.
Зита сидела под «старой девой», под большим ящиком и прочной буковой полкой, на которой у Чернеков стоял радиоприемник. Сидела и ждала, глядя на мужа; он опустил голову, на широком носу показались капельки пота. Председатель суда откашлялся, снова откашлялся. Потом из радиоприемника послышался шум, как будто там ссыпали зерно.
«…Йозеф Майерский, родившийся седьмого сентября года 1903 в селе Темешаны… занятие: земледелец, место жительства: село Темешаны, округ… приговаривается к двенадцати годам лишения свободы с конфискацией имущества. Его жена Мария Майерская, урожденная Сабова, родившаяся… его сын Франтишек Майерский… и его сын Ян Майерский приговариваются к высылке из округа…»
Зита застонала.
Чернек хлопнул по столу широкой ладонью. На его большом вспотевшем лице появилась горькая усмешка.
Из радиоприемника прозвучали приговоры еще семерым соучастникам Майерского. Зита слушала, сильно волнуясь, пристально глядя на мужа. Она все хуже слышала голос председателя суда, он уходил куда-то, заглушаемый пульсирующей в висках кровью.
— Да разве дело в Майерском — сказал Чернек, когда кончилось чтение приговора, — одним Майерским больше — одним меньше… Все равно, все равно его осудили бы, даже если бы я не выступил свидетелем. Он в самом деле вредитель и саботажник, на него указывали члены кооператива, он ведь землю после войны получил, там у них в Темешанах разделили большое поместье. Майерский работал на своей земле вместе с женой и сыновьями, и у него все шло как по маслу. А те, кто вступил в сельскохозяйственный кооператив, глядя на него, тоже захотели работать на своем, а не на общественном поле и стали выходить из кооператива. Чем мы, мол, хуже Майерского? Вот и получается, что он вербовал себе единомышленников, значит, он и есть вредитель, хотя и сдавал поставки. Если бы так сдавал кооператив, хорошо бы было!.. Конечно, он был настоящий хозяин, но нам нужны не настоящие хозяева, а…
Он с трудом поднял тяжелую голову, на которой неловко сидела новая, еще не обмятая коричневая шляпа.
Зитины карие глаза темнели и наполнялись гневом.
Радиоприемник над «старой девой» замолчал — закончилась трансляция заседания суда над кулаками-вредителями и саботажниками в сельскохозяйственном кооперативе в Темешанах.
Когда в приемнике снова раздался мужской голос, теперь уже веселый и энергичный, Зита вздрогнула.
«Сегодня началась радостная уборка урожая. Всюду, где недавно еще безраздельно царил ручной труд, работают сноповязалки и комбайны, которые выполняют самые тяжелые работы. Этих машин в нынешнем году стало еще больше. Уборка урожая ставит повышенные задачи перед партийным руководством, первичными партийными организациями и всеми членами нашей партии…»
Чернек смотрел на Зиту, на ее лицо, молодое еще, потемневшее от гнева. В карих, широко открытых глазах таилась угроза, лоб перерезали две глубокие морщины.
«…Благодаря максимальному сокращению потерь при уборке, — вещал в радиоприемнике молодой энергичный голос, — ожидаются высокие, можно сказать рекордные, урожаи, потому что всегда и во всем…»
— Вот оно, — сказал Чернек и поднял палец. — Рекордные урожаи. Потому, только потому я… выступил против него.
Чернек ткнул себя пальцем в грудь.
— Чтобы были рекорды. Ведь кто я есть? Я — окружной референт по сельскому хозяйству и должен, обязан следить, чтобы сельскохозяйственные кооперативы работали у нас как часы…
«Об этом необходимо напомнить по трем причинам, — вещал радиоприемник над цветочным ящиком, — так как в некоторых первичных партийных организациях установилось мнение, будто во время уборки трудно созывать собрания. Практически это выразилось в том, что партийные организации в такой важный период, как уборка урожая, по сути, не работали. Так было, например, в нашей деревне…»
— Вот потому-то я и… свидетельствовал, — сказал Чернек, — во время уборки нужно собираться, нужно судить… Что ж ты не спросишь, Зита, почему я выступил свидетелем против Майерского? Не спросишь, почему я в первый раз говорил это, а во второй не смог? Ведь я, когда услышал…
Зита рывком поднялась, задев буро-лиловые стебельки и серо-зеленые листья «старой девы».
— Почему ты не спросишь, зачем я выступал, Зитка?
— Однако ты выступал!.. — голос ее дрожал от гнева и звучал глухо. — Ты не должен был! Ты только о себе думаешь, будто ты один на свете! Тебе-то Майерский ничего не сделал! Почему же ты на него наговорил? Именно ты?..
— Они хотели, чтобы ты выступила. Говорили, что ты его знаешь и рассказала бы больше меня. А я не хотел, чтобы ты выступала против него, вот и выступил сам, чтобы тебе не пришлось…
— Кто это они? Кто так хотел?
«Работа, которую ведем мы во время уборки урожая, — говорил голос в радиоприемнике, — тяжела, но необычайно радостна…»
Зита протянула руку и, задевая стебли и листья «старой девы», выключила передачу.
Наступила тишина. Через отворенные двери в жаркую кухню проникала приятная прохлада летнего вечера вместе со стрекотанием сверчков и шумом потока.
— Все равно я бы не стала выступать.
— Ты думаешь?
— Не кричи, Мишо! — Зита подошла к двери, хотела ее прикрыть.
Чернек смотрел на ее полотняное цветастое платье, белые спортивные туфли, загорелые лодыжки, широкую спину и, когда обернулась, на грудь, вздымающуюся под полотняными цветами.
— Не закрывай, жарко.
— Ты так кричишь… Услышат…
По дороге прошла машина.
— Пусть, — сказал Чернек, — пусть слышат в этих «татрапланах», что здесь делается! Ты не ругайся, Зитка, я, конечно, выпил… А было так: меня вызвали и сказали…
— Все равно ты не должен был!.. — Зита враждебно смотрела на него. — Так не поступают…
— …Ты так думаешь, Зитка, — проговорил он глухо. — И ты бы так сделала. Там, на суде, многие еще хуже наговаривали. Со мной ведь как было? Позвали меня и говорят: «Подпиши». Они знали, что мы с Майерским были в одном партизанском отряде, они ведь обо мне все знают… Я испугался за тебя, за детей — и подписал… — Чернек стукнул себя кулаком в грудь. — Я не хотел, чтобы они вызывали тебя. Но когда услышал, что говорили другие…
Зиту начал бить озноб.
— А в другой раз, — сказал он и прямо взглянул на нее, — в другой раз даже я, даже я… не смог все это повторить, ни за что ни про что получить двенадцать лет. Это много, даже Майерский такого не заслужил. Я ведь был референтом по сельскому хозяйству, я заботился, чтобы кооперативы работали у нас как часы. Но хватит, больше я не хочу, не хочу. Да и не быть мне референтом все равно, потому что я сказал на суде всю правду о Майерском. — Чернек поднял над столом кулаки. У него побелели косточки на суставах. — Ты не думай, я сказал все, столько порядочности у меня нашлось по отношению к Майерскому, хотя он так обошелся с тобой, с твоей бедной матерью и Яно Рагалой. Я сказал правду, несмотря на то, что он ушел из отряда и пришел к тебе. Я выступал еще до этой передачи, и они сказали: «Ладно, ладно, Чернек»… Ладно. Но только о Майерском я им сказал всю правду, все, как было. Я не мог иначе… — Он замолчал.
— Когда же ты им это сказал?
— На суде, прямо в микрофон.
Зита всплеснула руками.
— Когда? Ведь я все время слушала, все передавали, но твоего голоса не слыхала.
— Как же так? Ведь я сказал им, как вел себя Майерский в отряде, что с ним случилось, и все, что произошло здесь, у тебя, я тоже рассказал…
У Зиты недоверчиво дрогнули губы.
— Все слышали это, и Майерский, и его жена, и дети, и вся семья… а по радио этого не передали…
У Зиты горело лицо. Она прошлась по кухне, подошла к двери и вдохнула приятную летнюю прохладу, разлившуюся в воздухе после грозы.
Весь Лесков благоухал, он шумел стрекотанием сверчков, шумел потоком, текущим вдоль дороги. Вот здесь, стоя в этом потоке, Майерский перестрелял из скорострельной винтовки Мёллера, всех эсэсовцев Обмана вместе с обершарфюрером.
По щекам Зиты сбегали горькие слезы. «Можно ли верить Мишо, — спрашивала она себя, — не отомстил ли он Майерскому?» Он ведь то так скажет, то этак, дома одно — на суде другое. Конечно, он не забыл Майерскому Радотин. А не постигла ли Майерского расплата за все, что сделал он ей и другим? Если Мишо солгал ей, это очень плохо. Но если… Она из бедности пошла за него, поэтому и живет с ним. Он знает. Так что же он, отомстил? Горькие слезы быстрее стали сбегать с ее щек.
Дорога и деревья перед домом Чернека осветились. По шоссе прошли два «татраплана», а немного позади «татра-8». После них остался неприятный запах отработанного бензина.
Он вытер рукой лоб, потом торопливо нащупал в кармане носовой платок, огромный, аккуратно сложенный платок, способный закрыть целый мир, ну если не целый мир, так, во всяком случае, внушительную часть Европы. Следя внимательно за тем, чтобы не захлопнулась небольшая книжонка, в которой была засунута целлулоидная полоска с номером 7а, он мельком покосился на влажный орнамент платка, недовольный тем, что не открыл окно сразу же в начале доклада. В зале было очень душно, и это рассеивало внимание публики.
Вот, например, крошка опять витает в облаках, устроилась так, словно того и гляди начнет клевать носом, наверно, даже ноги скрестила под стулом. А голова с модной прической свесилась чуть ли не на грудь — самое милое положеньице, чтобы подремать в заводском клубе, без сомнения,
Он помолчал, ожидая реакции зала, он всегда был неравнодушен к таким словам, как «самая революционная сущность», «мерило прогрессивности», «эпохальное значение», «единое противоречие единства», «эффективность» и «самое рациональное». Потом торопливо и негромко назвал имя автора брошюры, по которой делал доклад. Брошюра принадлежала ему, а не заводской библиотеке, которой он между делом заведовал, и, надо сказать, заведовал не плохо, ибо вполне возможно обойтись без электронно-вычислительных машин, чтобы содержать литературу в порядке, расписать ее по каталогам, классифицировав согласно международному десятичному разряду, искусно приспособленному (мо-ди-фи-ци-ро-ван-но-му) для нужд этого скромного предприятия.
У меня слишком слабый голос, вот в чем беда, впрочем, на роль проповедника я и не претендую, а в этом заводском храме сойдет. Он вновь бросил взгляд на рыжеволосую девушку, где-то он читал, что каждый приличный оратор должен иметь перед глазами контрольный объект, чтобы проверять действие своих слов на публику. Взглянув на крошку, он увидел ее только по пояс — остальное скрывал высокий стол — и нагнулся чуть-чуть вбок, чтобы увидеть ноги, которые она наверняка скрестила под стулом. Они оказались красивые и стройные — больше он ничего не увидал. Напрасно он пытался вспомнить, какие на ней туфли: на высоких ли каблуках или же в которых она показывала, как танцуют твист. Она извивалась в танце с Али Барталичем, пока он не протиснулся вперед, чтобы спросить список по срокам уплаты. Барталич перестал кружиться и почти приподнял девушку на руках. Юбка у нее была выше колен, круглых, точно розовый детский мячик из пластмассы.
— Заявки будут готовы через пять минут, пан доктор, перестаньте дурачиться, ребята…
— Извините… просто Мышонок показывала нам новый танец, его на самом деле танцуют, даже банкиры, мы сами видели в журнале, там показывали какой-то бал.
Он очнулся от звуков собственного голоса, и ему стало стыдно за свои мысли о стройных ножках, дремлющей рыжей крошке, ведь он забыл о том, с каким энтузиазмом сам же взялся за подготовку лекции и как его увлекла сама тема. «Я им покажу, закачу такую лекцию, что они тут ахнут на заводе».
Она смотрела на картинку, но ничего не видела — Барталич, долговязый, неуклюжий и отнюдь не прозрачный. Потом устроилась поудобнее, взглянула на часы и испуганно подумала, что доктор после доклада обязательно потребует закончить ведомость расходов, завтра подводят месячный итог, а в такие дни и в бухгалтерии забывают о всяких свиданиях, билетах в кино.
Слава богу, хоть что-то увидела, да ведь это как две капли воды похоже на руководство по вязке шерстяных кофт в польских модах: петля, сплошная решетка, пять миллионных секунды, трудно даже себе представить, сколько это может стоить? По-моему, можно прямо вязать кофточки по этой памяти, и ничего смешного тут нет. Доктор говорит, что кибернетические машины переводят с русского языка на английский, сочиняют песенки и дают отправление поездам. Почему бы им тогда не вязать симпатичные мягкие кофты, как, скажем, та, вьетнамская, за триста крон, но только, конечно, не точь-в-точь такая же, как у Гиты.
Потом она зажмурила глаза. «До чего же утомительно смотреть на доктора, опять у него вспотел лоб. Ну, теперь он, конечно, не станет вытирать рукой, она это совершенно точно знала — не вытрет, слишком следит за собой. И в эту минуту вдобавок его охватило воодушевление: «Извините, я несколько отклонился от темы, — слышит она его голос, — все это так увлекательно».
Увлекательно. Увлекательно. Стол совсем новый, не исписанный, надо бы слушать повнимательнее, директор предупреждал, что потом будет спрашивать на экзамене, это, мол, самая настоящая лекция в Заводской школе труда, поэтому слушайте внимательно, товарищи. Говорили даже, что это будет нечто вроде вводной лекции, а потом, мол, сразу перейдем к практическим занятиям: как организуется обращение фактуры и как ускоряется выполнение договоров. А вот сидим тут уже битых два часа, а до бухгалтерских расчетов еще и не добрались.
А Мариенка из отдела зарплаты болтает с Теркой, вот чудеса! Последние два дня грызлись, кидались друг на друга, прямо противно. Но вот шеф их одернул, и они уставились на доктора. «За несколько часов, повторяю, за несколько часов…» «Потрясающе, вы слышите», — произнес шеф шепотом, и это было понятно по движению его тонких губ.
Он все-таки вытер украдкой лоб рукой, увлеченный темой доклада. «По-моему, я говорю весьма убедительно. Как было бы замечательно, если бы было можно объяснить этой сотне людей, что я перечувствовал, составляя доклад». Таинственные гудения тысячи электронных ламп или транзисторов, серые металлические шкафы, сверкающие огоньки, бесшумно скользящие люди в белых халатах и резиновых тапочках, без чернильных пятен на пальцах, без следов штемпельной краски индиго, солидные благопристойные люди, надежда мира, не зависящие от каких-то там крошек и мышек. Машины не ошибутся, и не сдадут баланс с подчищенным резинкой результатом, как Мышонок, Мышонок со стройными ножками, но зато высокомерная и чересчур много о себе воображающая. Барталичу наплевать на нее с высокого дерева, он еще юнец безусый. Гудят бесчисленные сети электропроводов, непрестанно что-то изменяется, а еще двадцать лет назад всего этого не было и в помине.
Но ведь ты сам жил в первобытном веке и чувствовал себя неплохо. По радио орал, как бешеный, фюрер, а ты штудировал право в Вене, до Вены было рукой подать, а венские девушки в те годы тоже носили такие же коротенькие юбчонки — мода идет по кругу и повторяется. Каждые восемь лет меняется длина юбок, и как этого никто не заметил. Только тогда постукивали по улице деревянные сандалии, а ножки были такие же стройные, как и сейчас. Но немецкий язык Вены не был языком фюрера, и юный студент — «элита» нации — проходил курс обучения за границей. Международное право, успехи Хильмара Шахта, экономика земель Юго-Востока — сюда включалось все: «Гроссраум Зюд-Ост», словацкая древесина и целлюлоза, венгерский скот, румынская нефть и болгарское розовое масло. «Гроссраум Зюд-Ост» — это были обширные планы и карты в газетах, а между тем уже шла борьба за Зюд-Ост у Волги. Никакой, абсолютно никакой логики, но этого следовало ожидать.
Это был слишком большой скачок в мышлении, но он все же углубился в кибернетику, Винера, Ашби с подлинной страстью, ибо он был юристом, человеком, натренированным воспринимать точные науки, точные понятия. Если бы
…где, однако, есть десяток людей, для которых я авторитет, истина. Рыжий Мышонок. У нее симпатичная кофта, в этом я уже имел случай убедиться, впрочем, надеюсь, я больше никогда не зальюсь краской невпопад…
…ни в коем случае, а потом перейду к гомеостату Ашби и, наконец…
Она стряхнула с себя оцепенение. Доктор, а ты не шутишь? Мышь, мышь Шеннона — чуть ли не вслух расхохоталась она, и доктор с удивлением покосился в ее сторону. Наверное, опять скажет: «Вы такая поверхностная девушка, что просто страшно».
Ему страшно, ему, доктору, у него ужасно костлявые руки, вот поэтому тебе и страшно, эх ты, осел, суставы на пальцах, точно зубчатое колесо на тракторе, я ни капельки не сержусь, что твои руки тянутся ко мне, я молодая и смазливая, сама знаю, просто жаль, что приходится терпеть по соседству такого осла, как ты, и эту машину. Ах доктор, бестолковый ты, как баран. Фу, и чего ты тут болтаешь? Все равно ненавижу тебя, ненавижу счетную машину, к которой ты меня изо дня в день гоняешь, ненавижу цифры, ненавижу столбики чисел, которые ты называешь «э-ви-ден-ци-ей», ненавижу счетную машину — ах кибернетика! — и когда же наступит наконец долгожданный век коммунизма и тебя выбросят на свалку, счетная машина, серая, как мышь Шеннона. Мышь, мышка, освободи меня, освободи девчонку, которую прозвали Мышонок.
Она невольно усмехнулась. Впервые ее назвал Мышонком Али Барталич. «Ты такая аппетитная, маленькая мышка, бегаешь, суетишься, нагоняешь страх». Не Крошка, как к ней фамильярно обращался доктор, а Мышонок.
Наконец-то они стали слушать с большим вниманием, какие они все молоденькие, только теперь я обратил внимание, и моя рыжая крошка тоже. А этот верзила Барталич, долговязый, как линейка, конечно, не имел понятия о кибернетике, когда наградил ее в канцелярии этим прозвищем — Мышонок.
Он взглянул на девушку в белой кофте, и она показалась ему какой-то жалкой — человеком без будущего. Вот я совсем иное дело, у меня есть цель, я уже кое-чего достиг в жизни, я заведующий бухгалтерией на этом предприятии, правда крошечном, но тем не менее… И мои приказы исполняют шесть человек, один мужчина, вот тот забавный паренек Барталич, и пять женщин, среди них и Мышонок.
— Итак, товарищ доктор, мы открываем курсы Заводской школы труда нынешнего года, — у директора вздрогнули уголки губ, — и первая лекция будет о механизации административных работ.
— Ну, разумеется, товарищ директор, конечно, мне очень приятно. Это будет такая лекция, какой вы не слыхали никогда в жизни. Да-да, разумеется, вполне конкретная, можете на меня положиться.
Директору тоже около пятидесяти, как и мне, в известном смысле это твердая гарантия для взаимопонимания.
— И коснемся заводских проблем, только небольшое выступление о кибернетике, вы понимаете?
— Ну, конечно, товарищ директор, с этим необходимо познакомиться, у меня есть по этому вопросу соответствующая ли-те-ра-ту-ра.
Директор похлопал меня по плечу, в это время по коридору как раз шел Барталич, он еще глухо захихикал. Ты-то много понимаешь, лопоухий, теперь мой черед.
Такой лекции вам вовек не забыть, это лекция на самом высоком уровне, может быть, она окажется похожей на одну из тех, что читал в свое время профессор Эрвин Хейдеман на юридическом факультете в Вене на заре человечества. Неужели эта крошка Мышонок не вспотела в своей грубошерстной кофте, она в ней, точно в броне.
У меня даже спина заныла, честное слово, доктор, а вы все разглагольствуете. Нет, все-таки не мешает послушать о мышке. Мышка натыкается на препятствие, возвращается, а потом во второй раз идет за пищей уже по правильному пути. Без четверти пять; в квадрате окна улица уже давно стала оживленной, по ней спешат люди, легкие, как бумажки, их обдувает ветерок с Дуная. И их не прошибает пот, они не вытирают себе лоб, как доктор. Кусок улицы — это свобода, а не счетная машина, за которую доктор как пить дать меня засадит, только кончится лекция.
С какой стати он все время твердит о мышке? Али Барталич уже исписал весь свой блокнот симметричными каракулями, а пока еще ни слова о нашем заводе. На что нам его мышка, ох, разве выдержишь тут, если за окном такая прелесть. Подумаешь, растрогал до слез своей кибернетикой, а почему же ты не разрешил Итке купить какую-то жалкую вращающуюся подставку, чтобы удобнее было писать под диктовку, а когда Али предложил включить в план будущего года диктофон, ты так набросился на него, что он чуть не прошиб головой стенку и не грохнулся с четвертого этажа прямо на набережную Дуная. А семерки, видите ли, надо выводить каллиграфическим почерком, как этому учили пана доктора в давние времена в народной школе. У нас еще считают ручным способом, уважаемый кибернетик, а вы тут морочите нам голову.
Наткнувшись головой на препятствие, «мышь» возвращается, погудит-погудит и без всяких сетований снова отправляется за едой, за шкваркой-электродом. А тебе вообще известно, крошка, что такое электрод?
На улице ребята гоняют красный мяч, и, по-моему, пока на заводах будут такие чокнутые, как ты, доктор…
Директор косится на часы, долго, очень долго глядит на большой циферблат, потом бросает выразительный взгляд в мою сторону, надо торопиться, надо скорее кончать. Что? Не понимаю. Не могу же я читать лекцию и смотреть на вас, товарищ директор, потерпите, скоро конец. Ну, теперь ваша душенька довольна? Не может быть, чтобы вы не оценили по достоинству доклада, и председатель профкома тут, явился с опозданием, но, по-моему, тоже сумеет оценить…
Он последний раз вытер лоб и сложил бумаги, выводы о механизации на заводе он сделал кое-как, взял прямо из головы, вслепую, но зато произнес уверенным тоном, от которого самому сделалось тошно. Взгляд директора стал холодным. Наверное, я что-нибудь ляпнул… А где же крошка, не прозевать бы ее.
Он сошел по ступенькам.
Странно, почему не слышно аплодисментов?
Аплодисменты были жиденькими и затерялись в шуме отодвигаемых стульев.
— Доктор, — подошел к нему директор, вытирая рот, — завтра в восемь утра прошу ко мне. Вы понимаете?
— А что… что такое?
— А вы сами, кажется, абсолютно довольны? Лично я недоволен и вместе со мной еще добрая сотня людей. Вы понимаете?
Директор всегда добавляет: «Вы понимаете, вы понимаете?», прямо действует на нервы. Ему, видите ли, не по вкусу моя лекция.
«Вы понимаете?»
К Мышонку прикоснулась влажная мягкая рука.
— А-а, это вы, доктор…
— Ну, как вам понравилось?
Он смотрел на ее кофту, и ей почему-то стало неприятно.
— Я попрошу вас подняться наверх, очевидно, вы и сами знаете, Мышонок? Мне крайне необходимо докончить расчеты по расходам.
Она медленно поднималась по лестнице. На черта ей это нужно? Ей безразлично, отхватит доктор опять солидную премию или нет. Она шла, не замечая, кто шагает за ней. Доктор или Али Барталич.
Доктор не скрывал досады. Тьфу, «вы понимаете?», «понимаете?» Это же конец карьере. Цвет стен казался ему до тошноты зеленым. В мокасинах у Мышки ноги куда хуже, факт, только какое мне дело?
Она вошла в непроветренную канцелярию, торопливо бросилась к окну. В лицо ударил летний вечерний воздух, наполненный запахами Дуная. Потом села к столу с длинными листами бумаги, испещренными колонками цифр. Направо стояла счетная машина, клавиши которой воспроизводят самую мерзкую песнь в жизни.
Не сказав ни слова, она опустила пальцы на клавиши. Доктор и Али Барталич почти с испугом следили за Мышонком, за ее пальцами, которые вслепую и с невероятной быстротой беспечно порхали по углублениям зеленоватых клавиш. Она не спускала глаз с обоих мужчин, а пальцы ее казались пальцами Святослава Рихтера, играющего в переполненном зале.
Доктор повернулся, аккуратно сложил лекцию и засунул ее в карман.
И зачем только вы меня пригласили?
Зря это.
Я не скажу, что чувствую себя здесь плохо. Наоборот. Здесь очень уютно, и потом я так редко выбираюсь на люди. Но только с какой стати вы тут со мной сидите? Ну посудите сами, я не такая уж молоденькая или красивая, всего-навсего работница с трикотажной фабрики, которую вы увидели вчера днем. И какой только я для вас могу представлять интерес?
Сказать по правде, мне страшно не хотелось приходить сюда. Что это даст вам и мне? Почему вы улыбаетесь? Тут нет ничего смешного. Я даже боюсь посмотреть вокруг. Завтра пойдут сплетни. Вот увидите. Потому что у нас образцовая бригада, у нас беседы о новой жизни и вообще… Правда, девчата-то все поймут, а вот какой-нибудь деятель с нашей фабрики…
Кажется, я понимаю, что вам нужно. Может, я вам чуточку нравлюсь. Я даже на работе держу фасон, на мне спецовка как с иголочки, будто из тафты — вы же сами вчера покосились. Вот видите, я тоже кое-что заметила, проходя между станками. Только, по-моему, уважаемый товарищ, вы в каждом городе так поступаете, наверно, у вас уж такой метод: всегда приглашать ту — ну, как бы это выразиться, — которая держит себя посвободнее, приглашать вечером в кафе. Заказываете кофе? Правда, правда, одно только кофе, вина не надо. Курить я тоже не мастер. Если вы меня сейчас видите с сигаретой, то это уже немало… А потом девчонке внушите бог весть что: «останьтесь, мол, на ужин, потом будет музыка, немного потанцуем», правда?.. И она уже растаяла. Разве я не права?
Будьте добры, дайте мне спички, видите, я просто не привыкла… Спасибо, уже прикурила.
А вы понимаете, товарищ мой дорогой, что я теперь делаю? Ну что вы все время улыбаетесь? Впрочем, может, вы и правы. Я красивая? Да ну вас. Даже фигура? У меня хороший вкус? Не разыгрывайте меня, пожалуйста, иначе я вам так отомщу, что вы наш «Свит» вовек не забудете.
А разве вам не сказали, что я не из числа женщин… ну… таких, на один вечер, нет, правда-правда, не обижайтесь, товарищ редактор, побеседовать — это одно дело, собственно, ради этого я только сюда и пришла — и только, не больше. Разве вам не сказали, что я замужем, у меня есть дочка? Нет, не надо, я вам все-все расскажу, чтобы между нами не было никаких недомолвок. Кофе чуть горчит, а официантку здесь не дозовешься. Попросите, пожалуйста, кусочек сахару.
Нет-нет, девушка, я ничего не заказывала, в самом деле. По-моему, вот этот товарищ…
Вот видите, какой вы. Просто я люблю все новое, вам просто повезло, иначе бы я и не притронулась. Вот черт, ведь кажется сижу тут тихо, спокойно, а такое чувство, будто натворила бог знает что. Вам этого не понять.
Ах, нет, не в этом дело. Просто вы меня не понимаете, правда, мы так далеки друг от друга — сидим на разных концах мраморного столика, и люди вокруг на нас глазеют, постарайтесь лучше не думать об этом. Вечно они таращат глаза на незнакомого человека. Ну, и на меня, раз я сижу тут с вами. Я думала, только пару слов, что-нибудь о бригаде, пожалуйста, ничего не заказывайте, я уже нервничаю — скоро шесть часов… Знаете, лучше уж я выпью поскорее. Ваше здоровье, товарищ редактор!
Ну а теперь я от души посмеюсь над вами, посмотрю, какую вы состроите мину — прямо хоть в кино! Знаете, я ведь тут в «Свите» вообще и не живу и через минуту убегу на поезд.
Вот видите, разве я вас не предупреждала? Надо было для беседы пригласить кого-нибудь из местных девушек. У нас — Зита, ну, знаете, та, в желтом платке, вы еще возле нее остановились, перед тем как подойти ко мне, сами же записали ее в свой блокнот. Вам надо было пригласить Зиту, она бы с радостью согласилась прийти, она-то уж бы вам порассказала о нашей фабрике, о бригаде.
Почему вас так интересует, где я живу? Это не имеет никакого отношения к трикотажной фабрике.
У меня все время не выходит из головы вопрос, с ка--кой это стати вы выбрали именно меня. Нет, не поверю, что это случайность. Записка, которую вы мне сегодня прислали, — это не случайность. Мою фамилию… ведь вы же не будете отрицать… вы ее знали совершенно точно, и мое имя потом спросили в канцелярии. Ну так вот, извольте, я живу в Важеце. Может, слыхали о таком месте? Говорите, что это… Как вы сказали?.. Сердце Словакии? Не знаю, что вы имеете в виду. Мне известно только одно: утром в четыре я вскакиваю с постели, чтобы поспеть на поезд, который меня подбросит почти к самым воротам «Татрасвита». Вам непонятно, зачем я строю из себя мученицу? Просто мне по душе работа тут на фабрике, очень нравится. Восемь часов работы. И потом наши девушки… Не могу просто говорить без слез, мне здорово повезло, замечательная бригада — и Зита, и Валика, и Ката… Я как-то забываю среди них о… Ну ладно, выпью глоток кофе, а то совсем продрогла.
Это, может, вам не надо ни о чем забывать. А мне надо. О больной матери, о ее стонах, о моей дочке. В цехе я забываю, что я мать, какой странный цвет у этой рюмки, точно для жженки… а-а грузинский коньяк! Это в самом деле коньяк?
Вот у меня зашумит в голове, и вы ничего не узнаете о нашей бригаде, о нашем цехе, только о моих глазах — они заблестят. Я скверная, просто скверная, болтаю всякий вздор, будто с девчонками в буфете или после занятий. Нам ведь долго приходится ждать поезда, а в зале ожидания такая стужа, особенно по утрам, когда еще темно. Четыре часа утра… Это в самом деле ужасно тяжело, если бы мама не болела и не охала по ночам, так я не открыла бы вовсе глаз. А вы не могли бы написать, чтобы изменили расписание?
Вот эту официантку я знаю. Сперва я вам просто голову морочила, я забегаю сюда частенько, бр-р-р, вы бы только посмотрели, мужчины тут гудят, как осы. Когда у меня ночная смена, мне приходится приезжать сюда поездом в восемь, чтобы поспеть к девяти. Ну что вы меня спрашиваете?.. Спросите лучше Правление дороги.
Иной раз я успеваю на картину в Дом культуры, без журнала, билетерша там меня знает, пускает в зал, даже если поезд опаздывает. Вы в Братиславе, наверно, смотрите уйму картин — там столько кинотеатров! Наверно, штук двадцать? И четыре театра? Каждый вечер… Тут даже хорошенько и не выберешь, а вы уж наверняка что ни вечер ходите в театр… Нет? Хм… Даже странно, что не ходите. Ведь всегда можно выбрать время. Не наливайте мне, пожалуйста, столько, я же говорю вам, что эта официантка меня прекрасно знает, завтра всему «Свиту» будет известно, что я тут пила.
Я забегаю в кафе всякий раз, когда идет фильм про войну или когда у меня болят глаза и вообще не тянет в кино. Устроюсь где-нибудь в уголке за бутылкой малиновой воды и читаю… ну… что под руку попадает, выписываю «Смену», читаю «Слованку» или что-нибудь потоньше. Только теперь я учусь, через месяц экзамены на повышение разряда. С этим делом тоже получилась настоящая кутерьма, не подводить же мне остальных, ну и пришлось тоже взять обязательство.
Не надо пускать так громко транзистор. Вот такой же есть и у наших девчат. Я тоже купила маме, только побольше — легче достать батарейки. Маме очень хотелось для прогулок с малышкой, а теперь ей в постели радио и совсем кстати — играет себе тихонько у самого уха. Разве вы не знали? Мама совсем не встает с постели, уже больше года. Суставы и всякие другие недуги.
Кто берет ребенка из ясель? Соседи. Иной раз и библиотекарь. Да, он вертится около меня, вы понимаете… Моя малышка к нему привязалась, но мне-то он совсем безразличен. Она как следует не успела привыкнуть и к отцу, я ей частенько показываю его фотографию… Нет, лучше не курить эту «Липу», она совсем никудышная, только легкие портит. Легкие… я так боюсь за малышку, у нас на севере ведь очень резкий воздух, боюсь, она простынет. Вы говорите, что воздух тут хороший, даже здоровый. Не утешайте меня, это очень любезно с вашей стороны. А в Братиславе в самом деле можно достать «лодочки» с тупым носком? Это так модно, а вы, наверно, привыкли встречаться только с модными женщинами? Неужели даже у вашей жены еще нет таких туфель? А она вас не ревнует? Вот видите, ревнует, а вы сидите тут со мной. Только ведь это ваша профессия — наблюдать. Ну не сердитесь… Как только вы подошли к нам с Каткой из заводского журнала, так мы сразу догадались, что вы из газеты — будут, мол, расспрашивать о процентах, потом какие книги обсуждали, и обязательно снимать. Чего же вы не снимаете? Ох, нет, мне не хочется попасть в газету. Какой смысл? Только лишние разговоры.
Опять вы за свое. Ну какой толк в моей красоте, коли я живу, как монашка, а? Да и ребенок отнимает уйму времени, с ним столько хлопот! Там, с другой стороны Дома культуры, в магазине, можно купить рассказы для детей, вы даже себе не представляете, какие дети любопытные. Ох, сколько раз я прямо с ног валилась от усталости. Если вставать в четыре утра всю неделю, то вечером просто падаешь без сил.
Странно, почему это вы не расспрашиваете обо мне, о моем муже?
Это хорошо, что вы не задаете вопросов — спасибо за сахар, девушка! — если бы вы стали копаться в моей душе, то, может, я вам наплела бы всякой чепухи. И все равно я внимательно слежу за вашими руками — они у вас такие тонкие, — не тянутся ли они к блокноту, потому что в ту же секунду от меня только пыль останется и недопитый кофе. Вот так, дорогой товарищ! Какой вы все же, заказали какую-то гадость, а потом вместо того, чтобы рассказывать о бригаде, я выворачиваю себя наизнанку, точь-в-точь как на исповеди. По-вашему, я говорю, что хочу? Тоже верно. И ваше дело выбрать правду — вы человек толковый, и сами разберетесь в этой мешанине. Ну так вот — мой ребенок знает своего отца. Но очень мало. Дайте мне, пожалуйста, сигарету, затянусь разок, черт с ним. Вот видите, даже руки дрожат, это не от работы, а от волнения. Спасибо, вы вправду очень любезны, приятно вот так разок в году посидеть со славным человеком за столиком в кафе.
Вы чем-то даже напоминаете мне моего мужа, в самом деле. Почему я перестала рассказывать? Хочется покурить, подумать.
Не смотрите на меня так, как на… на… разведенную дамочку.
Вы ошибаетесь.
У моей дочери есть отец. Вы мне его и в самом деле немного напоминаете. Он был долговязый, худой и дотошный. Стукнет бывало топором по полену и не бросит, пока не разрубит до конца. Он родом не из Важеца, нет, он с Быстрицы. Просто он служил в армии в Микулаше, там мы и познакомились. Но только это вам в самом деле не интересно для репортажа о лучшей бригаде трикотажной фабрики… Ну, мне пора на поезд, а то малышка…
Не надо, не разыскивайте меня ни в коем случае. Вы мне очень симпатичны, даже больше, но только не надо…
Ну хорошо, я посижу еще пять минут, и если вам уж так хочется, доскажу, как все произошло.
Я даже теперь и сама в толк не возьму, как все это на меня свалилось. Сами знаете, ну влюбились друг в друга, он ухаживал за мной. Потом переехали к моей маме, стали ждать ребенка. Появилась на свет дочка — вот посмотрите фотографию. А у вас есть дети? Из них получилась бы славная парочка, не будь Братислава так далеко, ведь мы живем на севере. Как она вам нравится? Девочка — настоящая радость. А ямочки на щеках? Это на самом деле, это не ретушь — ее снял наш библиотекарь. Спасибо, коньяк я допью, ладно? А больше вы ничего не заказывайте. Только хуже себе сделаете.
Нет, он не ушел, вы ошибаетесь, не бросил меня, хотя жить с тещей — тоже не рай. Вам тоже так кажется?
Пожалуйста, вынимайте свою записную книжку.
Вчера днем я не успела вам все сказать, машины так грохотали, да и вы куда-то торопились.
Говорить помедленнее? Это я просто так, от волнения. Вот у меня все из головы не выходит — за что вам только деньги платят? Вам надо писать об образцовых коллективах. А мы, правда, дружный коллектив, и я так люблю наших девчат, что готова за них… Ох, вряд ли вы это поймете. А наши обязательства появились вот как, только пишите поскорее, а то через полчаса уйдет последний вечерний поезд. Девчата приставали ко мне, чтобы я тоже взяла обязательство. Ну, вы сами знаете, читаете ведь газеты. Однажды я даже разревелась, это когда говорили, что надо, мол, жить иначе. Мне даже показалось как-то чудно, что на фабрике надо заботиться о своей личной жизни и даже принимать на этот счет обязательства. Ну разве может кого-нибудь интересовать моя глупая, несчастная личная жизнь? Я расхныкалась, даже нос повесила, ну что я такое для них? Только все испорчу, учиться мне все равно нельзя. Что я могу? Потом зашла речь об этой самой квалификации… Конечно, у всякого человека есть своя работа, которую можно проклинать на чем свет стоит рано утром и еще трижды на день, но все-таки работа — это смысл жизни. Руки, нити… Крепче всех руки, вы говорили, что за ними надо ухаживать, не бойтесь за них, молодой человек, скоро и у нас тут откроют салон косметики. Ну что вы говорите, почему это мне не обязательно. Дома куча белья и потом эти нити, километры волокон, мои пальцы и ладони — ведь по ним не скажешь, что мне всего двадцать пять лет.
Вот потому-то два раза в неделю я и торчу здесь до вечера, учусь. Текстильные волокна, красители, вязальные машины, откуда вам это знать! И тогда тоже возвращаюсь домой последним поездом, а мать… В такие дни и дочка не умыта как следует, и ужин ей некому приготовить, так, перекусит что-нибудь холодное, пошарит в чулане — ведь мама все время лежит без движения.
Оставьте, пожалуйста, пусть играет — меня радует всякая песенка. Дома вечером нельзя даже включить радио — малышка спит, а у мамы нервы совсем расшатались. Я капельку сделаю погромче, авось нас не выгонят из ресторана. Ах, поют… Если бы я могла, я бы обязательно ходила в наш заводской клуб. Недавно там купили шесть гитар и три мандолины, аккордеон есть на складе, но только некому на нем играть… Можете и об этом написать.
Ну вот, хорошо, что мы допили кофе, по крайней мере не надо заглядывать на дно чашки. Какие только желания не приходят в голову… сама забудешь, а потом вдруг что ни год — обязательно что-нибудь исполнится… Некоторые говорят, что я, мол, южный тип. Нет? В самом деле?.. Ну, конечно, я горянка, коренная словачка. Ну, и волосы черные как смоль, надо бы сходить в парикмахерскую, а то выбиваются из-под платка, а это плохо… Нет… вовсе не из-за красоты, просто нагрянет как-нибудь техник по безопасности в цех… Конечно, попадут волосы в машину — и быть беде… Беречь их? Опять комплименты? Вы каждой это говорите?
Как, вы не журналист? Пришли просто так? А я-то тут разболталась.
Значит, вы пишете… Знаете, один раз я тоже сочинила стишок, мама отнесла его тайком учительнице, и меня даже хотели специально учить. Ну а потом вышла замуж, и теперь вот… ребенок. По крайней мере хоть на заводе повышу свой разряд, раз уж нельзя учиться. Когда-то еще малышка подрастет и пойдет в школу.
Как вы думаете, я не состарюсь к этому времени?
Нет, у меня и мыслей нет о замужестве. Я столько горя хлебнула… Я, милый мой товарищ, просто не могу выйти замуж, мне страшно от одной этой мысли.
Налейте мне еще, так… ох, чуточку бы соды… Лучше не буду смотреть на вас… Малышку мы отнесли к соседям, она там жила три дня, а мама все плакала. Сколько слез, точно половодье хлынуло, даже чудно́, и откуда только такие потоки слез на ее морщинистом лице? Я не могла привести ее в чувство, ее так и трясло, а я даже не в силах была плакать. Стою над ним и не знаю, как закрыть ему глаза, как это пишется в романах, забыла про слезы, точно окаменело все внутри, вижу только неподвижные губы, впалую грудь, потную пижаму и смятую чистую подушку, спутанные волосы… И стены комнаты сразу вдруг стали какими-то хрупкими, точно яичная скорлупа. Кажется, малейший шум — и они треснут. Правда-правда. И даже как-то не хватает медленного хрипа, прерывистого, торопливого дыхания, точно он спешит невесть куда.
Я, пожалуй, выпью еще, ударило в голову и в ноги, но тогда все было совсем по-другому.
Дочке тогда исполнилось всего-навсего год с небольшим. Он умер после трех месяцев отчаянных попыток вылечиться. Воспаление легких, открытый процесс, туберкулез… Здесь на севере, под Татрами.
Ну вот, а теперь позовите, пожалуйста, официантку. Нет-нет, никаких разговоров. Я плачу за себя сама! Я человек самостоятельный и…
Какой здесь холод, дайте мне вашу руку, чувствуете, мрамор такой холодный.
Слышите? Что-то загудело… Может быть, это мой поезд.
На склоне холма, что поднимается от Гунковцев, находится кладбище убитых немцев. Оно небольшое. Отступающая армия не оставляет после себя больших и величественных кладбищ. У отступающей армии другие заботы, ей некогда выкапывать по всем правилам могилы и выравнивать кресты по точным геометрическим линиям. Здесь около ста могил, все они одинаковые, время их пока не тронуло. Над могилами около ста крестов, с ними годы уже сделали свое дело — кресты почернели, потрескались, некоторые упали; надписи на них с трудом можно прочесть. У одной могилы я с удивлением остановился. На ней лежал букетик увядших полевых цветов. Могло пройти лишь несколько дней с тех пор, как кто-то положил его сюда. Родственник? Вероятно, родственник. Сюда, на Дуклу, приезжают немецкие туристы…
Я не знаком с организацией немецких военных кладбищ, не знаю немецких военных порядков, не знаю, как следует хоронить мертвых. Вероятно, это целая книга параграфов, постановлений, дополнений. Немецкая обстоятельность не могла не проявиться и в таком вопросе, особенно если принять во внимание их определенную склонность к мистицизму, которая так насаждалась в немецкой душе. Определенно, существует такой параграф, который специально оговаривает выбор места для воинского кладбища, но обыкновенному человеку непонятно, чем привлек немцев этот склон над Гунковцами, почему именно здесь они устроили кладбище. Правда, где-то они должны были выбрать место, но почему офицер, управляющий, а может быть, ж начальник воинских кладбищ выбрал именно это место, а скажем, не опушку леса, находящуюся в пятидесяти метрах отсюда?
А как хоронили убитых? Офицеров, вероятно, в гробах, а сержантов и солдат завертывали в брезент. Какие это были гробы? Где их брали? Делали ли их на месте или в тылу и затем возили в вагонах на фронт? Из строганых они были досок или из нестроганых? Светлые, пропитанные морилкой или лакированные? Покрытые брезентом или нет? Ничего этого я не знаю. Должно быть, у немецкой армии в тылу работало множество плотников, столяров, садовников, гробовщиков, фельдкуратов? Кто возглавлял их — офицер или начальник воинских кладбищ, носивший особые петлицы? Были это особые соединения, или они подчинялись отдельным дивизиям, полкам? Была ли это достаточно безопасная фронтовая или тыловая служба, которой определенно завидовал не один служака? А где питался такой офицер, начальник кладбищ, — в общей офицерской столовой или где-нибудь еще? С какими чувствами принимали его в свой круг остальные офицеры? Каких чинов он мог достичь? В качестве поощрения или наказания посылали сюда? Мог быть начальник таких погребальных команд награжден военным крестом? Ну, скажем, рыцарским крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами? И за какую квоту погребенных? А какие у него были надежды на быстрое повышение по службе? В свое время я перелистал несколько подшивок немецких газет, но на этот счет нигде ничего не вычитал.
Я ходил по кладбищу от могилы к могиле. Больше всего меня заинтересовали кресты. Все одинаковые, на концах специально закругленные, размер — в соответствии с инструкцией, форма — по инструкции, месторасположение — по инструкции. На его вертикальной части вверху выжжен воинский крест, под ним — звание, ниже, на горизонтальной перекладине, — имя и под ним даты рождения и смерти. Такое оформление крестов было в немецкой армии единым, определенным инструкцией. Как они достигали этого? Делала ли их каждая дивизия в своих столярных мастерских, или они производились в тылу на фабриках? Немецкой армии было нужно огромное количество крестов, разбросанных по всей Европе. Так возникла колоссальная промышленность, фабрики по производству могильных военных крестов. Были ли важными военными или промышленными персонами директор, мастер, ведущий инженер такой фабрики? Существовали ли для служащих фабрики рекламационные инструкции первой, второй и даже третьей степени? Находились ли эти предприятия под общим контролем вермахта или принадлежали концерну «Герман Геринг»? Были ли они полностью обеспечены поставками древесины? Случались ли исключения в точных эксплуатационных инструкциях? А прибыль? Как было с прибылью? Двадцать или пятьдесят пфеннигов за штуку? Хватало ли мощности этих фабрик, или нужно было строить новые? Не приходилось ли переоборудовать с этой целью некоторые мебельные фабрики?
А доставка? Как было с отправкой крестов к месту назначения? Возили их в запломбированных вагонах или просто так? Кто-то их должен был нагружать, кто-то сгружать. Вероятно, не одна партия их сгорела при бомбардировке. Те, которые доходили, нужно было где-то складывать. Все они находились, должно быть, на точном учете. Их, вероятно, складывали один на другой до двухметровой высоты. Потом приходил офицер из погребальной бригады, предъявлял несколькими подписями удостоверенный заказ на пять, иногда и на двести крестов, просматривал их, подписывал, гробовщики грузили их на машины, а когда крестов требовалось мало, то их несли просто под мышкой…
А могли ли на такой фабрике по производству крестов работать иностранцы или пленные? Разумеется, работали. С охотой ли они делали эти кресты, усердно ли работали, старались ли увеличить производственную норму, достигнуть рекордной выработки? Сколько крестов нужно было сделать за смену? Сто? Двести? Или больше?
А владелец такой фабрики? Он, возможно заслуженный член партии, старый вояка, видный штурмовик, радовался, когда увеличивались заказы, когда он заключал с вермахтом контракт на поставку большего количества крестов? Как расценивалось такое предприятие? Как важное для империи? Как чрезвычайно важное? Учитывалась ли перспектива развития на последующие один, два, пять или десять лет?
На многих крестах этого кладбища еще можно прочитать имена: «Грен. (что означает гренадер) Альфред Готгард, род. 17.3.1896 — погиб 8.10.1944». Пожилой мужчина, почти пятидесяти лет. Солдат без звания. Наверное, участник первой мировой войны, ведь тогда он был еще молодым. Вероятно, он не отличался умом. И орденов у него не было. За две войны он не дотянул даже до ефрейтора. А может, дотянул, а потом его понизили. Кем был этот Альфред Готгард? И откуда? Был ли он женат? Наверно. И был у него, возможно, сын, который, возможно, был офицером вермахта и стыдился за своего отца, упрекал его, когда они встречались во время отпуска дома в те лучшие времена, которые ни в какое сравнение не шли с 1944 годом, что тот не был настоящим немцем.
Сорокавосьмилетний Альфред Готгард — солдат без отличий. Убила ли его шальная пуля или пуля замечательного стрелка, спрятавшегося где-то на дереве за рекой? Нет, крестов с выжженной датой (8.10.1944) вокруг много. В тот день здесь, видно, было беспокойно, что-то случилось. Именно поэтому он лежит тут рядом с унтер-офицером Куртом Козиолом, род. 12.10.1923 — погиб 8.10.1944. Через четыре дня ему исполнился бы двадцать один год. Может, именно в ту минуту, когда он обдумывал, как отпраздновать эту дату, его встретила пуля. Этот унтер-офицер не был недалеким парнем: он быстро получал одно звание за другим, а ведь на фронте он был не более трех лет, ему пришлось здорово покрутиться, чтобы дотянуться до унтер-офицера; вероятно, он был оборотистым парнем и ему ничего не стоило раздобыть бутылку водки ради своего дня рождения. Наверно, он был начальством над Альфредом Готгардом, и, может, именно в эту роковую минуту он сочно, по-армейски кричал на него, а старый человек стоял перед ним навытяжку, как сопливый мальчишка, и выслушивал его ругань и оскорбительные прозвища, которых он уже слышал в жизни столько, что они вообще перестали оказывать на него какое-либо действие. Возможно, тут-то и настигли их пули, как и многих других.
Я остановился у следующей могилы. Меня заинтересовало имя, выжженное на кресте.
«Обер-ефрейтор Рудольф Буссе, род. 6.1.1913 — погиб 12.10.1944». Вообще имя не должно значить ничего, но в данных условиях это все же имя особое. Рудольф Буссе — Рудольф Раскаяние. Как будто человек услышал эхо громовых слов, сказанных средневековым проповедником-фанатиком:
Возможно, он также услышал громовой голос бога войны — советской «катюши», когда открывались ворота ада и человек мечтал стать червяком и уползти в землю. Может, этот мужчина, Рудольф Буссе, находящийся в расцвете своих сил, прятался в наспех вырытом окопе, прижимался лицом к земле и молился, чтобы жизнь его продлилась несколько секунд, еще несколько секунд. А над ним, перед ним, за ним, вокруг него все ревело, громыхало, стонало, охало:
Может, именно в эту минуту или за несколько минут до смерти он шептал: «Я буду хорошим, буду хорошим, господи боже!» Может быть! А может, его последние слова были вопросом: «Что мне нужно в этой стране?»
Что ты искал в этой и во многих других странах, Рудольф Буссе? Кто тебя сюда звал? Что ты здесь потерял, разве здесь что-нибудь было твое? Где бы ты ни родился, это определенно было за тысячу километров отсюда. Для чего нужна была такая дальняя дорога? Где ты на нее встал? В рейнской области? В Вестфалии? Куда она тебя вела? Через Смоленск, Киев к Сталинграду? И потом сюда, в словацкие горы?
Ты вспоминаешь, немецкий солдат, как было в Польше? Танки стремительно продвигались вперед, а ты шагал с засученными рукавами по пыльным польским дорогам и приговаривал: «Ух, эта чесотка, это чесоточная страна!» Потом ты пил коньяк, настоящий, старый коньяк В настоящем древнем городе Коньяк. Из Парижа ты привез своей жене шубку — это были твои самые большие трофеи. Никогда до этого и никогда после этого ты ничего большего, чем эта парижская шубка, не получал. А ты вообще знаешь, немецкий солдат, что было дальше с этой шубкой? Когда ты мерз под Москвой, к твоей жене пришел штурмовик и сказал: «Наши солдаты мерзнут в России, их нужно обеспечить на зиму теплой одеждой. Дайте что-либо теплое на зимний сбор…» И она дала, ведь и ты был под Москвой, дала ту парижскую шубку. А знаешь, что произошло дальше с этой шубкой? Ее было жаль отдавать на фронт, она была слишком хороша для него, да надо сказать, что она и не была такой теплой, как казалось, армии она не принесла бы много пользы. Ее стала носить в театр жена штурмовика, потому что старая шубка, доставшаяся ей от евреев, уже вышла из моды.
И где только ты не побывал, немецкий солдат Рудольф Буссе? А не был ли ты случайно на Балканах? Там не получилось веселой войны — на Балканах появилась смерть, которая уже вас не отпускала. Однажды ты с ужасом заметил, немецкий солдат, что смерть приходит не только к одним и тем же, что у нее всюду есть свои любимчики. Чего ты только не натворил в мире, немецкий солдат! Ты сжигал деревни, накалывал на штык детей, выгонял коров из чужих хлевов, насиловал женщин. Ты ходил мимо немецких военных кладбищ, как будто тебя это не касалось, а когда ты видел, как где-то в русской степи из вагона выносят деревянные кресты, ты смеялся и как ни в чем не бывало рассказывал своим приятелям непристойные шутки о парижских женщинах.
Если бы было можно, я охотно посидел бы с тобой, Рудольф Буссе, за кружкой пива. Мы могли бы с тобой кой о чем поговорить. Я предложил бы тебе такую замечательную игру, я сказал бы тебе: «Знаешь что, немец, отдай мне свой дом, жену, все, что у тебя есть, иначе я тебя спалю, испепелю, замучаю, уничтожу, повешу, утоплю, застрелю в затылок, сожгу огнеметом, раздеру, на клочки, раздавлю гусеницами танка! Не помышляй защищаться, потому что за каждого застреленного нашего я застрелю сотни твоих. Ведь ты проиграл войну, а кто проигрывает войну, тот уже не является тем, за кого себя выдает, он — низшая раса, убогая раса, потому что войну, как считаешь ты, может выиграть только раса чистая и даровитая, предназначенная к тому провидением, очищенная от евреев, от большевиков и от сентиментальной гуманности! Какая же теперь твоя раса, бессмертный немецкий солдат?».
Сейчас о тебе, Рудольф Буссе, говорят, что ты доблестно сражался. Уже снова кое-где в мире превозносят твои воинские добродетели. Что такое доблестно сражаться, немецкий солдат? Убивать людей, которые никогда ничего плохого тебе не сделали и о которых ты не знал, что они существуют на свете? Что наполняет тебя гордостью, когда ты говоришь «доблестно сражаться»? Представь себе, что кто-нибудь другой также начал бы считать стремление воевать добродетелью и основным доказательством жизнеспособности своего народа; он вторгся бы в Германию и настолько доблестно и мужественно сражался бы там, что не оставил в живых ни одного немца. У каждого ли есть такое же право на это, как у тебя? И побежденная Германия, побежденная теми, кто сражался еще мужественнее, чем ты, ничего не смогла бы сделать! Почему же те, которые сражались более мужественно, так мужественно, что победили тебя, не сделали того же самого, что сделал в их странах ты, немецкий солдат? Чем же ты, собственно говоря, гордился и какую гордость кое-кто хочет снова воспитать в твоем сыне?
А какое теперь твое жизненное пространство, Рудольф Буссе, помещик кубанский, угольный барон донбасский, промышленник уральский? В Словакии, в краю, который ты игнорировал, находится твое двухметровое жизненное пространство. В Гунковцах. Гунковцы… Ты не знал, как это произносится, не предполагал даже, что какие-то Гунковцы существуют на свете. Вот видишь — они существуют. А ты — нет. Твои родные, если их не раз бомбило, вероятно, и не знают, куда ты запропастился.
Знаешь, кому в конечном итоге была выгодна твоя смерть, Рудольф Буссе? Промышленнику, делающему кресты. Это была последняя польза, которую ты кому-то принес. Возможно, он получил за тебя двадцать пфеннигов, а может, и пятьдесят, я не знаю. Наверно, он еще жив и расширил свое предприятие в послевоенные годы до большого акционерного общества. Ведь и сегодня еще есть такие, которые охотно засеяли бы воинскими крестами каждый гектар нашей планеты.
Вот видишь, Рудольф Буссе! И теперь не жди никаких фальшивых фраз, не жди, что я тебе скажу: «Прости нас таких, какие мы есть. Я больше на тебя не гневаюсь». Такими фразами потчевали друг друга люди после первой мировой войны в надежде, что ничего подобного уже не повторится. Но прошло двадцать лет — и ты, немецкий солдат, снова замаршировал. Ты ничем не можешь оправдать ни свою армейскую жизнь, ни свою смерть, ни то, что ты лежишь на моей земле…
Разве я знаю, что ты натворил там, где ступал твой сапог? Ты надеешься, что смерть все сгладит, что перед ней все мы равны, что смерть — это высшая цена, которую человек может заплатить за свою вину? Как ты хочешь равняться с теми, кого ты перебил, чем ты можешь оправдать то, что лежишь так далеко от своего дома? Нам, которые остались живы в странах, в которых тебе нечего было искать, нам ты и тебе подобные испортили самые лучшие годы нашей жизни. Что тебе было надо, немец с удивительным именем, в моей трудовой, миролюбивой стране?
Кто знает, может, ты никого и не убил — ни мужчину, ни ребенка, ни женщину, — хотя едва ли кто может это утверждать во время войны. Возможно, и так… Но что ты тогда, немецкий солдат Буссе? Невинная жертва? Ты думаешь, что лицом к лицу с ужасами, которые принесли немцы миру, еще существует нечто такое, как невинная жертва — немецкий солдат? Убил ты или нет, но ты лежишь в моей земле. И это уже вина, за которую иначе заплатить нельзя. Нет невинной жертвы немецкого солдата, ее не было в этой войне. Ты это знал? Вы это знали? Тем хуже, если не знали.
Не из ненависти я говорю тебе, немецкий солдат со странным именем, что я рад, что ты мертв и лежишь здесь. Если бы жил ты, не жил бы я, а в этом — существенное различие, потому что не я пришел разбойничать к тебе на родину, а ты ко мне.
Столько стран ты прошел, немецкий солдат, и именно здесь должно было случиться то, что случилось. Стоило ли маршировать, глотать пыль европейских дорог, нападать, убивать, стрелять, в ужасе прятаться, мерзнуть, шлепать по грязи — стоило ли делать все это за кубометр словацкой земли с деревянным крестом?
Я обвел взором это странное кладбище. Кресты стояли там ровными рядами, и только некоторые уже покосились. И снова и снова мне хотелось крикнуть: «Что вам здесь было нужно, немецкие солдаты?»
Я ждала этого дня, как безумная. Мне было двадцать два года, и все эти двадцать два года я мечтала о той минуте, когда наконец сумею вырваться из дому и уехать от родителей.
Стояло зимнее утро. Я уложила, с трудом сдерживая волнение, свои пожитки, книги, платье и отправилась в путь-дорогу по примеру сказочных героев. На дворе шел снег. Я смотрела, как ветер подхватывает и кружит в воздухе белые хлопья, и мне почудилось, будто снег падает совсем наоборот — с земли на небо. Приятно видеть мир, его серьезную, подчиненную физическим законам сущность вот так — вверх тормашками. И чувствовать в себе стремительное движение, когда сердце готово вырваться из груди, а рассудок молчит.
После долгих поисков мне удалось наконец поймать грузовое такси, но мои вещи сбросили ровно за километр от нового жилища. На дороге была гололедица, а таксисты оказались сущими разбойниками. Моим страданиям положила конец ватага юных сорванцов. Они вытащили меня из снега и спустили с горы все мое движимое имущество на санках, потом протащили его мимо колодца и устремились вверх по узенькой тропинке между покосившимися заборами, преображенными снегом в мечту невесты кондитера.
Дорога упиралась в калитку с угрожающей надписью:
«Осторожно!!! Злая сабака!!!»
Свирепые восклицательные знаки несколько смягчались наивным добродушным «а». Калитка была дряхлая, и у меня имелся от нее маленький ключ. Только у меня. Я крепко зажала его в руке, стараясь продлить наслаждение.
А снег все падал и падал, тая на руке и опускаясь на ключ белыми готическими значками крошечных снежинок. Мне страстно хотелось, чтобы в эту минуту играла торжественная музыка. Замок заупрямился. Потревоженная шумом собака залаяла, потом злобно зарычала, морозно позвякивая цепью. Из сада, задрав хвост трубой, плыл навстречу мне кот.
— Здравствуйте! — поздоровалась я с ним учтиво, как с местным старожилом. Он покосился на меня своими желтыми глазищами и ничего не ответил.
Деревянная хибарка пряталась между старых слив. За ней выстроились черные осиротелые дубы.
Взяв на кухне миску с приготовленным для собаки супом, я вышла во двор. Собака запрыгала, гремя натянутой цепью. К вечеру мы познакомились ближе, но сейчас встретились лицом к лицу впервые. Это была злющая собака, пятнистая, под стать гиене, из узкой пасти текла слюна, поблескивали клыки.
У меня задрожали руки.
— Милая моя псина… Ах ты мой барбосик… — подлизывалась я к нему, но пес твердо знал, что эти лицемерные слова вызваны страхом. Он косился на меня маленькими желтыми глазками и посмеивался в усы. Я подошла к нему настолько, что при желании он мог меня укусить, и подсунула ему миску. Пес потянул носом и фыркнул с таким высокомерием: «пф!» — ну точь-в-точь как мой отец, когда на ужин варили лапшу.
— Ешь-ешь, чего нос воротишь! Тут витамины! — заставляла я.
В конце концов он снизошел и милостиво сунул морду в миску. Я нащупала кольцо на ошейнике. Шерсть пса была мокрая и жесткая. Тело его напружинилось в настороженном ожидании. Наконец, я отстегнула цепь от кольца и пес оказался на свободе. И в эту минуту, будто он прекрасно видел все мои движения, он отскочил в сторону, закружился на месте, кувыркнулся в воздухе и — фью — прямо к забору, и — фью — закружился перед домом. И снова. И назад. В эту минуту я его полюбила. Мы были сродни друг другу. Я была таким же сорвавшимся с цепи существом, которое, высунув язык, носилось около своего дома.
— Ах ты, псина! Ну иди сюда, глупыш! — позвала я. — Иди, поешь!
Подбежав ко мне, пес уперся передними лапами мне в пальто и разрешил потрепать себя по шерсти. Я уже не боялась его, и он знал это.
Кот застыл на стуле возле плиты. Раскормленный и вульгарно пестрый. Но душа у него, как и у всех котов, была независимой душой мужчины. Я налила ему молока. Он даже не пошелохнулся, уставившись на меня глазами хозяина, встречающего никудышную хозяйку. Опустившись на колени, я стала ломать дубовые ветки. Огонь с жадностью набросился на них, и сероватые листья съежились на жару. Огонь перескакивал с безумной радостью садиста с ветки на ветку. С напряженным вниманием ребенка, выросшего в доме, где скверное центральное отопление, следила я за этим аутодафе. Подбрасывая ветку за веткой, смотрела, как они не сдаются, защищая себя капельками влаги, и наконец, выбившись из сил, вспыхивают голубым пламенем.
Мне было очень хорошо. На щеках вспыхнул лихорадочный румянец от неожиданного волнения. Я представила себе черные дубы там, за садом, дремлющие яблони вокруг по косогору и деревянную хибарку, где, точно сыр под стеклянным колпаком, хранится моя радость. Вокруг — ни одной живой души, никто не требует, чтобы я поступала так, а не этак, никто не надоедает своими наставлениями по поводу моей прически, сигарет, чтения и сна. Теперь я совсем одна. Как солнышко. Я засмеялась, и кот бросил на меня укоризненный взгляд. Я решила, что уже сыта по горло всякими нравоучениями и, схватив кота за уши, перевернула его в воздухе, чтобы он потерял всю свою спесь.
— Ты самая заурядная облезлая крыса, пестрятина несчастная, хориный хвостик, — ругала я его, и кот прекрасно понимал все мои обидные слова. Потом, схватив метлу, я исполнила нечто среднее между диким «мэдисоном» и акробатическими прыжками и прошлась в танце по всему дому — по моему, моему, моему королевству. А кот забился под диван, где в пыльном одиночестве ему следовало смириться с мыслью, что отныне королева здесь я, а он в лучшем случае «собеседник, которого терпят из милости». И я откромсала ломоть хлеба поперек всего каравая, и это было настоящее пиршество.
Затем наступила желанная, столько раз пережитая в мечтах хаотическая деятельность. Дрожа от волнения — сердце выделывало такие фокусы, будто я напоила его целым литром кофеина! — я взялась за обстановку. Прежде всего развесила картины Слободы; фотографии дедушек за стеклом, групповые снимки конфирмантов и членов союза садоводов перекочевали в чулан. «Вы разрешите мне немного навести порядок», — спросила я, получая ключи. «Можете делать, что угодно. Даже с помощью топора», — услышала я в ответ.
Я вытащила скатерть, набросила ее на изрытый рубцами стол, поставила на стол блюдо, а рядом шикарный подсвечник. Пунцовая свечка изогнулась, точно поющая или пьющая птица.
В углу светился бледный пергамент лампы, за окном падал снег, опускаясь на ветки огромного орешника, на запорошенные верхушки роз, на кусты смородины, окутывая их взбитыми сливками. Мне казалось, будто белый снег обволакивает и меня, скрывая всю горечь и злость. И теперь я очистилась от всякой скверны. Была покрыта миллионами крошечных чешуек, отражающих свет.
Пес носился как угорелый вокруг дома. Я слышала его лай и видела неровные от быстрого бега следы. Он носился по снегу, подгоняемый чувством радости и счастья свободы.
Я принялась потихоньку напевать, но не было такой мелодии, которая бы выразила все мое настроение. И тогда, издавая какие-то неопределенные звуки, я уперлась ногами в кровати. Затолкнув их в самый угол, я соединила их вместе, потом набросила сверху роскошное клетчатое покрывало, соорудив пышное французское ложе — идеал любителей кино. Потом, вытащив из чулана старую полку, обернула ее цветной бумагой и расставила книги. Заброшенная берлога пенсионера, который выводил первоклассные эрфуртские огурцы, буквально на глазах меняла свой облик. Так, теперь на окно — кретон, на пол — красный ковер, на стену — рекламу с трубкой, литаврами и звучной надписью
Голую лампочку, которая, словно воплощение убогости, болталась на шнуре посреди комнаты, я облачила в цветистый абажур, притушив резкий свет, и тогда на ковер упали интимно розовые блики.
На дворе отрывисто и радостно залаял пес. Я посмотрела в окно. Среди деревьев на снегу мелькнуло черное зимнее пальто Вили.
Я вскрикнула и как-то хрипло засмеялась — не то от испуга, не то от радости. И сразу расстроилась. Его приход разрушил все мои планы. Первый вечер я представляла себе совсем иначе.
Он шел стремительно, большими шагами, а пес прыгал рядом, угодливо виляя хвостом.
Я сорвала платок с головы, торопливо взбила волосы, но уже ничего не успела сделать ни с вытянувшейся пропотевшей шерстяной кофтой и потертыми спортивными брюками, которые уже доживали свой век и служили только для уборки, ни с захламленной кухней, ни с чемоданом и бумагами. Ах ты, псина противный, тоже мне, злая собачка!
Раздался стук. Ко мне приближалось смущенное лицо.
— Привет!
— Откуда ты взялся? — вырвалось у меня непроизвольно, голос сорвался, а внутри все натянулось, как струна. Я представляла себе нашу встречу совсем иначе. Дом — в образцовом порядке, себя — в мягком пуловере. Музыка, легкая закуска… Мы отдыхаем у камина, вернее у плиты, потрескивает огонь, мы пьем жасминный чай — разумеется, жасминный, он такой ароматный! Сотни раз — и даже больше — я воображала себе нас двоих с прозрачными бокалами из йенского стекла, золотисто-терпкую жидкость, торт из лучшей кондитерской, блаженное чувство нашего одиночества и эти долгие часы наших бесконечных разговоров, разговоров без прикосновений, потому что на ласку у нас было море времени впереди. Уютно булькает что-то в кастрюле на плите, и от жасминного чая струится тонкий аромат… а я вся в розовом, благоухающая… И теперь я не могла простить ему то, что он так безжалостно испортил мою мечту.
— Как ты меня нашел, я же тебе ничего не сказала.
— Спросил Марту.
— А я-то думала пригласить тебя завтра, когда наведу порядок.
— Мне хотелось тебе помочь.
— Здесь такой хаос…
Стоя нос к носу, смущенные, скрывая свои желания, мы стеснялись себя, не решаясь дать волю чувствам, боясь показаться смешными, беззащитными в глазах друг друга. Он тяжело дышал, очевидно ждал, что я обрадованно брошусь ему в объятия.
— Я все представляла себе иначе…
Я услышала свой кислый голос. В его глазах постепенно потухло выражение той нетерпеливой радости, с которой он летел сюда по заснеженной тропинке.
— Я, наверное, вся перемазалась углем?
— Ничуть.
Я терзалась, представляя себе собственное лицо: измученное, поры забиты пылью — вряд ли такая физиономия способна вызвать восхищение.
— И как только собака тебя пустила? Придется давать ей поменьше жрать. Зачем мне такой сторож, если его кто угодно может почесать за ухом!
— Разве я — кто угодно? Меня животные любят. Ты же знаешь, что я умею обращаться с ними. Ах, ты моя животина!
У него мягкие, очень нежные губы, а в груди точно жаркий поток, который всегда и совсем неожиданно рождает во мне какое-то темное и неизъяснимое волнение. Я покорилась этому потоку, но только на мгновение, а потом, оттолкнув Вили, увидела в его глазах какое-то странное, невменяемое выражение. Но он тут же спрятал его под маской благоразумия. Благоразумие — превосходная маска, за которой человек чувствует себя как за каменной стеной…
— У тебя озябли руки, — спохватилась я, — налить тебе чаю?
Скажи он «да», и я в ту же секунду вытащила бы из чемодана жасмин и бокалы из йенского стекла, чтобы хоть как-то спасти осколки своей глупой мечты. Но он, почувствовав мою досаду, не понял причины и заупрямился, бросив самым прозаическим тоном, которым он мог меня наказать и наказал:
— Чай? Не стоит. Мне уже пора идти.
— Куда?
— Договорился с ребятами…
— Да? Ну конечно! Тогда не стоило тащиться сюда по снегу.
— Мне хотелось повидать тебя.
Его слова звучали безучастно, и каждое из них впивалось в нас точно острое, невидимое, но больно ранящее жало.
— Жаль, что ты застал тут такой хаос.
— Ерунда.
— Ну а как тебе моя комната? Знаешь, как я вымоталась? Пришлось самой тащить сюда все через лес. К счастью, помогли какие-то сорванцы.
— Я же предлагал тебе свои услуги. Не захотела — сама виновата!
— Как тебе здесь нравится?
— Мило… Очень мило…
Я ожидала большего. Я ходила за ним по комнате, и мне хотелось, чтобы он заметил обои, медведя на клетчатом покрывале, чтобы он по достоинству оценил подсвечник, полку, рекламу, бумажный фонарик. Бросив еще раз «Очень мило», он повернулся и обнял меня за плечи.
— На мне такие старые брюки…
— Неважно, это неважно.
— «Молния» испортилась…
— Сколько я тебя знаю, у тебя вечно испорчена «молния».
Однажды я действительно надела юбку с испорченной «молнией», только один раз, и он это запомнил. И попрекнул. Я нахохлилась.
— Ну, иди сюда, ко мне, — показал он на старое кресло, которому я собиралась придать вид модерн при помощи еще одного клетчатого покрывала. В своих мечтах я отдыхала в этом кресле, уже преображенном: играет радиола, а он, расположившись у моих ног на ковре, рассказывает мне что-нибудь об амплитудах, или технике, или джазе, или еще о чем-нибудь… Уютно потрескивает огонь… благоухает жасминный чай — неизменный спутник моих поэтических грез… и…
— Иди сюда, сядь! — просил он, голос его стал чуть-чуть глуше.
— Нам там вдвоем не уместиться. Ты же знаешь, какая я толстая.
Присев на мое чудесное покрывало, он вдруг с какой-то яростью, точно бросаясь в реку, чтобы спасти утопающего, сорвал с себя пальто и пиджак.
— Иди сюда!
— Нет, нет, — бормотала я неохотно, без тени влечения, подходя к нему. Я знала, что этого не избежать. Он нахлынул, точно вешние воды, прилетел по снегу, чтобы после долгих месяцев мерзкой зимы, свиданий в кафе, кино и на хмурых улицах, остаться вдвоем. И он просто бы не понял меня, начни я ему толковать что-то о голубом свитере, благоухании и квартете Гайдна.
— Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь поесть? — предложила я слабо. — У меня есть очень вкусный гуляш. Серьезно.
— Иди сюда!
— Или хлеб со шкварками…
Он почти грубо схватил меня за руку.
— И как тебя только впустила эта гнусная собака, — лепетала я, но это была капитуляция.
И у любви должна быть счастливая звезда. А над нами в тот вечер светил всего лишь бумажный фонарик. На чувствительной кардиограмме желаний взметнулся и резко оборвался целый вихрь наших чувств, мое разочарование, его неистовая страсть, смущение и вдобавок естественный страх живых существ, которые, выглянув из своей скорлупы, страшатся неожиданного удара.
— Не сердись! — проговорил он наконец, повернув ко мне лицо, выражавшее подавленность.
— Я представляла себе все совсем иначе, — вырвалось у меня, и я снова вспомнила о заштопанных брюках и торте из лучшей кондитерской. — Я знаю… — в уголках губ у меня застыла горькая усмешка. Но я, точно слепая, цеплялась за утраченное видение. Мне страшно хотелось быть красивой, сидеть за рюмкой вермута, а на плитке пусть кипит чай. Но я ничего не сказала вслух, как всегда, я боялась показаться сентиментальной. И мы молчали, замкнувшись каждый в свою скорлупу, неспособные проникнуть в душу другого. Стало холодно.
Внезапно что-то вспрыгнуло на покрывало. Мы испуганно вздрогнули, но это был кот. Он спокойно прошелся наискосок по нашим телам, оставляя на коже легкие следы коготков, и оглядел нас с таким вниманием, точно намеревался все запомнить и тут же позвать людей.
Мое напряжение ослабло, и я вновь обрела способность улыбаться. Но его настроение было безнадежно испорчено. Как всякий мужчина, он хотел нравиться любой ценой, и это смешное, дурацкое желание вызывать восхищение ему доставалось нелегко. Он замкнулся в молчании, холодный и безучастный, точно мы не лежали рядом, точно между нами нет никакой чудесной близости, а просто так оказались случайно вместе, благодаря какой-то загадочной служебной обязанности.
— Мне пора, — бросил он сухо и не глядя на меня.
— Подожди немного, — попросила я. — Только ничего не говори. Ладно?
Вокруг дома носился ветер, носились легкие собачьи лапы.
— Наверно, идет снег.
— Хм, — отозвался он.
И тут мне пришла в голову мысль, что в душе за этот мучительный вечер он невольно будет винить только меня.
— Не глупи, — проговорила я нежно.
Теперь я не испытывала никакого смущения, мне хотелось утешать и ублажать его, но мой друг, мягкое и легко уязвимое создание, вновь спрятался в свою раковину, предавая себя горькому самобичеванию. А на меня вновь смотрела маска — равнодушное лицо молодого человека, которому ничто не может причинить боль. Ценой каких страданий даются нам эти позы!
«Не буду его просить», — нашептывал мне самый дурацкий из всех моих внутренних голосов. И я проговорила почти весело:
— Ну, не буду тебя задерживать. Все равно у меня тут пропасть дел. А завтра мне рано вставать на работу, — и я для большей убедительности зевнула.
Потом мы вышли с ним на крыльцо, и я зажгла под крышей лампочку, которая осветила половину сада. Так мы стояли друг возле друга на серебристом острове, снег падал большими мохнатыми хлопьями. Прибежал пес, заскулил и стал прыгать нам на грудь, а за серебристым островом жалобно стонали лес и мгла. Это было удивительно красиво. Мы стояли минуту неподвижно, и хлопья снега запорошили нам волосы, плечи, прикасаясь ледяными перышками к нашим губам. У нас была последняя возможность…
— Вили, — позвала я тихо.
— Ну, пока, выспись хорошенько! — только и было ответом.
— Пока. И ты тоже.
Он ринулся вниз по ветхим ступенькам. Собака бросилась за ним, прощаясь, точно с закадычным другом. Хлопнула калитка. Я постояла еще минуту на серебристом острове в клубах снега. Потом тщательно заперла дверь и погасила лампочку под крышей. Ветер еще тоскливее завыл в темноте.
Подложив дров в плиту, я опустилась на стул. Кот замяукал — я заняла его место.
— Брысь отсюда, противная тварь, — прогнала я кота и стала следить, как огонь медленно, почти незаметно охватывает кусок угля. Как он пожирает его, и вот уже твердый камень в мгновение ока вспыхнул и, обнажив свое нутро, раскололся на красные искорки. У меня пропало всякое желание заниматься уборкой. Я выпила молока и с привкусом горечи во рту легла спать.
Я долго ворочалась с боку на бок, и мне вдруг стало страшно. Мне чудились дубы за домом, голоса, приглушенные мягким снегом. На чердаке что-то скрипнуло, дом наполнился звуками, движением, шагами. Я съежилась, затаив дыхание. А если нагрянут воры — ведь мне неоткуда ждать помощи. И я на мгновение почувствовала тоску по комнате, наполненной дыханием сестер. Только на мгновение, потому что сразу вспомнила утреннюю суматоху и непременное мамино: «Вставайте, хватит валяться», вспомнила свое бегство в страну грез, обветшалую от частого повторения мечту о сегодняшнем дне. Собственно, очень многое из моих планов не исполнилось. Во всяком случае, в моих мечтах явно отсутствовал противный таксист. И лед на дороге, на лесной тропинке, и то, как я упала — до сих пор болит спина! И слова Вили: «Не сердись!» «Вили!» — от этого до сих пор тоже болит в сердце. Я вновь увидела пышный, плывущий мне навстречу по снегу хвост кота, кривой зуб мальчишки с санками. Если сложить все это вместе, то, пожалуй, выдался не самый худой день. Если сложить все вместе, то получился в общем-то очень приличный день.
По комнате скользили желтые глазищи, мохнатый кот вскочил мне на грудь и громко замяукал.
— Ты что, приятель? Собираешься спать с девушкой? Она разве твоя? А ну, марш ловить мышей! Иначе вышвырну тебя на мороз, так и знай! — бранила я его, поглаживая мохнатую голову. Потом прижала ее крепко к себе, я потоки непрошеных слез хлынули из моих глаз на подушку.
— Ах ты, мой хороший! — зашептала я коту. — Кот-котище, напустишь ты мне полную постель блох. Теперь мы здесь с тобой два хозяина: ты меня будешь караулить, а я тебе буду приносить молоко, колбасу, ходить на работу, а потом учиться, читать, варить обед, рисовать, я и тебя нарисую, и заживем мы с тобой на славу.
Кот позволил себя гладить по шерсти, живой и теплый комочек, и внутри у него точно жужжало динамо.
— Мы будем с тобой большими друзьями. Никогда не станем ссориться, и я на тебя не буду кричать, и ты не будешь зря попрекать меня, мы отправимся с тобой в лес, а в день твоего рождения я куплю тебе большую белую мышь.
Он разрешил себя держать, обращаться к нему, и я совсем забыла в эту минуту, что его душа — это независимая душа мужчины. За окном потрескивал мороз и дубы о чем-то грустно вздыхали, но мой страх совсем исчез. Со мной кот, а за деревянной стеной, побрехивая, бегает пес. Его ворчание разносилось над сугробами, предупреждая всех, у кого дурные намерения, что нас тут много и мы так просто не сдадимся. Я посмотрела в синюю темень, где порхали белоснежные птицы.
— Пусть тебе приснится чудесный сон, — пожелала я сама себе, — потому что то, что приснится на новом месте, обязательно сбудется!
За окном густо падал пушистый снег.
Среди картин, которые Петер Гал хотел представить на выставку, была картина «Солнечный мальчик». В годы войны он рисовал небольшие пейзажи, навевавшие грусть. Природа в них, казалось, была покрыта серой мглой, как и вся жизнь этого края; краски растекались и перемешивались, очертания предметов были нечеткими, расплывчатыми. Мир в этих картинах представлялся мрачным, нереальным, безрадостным. Только «Солнечного мальчика» нарисовал Гал по-другому.
Тогда Петер Гал был начинающим художником. Летние месяцы он проводил в горной деревушке, лежащей на склонах Втачника. Жил он у вдовы Горской. За жилье и еду платил мало — денег неоткуда было взять. Матушка Горская приняла его в свой дом как родного. Каждое утро Гал уходил в горы, бродил по долинам, по горным лугам, рисовал сенники, бедные поля, кучи округлых камней, собранных с лугов и напоминавших в массе своей древние скифские погребения. Возвращался он под вечер, наблюдая игру теней в долине и глядя на гребни гор, освещенные лучами заходящего солнца. Он познавал душу этого края и искал те средства, с помощью которых мог бы передать ее как можно точнее.
Из благодарности нарисовал он для матушки Горской ее сына Штефана. Она нарядила его в белую рубашку. Белокурые волосы мальчика, напоминавшие по цвету только что скошенные колосья, и праздничная рубашка определили гармонию красок в картине.
Матушка Горская неотлучно сидела возле Петера Гала и смотрела, как на белом полотне появляется улыбающееся лицо ее сына. Это была единственная картина, которой не коснулось мрачное настроение. Ведь художник знал, для кого он рисует. Именно поэтому так хотелось ему теперь дать эту картину на выставку, как контраст к грустным пейзажным зарисовкам.
Почти двадцать лет не был Гал в этих краях. От железнодорожной станции он ехал автобусом. Подсел к шоферу, чтобы по пути можно было все хорошенько рассмотреть. А тот оказался разговорчивым.
— Полночную Леготу вы уже не узна́ете. Кругом каменноугольные копи. Народ туда сбежался отовсюду. В деревне остались лишь старики да старухи, а вымрут — так и деревни не будет. Еще бы, кому охота жить да мучиться в скалах?
У Гала не было желания разговаривать. Ему хотелось видеть этот край и наедине с самим собой пережить волнение встречи. Драма ныне угасающей деревни, с которой были связаны воспоминания о начале его деятельности как художника, еще больше удерживала его от разговора. Он только спросил, когда идет последний автобус к скорому поезду, и на все попытки шофера завязать разговор отвечал молчанием.
Вдоль дороги и дальше до самого откоса поднимались новостройки промышленного города. Вскоре после войны здесь были открыты богатые залежи угля. Временами автобус проезжал под канатной дорогой, по которой в сторону вокзала медленно двигались доверху наполненные углем вагонетки и возвращались обратно пустые. На лугах под склонами Втачника раскинулись бараки, то здесь, то там возвышались стройные подъемные краны, виднелись причудливые конструкции тепловой электростанции, трубы химических заводов. Встречные грузовые машины летели с такой неимоверной скоростью, как будто их водители упивались гибелью старого тихого мира и стремились как можно скорее предать его забвению.
Широкая бетонная дорога поднималась прямо на высокую, покрытую буйной растительностью гору. Очертания окружающих гор остались такими же, какими они были тогда. Может быть, только там, в глубине гор и долин, господствует тишина, а глубоко под ними уже распростерся лабиринт коридоров, где люди врезаются в землю, добывая уголь. На темени вершин раскинулись луга. Здесь их называли «лазками». «Лазки» звучит, как слово «ласки»[27]. «Удивительное совпадение, — подумал Гал. — Любовь — это как высокогорные луга: совсем близко к небу, высоко над пылью дорог, над дымовой завесой, застилающей вереницу будней». Он хорошо знал эти горы, все тихие места под огромными буками, под отвесными скалами, на просеках и пастбищах с ярко-зеленой травой, у памятников из груды камней, на которых грелись ящерицы.
Когда до шофера дошло, что незнакомый пассажир не желает с ним разговаривать, он пожал плечами и оставил его в покое. Однако молчать ему не хотелось. Ни одна встречная машина не проходила без его комментариев, в которых он более чем критически оценивал шоферские способности своих коллег.
— Эй ты, едешь, будто навоз везешь… Видно, еще недавно гонял волов… Этому надо бы дать телегу, а не автомобиль… кнут да вожжи. Но-но, поехали!
Постепенно все меньше пассажиров оставалось в автобусе. Когда же он остановился в Полночной Леготе, то был почти совсем пуст. Шофер нажал кнопку, и двери с шумом открылись. А сам он, как бы декламируя, произнес:
— Полночная Легота, последняя остановка, конец света!
Горная деревушка показалась Галу более ветхой, чем раньше, заброшенной, как бы опустевшей. На единственной улице зияют ямы, дома запущены, во дворах беспорядок. Попадавшиеся навстречу Галу крестьяне и крестьянки не обращали на него внимания. Чужой человек в деревне теперь не редкость — сколько землемеров, геологов, инженеров развелось в горах. Вербы у речки буйно разрослись, тополя вытянулись, кусты у заборов образовали густую стену. С трудом узнавал Гал оригиналы своих пейзажей и эскизов. Его рисунки и картины отразили природу в какой-то один из моментов. Но как меняется природа по прошествии года, хотя год в ее жизни — это мгновение! А как же изменились люди за два десятка лет?
Гал шел позади дворов по знакомой каменистой тропинке к домику, в котором когда-то жил. У развалившегося забора ему повстречалась маленькая девочка, робкая и сопливая. Он ласково обратился к ней:
— Здесь живет матушка Горская?
Девочка сжалась, посмотрела на него из-под опущенных ресниц и несмело кивнула.
— А она дома?
Девчушка испуганно взглянула на чужого человека и, не сказав ни слова, побежала по узкой каменистой тропинке.
Гал нажал ручку калитки и вошел в сад. Трава здесь была не скошена, деревья не ухожены. С волнением приближался он к знакомым дверям, ведущим прямо на кухню.
Хозяйка уже в окно увидела незнакомого человека. Едва Гал собрался постучать, как дверь отворилась и перед ним предстала матушка Горская.
Когда-то она была красивой женщиной с благородным профилем, который сохранился у нее, хотя волосы поседели и лицо покрылось морщинами. В выражении глаз появилась печаль, свидетельствующая об уравновешенности характера и о мудром примирении с жизнью, что бывает свойственно старым людям. Годы не сгорбили ее, в неподвижно прямой фигуре сохранилось гордое достоинство. «Такой была мать Горациев в древнем Риме», — подумал Гал.
— Кого вам надо? Она не узнала его.
— Вас, матушка. Присмотритесь получше. Не узнаете меня?
Она прищурила глаза и изучала незнакомого человека. Ее взгляд остановился на деревянном чемоданчике, в каких художники носят принадлежности для рисования, и тут лицо ее просияло. Потом, как бы не веря своим глазам, она подошла поближе, всмотрелась еще раз. И вдруг вся она ожила. Заговорила, хотя, казалось, не находила слов.
— Ну, возможно ли? Пан Гал! Неужели? А я думаю, правда это или нет. И вы не забыли про нас? Проходите, чего же мы тут стоим!
Они вошли на кухню. Запах, стоявший здесь, напомнил Галу былые годы. Матушка Горская растерялась, как девочка. Подолом юбки она дважды провела по столу и лавке, стоящим в углу кухни.
— Сюда, садитесь сюда, где вы раньше сидели. Боже, как давно это было!
Сама она села напротив и стала рассматривать его лицо.
— Смотрю в окно, кто же это ко мне идет, ведь сюда никто не приходит. А это вы. Не ждала я вас, правда же не ждала.
Она кивнула головой, как это делают люди, привыкшие к превратностям судьбы.
— Как вы постарели! Право же постарели!
Ее искренние слова взволновали Гала. Ведь если бы не картина, возможно, он никогда не приехал бы сюда и в самом деле забыл бы горную деревушку, гибнущую в окружении новых поселков. Не будь картины, он, возможно, не вызвал бы в своей памяти образа этой женщины, которая заботилась о нем, как о родном. Он знал, что это именно так, и сейчас ему было не по себе — он видел, что она приняла его с радостью, как тогда, что она вспоминала о нем больше, чем он об этом доме. Он знал, что это так, но ему хотелось разубедить ее.
— Как я мог забыть? Нигде мне не было так хорошо, как у вас. Сколько раз я собирался к вам, да все не получалось. Всегда возникала какая-нибудь работа. Сами знаете, как это бывает.
Она кивала, не выражая сомнений в искренности и правдивости его слов. Ведь она принадлежала к людям, которые верят на слово тем, кого любят.
— Это правда. Все теперь вверх ногами. Видели, что у нас тут делается? Многое с тех пор переменилось, да и люди изменились. Остались здесь лишь мы, старики. Да и куда нам идти? Молодые привыкнут, а мы? Мы уж тут умрем, под Втачником. Как я рада, что еще раз могу увидеть и услышать вас! Разболталась я, а вы, поди, проголодались с дороги.
Она встала и вышла из кухни.
Да, мне следовало приехать сюда раньше! Художник должен жить полной жизнью, он постоянно должен обновлять свои чувства, он должен все познать, — именно так неоднократно оправдывал Гал сам себя за потерянное время, за сумбур прошедших послевоенных лет, в которых было столько упоения и радости оттого, что страшное время уже позади. Это была естественная реакция на годы войны, и мы имели на это право. Право? К чувству веселой беззаботности все чаще примешивалось чувство тщетности существования. Ведь это была не настоящая радость жизни, а только ее подобие, ведь это было лишь неудачное повторение молодости, погибшей где-то в тюрьмах, на фронтах, в концентрационных лагерях. Переживания военных лет наложили свою печать на все послевоенные настроения людей. Напрасно старались мы заглушить их погоней за новым. Они останутся в нас до смерти, как запах этой кухни. Матушка Горская, мать Горациев! Надо встречаться с учеными, потому что они знают больше других, с деятелями искусства, потому что они чувствуют острее других, с простыми людьми, потому что они не кривят душой! Я испытывал чувство вины перед этой женщиной, перед этим уголком земли. Уже давно я должен был приехать сюда, приехать без цели, без намерений, просто так, к людям.
— Немного копченой колбасы и хлеба. Я знаю, что вы это любите. Как я рада, что вы приехали! А что вас к нам привело?
Она села против него и положила руки на стол.
— О цели своего приезда я хотел сказать вам позднее, но раз вы спрашиваете, скажу сейчас. Когда я жил у вас, я нарисовал вашего Штефана. Вы, конечно, помните, там на солнце во дворе, в белой расстегнутой рубашке с засученными рукавами. Вам тогда не нравилось, что она была мятая, но мне хотелось именно так. Я бы хотел увидеть эту картину и временно взять ее у вас на выставку. Она еще сохранилась?
Матушка Горская медленно убрала руки со стола, посмотрела на них и сжала. По ее лицу пробежала тень, глаза заблестели (у старых людей слезы всегда близко). Долгим взглядом посмотрела она на Гала.
— Не могу. Как же? Ведь тогда я и знать не буду, как он выглядит!
Снова взглянула она на скрещенные под столом руки, сжатые болью воспоминаний.
— Как же? Тогда я останусь совсем одна. Нет, этого я не могу, пан Гал, это было бы не к добру — как тогда, когда я отпустила его из дому.
Гал чувствовал, что за словами матушки Горской скрывается семейная драма, вызванная уходом Штефана. Действительно, тяжело живется этой одинокой женщине без единственного сына, которого она любила больше всего на свете. Он жалел ее, но в душе соглашался со Штефаном, с его уходом. Как это сказал шофер в автобусе? Полночная Легота, конец света.
— Куда он ушел?
Она посмотрела на него с удивлением.
— Так вы ничего не знаете, пан Гал?
— В автобусе говорили, что вся молодежь ушла из Полночной Леготы в поисках лучшего заработка. Почему бы молодым людям не жить лучше, чем жили их отцы и деды? Неужели они должны до изнеможения работать на этих голых скалах?
Она кивала головой в знак согласия.
— Это так. Они правы. Но я думала, что вы об этом знаете… а вы ничего не знаете. Никто не сказал вам. Да и кто вам мог рассказать? Штефан ушел первый. Да, ушел мой Штефан и уже не вернется. А я осталась, как сломленное дерево без опоры.
Гал начинал чувствовать, что случилось нечто худшее, чем уход сына из родительского дома.
— Что случилось? Ведь Штефан всегда был хороший, послушный, внимательный мальчик.
Еще сильнее сжала она руки под столом, так что у нее слегка задрожали плечи.
— Был, правда, что был… Так я вам все расскажу, все, с начала и до конца, раз вы ничего не знаете.
Она окинула взглядом кухоньку, знакомые предметы, среди которых прожила всю жизнь, как бы спрашивая совета, с чего начать.
— Когда вы ушли от нас, было лето. Тогда-то все и началось. Ребята, которые скрывались в горах, спустились с Втачника, взяли с собой и наших из деревни и направились к восставшим. Вначале было тихо, но когда мы услышали, как в долине загромыхали пушки, то поняли, что дело плохо и что им не удастся сдержать напор немцев. Много наших погибло. Раненых укрыли в деревне так, чтобы никто не узнал, что ранены они были в этом бою. Уцелевшие ушли в сторону Втачника, но на этом не успокоились. Они устраивали аварии на железных дорогах, перерезали электропровода, шедшие к фабрике и на шахту. А мы жили спокойно, фронт нас обошел. Но потом в школу пришли немецкие солдаты. Было их около тридцати. Наверно, их послали охранять электропровода.
Мой Штефан был хороший хлопец, дома все делал, как взрослый, но характер у него был беспокойный. Два раза я, его мать, вставала перед ним на колени. Пришел он однажды и говорит:
— Мама, все ребята ушли в горы. И я должен идти. Позорно мне оставаться в деревне.
Ведь ему только что исполнилось шестнадцать. Я сердилась на него, кричала, плакала. Опустилась я перед ним на колени (это было первый раз), но ничто не помогло. Он тоже заплакал, но ушел.
Потом он дважды приходил домой ночью. Я всегда давала ему что-нибудь с собой в горы, но больше уже не просила остаться. Все равно бы он меня не послушал.
Тут она на минутку умолкла и положила одну руку на другую.
Гал молчал. Он ждал, пока она сама не соединит нить воспоминаний. В душе он чувствовал, что матушка Горская рассказывает эту историю не столько ради него, сколько ради какой-то тщетной надежды, что в ее рассказе эта история закончится иначе, чем в жизни. Это была единственная возможность быть рядом с любимым сыном.
— Уже приближалась весна, когда все это случилось. Всю зиму наши благополучно прожили в горах, и вдруг однажды соседка кричит мне под окном: «Вашего сына Штефана схватили, он в школе, бегите его выручать».
Я страшно испугалась. Раз уж он в школе, то дело плохо, плохо с сыном коим единственным.
Побежала я что было сил. Солдаты, стоявшие у школы, жили у нас уже давно, так что мы всех их знали, они и пустили меня к начальнику. Он был, пожалуй, ненамного старше моего Штефана.
Сын как раз стоял перед ним, по бокам — два солдата. Но чего не сделает мать? Упала я там на колени (это было второй раз) и стала просить начальника, чтобы он отпустил Штефана, ведь мой мальчик — еще ребенок. Но он не отпустил — ведь он тоже был еще ребенок. Будь он постарше, с ним можно было бы разговаривать, а с этим — нет. Он кричал, чтобы я ушла, а два солдата тащили меня вон. И даже мой Штефан на меня зарычал: «Встаньте, мама, не просите!»
Бедный мой! Этим он еще больше рассердил начальника. Я предчувствовала, что будет плохо. Обняла я сына, положила ему свою руку на сердце, как бы охраняя его, сердечко мое… и в это время молодой немец выстрелил, выстрелил прямо через мою руку в сердце Штефана. В тот момент не было больно, только что-то страшно кольнуло меня в сердце. Я почувствовала, как сыновняя кровь смешивается с моей. Не уберегла я его, сердечко мое!
Матушка Горская замолчала. Она не плакала. Еще бы, сколько раз восстанавливала она в памяти это событие! Тут уж не хватит слез. И вот она положила правую руку на стол.
С тяжелым чувством ужаса и удивления смотрел Петер Гал на запястье натруженной руки с большим шрамом, оставленным пулей из пистолета немца, который был так же юн, как Штефан.
Она дотронулась до шрама.
— Сейчас болит. Уже давно зажила рана, а все еще болит. Как только я на нее посмотрю, так заболит… А вы хотите у меня его взять!
Гал смотрел на женщину, не сознавая, но предчувствуя, что он не привезет домой картину и не даст ее на выставку, хотя после всего того, что он здесь услышал, ему всей душой захотелось получить портрет Штефана.
Матушка Горская встала.
— Пойдемте со мной!
Они вошли в комнату. Галу хорошо была знакома ее полутьма. Все здесь было по-старому. Стол накрыт белой скатертью, высоко застланы кровати, на одной из которых он спал. Вторая кровати как бы ждала своего владельца.
Как это бывает в деревенских домах, в углу находился небольшой алтарь с образом Девы Марии, обнаженное сердце которой пронзало семь мечей. Этот образ теперь висел на боковой стенке. Матушка Горская указала на алтарь.
На месте образа Девы Марии висел портрет Штефана, портрет солнечного мальчика. Его лицо улыбалось, глаза щурились от солнца, белокурые волосы отливали золотом. Около картины лежали цветы. На полочке, покрытой вышитой полоской, постоянно горел огонь.
Гал не в силах был произнести ни слова. Та скорбь, которую он почувствовал и увидел, потрясла его. Он стоял лицом к лицу со своей картиной, игравшей роль божества, к которому устремляла взор материнская любовь и боль.
Она поправила цветы, посмотрела, правильно ли сгорает воск вечного огня, и вернулась к Петеру.
— Каждую минуту прихожу я сюда поговорить с ним, рассказать ему, что нового. Хотя бы так мы вместе, сын мой единственный, мой солнечный мальчик.
Петер Гал нежно обнял матушку Горскую за плечи, взял ее руку и ласково погладил шрам, оставленный немецкой пулей, как будто хотел успокоить жгучую боль.
— Не сердитесь на мои глупые вопросы. Я не знал, что здесь произошло. Признаюсь вам, что я собирался уехать отсюда тотчас же, как только выхлопочу у вас картину. А сейчас я хочу вас попросить разрешить мне остаться у вас на несколько дней. Я не уеду, пока не нарисую и ваш портрет.
Матушка Горская добродушно улыбнулась.
— Какие там просьбы? Живите сколько хотите, сколько вам понравится.
Она показала на одну из кроватей.
— Спать будете, как тогда, на своей кровати.
Потом она повернулась к портрету сына.
— Сын мой дорогой, если бы ты знал, кто к нам приехал.
Обрамленный цветами, озаренный вечным огнем, улыбался со стены, прищурив глаза, солнечный мальчик.
Когда художник Петер Гал покидал Полночную Леготу и в последний раз смотрел на деревеньку, из которой молодежь ушла в дымящую долину, а старики со своими воспоминаниями медленно вымирали, в его памяти встал шофер, оповещающий о приезде в деревню: «Полночная Легота, конец света». Еще больше рассердился Гал на него. Ведь эта покрытая дымом долина, с ее кипучей жизнью, с сетью железных дорог и расходящихся во все стороны проводов высокого напряжения, и эта маленькая умирающая деревушка взаимосвязаны, зависимы друг от друга.
Заходящее солнце вырисовывало контуры гор, на темени которых были луга, а по двум склонам — тихие долины с сенниками, с грудами камней, напоминавшими древние могилы. Вечерние тени покрывали крыши деревни. Под одной из них осталась матушка Горская.
Последний раз глядя на удаляющиеся горы, художник вдруг понял, как он назовет портреты:
«Мой край» — мать, «Солнечный мальчик» — ее сын.
— Умер товарищ Мецко, образцовый работник, хороший человек. — Оратор отвел глаза от присутствующих и опустил их на лист бумаги с надгробной речью. — Мы знали товарища Мецко много лет. Некоторые из нас — еще по подпольной работе во время фашизма, другие только слышали о нем, здоровались с ним, решали разные вопросы производства, обращались к нему за советом. Он был примерным работником, супругом, отцом, воспитателем, мы потеряли в его лице специалиста с широким кругозором. Два года назад, когда необходимо было помочь оравскому филиалу завода «Тесла», товарищ Мецко первым добровольно записался в небольшой ударный отряд, поехавший на север, чтобы помочь выполнению плана на молодом сестринском предприятии. Он был сознательным человеком. Его не надо было убеждать в необходимости этой миссии, он знал, где его место, и отправился туда без колебаний. Но твой уход огорчил всех нас, товарищ Мецко. И там, на оравской «Тесло», вдали от друзей, родных и сотрудников, ты неутомимо, вдохновенно работал, подчас жертвуя собственным отдыхом. Ты находил время для выступлений в заводском клубе в качестве актера кукольного театра, именно ты был инициатором «Послеполуденной детской радости». Не знаю, как выразить тебе нашу благодарность за усердие и энтузиазм, с которыми ты работал в нашем заводском клубе Революционных профсоюзов. Ты был хорошим членом профсоюза, честь твоему труду. Мы тебя знали и доверяли тебе. Впрочем, действительно ли мы знали тебя?
Ветер приподнял красное знамя, покрывавшее гроб; одному из пожарных, кларнетисту, кто-то из толпы протянул откупоренную бутылку содовой воды. Кларнетист передал ее дирижеру.
— Почему ты так внезапно покинул нас?
У дирижера взял бутылку невысокий пожилой мужчина в сером костюме, с бородавкой подле самого глаза; он держал под руку супругу покойного и лил ей воду на лицо сквозь вуаль, пока какая-то женщина не отобрала у него бутылку и не приподняла вуаль у потерявшей сознание вдовы.
— Почему ты так внезапно покинул нас?
Алиса, вдова Мецко, стоит у окна и смотрит в небо, как бы к чему-то прислушиваясь.
Как все это близко, еще так близко, словно лишь должно произойти! Как же ты поживаешь? Давай поговорим. Время покурить перед сном. Или время вернуться к далекому прошлому? Уходить вдаль — значит, и возвращаться издали, и если кто-нибудь уходит, не говори, что он удаляется, — быть может, он в этот момент начинает возвращаться, ибо, как сказано, каждый должен иметь где-нибудь постоянное пристанище. Поэтому никогда не тверди «побудь со мной» и «не уходи», ибо при этом ты сама начинаешь уходить, удаляешься первая. Ты сама говорила:
— Разговор возможен, но понимание?.. — Ты улыбнулась: — Я все время одна, и потоку по воскресеньям мне хочется с другими кричать на футболе!
Я помню, как ты сказала мне это в прошлом году, но вчера, выходя из автобуса (вы ездили агитировать крестьян в Верхнем Штефанове, чтобы они вступили в кооператив), ты пригласила на чашку чая машинистку из отдела капитальных вложений. Муж у нее в армии, и она плакала у тебя на плече, жалуясь на одиночество. Глядя на открытый ящик стола, она призналась тебе, что беременна. «Знаете, я так боюсь, когда вечером лежу в постели… так боюсь, что от страха заснуть не могу, а ведь утром надо вставать и снова идти на работу», — говорила машинистка, и ты спросила, чего она боится. «Боюсь иметь ребенка, — ответила она, взглянув на тебя. — И в то же время я страшно рада, что он будет, только иногда вдруг меня охватывает такой ужас… После этого меня тошнит, я делаю опечатки, и Балко сердится на меня…»
Прощаясь, ты сказала ей, что никто никогда не бывает одинок.
«Но ведь мы так мало знаем друг друга, — прошептала она. — Всего несколько раз виделись с тех пор, как ходим вместе агитировать!»
Ты погладила ее, помнишь? Но почему ты больше не одинока? Не понимаю. Потому что за твоей спиной будет сидеть машинистка из отдела капитальных вложений или потому, что позади теперь сидит дочурка твоей сожительницы, а может, потому, что любишь свою коллегу по заводу, где чувствуешь себя как дома? Я не понимаю перемены, происшедшей в тебе, но она радует меня. Как часто мы бываем счастливы благодаря вещам, которых не понимаем, и несчастны из-за вещей, тоже непонятных нам! Помнишь, как ты ненавидела этот завод, на котором никогда раньше не была, помнишь, как я приехал сюда поездом 13.47?
Я застал тебя спящей на сквозняке. Дверь была приоткрыта, и ты лежала на самом солнцепеке. Выражение лица у тебя было несчастное. Мне показалось, что твоя голова, наклоненная скорее влево, чем к окну и к вышитой подушке, лежит как-то неестественно, будто эту позу ты заняла не сама, а твою голову повернул кто-то другой и потом побоялся положить на прежнее место. Я остановился. В комнату врывался шум березы, стоявшей перед забором; на столе я увидел официальный конверт, надписанный почерком Петера, конверт был пуст, отправитель на нем не был указан, и я подумал, что Магда, вероятно, лежит на одеяле в саду. Я глядел на тебя и внезапно почувствовал, что предал тебя… Не знаю, чем было вызвано это ощущение, но лишь после этого я заметил горящую наверху электрическую лампочку и повернул выключатель. Мне стало грустно. Так же, как в тот раз, когда я после многих лет приехал к моей матери и не сразу увидел ее на фоне дерева: она сидела в тени, незаметная среди листвы. Я пошел в ванную. И как только снова увидел наш надтреснутый умывальник, заиграла музыка. Я снял рубашку и едва протянул руку к мылу, как на него упала твоя тень. Мы молча обнялись. Я не замечал ни стаканов с зубными щетками, ни всего остального. А может, их не было на полочке перед зеркалом? В зеркале я видел лишь твое застывшее, как во сне, лицо.
— Приходила Сунегова, — устало шепнула ты.
Меня поразило, что это было твоей первой фразой. Ты стояла, прикрыв глаза, нерешительная, словно тебя кто-то в чем-то упрекал, и я спросил, приходила ли Сунегова лишь сегодня.
— Да, — ответила ты. — Вообрази, их ребенок до сих пор не ходит, это ужасно. Они опять поехали с ним в Люцерну, я дала им целых десять тысяч! — продолжала ты, как бы оправдываясь в совершенной ошибке, и я не понимал, почему у тебя такой вид, будто ты чем-то обижена и теперь хочешь за это отомстить; поэтому я улыбнулся и в то же время испугался. А затем спросил, сколько раз Сунеги уже возили своего ребенка в Люцерну. Там есть детская больница, и мы купили у них в рассрочку автомобиль.
Ты все еще говорила очень сдержанно, но в глазах у тебя была печаль, походившая на гнев; ты размышляла о своей печали, и гнев нарастал в тебе.
— Когда ты опять уедешь? — иронически спросила ты шепотом.
Ты задела халатом подсвечник с огарком свечи и сбросила его с аптечки. Я заинтересовался, чем вызван этот вопрос, и, пристально глядя на тебя, так же тихо ответил:
— В четверг.
Ты поставила подсвечник подле меня на стул под лампой. Взяла из корзинки спички и зажгла свечу, совершенно естественно улыбаясь.
— Зачем ты зажгла свечу? — раздраженно спросил я. Я был утомлен. Ты подошла к свече.
— Что все это значит? — продолжал я. Ты снова прикрыла глаза и, надув губы, направилась ко мне, не сгибая колен, при каждом шажке останавливаясь, точно проверяя тяжесть, приходящуюся на ногу, которой ты ступаешь, или испытывая прочность льда. Кажется, я ожидал слез, из-за которых твоя сестра называет тебя истеричкой, и вспомнил о твоем больном сердце, но ты спокойно и медленно сказала, не выпуская свечу из рук:
— Ничего это не значит. Я иду в кладовку, а там перегорела лампочка. — Ты опустила голову, провела рукой по лбу, как бы что-то вспоминая, и тем же шепотом спросила: — «Значит, ты так и не понял, как я презираю тебя?» — У меня было такое ощущение, что это давно обдуманная фраза, а по тону казалось, что ты хотела продолжать, но почему-то вдруг запнулась. Потеряла мужество, как только произнесла эти слова? Я не мог смотреть на тебя и открыл кран — вода. Повернул его влево, чтобы струя била сильнее, и мне вдруг стало жутко. Я был голоден. Ты подошла вплотную ко мне.
— Не понимаю, почему я так люблю тебя, — громко сказала ты. Взяла мою голову обеими руками; на глазах у тебя стояли слезы, взгляд был удивленный. А я, уж не знаю почему, чувствовал себя так же, как несколько лет назад, приехав к родителям: они сидели у печки, говорили о печке, смотрели в огонь и были какими-то странными. И лишь пробыв у них целый месяц, я понял, что печь заменяла им меня, но я тогда не мог им ничем помочь и говорил себе, что должен чего-то в жизни добиться. Я спросил, что с тобой происходит, но ты не ответила и задула свечу.
— Ты серьезно хочешь опять уехать?
Но ведь это само собою разумеется, разве ты не знаешь? Ответил ли я тогда тебе? Не помню. Может, только подумал ответить. Ты отшатнулась и взволнованно спросила:
— Ты хочешь мне что-то сообщить? Скажи, ты сюда возвращаешься из какого-нибудь места или просто приезжаешь, а туда действительно возвращаешься? Понимаешь меня?
Ты прислонилась к стене и закрыла глаза.
— Я понимаю, мое существование для тебя не необходимо, как необходимы тебе все твои телевизоры и другие дела, я это поняла, догадалась. — Ты говорила медленно. Всхлипнула. Над верхней губой у тебя выступил пот, мне показалось, что твой рот увеличился. — И именно поняв, что я вовсе не необходима тебе… — Ты отодвинула никелированный шест-вешалку для полотенец и вздохнула. — Я хочу, должна стать необходимой, но знаю, что сама не способна на это, понимаешь? — шепотом договорила ты. И вытерла глаза. Вышла из ванной, и я пошел вслед за тобой.
— Необходимой я могла быть только для тебя, но не стала, пойми это. — Ты стояла передо мной. И кричала. Несмотря на это, мне казалось, что вокруг ужасно тихо, хотя по радио передавали музыку. Вероятно, потому, что ты отворачивалась и я не мог заглянуть в твои глаза, а когда приподнял твою голову, ты их закрыла.
— Понимаешь, если я не стала необходимой тебе, то я могу презирать, презирать тебя. Возможно, по-твоему, в этом нет никакой логики, но это именно так! Я поняла, что каждый имеет право презирать, если не стал необходимым! Тебе этого не понять, потому что ты никогда ничего подобного не испытывал, но я это чувствую, понимаешь? — Ты вдруг запнулась, словно тебе что-то пришло в голову. Приоткрыла рот и наконец пристально, но с каким-то отсутствующим выражением посмотрела на меня.
— Может, все, что я говорю, неверно, но… — Ты вонзила в лицо ногти, и от них остались на коже маленькие кривые следы, которые тут же исчезли. — Откровенно говоря, я ревную к тому, что ты никогда не бываешь одинок. Всегда можешь быть с кем-нибудь, а я все время одна — с кем бы я ни была. Помнишь? Помнишь, ты мне рассказывал, что видно с нашего балкона, а я, правду говоря, никогда ничего с него не вижу! И никогда не видела.
Ты подошла к дивану. На нем, растянутый на полотенцах, сушился твой синий свитер.
Я перебил тебя обычным «успокойся!» и сказал, что обсуждать этот вопрос бессмысленно — ведь ты отлично знаешь, что мне все равно надо уехать. Мне не хотелось снова и снова приводить свои доводы, объяснять, зачем я еду. Ведь ты всегда заставляла меня повторять их. Каждый раз, когда я возвращался к тебе в Братиславу. И при этом молчала, помнишь? Но на этот раз, пожалуй впервые, захотела привести мне свои доводы.
— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?
— Я должен ехать… потому что… Ну, не буду перечислять тебе все причины, упомяну лишь о имеющих отношение к тебе… Ты, должно быть, не понимаешь, что я уезжаю и возвращаюсь туда, в частности, потому, что люблю тебя…
Ты неестественно рассмеялась и спросила:
— Соображаешь ты, какую говоришь бессмыслицу? Значит, ты меня любишь и в то же время не хочешь оставаться со мной?
Я просил постараться понять меня: я верил во все в первую очередь потому, что стремился претворить свою веру в жизнь.
— В противном случае ты перестал бы верить в свой коммунизм? — холодно спросила ты.
Я ответил, что, может быть, тогда перестал бы тебя любить.
— Думаю, — добавил я, — что не мог бы тебя любить, не зная, что могу в любой момент вернуться к своему делу. Вероятно, у меня сразу возникло бы чувство одиночества. — И повторил только что сказанное тобою мне о своей необходимости: — Я, вероятно, больше не почувствовал бы себя необходимым на своем месте, а значит, не мог бы по-прежнему быть необходимым и для тебя.
Может, я сказал это не точно такими словами, сейчас уж не знаю, сумел ли я выразить именно то, что думал, но ты изумленно посмотрела на меня.
— И потому, — закончил я, — я должен ехать.
— Но это невозможно, — прошептала ты так настойчиво, что мне на мгновение показалось, будто это и вправду невозможно. Твой силуэт темнел.
— Пойми меня, — продолжал я, чувствуя, что повторяюсь, и подошел к тебе. Ты встала и потянулась за сигаретами, но я отобрал их и ощутил, что рука у тебя вспотела, как в те моменты, когда… Но сейчас не будем вспоминать об этом, это уже совсем другое дело.
— Могу тебе сказать, что я обо всем этом думаю, — сказала ты и посмотрела на меня так, словно тебе неприятно говорить, но и трудно от этого удержаться. — Ты не умеешь жить там, где находишься сейчас, — продолжала ты. — Умеешь лишь представлять себе, как все будет обстоять в этом месте через год или уж не знаю когда!
Я спросил, веришь ли ты в будущее, и тут же умолк. Ведь твоя сестра тогда и потом не раз уверяла, что тебе уже нечего ожидать, что ты мне не пара, потому что не умеешь жить посулами. Она говорила, что такой человек, как я, всегда есть обещание, которое он дает самому себе и другим. «У таких людей, — смеялась твоя сестра, — будущее всегда является подразумеваемым подлежащим». Мне от ее слов было жутко. Но ты ответила, что верила в будущее, пока я еще был в Праге.
— Тогда оно было для меня единственной реальностью. Я верила в него и мечтала, как все будет после твоего возвращения! Ходила по Палисадам и мечтала! — И тут же засмеялась, как бы возражая самой себе. — Однажды я нашла ежика, этакого махонького ежика… всегда хотела тебе о нем… и все забывала, только сейчас вспомнила, но когда нашла его, подумала: как замечательно было бы найти его вместе!
Это было так похоже на тебя, а я считал такие вещи ужасной сентиментальностью. И спросил, когда ты наконец прекратишь разговоры о каких-то ежах.
— Ежики и твои узко личные интересы для меня одинаково важны! Однако между нами есть некоторая разница. Я тебе не была нужна, когда ты вносил рационализаторские предложения. А ежик… Это ведь такая мелочь… Вряд ли я бы его нашла, если бы мы шли вместе! Но я шла одна и потому смотрела себе под ноги! — Ты искренне рассмеялась, а я разозлился.
— А может, я люблю тебя именно за твою ребячливость, — продолжала ты, пристально глядя на меня. — Ну вот, наконец-то ты сможешь теперь сказать, что я так никогда и не отвыкну от своих театральных монологов!
Ты посмотрела на часы.
— А может, ты вовсе не уезжаешь, а только начинаешь возвращаться. Я поняла, что для человека каждый дом — только временное пристанище. Ведь ты сам говорил: мы занимаемся временными делами, чтобы иметь возможность потом совершить главное! Но, видишь ли, я не создана для временных дел. Когда мать сказала, что я должна оставить университет из-за болезни отца, она тоже уверяла, будто это временно, но перерыв продлился три года! Я боялась, как бы не умер отец… но, признаюсь, однажды поймала себя на том, что обрадовалась бы его смерти. Почему? Потому что чувствовала себя отрезанной от всего. У тебя не может быть такого ощущения. Знаешь, что это такое? Это когда страшно хочешь обладать всем, не имеешь этого и вынужден только на все смотреть. Если человек не отрезан, он может и не думать о завтрашнем дне, понимаешь? Окажись ты отрезанным, ты воспринимал бы это как временное состояние, неизбежное, само собою разумеющееся, но преходящее. А мне всегда кажется, что ничто не проходит. Я не умею верить в поставленную цель, как ты! Не умею жить в счет будущего и не чувствую обязательств по отношению к нему. Может, потому что я женщина. Все женщины обычно воспринимают вещи такими, какие они есть. Не рассчитывают на будущее, как мужчины, и потому им нужна опора в настоящем, они не могут удовлетворяться надеждой на опору, которая когда-нибудь появится. Во время учебы в университете я никак не могла вообразить себя журналисткой. Знаешь, каким мне представлялось будущее? Я думала, что буду ходить все по той же улице, ведущей вниз от нашего дома. Постоянно, всегда только по этой улице! И это порождало во мне какую-то уверенность! Не мешай, дай мне все высказать… Скажи, почему не могла вернуться из Праги моя сестра, хотя она была на три курса моложе меня? Ведь это был и ее отец! Я спрашивала себя: почему все так складывается? И не могла найти ответа. Задавала этот вопрос раз, и другой… Лишь когда отца уже вторично оперировали, я перестала об этом раздумывать. Больше не спрашивала: почему? А лишь твердила: «Не знаю, не знаю» — и только повторяла это «не знаю», когда меня преследовал один и тот же вопрос! Повторяла эти слова как попугай и тогда, когда не могла уснуть!
Ты прислонилась к стене, бледная, с прикрытыми глазами и выступившим на лице потом.
— Все это было временным? А то, что произошло потом, тоже было временным? И похороны отца? И то, как я — когда он уже лежал мертвый, — одевая его, неправильно завязала галстук и мне пришлось перевязывать наново… При этом голова у него сдвинулась, и у меня сделался припадок… Это тоже было временно? Из какого будущего я должна была черпать мужество? Да и возможно ли это? Было ли это возможно?
Ты плакала, дрожала, и на твоем лбу снова выступили маленькие красные и лиловые точки, похожие на сыпь, такие же, как в тот раз, на курорте, перед припадком; я тогда спрашивал объяснения у врача, но он сказал, что мне, вероятно, показалось, и потом мы с ним вместе выпили.
— И все это было временно? — кричала ты; я попытался обнять тебя, но ты меня оттолкнула. Я испугался, как бы у тебя снова не начался припадок, и разозлился. Сказал, чтобы ты перестала болтать чепуху; извини, теперь мне это больно, потому что мы не закончили нашего разговора раз и навсегда.
— Может, я такая, что меня нельзя понять, но разве я в этом виновата?
Никогда я тебе не говорил, что ты меня не понимаешь! Но ты ответила:
— Не обязательно произносить это слово «не понимаешь»! Не так ли? Но пойми, я не принадлежу к людям, умеющим вечно ждать! Может, потому, что я никогда ниоткуда не видела выхода. Тебя удивляет, что я иногда вдруг останавливаюсь и смотрю куда-то в пространство?! Ты уже говорил мне это. Я потом об этом думала и даже иногда это сама замечала. И нашла этому объяснение: потому что не понимаю. Помнишь, ты нашел у нас дома мою фотографию, снятую во время конфирмации? И сказал, что я на ней выгляжу так, словно ничего не понимаю! Меня испугали твои слова. Я всегда пугаюсь, когда мне говорят что-нибудь безусловно верное. Когда меня фотографировали, я и вправду ничего не понимала. Помню как сегодня, свет бил мне прямо в глаза, даже чуточку обжигал… мою позу исправляли, показывали, как надо сидеть — знаешь, как это обычно делается, — и я ничуть не радовалась! Только боялась, а страх у меня, пожалуй, всегда совпадает с непониманием!
Помнишь? Рассказывая, ты стояла перед зеркалом.
— Можно еще кое-что сказать тебе?
Я ничего не ответил.
— Я, собственно, никогда не любила тебя, просто мне надо было из всего этого выкарабкаться.
Тут я повалил тебя на синий свитер, лежавший на диване.
— Ты выдумываешь, здорово все выдумываешь, — говорил я, целуя твою шею. Ты открыла глаза. В них был ужас. Такой, что я нерешительно приоткрыл рот.
— Почему ты так самоуверен? — спросила ты как в бреду, когда я сказал, что ты любишь меня, как всякая другая женщина. И снова целовал тебя.
— Почему ты так самоуверен? — крикнула ты. — Скажи, почему ты так самоуверен, а во мне нет ни капли уверенности? Какие у тебя преимущества? Почему другие так самоуверенны? Разве я не такая же, как они? А может, они так уверенны потому, что умеют ждать?
Ты вдруг улыбнулась.
— А стоит ли ожидать чего-нибудь? Может, пока ждешь, ожидаемое теряет свою ценность?
Я просил тебя замолчать.
— Чего мне ждать? Ты живешь будущим, но пойми, ради бога, у меня нет будущего!
Ты стала колотить руками по дивану.
— Почему, почему это так? Не требуй от меня, чтобы я ждала! Вечно ждала! Ты всегда мне что-то показываешь, а я в это время смотрю только на тебя! Понимаешь? Только на тебя! И радуюсь, что ты мне что-то показываешь… просто показываешь. Но все, что ты показал, само по себе для меня неважно. Ты скажешь, что я глупая идеалистка, ну и ладно! И не требуй, чтобы я была иной!
Я ловил твои руки, а они скользили по моему пиджаку, потом ты положила голову ко мне на грудь и продолжала:
— Занимайся своими делами! Делай что хочешь! Пиши! А я буду смотреть, как ты работаешь. Показывай мне, все показывай, а я буду смотреть только на тебя!
Приступ рыданий снова бросил тебя ко мне на плечо.
— Я этого не выдержу! Больше не выдержу, не хочу чудес! Они мне не нужны! Если бы я верила в бога! Но ты говорил, что его нет и все в этом мире создано нами; поверь, ничего нами не создано! — Я поглаживал твое плечо, но ты не смолкала: — Все сводится к вере! Понимаешь?! А если все сводится к вере, то снова все оказывается на небесах! Не уезжай! Брось это наконец! Опять все как-то спуталось… Ты замечаешь? Снова чему-то верить? Но я уже ничему не верю! Ничего не хочу, только постоянно видеть тебя. Разве это много? Ну, скажи, это много?
Ты кричала. Наступил августовский вечер. Ты вдруг успокоилась и спросила, слышу ли я, не послышалось ли ей что-то.
— Я так ужасно боюсь, — прошептала ты, и сквозняк распахнул балконную дверь. Ты оглянулась.
— Посмотри, какая большая белая лошадь! — сама не своя сказала ты вдруг, и я увидел белую лошадь. Лошадь стояла за садом, там, где дорога ведет к виноградникам, и маленький мальчик держал ее под уздцы. В правой руке у него была коса, и свет из нашей комнаты блестел на ее лезвии. Издали доносился звук электрической пилы. Мы смотрели на лошадь и на мальчика, пока из темноты не вынырнул невысокий мужчина со свернутым шлангом на плече. Он отобрал у мальчика косу. И белая лошадь пошла вслед за ними по склону.
Был поздний вечер; изнеможенная, ты уснула, повернув лицо к стулу, на котором я потом сидел подле тебя, а я остался в ванной и слышал, как перед полуночью прошел под дождем скорый поезд Братислава — Кошице. Я не собирался бриться, но хотелось что-нибудь делать, чтобы собраться с мыслями. Ты уснула, и я не мог больше смотреть на тебя — осторожно высвободил пальцы из твоей руки и тихонько положил ее. Сначала я расхаживал по кухне, потом остановился — меня раздражал звук собственных шагов. Я не мог ни о чем думать и курил одну сигарету за другой. Боялся за тебя и не мог сосредоточиться ни на одной мысли. Подошел к буфету и оперся о него. Двинулся было, но потом невольно снова оперся о буфет. Знаешь, что я на нем увидел? Альбом для фотографий. Когда бы я ни взял его в руки, ты не упускала случая заметить: «Опять хочешь рассматривать детей?» Я обрадовался тому, что альбом оказался здесь. Протянул левую руку, хотел раскрыть его и не смог. Помнишь, что там на первой странице? Магда лежит в саду на одеяле, возле того красного дамского велосипеда, на котором я ездил за молоком. Петер как раз должен был родиться. Магду сфотографировали, а после этого она строила замок из кубиков, которые я потом унес на чердак, укладывала их один на другой на шубе, а когда я спросил, почему она не строит свой замок на смятом одеяле, раз уже сделала из него скалу, ответила: «Мне нужен горный луг, а из одеяла его не устроишь!» Я понял, что она хотела сказать, и выглянул в окно. Горный луг издали похож на бараний мех. Я тогда был очень счастлив, помнишь? На пятой странице — Петер верхом на лошади.
После Петера снова Магда. День рождения. Так я представлял себе все фотографии подряд: Магда и Петер в красноармейских фуражках, Магда в день окончания школы… Ты забыла показать мне фотографию, которую Петер прислал из военного лагеря. Как бежит время! И как редко видел я его последние три года! Раза четыре? Я вспомнил о письме, которое получил еще позавчера. Видимо, он отправил оба письма одновременно, но я получил свое раньше, еще в Ораве. И тут я сообразил, что, собственно, не прочел письма от сына. Положил его на стол, и в этот момент меня окликнул Масиарик из отдела измерительных приборов, а после его ухода я еще некоторое время думал о нем. Наедине с самим собой. Порой он бывает очень счастлив, этот Масиарик. Станет во время второй смены так, чтобы его никто не замечал, любуется в сумраке цеха стеклянным потолком и наслаждается светом неоновых ламп, падающим на поразительную десятиметровую вереницу нежных светло-коричневых, серо-голубых, сизых, красноватых или рыжеватых открытых зонтиков, растянутых на своих стальных каркасах. Зонтики лежат на шкафах, куда работницы кладут свои личные вещи. Собранные вместе, они похожи на огромную продолговатую стаю бабочек, и Масиарик любуется ими — к этому сводится все его личное, поэтому он радуется, когда идет дождь и он может со скрытым восторгом глядеть на них.
Итак, я забыл прочесть письмо сына. Магда еще не вернулась с гулянья в Парке культуры и отдыха. Я снова попытался двинуться; решив, что надо обратиться к врачу, медленно, с трудом добрался до автомобиля — левой рукой я совсем не мог его вести; молодой врач — ночной дежурный в больнице — выслушал мое сердце, измерил кровяное давление и велел прийти утром сделать кардиограмму, потому что «без этого ничего определенного сказать нельзя». Затем протянул мне стеклянную трубочку. Я прочел этикетку: «Нитроглицерин» — и невольно улыбнулся: никогда не думал, что нитроглицерин можно принимать внутрь. Но доктор тотчас же попросил вернуть ему трубочку и предложил мне лучше сейчас, на месте, принять лекарство и посидеть.
После этого я сидел в машине и решал, не поехать ли мне за Магдой в ПКиО. Но за это время она, вероятно, уже вернулась, и я снова стал думать о тебе. Думал об одной тебе и позже, когда то засыпал, то просыпался в машине; уж прости меня, но я, право, не знаю, почему не вернулся домой и предпочел торчать перед больницей. Видимо, под утро я крепко уснул, и при пробуждении меня охватил не то ужасный страх, не то стыд — даже не разберу что. Еще не проснувшись окончательно, я поехал. Мне казалось, будто вся улица смотрит на меня, но сердца я не чувствовал. Видимо, с ним было все в порядке. Я вспомнил о кардиограмме, но все-таки погнал машину к «Тесле». Ведь Тычка вызвал меня, чтобы поговорить. Он сейчас замещает Бобовницкого, и мне хотелось от этого разговора отделаться. Все время я думал только о тебе, пока не встретился с Яницей, который работает в отделе гальванизации. Мы с ним хорошо знакомы. На нем был черный галстук: у него жена умерла от опухоли мозга. Он рассказывал мне о себе. Ему предоставили два свободных дня. Он улыбнулся и сказал:
— Знаешь ли, я все время думаю об одной вещи, с самого начала хочу тебя попросить… Ты всегда делал для детей разные штучки, даже халтурил в кукольном театре, когда был здесь, в нашей «Тесле». Рисовал декорации или что-то в этом роде…
Он посмотрел на меня, точно начатый разговор был ему неприятен, опять улыбнулся, и скулы у него резче выступили:
— Видишь ли, моя малышка даже не была на похоронах… Крестная принесла ей обезьянку на резинке — ты таких, конечно, видел, — а теперь она требует у меня джунгли, а то, мол, обезьянке негде спать. Вот я и хотел попросить тебя это самое… ну, для нее что-нибудь нарисовать! Я ходил в магазины, но у них есть только целые кукольные театры, а мне они не нужны. Краски я уже купил. Просил старика Комарика из культпропотдела, но он только обещает… У меня дома найдется немного смородиновой настойки…
Яница соболезнующе смотрел на меня, но я тогда еще не понял его взгляда, и мы сели в машину. Живет он на улице Вука Караджича. По дороге он рассказал мне, что обменялся квартирой с каким-то парикмахером в том же доме. А когда мы уже были в прихожей, добавил, что его жена всегда хотела иметь три комнаты. Пока он надевал домашние туфли, я машинально взялся за ручку двери.
— Не сюда, — сказал он. — Я спальню запер, но в нее можно пройти через ванную, так что мне пришлось там поставить полочку для домашней обуви. Видишь ли, малышка все еще не знает… Я сказал, что мама в той комнате. А сейчас никак не придумаю, чем ее отвлечь, — она все время рвется в спальню…
Лицо у него было усталое, раньше только намечавшиеся морщинки углубились. Я помог ему убрать грязную посуду со стола, а он принес две маленькие кружки и бутылку. Краску из тюбиков я выжал на тарелку и принялся рисовать джунгли. Яница думал, что я все знаю. Почему ты не рассказала мне, что Магда уехала от нас? Почему я должен был узнать от Яницы, что наша дочь влюбилась в «новенького из лаборатории», который сначала добивался ее, а потом она ему опротивела, потому что «таскалась к нему на квартиру»? Ведь ты это знала и вчера, и позавчера? Почему не написала мне? Зачем были разговоры о ПКиО и тому подобном? Ты хотела сказать мне это сегодня? А может, думала, что я узнаю на заводе? Не хватило мужества первой рассказать мне? Итак, наша Магда сначала «таскалась на квартиру», а потом «опротивела» и не захотела вернуться к тебе. А теперь она живет в комнате двоюродного брата этого «новенького из лаборатории», и он взял ее к себе только потому, что сумел уговорить «избавиться от этого». Наша Магда хотела оставить ребенка от того «новенького», чтобы он знал, убедился, что она его по-настоящему любит, но он уехал в страшницкое отделение «Теслы», а его двоюродный брат взял Магду к себе в холостяцкую квартирку. Заявил, что любит ее и покончит самоубийством, если она его отвергнет, и против этого ничего не поделаешь. Магда согласилась. Живет с ним. Знаешь, кто это? Мартин Башня, тот, что последние два учебных года получал стипендию от нашего предприятия, играет в баскетбол и поет в хоре. Сделал он это, по словам Яницы, только из человеколюбия и потому что шапочно знаком со мной. Он будто бы работает над новым типом транзистора и ждет удобного случая сказать нашей дочери, что не женится на ней, так как его связывает с нею только сострадание. С Яницей Башня хорошо знаком. С тем самым Яницей, для которого я рисовал джунгли, а он потом любовался ими, даже выйдя в прихожую. Отнес эти джунгли своей дочурке, чтобы ее обезьянка там спала.
А знаешь, почему Яница рассказал мне все это так подробно? Потому что его дочурку нельзя оставлять дома — она все рвется в спальню, к своей маме. Вот он и решил увезти ее куда-нибудь хоть ненадолго, чтобы она забыла, а тем временем обменять квартиру. Я чувствовал, он хотел попросить, чтобы его дочурка пожила у нас, но никак не мог отважиться. И именно потому заговорил о том, что мы живем теперь одни, без детей.
Прощаясь, я пожал ему руку, не сказав ни слова. И пошел к этому Башне. Но не застал его. Посреди вестибюля висела большая доска, вывешенная, вероятно, отделом пропаганды, — таблица выполнения плана отдельными цехами, участками, конвейерами, их начальниками и мастерами. Там были рубрики: «Должно быть выполнено. Выполнено. Нам не хватает. Мы перевыполнили. Остается. Процент. Место». Перед доской стояла деревянная фигура с наполненным стрелами колчаном на поясе. Фигура целилась из натянутого лука в центр доски, являвшейся как бы мишенью. На голове лучника была надпись: «Как дела сегодня? Улыбаются или позорят?» Лицо у него было грустное. Я закурил сигарету. Посмотрел на стрелы в середине круга, приближавшиеся к ста процентам, впрочем, они только приближались. Мне не хотелось ни с кем встречаться. Даже с Тычкой. Но тут к лучнику подошел человек в синем халате, под мышкой он нес для него другую, улыбающуюся голову. Он сменил голову. Потом вынул из кармана листок бумаги, посмотрел на него и к стрелам, приближавшимся к ста процентам, прибавились три новые, а одна из достигших было ста процентов отступила к девяноста восьми. Парень приветливо улыбнулся мне. Наклонился к моей горящей сигарете.
— Цифры, стоящие внизу, меняю не я, для этого приходит один ученик. Знаете, ведь надо записать на ленту новый текст.
Я ничего об этом не знал. Парень попрощался и ушел. В апреле этой доски еще не было. Я уже собрался уйти из вестибюля, как меня окликнул Бобовницкий. Он улыбался так же, как ты вчера. Тоже пытался презирать. Измерил меня взглядом.
— Вы вытерли стену плечом, — заметил он и коротко засмеялся; смех его напоминал звук разрываемой бумаги; я посмотрел на оба плеча.
— Левым, — продолжал Бобовницкий.
Я хотел спросить: «Как поживаете, товарищ заместитель?», но, едва открыв рот, почувствовал, как у меня выступают слезы, и поднес к глазам дымящуюся сигарету, чтобы незаметно их вытереть.
— Как прошло у вас лето? — спросил Бобовницкий и снова усмехнулся. — Стоило только вас «одолжить» оравской «Тесле», и там перестали выполнять план. Уж не по вашей ли вине? — говорил он, снимая пылинку с моего плеча, и мне казалось, что смех его пахнет питралоном. Он предложил мне греческую сигарету, хотя видел, что я курю.
— Вы опускаетесь, товарищ Мецко, — снова заговорил он громким голосом, благодаря которому держал людей на определенной дистанции от себя. — Не бреетесь! Что скажут другие? В том-то и дело, что ничего не скажут и тоже перестанут бриться!
Он кашлянул.
— Я слышал обо всем, товарищ Мецко, — заметил он, точно речь шла о шутке. — Не обращайте внимания. Мужчина средних лет, как вы, должен понимать своих детей. Инженер, у которого роман с вашей дочерью, порядочный человек. — Он потрещал пальцами. — Все кончится прекрасно. Вы, конечно, знаете, что ваша дочь учится отлично? Она лучшая студентка четвертого курса архитектурного факультета, чего вам еще надо? Мы подумываем о том, чтобы по окончании пригласить ее к нам, в отдел капитальных вложений. Она сумеет там проявить себя! Как поживает ваша супруга? Недавно видел ее в «Тюльпане». Она сидела одна, мне хотелось подсесть к ней, но показалось, что ей это будет неприятно, и я только любовался ею; вы, вероятно, даже не замечаете, что ваша жена все еще красива!
Я не в состоянии был шелохнуться, а голос Бобовницкого продолжал:
— Вы выглядите усталым, товарищ Мецко, ну ничего, все пройдет. Стоит только принять душ и побриться. Знаете, что говорят немцы и парикмахеры: кто чисто выбрит — хорошо настроен. Бритье — великое дело!
Он смотрел на меня; его последние слова звучали скромно, но все же казались мне резкими, хотя слышал их только я и знаю, что его громогласный тон маскирует смиренную просьбу о признании, более настойчивую, чем любая гордость. Заместитель медленно выпрямился, опираясь длинными, тонкими пальцами о стену, и оттуда свалился кусок отставшей штукатурки. Не понимаю, как я мог очутиться так близко от него; он, глядя на мой партийный значок, сказал:
— А сейчас посмотрите на доску, товарищ Мецко! Я покажу вам интересный фокус!
Я обернулся к доске с показателями выполнения плана, а он зашел за нее.
На доске загорелись огни — красные, зеленые, синие и желтые. У каждого цеха свой цвет. Магнитофон, скрытый за доской, комментировал показатели хорошим литературным слогом. Затем Бобовницкий снова подошел ко мне.
— Каково изобретение, а? — спросил он. — Замечательное зрелище, когда люди идут со смены и вся эта аппаратура звучит в такт их шагам. Это было бы прекрасным кадром для фильма!
Он снова вытащил свои греческие сигареты.
— У нас этим занимается специальный парнишка из училища, хороший декламатор! Каждый день приходит, пробегает по цехам и записывает все на пленку; сейчас еще идет вчерашняя программа.
Он поправил галстук.
— Ну как, нравится? — прикрывая глаза, спросил он бесстрастным тоном, в котором слышалась незаинтересованность в собственном вопросе, словно он думал о чем-то другом. Перила вестибюля блестели, как тонкая полированная кость.
— Ну? — спросил он, обернувшись ко мне, облизнул верхнюю губу и опять посмотрел на стенную доску. — Сейчас он начнет говорить как раз о той бригаде социалистического труда, верным патроном которой вы были; помните, сколько возражений против нее высказывалось, когда вы ею недолго руководили, были там шефом? Она все время отставала! Ну, ну, я не упрекаю вас, вы ведь понимаете, что это шутка! Вы были у нас зачинателем всего движения бригад социалистического труда, если бы не вы, эта бригада не была бы такой, какой стала. Но сейчас я имею в виду не конспекты по технологии материалов, которые сыграли большую роль, а то, как вы организовали дискуссии и коллективное чтение книг! И ваше оформление красного уголка у нас тоже сохранилось до сих пор! А вот и начинается… — указал он рукой на репродуктор.
Я услышал:
«Бригада социалистического труда на конвейере «Ф» выполнила план на 124 процента! Желаем вам успеха, товарищи!»
— Надеюсь, довольны? — спросил заместитель; в этот момент я не мог отличить его голос от голоса на ленте магнитофона, смотрел на плитки вестибюля, и лишь потом до меня дошли комментарии из репродуктора. Мне очень хотелось спать, и я опять думал о тебе. Я устал и не мог сразу подбирать слова в таком порядке, чтобы получались фразы, которыми можно было бы объяснить не только, каково состояние твоего здоровья, но и необходимость оставаться здесь, в Братиславе.
— Господи, да что вы делаете? — воскликнул заместитель так удивленно и громко, что я вздрогнул, и схватил мою руку с сигаретой — собственно, вытянул ее из кармана. Тут только я сообразил, что машинально, привычным движением вкладывал горящую сигарету в верхний карман, куда обычно совал карандаш. Сделал это, вероятно, потому, что держал сигарету кончиками пальцев.
— Вы устали, — сочувственно прошептал Бобовницкий.
Я опустил глаза.
— Вам следовало бы сейчас же взять отпуск, — убеждал он, тщетно стараясь улыбнуться.
Лишь спустя некоторое время я попытался посмотреть ему в глаза. Он внимательно наблюдал за мной. Не знаю, выпрямился ли я или Бобовницкий сгорбился, но мне вдруг показалось, что он стал как-то меньше. Может, потому, что перестал так громогласно рассуждать. Он пригласил меня в канцелярию. Какая-то женщина в желтом перлоновом свитере разговаривала по телефону, и заместитель попросил ее: «Соня, приготовьте две чашки кофе»!
Я уставился на папку с надписью: «Особо важные» — и не решился возразить, что мне необходимо немедленно идти домой, а заместитель продолжал уже тише, но все-таки звучно:
— Вы проделали большую работу, товарищ Мецко! И мы пригласили вас, собственно, чтобы… — Он помолчал и провел рукой по лицу. — Подробнее поговорим об этом позже, сначала я хотел бы весь вопрос кратко изложить в основных… этих самых… — он махнул рукой и посмотрел на свой мизинец, — в основных… Словом, мы хотим опять оставить вас здесь!
Он сложил руки, как для молитвы, потом обхватил ими голову и, опершись локтями о колени, наморщил лоб. Но долго не усидел в этой позе. Положил левую ногу на правую, а руки упер в бока я кивнул головой:
— Вернетесь сюда, будете работать в своем старом отделе. Сейчас им заведует товарищ Имрих, вы хорошо знаете его, ведь вы сдавали ему дела, когда уезжали на Ораву, не правда ли? — Он обернулся к женщине в перлоне: — Позвоните Зрубеку, что я занят и приду лишь к концу дня.
Он вздохнул и закашлялся. Затем, вытирая глаза указательным пальцем, продолжал:
— Имрих хорошо проявил себя, он инициативен, вы поладите с ним, будете его заместителем. А сейчас, пожалуй, для вас лучше взять отпуск. С Имрихом, как я сказал, вы поладите, он порядочный человек, да вы это сами знаете, ведь он замещал вас. И не исключено, что, когда вы будете себя хорошо чувствовать, он снова сможет быть вашим заместителем. А пока отдохните. Имрих уже втянулся в работу, пусть он некоторое время побудет заведующим. Сами понимаете, надо выдвигать молодые кадры. Вы отлично знаете, что ни о каких интригах тут и речи нет! Мы переводим вас, чтобы вы немного оправились. Ведь там, на Ораве, вам приходилось чертовски много работать, пока не удалось привести все в порядок. И теперь вам необходимо отдохнуть. Чтобы возглавлять отдел, надо быть полноценным человеком. На таком месте приходится отдавать себя целиком. Постоянная работа с людьми, собрания, то одно, то другое, выспаться не дадут как следует; у меня самого тоже гонка с утра до ночи, а в нашем возрасте следовало бы поберечь себя. Лучше после обеда повозиться в садике или что-нибудь в этом роде, чем работать без передышки! Вы сами прекрасно знаете, что значит быть все время в напряжении, а теперь у вас не будет этой самой… никакой ответственности…
Он посмотрел на кофе, поставленный перед нами женщиной в перлоне, взял чашку и поставил ее. А вторую протянул мне. Я взял и тоже поставил.
— Не хотите? — смущенно спросил он.
— Немного погодя.
— Я тоже погожу — люблю, чтобы кофе остыл. — Он высморкался. — Там никто вас не будет беспокоить… не будет беспокоить, отработаете свои восемь часов — и баста! Никакой работы допоздна… или дома. Уверяю вас, только положенные восемь часов, да еще будете среди молодых инженеров… Сколько их там? Двое или трое? Трое, ну да, они перешли к нам из Пардубиц. С молодыми вам будет хорошо работаться, присмотрите за ними!..
Я ничего не ответил, даже уходя. Только пожал ему руку. Он проводил меня до вестибюля. И потом, по-видимому, долго смотрел мне вслед, потому что я не слышал ни его шагов, ни скрипа двери. Я сел в машину и провел в ней весь день за Братиславой, около Вайнор. Помнишь, как я вернулся домой? Ты как раз зажигала ночник у постели. Вздрогнула и испуганно посмотрела на меня.
Спросила, что со мной, и положила мне руки на плечи.
— Ну, что с тобой? — спросила ты и резким движением взяла сигарету. Я смотрел в темноту за стеклянной дверью балкона. Помню, взглянул на тебя, точно не узнавая, и сказал, что обманывал тебя.
— Обманывал?
Да, обманывал, говорил, что у меня было много женщин… а на самом деле был птенцом, никого раньше не знал! Ты была первой! Просто это порождало у меня комплекс неполноценности, не знал, как приступить к этому впервые! И боялся, что ты это заметишь. Но сейчас понял, как ты любила меня, если ничего не сообразила! Комплекс. А ведь я любил тебя. И всегда буду любить… птенец!
Я привлек тебя к себе, мне необходимо было тебе это сказать, хотя меня уверяли, что я собой не владею. И ты опять промолчала о том, что Магда ушла от нас. Я сказал тебе, что буду заведующим и больше никуда не уеду, и ты обрадовалась моему переводу. Я спросил о Магде, но ты молчала, спрятала лицо в подушку. Видишь ли, мужчины должны говорить женщинам, что они начальники, хотя уже только замещают других начальников… Я встал, снял пиджак, пошел в ванную, решив выкупаться, и повернул кран, проверяя, идет ли теплая вода. Будто она меня все ждала и ждала. Я разделся, повесил маленькое круглое ручное зеркальце на крючок над ванной (люблю бриться, сидя в ванне; поэтому мне пришлось забить эти крючки в стену, и, направляясь в Братиславу, уже в поезде я заранее радуюсь тому, как побреюсь в ванне перед этим маленьким зеркальцем). Я принес бритвенные принадлежности и сел на корзину с невыглаженным бельем, прикрытую тем голубым одеяльцем, которым мы укрывали Магду еще в колясочке. Ты сохранила это одеяльце. Я закурил сигарету и вспомнил, что оставил вечернюю газету во внутреннем кармане пальто. Спала ты, когда я вышел из ванной? Во всяком случае, лежала в той же позе, как до того.
Ванна еще не наполнилась даже на треть, а я стоял и смотрел на упругую струю воды и вспоминал, как красиво выглядят коричневые плитки здесь, в ванной, когда любуешься ими из спальни. В субботу после обеда, убирая со стола, ты обязательно говорила:
— Так, а теперь возьмусь за ванную!
Я обычно еще некоторое время сидел и курил, потом шел посмотреть на тебя, а затем брался за пылесос. Сначала вел пылесосом по обивке дивана, за нею следовали обо подушки и большое покрывало с бахромой, а потом приходила очередь ковра. Я опять посмотрел на наши коричневые плитки. Два года исполнилось в июле с тех пор, как я перестал регулярно приезжать по субботам. До оравской «Теслы» была «Тесла» во Врабле. И я почувствовал… мне захотелось снова увидеть знакомый цвет вымытых в субботу плиток. Я набрал воды в пригоршню, плеснул ее на плитки и растер ногами. Но тут же выяснил, что, кроме субботнего цвета плиток, еще не хватает чего-то другого. Но чего? Я сообразил это, когда выходил из ванной. Мне не хватало запаха чистоля и еще чего-то. Когда я вернулся, ты сидела, и я сразу рассказал тебе это, но ты медленно, прищурив глаза, заговорила:
— Ты считаешь, что я в чем-то виновата в истории с Магдой?
— Что это не так, ты сама знаешь, — возразил я и подсел к тебе. Взял тебя за руку. Сказал, что завтра сам поеду к Магде, и спросил, почему ты мне этого сразу не рассказала, почему не написала.
Я старался подавить свое волнение, чтобы ты снова не расстроилась.
— Значит, я должна была тебе об этом написать? Должна была написать? — повторяла ты, как бы боясь чего-то, и в твоем вопросе слышалось раздражение, поэтому я предложил оставить на сегодня этот разговор. Но ты не прекращала:
— Как я могла тебе это написать?
Подбородок у тебя трясся от беззвучного плача. Я обнял тебя и напомнил, как мы когда-то рассказывали друг другу всякие истории. Ты встрепенулась и наклонилась ко мне.
— Ты еще любишь меня, любишь еще? — шептала ты, и я стал целовать тебя. Ты была так же красива, как двадцать лет назад. Но успокоилась лишь на мгновение.
— Помнишь, как я была поражена, когда у нас родилась Магда? Помнишь, как все это было? — улыбнулась ты и чуть-чуть покачала головой из стороны в сторону. — Я никак не могла поверить, что у меня может родиться ребенок! Тебе смешно, но это факт! Конечно, я знала, что дети рождаются… Погоди, я расскажу тебе, как была всем этим поражена, удивлялась, что дети так рождаются…
Я прижал указательный палец к твоим губам, тебе это понравилось.
— Когда старик Лакнер сказал, что я буду матерью, я страшно обрадовалась… Но подожди же! Сейчас уж не помню — только ты не смейся! — обрадовалась я так сильно или просто испугалась. Право, теперь уж не знаю. Впрочем, я никогда не собиралась тебе это рассказывать… И Магде все простила бы, но в тот раз… в субботу она пришла и стала упрекать меня, что ничего, мол, не произошло бы, не будь у нее такой матери, как я. — Ты расплакалась. — Представь себе, дорогой, все это будто бы произошло из-за меня, всегда все происходит из-за меня, из-за моей болезни… Хорошо еще, что она не сказала, что я истеричка… что и она стала чрезмерно чувствительной, потому что я всегда грустна! Нет, нет, это неправда, я все выдумываю — просто не умею тебе передать, что она говорила… И еще она уверяла, будто во время приступа я сказала, что у нас с нею нет ничего общего… Но я этого не помню, ты ведь знаешь, иногда у меня выпадают целые дни. Да и как я могла это сказать? Магда все выдумала, потому что ненавидит меня! Ведь я так хорошо помню этот приступ, весь этот день. Ничего подобного я тогда не говорила, а эту простыню — она была вся в ржавчине — принес тогда ты… Как я могла сказать Магде, что у меня с нею нет ничего общего?
Ты смотрела на меня, и уголки губ у тебя дрожали.
— А может, она права… может, у нас и вправду никогда не было ничего общего, может, я действительно такая эгоистка, что не могу ни с кем иметь что-либо общее… Я эгоистка? Да нет же, я просто ревную, раньше я ревновала к своей сестре, а теперь к Магде, но ведь ты сам знаешь, что все это неправда. Магда меня просто ненавидит… с той щеткой она тоже мне сделала назло. Нарочно сунула ее в мое белье, чтобы оскорбить меня! Хоть бы уже приехал Петер, я так жду письма от него…
Я все время смотрел в твои горящие глаза, даже когда с записанным на листочке адресом Магды шел на Шковраничью, 8.
Свою дочь я застал еще спящей в маленькой комнатке. Войдя, я заметил несколько мокрых мужских носков, разложенных на газете, а на полу подле кровати лежали бумаги; я разбудил Магду, и она, еще окончательно не проснувшись, протянула мне руку и сказала:
— Возьми стул.
Потом вскочила с постели, ушла в ванную, и я услышал шум воды; затем она вернулась в халате, и когда села, я снова подумал, как она похожа на тебя. Только глаза у нее больше. Магда попросила сигарету. Я протянул ей.
— Ты, вероятно, все знаешь, — заметила она и замолчала. Я тоже молчал. Вспомни, все эти четыре дня в Братиславе, я, собственно, только слушал.
— Не выпьешь ли чаю? — спросила Магда через некоторое время и встала. Я ничего не ответил.
— Я понимаю тебя, — сказала она, наливая воду в кастрюльку. — Особенно учитывая, какое значение ты придаешь мнению окружающих. Ты не догадываешься, отец, что я знаю, как оно важно для тебя. Хотя ты сам думаешь, что оно для тебя не играет роли.
Магда вынула из шкафа пластмассовый мешочек с сушеным шиповником и бросила горсть в кастрюльку.
— Мартин научил меня пить чай из шиповника. Я никогда не думала о том, кто и что скажет, ты сам всегда говорил, что когда человек поступает как должно, то ему нет дела до остальных! Это точно твои слова, отец. Ну скажи, разве я неправильно поступила? Я стопроцентно уверена, что ты хочешь предложить мне вернуться домой, к матери. Но не сделаю этого. С нею мы уже никогда не подружимся. Мне действуют на нервы ее вечные подозрения. Для меня ясно как день, что она меня, в сущности, всегда терпеть не могла… Признаюсь, не понимаю, откуда у тебя столько терпения по отношению к ней. На твоем месте я бы уже давно на все плюнула. — Она подала мне чай. — Обо мне можешь не беспокоиться. Надеюсь, ты это понимаешь. Хочу тебе только посоветовать, чтобы ты постарался не переживать из-за самого себя. Право, не знаю, как тебе это сказать, но Мартин говорил, что тебя перевели из-за меня, ведь для этих идиотов моя история — настоящая сенсация! Это можно было себе представить. Дочь руководящего работника предприятия, воспитание и тому подобный вздор! Тебе, мол, больше не могут доверять подготовку кадров, и ты… да не стоит повторять всю эту чепуху! Я в тебя верю, отец!
Она обняла меня за шею.
— Разумеется, того, что мне рассказывал Мартин, тебе в лицо не скажут! Не огорчайся из-за этого! Да кто говорит-то? Мещане, интриговавшие против тебя, когда ты их критиковал. Надеюсь, ты не потребуешь, чтобы я называла имена. И, я уверена, даже не хочешь их знать, это было бы слишком мелочно! Ты был на заводе? Ты очень подавлен, отец. Мне не следовало это передавать? Нет, боюсь, что мнение окружающих все-таки играет для тебя роль!
Она взяла руку, в которой я держал чашку, и поднесла чай к моим губам.
— Боюсь, отец, что для тебя все это страшно важно. Неужели для тебя имеет такое значение, что будут говорить? Ведь, в конце концов, ты не можешь отвечать за мои поступки. Что бы я ни сделала, я сама отвечу за это. И в институте за это ответила. Не станешь же ты допытываться, что было до Мартина. Он первый человек, который действительно любит меня. Я думала, что люблю Феро, но это неверно. Только теперь, с Мартином, я поняла, что такое первая любовь… Да что с тобой, отец?
Она опустилась передо мной на пол и положила голову ко мне на колени. Я держал ее влажные, теплые руки и уж не помню, что говорил ей на прощанье; потом я очутился в машине, потом ходил по городу, отправился к Бобовницкому, который встретил меня незаконченной фразой:
— Только на минутку — видите ли, коллегия…
Он протянул мне руку.
— Вы перевели меня из-за моей дочери… — прошептал я только одну эту фразу. На большее меня не хватило.
— С чего вы взяли, товарищ Мецко? — почти крикнул он и продолжал: — Я так и думал, что вам это скажут! Если хотите знать, я вас перевел и никакой тайны из этого не делаю. И еще скажу, что всю эту клевету придумали те, кто меньше всего желает вам добра! Даю голову на отсечение, что вы подумаете, будто я хочу обелить себя! Но я в этом не нуждаюсь!
Я смотрел на белоснежный воротничок его накрахмаленной рубашки.
— Коллегия подождет, а я вам все толком объясню; не стану утверждать, что случай с вашей дочерью не раздули. После лета все возвращаются из отпусков и жаждут скандала, ищут, о чем бы посудачить, чтобы поскорее войти в привычную колею. Людям нужен материал, чтобы почесать языки. Может, это слишком резко, но верно. Возвратившись из отпуска, они так и рыщут: что за это время произошло? А… вот оно! Сами понимаете, не будь это ваша дочь и если бы эти инженеры не работали у нас… Да что я говорю вещи, которые разумеются сами собой! Так вот, о вашем переводе. Могу сейчас показать вам врачебные справки или позвонить в амбулаторию, как вам угодно, но что-то у вас было с сердцем! Показывая на область сердца, он тремя пальцами сделал движение, будто что-то размешивал.
— Там это написано черным по белому. Это вам врачи подтвердят. Они нам рекомендовали (но это между нами), чтобы вы немного отдохнули. Не было вам плохо последнее время?
Мне вновь пришлось помалкивать.
— И еще раз повторяю, что некоторую роль, конечно, сыграла история с вашей дочерью! Одно к одному. Раз мы уже об этом заговорили, то мне, право, странно, как могла ваша дочь… как это могло произойти с нею, ведь я ее хорошо знаю, она приходила к вам на работу, была такая самостоятельная… Факт, не пойму, как это могло, произойти именно с вашей дочерью. Помойте, вы мне рассказывали, что нарочно посылали ее в Кошице купить пальто для вашей супруги? Еще говорили у нас в отделе… что она восприняла это как особенное, важное задание. А когда она получила аттестат зрелости! Помните, как мы вместе выпили? Собственно, ничего не произошло, мне нравится прямолинейность вашей дочери в этих делах, ведь она хотела, несмотря ни на что, оставить ребенка! Что бы там ни говорили, это достойно уважения. Надеюсь, вы не обращаете внимания на сплетни, товарищ Мецко? Я понимаю, общественное мнение и так далее, но… вчера я думал, что вы действительно согласны на перевод. Ведь это давно решенный вопрос. Его рассматривали, еще когда вы были там, в горах. Не стану убеждать вас, но так будет лучше и для вас, вы отдохнете… Я не хочу настаивать, но ведь и Имрих должен войти в курс дела, для него это хорошо, ему придется проявлять инициативу! — Бобовницкий улыбнулся. — Вы опять стираете нам всю стену, товарищ Мецко!
Он почистил мне плечо. А по возвращении ты ожидала меня с телеграммой.
— Петер приедет вечером, — хмуро сказала ты, а когда я стал допытываться, что с тобой опять стряслось, взволновалась: — Почему «опять»?
Я видел, что ты снова растеряна, возбуждена, и попытался напомнить, как хорошо нам было вчера, но ты жалобно перебила меня:
— Когда же наконец мы будем жить? Вечно только готовимся к этому!
Признаюсь, я не смог утешать тебя, просто сидел. Так я провел послеобеденное время, где была ты — не знаю. А под вечер пришел поручик госбезопасности. Представился и снова повторил:
— Жуха. Мое имя вам ничего не говорит? Я отчим Мартина…
Он был в новенькой форме, с тщательно повязанным галстуком, лицо у него крупное, плоское, руки словно опухшие, пальцы толстые — когда он протягивает руки вперед, пальбы сгибаются к ладони, — и я подумал, что он, вероятно, не один год занимался физическим трудом. Пожилой человек. Он посмотрел на меня и начал:
— Не сердитесь за мой приход, но с этим делом надо как-нибудь покончить! Сегодня я говорил с сыном…
Я не дал ему договорить и пригласил войти, но он возразил, что хотел только повидать меня.
Я спросил, зачем, потом, насколько помню, предложил ему сигарету и принялся закупоривать бутылку с жидкостью для чистки пятен, которую ты оставила открытой, — она, кажется, называется «чикули». Поручик продолжал:
— Видите ли, очень трудно прийти и с места в карьер начать, — медленно проговорил он; взгляд у него был кроткий.
— Я ни в чем не хочу вас упрекать… но мне все это кажется каким-то… не знаю, просто… словом… сын мне всегда все рассказывает… Впрочем, я вовсе не собираюсь ставить его в пример. Он беспокоит нас…
Правой рукой, в которой у него была фуражка, он ни разу не пошевелил. А пальцами левой перебирал в кармане, и штанина при этом шевелилась; он вынимал руку из кармана, как бы подчеркивая какое-нибудь слово, и опять ее прятал. Видимо, сильно волновался.
— Впрочем, незачем так распространяться… я хотел только повидать вас, — улыбнулся он и тихо повторил, словно оправдываясь в чем-то постыдном: — Право же, хотел только повидать вас.
Еще минутку постоял, потом вежливо попрощался и ушел.
Оставшись один, я сразу пошел к тебе в спальню, но тебя там не было, в квартире было пусто. Не помню другого чувства, кроме усталости, когда я садился в машину, решив немедленно поговорить с Магдой. Ведь я всегда так верил ей. Я опасался не застать ее и боялся встретиться с этим Мартином. А что, если он будет один в комнате? Я сразу затормозил. И чуть не налетел на стоявший на стоянке «вартбург». Не знаю, что происходило с моими глазами. Я, правда, убрал газ, но все время было ощущение, что «вартбург» вот-вот двинется, уже покидает место, на котором стоял, и вдруг останавливается. Меня бросило в жар. Я вышел из машины, и одновременно со мной, пожалуй с теми же движениями, из «вартбурга» вышел полный усатый мужчина. Мы посмотрели друг на друга. Он ухмыльнулся, сдвинул на затылок зеленую шляпу с темно-зеленой репсовой лентой и охотничьим значком. Знаешь эти охотничьи шляпы? Выпятил нижнюю губу, протянул мне руку и представился:
— Хадяэди Виктор. С каждым случается, да, да, я тоже как-то… а потом врезался в мост. — Челюсти у него двигались, будто он при этом что-то жевал. Я так и не понял, чего он хочет, даже после того, как он закрыл дверцу машины и подал мне руку.
Мне казалось, что я этого человека где-то видел, где-то встречал в последние годы, он попадался мне среди неизвестных мне судеб, всегда подобных надеждам. Зажглись городские фонари, и при их свете этот человек напомнил мне меня самого; впечатление было такое, будто я представился самому себе и должен сделать выбор между двумя неизвестными мне последствиями, от которых ожидаю счастья.
И вдруг я почувствовал себя таким счастливым, будто на это у меня были какие-то причины. Будто все встречи на этой бескрайней земле могли вести к счастью, заставляющему забывать, или к несчастью, заставляющему вспоминать; будто они имели такое же значение, как вопрос. Ибо у меня всегда вызывал ощущение вопроса этот город, в котором я так любил жить, что часто блаженно расстегивал пиджак, как в тот день, когда у нас родилась дочь, которую я недавно застал одинокой в кровати, словно было утро. Магда поразила меня:
— Я знала, что ты придешь! — Она привернула радиоприемник.
Я чувствовал, что не выдержу. Опять четыре стены комнаты, думал я. Больше не могу. Все время, что мы молчали, я набирался мужества сказать ей, что Мартин не любит ее и терпит только из жалости, что наступит день, один из предстоящих ей дней, когда она вынуждена будет уйти от него. Я уже начал говорить, произнес ее имя, когда она перебила меня:
— Ну, когда ты заговоришь? — Она улыбнулась. — А у меня уже есть машина!
Магда вытащила игрушку — красный бакелитовый заводной автомобильчик. Как в былые времена, уселась с ним на ковер у моих ног и откинула назад голову.
— Какой сегодня был ветер! — сказала она. Отсвет зеленой лампочки приемника дрожал на ее лице. Пытаясь поймать его, она схватилась за щеку, минутку ее подержала, словно у нее болел зуб. Потом поджала ноги и села по-турецки.
— Отец, как ты думаешь, американцы развяжут войну? — спросила она мягким голоском и положила автомобильчик ко мне на колени. Рассмеялась и вытянула ноги. Пальцы торчали у нее из соломенных домашних туфель. Она сначала сняла одну, потом вторую. Я смотрел на ее маленькие ноги.
— Почему ты утром так быстро ушел? Я даже не успела поговорить с тобой! — вздохнула она. — Люблю быть с тобой. Мне кажется, что я опять становлюсь маленькой. Ты не думай, то, что я тебе сейчас скажу, нисколько не противоречит сказанному сегодня утром, предупреждаю тебя, чтобы потом ты напрасно не… — она не договорила. Попросила сигарету и засмеялась. — Приходится тебя эксплуатировать, раз уж ты здесь, — я весь день сидела без сигарет!
Я спросил, не нужны ли ей деньги. Она отказалась. Все-таки я оставил ей двести крон — все, что мне удалось второпях вынуть, пока она отвернулась, и сунуть в полуоткрытый ящичек ночного столика.
— Я тебя не понимаю, это верно, — продолжала она, — но все-таки люблю и восторгаюсь тобой.
На улице загудела сирена «скорой помощи».
— Помнишь, как мы однажды гуляли зимой по снегу? Конечно, помнишь, я была тогда на первом курсе, ты взял отпуск, и мы отправились на Рогач; ты говорил, как хорошо было бы жить в горах — еще не знал, что насладишься ими досыта!
Она грустно посмотрела на меня.
— Мы с тобой ходили вместе, и я мечтала полюбить кого-нибудь похожего на тебя, — он будет все время молчать, а я не буду его понимать. Но, не понимая, буду очень любить, так же, как тебя, и огорчаться из-за его усталости!
Я смотрел на нашу дочь, но мой взгляд не мешал ей, и она продолжала:
— Женщина должна огорчаться из-за усталости мужа, но не обязательно должна понимать его! Быть может, это неверно, отец, но тебя ни одна женщина не понимала!
У нее на глазах выступили слезы.
— И Феро был таким, я его тоже не понимала. И у него были заботы, и он уставал, только не позволял это замечать, ты знаешь, как это бывает, — воскликнула она. — Уставал, а меня считал легкомысленной женщиной, и потому я хотела иметь от него ребенка!
Она вытерла глаза.
— Мартину я тоже говорила, что не понимаю тебя и очень люблю! — Она затянулась сигаретой. — Поедем еще раз на Рогач, но только вдвоем! И еще раз обо всем поговорим! — Она посмотрела на рукава своего халата и вздохнула: — У меня весь день такие сухие ладони!
— Мама никогда не любила тебя. Видишь ли, она вообще не умеет любить. Не осуждай ее за это! Ты знаешь, так же как я, что ей надо, чтобы ты ее любил, всегда был подле нее, но это еще не любовь, отец! Заметил ты, какую пустоту оставляет всегда после себя наша мама? Пустота остается, даже когда перестаешь говорить с нею и уходишь. Я другого слова не могу подобрать, только «пустота». Это потому, что она хочет всего, а сама ничего не дает и не умеет давать! И тебе никогда не заполнить пустоту, которую она после себя оставляет, ты будешь вечно только проваливаться в нее. Вот говорю тебе это и вспоминаю что-то странное: помнишь, как мы караулили маму? Я так отчетливо все помню…
Помнишь, мама терпеть не могла подтяжки, которые ты носил? И сказала тебе об этом. А когда ты хотел завести пояс… Нет, это было бы похоже на клевету. Не верь тому, что мама не любит тебя, все равно она для тебя совершенство. Понимаешь? И ее совершенство будет всегда выглядеть как любовь, потому что ей постоянно надо видеть тебя. Для нее никогда не будет иметь значения, что ты делаешь, устал ли ты, вообще ничто; ей только надо, чтобы ты был рядом. Наша мама несчастна, но она в этом не виновата! Мне не следовало это говорить? Ведь ты был все время так счастлив с нею! И оставайся счастливым, хоть я тебе все это и сказала! Я не могла не сказать! Одно время я думала, что она притворяется любящей тебя. Как тебе кажется, притворяется она? Ей просто необходимо видеть тебя… Куда ты собрался, отец? Я тебя не отпущу! Если хочешь, мы можем пойти вместе, но…
Я перебил нашу дочь — знал, что «Дунай» еще открыт, и сказал Магде, что у меня срочное дело, но я вернусь.
— Куда же ты ждешь? — спросила она.
— Иду купить рубашку. Эта у меня грязная, а другой я с собой не захватил.
Она с недоумением посмотрела на меня.
— Мне нужна белая рубашка, ты ведь знаешь, у меня только клетчатые, — продолжал я и закурил сигарету.
Как счастливо улыбнулась наша дочь!
— Белая рубашка, — громко повторила она. — Замечательно! Знаешь что? Тебе надо купить еще какой-нибудь пиджак. Этот уже… его необходимо отдать в чистку! Ты должен быть франтом, отец!
Я рассмеялся.
— Как это на тебя похоже! Задумаешь что-нибудь — и немедленно вынь да положь! Приходи потом показаться. Да, чуть, не забыла, Петер писал мне, что сегодня приедет. Пойдем его встречать. Отлично! Но поторопись, не то закроют магазины!
Итак, ты меня никогда не любила? А знаешь, я подозревал это, собственно, был убежден, но не разрешал себе думать об этом, потому что считал подлостью подозревать тебя. Ведь когда я начал ухаживать за тобой, ты сама сказала, что я никогда не сумею установить, любишь ли ты меня. И теперь мне кажется, что ты даже не пыталась полюбить.
Продавщица, которую я попросил дать рубашку, уставилась на меня я нелюбезно спросила:
— Какую рубашку?
Я ответил, что белую. Она принесла нейлоновую. И опять измерила меня взглядом. Я купил эту нейлоновую рубашку, а несколькими этажами выше получил и пиджак. Все это я положил в машину и свернул в темный переулок. Одно только было там неудобно: я не мог хорошенько рассмотреть, где булавки, которыми сколота рубашка, кроме того, у меня тряслись руки, когда я разворачивал ее, поэтому переодевание продолжалось довольно долго. Надев рубашку, я завязал галстук, сменил пиджак и переложил в него все документы и разную мелочь, которую ношу при себе. Лишь потом я завел мотор и решил, раньше чем ехать к Магде, выпить двести граммов вина. И кого же я встретил «У францисканцев»? Тычко, которого разыскивал сразу после приезда из Нижней. Он сидел с какой-то компанией. Не помню, о чем Тычко меня расспрашивал, но он вдруг протянул обе руки к воротнику моей рубашки и вытащил оттуда булавку.
— Она тебя, вероятно, колола.
Он отбросил булавку. Я так и не поздоровался и не попрощался с ним.
Ты сидела за столом и рассматривала свои ладони. Помнишь? Я хотел обнять тебя и попросить прощения, потому что любил тебя.
— Ты не поехал встречать Петера? — спросила ты, и я ответил, что приехал за тобой, мы заедем за Магдой и вместе отправимся на вокзал. Ты молчала.
— Хочешь играть роль миротворца? — с многообещающей улыбкой произнесла ты, и я просил у тебя прощения. Ты пристально, расширенными глазами посмотрела на меня.
— Что я тебе должна прощать? — недоумение в твоих глазах перешло в подозрительность. Ты встала, заложила руки за спину и чуточку наклонила голову к правому плечу. — Что я должна прощать? Не понимаю. Чего ты, собственно, от меня хочешь?
Голос у тебя был настойчивый, и мне казалось, что в нем слышится страх. Но перед чем?
Я начал как-то путано объяснять все, что передумал о тебе, и снова просил прощения за то, что не понимал тебя, говорил, что это моя вина, но ты перебила меня с каким-то странным выражением лица.
— Оставь, я понимаю, в чем дело, — прошептала ты, — каждый день думаю об этом.
Сначала мне показалось, что ты улыбаешься, но потом ты побледнела и так сжала губы, что их почти не было видно.
— Знаешь ли… — со вздохом перебила ты сама себя, оглянулась вокруг и как бы на что-то решилась: — Почему ты просишь у меня прощения? — Ты подошла ко мне. — Хочешь, чтобы я простила? Серьезно хочешь? Но ведь это смешно, почему ты взваливаешь на себя ответственность за то, к чему никакого отношения не имеешь?
Глаза у тебя были такие, как утром при пробуждении.
— Хочешь просьбой о прощении унизить меня. Хочешь победить то, что не стоит затраты усилий? Ты своей просьбой унижаешься передо мной. Мне нечего тебе прощать, ты должен был бы презирать меня, но ты не умеешь никого презирать, и потому я делаю это иногда вместо тебя.
Я стоял возле тебя и все-таки не чувствовал твоего дыхания; твой голос становился таким сдержанным и холодным, будто ты можешь в любой момент умолкнуть или раскричаться.
— Если уж кто-нибудь виноват, так это я. Виновата в том, что никогда не пыталась подойти ближе к тебе. Я хотела тебя постоянно видеть, чтобы никогда не надо было приближаться к тебе. Но откуда я могла приближаться, если у меня не было своего места? А ты так много ожидал от меня. Столько хотел, потому что сам давал и что-то делал! Ты постоянно что-то делал, а я все ждала, что вот-вот начну. Уговаривала себя, что начну делать что-то одно, определенное. Но все никак не могла решить, что именно. Понимаешь? Просто что-то такое, что заполнило бы меня! Всю жизнь хотела что-нибудь делать, а была только твоей женой! Поверь мне, хотела что-нибудь делать, но все ждала, чтобы кто-то объяснил мне самое основное… Твое я принять не могу и потому не спускалась из своей пустоты к тебе… а к тому еще выжидала того, что ты предпримешь! Но никто ничего мне не говорил. Я знала, что люди целуются, что существует это самое… ну, любовь… влажные губы… понимаешь меня? Все это тоже казалось мне загадочным. Когда я была маленькой, крыши как-то показались мне похожими на клубничное повидло — было это во время заката, перед дождем. И я спросила маму, почему крыши похожи на клубничное повидло… Я хорошо помню, как мама рассмеялась, а потом пошел дождь, и я решила про себя, что когда буду большая, убью дождь… Сама не знаю, почему все это сейчас рассказываю тебе, но ведь это было когда-то, было, и я все время вспоминаю об этом. Я уже тогда чувствовала, что живу как-то непостижимо и ничего не понимаю.
Тогда я тебя обнял. Кажется, сказал, что «понимаю тебя». Ты улыбнулась, погладила мои волосы, и я ушел…
Потом тебе сказали, что это был инфаркт. Но от этого ничего не меняется. Потому что оба мы — не желая этого — жили жизнью мертвецов. Каждый из нас избавляется от одиночества в той мере, в какой избавляет от него других, но мы не были способны на это.
Не знаю, что привело тебя на завод. Возможно, одиночество. Ты никогда не проявляла сильного стремления объединить свою судьбу с судьбой других людей. Но сейчас, когда над Нижней рассветает и ты идешь на работу, то думаешь обо всех, с кем ежедневно встречаешься, и как бы оживаешь в их судьбах, потому что они походят на твою судьбу. У тебя есть близкие, над которыми разлилась такая же тишина, как над тобой. Эту тишину ты ощутила, когда тебе сообщили о моей смерти. С тех пор ты догадываешься, даже убеждена, что все мы тесно связаны друг с другом, идем плечом к плечу.
Как-то раз около полудня я вместе с инженером Толнайем возвращалась с совещания. Часть пути мы прошли стороной, как раз там, где должны были возводить мост и прокладывать трубопровод. На этом участке застопорилось рытье котлована, и инженер хотел разобраться, в чем, собственно, причина.
Солнце пекло немилосердно, а мы с Толнайем перескакивали через ямы, взбираясь на груды земли, выброшенной на поверхность. Багровое лицо инженера заметно мрачнело. И вдруг откуда-то с высоты — среди невообразимого пекла раскаленной полуденным зноем ложбины — загремел чей-то голос.
— Янко, черт тебя подери, ну погоди же, я вот жене твоей доложу.
Инженер поднял голову и увидел в кабине, висевшей прямо над нами, широкое смуглое лицо и могучую шею, улыбнулся и махнул рукой в знак приветствия.
— Вот увидишь, расскажу, — продолжал греметь голос. — С той, старой инженершей, небось по заводу не шлялся?
— Мы когда-то начинали вместе, — усмехнулся инженер и дотронулся до убеленных сединой висков. — Много воды с тех пор утекло!
А неуемный голос трубил дальше — теперь он уже обращался ко мне:
— Ну а вы-то что́, уткнувшись носом в землю ходите? Лезьте сюда, наверх, отсюда такое видать!
На какое-то мгновение это мне показалось фантастикой — взбираться по узким наклонным железным ступенькам, из которых состоит страшно тонкая, «жирафья» шея стальной конструкции. Но раздумывать было некогда, и я, оглянувшись еще раз, прибавила шагу. Однако стоило первому встречному остановить инженера, как я вдруг попрощалась с ним и, сделав небольшой крюк, вернулась к подъемному крану.
Не успела я вынырнуть из-за какого-то сарая, прилепившегося на краю длинного рва, как сверху снова загудело:
— А вы и в самом деле пришли?
— Пришла и наверх к вам заберусь, — прокричала я, стараясь придать своему голосу бодрость и силу.
— А ну-ка ни с места, — пробасила труба, и тут я увидела, как человек в голубом комбинезоне начал спускаться вниз по железной лестнице с ловкостью большой и тяжелой кошки.
Внизу стояли два парня — один молодой и стройный, чувствовалось, что мускулы так и играют у него под кожей; другой — еще мальчишка, с обиженно и упрямо оттопыренной нижней губой. Они искоса поглядывали на меня, а я принялась считать ступеньки на этой «жирафьей» шее. Ступенек было очень много, пролеты между ними зияли на солнце, словно бездны. Когда я, дважды сбившись со счета, принялась считать в третий раз, в двух метрах от меня затрубил знакомый голос:
— Не побоялась, а? Кем вы на земле были?..
Взяв себя в руки, я попыталась было подняться наверх по железной лестнице, где от всяких случайностей человека оберегали только стальные обручи конструкции, но…
— В следующий раз, — успокоил меня мой новый знакомый и ступил на твердую землю. У меня было такое ощущение, что земля вот-вот прогнется под этой медвежьей тушей. Но земля не прогнулась, а человек обыкновенно, как все, протянул руку:
— Здравствуйте… Я — Курачка, а это мои хлопцы. Мы обедать не ходим, неохота сапоги обивать, горючее у нас при себе. Коли не брезгуете — милости просим.
Так мы и познакомились. Тоно Курачка и его хлопцы — Феро и Йожо — это была первая смена.
— В другой смене — тоже трое, мы с ними чередуемся на нашей «старушке». Но сегодня вы едва ли их увидите, сегодня они придут не скоро, может, к вечеру, какую-то работенку кончают.
Я спросила о второй смене — похожа ли она на них.
— Хотите познакомиться? — затрубил Курачка. — Ну что ж, ребята там неплохие, хоть у них все немножко по-другому. Мы-то уже спелись, свои в доску. Вот Йожо — он только лоб нахмурит, а мне уже понятно, что тут опять какая-нибудь синеглазка затесалась, а Феро и лоб морщить не надо, мне и без того известно, когда ему от ворот поворот указали. Ну, а ежели вам желательно всю бригаду увидеть, то приходите завтра, завтра у нас в Модранском погребке «рабочее совещание»… И нечего делать большие глаза — мы не какие-нибудь «авантюристы из Оризоны». Просто надо кое о чем потолковать…
Когда на следующий день вечером я вошла в прокуренный верхний зал кабачка, навстречу мне выскочил паренек в темно-синем костюме и сером галстуке — я не сразу признала, что это Йожо.
За столом сидело шестеро мужчин в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, посередине стола стоял уже почти пустой кувшин — на дне его плескалось немного вина.
— Не обижайтесь, что ждать не стали, хлопцы прямо умирали от жажды, — объяснил Курачка. — Но в общем-то мы еще и не пили — так только, горло прополоскали.
Один из тех, кого я еще не знала, могучий, рослый детина, подозвал кельнера. Он сделал это поистине с королевским достоинством — таким жестом и король мог подзывать своих приближенных. Кельнер повернулся и в тот же миг очутился у нашего столика.
Тем временем Курачка представил мне тех, кого не было вчера.
— Это Яно, мой конкурент, он ведет вторую смену. Моложе и покрасивше меня будет, да это ничего, знамя-то наше, так ведь?
Яно лишь улыбнулся в ответ — валяй, мол, дальше, старик.
— А это Густо, другой такой сволоты в бригаде не сыщешь, — продолжал Курачка и указал на щупленького паренька; паренек чуть косил на один глаз, и время от времени его голубой зрачок исчезал где-то у носа.
— Ну, а третьего тут пока нет, — проговорил Курачка.
Наступило напряженное молчание. Курачка первым нарушил его. Сделав жест в сторону смуглого сухощавого человека, он сказал:
— А это не наш брат, сразу видать, правда? Это наш патрон — Матей.
Я мельком глянула на «патрона Матея». Выглядел он старше остальных, если не считать самого Курачку; лицо загорелое, почти темное, как у цыгана, глаза быстрые, пронзительные, добрые или злые — с первого взгляда не разберешь.
Вдруг Яно из второй смены улыбнулся широкой улыбкой.
— Ого! А вон там сидит паренек, которому я в прошлую субботу по зубам съездил. — И он вызывающе оскалил свои крепкие, ослепительно-белые зубы.
— А с него как с гуся вода, — отважно бросил Йожо, очевидно, самый молодой из всех, и процедил сквозь зубы, как бывалый мужчина: — А все из-за бабы!
— Баба есть баба, добра от нее не жди, — заметил «патрон Матей», — особенно если хватишь лишку.
Кельнер поставил на стол два кувшина белого вина. Оно чуть заметно отливало зеленым. На двух тарелках разложили закуску — поджаренный хлеб и колбаски.
— Пусть живет, кто пьет! — ухмыльнулся подвижный Феро и поднял кувшин. Он наливал полно и щедро, как человек, у которого и сила есть, и деньги, и этот «божий дар» карпатских склонов. Вино, булькая, лилось в бокалы, проливалось мимо, образуя лужицы, благоухало крепким, чуть кисловатым ароматом, мешавшимся с запахом чеснока, хрена и свежезажаренных колбасок.
— Иди-ка сюда, старый, — крикнул Яно тощему сгорбленному цыгану со скрипкой под мышкой. Откуда-то из другою конца зала цыган проталкивался меж столов, над которыми висел густой, спертый, прокуренный и душный воздух. — Иди-ка, сыграй нам!
Приблизившись к нашему столу, цыган настроил скрипку и склонился в учтивом поклоне.
— Смотри, с чувствам играй, — добавил Яно сквозь зубы, — с душой играй, черт тебя подери. А не то…
Но Феро уже затянул резким мальчишеским, от натуги диковатым голосом:
— Знаете, — Йожо наклонился ко мне, и губы у него оттопырились еще больше, — это песня Мишо Рандака, того самого, кого нет здесь.
Я спросила, что с ним, работает или на свидание пошел.
— Н-да, свидание, ничего себе свидание! — буркнул Яно, и в это мгновение я представила себе, каков он бывает, когда ему приходит охота пересчитать кому-нибудь зубы.
Узкое, длинное цыганское лицо Матея вытянулось еще больше.
— Нынче после обеда были мы у него. Тубик он, в больнице лежит. Худо ему, парнишка молоденький. Даже в армию не призывался.
— Тихоня такой, неприметный, а изюминка в нем была, золотые были руки у дьяволенка, — обронил Курачка, и голос его задрожал на самых низких регистрах.
— Был, была, были! Ну какого черта вы говорите о нем, как о покойнике, — проскрежетал Яно, еле сдерживаясь. — Ведь мы же его вызволим оттуда. Не так ли?
— Нам и в голову не приходило такое. Хлопчик молоденький, ловкий, проворный. Никто ни в карман, ни в брюхо к нему не заглядывал, всяк ведь по своему разумению живет, — высказался Матей.
— Вот это-то как раз и плохо! — Густо, младший в бригаде, из колючих, видно, так весь и ощетинился. — А еще коллектив называется! Образцово-показательная бригада! Товарищ под носом чуть не окочурился, а им, видите ли, в голову не приходило!
— Не ершись! Семьи у вас нет, забот никаких, ни жены, ни детей, могли бы, кажется, не упустить его из виду… — проворчал Феро. Но по голосу чувствовалось, что он и сам не уверен в своей правоте.
— Вот он как — все тотчас и выложил! И про жену, и про детишек, и про то, что для таких бригада — только показуха!..
Наверно, вино ударило Йожо в голову и уже оказывало свое действие.
— Хороша бригада! — распалился он. — Ты как собака можешь околеть возле друга, а он и не заметит! — Йожо грохнул кулаком по столу.
— Да ну вас, ребята, ведь мы же не за тем здесь собрались. Ведь вы же друг за друга жизни не пожалеете. Ну и будет, будет, — уговаривал ребят Матей, кладя свои большие, как лопаты, загорелые руки на горячие головы и спины товарищей. Он был единственным, на кого вино не действовало, будто где-то внутри у него была устроена железная преграда, через которую в мозг не проникала ни одна капля спиртного.
— Мы же бригада социалистического труда! Мы же боремся за это звание! — бил себя в грудь Яно. — Бри-га-да! Вы понимаете, что это значит?!
Это и в самом доле была бригада, две смены, которым принадлежала «старуха». Кроме Тоно Курачки, братиславца, никто из ребят в городе не жил. Правда, Яно в конце прошлого года завод выделил городскую квартиру, но он был деревенский, из Загорья, как и все остальные, и каждое утро ездил поездом на работу.
Мишо Рандак, лежавший теперь в больнице, тоже каждый божий день ездил в город на поезде. Как и все, он влезал на своей станции в вагон и подсаживался к товарищам; до Братиславы они обычно успевали сгонять две партии в «очко», больше не выходило. Нужно было успеть протиснуться к выходу, взбежать быстрее других на виадук, чтобы в числе первых поспеть на автобус, где изо дня в день повторялось одно и то же: страшная давка, и тут же то шутка взовьется, то раздастся смех или брань — все зависит от того, кто сядет первым.
В общем так начиналось утро, потом тянулся рабочий день, и никому даже в голову не приходило поинтересоваться, что берет с собой Мишо на завтрак и на обед. Ну кто станет ни с того ни с сего допытываться у паренька, что он ест дома, где спит или, к примеру, какая печаль его гложет-гнетет?
Что правда, то правда, бригада была, держались они всегда вместе; родился у Яно сынок, все напились, как полагалось в таком случае; Йожкины чувихи тоже критически оценивались всей бригадой. Однако никто не проверял, сыт или голоден товарищ, а сам Мишо никого в свое житье-бытье не посвящал.
Опершись локтем о стол, Матей сказал:
— Нам об этом обо всем следовало бы самим знать. Теперь-то оно яснее ясного, да поздно маленько, братцы.
Теперь все поняли, отчего всякий раз, когда бригада приступала к обеду, у Мишо находились неотложные дела: то мотор перегрелся, то крюк ослабить забыл. А потом, когда остальные не спеша принимались за работу, он наспех проглатывал что-то из своего кулька. А когда на прошлой неделе у Мишо хлынула горлом кровь и он упал без сознания, все принялись строить догадки, где же это он мог подхватить такую хворь. Тогда-то и обнаружилось, что живет Мишо у матери, а она и сама еле ноги таскает, что с тех пор, как отец, связавшись с какой-то бабой, ушел от них, Мишо приходится одному содержать и мать, и себя.
Тогда-то они и припомнили, что творилось с Мишо весной, когда он ухаживал за Вильмой, этой веснушчатой плюгавкой из буфета, а она взяла да бросила его ради какого-то ученика из проектной конторы.
«Да ежели человек работает вроде как мы, руками, ну чем он может помочь другому в такой беде? Разве что выпить с ним…» — сокрушался тогда Матей.
Ради Мишо вывернули мы и порядком порастрясли свои карманы, три вечера таскались друг за другом из кабака в кабак, премию прозевали, потому что на работе все это сказывалось уже наутро. А Мишо ни одну из этих ночей с нами не пил, все терзался в одиночку.
Больше мы ничего для него не могли сделать — не знали, как и чем тут помочь, — и принялись за работу. А тут неделю-другую спустя начались разговоры насчет соревнования. Во время споров и переговоров Мишо, пожалуй, чаще молчал. Но потом, когда весть об этом разнеслась по бригадам, взялся за дело, да так рьяно, что воспоминание о недавних трудных днях у всех мгновенно вылетело из головы. Некогда было, работали себе да работали, не одна неделя прошла, прежде чем появились первые успехи.
Собственно, бригада возникла в тот день, когда ребят послали в отпуск на автокарах в горы. Там по-настоящему окрепла их дружба и братство. Правда, несколько дней она скреплялась бутылями вина, которые были либо захвачены из дому, либо куплены впрок, чтобы можно было приносить богатые жертвы богам, да и себя не обидеть. Завершилось все это колоссальной пьянкой и скандалом, чего поначалу у них и в мыслях не было. Скандал разразился неожиданно, как пожар, в котором они сами чуть не сгорели.
Дело в том, что среди отпускников оказался один товарищ, пожилой такой человек, который всюду ходил с блокнотом и что-то туда заносил. Он всячески давал понять, что от него тоже кое-что зависит, ему, дескать, кое о чем известно, чего остальным знать не потребно, и поэтому вся группа должна на него равняться и исполнять его желания. Ну а хлопцам смешно стало, слово за слово и пошло, а во время какой-то экскурсии он им так досадил, что они, распив предварительно целую бутыль, принялись петь песенки о реакционерах. В автокаре подхватили, ехавшие разделились на два лагеря: одни за ребят, другие — против. А ночью, когда возвращались на базу, не одно злое слово сорвалось с языка, о чем на другой день, проспавшись и протрезвев, кое-кто горько пожалел.
Утром пришел к ним Матей и начал ругаться.
— Геройский вы народ, дай вам волю — так вы весь свет перевернете. Только смотрите, как бы при этом не сломать себе шею.
Тут-то и поднялся Мишо Рандак и все Матею объяснил, за всю бригаду. Что они, мол, и такие, и сякие, но не вредные, что уважают и возраст, и работу других, но никто не имеет права смотреть на них свысока, и нос воротить, и все такое прочее. В общем, никто уже толком не помнит, что там Мишо еще говорил, но тогда же Матей взял их под свою опеку. В тот день, собственно, и родилась их бригада. Теперь вот Мишо в больнице, а они и понятия не имеют, как и когда это с ним приключилось.
— Да чего уж тут, Мишо это теперь не поможет… а вы должны были бы знать об этом, — сказал Матей.
— Должны были, должны были! Ты сам первый должен был знать! Ты ведь наш духовный пастырь, а мы лишь твоя паства! — бросил Феро меж двумя затяжками.
Матей вскочил так стремительно, что стул отлетел в сторону. Курачка бросился их разнимать.
— Да что вы, хлопцы, в своем уме?!
Но в Матея словно бес вселился.
— Не мое это дело! У меня и без вас работы по горло. Я и без вас обойдусь! Без того, чтоб вы на моей шее сидели.
Курачка поднялся.
— Пойдемте-ка лучше на свежий воздух, тут накурено, голова кругом идет.
Он кликнул кельнера, уплатил по счету и начал теснить широкими плечами своих товарищей, словно сгоняя всех в стадо.
На улице было темно и тихо.
— А не податься ли нам в Дакс? — предложил Густо.
— В эту коптильню я не ходок, — строптиво отрезал Йожо.
Единство дало трещину. По узкой улице прошел патруль и остановился перед входом в небольшой скверик, что разместился на стыке двух улиц.
Над окрашенными в красный цвет лавками шелестели листья осины, а чуть поодаль темнели невысокие тисы. Тоно Курачка мигнул Йожо, подхватил ближайшую лавку и поставил ее напротив той, около которой все остановились. Молча сели.
— Говорил я с главным врачом, — начал Матей. — Видать, порядочный человек. Сказал ему, что парнишка один как перст, что этой осенью думал в вечерний техникум податься. Главный обещал сделать все, что в его силах.
— А что в его силах? — спросил Густо, и глаз его снова начал косить. Густо волновался.
— Боюсь, что мало, хлопцы. Двадцать лет, это такой подлый возраст… для тубиков, — медленно выговорил Матей. Потом, отвернувшись, уставился куда-то вдаль. — Феро прав, больше всего я тут виноват. Знал ведь, что нет у парня отца, а душа у него нежная, словно девичья. Это по всему видно было, а с такими легче всего беда приключается. Сам вызвался заботиться о вас, сам и на комитете обязался — бог знает отчего, — тогда казалось это вроде бы и неплохо — вас немножко в струю направить, а может, еще почему… А теперь дело ясное — все эти мои старания… просто… Не то, значит, следовало бы…
— Как же это тебя понять? — загудел Яно. — Ты что, пепел, что ли, на голову себе собираешься сыпать?
— А еще говоришь, что не пастырь, — обронил Феро язвительную фразу. Но язвительность была только для виду, и лучше всех это почувствовал сам Матей.
— А ну-ка, кто перескочит через этот куст, — закричал Густо своим чуть пронзительным голоском; в эту минуту казалось, он сам преисполнился уважения к себе за то, что его осенила такая счастливая идея. Как ни в чем не бывало он помчался к густому, словно круглый шар, декоративному кусту.
— Этого только не хватало! — прикрикнул на него Яно. — Угодишь ногами — попортишь всю красоту, тут-то мы и попадемся, тут-то и возьмут нас за жабры.
— Внимание! — озорно заорал Йожо и тоже разбежался. Чувствовалось, что ребята стараются вовсю, лишь бы забыть о неприятном разговоре.
— Чего там! — гудел Яно. — Настоящий парень через это на одной сломанной ноге сиганет.
— Ребята, здесь газон. Как бы милиционер не засек, — предостерег Матей.
— Патрон, заткнись и прыгай, если ты не баба, — грубо оборвал его Феро. Но ему все-таки не удавалось скрыть того, что он попросту пытается что-то перекричать в самом себе. И вдруг сам Матей, сунув в рот два пальца, засвистел богатырским посвистом и, разбежавшись, легко, по-мальчишески, как будто собираясь сделать над кустом сальто-мортале, перекувырнулся через куст и проехался по газону, раскинув крестом руки. Остальные падали на него, сбивая друг друга; из общей кучи неслись вопли, свист; всех охватила безудержная мальчишеская радость. Курачка, оставшийся в одиночестве сидеть на лавочке, встал, сложил ладони рупором и заорал, словно в день страшного суда.
— Эй, берегись!
Все вскочили; у Йожо глаза были, как у оторопевшего шалунишки, который вот-вот готов дать деру.
— Где?
Курачка громко рассмеялся.
— Молчи! — прикрикнул на него Матей. — А то еще накликаешь кого-нибудь. — Он взял лавочку и поволок ее на место. И как только ему удалось поднять ее! Неприметный вроде мужичонка, а сколько силы!
Яно пригладил свои густые каштановые вихры.
— Только уговор, братцы, шляться можете сколько угодно, а завтра на работе как штык. Теперь нам осрамиться нельзя, теперь уж хвост держи трубой!
— А мой последний поезд — тю-тю! Теперь жди до трех, разрази вас гром! — опомнился Феро.
— У меня автобусы тоже уже не ходят, — отозвался Густо.
— Э, да что там, тепло, можно и на лавочках переспать.
— Если кто не прочь, могу одного с собой прихватить, — предложил Матей. — Правда, на автобус теперь рассчитывать нечего, но через час мы так или иначе дома будем.
— Да и меня, пожалуй, старуха не вышвырнет, если я приведу кого-нибудь, — присоединился к нему Яно.
— Привет! — рассмеялся Йожо. — Ничего себе, приглашение.
— Погоди, трепач, — рассердился Яно, — вот получишь квартиру, тогда посмотрим. Семейное счастье так разрастется, так опутает, что твой барвинок. Скажем, места у тебя в трех комнатах хватает. Да только ее все из себя выводит — и бригада, и то, и се, а пуще всего эти «гулянки».
Мне показалось, что речь Яно все как-то пропустили мимо ушей. Матей ткнул Йожо пальцем.
— А ты, красавчик, где ночевать собираешься?
— Обо мне не беспокойся, — засмеялся Йожо, — не пропаду.
— Эх, ребята вы мои, ребята! — вздохнул Матей. — Работать вы вроде мало-мальски научились, ничего не скажешь. Глядишь, и по-социалистически вкалывать начнете. А вот жить, жить… черта лысого!..
— А это что, так при социализме бранятся? — съехидничал Йожо.
— Ты бы помолчал, красавчик, смотрю вот я на тебя и вижу, живешь ты вроде как человекоподобное; я бы и рад помочь тебе человеком стать, а ты ни в какую, тебе этот обезьяний запах по душе. — Матей помолчал немного и добавил: — А ежели бы ты, в конце концов, и сам того захотел, все равно ничего бы не вышло. Ничему бы я тебя не научил. Ну чему я, твой пастырь, могу тебя научить, ежели я и сам понятия не имею, как все должно быть?..
Матей невольно вернулся к теме, которой мы коснулись вчера вечером, сидя за столом. Видно, мучила его загадка — ну и что, что из всего этого получится, ежели человек, к примеру, привыкнет даже книжки читать. Прочитает, скажем, и на дискуссию пойдет, если подвернется такая, встанет и мнение даже свое перед всеми вслух выскажет — вот тебе и все, культурное мероприятие проведено. А потом вдруг, глядишь, с женой ссору затеет, разругается в дым. И все по глупости. Иль сынишку отлупит. А ведь можно было бы и по-другому… Оно, конечно, парнишка выдюжит. Да случаются вещи и похуже.
Скажем, сидишь ты на собрании, и выходит тут начальник цеха, и несет одни чистые глупости. Или же… в общем неверно все излагает, а может, даже и несправедливо говорит. И ты знаешь, что не прав этот мужик, а вместо того, чтоб подняться да свое противопоставить, сидишь себе и сидишь, в голове такая муть, а язык за зубами держишь. Говорить? Не говорить? Стоит? Не стоит? Может, мужик этот обозлится, и наживешь ты себе врага — начальника. С полчаса пройдет, пока решишься рот открыть, а то и вовсе не откроешь.
Видно, гложет это Матея, раз он все к одному и тому же возвращается.
Конечно, работать по-настоящему люди научатся. И в театры ходить, и книжки читать, и ножом с вилкой орудовать привыкнут. Только это все еще не значит «жить по-социалистически».
Занятный человек Матей, это факт. «Колоссальный парень», как сказали бы теперь в Братиславе на самом современном жаргоне. И вправду «колоссальный», хотя ничего в нем колоссального нет. Лицо узкое, живые глазки, в них нет-нет да и промелькнет выражение, какое встречаешь у людей, прошедших огонь, воду и медные трубы. На первый взгляд он производит даже неприятное впечатление. С таким пуд соли съешь, прежде чем разгадаешь его характер: доброта и мужество его обострены и собственными жизненными передрягами, и опытом предшествующего поколения — всю жизнь трудившихся отцов и матерей. Его мудрость и чуть горька, и насмешлива, и сердечна, и по-молодому задорна.
— Пошли, бригада, бай-бай! — свистнул Матей, давая знак расходиться.
Яно и Густо потопали вниз, на остановку четырнадцатого, а Пишта и Феро направились к мосту через Дунай. Йожо с минуту мялся на месте, как человек, раздираемый сомнениями, а затем зашагал к ближайшей улочке.
— Не запутайся в какой-нибудь юбке! — крикнул вслед парню Феро, и в ответ ему с трех сторон грянул смех.
Я попрощалась с Курачкой.
— Вот вы теперь их всех видели, наших хлопцев, — сказал он. — Мировые ребята, а?
— А вы? — ответила я вопросом на вопрос. — Вы же целый вечер были самым кротким из них. А мне казалось, что стоит вам только развернуться — так по земле гром пойдет…
— Ну с чего бы мне разворачиваться! — усмехнулся он. — Мотор у меня слаб, пью мало.
— А что, не любите?
Он опять усмехнулся.
— Люблю — не люблю. Не могу, нельзя мне.
Я оглядела размах его плеч. Они возвышались, словно горный массив.
— Да чему же это повредит?
— Сердце шалит у меня. Сердце, будь оно неладно. Давно это, доктора уж готовы рукой махнуть. В Маутхаузене заполучил.
— В концлагере?
Вопрос был глупейший. Так можно было спросить кого-нибудь из побывавших на Северном полюсе. — За участие в восстании?
— Какое, — он покачал головой. — Если вам нужен герой — так это не я. Я коренной братиславец. По профессии слесарь.
— А как вы туда попали? — задала я еще более несносный вопрос. Более разумные в ту минуту не приходили мне на ум.
На этот раз он рассмеялся:
— Да как в такие места люди попадают? Забрали — и все тут. В сорок втором.
Существует определенный сорт очевидных истин, которые не нуждаются в дальнейших расспросах. Мы поднимались вверх по одной из главных магистралей. Улица была пустынна, только на углу, около ресторана, обнимались неуверенно державшиеся на ногах парни, тревожа криками ночную тишину.
— Ондрейко мой! — И снова: — Штефанко, золотой ты человек!
— Тоже субботу празднуют, — чуть грустновато заметил Курачка.
— А вы как ее празднуете? Дети есть у вас? — Я пыталась завести разговор на самую избитую тему. Он покачал головой.
— Была у меня одна девушка, да замуж вышла, пока я там был. Совсем мы с ней зеленые были, может, поэтому я целых три года о ней об одной только и тосковал. Ну, вернулся, а у нее уже дочка. — Он улыбнулся, как бы извиняясь. — Потом стар стал… так как-то и не получилось… до сих пор. По крайней мере злиться на меня некому, — закончил он бодро, — кроме разве хлопцев моих. Эти, скажу я вам, иной раз так допекут…
— Я вот поговорю с ними, когда снова приду к вам на кран, — рассмеялась я с облегчением. — И наверх заберусь, вы не думайте, не испугаюсь. И не остановить вам меня — ведь вы меня сами пригласили, помните, когда мы с инженером Толнайем мимо вас шли, — выпалила я, чтоб уж твердо закрепиться на теме стройки и подъемного крана.
— С инженером Толнайем мы когда-то на одной парте сидели. И браконьерством занимались, — сказал он.
Мы все еще поднимались вверх по улице.
— Пути наши позже разошлись. Он в реальное двинул, а я — в мастерские.
— Он говорил, что вы начинали вместе. Видно, работали на одном заводе?
— Он и об этом вам говорил? — удивился Курачка и пожал плечами. — Случаются же иногда такие смешные вещи! Может, если бы в нашей семье народу было поменьше да если бы отец получал чуть побольше, я бы тоже, может, двинул в реальное. Может, и я бы тогда пришел на завод техником, а кое на что смотрел бы другими глазами и ни во что бы не впутался. И не забрали бы меня и учился бы я в техникуме, как Янко Толнай, и она, может быть, тогда бы за меня пошла… Я тупо молчала в ответ, мне сделалось как-то не по себе. Тоно Курачка усмехнулся.
— И может, сегодня тоже жаловался бы на судьбу, как Яно Толнай. У него три дочери, старшей шестнадцать, и это не шутка — воспитать как следует такую деваху. А вообще, — забасил он на самых низах, — пустой разговор. Вы знаете, по-моему, у каждого своя судьба, и то, что люди называют счастьем, каждый носит сам в себе. Кое-что ты сам не в силах сделать, а чего-то ни за какие коврижки сделать не согласишься или просто не захочешь, а что-то делать обязан — вот так оно и плетется, пока в один прекрасный день не поймешь, что какое-никакое, а основание жизни положено, а потом оно уже тебя держит как в ежовых рукавицах, и вылезти из них — все равно что переменить кожу. А это дело нелегкое. Это змеям ничего не стоит, а человеку трудно… уж вы поверьте мне.
Накрапывал дождь, мы оба как-то почувствовали, что нагулялись. Присели на ступеньки подъезда бывшего барского дома. Теперь здесь помещалось учреждение. Курачка поднял с земли чуть пожелтевший, съежившийся лист и стал вертеть его между пальцами.
— Матей сказал вчера: «Есть, расстелив салфетку на коленях, и водить собственную машину через десять-пятнадцать лет для каждого будет так же просто, как сегодня брать билет в трамвае». — Социализм тем и велик, что мало-помалу даже слепой начинает видеть, как много сделано для людей всего лишь за несколько лет и как они сами изменились. Ведь в этом-то вся и штука. Верно? Здесь-то и начинается человек. А дальше-то? Дальше-то кто его научит? Может, будет институт какой или там что еще, где каждому, когда это ему надобно, растолкуют, что иной раз лучше получить по морде, чем расписаться в собственной трусости. Или, к примеру, кто втолкует нам, что цена человека ни в какой мере не измеряется тем, выше он или ниже тебя стоит по службе. Скажем, можно ли научить человека быть мужественным в любви, мудрым и ответственным настолько, чтобы со временем любовь не оборачивалась ярмом, не становилась чем-то таким, что позволяет пить друг у друга кровь? Можно ли будет вразумить человека, чтоб он в конце концов начал жить полной жизнью и не растрачивал свое время по мелочам? И вообще, можно ли заставить человека понять, что счастье мыслить, трудиться, отдыхать, сознавать общественный долг, радость собственного творчества и, конечно же, радость любви — все это наполняет жизнь, и необходимо, чтоб человек испытал то, что люди очень общо и невыразительно называют «счастьем»?.. Знаете, ребята у нас мировые, вы же их видели. Ну, выпьют, мелют всякий вздор, ну выкинут какую-нибудь чертовщину, а до работы жадные, ниже ста тридцати процентов в этом году не давали. Здорово, а? — восхищался Курачка. Полузасохший лист он все еще вертел в руках. — Только Яно, как попадет ему шлея под хвост, швыряет об пол стаканы и матерится, а дети видят. А ведь он и не представляет, как это может оскорбить. Ведь можно и не ругаться совсем, а обидеть человека до глубины души. — Он помолчал и добавил: — Кое-кто, может, этого и не заметит. А такой человек считается членом бригады социалистического труда и награды получает!
— Но вы-то все-таки замечаете? — спросила я.
— И Йожо тоже замечает. И этот малыш Густо, со своим косым глазом, который так любит вставлять громкие слова — может быть, как раз потому, что он еще маленький, — и этот кое-что теперь видит. Ведь люди не в лесу живут, а сильная искра может и сырое дерево зажечь. А?
— Может!
Он повел плечами, и мне почудилось, будто качнулись две здоровенные оглобли.
— Мы поговорим еще, когда вы к нам снова придете. Пока заберемся на верхотуру, все мировые проблемы разрешим. Вот погодите, вам еще покажется, будто вы по якубовой лестнице на небо заползли. С непривычки…
Мы попрощались. Курачка взглянул на часы.
— Как не доберу положенных четырех часов, я мертвый. И эти свистуны начнут на меня фыркать, рассоримся и будем дуться неделю, пока снова не станем все заодно, как положено. Да кто же их знает, может, они сейчас тоже не спят, — вдруг предположил он. — И этот бродяга Йожо где-нибудь шляется, сволочь. У него послезавтра именины. Мы ему сердце такое выточили — сплошь одни окна, и в каждом окне — девушка, правда, мордашка только, не целиком. Не вполне еще готова вещица, нужно бы мне ее полакировать.
Они опять идут, я слышу тишину, в которой они шагают, их шаги беззвучны, все стихает при их появлении. Они страшны, люди их боятся, хотя жаждут ненавидеть их — ненавидеть дозволено, но прикасаться к ним никому не разрешено, можно только кричать, плевать, ругаться. Где научились словаки такой ругани и злобе? Немцам и венграм это безразлично — словаки их ругают, а они ни слова не понимают, это только словаки способны за одно лето научиться немецкому или венгерскому языку. Эти же идут молча, опустив головы; весь город высыпает на Главную улицу, люди опять будут глазеть на них, стараться заглянуть им в глаза, прочесть в них, кто убивал, а кто раскаялся. От их шагов как бы ширится тишина, и она, эта тишина, вселяет страх, странный страх, от которого стынет кровь и немеет разум, точно чума, точно… Потому, что их много, потому, что никто не знает, куда их ведут, ведут каждый день все новых и новых, но нам кажется, что это одни и те же, — такого огромного, такого смиренного войска мы еще не видели. Почему они молчат? Только потому, что не умеют говорить, или из-за того, что люди кричат на них? Сначала по-словацки, да так страшно, а потом пытаются кричать на ломаном немецком или венгерском. Я даже во сне слышу их крик. Война капут! Гитлер капут! Хорти капут! Рейх!.. Корона святого Иштвана!.. И как только гнусно выражаются! Еще ничего, если б орали только подростки, а то и старики, и люди в общем-то будто бы и разумные. Ах, сколько их! Человек не поверил бы, что столько людей может вести всего несколько солдат с собаками. Их так много, а я одна. У меня всего два глаза, мне приходится смотреть не только глазами, но и сердцем. Авось сердцем никого не пропущу. Только бы я… Сожму губы, прикушу язык, мне нельзя кричать, сегодня нельзя, не то стану такой же, как все, нет, я буду только всматриваться, искать его взглядом… Я вся трясусь, дрожу от горя, и только сердце мое каменеет от этой безысходной боли и хочет выскочить из груди — из той груди, которой я его кормила, потому что правая у меня болела, — оно бьется, потом затихает, смягчается, и я больше не чувствую его, не слышу, оно куда-то спряталось, руки слабеют, оно замирает.
— Мама, что с вами?
Ничего, доченька, сердце… Оно делает, что ему вздумается, я не могу справиться с ним. Опять идут, слышишь? С трудом перевожу дыхание.
— Мама, сегодня вам не надо бы идти…
Что мне ответить ребенку? Не надо бы, но я должна, доченька, сердце у меня разорвалось бы, ты знаешь, я должна их видеть, а вдруг сегодня он окажется среди них…
Теперь она схватит меня за руку, расплачется, по ее бледным щечкам потекут слезы, девочка боится за меня, а может, стесняется матери, ей уже четырнадцать, конечно, стесняется — ведь ребята видят ее с матерью, с сумасшедшей… Все думают, что я сумасшедшая, дочка даже чуточку побаивается этого, я вижу по ее глазам, что она боится одиночества; не будь меня, она осталась бы одна, как он… Взял свой сундучок… Боже мой! Он нес этот сундучок на плече и притворялся, будто не боится, молчал так же, как они, чтобы не выдать свой страх. Почему солдаты стыдятся страха? Дочка боится меня, боится посмотреть мне в глаза, и я не в силах смотреть в ее чистые, как небо, глаза, меня ослепляет ее невинность, но когда я вижу в зеркале свои глаза, то тоже боюсь самой себя. Это уже не я — я очень изменилась, доченька, очень. Я знаю, когда начала меняться — когда мое лицо и мысли устремились к земле и вместо солнца я стала видеть могилу; я была с ним на том свете, больше чем с вами, лицо мое бледнело, волосы седели, и только земля была черной, как сундучок, который он принес от столяра. Вот тогда-то я, должно быть, схватилась за сердце, тогда мне показалось, что он принес на плече не солдатский сундучок, а черный гроб; мальчик как-то съеживался под ним, усыхал, а гроб рос, и я уже видела его лежащим в этом гробу, мертвого, окровавленного, в пропитанной кровью одежде, и только лицо его зеленело, и я не знала, молиться над ним или плакать, и я плакала — сердце приказало мне плакать, я причитала над ним, и он начал оживать, покраснел — ему было стыдно, — но и пожалел меня, я знаю, он упрям, потому что очень сердоболен; тогда он в последний раз обнял меня и сказал: «Не плачьте, мама, не плачьте…» Как мне было не плакать, если я так горевала! Ведь я уже тогда знала, что не дождусь его с войны, не увижу больше: это видение — сундучок, превратившийся в гроб, — было плохим предзнаменованием. Он смеялся, когда я ему рассказала, как видела его в гробу, и все смеялись: мне, мол, мерещатся призраки, я плохо, кончу, если всюду буду видеть смерть, ведь никакой войны нет — когда он шел в армию, войны и вправду не было, но потом, когда он закончил обучение, потом началась война; чтобы ее начать, ожидали его, моего солдатика, а я никак не могу дождаться его, как его дождалась война…
— Я вернусь, мама, не плачьте!
Вернусь… Ушел… и до сих пор не вернулся. Мальчик впервые обманул меня. Намеренно? Я буду высматривать его, пойду искать на край света, найду его могилу, соберу кости, принесу домой и похороню их… Он будет дома, со мной, надо торопиться к нему.
— Мама, вы меня не слышите?
Слышу, доченька, только, притворяюсь, будто не слышу. Хочу еще минутку побыть с ним. Погоди, девонька, сейчас я с ним разговариваю, он здесь как живой.
— Я знаю, вы опять разговариваете с ним, точно нас здесь нет, с нами вы столько не говорите. Мы все время одни… Хоть бы отец был дома! А то вы дома, с нами, и все-таки вас нет, вы днем и ночью с ним, во сне повторяете его имя. Мама!
Я должна была бы пожалеть тебя, доченька, но не могу оторваться от него, он остался бы совсем один, я сержусь на каждого, кто хочет его у меня отобрать, ни на минутку его не отдам. Если он жив, то, быть может, имеет только меня, а если умер, то наверняка имеет только меня. Я потеряла его, дочка, и потому люблю больше всех, ведь никогда он уже не будет со мной, я всего-навсего покинутая сумасшедшая мать… Мне все не верится: неужели он и вправду никогда больше не будет со мной?
Город затих; они всегда приходят в тишине, ее создали их ноги, что шумят, как вода, и этот шум — тишина, которую можно услышать, в этой тишине звучат голоса — одинаковые и невнятные, в этом шуме можно разобрать только несколько слов. Печаль. Конец. Тщета. Глупость. Бесчеловечность. Гибель. Еще долго, еще несколько лет будут они шагать и молчать, и работать, работать; сначала сражались, а теперь будут работать, сначала разрушали, а теперь будут строить. А жить? Мужчины, когда вы будете жить? Ладно, пусть вы сами не хотели жить, но зачем вы отняли жизнь у моего сына — ему еще хотелось жить… В тишине их шаги слышны издалека, их много, уйма войск марширует в глубокой тишине. Тишина такая потому, что по городу шагают солдаты без оружия, без поясов, без музыки, без орденов, без песен, опустив головы.
— Мама, сегодня через город пройдет целая дивизия. Дивизия… Так называются парни, много красивых парней в военной форме. И моему мальчику дали другую мать — казарму, много матерей: роту, дивизию, армию, войну и смерть! Нет, вы не матери, а мачехи, вы позволили уничтожить наших ребят, сами уничтожили их!
Одевайся, девонька, слышишь, ты должна посмотреть на них… Они уже около кирпичного завода, уже слышны их шаги…
— Я не пойду, мама, мы напрасно ходим туда и жалеем их. Нам это не подобает. Что о нас подумают люди, и он… Вы не знаете, что бы он на это сказал, может, мы жалеем его убийц. Он не может быть там, среди них!
Жалость не может быть напрасной, дочка. Я жалею солдат; он солдат, а я его мать.
— Вы отлично знаете, что его нет среди них, да если бы и был, как вы найдете его в такой толпе?
Не бойся, дочка, любовь подтолкнет нас друг к другу. Если он среди побежденных, нет для него другого места, кроме моего сердца. Если он победитель, мертвый победитель, — я живой памятник на его могиле. Кто скажет, где мой мальчик? Не хочу знать, победитель он или побежденный, хочу лишь, чтобы он существовал.
— Для него, для него!.. Но он…
Девочка расплакалась. Я должна быстро одеться, они уже вошли в город, через несколько минут их поведут по площади, конвоиры будут кричать, собаки лаять, но их походка будет все такой же шаркающей, она будет все громче взывать о тишине.
— Мама, это ужасно, вы сами знаете.
Никто не знает, дочка, никто ничего не знает. Война перемешала людей, рассудки, языки — Вавилон, в мире нет ничего, кроме Вавилона, но и тот разрушен. Жив он? Убили его? Никто не знает, доченька. Земля поглотила людей вместе с Вавилоном, никто о них ничего не знает, а мертвые даже не расскажут, где находятся, даже не знают своего имени. Живые условились с мертвыми молчать. Я должна поторопиться. Ты слышишь, как страшно они молчат? Так громко молчать могут только живые, которые несут на плечах мертвецов и боятся, как бы они не упали, не разбились, боятся рассердить мертвых…
— Вы опять начинаете, мама… Надо идти…
Хорошо, доченька, пойдем, две пары глаз больше увидят, я знаю, ты тоже ждешь его, ведь это твой брат, пойдем, дочка… Отец тоже мог бы всматриваться. Отец… Он еще ни разу не был дома в такое время, когда их ведут, не слышал этой тишины.
— Пойдем, мама, но обещайте не плакать на людях.
Плакать… Пообещай, дочка, не выходить замуж, не умереть, пообещай — и проклянешь свое обещание, не сдержишь его. Я всегда плакала при виде солдат, плакала, даже когда солдаты пели; может, они тоже хотели бы плакать, но им приказали петь. Солдатам никогда не приказывают плакать. Девушки смеялись бы над ними, командиры ругались бы, плач солдат заглушил бы команду, в слезах солдат утонула бы война.
— Плачьте дома, на Главной улице вы не должны плакать, не должны надевать туда черное платье. Он очень печален, ваш плач, мама, он страшен, люди…
Я знаю, люди возмущаются: по городу ведут у б и й ц, а я плачу, знаю… Оставь меня, я не могу не плакать и черное платье надену; если я перестану плакать, я умру. У меня нет… не помню, когда я носила какое-нибудь другое платье, не черное. Первым солдатом, которого я увидела, был мой отец, и тогда же я видела его в последний раз, но на его могилу я ходила каждый год — сначала пешком, затем поездом, на могилу ходят в черном платье. Потом я вышла замуж, родился твой брат, сейчас он мог бы уже жениться, но он принес сундучок, черный сундучок с белой надписью — на нем было написано его имя, как на памятнике, — и ушел. С тех пор я его не видела. И ты будешь носить черную одежду, дочка, ведь он твой брат, мы будем вместе отправляться на его могилу, только не будем знать, куда идти, не найдем ее. У неизвестного солдата нет могилы. У тебя еще нет черного платья? Верно, еще нет. Это хорошо, доченька, но тебе придется его купить… раз его убили… придется…
— Я не верю, мама!
А я, я верю? И да и нет. Потому-то плачу, потому-то ищу его. Поторопимся, дочка, они уже выходят на Главную улицу, оттуда пойдут на площадь, там их лучше всего видно, нам надо разглядеть их с самого первого ряда, ни одно лицо не должно ускользнуть от нас. Только бы нам узнать его, только бы…
Я чуточку запоздала, в городе много людей, множество любопытных, голодных, готовых есть человеческое мясо. Боже, кто их насытит! Такая бойня была, а все мало, целыми днями ничего не делают, улицы полны с утра до ночи, не проберешься сквозь толпу, страх берет; и хоть бы они шепотом говорили о своем голоде, но они кричат, мужчины жаждут женщин, женщины — мужчин, говорят о таких вещах вслух, без всякого стыда, остановятся и стоят столбом, с глазами, расширенными от голода, ненависти и жажды наслаждения, его-то они получают, ведь война кончилась; меж ними никак не проберешься, а мне необходимо, необходимо, ведь может пройти мой мальчик, вы уж простите, но мне необходимо!.. Вы никого не ищете, вам хочется просто поглазеть, увидеть побежденных, униженных, насладиться своей силой, вы будете насмехаться над ними… Рядом со стражей гордо, с лаем выступают собаки — ведь они ведут людей; я раньше ничего подобного не видела, до этой войны собаки водили только овец на пастбище и с пастбища в загон, а сейчас ведут… Люди добрые, скажите, кого это ведут под конвоем?
Боже, как страшно кто-то крикнул! Пойдем, дочка, почему ты выпустила мою руку? Стыдишься меня? Не стыдись, не бойся, я спрячу волосы под платочком, не стану смотреть на людей, и в мои глаза никто не заглянет, я буду смотреть только на солдат, я не сошла с ума, девонька, не бойся, я только очень сильно люблю — все, кто любит очень сильно, кажутся сумасшедшими. Куда ты идешь, доченька?.. Дочка!
Ушла. Ей стыдно. Он бы не стыдился, нет. Когда его поведут среди тех…
— Бейте их, убийц!
Собаки не допустят, никому не дадут подойти к ним, никто не посмеет бить их, но я, если они убили моего сына… Собак я не боюсь, я никого не боюсь… Дочка, куда девалась моя дочка? Почему мне так не хватает ее? Пусть идет, я знаю, она тоже будет искать, мой сынок уже вышел на Главную улицу, она будет искать брата.
Пропустите меня, люди, пропустите, я должна…
Меня не пропускают, парни толкают локтями, ругают из-за черного платка — женщине это, мол, не подобает, матери не подобает…
Как тихо они идут, даже не верится, что приближается первая шеренга, идут, и чем ближе они подходят, тем тише в городе.
— Куда ты рвешься, женщина?
К сыну рвусь, хочу найти его, должна…
— Как у тебя язык не отнимется! Как он поворачивается произносить такое? И не стыдно тебе?
— Толкните ее в их ряды!
— Собакам на растерзание!
Я слышу плач дочери:
— Оставьте ее, разве вы не видите, что она…
Кто-то прошипел:
— Она и вправду сумасшедшая.
— Не трогайте бедняжку. Я ее знаю. Ее сын сражался вместе с нами.
— Пойдемте, мамаша, пойдемте, здесь вы не найдете сына.
Оставьте меня, полицейский, оставьте, я найду его, он был солдатом, ведь это ведут солдат?
— Пленных ведут, мамаша, врагов, а ваш сын был героем, они взяли его в плен…
— Которого ты себе выбрала, старушка?
Люди, умоляю вас, не нарушайте тишины, неужели вы не слышите, как тихо они шагают, не видите, как они что-то несут на плечах, быть может, в этой тишине я услышу его голос. Несут… Огромный, страшный труп несут они, потому они так сгорбились, потому идут так тихо, не глядя на нас, уставившись на грязный бетон.
— Тот усатый — не твой сын, старушка, это венгр. Ведь ты словачка, не правда ли?
Так вот они, солдаты, пленные, враги, первую шеренгу я уже хорошо вижу. И они думают, что я сумасшедшая; один испуганно посмотрел на меня, шарахнулся, прижался боком к товарищу, собака зарычала, подскочила, положила ему лапы на плечи, конвоир выругался, отогнал собаку… Люди расхохотались: конвоир ругается, называет собаку сукиным сыном. Кого ты ругаешь, собака не понимает тебя.
— Солдат, а что, если это сука?
Солдат сердито посмотрел в сторону говорящего.
Значит, сумасшедшая… Я и вправду так выгляжу. Не хохочите, не плюйте, люди! Девушка, что ты делаешь? Он мог бы быть твоим мужем, ты должна была бы стереть пыль с его лица… У вас нет сердца… люди?
— Почему ты заступаешься за солдат, старуха? Девушки будут любить других и потому ненавидят этих.
У каждого солдата есть мать.
— Но здесь ведут одних сукиных сынов! Может, это они твоего сына…
Добрый человек, укажи мне пальцем на того…
— Люди добрые, оставьте ее, разве вы не видите?
— Все они убивали, каждый солдат убивал… и твой, и твоего убили…
— Да что говорить с сумасшедшей, как с нормальной!
Я не сумасшедшая, я ищу сына, он был на войне, война кончилась, он не вернулся, был солдатом; здесь ведут солдат, если он жив, его тоже ведут, а может, он ведет, должен же он вернуться. Два года не писал мне, должен вернуться…
Ох, какая тишина! Как может такая уйма людей идти так тихо? Потому что вокруг них лают собаки? Идут, идут… и конца им нет. Матери, где ваши сыновья? Девушки, где мужья для вас?
Один, два, три, четыре… четырнадцать, восемнадцать, двадцать. По двадцати в ряд. Рядов много, очень много, их не сосчитать. А они все идут и идут, под солдатскими башмаками скрипит бетон, они шагают, стиснув зубы. Только крайнему, только первому в шеренге я могу заглянуть в лицо, только на крайних плюю, а они даже не утираются — не стоит, все равно их снова оплюют, только молча шагают, а люди все плюют… Утритесь, ребята, не бойтесь, утрите лица или плюньте сами высоко-высоко, плюньте в лицо тому, наивысшему из высших, который превратил вас в солдат.
— Убийцы, бейте убийц, побейте их камнями…
— Камнями?!
— Это только евреи Христа… Мы ведь христиане!..
— Но их надо так же, как они евреев…
— Не сходите с ума, люди, не бросайте камни, конвоиры знают, что с ними делать!
— Надо их зимой выгнать в степь…
— Сейчас везде много работы, оставьте их, не дразните!
— Да нешто эти будут работать? Как же! Они для себя могилы не выроют!
— Не болтайте зря, ведь их ведут на работу!
— Тихо!
Конвой ругается, собаки лают, скалят зубы, а шеренги молча шагают, только искоса поглядывая на людей, но в их стеклянных, слезящихся, точно мертвых, глазах ничего не прочтешь. Ребята, солдаты, куда вы смотрите, у вас под ногами земля, подымите глаза, все цветет, только вы вянете, только я сохну вместе с вами. Солдаты! Куда вы девали моего сына? Не смотрите в землю! Вы убивали?! Почему вы так странно маршируете? Посмотрите на меня, я хочу видеть ваши глаза, глаза не обманывают…
Но глаза у них закрыты, как у покойников. Кто закрывает солдатам глаза? Живым — стыд, мертвым — земля. Они не смотрят ни на женщин, ни на молодых девушек, у солдат нет ни силы, ни любви, идут, тяжело шагая, медленно, как язык колоколов, а церковные часы отбивают их время. Они немного выпрямились; колокол бьет двенадцать раз, в двенадцать появляются духи… Кто шагает по нашему городу? Эй, солдаты, вы живые или мертвые? Еще не знаете, а может, вам это безразлично? Мальчик, мой мальчик!
— Женщина, куда ты бежишь?
— Стой, дура, там нет твоего сына, не может быть. Ты что ж, не видишь?
Мальчик мой! Я бросаюсь к ним.
Меня удерживают, едва не ломают мне руки.
Дочка плачет, она стоит близко, но не подходит ко мне.
Идут, все еще идут, когда они уже перестанут молча шагать? Мужчина больше не держит меня. Глаза мои застилают слезы, ничего не вижу — если бы даже он шел, я бы из-за слез не разглядела его.
Какая-то девочка — нет, это не может быть моя, она только сверстница моей дочки, только похожа на нее, ну конечно, это не моя — выскочила из толпы и плюнула солдату в лицо. Солдат, сын своей матери, грустно улыбнулся и отер плевок, рука его поднялась медленно, мне даже сначала показалось, что он хочет перекреститься, но солдат только отер плевок и снова бессильно уронил руку.
Бедняга. Солдат, чей ты, оплеванный мальчик?
— Молчи, сумасшедшая, молчи, не то…
— Чей он? Ты не слышала? Сукин сын! Сумасшедшая…
— Убийцу называешь беднягой, оплеванным мальчиком?
— Нет, старуха не сумасшедшая, ее сын и вправду среди них.
— Вздор! Посмотри, она в национальной одежде. Там сражались другие.
— Ну, мало ли что случается, разве в горах не было фашистов?
— Молчи, хочешь по морде получить? Как еще ты не шагаешь в их рядах?
Кого-то бьют, может, его бьют из-за меня; нет, это чепуха, мой мальчик никаким фашистом не был; бьют другого, моего взяли в плен, может, они убили его, может… Мне нельзя плакать, я должна смотреть… тихо, люди, не ссорьтесь, ищите моего сына! На левой щеке у него родинка, довольно крупная, девчонки сразу разглядели ее и дразнили мальчика, будто он ее нарисовал, а он сначала из-за этой родинки плакал, хотел ее смыть, но она не смывалась; это моя печать, девушки, ищите родинку и не плюйте на солдат, целуйте его родинку, она хорошо видна, чернеет посреди левой щеки, я целовала эту родинку, когда он был маленьким… Давно я уже не целовала эту родинку, давно… Мальчик давно вырос. Большие мальчики стесняются, когда их целуют матери. Девушек они не стесняются. Не плюйте, девушки…
Солдат плачет, прислонившись к стене казармы. Скажи, плакал мой мальчик, когда вы его… Вы его вправду?.. Боже мой!..
— Поддержите ее, она упадет!
— Бедняжка.
Я не упала, только голова у меня закружилась, мне показалось, что мир перевернулся и солдаты маршируют по крутой крыше вниз головой. Я вижу парнишку, вон он стоит на другой стороне улицы, он не в военной форме, это просто его младший брат, они очень похожи, я вижу только голову, военную форму и голову. Младший кивает мне, старший уже не может. Уши у меня больше не заложены, тишина сразу исчезла, я слышу их шаги и шаги конвоя, лай собак. Они шагают по двадцать человек в ряд, конвоиры кричат на них; вооруженные солдаты раздражительны, смелы, злы, собаки лают, безоружные солдаты покорны, в них уже ничто не пылает, только тлеет без огня, без света, и лишь их шаги текут, шуршат, как порода в наших шахтах; и столько парней молчат, не произносят ни слова, только шагают, ничего не слышат, не видят, не хотят взглянуть на нас, ни одному мне еще не удалось посмотреть в глаза. Чего вы стыдитесь, солдаты? Надеюсь, вы не убили моего мальчика? Но если убили, то горе вам! Горе!
— Посмотрите, как она вдруг рассвирепела.
Что я делаю, ведь я плюю, я тоже плюю… Ох…
— Что тебе сделали, старая, изнасиловали твою дочь?
Молчите, люди, я думаю о своем мальчике.
Я бью их, срываю с них форму, они не сопротивляются, знают, что конвой защитит их. Такой же, как мой… Он оттолкнул меня, ударил окованной железом палкой, я упала на тротуар, застонала, громко зарыдала, а он выругался, так ругаться умеют только солдаты, а ведь я мать, парень, я мать, стыдись… Да еще собаку…
Боже, что я натворила?
Меня опять держат, и девочка плачет, моя дочка… Я знаю, не надо было идти, доченька; если он жив, он придет, а если он среди этих, его не пустят.
Мне заложило уши, я больше не слышу шагов, я стыжусь того, что я сделала, не видела, кого бью, с кого срываю одежду, может, я била своего мальчика, все они обросли, дети с бородами и бородками, дети, не имеющие матерей, некому их вымыть, все они грязные, с болезненно горящими глазами — когда один из них посмотрел на меня, я видела боль в его глазах. Кто выдумал для детей такую полную боли игру?
Игра давно кончилась, дети устали, они идут, идут… До каких пор они будут идти? Сколько их вы взяли в плен? Куда вы идете, солдаты? Война кончилась, почему вы маршируете? Ругайтесь, солдаты, если вы живы, ругайтесь, только не молчите! Перестаньте играть в солдатиков!
Они маршируют молча, несут что-то на плечах, хотели бы заговорить, но не могут, ноша придавила их к земле. Дети все еще играют в солдатиков, солдаты — в похороны, а на похоронах не говорят, на похоронах только молятся или поют и плачут. Солдаты, почему вам не приказывают петь? Погребальные носилки невидимы, и труп не виден, но я знаю, что вы его несете, это не военный смотр, а похороны, в этом-то я хорошо разбираюсь, в деревне я ходила на все похороны, а здесь, в городе, еще ни на одних не была.
В церкви зазвонили колокола.
Да, это солдаты хоронят войну.
Где вы ее похороните, солдаты?
Где могила войны?
Кто ее вырыл?
Солдаты.
Боже, сколько их там похоронено, гораздо больше, чем вас, идущих в погребальной процессии! Отцы взяли с собой сыновей. Отцы уже однажды играли в войну и научили этому сыновей. Но отцы не могут оправдываться незнанием того, что в этой игре проигрывают жизни.
Конвоиры хрипло кричат. Конвоиры, не мешайте похоронам, на похоронах тихи не только мертвые, но и живые. Шаркающие шаги, головы солдат не приближаются к носилкам, а опускаются к земле — солдаты знают, что бог сотворил их одновременно с землей. Никто больше не плюет солдатам в лицо. Штатским надоело. Не все победители побеждали. Надо было захватить с собой хлеба, солдаты голодны, ноги у них подкашиваются — проигранная, мертвая война тяжела, горька, она как глыба придавила плечи побежденных, но если им не помогут перевести дух, если они не уложат ее в могилу, не зароют поглубже, не придавят камнем совести… война может воскреснуть, может прийти в ярость, вселиться в солдат под маской унижения, оскорбления, жажды жизни… И погубить всех до одного.
Прошла последняя шеренга. Первая с конца. Все шеренги одинаковы, потому что в них шагают парни в военной форме. Город затих, Главная улица опустела, людям больше неохота плевать, да и не в кого. Здесь только я, и там, пониже, стоит моя дочка.
— И вы ждете, женщина?
Значит, жду не только я.
— И я жду.
Вот именно, ждем.
— Но дождемся ли?
Я буду ждать до смерти.
— Мертвых ждут до смерти.
Но зачем, кого мы ждем? Мертвые не воскресают, потому их ждут до смерти.
Дочка подошла ко мне, вместе со мной смотрит на солдат, мы уже не видим их лиц, она больше не говорит мне: «Не плачьте, мама, зачем вы надели черное платье?» Девочка плачет, она уже знает, что на похороны ходят в черном, что на похоронах плачут и без причитаний. Мой мальчик лежит на погребальных носилках, их вижу только я, он лежит на тех самых носилках, на которых солдаты несут войну. Я не могу не плакать, не могу не крикнуть солдатам: «Почему вы не похоронили войну раньше, чем моего мальчика?!»
Идущие в последнем ряду услышали меня — у каждого солдата есть мать, — оглянулись, посмотрели мне в глаза, но ни один из них не проронил ни слова. Им стыдно перед матерью солдата.
Я знаю: они последние, шагают в последней шеренге, перед ними много рядов, а они всегда молча идут, так же как все, и торопятся догнать первых.
— Прощайте, я ухожу.
Прощайте.
— Пойдем тоже домой, мама, все уже прошли. Его там не было.
Уже прошли?
— Да, мама. Последняя шеренга повернула за угол, на станции их погрузят в поезд…
И увезут…
Ушли… Но они еще стоят у меня перед глазами, и он, мой мальчик, среди них, такой же грустный, как все. Он был простым солдатом, на щеке у него была родинка…
— Мама!
Иду, доченька, иду. Завтра опять придем. И вы приходите.
Женщина уже далеко ушла. Не слышит меня… Вероятно, завтра она опять придет, мы будем стоять в толпе и искать наших мальчиков.
Пойдем, дочка…
И снова та же тишина… глухая тишина, И в этой тишине спит мой мальчик.
В 1962 г. в Центрально-Словацком издательстве в Банской Быстрице вышла первая книга Петера Балги «Дом для живых».
Рассказы «Маэстро» и «Муравьи и люди» взяты из этой книги.
Доминик Татарка — автор книги «В тревожных поисках» (1942, переизд. в 1963 г.). Книга эта, переизданная через двадцать лет, не утратила своего звучания. Рассказ «Рыжий Бенчат» взят из этой первой книги писателя. В последующие годы Д. Татарка написал книги: «Панна волшебница» (1944, переизд. в 1964 г.), «Республика попов» (1948, перизд. в 1955 и 1959 гг.), русский перевод вышел в 1966 г. в издательстве «Прогресс»; «Первый и второй удар» (1951, переизд. в 1954 г.), «Дружные годы» (1954), «Человек на дорогах» (1957, переизд. в 1963 г.), «Разговоры без конца» (1959), «Соломенные кресла» (1963, книга удостоена премии за 1963 г.).
Литературная деятельность П. Карваша началась в 1945 г.
Новелла «Обиженный» взята из книги «Медвежий угол».
Новелла «Зыбка» взята из сборника «Новеллы»; эта новелла неоднократно переводилась на чешский и иностранные языки и послужила основой для сценария фильма.
Рассказы «Мышка» и «Спецовки не шьют из тафты» взяты из журнала «Словенске погляды», 1962 г., № 7.
Рассказ-очерк «Кладбище убитых немцев» взят из сборника «Там, где кончаются проезжие дороги».
Я. Блажкова автор ряда детских книг, которые переведены во многих странах, ее произведения публикуются во всех литературных изданиях Чехословакии; книга «Нейлоновый месяц» получила особую премию конкурса к пятнадцатилетию ЧССР, первую премию издательства «Словенски списователь», переведена на немецкий, венгерский, польский и др. языки. Блажкова — одна из самых популярных молодых писательниц Чехословакии.
«Рассказ, полный снега» взят из книги «Орден «Золотого руна» и гранды», издательство «Младе лета», 1964 г.
Школа изящных искусств
От ПТР (петеэр).
Род примитивного фагота.
Министр национальной обороны так называемого Словацкого государства (1939—1945).
Еженедельник культурной жизни. Выходит в Братиславе.
Вымышленный город, жители которого отличались глупостью.
«Путь молодежи» — железная дорога, построенная в пятидесятых годах силами чехословацкой молодежи в Словакии и соединившая Чехословакию с СССР.
Чехословацкий союз молодежи.
Тюрьма для антифашистов в Словакии во время второй мировой войны.
Где твой муж? Его нет дома?
Нет, ты!..
Прощайте, теленок, корова, поросенок, цыплята!
Выводок цыплят, цыплята
Хорошо, да, да!
Военная служба
Ты!..
Нет, нет, ни в коем случае
Вот что такое выводок!
Почему?
Не знаю
Один, два, три, четыре
Да, да, хорошо, правильный темп
Хорошее вино — хорошая вещь. Ха-ха! Для добра дал нам бог это вино. Ха-ха! С нами бог
Двадцать три, двадцать четыре… двадцать семь…
Это твой муж?
Да или нет?
Ласки — множественное число от слова «ласка», что означает по-словацки «любовь».