Купер была замужем всего полтора года и не считала себя экспертом в области семьи и брака. Но если уж отношения разладились, заметить это несложно. А ее брак, похоже, трещал по всем швам.

Она слушала, как муж берет интервью у бойца французского Сопротивления, а сама тем временем перебирала в памяти мудрые советы, которые в отсутствие матери и подруг (и за неимением лучшего источника) черпала из женских журналов. Она не «ворчала», не «приставала», не «жаловалась». Она совершенно точно не «требовала постоянно новых платьев», но при этом ей удавалось не выглядеть «неряшливо и неопрятно». Что касается «неаппетитных блюд, поданных в плохо вымытой посуде и сервированных на заляпанной скатерти», то здесь, в Париже, их быт находился на вполне приемлемом уровне, учитывая ограничения военного времени.

Однако воздержание от всех этих «грехов» не делало ее более осведомленной в том, где ее муж был сегодня до двух часов ночи, чья помада размазана по воротничку его форменной рубахи и почему он начал относиться к ней как к мебели.

— Найдется что-нибудь поесть? — спросил Амори Хиткот, швырнув ей черновые листы. В качестве помощницы мужа она должна была перепечатывать на машинке его рукописные заметки, чтобы потом их можно было отправить в Штаты через службу новостей[1]. В качестве жены ей приходилось обеспечивать семейный уют в кочевых условиях, окружать Амори комфортом, заботиться о его нуждах и ограждать от малейших жизненных неудобств.

— Есть вино, хлеб и сыр.

Муж выглядел недовольным.

— И все?

— Я спрошу у хозяйки.

Жители недавно освобожденного Парижа с трогательной щедростью делились с американцами всем, чем могли, но, поскольку сами французы все еще нередко голодали, еду достать было трудно.

Купер сходила кхозяйке и вернулась с призом: половиной палки копченой колбасы и четырьмя вареными яйцами. Амори и Франсуа Жиру курили на крошечном балконе, выходящем на улицу Риволи, которая до сих пор была испещрена шрамами, оставленными уличными боями после недавнего Парижского восстания[2]. Они наблюдали за американским патрулем — четверо солдат заигрывали со стайкой молоденьких француженок, чей смех взлетал высоко над улицей.

— Вы знаете, как мы называем ваших солдат? — спросил Жиру. — Жвачными животными. Из-за жевательной резинки.

— И это вместо благодарности, — заметила Купер.

Жиру скривился, глядя на происходящее внизу:

— Они болтаются по Парижу, раздавая конфеты. Но мы не дети.

— Они просто стараются быть добрыми.

— Мадам, я француз и коммунист. Я предпочитаю не быть под башмаком ни у нацистов, ни у американцев.

— Интересно, вы когда-нибудь простите нам ваше освобождение?

Гордость французов после всех несчастий и унижений, перенесенных за время оккупации, стала напоминать ежа: снаружи колючего, но с беззащитным и чувствительным брюшком.

— Наши улицы были серыми от фашистской формы. Теперь цвет фельдграу сменился на хаки.

В течение последнего часа Жиру потчевал их рассказами о своей героической роли в освобождении Парижа — и каждая последующая история оказывалась невероятнее предыдущей. Чувствуя, что американцы начали терять к нему интерес, он предложил:

— Не хотите вечером взглянуть на кое-что достойное внимания?

— Достойное внимания в каком смысле? — уточнил Амори.

Жиру смял недокуренный «Кэмел».

— Коллаборационисты считают, что могут спрятаться от нас, но мы знаем, где они скрываются. Мы находим предателей одного за другим и вершим правосудие.

— L’epuration sauvage?[3]

— Да, так мы это называем. Сегодня мы кое-кого накажем.

Амори навострил уши.

— Конечно, — кивнул он, — я хотел бы это увидеть. Дождемся Фритчли-Баунда? Он захочет пойти с нами. — Амори повернулся к Купер: — Кстати, где он?

— А как ты думаешь, где он может быть? — ответила она вопросом на вопрос.

Со дня освобождения города от немцев празднования не прекращались ни на минуту, а Джордж Фритчли-Баунд, известный также как Ужасный Прохвост, не мог устоять перед хорошей вечеринкой. Этот британский журналист прибился к ним несколько недель назад. Гордый воспитанник Итона, он почти всегда был навеселе, но они успели к нему привязаться.

Поскольку обеденное время уже настало, а Ужасный Прохвост так и не появился, начали без него. Хлеб и колбаса были тверже камня, а вино сшибало с ног, как тот же камень, пущенный из пращи, но все были слишком голодны.

— А кто этот предатель? — поинтересовался Амори. Жиру пилил колбасу складным ножом.

— Тот, кто причинил значительный вред Франции, — мрачно ответил он. — Сами увидите.

— Они убьют его?

— Возможно.

Купер поморщилась. Они насмотрелись на ужасы, вызванные вторжением союзников, — огромная волна техники и людей прокатилась по Европе в сторону Берлина, и хотя она уже миновала Париж, тот все еще потряхивало.

Амори, казалось, не трогали ни страшные увечья, ни новые смерти, которые эта волна оставляла за собой. В конце концов, он был закаленным в боях военным корреспондентом, привычным ко всему. И хотя Купер любила его, он был самым холодным человеком из всех, кого она знала.

Пять минут спустя явился Ужасный Прохвост. Точнее, это было явлением в теле, а не в духе, поскольку его, мертвецки пьяного, внесли двое американских солдат.

— Для лайми[4] не так уж плох, — пропыхтел один из солдат (Фритчли-Баунд был крупным мужчиной, а чтобы доставить его в квартиру, им пришлось тащиться вверх несколько лестничных пролетов), — но не умеет вовремя остановиться. Куда его положить?

Они приняли Фритчли-Баунда из рук собутыльников и бросили на кровать. Полагаясь на прошлый опыт, Купер перевернула его на бок и подвинула ночной горшок, чтобы тот находился в пределах досягаемости. Неожиданно Фритчли-Баунд приоткрыл один налитый кровью глаз и уставился на них.

— Я покрыл себя позором? — просипел он.

— Не более обычного, — ответил Амори. — Но ты упускаешь прекрасную возможность: Жиру ведет нас смотреть, как бойцы Сопротивления чинят самосуд.

— Черт! Моя газетенка была бы в восторге. — Англичанин попытался сесть, но вдруг схватился за грудь. Лицо его из малинового стало белым, как полотно. Им пришлось подхватить своего друга, чтобы он не сполз на пол. Он умоляюще взглянул на Купер: — Купер, голубушка!

— Нет, Джордж. Я не хочу смотреть, как кого-то убивают.

— Пожалуйста. Ради меня!

— Нет.

— Для старины Джорджа это может стать звездным часом. Целый разворот. Довольный редактор. Спасенная карьера. — Он вцепился ей в руку. — Фотоаппарат в шкафу. Пленки в нем хватит на несколько кадров.

— Проклятие, Джордж! — выругалась она. — Так больше не может продолжаться!

Он вяло помахал пухлой ладонью — то ли чтобы подтвердить ее правоту, то ли чтобы отмахнуться от возражений, она так и не поняла, — и откинулся на постель, бледный, как смерть.

Амори приподнял бровь:

— Последнее желание умирающего. Неужели ты откажешь?

— Да легко, за пару центов. — Купер протопала к платяному шкафу. — Перезаряжать фотоаппарат не буду. Если пленка закончилась, значит, так тому и быть. — Она внимательно изучила побитую заднюю крышку «Роллейфлекса» (по иронии судьбы Фритчли-Баунд упрямо продолжал пользоваться довоенным немецким аппаратом). Счетчик кадров показывал цифру шесть. — Проклятие!

— Если хочешь, можешь остаться дома, — предложил Амори.

Фритчли-Баунд, который уже начал храпеть, мгновенно проснулся:

— Нет, не надо! Храбрая девочка… Спасение Ужасного Прохвоста… Навеки благодарен…

— И в который раз я тебя спасаю? — спросила Купер, закидывая фотоаппарат на плечо. — Все вы меня используете. Меня уже тошнит от этого. Ладно, идем.

Она не могла сосчитать, сколько раз заступала на место Фритчли-Баунда, когда тот был слишком пьян, чтобы работать. Она снимала за него и даже писала статьи. Он лишь вносил несколько правок трясущимися руками и отсылал работу под своим именем. За это она не имела от Фритчли-Баунда ничего, кроме благодарности и сознания, что буквально спасает его карьеру от краха. А катастрофа была неминуема: рано или поздно в газете прознают о его подвигах, и всему придет конец.

Подпрыгивая на жестком сиденье джипа, она смотрела, как мимо проносится Париж. Воздух густо пропитался запахом лошадей и навоза: из-за нехватки бензина город вернулся в девятнадцатый век, с его двуколками и каретами, громыхающими по бульварам. Из машин остались лишь немногочисленные такси да джипы, вроде их собственного, набитые солдатами, журналистами и прочими «военными туристами».

На зданиях тут и там виднелись отметины от снарядов. Они проехали мимо нескольких сгоревших грузовиков и взорванного немецкого танка в саду Тюильри, но в целом Париж выглядел великолепно. В отличие от Лондона, где они побывали чуть раньше в этом году, Париж, с его тронутой позолотой зеленью, с Эйфелевой башней, горделиво возносящейся над деревьями и крышами домов к лазурному небу, выглядел веселым и нарядным. Повсюду развевались трехцветные флаги, по мостовым катили девушки-велосипедистки.

— И не подумаешь, что здесь была война, — сказала Купер.

— Ее здесь и не было, — с иронией заметил Амори. — Сдаться намного проще, чем сражаться с врагом.

Жиру злобно покосился на него.

— А вы, месье, — спросил он многозначительно, — вы сами почему не сражаетесь?

Амори засмеялся, как обычно, не поддаваясь на провокацию, — мало что могло вывести его из равновесия. Но Купер бросилась ему на выручку:

— Мой муж освобожден от призыва на военную службу. У него слабое сердце.

— Слабое сердце? — Жиру окинул взглядом высокую крепкую фигуру Амори.

— Он в детстве перенес ревматическую лихорадку.

Жиру ухмыльнулся. Подобную недоверчивую улыбку Купер видела уже много раз.

Если говорить откровенно, Амори не призвали в действующую армию благодаря папе-банкиру, а не перенесенному в детстве острому ревматизму. Будучи сынком богатого семейства из Новой Англии, а также выпускником Корнеллского университета, собственное превосходство он принимал как должное. Купер же, чье происхождение было скромнее, а образование ограничивалось колледжем секретарей-машинисток, более остро реагировала на пренебрежение.

Она позволила ему соблазнить себя однажды летом на Лонг-Айленде: он стал ее первым любовником, и, к ее большому удивлению, женился на ней шесть месяцев спустя.

Обе семьи не были довольны выбором. Хиткоты расстроились, что Амори не взял в жены одну из подходящих ему по всем статьям юных светских бабочек, которые дебютируют каждый год. Отец Купер, овдовевший ирландский фабричный рабочий, нутром чуял, что Амори — ни на что не годный отпрыск тех самых богатых бездельников, которые держат за горло рабочий люд. А один из ее братьев заявил с грубой прямотой, что и с женщинами Амори, вероятно, ведет себя как мерзавец.

Тем не менее Амори открыто восхищался борьбой ее семьи против пороков капитализма. Как и многим интеллектуалам из высшего общества, ему нравилось воображать, что он склоняется к левым взглядам. Хотя, возможно, дело было в том, что противоположности часто сходятся. Не стоило сбрасывать со счетов и тот факт, что Купер была открыта сексу, в отличие от девушек из джентри[5].

Ее притягивала его внешность кинозвезды: блондин с густыми волосами и глазами пронзительно-синего, почти фиалкового цвета — ни у кого больше она не видела таких глаз. К тому же он обладал врожденной утонченностью и легкостью в контактах с внешним миром, которой Купер не имела, но втайне стремилась к ней.

Его направили в Европу военным корреспондентом… Она отказалась остаться, поэтому он взял ее с собой, воспользовавшись связями своей семьи и выбив аккредитацию для них обоих. Это должно было стать их великим приключением. Он говорил, что каждый имеет право извлечь из войны свою выгоду. В его случае — Пулитцеровскую премию. Он писал роман, который должен был стать величайшим со времен Хемингуэя (которого он отыскал первым делом, как только они прибыли в Париж). По искреннему заблуждению Купер, Амори обладал блестящим талантом, несмотря на все его недостатки.

Его талант был главной причиной, по которой она все еще пыталась сохранить их брак спустя полтора года после свадьбы, когда большая часть иллюзий по поводу Амори уже развеялась, в том числе и ее ожидания, что он будет верным мужем. С женщинами он вел себя как скотина — в этом братья оказались правы.

Однажды ночью, будучи в подпитии, он разоткровенничался и признался, что его отец постоянно, с первого дня женитьбы, изменял матери и что мать «привыкла с этим мириться». Подразумевалось, что ей следует поступить так же.

Купер откинула голову назад и позволила ветру трепать волосы. Длинная, роскошная медно-рыжая грива дала ей это прозвище, и к двадцати шести годам на Купер[6] она отзывалась охотнее, чем на Уну. Цвет волос гармонировал с бледной кожей и серо-зелеными глазами: усомниться в ее кельтском происхождении было невозможно. Она наслаждалась тем, как ветер играет ее волосами.

Купер обратила внимание, что женщины на улицах одеты намного лучше американок. Они гордо вышагивали на высоких каблуках, плечи их жакетов были по-мужски прямыми, шляпки — экстравагантными. Многие уверенно восседали на своих велосипедах, и их короткие юбки демонстрировали открытые икры. Как им это удается? Карточная система дома и в Британии привела к тому, что в последние четыре года все одевались просто и уныло. И как только этим француженкам, в условиях более жестких ограничений, удается выглядеть шикарно? Наверное, у галлов есть какой-то секрет, и ей внезапно захотелось его раскрыть. К черту правило «никогда не просить новых платьев»!

Купер наклонилась вперед и прокричала против ветра:

— Я хочу парижское платье!

Амори повернул голову, демонстрируя безупречный греческий профиль:

— Что?

— Парижское платье. Я хочу парижское платье.

Он нахмурился:

— Я и не думал, что ты модница.

— Мало ли чего ты не думал, а мне нужна новая одежда, — настаивала Купер. — Меня уже тошнит от хаки. — Ей и вправду надоели оливково-зеленые комбинезоны и уродливая форма, которые составляли весь ее гардероб. Она чувствовала, что своим внешним видом оскорбляет этот прекрасный город и служит объектом насмешек для надменных парижанок.

— Что скажешь, Жиру? — Амори посмотрел на француза.

Тот оглянулся на Купер и скорчил кислую мину:

— Женщины. Всегда одно и то же. У меня есть для вас кое-кто. Но сначала дела, мадам. Удовольствия после.

— Они из Сопротивления? — спросила Купер у Амори.

— Похоже на то.

Купер поймала их в видоискатель и навела резкость. Мужчины охотно позировали для фото: расправляли тощие плечи, раздували грудь, махали кепками и свистели.

С другого конца улицы донесся окрик, послуживший сигналом. С гиканьем люди бросились за угол, стуча эспадрильями по мостовой. Жиру резко мотнул головой, приглашая Купер и Амори следовать за ним.

— Теперь вы увидите, что ожидает коллаборационистов.

Вместе с бандой они выбежали на другую улицу, которая представляла собой обычный ряд домов. Мужчины тесно обступили намеченную жертву: молодую мать, только что вышедшую из дома и толкающую перед собой детскую коляску. Женщина в ужасе кинулась обратно к дверям, но мужчины преградили ей путь и потащили ее и коляску вдоль улицы.

— Это женщина! — воскликнула Купер.

Мужчины обступили свою жертву. Купер ужасно испугалась за ребенка, плач которого перекрывал вопли и выкрики. Амори удержал ее за руку, когда она чуть не бросилась вперед.

— Не вмешивайся.

Женщина была в пальто и берете. Их сорвали с нее и бросили в сточную канаву. Ее кудрявые светлые волосы рассыпались, обрамляя побелевшее от ужаса лицо. Купер заметила, что на вид ей не больше девятнадцати или двадцати лет. Кто-то выдернул младенца из коляски. Мать умоляла мужчин, протягивая руки к ребенку, но кто-то наотмашь ударил ее по губам, и она кулем осела на землю. Ее тут же вздернули на ноги и начали срывать с нее одежду.

Сердце Купер колотилось где-то в горле.

— Что она натворила?!

— Она была любовницей гестаповца, — ответил Жиру. Он не принимал участия в расправе, но внимательно наблюдал за ней, зажав сигарету в зубах и щурясь от дыма. — Это его ребенок.

— Что они с ней сделают?

— Вы взгляните, какая она откормленная. Свиноматка, — злобно бросил Жиру. — Ела сливочное масло, пока мы голодали.

Теперь женщина была почти полностью обнажена, она прикрывала руками груди и старалась спрятать лицо. Тело у нее было бледное и нежное, и на нем уже проступили красные следы от хватавших ее рук.

Улица, в начале происшествия почти пустынная, сейчас оказалась запружена толпой. Люди выходили из домов и присоединялись к толпе, некоторые кричали из окон. Ненависть носилась над домами раскаленным ветром. Мужчина держал орущего младенца так, будто собирался швырнуть его на камни мостовой. Мать отчаянно рвалась к ребенку, но ее толкали из рук в руки, и каждый из обидчиков бил ее или дергал за волосы. У нее шла кровь из носа и разбитого рта.

Внезапно крики толпы перешли в рев. Кто-то притащил старую табуретку и веревку.

— О нет! — вскричала Купер, выдернула руку из захвата Амори и рванулась вперед.

— Купер, назад! — орал Амори.

Купер, распихивая толпу локтями не хуже полузащитника, чудом преодолела несколько метров, отделявших ее от женщины. Она обхватила ее и попыталась прикрыть своим телом. Но тут же десятки рук оторвали ее от жертвы и грубо швырнули на землю.

— Ты с ума сошла?! — воскликнул Амори, хватая жену за руку и рывком поднимая на ноги. — Тебя могут убить!

— Они собираются линчевать ее! Сделай что-нибудь!

— Ничего нельзя сделать.

Побитая, задыхающаяся, Купер повернулась к Жиру:

— Остановите их!

Жиру затянулся выкуренной почти до конца сигаретой и произнес:

— Вы, мадам, храбры, но глупы.

Толпа прижала рыдающую женщину к фонарному столбу. Она последним отчаянным жестом простерла руки к ребенку. Купер хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого, но она не могла.

Они толкнули женщину на табуретку, где она скорчилась с петлей на шее, слезы текли по ее лицу. Толпа вынесла к ней маленького сухонького старичка. На нем был белый фартук, в руках он держал кухонные ножницы. Сморщенное лицо было бесстрастно.

— Это Леблан, кондитер, — прокомментировал Жиру. — Двоих его сыновей убили гестаповцы.

Старик ухватил в горсть светлые волосы женщины и методично начал их остригать. Толпа скандировала:

— Коллаборациониста! Шлюха!..

Женщина сначала вскрикивала от каждого щелчка ножниц, потом затихла, как будто смирившись со своей участью. Голова ее моталась из стороны в сторону, пока старик стриг ее.

Он работал споро. Когда последний золотистый локон упал на мостовую, толпа издала радостный вопль. Недовольный результатом, старик продолжил щелкать ножницами, пока не состриг последний клок волос с голого, как голова фарфоровой куклы, черепа. Потом с чувством плюнул женщине в лицо, пробрался через скопище людей и вернулся в свою кондитерскую. Пока он шел, десятки ладоней хлопали его по спине. Купер молилась, чтобы тем все и кончилось и не случилось чего-то худшего.

— Отдайте ей ребенка! — крикнула она группе зачинщиков.

Со смешками ребенка передали обратно жертве, и та судорожно прижала его к себе. Ребенок, кажется, не пострадал, но заходился от крика, морща красное личико. Мать приложила его к груди, и он жадно начал сосать, маленькое тельце содрогалось в конвульсиях из-за прерывающих кормление рыданий.

Жиру подтолкнул Купер к женщине:

— Давай, Жанна д’Арк! Делай свою фотографию.

Купер шагнула вперед. Держа фотоаппарат на уровне талии, она навела объектив на женщину, оцепеневшую от потрясения. Вся ее миловидность исчезла без следа.

— Простите, — сказала Купер.

Женщина подняла на нее покрасневшие, ничего не выражающие глаза. Купер дважды щелкнула затвором.

Теперь, когда представление закончилось, толпа начала редеть. Кое-кто медлил, оставшись поглазеть на кормящую ребенка полуголую женщину, словно на обесчещенную мадонну. Двери ее дома оставались закрытыми, и Купер видела, что занавески на всех окнах плотно задернуты. Женщина продолжит сидеть здесь в качестве объекта всеобщего презрения, пока семья не наберется смелости, чтобы забрать ее в дом. Одежда разбросана по всей улице, красивая коляска смята.

— Конец променада, — лаконично резюмировал Жиру.

Купер подобрала с земли разорванную блузку и, как могла, прикрыла ею наготу женщины. Амори сердито потянул ее прочь.

— Чертова идиотка! — прошипел он. — О чем ты только думаешь?

— Как ты мог просто стоять и ничего не делать?

— Я не «ничего не делал»! Я делал репортаж! А ты пришла сюда отснять вместо Фритчли-Баунда фото для хроники, а не сражаться с оравой линчующих.

— Я сделала снимки, — угрюмо проговорила она. — А если он из-за похмелья будет не в состоянии писать, напишу за него и репортаж.

— Ты слишком импульсивна. Вечно ты сначала делаешь, а потом думаешь. Ты должна была молча следовать за нами. Сколько раз я тебе повторял — не вмешивайся.

— Это была отвратительная сцена.

— Ей повезло, что они не прикончили ее ублюдка, — спокойно заметил Жиру. — Вам известно, как поступали с узниками в гестапо?

— Все ее преступление — в том, что она влюбилась и родила ребенка.

Он фыркнул:

— О, женская логика!

— Меня воспитали в ненависти к фашизму, — горячо возразила она. — Моих отца и братьев избивали и бросили в тюрьму такие же головорезы. Ваши так называемые бойцы Сопротивления ничем не лучше гитлеровских любителей поиздеваться.

Жиру задумчиво посмотрел на нее. Затем отбросил окурок.

— Хорошо. Едем добывать вам парижское платье.

— Я больше не хочу парижского платья, — ворчала Купер, пока Жиру вел их обратно к машине.

— Почему? Потому что шлюхе обрили голову? Она заслуживала худшего.

— Я не верю, что этот человек хоть как-то участвовал в Сопротивлении, — пробормотала Купер, обращаясь к Амори. — Я его ненавижу.

— Вполне можно любить Париж и при этом питать отвращение к французам, — невозмутимо ответил Амори.

Они поехали в сторону центра. Купер израсходовала остатки пленки Фритчли-Баунда на зацепившие ее взгляд уличные сценки: букеты цветов на тротуаре в том месте, где погибли люди; любителей кофе, наслаждающихся солнцем перед витриной ресторана, изрешеченной пулями; мужчин на лестнице, снимающих вывеску кинотеатра для немецких солдат. К ней начало возвращаться спокойствие.

Спустя двадцать минут они остановились у строгой витрины магазинчика на шикарной улице неподалеку от Елисейских Полей. Купер увидела вывеску «Ле-лон» и воспрянула духом. «Люсьен Лелон был душой всего, по чему она так тосковала: пудры, духов, нарядных платьев, — того, что шуршало и сладко пахло.

— Вы слышали о Лелоне? — спросил Жиру, заметив выражение ее лица.

— О да! — воскликнула Купер. — Я слышала о Лелоне. — Она почти готова была простить Жиру эпизод с коллаборационисткой. Приобрести любую, абсолютно любую вещь марки «Лелон» было ее заветной мечтой. Но ее надежды тут же увяли. — Но я не могу позволить себе купить здесь платье.

— Об этом не беспокойтесь. Я владею джиу-джитсу.

— Джиу-джитсу?

Он постучал по лбу:

— Я знаю все слабые места, на которые можно надавить.

Салон полностью соответствовал ожиданиям Купер: он был выкрашен в жемчужные тона, задрапирован серым шелком, освещен сверкающими канделябрами.

— Здесь так красиво… — вздохнула она.

Казалось, война с ее жуткой утилитарной одеждой уже закончилась. В зале были выставлены элегантные платья и изысканные костюмы с подобранными к ним шляпками и аксессуарами. Воздух благоухал, а из невидимых динамиков лилась тихая музыка. Несколько продавщиц скромно стояли за стойками. Больше никого не было. Купер пощупала материал изящного жакета.

Ближайшая продавщица одарила ее дежурной улыбкой:

— Могу я вам помочь, мадемуазель?

— Мы пришли повидать месье Кристиана, — коротко сообщил Жиру и повел их к лестнице в дальней части салона.

Они поднялись на второй этаж и оказались в ателье — длинной, светлой комнате, вдоль стены которой тянулся ряд окон. Здесь было тихо и пусто. С десяток недошитых платьев, сколотых булавками, висели на деревянных портновских манекенах, но швеи отсутствовали, хотя на столах лежали их инструменты, — как будто работницы в спешке побросали их и убежали.

Жиру толкнул другую дверь, и они вошли в маленький салон. Серые шторы из крепдешина, жемчужнобелые панели и бронзовые бра на стенах, несколько больших зеркал, с помощью которых клиенты могли полюбоваться собой. Но и тут тоже было пусто — только у окна наполовину скрытый шторой стоял мужчина в сером в тонкую полоску костюме и смотрел на улицу. Когда он повернулся к ним, на его бледном лице отразилась тревога.

— Это месье Кристиан, — представил его Жиру. — Я привел вам клиентку, топ vieux[7].

Месье Кристиан, чьи волосы начали редеть, поскольку он уже явно вступил в пору среднего возраста, шагнул из-за драпировки с видом робкого существа, которое вытащили на свет божий из его убежища.

—’ Я очарован, мадам. — Он взял руку Купер в свою мягкую, теплую ладонь и вежливо склонился над ней.

«w Как вы поживаете? — спросила Купер, чувствуя себя до крайности неловко. — Простите наше бесцеремонное вторжение в ваше святилище.

Он только отмахнулся:

— Я рад оказать гостеприимство, мадам…

— Хиткот.

Он попытался сразиться с непривычными англосаксонскими звуками.

— Мадам Ит-Кот, — с трудом произнеся это, месье Кристиан склонил голову набок и оглядел ее с головы до пят, — расскажите, чего бы вам хотелось.

Прежде чем она ответила, вмешался Жиру:

— Полный туалет. Со шляпкой. И всеми аксессуарами.

— О, не думаю, что я могу все это себе позволить… — Купер нервно засмеялась. — Я просто хотела платье, может…

— Для Люсьена Лелона будет величайшим удовольствием преподнести вам весь комплект в подарок, — сказал Жиру. — Не правда ли?

Месье Кристиан вздрогнул:

— В подарок?

Купер помертвела от ужаса:

— Я не могу его принять.

Жиру сделал вид, что не услышал ее слов.

— Где все ваши клиенты? — презрительно спросил он кутюрье, оскалив острые зубы. — В вашем магазине пусто. Может, это потому, что все ваши покупатели были фашистами, коллаборационистками и королевами черного рынка? А в наши дни такой публике полезнее для здоровья сидеть дома, никуда не высовывая носа?

Бледные щеки месье Кристиана порозовели, и он закусил нижнюю губу, как обиженный ребенок.

Купер повернулась к Жиру:

— Я вовсе не этого хотела, месье Жиру. Я не жду, что мне все дадут бесплатно. Просто скажите, сколько это будет стоить.

— Это не будет стоить ничего, — уперся Жиру. — Дом моды Лелона последние четыре года сотрудничал с нацистами. Теперь ему предстоит искупить свою вину.

— Дом моды Лелона последние четыре года и на порог не пускал немцев, — тихо произнес месье Кристиан и покраснел еще сильнее. — Только благодаря Лелону в Париже еще осталась мода.

— Да кого волнует мода?! — вспылил Жиру. — Вас да Шанель и прочих буржуазных паразитов. Вы потворствуете богачам и развращенцам, на каком бы языке они ни говорили. Все вы предатели!

— Позвольте не согласиться с вами, месье, — еще тише проговорил модельер. Он явно не относился к тем, кто находит радость в противостоянии, и хранил спокойное достоинство. — У нас свое мнение по этому вопросу. Но в данном случае оно не имеет значения, и я с удовольствием окажу услугу мадам.

— Но я не смогу ее принять, — сказала Купер, бросая гневные взгляды на Жиру.

— Уверяю вас, мадемуазель, это внесет приятное разнообразие в мои занятия — и это намного лучше, чем целыми днями смотреть в окно в ожидании клиентов, — с легкой иронией ответил месье Кристиан. — Если джентльмены покинут помещение, я сниму с вас мерки.

— Почему я должен выйти из комнаты? — проворчал Жиру.

Месье Кристиан возвел глаза к потолку:

— Потому что нельзя снять с дамы мерки, если в комнате присутствуют джентльмены.

— Что, и мужу нельзя?! — возмутился Амори.

— Присутствие мужа особенно нежелательно.

— Но, черт возьми, она моя жена!

Вместо ответа месье Кристиан прикрыл глаза и указал на дверь. Он явно не собирался двигаться с места или открывать глаза, пока мужчины не выйдут. Было что-то повелительное в его неподвижности, и, к вящему удовольствию Купер, Амори и Жиру протопали к выходу и захлопнули за собой дверь. Месье Кристиан со вздохом открыл глаза.

— А теперь, — сказал он, — не угодно ли мадам освободиться от фотоаппарата? И снять верхнюю одежду.

Решив, что вопрос надлежащей оплаты обсудит позже, Купер сняла «Роллейфлекс», оттягивающий своей тяжестью шею, и высвободилась из комбинезона. Месье Кристиан свернул ее обноски так бережно, словно они были королевским платьем, а затем обратился к созерцанию Купер в нижнем белье, поглаживая пухлый подбородок большим и указательным пальцами.

— Какая жалость, — сказал он.

— В каком смысле? — спросила Купер. Как ни странно, она не испытывала ни малейшего смущения, стоя полураздетой под оценивающим взглядом кутюрье.

— Ваши пропорции. — Месье Кристиан обвил портновский метр вокруг ее бюста и закусил нижнюю губу. — Но это легко исправить. — Он достал картонную коробку, снял с нее крышку и вынул два объемистых округлых предмета. — Я всегда рекомендую их тем клиенткам, кого природа обделила своими дарами.

— Накладные груди?

— Из поролона. Еще довоенные. В наше время их почти не достать.

— Нет, спасибо. Я довольствуюсь тем, что имею.

Он убрал их в коробку.

— Возможно, вы правы. Вы совсем не похожи на француженку, мадам.

— Это хорошо или плохо?

— Недостаток пышных форм мы обычно стремимся устранить различными накладками.

— Пожалуйста, никаких накладок.

— Нов вашем случае — с такими длинными ногами, высокой талией, высоким ростом и энергичностью… — Он отошел назад и стал рассматривать ее, одной ладонью обхватив свой локоть, а другой поглаживая щеку. — У вас атлетическое телосложение.

— Я ненавижу спорт. Но американские девушки довольно активны, сами знаете.

— Да-да. В вас есть что-то мальчишеское — что само по себе и не плохо, как вы понимаете. На самом деле… — Казалось, он приходит все в большее возбуждение, наматывая вокруг нее круги, как хищник, почуявший добычу. — На самом деле, это стимулирующая задача. Своего рода вызов. Волосы весьма удовлетворительны. Лицо, разумеется, тоже. Ноги — безупречны.

— Я рада, что хоть что-то заслуживает вашего одобрения.

— Я помню времена, когда показать лодыжки считалось верхом неприличия. А теперь им подавай всю ногу целиком. Что ж, приступим к делу.

Пока он снимал мерки, Купер в свою очередь рассматривала его. У него был длинный, похожий на клюв нос и мягкий, чувственный рот. Она отметила глянец черных туфель, крахмальные манжеты, легкий аромат одеколона.

Дверь приоткрылась, одна из продавщиц выглянула из-за нее и затараторила:

— Простите, месье Кристиан, но этот мужчина, Жиру, решил украсть все, что подвернется ему под руку. Он уже все карманы набил.

— Пусть берет, что хочет, — нетерпеливо пробурчал кутюрье. — Уходите.

Дверь снова закрылась. Месье Кристиан продолжил записывать в блокнот бесконечные ряды цифр.

— Могу я поинтересоваться, каким образом американка оказалась в Париже в военное время?

— Мой муж — военный корреспондент. Он задействовал связи, чтобы мне дали аккредитацию и я могла его сопровождать.

— Редкая женщина стала бы добиваться подобной аккредитации.

— О, я всегда готова к приключениям. Я постоянно таскалась хвостом за отцом и братьями с тех самых пор, как научилась ходить. Для меня даже сделали отдельный плакат.

— Плакат?

— На нем был лозунг: «Справедливая оплата за добросовестный труд!»

— Хороший лозунг.

— Думаю, он наложил отпечаток на мой формировавшийся характер.

— А ваш муж — красивый молодой человек, — заметил месье Кристиан. — Немного я встречал мужчин красивее его.

— О, на него приятно посмотреть. Но время от времени я способна оторвать от него взгляд. А вот чего я не способна была вынести, так это остаться дома, пока он тут развлекается. Кроме того, без меня он совершенно беспомощен.

— Развлекается? — Он вскинул брови. — Должен заметить, мадам Ит-Кот, что вы моя первая американская клиентка. Но если все остальные похожи на вас, наш мир ждет потрясение.

— Уж будьте уверены! — согласилась она.

— Встаньте прямо, пожалуйста. Руку на бедро, голову поверните в сторону. Хорошо. У вас есть выправка. Это очень помогает. Европейские женщины остаются стройными, моря себя голодом. Это придает им изможденный вид, при этом тело становится дряблым. А тут совсем другое. Своей стройностью вы обязаны мускулатуре. Но при этом не выглядите мужеподобно. Это совершенно новая идея.

— В Нью-Йорке таких, как я, — полно, — криво усмехнулась Купер. — Женщины там целыми днями носятся туда-сюда, уж поверьте.

— А могу я спросить, что будет, когда вам надоест таскаться за кем-то хвостом?

— Вы имеете в виду, если я вдруг струшу?

— Я имел в виду, если вы захотите заняться чем-то своим.

— Ну, всегда есть работа по дому и кулинария. Можно столько всего узнать о методах применения пылесоса в домашнем хозяйстве. К тому же я с детства мечтала усовершенствовать рецепт традиционного американского яблочного пирога. И еще я, как моя мамочка, хочу шестерых розовощеких младенцев.

— Вы меня разыгрываете!

— Да, — созналась она. — Простите. Пока меня все устраивает, месье Кристиан. А наперед я не загадываю.

— Потрясающе! — восхитился он. — Я сделаю несколько набросков. Не могли бы вы вернуться, скажем, через день-два?

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Теперь вы можете одеться.

Когда они прощались, он снова галантно склонился над ее ручкой, так что Купер почти разглядела собственное отражение в его блестящей макушке. Она, несомненно, позабавила месье, да и сама была рада, что ей удалось его развлечь. Он произвел на нее впечатление мягкого и сдержанного человека, хотя от парижского кутюрье она ожидала скорее высокомерия и надменности. Он проводил ее до лестничной площадки, и, спускаясь, она перехватила внимательный взгляд орехово-карих глаз.

— Вы поставили меня в неловкое положение! — немедленно заявила она Жиру, едва сойдя с последней ступеньки. — Как вы могли потребовать у этого милейшего мужчины, чтобы он сшил мне полный гардероб?

— Этот «милейший мужчина» одевал жен фашистов.

— Не думаю, что у него имелся большой выбор.

— Выбор, дорогая мамзель, есть всегда. Диор свой сделал.

— Диор?

— Так его зовут: Кристиан Диор. Один из лучших модельеров Лелона. Второй — Пьер Бальмен, но говорят, Диор лучше.

Она заметила, что карманы Жиру топорщатся от награбленного. Из одного торчали фестонные ножницы, из другого каскадом изливались шелковые ленты. «Да уж, — невесело подумала она, — он сумел придать словам “освобождение Парижа” новое, неожиданное значение».

Как и предполагала Купер, Ужасный Прохвост был не в состоянии работать над статьей, поэтому ей пришлось самой заняться ею: она стучала по клавишам портативного «Ундервуда», пока не онемели пальцы. Когда-то Джордж слыл неплохим журналистом, и она успешно имитировала его лаконичный стиль, так что репортаж удался. Проявленные кадры тоже оказались достаточно выразительными. В целом статья вышла отличная, хоть и несколько едкая, что, впрочем, могло послужить противоядием от медоточивых восторгов, заполонивших первые полосы газет.

Не успел Джордж вырваться из объятий болезни, как тут же снова принялся пить, так что упаковывать текст и фотографии Купер тоже пришлось самой. Его единственным вкладом в работу стала нечеткая подпись на сопроводительном письме. Купер оставила пакет на столе, чтобы Джордж его отослал, — хотя бы с этим он мог справиться самостоятельно.

Тем не менее он был ей трогательно благодарен и со следующей попойки вернулся с подарком: чем-то завернутым в промасленную коричневую бумагу и перевязанным бечевкой.

— Что это? — спросила она с подозрением.

— Фуа-гра. Гусиная печенка. Считается у французов страшным деликатесом. — Он похлопал ее по плечу. — Я так тебе благодарен, старушка. Никогда не устану это повторять.

Она ни разу не пробовала фуа-гра, и на вид оно ей совершенно не понравилось, но, следуя внезапному озарению, она захватила кушанье с собой в качестве подарка, когда на следующий день опять отправилась к Лелону.

На этот раз она поехала одна, оставив Амори дома стучать на машинке. Салон, как и в прошлый ее визит, был тих и безлюден. Продавщицы, собравшись по двое-трое, перешептывались друг с другом. Как газели, провожающие взглядами леопарда, они следили за Купер подведенными глазами, пока та пробиралась между манекенами к лестнице.

И все же в ателье сегодня наблюдалась некоторая активность: три молодые женщины склонились над платьем — похоже, свадебным. Их жесткие волосы и сильные руки составляли разительный контраст с белым шелком, на который они нашивали блестки. Женщины одарили ее мрачными взглядами. «Похоже на сцену из сюрреалистического фильма», — подумала Купер. Она застала Кристиана Диора в маленьком салоне все за тем же занятием: он смотрел в окно. Модельер вопросительно повернул к ней длинноносое лицо:

— Да?

— Доброе утро, месье Кристиан.

При виде ее он просиял:

— А! Мадам Ит-Кот! Я придумал фасон вашего нового платья.

— Пожалуйста, зовите меня Купер — меня все так зовут.

— Купер? — Он изумленно поднял брови.

— Я обязана этим прозвищем своим братьям. — Она жестом указала на волосы. — Из-за цвета волос.

Мое настоящее имя — Уна, но никто меня так не называет.

— Я бы предпочел звать вас Уной. Купер слишком уродливое имя для такой потрясающе красивой женщины, — честно признался он.

Она протянула ему сверток:

— Вот, возьмите, пожалуйста. Надеюсь, это приемлемо. — Она смутилась, вручая жирный пакет в такой безупречной обстановке. Но он развернул бумагу, широко распахнул глаза и ахнул:

— Целое фуа-гра!

— Ничего, что я его принесла? Мне сказали, это вкусно.

— Это мне?

— Если вы согласитесь принять.

Она с испугом заметила, что на глаза кутюрье навернулись слезы.

— Простите. — Он быстро вышел из салона со свертком.

Пока кутюрье отсутствовал, Купер подошла к тому месту возле окна, где он обычно стоял. Красивая улица внизу была пустынна. Почему он проводил день за днем, глядя в окно? Если ждал, то чего?

Он вернулся, уже без фуа-гра. Щеки у него раскраснелись, а глаза слегка припухли.

— Надеюсь, я вас ничем не расстроила? — встревоженно спросила Купер.

— Я немного расчувствовался. Вы очень добры. Карты сегодня предсказали мне подарок, но я не ожидал получить его от вас. Я уже целую вечность не ел фуа-гра — это мое любимое блюдо.

— Ох, я так рада!

— А где ваш муж?

— Сегодня я без него.

— Возможно, это к лучшему. Взаимодействие между кутюрье и клиентом похоже на таинство исповеди. Каждый обнажает душу и тем самым приближает другого к Богу. — Он хихикнул.

— Прежде чем мы продолжим, я бы хотела кое-что прояснить: о том, чтобы вы работали бесплатно, не может быть и речи. Это была идея Жиру, не моя. Я буду рада заплатить.

Он развел руками:

— А я буду счастлив сделать вам подарок.

— Нив коем случае. Я пришла в ужас от того, в каком тоне с вами говорил Жиру.

Он печально нахмурил светлые брови:

— Моя дорогая, если вы хотите отыскать кого-то, кто не сотрудничал с немцами, приглашаю вас посетить кладбища Парижа. А все, кто до сих пор ходит на своих двоих и способен дышать, уж будьте уверены, с ними сотрудничали. Мой работодатель, Люсьен Лелон, воспротивился нацистам, когда те собирались перевести все модные дома и мастерские в Берлин. Он отказался. За это его могли расстрелять.

— Я этого не знала.

Расстрелять могли любого и за что угодно. Можете себе представить, в каком бешенстве пребывали немцы, видя парижан нарядными и улыбающимися? Они говорили: «Вы проиграли войну, отчего вы веселитесь?» А мы отвечали: «Вы выиграли войну, отчего вы грустите?» В этом и заключалось наше Сопротивление. Даже заставить жен нацистских офицеров выглядеть стильно — тоже было сопротивлением. Это доказывало превосходство французского вкуса над немецким.

— Тогда вы, без сомнения, герой Сопротивления, — заметила Купер, улыбаясь.

— Жиру — хулиган и задира, как и его люди.

— Они пикетируют дома моды?

— Фактически — да. Они обожают Сталина и ненавидят все прекрасное. Не волнуйтесь, мы вернемся к работе. К прежней жизни.

— И сколько примерно может стоить… э-э… платье? — осторожно спросила она.

Он закусил нижнюю губу:

— При обычных обстоятельствах… скажем, около пяти тысяч франков. Но давайте пока это оставим. — Он показал ей эскиз. — Что вы об этом думаете?

Она рассматривала набросок, пытаясь перевести в уме пять тысяч франков в доллары. Получалось ужасно много, даже учитывая девальвацию франка. Но платье! У нее перехватило дыхание. Казалось, он рисует без малейших усилий. Плавные, изящные линии точно сами собой складывались в прекрасный силуэт.

— Оно просто восхитительно!

— Вы так думаете? Осталось только найти достаточно шелка. Немцы почти весь конфисковали на парашюты. Тафта для нижней юбки у нас есть.

— Право, вовсе не обязательно шить платье из шелка.

— Вы должны, моя дорогая, позволить мне иметь свое собственное видение вас, — заявил он с торжественной серьезностью. — Я имею в виду женщину внутри вот этого. — Он выразительно пошевелил пальцами, указывая на ее темную блузку и брюки цвета хаки.

— Но ведь выйдет очень дорого.

Он, будто вовсе ее не слыша, склонился над своим рисунком.

— Я люблю пышные юбки, — бормотал он, работая. — Нет ничего романтичнее. Талия присборена. И видите эти плавные изгибы груди и плеч?

— Вижу, почему вам хотелось заставить меня воспользоваться вкладками в бюстгальтер.

— Бюст — самая красивая часть женского тела, — провозгласил он и с сожалением оглядел плоскую грудь Купер. — Если, конечно, не брать в расчет крайности в пределах того разнообразия, которым природа одаривает женщин.

— Месье Кристиан, я подозреваю у вас материнский комплекс, — серьезно сказала она.

Он моргнул и улыбнулся. Когда он улыбался, уголки его губ приподнимались, но глаза оставались печальными.

— Моя мать, конечно же, любила красиво одеваться. Но я больше помню ее духи. — Он закрыл глаза. — Куда бы она ни шла, за ней тянулся шлейф цветочного аромата.

— Наверное, она была красивая.

— Я бы хотел всех женщин одеть как цветы. Помните в Библии? Лилии долины: «И Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них»[8].

— Весьма амбициозная цель.

Он поднял указательный палец:

— Я целюсь намного выше. Мое главное стремление — спасти женщин от них самих.

— Святые небеса! Так значит, мы в опасности?

— С одной стороны вас подстерегает Шанель с ее маленькими черными платьями из джерси, с другой — нелюди, разрабатывающие военную форму, так что — да. Не говоря уже о зазу[9] с их маниакальностью или диктатуре утилитарности с двумя карманами, пятью пуговицами и шестью швами. Ваше положение чрезвычайно опасно.

— Все ради практичности.

Он содрогнулся:

— Это слово! Никогда больше не произносите его в моем присутствии!

Купер рассмеялась:

— Не буду.

— Итак. Я начну с этой модели.

— Если вы в самом деле этого хотите.

Она-то думала о наряде попроще, в котором можно было бы покрасоваться в Нью-Йорке. Но если месье Диору угодно превратить ее в картинку из модного журнала, не стоит ему перечить, в противном случае это стало бы проявлением дурных манер. И хотя пять тысяч франков были астрономической суммой — ведь обычное платье можно купить в «Сирсе» за пять американских долларов, — шанс приобрести парижский наряд мог больше не представиться ей никогда в жизни.

— Таково мое решение, — подтвердил он. Несмотря на всю мягкость, в нем ощущался стальной стержень. — Раздобыть ткань будет непростой задачей. Мне потребуется по меньшей мере шесть метров шелка. Но, кажется, я знаю, где его найти.

Провожая ее, он сказал:

— Вы обворожительная женщина. Ваш муж — счастливец.

Купер улыбнулась в ответ.

— Я тоже так думаю. Сейчас вернусь домой и сразу же сообщу ему об этом.

Купер возвратилась в квартиру и обнаружила, что та насквозь пропахла духами «Шанель № 5». В этом сезоне они были на пике моды. Коко Шанель раздавала их американским солдатам галлонами, лишь бы изгладить из памяти свое сотрудничество с нацистами. Солдаты, в свою очередь, обменивали духи на секс — так и вышло, что этим ароматом сейчас благоухала каждая продажная женщина Парижа.

— У тебя были гости? — спросила Купер Амори.

Он стучал по клавишам печатной машинки, работая над своим романом.

— Нет. А что?

— Вся квартира пропахла «Шанелью».

— Ах да! Приходил какой-то низенький неопрятный коммивояжер, пытался продать мне несколько флаконов. Обрызгал духами все вокруг, чтобы продемонстрировать их подлинность.

— Не знаю, как всё, а тебя точно. — Она уклонилась от его объятий и прошла в спальню. Постель была небрежно заправлена — не так, как она ее оставила: подушки смяты, наволочки обсыпаны пудрой. Она стояла, уставившись на нее, и старалась не разреветься.

Амори подошел сзади.

— Ты же знаешь, это ничего не значит, — сказал он.

— Неужели?

— Ты — единственная, кто что-то для меня значит, Купер.

Она повернулась к нему лицом:

— Но, видимо, меня одной недостаточно.

— Не скажу, что наша сексуальная жизнь сейчас играет яркими красками. Ты, похоже, совсем не желаешь заниматься со мной любовью.

Она поморщилась: упрек попал по больному.

— И ты винишь в этом меня?

Он поскреб подбородок:

— Полагаю, в последнее время я вел себя не очень хорошо. Слишком много выпивки, слишком много секса, слишком много вечеринок, — слишком много всего, если честно. И я запоем работал над своим романом, а это подталкивает меня к беспорядочным связям.

— Ты всегда был беспорядочен в связях.

— Что ж, я такой и есть. И ты это знаешь.

Она расплакалась:

— Амори, но в нашей постели!

— Я мог бы поклясться тебе, что исправлюсь. Но с тем же успехом я мог бы поклясться, что изменю цвет глаз. Это бессмысленно. И ты же знаешь, они сами на меня вешаются. — Он говорил с небрежным превосходством мужчины, уверенного в своей красоте.

Горячие слезы скатились по ее щекам, она смахнула их:

— Не думаю, что смогу долго это терпеть.

— Да мы просто обнимались и целовались, вот и все. Дальше дело не зашло.

— Я тебе не верю, хотя это не имеет никакого значения.

Он пожал плечами и снова сел за печатную машинку. Купер принялась снимать постельное белье, изо всех сил стараясь не реветь. Это случилось не в первый раз, даже не во второй и не в третий. Она сама себя обманывала во всем, что касалось Амори и его измен, охотно верила его привычному вранью, уговаривала себя, что все это не имеет значения, что ее это нисколько не задевает, потому что любит он только ее одну. Но это имело значение. А сегодня он впервые переспал с другой женщиной в их супружеской постели. И это ужасно ранило.

Это показало, что теперь он совершенно равнодушен к ее чувствам.

Когда-то из нее била кипучая энергия. Она была младшей из шести детей, росших без матери в тесной квартирке. Вместе с отцом и братьями рыжая малышка маршировала в пикетах даже в самые сильные морозы.

Мелюзга в школьном дворе назначала ее защитницей обиженных и грозой хулиганов. Это она была девчонкой-сорванцом, которую отчислили из школы Святого Колумбы за то, что ударила в ответ сестру Бригитту (раньше никому такое и в голову не приходило). Амори влюбился в нее из-за огненного темперамента — так он утверждал.

Но жизнь с Амори гасила ее огонь — медленно и неуклонно. Раз за разом он замораживал ее пламя своей холодной невозмутимостью. Ей хотелось кричать от ярости, но она не могла. Вопль точно застревал у нее в груди. Она могла бы противостоять толпе линчевателей, но не своему мужу.

Орать на Амори значило не просто «ворчать, приставать и жаловаться», чего добрая жена должна избегать. Это означало, что он снова укроется от нее за стенами ледяной крепости. Он не выносил проявления эмоций. И страх, что муж устанет от ее эмоциональных всплесков, преследовал ее постоянно. Но если брак находится под угрозой, нужно пытаться его спасти, а не уходить. Так советуют эксперты.

Она направилась на кухню.

— Кофе будешь? — Купер постаралась задать вопрос тем будничным тоном, на какой была сейчас способна. И увидела, как расслабилось лицо Амори, когда тот понял, что ни устраивать сцену, ни требовать дальнейших объяснений она не станет.

— Буду. Как все прошло у Диора?

— Он придумал и нарисовал мое платье, — ответила она, машинально заливая воду в кофеварку. Голос чуть не срывался от напряжения — притворяться, что все нормально, было трудно. — Я настояла на оплате. Он хочет пять тысяч франков.

— Я дам тебе денег.

Но она не могла позволить ему так легко откупиться.

— Спасибо, не надо. Деньги у меня есть.

— Ну если ты хочешь потратить их именно на это. Мода умерла. Это всем известно.

— А ты-то откуда знаешь?

— Не огрызайся.

— Тогда не мели чепухи.

Он выдал еще одну долгую дробь на пишущей машинке, ловко стуча по ней длинными пальцами, и предложил:

— Давай сегодня сходим куда-нибудь.

— Куда?

— В «Ля ви паризьен»[10]. Говорят, это самый декадентский бар в Париже.

— Декаданса мне сегодня уже хватило.

— Ой, да ладно, малыш! Мы в Париже. Какой смысл сидеть дома и распускать нюни?

Если она не пойдет с ним, то не узнает, как он проведет вечер. В то же время сама мысль о необходимости следить за собственным мужем была ей отвратительна. Выбор небольшой. Однако сидеть дома и гадать, помадой какого оттенка будет испачкан его воротничок на этот раз, еще хуже. Не намного, но хуже.

— Хорошо, — невыразительно проговорила она. — Идем.

«Ля ви паризьен» оказался одним из тех местечек, которые так любил Амори. В каждом городе, где они бывали вместе, он находил подобные заведения: в них он мог расслабиться и наслаждаться обстановкой — наблюдая, делая заметки и постепенно напиваясь.

Бар был расположен на узкой улочке недалеко от дома, где они снимали квартиру. У входа, напоминавшего грот, ругались — очевидно, из-за денег — несколько женщин в кричащей одежде и с хриплыми голосами. Пока Амори пробирался между ними, они бесстыдно «раздевали» его глазами.

Интерьером бар еще больше напоминал пещеру: темные и задымленные помещения битком набиты посетителями; стены увешаны сотнями картин. В дальнем конце зала толстая женщина в мужском костюме и шляпе-котелке наигрывала на пианино джазовую мелодию. Несколько пар танцевали. Свободных столиков, кажется, не было совсем. У Купер сама атмосфера этого места мгновенно вызвала отторжение, зато Амори заметно приободрился:

— Вот! Это уже на что-то похоже. Давай возьмем напитки.

Люди, толпившиеся у барной стойки, смотрели на них с явным недружелюбием. Внезапно из клубов дыма к ним выплыла холеная фигура. Это был Кристиан Диор при полном параде, его гладко выбритые щеки сияли румянцем.

— Какой сюрприз встретить вас здесь!

Купер была счастлива видеть знакомое и приветливое лицо.

— Месье Диор!

Он взял их под руки:

Пройдемте к нашему столику. Он в самом углу, и оттуда можно за всеми наблюдать. Это наше излюбленное занятие.

Пробираясь в дальний угол бара, они прошли мимо стола, за которым мужчина с худым лицом и торчащими дыбом волосами собрал кружок преданных слушателей.

— Кокто, — обронил на ходу Диор. — Он никогда не перестает вещать. Я хочу познакомить вас со своим дорогим другом, композитором Франсисом Пуленком. Франсис, это американская красавица, о которой я тебе рассказывал, и ее муж.

Пуленк оказался приятным, хоть и некрасивым мужчиной со стриженными ежиком волосами. Он вежливо поприветствовал их, пока они втискивались за переполненный столик. Купер, не интересовавшаяся музыкой, никогда о нем не слышала, а вот Амори, похоже, наоборот.

— Месье Пуленк, — обратился он к композитору, — я был бы рад воспользоваться случаем и взять у вас интервью. Я — военный корреспондент.

— Что ж, я, конечно, не генерал де Голль, всего лишь скромный пехотинец.

— Вы служили в армии?

— Нас с Пуленком призвали вместе. Мы сыграли единственную славную роль в той бесславной кампании, — сказал Диор. — Мы выкапывали лук. В чудовищных деревянных сабо. На ногах они весили килограмма по два, уверяю вас.

— По три, учитывая налипшую землю, — уточнил Пуленк. — Если вы хотите полностью постигнуть значение слова «саботажник», вам следует только представить французские сабо во всем их грубом неразрушимом великолепии — таким башмаком можно пустить под откос поезд и даже проломить крепкий германский череп.

— Душа Франции! — подтвердил Диор. — Непреклонная до самого конца. Что будете пить?

— Что-нибудь французское, — откликнулась Купер. Настроение у нее заметно улучшилось — впервые с сегодняшнего утра. — Нет! Что-нибудь парижское.

— Предоставьте это мне, — улыбнулся Диор и опять растворился в толпе.

— Он мне вас описывал, — обратился Пуленк к Купер.

— Правда?

— Вы произвели на него впечатление. Он говорит, вы представляете новую породу женщин, которая потрясет мир.

— Сомневаюсь, что это так уж хорошо.

— Он редко заводит новых друзей. Слишком застенчив.

— Но всегда добивается своего.

— А, я смотрю, вы это уже заметили, — серьезно произнес Пуленк. — Должен сказать, вы поступили правильно, подарив ему целое фуа-гра. Это положило неплохое начало дружбе.

— Я подарила его просто потому, что не знала, что еще подарить.

— Вы не смогли бы выбрать подарка лучше. Он жаден, как дитя. Будьте уверены, он уже съел его целиком.

— Он слишком толстый, — отозвался Амори из-за своей записной книжки.

— Да. Вы не находите, что во фраке он напоминает пингвина? А я — тюленя.

— Он, похоже, неплохо устроился при немцах, — небрежно заметил Амори.

— Его сестру, Катрин, арестовали гестаповцы, — мягко возразил Пуленк. — Всего за несколько недель до вторжения союзников. Она участвовала в Сопротивлении. Ее отправили в Равенсбрюк — концлагерь в Германии.

— Какой ужас! — воскликнула Купер. — Есть ли о ней хоть какие-то известия?

— Только от гадалок, с которыми Диор советуется каждый день. Он очень суеверен, знаете ли. Они уверяют его, что она жива, но… — Пуленк пожал плечами.

Диор вернулся в сопровождении официанта с полным подносом напитков.

— «Кир рояль»! — объявил он. — С шампанским «Дом Периньон», конечно. Я обожаю «Дом Пери-ньон»!

Они подняли бокалы.

— Вам здесь нравится? — спросил ее Диор, склонив голову набок. В ателье он держался немного иначе, а тут казался более расслабленным и не таким подавленным.

— Здесь интересно, — дипломатично ответила она. — Но скажите, все эти странные женщины снаружи — это проститутки?

Диор удивленно вскинул брови и не нашелся с ответом.

Амори насмешливо посмотрел на нее:

— Уверен, что ты наполовину права, милая.

— И что это значит?

Никто ей не ответил. На место допитых коктейлей с шампанским тут же принесли новые. В бар, и без того людный и шумный, набилось еще больше народу. Под взрыв аплодисментов красивая блондинка с точеной фигурой подошла к пианино и запела глубоким контральто.

— Это Сюзи Солидор, — пояснил Пуленк. — Владелица бара. Кокто в него вложился. Он ужасно расчетлив — они делают большие деньги. Видите эти портреты на стенах? Все они изображают. Сюзи.

Присмотревшись, Купер поняла, что Пуленк прав.

— Так много! Хотя не все одинаково хороши.

— Вот лучший, — показал он. — Кисти де Лем-пицка. А там — Пикассо. Рядом с ним Брак. Сюзи поставила целью стать женщиной, которую больше всего рисуют художники. Это или невероятное тщеславие, или гениальность — никто так и не разобрался, что ею движет.

— Мне кажется, она чудесная, — сказала Купер, восхищенная поразительным лицом, платиновым бобом и глубоким вибрато певицы.

— Вы так думаете? — Пуленк наблюдал за ней. — Если хотите, я могу вас представить. На ваш страх и риск.

— Конечно хочу!

— Конечно, — ответил он с полуулыбкой. И опять у нее возникло ощущение, что она не до конца улавливает суть происходящего, хотя для всех остальных та очевидна.

Пианист заиграл вступление к «Лили Марлен». Песня, популярная у союзников и исполнявшаяся сейчас на французском, была все-таки немецкой, и Купер удивилась, услышав ее здесь. И действительно, кое-где в зале раздались свист и шиканье — а в манере исполнения мисс Солидор чувствовался некий вызов аудитории.

— Это ее коронный номер, — объяснил Пуленк. — Она пела ее для немецких офицеров каждый вечер. Участники Сопротивления ненавидели Сюзи. Но она продолжает петь ее и сейчас, чтобы показать — она их не боится.

— Сюзи поступает храбро, но не мудро, — заметил Диор.

Купер криво усмехнулась:

— Забавно. Недавно то же самое сказали обо мне.

Пуленк наклонился и проговорил ей на ухо:

— Во время оккупации она и Кокто каждую неделю ужинали с Коко Шанель в «Рице». Жить там позволялось только близким друзьям немцев. У Шанель был свой номер. В определенных кругах симпатизировали нацистам — вы же понимаете?

Три молодые женщины — юные, красивые, прекрасно одетые — заняли соседний столик.

— Манекенщицы Скиапарелли, — вздохнул Диор. — Предмет зависти каждого кутюрье в Париже. Разве они не изумительны?

Купер во все глаза уставилась на женщин, блистающих в атласных платьях. Они выглядели настолько божественно, что ее не смущал даже собственный жалкий наряд. Их одежда поражала воображение. А сама Купер, как ее ни одень, все равно никогда не будет выглядеть так же блистательно.

Между тем за столом жаркий обмен сплетнями перемежался взрывами дикого хохота. Союзники подошли к реке Марна. Коко Шанель обвинили в шпионаже в пользу Германии, и та бежала в Швейцарию со своим немецким любовником. Коммунисты вознамерились захватить Париж. Маки[11] подстрелили Мориса Шевалье за его коллаборационизм и теперь охотились на Мистенгет. Они казнили маршала Петена и водрузили его голову на пику. От обилия слухов голова шла кругом.

Шампанское тоже кружило голову. Купер давно столько не пила, и через некоторое время зал начал вращаться у нее перед глазами. Но все же не настолько, чтобы она могла не заметить, как Амори беседует с кудрявой молодой женщиной, глубокий вырез платья которой щедро выставлял на обозрение пышную грудь, поглотившую все внимание ее мужа. Купер увидела, как женщина запрокидывает голову, заливисто смеясь над какой-то его шуткой.

Она отвернулась от них к Пуленку и Диору, которые сидели, тесно прижавшись друг к другу, как пара ребятишек на взрослой вечеринке.

— Каждый имеет право быть любимым, — заплетающимся языком провозгласила она.

— Мы с Франсисом обладаем слишком заурядной внешностью, чтобы иметь любовников, — сказал Диор, осушая бокал. — Думаю, нужно принести еще напитков.

— Он о себе невысокого мнения, — сказала Купер Пуленку, когда Диор ушел.

— И невысокого, и слишком высокого.

— Он целыми днями стоит у окна, как будто чего-то ждет.

— О да! Мы все гадаем, какой новый поворот готовит судьба месье Диору. Он ведь гений, да будет вам известно. Его постигло страшное разочарование. Его отец обанкротился, и Кристиан был вынужден закрыть свою художественную галерею и распродать все картины — среди них шедевры Дюфи, Миро и Дали — за бесценок. А теперь он создает платья для дам.

— Амори утверждает, что мода умерла.

— Многие утверждали, что и музыка умерла. Что все мыслимые сочетания нот уже исчерпаны, и создать новую мелодию невозможно. Однако я льщу себя надеждой, что мне удалось сочинить несколько совершенно новых мелодий, не слышанных прежде. Пусть они и просты, зато свежи, приятны и легко запоминаются.

И я буду весьма удивлен, если Диору не удастся нечто подобное.

— Тогда, вполне возможно, он станет богатым и знаменитым.

— У него есть друзья, которые любят его просто так. А еще он удачлив. Если говорить о Диоре, всегда можно рассчитывать на три его качества: талант, удачу и умение дружить.

Талантливый месье Диор вернулся с новой партией напитков. Визави Амори по-прежнему взвизгивала от смеха, сверкая голубыми глазами; темные кудряшки, обрамляющие личико, мило подпрыгивали, пока их хозяйка флиртовала с мужем Купер. Судя по дерзкому выговору, присущему кокни, она была англичанкой.

— Кто та женщина? — спросила она у Диора.

— Приехала из Лондона. Представляется моделью.

— Она заигрывает с моим мужем.

Пуленк отрицательно помотал стриженой головой:

— Она точно так же стала бы заигрывать с любым мужчиной, попавшимся ей на глаза.

Они теснее сдвинули стулья вокруг стола, чтобы за ним смогли уместиться вновь прибывшие: Жан Кокто, Сюзи Солидор и еще пара человек, которые решили к ним присоединиться. Пуленк кивнул блондинке, указывая на стул возле Купер.

— Сюзи, это Купер, новая муза Кристиана. Она хотела с тобой познакомиться.

Вблизи выяснилось, что Сюзи не так молода, как поначалу показалось Купер: ей, вероятно, было за сорок. Красивая женщина, хотя ее лицо своей неподвижностью напоминало маску. Полуприкрыв карие глаза, певица внимательно оглядела Купер из-под платиновой челки.

— У Кристиана всегда был превосходный вкус, — заявила она глубоким низким голосом.

— Не думаю, что хоть в каком-то смысле могу быть музой для месье Кристиана, — смутилась Купер.

Сюзи непринужденно накрыла ее руку своей ладонью.

— Вы подобны глотку свежего воздуха, — промурлыкала она. — Юная, энергичная, яркая. Нам так этого не хватает. Мы устали от серости. Расскажите нам о себе все-все.

— Мне нечего вам рассказать, мадам.

— Пожалуйста, зовите меня Сюзи. Вы станете прекрасной музой для Кристиана. Если американка красива, она затмевает всех своей красотой. А теперь рассказывайте. — Она обнажила в улыбке зубы — такие же красивые и здоровые, как и все в ней.

От такого пристального, хоть и лестного внимания Купер бросило в жар. Она внезапно обнаружила, что коктейли развязали ей язык и она без умолку говорит о своем детстве, о смерти матери, о бурном романе с Амори. Певица слушала, облокотившись о стол и подперев подбородок ладонью, не сводя с Купер мечтательного взгляда; ноздри ее трепетали, как будто она вдыхала редкое благовоние. Когда поток речи Купер наконец иссяк, Сюзи наклонилась к Диору:

— Какая дивная находка, Кристиан. Это дитя — сама изысканность.

Диор кивнул:

— Да, это так.

— Я намерена похитить ее у вас.

— Я вам этого не позволю.

Хотя Купер и понимала, что ее просто поддразнивают, она почувствовала себя неловко, и ей захотелось спрятаться от устремленного на нее всеобщего внимания. Мисс Солидор продолжала держать ее за руку, но этот жест, казалось бы ободряющий, заставлял Купер чувствовать себя чуть ли не пойманной в ловушку. К счастью, слово взял Жан Кокто и тут же завладел ее местом в свете софитов, обведя присутствующих своим гипнотическим взглядом. Спасибо ее скудному французскому — и «Дому Периньону», Купер не понимала и половины из того, что он говорил.

— Что такое «Театр де ла Мод»[12]? — спросила она, уловив фразу, которую Кокто повторял снова и снова.

— Это идея Лелона, — сказал Пуленк.

— Не Лелона, а Нины Риччи, — возразила одна из манекенщиц.

Все начали перебивать:

— И вовсе не Нины Риччи, а ее сына Робера!

— Я думал, это идея Кокто!

— Нет, не моя, — произнес Кокто. — Мода нагоняет на меня скуку.

— Чья бы она ни была, но идея гениальна.

Диор объяснил:

— Мы хотим показать миру, что, несмотря на войну, столицей высокой моды по-прежнему остается Париж, а не Нью-Йорк. Для этого мы, конечно же, планируем устроить весенний показ. Но в Париже восемьдесят или девяносто домов моды. Это означает тысячи новых моделей одежды. А у нас не хватает тканей. Шелка практически нет. Немцы конфисковали весь. У нас нет ни пуговиц, ни ниток, ни кожи, ни мехов — ничего. Так вот, идея заключается в том…

— Чтобы устроить кукольный показ мод! — восторженно перебила его одна из манекенщиц Скиапарелли.

— Кукольный?

— Сделать фигурки ростом в два фута и нарядить их в миниатюрные наряды.

— На миниатюрных подиумах.

— Да. Каждый модный дом сделает постановку на какую-то тему: волшебной сказки, парижской уличной сценки… И представит на куклах новые модели одежды.

— Эта идея нелепа, — сказал кто-то со смехом.

— А мне кажется, это прекрасная идея! — воскликнула Купер, захваченная нарисовавшимися в сознании образами. — Чарующая.

Она поискала глазами Амори, чтобы разделить с ним свой энтузиазм, но он, похоже, исчез вместе с английской «моделью»: их нигде не было видно. Сердце ее ухнуло в тошнотворную бездну. Куда они ушли? Может быть, они в фойе?

Она встала.

— Мне нужно подышать свежим воздухом.

— Что-то случилось? — спросила Сюзи Солидор.

Не ответив ей, Купер вышла из-за стола и пробралась сквозь толпу в фойе. Там их тоже не было. Она выбежала на улицу. Джипа на месте не оказалось — Амори уехал на нем с «моделью».

Неслышно подошел Диор:

— В чем дело?

— Мой муж исчез. — Она попыталась рассмеяться, но звук, вырвавшийся из груди, больше походил на рыдание. — Отправился туда, где трава зеленее.

К ним присоединилась Сюзи Солидор.

— Ну и отпустите, пусть уходит, — посоветовала она. — Все мужчины одинаковы. — Она взяла Купер под руку. — Давайте вернемся в бар.

— Спасибо. — Купер высвободила руку. — Но думаю, с меня довольно. Я иду домой.

— Тогда позвольте вызвать вам такси, — предложил Диор.

— Я дойду пешком. Тут недалеко, пара кварталов. Кроме того, мне не хочется явиться туда слишком рано. Это будет выглядеть… не очень тактично.

— Я вас провожу, — сказал Диор. — Подождите, я заберу наши пальто. — Он снова зашел в бар.

Блондинка продолжала рассматривать Купер. — Мне знаком такой тип мужчин, — проговорила она. — Он не стоит ваших слез.

Купер, которой не хотелось этого слышать, отвернулась:

— Вы ничего о нем не знаете.

Au contraire[13], — ответила певица, сочувственно похлопав ее по руке. — Знаю. Такие, как он, доставляют мало удовольствия, зато причиняют много боли.

— Что поделать, он мой муж.

— Это всегда можно изменить, cherie[14].

Диор появился из бара в фетровой шляпе и стильном, хотя и не новом, габардиновом пальто, с перекинутым через руку гораздо более поношенным пальто Купер. Он помог ей одеться. Певица осталась стоять у входа в клуб, провожая их взглядом.

— Завтра приходите снова! — крикнула она вслед Купер.

Опасность воздушных налетов еще не миновала. Уличные фонари не горели, но затемнение соблюдалось уже не так строго. Тут и там окна с раздвинутыми занавесками сияли золотом на черном бархате ночи, а моторные лодки, с тихим рычанием снующие взад-вперед по реке, роняли в воду россыпи красных и зеленых огней. То и дело навстречу попадались гуляющие парочки, они смеялись и целовались под покровом темноты.

— Спасибо, что вызвались меня проводить. Вы так добры, — сказала Купер Диору.

— Ну что вы. Я люблю гулять. Единственное ограничение военного времени, по которому я не стану скучать, — это нехватка бензина. Она заставила нас заново открыть свой город, передвигаясь по нему пешком.

— По крайней мере, немцы ушли.

— Немцы ушли. Но мы все еще себе не принадлежим. Мы махнулись с вами, американцами, не глядя: вам — мода, нам — зазу.

Она уже слышала от него это слово.

— Зазу?

Он пожал плечами.

— Эти ужасные поклонницы джаза с их накладными плечами, башмаками на толстой подошве, прическами в виде стога сена, огромными солнцезащитными очками и красной помадой. Такой стиль был своего рода плевком в лицо нацистам. Но настало время вернуться к подлинной элегантности.

— И как бы вы определили подлинную элегантность? — хмуро спросила она, пока они шли по широким, пустым, мощенным булыжником улицам.

— Умение одеваться тщательно.

— И все?

— Нет, конечно. Но это — основа основ.

Они дошли до ее дома на улице Риволи. К великому облегчению Купер, возле него не был припаркован джип. Амори хотя бы не приволок эту женщину в их постель.

Как будто проследив ход ее мыслей, Диор спросил:

— Как давно вы замужем?

— Полтора года. Мы многое пережили вместе.

Он кивнул:

— Вы заслуживаете счастья.

— Но оно вечно ускользает, не правда ли?

— Да, его трудно ухватить.

— Большое спасибо, месье Кристиан. Вы бесконечно добры.

— Не стоит благодарности. Надеюсь увидеть вас завтра в ателье.

Он проводил ее до двери. Она открыла замок ключом, зная, что разревется в ту же секунду, как только останется одна. И тут же отпрянула назад. Прихожая встретила ее ужасающей сценой: Джордж Фритчли-Баунд ничком лежал на полу, а из-под него растекалась огромная темная лужа крови.

Она бросилась переворачивать его на спину, чтобы заглянуть в лицо. Но, видимо, он пролежал так уже долго, поскольку кровь успела свернуться. Глаза у него закатились. Он был мертвым и холодным.

— Никаких внешних факторов, — сказал капитан полиции. Он листал заключение патологоанатома. В военное время вскрытия делали немедленно, и по грубым прикидкам вся процедура занимала не более получаса. — Причина смерти кровопотеря в результате прободения язвы желудка. — Он поднял глаза на Купер и Амори, сидевших по другую сторону стола. — Печень как при последней стадии алкоголизма.

— Он был горьким пьяницей, — пожал плечами Амори.

— Пьянство вызвало язву, а язва его убила. Он опустошил множество бутылок, а под конец сам опустел, как бутылка. — Капитан швырнул заключение на стол. — Нас это не интересует. Расследования не будет. Искать тут нечего. Вы можете забрать тело своего друга.

На улице возле полицейского участка Амори обнял Купер за плечи:

— Ты в порядке?

Она яростно оттолкнула его:

— Не смей ко мне прикасаться!

— Эй, полегче!

— Ты бросил меня разбираться со всем этим одну. Как ты мог?

— Да откуда мне было знать, что старый мерзавец помрет? — задал он резонный вопрос.

— Откуда, в самом деле. Если ты провел всю ночь до рассвета в постели той женщины…

— Кстати, об этом…

— Ты хоть представляешь, что мне пришлось пережить? — спросила она, трясясь от ужасной усталости и гнева. — Когда я обнаружила бедного Джорджа на полу. И потом, когда разбиралась с полицией. Кровь… — Купер закрыла лицо руками. — О господи, кровь! Повсюду! Она впиталась в половицы.

— Мы сегодня же уберемся отсюда. Нам в любом случае пора уезжать из Парижа, нужно как можно ближе подобраться к Дижону. Мы можем ехать хоть сейчас, поскольку полиция с нами закончила.

Она содрогнулась:

— Спасибо, со мной был Диор. Если бы не он, не знаю, что бы я делала. Он был великолепен. Он унял мою истерику, поговорил с полицейскими — настоящий рыцарь в сияющих доспехах. — Она повернулась к Амори. — Я никогда тебе этого не прощу.

Его спокойствие было непоколебимо.

— Будь благоразумна. Я просто вышел глотнуть свежего воздуха, а когда вернулся в клуб, тебя уже не было. Я понятия не имел, где ты.

— О, что за чушь! Ты запустил свои когти в эту женщину и умыкнул ее на джипе.

— Что ж, ты и сама, кажется, была неприлично счастлива в компании лесбиянки.

— Кдкой лесбиянки?

— Потрясающей блондинки. Солвдор.

— Сюзи? Она не лесбиянка.

— Моя дорогая Уна, не поверю, что ты настолько наивна.

Она ненавидела, когда в спорах он начинал называть ее настоящим именем.

— О чем ты говоришь?

— Да ладно. Скажешь, не заметила, какого толка этот клуб? Что все женщины наряжены мужчинами, а мужчины — женщинами?

— Что?

— Это место сборищ первертов. Солидор — известная лесбиянка. Кокто — педик, Пуленк — тоже, а уж твой Кристиан Диор всем пидорам пидор.

Она растерялась.

— Полагаю, сейчас ты скажешь, что и твоя крошка кокни — тоже лесбиянка?

— Нет. Она была единственной нормальной женщиной в этом вертепе. Именно поэтому мы и отправились подышать свежим воздухом.

Купер стала вспоминать вчерашнюю компанию, людей за столиками, Сюзи, сжимающую ее руку, странных «женщин» с хриплыми голосами, толпящихся у входа. Неужели Кристиан Диор тоже из тех, кого Амори презрительно назвал «педиками»? Если так, то он — первый среди ее знакомых. По крайней мере, о ком она точно знает. Раньше она слышала это определение только в качестве оскорбления, когда говорили о ком-то испорченном. Но Кристиан какой угодно, только не испорченный. В его характере, конечно, проскальзывают женственные черты, и он прекрасно умеет смотреть на все с женской точки зрения. В нем есть нежность, несвойственная мужчинам.

— Мне все равно, — сказала она наконец. — Кристиан вел себя безупречно. Он больше мужчина, чем ты, при любых обстоятельствах.

Его лицо застыло.

— Ты ведешь себя как стерва.

Она почувствовала, что впервые видит его без прикрас — таким, какой он есть, и это ее сильно напугало. И разозлило.

— Я не позволю тебе затыкать меня, Амори. Вчерашняя ночь положила конец всему. Ты не представляешь, насколько это было ужасно. Тебе даже не жаль, что бедняга Джордж умер.

Он нетерпеливо отмахнулся:

— Конечно, мне жаль, что он умер. Но ты слышала результаты вскрытия. Он сам виноват. Никто ничего не мог сделать. И мне жаль, что тебе досталось.

Тебя ничто не волнует, — продолжала она обвинять Амори. — Я просто раньше с этим не сталкивалась. Единственное, что для тебя важно, — собственное удовольствие.

Он помолчал какое-то время, будто всерьез обдумывал ее слова. Мимо них по улице проносились джипы и грузовики.

— Не просто удовольствие, — сказал он наконец. — Это намного больше. Это жизнь. Я писатель. Я нуждаюсь в опыте, Уна. Если я ничем не наполняюсь, я ничего не могу выдать обратно. Я не могу сказать «нет» жизни.

— Ты обвиняешь меня в том, что я стою между тобой и жизнью?

— Ты никогда не поймешь.

— Да, видимо, мне не понять. Тебе никогда не приходило в голову, что ты можешь что-нибудь подцепить? И наградить этим меня?

— Я не сплю с женщинами такого сорта.

Его наглость вызывала отвращение.

— Не думаю, что ты удосуживаешься выяснить, какого сорта эти женщины. — Купер сделала глубокий вдох. — Я не еду с тобой в Дижон. Я остаюсь в Париже.

Он моргнул:

— Ты не можешь просто взять и соскочить. Ты моя жена.

— Я хочу развода.

— Не смеши меня. — Он устало закатил глаза.

Купер стиснула кулаки.

— Что бы ты ни делал, Амори, — процедила она сквозь сжатые зубы, — не нужно говорить со мной отеческим тоном.

Он в изумлении помотал головой:

— Ты изменилась, Купер. Что на тебя нашло?

— Я не шучу. Я требую развода.

— Думай, что говоришь! Развод — дело серьезное.

— Какие-то несколько слов, которые пробормочет судья, — парировала она. — Так же, как при заключении брака.

— Ты же не думаешь так на самом деле.

— Раньше не думала. Но ты заставил меня изменить точку зрения.

— Не знал, что ты такая циничная.

— Учитель был хороший.

— Если ты этого хочешь — черт с ним, будь по-твоему! Но дождись, пока мы вернемся в Нью-Йорк.

— А здесь чем плохо?

— Я не собираюсь бросать тебя одну.

— Я не ребенок. И это я тебя бросаю, а не наоборот.

— Ты, кажется, забыла, что я несу за тебя ответственность.

И тут она взорвалась:

— Ответственность?! Да я при тебе как служанка! Ты используешь меня, как используют удобства. Хотела бы я знать, кто тут за кого отвечает.

— Я не могу с тобой говорить, когда ты в таком настроении, Купер.

— Я чувствую то же самое.

Она повернулась и пошла прочь, а он стоял и смотрел ей вслед.

Через минуту он догнал ее, схватил за руку и развернул к себе лицом:

— И как ты это себе представляешь? Что ты будешь делать здесь совсем одна?

Она стряхнула его руку:

ВТ' То же, что и делала: репортажи и фотографии для британских газет.

Губы Амори изогнулись в усмешке:

— Милая, то, что ты время от времени писала за Джорджа, еще не делает тебя журналисткой.

— Вообще-то, я думаю, делает. Редактор Джорджа не способен отличить его работу от моей. Они опубликовали десятки моих статей без вопросов. Джордж так и не отправил мою последнюю корреспонденцию. Письмо все еще лежит на столе в прихожей.

— Это последний репортаж Джорджа!

— Это мой репортаж, — гневно возразила она. — Я там присутствовала. Я сделала фотографии. Я написала текст. Джордж не имел к этому никакого отношения. Все это время он пребывал в пьяном ступоре. И знаешь что? Это чертовски хорошая история!

— И это делает тебя журналисткой?

— Не пытайся принизить меня, Амори. Джордж мертв. Его фотоаппарат и печатная машинка достались мне. Я добьюсь аккредитации у британцев и поговорю с его редактором. Если они не захотят платить мне зарплату, стану внештатной корреспонденткой.

— Я смотрю, ты все продумала.

— Да, пока замывала кровь Джорджа, я все продумала.

Она снова зашагала прочь, но на этот раз он за ней не пошел.

Диор заскочил в полдень, щеголевато одетый, с разрумянившимися от осеннего ветра щеками.

— У меня час на обед, — после приветствия сказал он. — Я решил проверить, как вы себя чувствуете после вчерашнего ужасного потрясения.

— Вы так добры, месье Диор. Не знаю, как бы я вчера без вас справилась.

— Ну что вы! Я слышал, причиной всему язва?

— Да. — Они оба уставились на огромное пятно на деревянном полу, которое она пыталась оттереть. — Я пробовала хлоркой, но и она не слишком помогла.

— Я раздобуду питьевой соды. В Париже совсем нет муки для выпечки, — нахмурился он, — зато соды сколько угодно.

— А она отмоет кровь?

— Да. Мне рассказал об этом мясник, когда я был еще маленьким мальчиком, и я запомнил.

— Как в романе Агаты Кристи, — пробурчала Купер. — Только почему-то это не кажется забавным.

— Вы не можете здесь оставаться, — ответил Диор. — Это больше похоже на «Гран-Гиньоль»[15], чем на Агату Кристи. По ночам вас будут мучить кошмары.

— Мне в любом случае придется искать другое жилье, я порвала с Амори. Потребовала у него развода.

— Ah, mon Dieu![16] Это было необходимо?

— Да! — отрезала она. — Было.

— Я знаю, вы, американцы, не придаете особого значения разводу…

— Неправда! — оборвала она. — Этот американец относится к разводу чрезвычайно серьезно, так же как я — к браку.

— Хорошо, дорогая, — согласно кивнул он. — Просто вы выглядите совсем больной.

— Чем дольше я с ним останусь, тем более нездоровой буду выглядеть.

В глазах Диора отразилась глубокая печаль.

— Иногда, дорогая, нам приходится мириться с неверностью красавцев, чтобы не потерять их.

— Я тоже так думала — до сегодняшнего дня. Но лучше я останусь одна, чем буду вечно страдать.

— Одиночество тоже заставляет страдать.

— К нему привыкаешь.

— Да, привыкаешь…

— Он заявил, что вынужден мне изменять, иначе у него иссякнет вдохновение. Вот как с этим жить?

— Нечто подобное мог бы сказать Кокто. Что касается меня, я не черпаю вдохновение в изменах. Я бы отдал все за возможность любить.

Она вздохнула:

— Вы пропустили обед. Я могла бы что-нибудь приготовить.

— Нет, спасибо. — Он похлопал себя по обтянутому жилетом животу, — Мне полезно изредка практиковать воздержание.

— У меня есть настоящий кофе.

— О! Это другое дело.

— Мне вообще не стоило выходить за него замуж, — проговорила она, больше для самой себя, ставя кофейник. — Это была ужасная ошибка.

Несмотря на холодный ветер, они расположились на балконе над улицей Риволи, чтобы оказаться как можно дальше от кровавого пятна.

— Жизнь — хождение по канату, — сказал Диор. — Если ты ступил на него, то, как бы его ни раскачивало, ни остановиться, ни повернуть назад уже не сможешь.

— Но можно упасть.

— Можно. Я падал много раз. И каждый раз мое сердце разбивалось.

Она припомнила, что Амори говорил о Диоре. Неужели романы, на которые он намекает, были с мужчинами? Это казалось странным, но не слишком ее беспокоило. Напротив, она почувствовала некую солидарность с ним.

— Я надеюсь, для меня это первый и последний раз.

— Упаси бог! — Он полез в карман брюк и достал связку серебряных безделушек на цепочке. — Я подарю вам один из своих, брелоков на счастье. В качестве оберега. — Он отстегнул один и отдал ей. — Два сплетенных сердечка. Они означают, что однажды вы встретите свою настоящую любовь. Берегите его.

— Обещаю, — сказала она. — А что означают остальные?

— Это ландыш — лилия долины, чтобы я всегда мог найти работу. Вот подкова — на счастье. Вот кроличья лапка. «К» — начальная буква моего имени.

Такое серьезное перечисление и позабавило, и растрогало Купер.

— А звезда?

— А! Это самое важное. Мать подарила мне ее незадолго до смерти. Это моя звезда, понимаете? Мои мечты, мои надежды и амбиции, за которыми я должен следовать, чтобы не сбиться с пути.

— И о чем вы мечтаете, месье Диор?

— О славе и богатстве — о чем же еще?

Купер улыбнулась при мысли, что даже для капризной фортуны будет странной прихотью внезапно одарить славой и богатством этого немолодого, застенчивого человека.

— Спасибо за кофе. Лучшего я не пил уже несколько месяцев. Где вы сегодня ночуете?

— Еще не думала.

— Вы не можете оставаться здесь, в такой атмосфере. — Он дал ей визитку. — Мой адрес. Приходите ночевать ко мне.

— Я не решусь вас стеснять, но все равно спасибо.

— Вы собираетесь помириться с мужем?

— Едва ли, — помедлила с ответом Купер. — Не думаю, что это возможно.

— Тогда переезжайте ко мне, пока все не утрясется. Во всем Париже никто не сдаст номер в гостинице одинокой женщине. — Тон его голоса почти неприметно изменился. — Вы ведь знаете, что с моей стороны вам нечего опасаться?

— Знаю.

— Хорошо. Ужин в девять. Буду вас ждать.

Она проводила его до двери. Спустя час после его ухода явился мальчишка с большим пакетом питьевой соды и запиской, в которой Диор велел посыпать пятно тонким слоем и оставить на час. Он подписался чудно: «†тиан». Рассыпая по полу соду, Купер подумала, что по крайней мере один другу нее в Париже точно есть.

Амори вернулся в квартиру ближе к вечеру. Он настороженно заглянул в спальню:

— Я позаботился о Джордже.

— И каким же образом ты о нем позаботился? — мрачно спросила она.

— Раздобыл нишу на кладбище Пер-Лашез. Ему бы понравилось. Похороны завтра в полдень.

— Ловко ты управился.

— Иногда и я на что-то гожусь. — Он оглядел разложенный на кровати чемодан, в который она укладывала вещи. — Ты что, в самом деле решила пойти до конца?

— Ты хочешь узнать, правда ли, что я тебя покидаю? Да, правда. Некоторое время тебе удавалось держать меня за дуру, Амори. Но больше такое не повторится. Я научена горьким опытом.

— Да господи, Купер! Что на тебя нашло? Это совершенно на тебя не похоже.

— Вообще-то, очень даже похоже. На ту меня, которую ты предпочитал игнорировать.

— Твоя реакция не соответствует ситуации. Ты винишь меня в смерти Джорджа.

— Нет, не виню. — Она резкими движениями сложила свитер. — Я виню тебя в том, что ты разрушил наш брак. И теперь просто делаю то, что должна.

— И что ты должна?

Она подумала о счастливом брелоке Диора:

— Следовать за своей звездой.

Он вздохнул:

— Ну хорошо, допустим, у тебя писательский талант. Но есть и то, чего ты никак не сможешь изменить: ты — женщина. Тебя и близко не подпустят к линии фронта.

— А я и не собираюсь освещать боевые действия, — возразила она. — Десятки потрясающих историй только и ждут, чтобы их записали, прямо здесь, в Париже. Например, тот репортаж, который я только что закончила, — о несчастной женщине и ее ребенке. Я могу продать эту статью в один из женских журналов. Возможно, даже в «Харперс базар». И текст, и фотографии.

— Если повезет. Хорошо, на твоем счету одна приличная статья. Но второй уже не будет.

— Будет. Париж изобилует сюжетами. Историями о людях. Для начала я напишу о возрождении французской высокой моды. Париж заново утверждает свой статус мировой культурной и модной столицы.

— Женская журналистика, — скривился он.

— Можешь насмехаться сколько угодно. Париж — первый из великих городов, освобожденный из-под гнета нацистов. Это отличная история, и люди захотят ее прочесть — и мужчины, и женщины. Я найду журналы, которые согласятся печатать мои статьи.

Он медленно кивнул:

— Значит, дело не только в том, что ты на меня обозлилась?

Вопрос на секунду застал ее врасплох.

— Нет, конечно, — ответила она так, будто впервые задумалась о своих истинных мотивах. — Дело, разумеется, во многом.

— Ну хоть что-то. Полагаю, я был невыносим.

— Даже я не подобрала бы слова точнее.

— Ума не приложу, как я буду без тебя обходиться.

— Ничего, справишься.

— Справлюсь, полагаю. — Он подошел к окну и взглянул на небо. — Тебе обязательно уходить прямо сейчас? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я не смогу здесь ночевать.

— А я не против. Даже если сюда явится дух покойного Джорджа — он будет веселым привидением.

— Это потому, что тебе не пришлось отмывать его кровь содой с дощатого пола, — заметила она. — Вряд ли я когда-нибудь забуду этот опыт.

— Можем пойти в гостиницу.

— Нет, спасибо. Меня уже пригласили.

Амори повернулся в изумлении:

— Кто?

— Месье Диор.

— Не на того ты глаз положила, Уна, — сухо сказал Амори. Месье Диор — отнюдь не дамский угодник.

— Отчего же, он как раз-таки дамский угодник, — спокойно ответила она. “ Правда, не в том смысле, который ты имел в виду. И я считаю, что твои намеки отвратительны. Он добр и хорошо воспитан: настоящий джентльмен.

— В отличие от меня, видимо.

— Да, в отличие от тебя.

— Он похож на пупса-купидончика.

— Мне не важно, на кого он похож. Он мой друг.

Амори снова отвернулся к закату за окном.

— Завтра, сразу после похорон, я уезжаю в Дижон. И заберу джип. Ты останешься без средства передвижения.

— Заведу велосипед.

Он раздраженно вздохнул:

— Подумай еще раз, черт тебя возьми!

— Я уже все обдумала, — ответила Купер. Она закрыла собранный чемодан и решительно защелкнула замочки.

Конечно, все оказалось не так просто. Два часа она горько прорыдала на набережной Сены, вцепившись в свой чемодан, омываемая равнодушными волнами гуляющей публики. Последние полтора года Амори был центром ее существования, ее товарищем, ее путеводной звездой. Стоило на минуту вообразить жизнь без него, как ее затапливала скорбь, в тот момент казавшаяся бесконечной. Она не представляла, как ей прожить следующий час, не говоря уж про остаток жизни.

Окутанная темнотой, дрожащая от сырости, которая поднималась от чернильной воды, она впервые чувствовала себя настолько одинокой и брошенной, что несколько раз была готова встать и оттащить чемодан обратно на улицу Риволи.

Около девяти часов, окончательно одеревенев от холода, Купер поднялась со скамейки и устало побрела по адресу на улице Рояль, который дал ей Кристиан Диор. Широкая и величественная, улица начиналась у площади Согласия и другим концом упиралась в церковь Магдалины. По пути Купер наткнулась на мальчишек, продававших омелу, и за несколько франков купила венок, усыпанный жемчужными ягодами. Квартира Диора располагалась в большом здании, в темной парадной гуляли сквозняки. Купер забралась на четвертый этаж, таща за собой чемодан со всеми пожитками, отыскала нужную дверь и постучала. Диор впустил ее и забрал пальто и вещи.

После мрачного осеннего холода комнаты Диора с их мягким освещением предстали тихим убежищем, полным элегантности. Он куда-то исчез с ее пальто и чемоданом, а она тем временем осматривалась. На стенах висели старинные литографии и несколько необычных современных картин, тут и там стояли статуэтки и фарфоровые фигурки. Роскошные обои, красные с золотым тиснением, и шторы на окне — как и следовало ожидать, изящного шитья. Обеденный стол был накрыт на двоих. Маленькая эмалированная плита источала жар, но в самой квартире, как и повсюду в Париже, царил ледяной холод. И все равно, Купер была готова разрыдаться, разомлев от уютной обстановки и тепла.

Диор вернулся, довольно потирая руки:

— Ну что ж, аперитив? Есть «Дюбонне» и «Нуали прат».

Спасибо, наверное, «Дюбонне». Я не люблю сухих напитков. — Она протянула ему омелу, купленную на улице. — Понимаю, что еще рано, но я не смогла устоять — ягодки такие свежие и хорошенькие. Не знаю, доживут ли они до Рождества. Не волнуйтесь, — добавила она, — я не жду, что вы поцелуете меня под омелой, но наверняка найдется кто-то, кого вы захотите поцеловать.

— У нас, во Франции, принято целоваться под омелой на Новый год, — сказал он, принимая венок. — Знаете, а это ведь не простая омела, а та ее разновидность, что растет на дубах. Она встречается намного реже и приносит счастье.

Он повесил венок над дверью. На Диоре были темные брюки и темно-красный пиджак с шейным платком — выглядел он весьма эффектно. Она вдруг осознала, что он вовсе не так стар, как ей представлялось: серые костюмы в полоску, которые он носил у Лелона, и общий дух консерватизма заставляли его казаться старше своих лет, а на самом деле ему вряд ли больше сорока. В домашней обстановке в его чертах — мягком срезанном подбородке, чувственном изгибе рта — проступало что-то почти детское.

— Вы так добры ко мне, — сказала она. — Не знаю, что бы я без вас делала.

— Я счастлив, что смог вам помочь. Временами мы все чувствуем себя беспомощными. Я имею в виду, в выражении чувств. Например, чувства благодарности за освобождение. — Он тщательно разлил напитки. — Годы оккупации были ужасны. Вы и представить себе не можете, насколько они были безрадостными. Петен заключил союз с Гитлером. Немцы грабили Францию, да что Францию — всю Европу. Мы были сломлены. Люди в Париже мерли от голода и холода. В Париже! Вот таким он был, пресловутый Pax Germanica[17]. — Он торжественно поднял рюмку. — Для меня большая честь оказать немного гостеприимства представительнице наших освободителей.

— Я счастлива принять его от лица Франклина Делано Рузвельта.

Они выпили.

— Кроме того, — он поднял палец, — за границей мы все наивны, как дети. Защитить вас — моя обязанность. А сейчас, — он причмокнул губами, — прошу меня извинить, но я должен проследить за тем, что происходит в кухне.

Пока он готовил ужин, Купер отправилась бродить по квартире. Она взяла в руки фотографию молодой женщины, чертами лица настолько напоминающую Диора, что усомниться в том, что это — его сестра Катрин, было невозможно.

— Ваш друг месье Пуленк рассказал мне о вашей сестре. Мне так жаль.

Он выглянул из-за кухонной двери.

— Она вернется ко мне. Переверните фотографию. — Сзади за рамку были заткнуты две карты таро. — Это Шестерка жезлов и Колесница, — пояснил Диор. — Они выпадают в каждом раскладе мадам Делайе, снова и снова, и означают благополучное возвращение.

— Она очень на вас похожа.

— Хотел бы я, чтобы гестаповцы забрали меня вместо нее. Но, конечно, им была нужна она. Мне не хватало смелости заниматься тем, чем занималась сестра: мотаться по Парижу на велосипеде и развозить депеши для участников Сопротивления. Мне же хотелось похоронить себя в ателье и полностью удалиться от мира.

Купер поразило выражение его лица.

— Но вы ведь надеялись.

— До нас доходили ужасные слухи. Сначала всех уверяли, что условия содержания в Равенсбрюке гарантируют чистоту и здоровье. Теперь мы слышим о болезнях, голоде, пытках. Хуже того, говорят, что нацисты систематически истребляли узников — политика экс-терминации. Тысячи — миллионы — погибли в газовых камерах, а их тела сожгли в печах крематориев.

Она не знала, как его утешить.

— Мы слышали то же самое. Поначалу не могли в это поверить.

— Я поверю во что угодно, когда дело касается нацистов. Их методы чудовищны.

Он вернулся к готовке, а она продолжила осмотр. Квартира была оформлена со вкусом, но, как догадалась Купер, скорее за счет гениальной изобретательности, чем благодаря вложению денег. Он создал роскошную иллюзию в стиле рококо, каким-то образом смягчив его женственность. Она заметила изящную китайскую ширму из желтого шелка. За ней скрывалась эротическая бронзовая статуя обнаженного мужчины, которая навела ее на мысли об Амори. А где ночует он? У той малютки-кокни? Или он с какой-то новой женщиной? Ей не хотелось надолго останавливаться на этих мыслях.

— Это ваша мать? — спросила она, рассматривая фотографию в серебряной рамке, на которой была изображена женщина в наряде эдвардианской эпохи.

— Да, это она. Не правда ли, дивная шляпка? Обратите внимание на страусовые перья.

— Вы, должно быть, очень по ней скучаете.

— Да. Хотя прошло уже двенадцать лет.

— Моя мама тоже умерла молодой. Отец так и не женился снова. Он был фабричным рабочим из Ирландии. Прошел путь до мастера, но никогда много не зарабатывал. И страстно боролся за улучшение условий труда. Когда он только начинал, люди работали по шестьдесят часов в неделю за мизерную плату. Станки и печи на фабриках были настолько небезопасны, что рабочим часто отрывало руки и ноги или они могли сгореть заживо. Он возглавил борьбу против таких условий. Но она ему дорого обошлась: он умер от сердечного приступа спустя несколько недель после того, как мы с Амори поженились.

— Мой отец — полная противоположность вашему, — сказал Диор. — Он был богачом. Владельцем огромной фабрики. Прочил меня в наследники семейного дела и пришел в ярость, когда я выбрал карьеру в искусстве. Потом он обанкротился. И теперь я содержу его и двоих братьев за счет своего искусства.

— Какая ирония.

— Кто знает. Возможно, в том, что он разорился, есть часть и моей вины.

— Как это?

— Когда отец понял, что ни я, ни мои братья не собираемся следовать по его стопам, он изъял деньги из производства и вложил в спекуляции на бирже. Великая депрессия уничтожила все его средства. Мне удалось приобрести небольшой дом в деревне, в zone попо, где он сейчас тихо проживает.

— Nono?

— Сокращение от non оссирёе. Оккупированную часть страны они называютja-ja France и обвиняют нас в том, что нам нравится жить под немцами. Но не думаю, что с моей стороны будет преувеличением утверждать, что если бы не моя работа в оккупированном Париже, мой отец и братья умерли бы с голоду.

— Вы хороший человек, месье Диор.

— Я ни то ни се. Ни ja-ja, ни nоnо.

Он появился из кухни в клубах ароматного пара. В руках у него было блюдо с огромным красным лобстером.

— Святой Толедо! — воскликнула Купер.

— Прислали мне из Гранвиля, с родины, — расцвел Диор. — Вам не кажется, что она как нельзя более подходит к случаю? Гражданка моря, соединяющего вашу страну и мою. Вы только взгляните на ее великолепный наряд! Какие цвета! А оборочки и банты! И оцените юбку. Даже Скиапарелли не способна придумать столь бесподобный костюм.

— Но почему вы решили, что это — она?

— Дорогая, я вырос у моря. Я прекрасно разбираюсь в лобстерах.

И лобстер стал празднеством для гурманов. К нему даже нашлась бутылка белого вина из Пуйи-Фюме[18].

Так роскошно Купер не трапезничала со времени отъезда из Штатов. Но в середине ужина она снова расплакалась/

— Что случилось? — встревоженно спросил Диор.

Она положила нож с вилкой и схватила салфетку, чтобы промокнуть глаза.

— Все пытались отговорить меня от замужества, но я никого не слушала.

Диор потрепал ее по руке:

— Ну это не последний мужчина в вашей жизни, следующий будет лучше.

Купер горько рассмеялась сквозь слезы:

— Я не планирую снова выходить замуж, месье Диор. Амори — моя первая и последняя любовь.

— Это сейчас вы так чувствуете. Но вы молода. Любовь не заставит себя долго ждать.

— А у вас тоже так? — осмелилась спросить она. — Стоит закончиться одной любви, начинается другая?

Уголки его губ опустились:

— Не думаю, что с меня стоит брать пример. Я не слишком… типичен.

— Я тоже. Так что же мне делать, если я ступила на канат, и его мотает из стороны в сторону, а ни остановиться, ни развернуться уже нельзя?

— Как вы сами сказали — падать.

Она взглянула на него серьезными серыми глазами:

— Тогда вы смотрите на падающую женщину, месье Диор. Остается лишь гадать, как долго это продлится и сколько костей уцелеет после падения.

Он нежно погладил ее запястье кончиками пальцев:

— Вот увидите, та petite[19], над вами раскроется парашют, белый как облачко, и вы безопасно спланируете на землю.

— Это утешает, — ответила она, нисколько не утешившись.

— Вы можете оставаться у меня столько, сколько потребуется. — Он легонько сжал пальцами ее запястье.

— Вам быстро наскучит мой унылый вид.

— Сомневаюсь. Вы способны украсить собой что угодно.

Он приготовил пудинг из сваренных в компоте сухофруктов и долго извинялся за отсутствие сливок, сахара и масла. Каждому также досталось по маленькой чашечке кофе, сваренного, как она догадалась, из давно припрятанных запасов. Она твердо решила как можно скорее раздобыть ему свежего кофе.

Не успели они покончить с напитками, как в дверь постучали.

— Надеюсь, вы не станете возражать против присутствия нескольких друзей? — спросил Диор. — Они всегда забегают ко мне после ужина.

Видение в дверном проеме материализовалось в Сюзи Солидор в блестящей и длинной, в пол, собольей шубе. Под распахнутыми мехами на ней было узкое, облегающее фигуру серебристое платье. Певица сияла, как платиновая статуэтка в стиле ар-деко. Проигнорировав Диора, она устремилась к Купер с простертыми руками:

— Купер, моя малышка! Мне рассказали, вы искупались в крови! — Сильные ледяные пальцы вцепились в плечи, холодные губы коснулись щек. Она откинулась назад, рассматривая Купер, как ястреб, нацелившийся на голубку. — Значит, теперь вы бессмертны. Выглядите просто очаровательно.

Следом за ней, с такой же помпой, вошел толстый мужчина с дикой шевелюрой, густой спутанной бородой, красными, как наливные яблочки, щеками и пронзительными голубыми глазами, которые тут же уставились на Купер.

— Так вот какую зверушку завел наш Кристиан! — пробасил он; зажатая в губах сигарета запрыгала вверх и вниз. — Надо же! Ах он, серый волк! Небось держит вас взаперти на чердаке, дорогуша? А ключ от чердака носит на цепочке на шее?

Диора нисколько не смутили их экстравагантные приветствия.

— Вы, конечно, уже знакомы с Сюзи, — обратился он к Купер. — А это мой дорогой друг и тезка, месье Кристиан Берар.

— Вот только, пожалуйста, никаких «месье», — заявил Берар. Под мышкой он держал белую собачонку. Он вынул изо рта сигарету, склонился над ручкой Купер и обнюхал ее, фыркая, как боров, ищущий трюфели. — Все зовут меня Бебе. Почти как Мими. Понятия не имею почему. А это, — добавил он, показывая на собаку, — Гиацинта. — Он почти вплотную приблизился к Купер, рассматривая ее. — Очаровательный цвет лица и по-девичьи свежий. — Берар обнажил в плотоядной улыбке желтые от никотина зубы. — Говорят, вы бросили мужа?

— Бебе! — шикнул на него Диор. Очевидно, он всех предупредил, чтобы в разговоре не затрагивали тему ее замужества.

— Я не могу остаться надолго, — объявила Сюзи. — Через час мне нужно быть в клубе.

— Снова собираешься швырнуть им в лицо «Лили Марлен»? — спросил Берар.

— Сегодня и каждый вечер.

— До тех пор, пока тебя не вздернут на фонарном столбе?

— Пусть попробуют, — ответила Сюзи. — Я не боюсь этого сброда.

— А зря. У них на тебя зуб.

— Хочешь, чтобы я сбежала в Швейцарию, как Шанель? — Сюзи Солидор скорчила презрительную мину. — Никогда не подозревала, что эта старая сука такая трусливая.

— Шанель гениальна, — сказал Диор. — Я не желаю слышать никаких выпадов в ее адрес.

— Тем не менее согласен: она — старая сука, — вставил словечко Берар. — Мне ли не знать — я достаточно долго на нее работал.

— Она тебя обожает.

— Меня все обожают, — надменно ответил Бебе. Он принюхался. — Я чую запах лобстера. А это значит, что прибыла небольшая посылочка из Гранвиля. В ней, случайно, не было также бутылочки кальвадоса, мой дорогой мальчик? На улице чертовски холодно.

Улыбаясь, Диор достал бутылку без этикетки. Напиток оказался достаточно крепким, у Купер даже закружилась голова, но Берар заглотил его, не поморщившись. Они сгрудились возле плиты, в которую Диор подкинул пару маленьких поленьев.

— Не понимаю, почему все так настроены против Шанель, — недоумевал он. — Она делала ровно то же самое, что и все остальные.

— Не совсем, — произнес Берар, прикуривая вторую сигарету от первой. — Она провела войну, уютно устроившись в номере «Рица» со своим немецким любовником, поднимая за победу Рейха бокалы с конфискованным шампанским, а теперь испарилась в облаке духов номер пять. Ты, дорогой, должен ненавидеть ее, как никто другой.

— Не Шанель арестовала мою сестру, — просто ответил Диор.

— Нет, это сделал ее приятель. А Коко и пальцем не пошевелила, чтобы помочь.

— Почему она должна была мне помогать? Я — никто.

— Ерунда. Она тебе завидует. Она завидует всем молодым модельерам. Кроме того, сейчас она выглядит как престарелая мартышка, и это, мой дорогой, уж точно непростительно.

Пока мужчины препирались, Сюзи Солидор обвила загорелой рукой шею Купер и притянула девушку к себе.

— Пойдемте сегодня со мной в клуб, — прошептала она ей в самое ухо волнующим шепотом. — У меня есть божественный марокканский гашиш. Мы чудесно проведем время вдвоем — вы и я.

— Я не могу, — слабо возразила Купер.

Сюзи ласкала полураскрытыми губами ее шею, отчего по спине у Купер побежали мурашки.

— Почему? Вашего мужа здесь нет.

— Ну понимаете, на самом деле я в трауре, — заикаясь, проговорила Купер, понимая, что это звучит по-идиотски. — Мой друг умер только вчера вечером. А завтра похороны.

— Я не ослышался, вы сказали — похороны? — повернулся к ней Берар.

— Да.

— Чьи?

— Джорджа Фритчли-Баунда. Он был журналистом. И моим другом.

Берар просиял:

— Но я просто обожаю похороны! Разрешите мне пойти с вами.

— Что ж, уверена, Джордж бы не возражал, — в замешательстве проговорила Купер. — Вряд ли соберется толпа. Похороны состоятся на кладбище Пер-Лашез завтра в полдень.

— А ты тоже идешь, любовь моя? — спросил Берар у Диора.

— Конечно.

— Я должна исполнить песню на его могиле, — заявила Сюзи.

— Только, пожалуйста, не «Лили Марлен».

— Нет-нет! Что-нибудь простое и величавое. Вроде «Chant des adieux»[20].

От нарисовавшейся перспективы у Купер упало сердце. Она никак не могла понять, шутят они или говорят серьезно.

В дверь снова постучали, и, проклиная мороз, в квартиру вошел молодой человек в красивом пальто из верблюжьей шерсти — темноволосый, с серьезным лицом.

— Черт возьми, да на улице холоднее, чем в Москве! Диор представил его Купер:

— Мой коллега по цеху у Люсьена Лелона — Пьер Бальмен. Он, конечно, намного талантливее меня.

— Неправда, — буркнул Бальмен, пожимая руку Купер. — Не верьте ни единому его слову.

— Завтра мы все отправляемся на похороны друга Купер, — объявил Берар. — Сюзи споет, а я произнесу речь. Вы тоже должны пойти, Пьер. Нельзя упускать такой случай.

— Похороны — неподходящее мероприятие для ваших выходок, Бебе, — осадил его Бальмен, приподняв брови. — Примите мои соболезнования, мадемуазель.

— Спасибо, — проговорила она.

Пришли еще двое молодых людей, оба стройные, как газели, и очень элегантные. Они представились танцовщиками балетной труппы «Шанз-Элизе» и, несомненно, были на дружеской ноге с Бераром и Диором, хотя Купер позабыла их имена в ту же секунду, как услышала. В комнате становилось все теплее по мере того, как она заполнялась. От жары, кальвадоса, выпитого за ужином вина и бесконечных сигарет Кристиана Берара у Купер кружилась голова. Нисколько не улучшало ее самочувствия и то, что Сюзи Солидор тесно прижималась к ней сзади и гладила шею кончиками пальцев. У Купер был ужасный день, и единственное, чего ей хотелось, — лечь в постель и забыться сном, но это было невозможно.

— Вам нехорошо, cherie? — промурлыкала Сюзи.

— Я неважно себя чувствую, — призналась Купер.

— Вы побледнели. Но вам идет. — Ее бездонные темно-карие глаза под ровными, четко очерченными бровями мерцали в глубине поглощенным светом. Лицо было скорее классически красиво, чем миловидно. Она обладала потрясающей фигурой: атлетически развитые руки и плечи, как у пловчихи или профессиональной теннисистки, при этом пышная грудь и полные, подвижные бедра. На запястье она носила часы, усыпанные изумрудами, а на шее — кулон с одним ярким бриллиантом на платиновой цепочке.

У Диора был граммофон, он завел его и поставил пластинку с ноктюрнами Шопена. Но остальные отвергли эту музыку как «слишком меланхоличную», когда же он вместо них поставил вальсы Штрауса, все дружно заявили, что они «слишком германские». Он воздел руки и предложил выбирать самим. Возле золотого раструба граммофона разгорелся спор, пластинки вынимались из конвертов и убирались обратно. В конце концов сошлись на музыке Мийо к балету «Бык на крыше». Купер была обескуражена, впервые оказавшись в компании таких своеобразных и своевольных личностей. Берар по-прежнему продолжал пререкаться с кем-то о поведении Шанель, Диор и Бальмен вполголоса разговаривали о работе. Она услышала, как Диор тихо произнес:

— Я не хочу подводить Лелона. Он так добр ко мне.

— И ко мне тоже, — ответил Бальмен. — Но каждый из нас отдал ему пять лет своей жизни, Кристиан. На двоих это десять лет! Война подходит к концу. Самое время обрести самостоятельность.

— Хорошо так говорить, но откуда взять деньги? У тебя, по крайней мере, есть любящая татап. А у меня никого нет.

— У тебя есть талант. При желании, ты найдешь денег за месяц. Неужели ты еще не устал от указаний, что тебе следует и не следует делать?

— Было бы здорово, если бы мне позволили разрабатывать собственные модели, — вздохнул Диор. — Но я чувствую, что мне еще учиться и учиться.

— У Лелона ты уже научился всему, что он мог тебе дать, — возразил Бальмен. Он говорил убедительно и напористо. — Тебе достаточно лишь принять решение, чтобы вырваться на свободу.

— Правда в том, что я слишком ленив, чтобы желать свободы, — пожал плечами Диор. — Я ничего не имею против безвестности, В отличие от тебя, я не умею командовать людьми. Не представляю себя руководителем. Я бы испытывал ужасную неловкость, выдавая себя за предпринимателя. Кроме того, и у свободы есть своя цена. Если бы мы были предпринимателями, мы не проводили бы сейчас приятный вечер в кругу друзей, а наживали себе язву над бухгалтерскими книгами.

— А я готов рискнуть, — решительно заявил Бальмен. — Старая гвардия — Уорт, Лелон, Молино и иже с ними — пережили свой успех. Мода нуждается в новой крови.

— Я стану скучать по тебе, когда ты уйдешь, — сказал Диор, и Купер заметила слезы у него на глазах.

Бальмен поцеловал друга в щеку.

— Ты и сам там недолго задержишься, попомни мои слова. — Он достал из кармана блокнот для зарисовок, и оба друга погрузились в обсуждение эскизов и новых моделей одежды.

— Знаете, что говорили, когда Диор посвятил себя моде? — прошептала Сюзи на ухо Купер. — Все говорили: «Кристиан зарыл свой талант в землю. Он выбрал путь наименьшего сопротивления. А ведь мог бы стать кем угодно, если б только захотел». Он один из умнейших и образованнейших людей Парижа. И при этом популярен. Но посмотрите на него — чувствителен, как улитка, которая чуть что втягивает рожки и прячется в своем домике. Он скорее согласится состариться в задних комнатах Лелона, чем явить миру свое лицо.

Купер взглянула на Диора: розовощекий, с женоподобной фигурой и ухоженными руками, он больше напоминал приходского священника, чем кутюрье. Ей показалось странным, что такой консервативный человек водит дружбу со странными персонажами, населяющими мир, где, как заметил Амори, все женщины переодеты мужчинами, а мужчины — женщинами.

— A y него есть… друг? — осторожно спросила Купер.

— Вы хотели спросить, есть ли у него любовник? Появляются время от времени. У него нет дара удерживать их рядом. Даже в любви он слишком закрыт. Из нерешительных, сами знаете, выходят плохие любовники.

— Он очень добрый.

— И он, и все из его круга такие. Да вы, я уверена, и сами это заметили. Но они не влюбляются в себе подобных. Они влюбляются в совершенно других мужчин, не имеющих с ними ничего общего и неспособных ответить на их чувства.

— Это печально.

— Он думает, вы принесете ему удачу, — уклонилась от темы Сюзи. — Так уж вышло, что ваше появление нагадала ему старуха-цыганка, к которой он бегает за предсказаниями. Вплоть до рыжих волос и подарка. Фуа-гра, помните? Которое ему, если честно, совсем не надо бы есть: он и без того слишком толстый.

— Хотелось бы верить, что я принесу ему удачу. Никогда не считала себя везучей.

Сюзи отвела волосы со лба Купер:

— А красивой вы себя считаете?

— Нет. Вовсе нет.

— А вы красивая. Все это видят. В тот день, когда вы сами поймете, как вы красивы, мир ожидает сюрприз.

Купер смутилась:

— Я никогда не считалась хорошенькой.

— Да ладно — с такими глазами, с такой формой губ? Дорогая, некоторые женщины расцветают поздно, некоторые рано, некоторые вовсе не расцветают. Но поздние цветы, как правило, красивее всего. — Ее губы, обычно плотно сжатые, сложились в мимолетную искреннюю улыбку. Она взглянула на украшенные изумрудами часики на запястье. — Мне пора. Увидимся завтра. — Она поцеловала Купер в щеку, оставив на ней четкий отпечаток накрашенных губ, и пошла надевать шубу.

После ухода Сюзи Купер впала в полудремотное состояние; гости приходили и уходили, гул их разговоров обволакивал ее. Пришел Пуленк и выразил ей соболезнования по всей форме, но она едва смогла сосредоточиться на звуке его голоса. Несомненно, Купер упускала блистающие остроумием речи, но она чувствовала себя вымотанной до предела, французский начал ускользать от нее, и она испытала облегчение, когда последний гость ушел и Диор проводил ее в крошечную комнатку.

Она провалилась в сон мгновенно, но ненадолго. Через час Купер снова проснулась, дрожа всем телом, и поначалу даже не смогла понять, жарко ей или холодно. Она вроде бы не мерзла: Диор навалил груду одеял на ее кровать. Наверное, ей все-таки стало жарко. Жестокая нервная дрожь мотала ее, как терьер пойманную крысу, и Купер совершенно не могла ее унять. Может, она подхватила лихорадку? Конвульсии, сотрясающие тело, не прекращались и начинали пугать. Наконец до нее дошло, что они явились физической реакцией на эмоции, пережитые из-за разрыва с Амори. В действительности она, ни много ни мало, столкнулась с жизненным кризисом. Никогда еще ей не приходилось испытывать такого одиночества и такой паники.

Амори служил для нее надежной опорой. А теперь, если он уедет из Парижа, не рухнет ли вся ее жизнь, как плющ, оторванный от стены дома?

Ее дерзкие планы — жить одной, начать карьеру журналистки — внезапно показались абсурдными, особенно теперь, когда мышцы ног скручивало судорогами, а сама она сидела, стуча зубами, в темной незнакомой комнате. Да что она вообще знает о журналистике и фотографии?! Тем более — о жизни? Кого она пытается обмануть? Ей следует немедленно вскочить, отыскать Амори, умолять его простить и позволить вернуться обратно. Альтернативой этому было падение в бездну: черную пропасть, из которой она никогда не выкарабкается.

Отрывистые впечатления последних дней мелькали перед ее мысленным взором: мать, вцепившаяся в младенца, пока кондитер стриг ее налысо; молочно-белые, закатившиеся глаза Джорджа и его лицо, покрытое запекшейся кровью; выражение лица Амори, когда она объявила ему, что не едет с ним в Дижон; эротическое прикосновение раскрытых губ Сюзи Со-лидор к ее шее; ярко-голубые глаза Берара, изображающие желание, которого он не чувствует. Все эти образы теперь казались ей настолько зловещими, что дрожь усилилась, а кожа от ужаса покрылась мурашками. Что она здесь делает? Неужели она разрушила свою жизнь? Не слишком ли жестоко она обошлась с Амори? Она страшно по нему скучала. Зачем она прогнала его? Это было безумием!

Купер взглянула на часы. Они показывали три часа ночи. Несмотря на это, она больше не могла оставаться в постели ни минуты. Она выбралась из-под горы одеял в ледяную тьму, завернулась в халат и на цыпочках вышла из комнаты. В маленькой гостиной горел свет. Диор не спал, а сидел, сгорбившись у плиты, с альбомом для рисования на коленях. Он удивленно взглянул на нее:

— Вам нездоровится?

— Я… я не могу унять дрожь, — ответила Купер, стуча зубами. — Думаю, это нервное. — Внезапно она заметила Кристиана Берара, развалившегося на диване позади Диора. — Простите. Я не хотела помешать.

— Не обращайте внимания на Бебе. Он выкурил две трубки опиума, и теперь его из пушки не разбудишь.

— Опиума?

— У него зависимость. Которая когда-нибудь его убьет. Мне кажется, я обречен терять всех, кого люблю. Идите посидите со мной. — Он подложил в плиту еще одно драгоценное полено, и тусклый свет разгорелся за закопченным стеклом. — Естественно, вы нервничаете. Вам пришлось через такое пройти… — Он кутался в красный халат с восточным «огуречным» орнаментом, а вокруг шеи был намотан шерстяной шарф, который он снял и с отеческой заботой отдал ей. Почему-то она представляла его тело гладким и розовым и удивилась, когда в треугольном вырезе халата неожиданно мелькнула волосатая грудь. — Мне всегда снятся платья.

— В самом деле?

— Да. Но из-за этого мне приходится подниматься среди ночи — нужно успеть зарисовать их, пока не забыл. — Он показал ей плавные линии набросков в альбоме. — Это атласные коктейльные платья. Такой вырез горловины я увидел во сне.

— Тогда мода и в самом деле у вас в крови.

Он взглянул на нее из-под полуприкрытых век:

— О, мне известно, что обо мне говорят. Диор — дилетант, Диор — любитель, растрачивающий крохи своего таланта на глупые платья для глупых женщин. Но мода означает намного большее. Мода — это искусство, моя дорогая. Высокое искусство. Диор по-своему стремится стать великим художником, так же как его друзья.

— Я это вижу.

— У меня ушло десять лет, чтобы научиться тому немногому, что я умею, — сначала у Лиге, потом у Лелона. И это ремесло пленяет меня все больше и больше. Знать, как найти подходящую ткань, чтобы выразить свою идею; уметь отличить легкий в работе материал от капризного; предугадать, каким образом ткань будет ложиться, драпироваться, принимая, как вода, форму женского тела… — Его рука ласкала в воздухе воображаемые изгибы. — Понимать, что можно сшить из чесучи, а что — из красивого твида, из тяжелой шерсти или тонкого льна; как скроить по косой так, чтобы каждая складка двигалась в согласии с движениями женщины, надевшей платье; как скрыть недостатки и подчеркнуть достоинства; как сделать плиссировку, заложить складки, присборить, пришить отделку… Одним словом — постичь секреты мастерства.

Она коротко рассмеялась и перевела дыхание. Его тихий, мягкий голос успокаивал, и Купер обнаружила, что почти перестала дрожать.

— Вы такой милый, месье Диор. Неудивительно, что друзья вас просто обожают.

Он взглянул на Берара, начавшего громко храпеть.

— Они, как вы заметили, по большей части принадлежат к богеме. А я, напротив, являюсь типичным представителем буржуазии. В последнее время это слово превратилось в ругательство. В устах месье Жиру, например, «буржуа» — худшее из оскорблений. Но я знаю свои корни и горжусь ими. Я происхожу из солидной нормандской семьи. Кем же еще я могу быть, кроме как солидным нормандцем?

— Ваши друзья утверждают, что вы — гений, — заметила она.

Он помедлил с ответом, после чего произнес:

— Одежда встает между нашей наготой и внешним миром. Она может быть маскировкой, вычурным нарядом, фантазией, но она также может выразить истинный характер человека лучше любых слов. Для мужчин вроде меня… — Он не договорил и оборвал фразу. — Вы в самом деле собираетесь развестись с мужем?

— Да. Правда, я не знаю, с чего начать. Наверное, нам следует обратиться в американское посольство.

— Поскольку сейчас вы оба являетесь резидентами Франции и разводитесь par consentement mutuel[21], вам нужно всего лишь написать заявление и подать его французскому судье. И через месяц вы будете свободны, как ветер.

— Всего месяц!

— Благодаря императору Наполеону, в том, что касается разводов, французское законодательство устроено весьма разумно.

У Купер перехватило дыхание.

— Я и не думала, что развестись можно так быстро.

— Вы боитесь передумать?

— Нет. С моим браком давно покончено. Это случилось не сегодня.

— Если хотите, я помогу вам составить заявление.

— Спасибо.

Она вдруг поймала себя на том, что задремала под мерный шорох карандаша и треск прогорающих в плите поленьев. Когда она снова проснулась, то обнаружила, что Диор отвел — а может быть, и отнес — ее обратно в кровать. Дрожь полностью прекратилась, остались только вялость и слабость. Она перевернулась на другой бок и снова уснула.

Похороны Джорджа по ряду причин получились довольно необычными. Во-первых, проводить его на кладбище Пер-Лашез явилось неожиданно большое число скорбящих. Пришли иностранные корреспонденты и фотографы, многие из которых были собутыльниками Ужасного Прохвоста и к полудню уже находились в различных степенях опьянения.

Вдобавок те из приятелей Диора, кто пообещал прийти, действительно появились и привели с собой множество друзей. Кристиан Берар, завернутый в черное пальто, развевающиеся полы которого приоткрывали по-прежнему надетую на нем пижаму, местами прожженную и густо обсыпанную сигаретным пеплом, держал под мышкой свою белую болонку Гиацинту.

Сюзи Солидор пришла в мужском пальто и цилиндре, крутя в руках эбеновую трость; из кармашка ее вышитого жилета свисала золотая цепь от часов. Двое балетных танцовщиков нарядились Арлекином и Коломбиной и теперь порхали между могилами — выглядело это жутковато. Какая-то личность неустановленного пола явилась в алом плаще. Хотя остальные обошлись без маскарадных костюмов, их шляпы и пальто все же смотрелись достаточно экстравагантно и не могли не привлечь внимания. Кое-кто пожаловал с цветами, но в толпе мелькали и менее подходящие к случаю предметы: один из провожающих прискакал на палке-коняшке, другой приехал на голубом велосипеде. Общая атмосфера произвела на Купер впечатление дурного сна, как будто само по себе это мероприятие было недостаточно сюрреалистичным.

День был серым и ветреным. Бледный серп луны висел над деревьями, осыпающими листьями ряды монументальных усыпальниц. Мраморный ангел неподалеку, позеленевший от времени, взирал на странное собрание пустыми глазами.

Амори встретил Купер у склепа, в который должны были поместить гроб Джорджа. На Амори была надета шинель, светлые волосы трепались на ветру. Его сопровождал Эрнест Хемингуэй, писатель, с которым тот, по всей видимости, подружился. Оба были пьяны.

— Черт возьми, Купер, ты же не всерьез решила со мной развестись? — сказал Амори вместо приветствия.

— Отчего же, — храбро заявила она, будто это не ее ночью терзали кошмары. — Я вполне серьезна. Документы я пришлю. Тебе останется только их подписать.

Он рыгнул.

— И ты намерена остаться здесь? — Он обвел взглядом фантастическое сборище. — Вот с этими безумцами?

Она почувствовала, как в груди снова открылась и стала кровоточить рана.

— Да. Я решила сбежать с бродячим цирком.

— Но кто, черт подери, все эти люди? — поинтересовался Хемингуэй, не выпуская из лязгающих от холода зубов сигареты. Рукава его форменной рубашки защитного цвета тем не менее были закатаны по локоть.

— Друзья месье Диора. Они настояли на том, чтобы прийти.

Хемингуэй отхлебнул из фляжки и передал ее Амори.

— В Париже никто не желает оставаться зрителем. Каждый сам себе актер, — изрек он.

— Не много же времени у тебя ушло, чтобы влиться в это безумное общество, — заметил Амори. — Все эксцентричные сумасброды Парижа собрались здесь. Ты так себе представляешь приличные похороны?

— Учитывая, что Джордж допился до смерти, — резко парировала она, — общество самое что ни на есть подходящее.

Амори отвернулся к склепу, который готовили для погребения двое пожилых каменщиков, вооруженных мастерками и молотками. Сырой тоннель зиял чернотой во вскрытой стене. Каменщики соскребали с нее мох и грязь.

— Склеп принадлежит семейству протестантов, которые согласились, чтобы Джорджа похоронили бок о бок с их родными и близкими. Но нас ожидают проблемы, — заплетающимся языком пробормотал Амори.

— Какие?

— Увидишь, — мрачно пообещал он.

Его мрачность была вызвана не столько скорбью, сколько обидой на нее из-за развода. Похоже, он все еще думал, что она притворяется и в последнюю минуту отменит свое решение.

К ним присоединился Диор, выглядевший безупречно в темном костюме и шляпе-котелке, и выразил положенные соболезнования. Ее снова поразил контраст между его буржуазным консерватизмом и экстравагантностью друзей. Она была рада ему: его вид, робкий и отеческий одновременно, успокаивал.

Вскоре прибыл жизнерадостный капеллан американской армии, приглашенный Амори, и объявил, что готов приступить к церемонии. Около трех десятков ожидающих подтянулись поближе. Из-за мавзолея показались несущие гроб: тот угрожающе раскачивался у них на плечах. Купер сразу поняла, в чем будет заключаться проблема: Ужасный Прохвост был крупным мужчиной, и гроб ему соорудили соответствующей ширины, а проем в кладке был узким, рассчитанным на куда более чахлого покойника.

— Мне кажется, гроб не войдет, — прошептал ей на ухо Диор.

— Вижу, — ответила она.

Капеллан тем временем начал службу. Гроб подняли на нужную высоту, что сопровождалось многочисленными охами и кряхтением, и попытались задвинуть в склеп, но он застрял и не продвигался внутрь ни на миллиметр.

— А что, если снять ручки? — предложил Диор.

Гроб снова опустили. Один из каменщиков достал отвертку, и отвинченные ручки быстро исчезли в кармане его пальто. Капеллан ожидал, нетерпеливо поглядывая на часы.

Без ручек ухватить гроб стало еще труднее, и он снова застрял на полпути. Амори чертыхнулся себе под нос. Гроб еще раз поставили на землю. Каменщики принялись отдирать от него направляющие рейки, орудуя мастерками. Оторвавшись наконец от гроба, они издали протяжный звук, похожий на стон. Все поморщились, и только Берар разразился хохотом.

— О боже! — фыркнул Хемингуэй. — Старый ублюдок, похоже, и вправду не готов расстаться с этим миром.

Лишенный всех выступающих деталей гроб снова подняли к нише. Теперь лица и носильщиков, и каменщиков побагровели, а сами они, несмотря на мороз, обливались потом. На этот раз гроб, хоть и со скрипом, задвинулся до конца. Но тут же возникла другая неприятность: теперь он оказался слишком длинным, и торец на пару-тройку сантиметров выступал наружу. Отовсюду послышались смешки и испуганные охи.

Плотно сжав губы, один из каменщиков выступил вперед и, не спрашивая ничьего позволения, молотом отбил доску с торца гроба. Она упала на землю, явив взорам собравшихся изношенные подошвы ботинок Фритчли-Баунда. Каменщики резво прикрыли жуткую дыру бетонной плитой и тут же ее зацементировали. Измотанные носильщики передавали по кругу бутылку, надолго прикладываясь к горлышку.

Армейский капеллан торопливо завершил службу, захлопнул молитвенник и немедленно убыл, не скрывая радости, что все закончилось. Но разношерстное сборище скорбящих не торопилось расходиться. Как и обещала, Сюзи затянула «Chant des adieux», на поверку оказавшуюся старой доброй «Auld Lang Syne»[22], только с французскими словами. Голос у нее был сильным и далеко разносился по кладбищу. Амори шагнул к склепу и мелком написал на плите имя и годы жизни Фритчли-Баунда.

— Мраморная табличка будет готова только через несколько недель, — пояснил он.

Сюзи допела, раздались дружные аплодисменты и хлопок пробки: кто-то открыл бутылку.

— Я сейчас же уезжаю в Дижон, — сказал Амори Купер, повернувшись спиной к пестрому обществу. Он увел ее с пронизывающего ветра, и они укрылись в полукруглой нише в задней стене склепа. — Ты получишь свой развод. Только не забудь прислать мне бумаги, хорошо?

— Хорошо.

— На что ты собираешься жить?

— У меня есть кое-какие сбережения.

— Их надолго не хватит. — Он достал конверт из внутреннего кармана шинели. — Вот возьми.

— Не нужно.

— Возьми, — прорычал он. — Если тебе так уж хочется быть дурой, деньги тебе понадобятся.

— Не называй меня дурой! — Она так разозлилась, что чуть было не швырнула конверт с деньгами ему в лицо. Но здравый смысл все-таки возобладал. По крайней мере, вспышка раздражения помогла ей удержаться от слез. Она убрала конверт в сумку.

— Дурацкая ситуация. — Амори выглядел абсолютно несчастным.

— Возможно.

— Я не хочу, чтобы, если, не дай бог, с тобой что-то случится, во всем обвинили меня, — сказал он. — Я обещал твоей семье заботиться о тебе. Мне не хочется оставлять тебя одну.

— Не волнуйся. Я ни в чем не стану тебя винить, Амори.

Он с силой потер лицо, словно пытался не заплакать.

— Я люблю тебя. Не представляю, что буду без тебя делать.

— А я думала, ты будешь только рад избавиться от меня. Теперь тебе не придется краснеть за свои многочисленные измены.

— Я никогда не испытывал никакой вины. Возможно, в этом и заключалась проблема.

— Наверное. Ты так ни разу и не извинился.

— А это что-то изменило бы?

— Нет.

— Ну что ж. Значит, прощай. — Он поцеловал ее в щеку. Губы у него были ледяными. — Удачи тебе, Купер.

— Дай ты не зевай, гляди в оба.

Вот и все. Она смотрела, как он уходит по аллее между склепами, закинув на плечо походный баул, плечом к плечу с Хемингуэем. В ней больше не осталось злости. Только ужасное чувство невозвратимой потери — с его уходом она будто утратила часть себя. Как она будет жить без него? Вся ее ложная бравада давным-давно схлынула, и теперь она ощущала только полное опустошение.

Купер почувствовала, как кто-то в знак утешения положил руку ей на плечо.

— Теперь вам нужно пойти домой и отдохнуть, — мягко произнес Диор — конечно, это был он. Она согласно кивнула. Он взял ее под руку, и они, не замеченные остальными, покинули странную кладбищенскую вечеринку, которая только начинала набирать обороты.

В квартире Диора, как и во многих старых парижских домах, стояли вековые холод и сырость. Маленькую эмалированную плиту нужно было чистить и растапливать заново каждое утро. Столкнувшись с этой проблемой, Купер обнаружила, что закончилась бумага для растопки. Все, что у нее имелось, — несколько женских журналов с советами «Как удержать мужа», которые она повсюду возила с собой.

Купер раскрыла наугад один из журналов и прочла несколько строк: «Лесть — пища для мужчин. Женщины, которые способны показать, что ценят их общество, суждения и вкусы, и спокойно закрывают глаза на их грешки, могут вертеть своими мужьями как захотят».

О да! Это сработало. Она с отвращением вырвала страницу, скомкала ее и швырнула в топку.

Купер попробовала прочитать другой совет: «Не сидите и не ждите его возвращения домой, ложитесь в постель и притворитесь спящей. Если вы бодрствуете, изобразите радость оттого, что ему удалось вырваться пораньше. Вероятно, муж подумает, что вы идиотка, но он это подумает в любом случае».

Да уж, идиоткой она точно была. Эта страница также отправилась в печку.

Она зацепилась взглядом за третий совет: «Не нойте и не плачьте, когда болеете, — женщина не должна болеть. У вашего мужа это вызовет только отвращение».

И таким вот «мудрым» советам она действительно пыталась следовать? Неудивительно, что Амори ни в грош ее не ставил. Она яростно скомкала страницы и сунула их под дрова. Остальные журналы отправились в корзину, чтобы в свое время также пойти на розжиг. Она больше никогда не станет их читать. С этого момента она сама будет писать статьи для журналов.

Яркое пламя начало лизать дрова, и от плиты пошел жар. Диор тоже уже встал. У него был редкий дар: незаметно утешать одним своим присутствием. Он ни словом не обмолвился ни об отъезде Амори, ни о том, что она выглядит несчастной. Вместо этого заварил чай, сел напротив и задумчиво рассматривал ее, склонив голову набок.

Купер обхватила чашку ладонями, пытаясь согреться.

— Почему вы так на меня смотрите, месье Диор?

— Думаю о том, что ваш халат никуда не годится. Она куталась в теплое шерстяное одеяние.

— Я понимаю, он совсем старый.

— Домашний халат — одна из наиболее важных частей гардероба.

— Правда?

— Это первое, что вы надеваете на себя утром, и в таком виде появляетесь перед мужем.

— Если вы не заметили, у меня нет мужа, — не удержалась от колкости она.

— И вы едва ли привлечете новых кандидатов на вакантное место, — едко ответил Диор, — если возьмете за правило изо дня в день одеваться небрежно и кое-как.

— Мне не нужен другой муж, — заявила Купер. — И вообще, я для себя решила, что больше не стану угождать мужчинам — премного благодарна.

— Быть независимой не подразумевает отказаться от привлекательности, Купер. По моему опыту, незамужние женщины — самые умные и элегантные. Так что, если позволите, я бы завтра отнес ваш халат нашим швеям и попросил пристрочить к нему оборки. Можно еще кое-где добавить бархатную отделку.

Их беседу прервал телефонный звонок. После короткого разговора Диор вернулся, довольно потирая руки.

— Отличная новость! Мы нашли того, кто согласился продать шелк для вашего платья, — сообщил он. — Завтра же поедем и заберем его.

— Месье Диор, вы не обязаны ничего для меня делать. Это была минутная прихоть, вы же понимаете.

Сама не знаю, о чем я думала, размечтавшись о платье в разгар войны. Мне стыдно за себя.

— Но это не прихоть, — серьезно возразил он. — Во всем есть определенный смысл. И чего вам стыдиться? Стыдно должно быть тем, кто пытается уничтожить красоту, а не тем, кто, как мы, желает ее создавать. Но я не договорил: нам даже предоставят на завтра авто! А ведь завтра — выходной день. Можете себе такое представить? Нужно будет обязательно заехать по пути к мадам Делайе.

«Авто», обещанное Диором, на поверку оказалось необычайно экстравагантным транспортным средством: допотопной черной «симкой» с переделанным под работу на дровах двигателем — с самого начала оккупации бензин был недоступен. Сзади к нему был прикручен болтами огромный, похожий на печку-буржуйку аппарат, от которого вдоль корпуса тянулись трубы, приваренные к газовому резервуару на капоте. Купер не раз видела подобные автомобили, разъезжающие по Парижу, но идея самой прокатиться на опасном с виду механическом чудовище привела ее в ужас. Диор же, наоборот, пребывал в полном восторге.

— Наш автомобиль! Я четыре года не ездил на машине. — Он восхищался им так, будто перед ним был по меньшей мере «роллс-ройс».

Купер захватила с собой фотокамеру Фритчли-Баунда и сфотографировала автомобиль.

— Он выглядит как одна из авиабомб, которые немцы сбрасывали на Лондон. Вы уверены, что он безопасен?

— Ну конечно! Он принадлежит моей хорошей подруге, и та содержит его в безупречном состоянии.

«Симка» проржавела во всех местах, где только можно, весь ее корпус покрывали вмятины, а диковинный двигатель на дровах, казалось, был на скорую руку прикручен каким-то горе-механиком. Она совсем не была похожа на машину, которая регулярно проходит техосмотр и поддерживается в отличном состоянии. Купер с тоской вспомнила армейский джип, который забрал Амори.

— Ну как скажете.

— Я так взволнован! — сияя, заявил Диор. — Едем же! — На нем был старый твидовый пиджак с надетым под него тонким свитером из джерси и вельветовые брюки: в таком наряде он походил на сельского школьного учителя. Купер увидела, что он держит для нее открытой водительскую дверцу.

— Разве не вы поведете машину? — спросила она.

— Я? Нет, конечно! Я не умею водить. Я вообще ненавижу любые механизмы. Даже на велосипеде ездить не научился. — Он вдруг нахмурился. — Но вы-то умеете водить?

Она начала нервно грызть ноготь большого пальца.

— Ну, в Штатах я получила права. Но у меня нет опыта вождения. Я только несколько раз ездила на джипе. И я понятия не имею, как хотя бы завести этот агрегат, дг Она заглянула в салон. Задние сиденья были сняты, а освободившееся место полностью забито дровами.

— Дополнительное топливо, — гордо произнес Диор. — Мы можем проехать сто пятьдесят километров!

Прохожий, обдавший их презрением за неумение обращаться с техникой, но тем не менее вызвавшийся помочь, показал, как завести «симку». Для этого нужно было разжечь печь при помощи тряпок, пропитанных растительным маслом, и подождать, пока в резервуаре скопится достаточное количество нагретого газа, — все это сопровождалось шипением и ревом труб. Через некоторое время оживший двигатель заурчал, и машина начала трястись, раскачиваясь на древних рессорах.

— Видите? — В голосе Диора слышалась неподдельная гордость. — Она великолепна!

Сердце Купер колотилось в горле, когда они наконец тронулись с места; печка дымила и рычала позади них. Вцепившись в рулевое колесо мертвой хваткой, Купер пыталась совладать с желанием машины ехать в какую угодно сторону, только не по прямой. Что, если вся эта конструкция взлетит на воздух? «Симка» тащилась вперед на скорости около сорока километров в час, периодически оглашая окрестности взрывами выхлопных газов.

Их первой остановкой на пути стал дом мадам Де-лайе — гадалки, на чьи предсказания так полагался Диор. Она жила в шестнадцатом округе, в маленькой квартирке, убранство которой даже не намекало на нечто сверхъестественное. Сама женщина, с ее проницательным взглядом, гладко зачесанными и собранными в узел волосами и ниткой жемчуга на шее, выглядела обычной представительницей среднего класса. Несмотря на это, Диор относился к ней с подчеркнутым пиететом. Было видно, что он воспринимает ее всерьез.

Купер представили ясновидящей, которая посмотрела ей в лицо, а затем медленно, будто подтверждая какие-то свои давние подозрения, кивнула:

— Так значит, это и есть та молодая женщина, которая принесла вам подарок, как я и предсказывала?

— Да, мадам.

— Покажите мне ваши ладони, мадемуазель.

Купер протянула руки ладонями вверх: к ее стыду, они оказались перепачканы сажей из-за «симки». Мадам Делайе тщательно изучила их, время от времени прослеживая линию пальцем и оттирая кое-где сажу.

— Я вижу много денег, много любви — но и много трудностей, к сожалению. Какая-то золотоволосая женщина отбрасывает на вас тень. Нам нужно посмотреть ваш расклад на картах.

Тут же появились карты. Мадам Делайе тщательно их перетасовала и разложила на полированном столике. Затем склонилась над ними.

— Эта юная леди принесет вам удачу, — сообщила она Диору. — Держите ее поближе к себе.

— Именно так я и собираюсь поступить. Скажите, а муж к ней вернется?

Мадам Делайе подтолкнула к ним карту, изображающую всадника.

— Он пустился в дальнее странствие, — загадочно произнесла она. — Он думает о ней, но обратный путь долог и лежит через тернии. Он не видит дороги. А она, — мадам Делайе указала на карту, изображающую женщину в саду, — повернулась к нему спиной.

Купер поморщилась.

— Но с востока появится рука, — продолжила мадам Делайе, — которая увенчает ее короной.

— Чудесно, — вздохнул Диор. — А моя Катрин?

Гадалка снова смешала колоду и разложила карты.

Диор с тревогой следил за тем, как она их изучает.

— Все ясно, — коротко провозгласила она. — Ваша сестра жива, здорова и вскоре к вам вернется.

— Вы уверены?

— Взгляните! — Мадам Делайе подвинула к нему несколько карт. — Все ясно как день, месье Диор. Вот она. Карты никогда не лгут.

Диор, которого захлестнули чувства, прижал ладонь ко рту. Глаза его заблестели от слез.

— Спасибо вам, мой дорогой друг, — проговорил он, когда ему удалось справиться с собой. — Тысячу раз спасибо!

Купер тронули эмоции Диора, но к гадалке она все же сохранила некоторое недоверие. Та поддерживала в нем надежду, но не могла гарантировать, что предсказания сбудутся. Купер знала, что из всех братьев и сестер Диор больше всего любил Катрин. Их мать умерла, один брат находился в психиатрической лечебнице, другой отличался эксцентричным характером, и его одолевали навязчивые мысли о самоубийстве, — семья Диоров угасала. Понятно, почему он так цеплялся за любые добрые знаки, вроде предсказаний мадам Делайе. Какое множество фантазий и странных идей бродило в его, казалось бы, здравомыслящей нормандской голове!

После завершения сеанса в прихожей произошла небольшая сцена: мадам Делайе вежливо уверяла, что не может принять плату, а Диор пылко настаивал на том, что она должна ее принять. Все это походило на давно сложившийся между ними ритуал, завершившийся тем, что мадам Делайе, скромно потупившись и кокетливо улыбнувшись, положила деньги в карман.

Они продолжили свое путешествие на восток, прочь из Парижа, в направлении городка Мо. Диор пребывал в прекрасном настроении.

— Я не помню ни единого раза, когда она ошиблась, — весело щебетал он, — хотя бы в мельчайшей детали. Если она говорит, что Катрин вернется ко мне, я ей верю и не стану прислушиваться к циникам, твердящим мне, что я дурак.

В этот момент сзади раздался особенно громкий выхлоп. Купер подскочила от неожиданности, а Диор захихикал:

— Весело, правда?

— Было бы еще веселее, если бы я не была за рулем.

Дороги, изрытые гусеницами проехавших по ним танков, были почти пустынны. Тонкие шины «симки» с трудом преодолевали разбитое покрытие. Старую машину беспрерывно мотало из стороны в сторону. Кое-где вдоль дороги все еще встречались дорожные указатели на немецком, написанные уродливым черным шрифтом. Диор открыл окно и глубоко вдохнул со словами:

— Вы только понюхайте этот деревенский воздух!

Холодный поток, густо пропитанный запахом коровьего навоза, влился в салон. Купер искоса взглянула на Диора. Кончик носа у того был выпачкан сажей. Она не смогла сдержать улыбку. Его веселье было зарази-тельно.

— Так приятно видеть вас счастливым.

— Я хочу быть счастливым. И делать счастливыми других. Это одно из самых заветных моих желаний — быть продавцом счастья. Это ведь неплохо, правда?

— Это даже очень хорошо. Именно поэтому вы выбрали моду — чтобы делать людей счастливыми?

— Я думаю, это мода меня выбрала, а не я ее. — Он положил ногу на ногу и заметно расслабился. — Из своего укромного уголка я вижу, что приносит людям удовольствие, и учусь его доставлять. Новые идеи чрезвычайно важны. Искусство радовать людей означает предугадывать их желания еще до того, как те возникнут. Лелон делает одни и те же вещи десятилетиями: тут изменит линию кроя, там — оттенок. Каждая новая коллекция по большей части повторяет предыдущую. Когда показываешь ему что-то новое, он отправляет перерисовывать эскиз снова и снова, пока тот не станет напоминать в точности ту модель одежды, которую он продал уже не одну тысячу раз. Пьер Бальмен бесится именно из-за этого. Искусство моды заключается в том, чтобы каждый раз создавать абсолютно новую коллекцию, даже если для этого придется вывернуть мозг наизнанку.

— Тогда почему вы не хотите уйти с Пьером? Основать совместно с ним новый дом моды?

— Я предпочитаю задние комнаты, — бросил Диор. — У меня нет амбиций Пьера. Я видел, как обанкротился мой отец, да и сам в свое время потерял всё. Пройти через это еще раз? Нет, спасибо. Я выбираю свои карандаши и покой.

Они въехали в маленькую деревушку с каменными домами, затерянную в сельской глуши. За улицей с беспорядочно разбросанными домиками показалось длинное фабричное здание девятнадцатого века, теперь заброшенное, зияющее рядами окон с выломанными рамами и выбитыми стеклами.

— Похоже, это здесь, — сказал Диор.

Все подходы к мрачному старому зданию густо заросли крапивой. Подобраться к нему было практически невозможно.

— Похоже на замок из волшебной сказки, — заметила Купер.

— И нам нужно найти дракона. — Он проложил тропу к входу, сшибая зонтиком крапиву, и уверенно постучал в дверь. Не сразу, но она приоткрылась, и в щели показалось лицо молодой женщины.

— Кто вы?

— Покупатели, — бодро отозвался Диор. — Можно войти?

— Фабрика закрыта. Мой отец болен и лежит в постели. Что вы хотите?

— Чесучу, — коротко ответил Диор.

— У нас ничего нет, — пробурчала она и начала закрывать дверь.

С поразительной настойчивостью Диор уперся в дверь рукой и снова приоткрыл ее.

— Погодите. Дайте мне хотя бы взглянуть, — просительно сказал он, просовывая в щель свой длинный нос и заглядывая в помещение. — Пожалуйста, мадемуазель! Не бойтесь нас — мы друзья.

Нехотя девушка отворила дверь и впустила их внутрь. Ей было чуть больше двадцати. Купер поняла, почему она была так осторожна: косынка не могла утаить тот факт, что ее голову недавно обрили, а синяк под глазом и рана на губе наверняка появились в то же время.

— Это сделали бойцы Сопротивления? — спросила Купер.

Девушка мрачно кивнула:

А еще они избили моего отца.

— Как вас зовут?

— Клодет.

— Мне в самом деле жаль, мадемуазель Клодет, — сказал Диор. — Мы не хотели ранить ваши чувства. Так что там с шелком? Правда ли, что у вас есть немного?

— Немцы конфисковали весь, — еще угрюмей отозвалась она.

— Я хорошо заплачу, — пообещал Диор. — Наличными. И никому не скажу ни слова. У вас не будет из-за нас неприятностей. — Где-то в глубине здания заплакал ребенок. Диор наклонил голову набок. — Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Как его зовут?

— Ганс.

— Уверен, что со временем вы все чаще станете звать его Жаном. И конечно же, ребенку нужно так много всего. Он соблазнительно похрустел банкнотами в кармане пиджака.

Клодет немного поколебалась, переводя взгляд то на Купер, то на Диора. Мягкое выражение лица Кристиана, казалось, внушило ей доверие. Она повела их пыльными коридорами на склад. Полки стеллажей были почти пусты, за исключением трех рулонов ткани, завернутых в коричневую оберточную бумагу.

— Это все, что осталось. Больше ничего нет.

Диор жадно развернул рулоны. В них было по несколько метров китайского шелка — темно-зеленого, нежно-лилового и бледно-розового. В этой мрачной обстановке, после стольких лет, окрашенных в хаки, цвета явились странным, почти болезненным напоминанием о навсегда утраченном мире красоты. Глаза Диора блеснули.

— Сколько вы за них хотите?

— По тысяче франков за метр.

Диор снисходительно рассмеялся:

— Для кого, вы думаете, я шью платья? Для Марии-Антуанетты? Даю сотню за метр.

Спустя час они возвращались в Париж в машине, набитой шелком. Диор со счастливым видом прижимал шуршащие свертки к груди, чтобы не запачкать. Они долго торговались с Клодет и сошлись наконец на двухстах пятидесяти франках за метр.

— Это, наверное, единственные отрезы чесучи, которые остались сегодня во Франции! — ликовал Диор. — И вы будете ее носить! — Он погрузил длинный нос в шелк, как будто это была охапка роз, и глубоко вдохнул. — Господи, он так приятно пахнет!

— А как он пахнет? — с интересом спросила Купер.

— Вы никогда не нюхали шелк?

— Не припоминаю такого, — призналась она. — Я всегда носила старый добрый американский хлопок.

— Вот, понюхайте! — Он сунул рулон ей в лицо, из-за чего она чуть не съехала с дороги. — Что вы об этом думаете?

— Животный запах, — поморщилась она. — Так пахнут волосы у вспотевших детишек.

— Это серицин. Натуральное клейкое вещество, которое вырабатывают шелковичные черви. Чудесная штука! Вы знали, что оно останавливает кровотечение? Залечивает раны? Сохраняет молодость кожи?

— Вы сейчас это выдумали?

— Отнюдь. Я знаю свое ремесло, юная леди. Шелковая ткань телу приятнее всего. Она обладает антисептическими свойствами и служит лекарством от морщин.

— Что ж, с этого дня начинаю носить только шелк, — торжественно пообещала она.

— Какой цвет вам нравится больше?

— Зеленый или лиловый. Я не очень представляю себя в розовом.

— Ах, моя дорогая Купер! Как мало еще вы себя знаете. — Он взглянул на нее, его лицо сияло. — Время листвы и бутонов позади. Вы — роза. Для вас настало время цвести.

— Рыжим не идет розовый цвет.

— Совершенная чушь. И я намерен вам это доказать.

— Да вы тиран! — раздраженно сказала она. — Сначала интересуетесь моим мнением, а потом поступаете ровно наоборот.

Он счастливо рассмеялся:

— Это сократовский метод. Отнеситесь к этому как к образованию.

Он не прекратил хихикать, даже когда одна из их древних шин лопнула и они внезапно встали посреди дороги.

— Ну и что нам теперь делать?! — воскликнула она.

— Вы ведь знаете, я не механик, — беспечно ответил он. — Наверняка вы разберетесь, как это исправить, если посмотрите.

Купер со вздохом выбралась из машины. Она ползала вокруг «симки», ища запасное колесо и инструменты. Они обнаружились под горелкой. Диор высунулся из кабины с букетом чесучи и ободряюще помахал рукой. Она принялась за работу, надеясь, что ее будущее парижское платье того стоит. Диор наблюдал за ней с благожелательным интересом, пока она сражалась с домкратом, который с трудом мог приподнять машину, под завязку загруженную дровами и с лишним весом в виде конструкций из труб и баков.

— Мне нужно найти жилье, — пыхтела она, ворочая ржавыми инструментами.

— Моя дорогая, вы можете оставаться у меня сколько угодно.

— Вы очень добры, но я не смогу злоупотреблять вашим гостеприимством вечно.

— Но вы просто бесценны! Я бы и понятия не имел, как справиться с тем, чем вы сейчас занимаетесь.

— Все равно, мне нужно найти, где жить. Я не могу вернуться на улицу Риволи.

Он кивнул:

— Это точно.

— А еще мне нужно найти работу. Я должна начать зарабатывать себе на жизнь.

— Предоставьте это мне, — сказал он, когда через полчаса Купер, сменив колесо, совершенно вымотанная и грязная вернулась в машину. — Я найду вам квартиру. У меня есть идея.

На следующий день она взяла статью с фотографиями и отправилась в почтовое отделение, чтобы отослать их авиапочтой в редакцию «Харперс базар» в Нью-Йорке. Она подписалась девичьей фамилией — Уна Райли. Это показалось ей уместным, раз уж она решила начать жизнь с чистого листа.

Купер понимала: то, что она отправила статью не куда-нибудь, а в «Харперсс, многим могло показаться чрезвычайно амбициозным и даже самонадеянным. Но она уговаривала себя так: коли надумала сунуться в журналистику, стоит начать с самых известных изданий и по мере необходимости постепенно снижать планку. Кроме того, как она и заявила Амори, ее статья была чертовски хороша.

«Харперс базар» в первую очередь был модным журналом, но в нем отводилось достаточно места статьям о роли женщин в войне. Так что шанс, что они заинтересуются, пусть и ничтожный, но был. В статье она сделала упор на то, что наказание коллаборационисток часто оборачивалось нападением толпы мужчин на беззащитную женщину, во время которого с нее срывали одежду и обривали голову, а иногда случалось и кое-что похуже. Такие действия не имели ничего общего со справедливым судом.

Теперь ей оставалось дожидаться реакции журнала и тем временем решить вопрос с жильем.

Вышло так, что Диор действительно подыскал ей на площади Виктора Гюго прямо-таки грандиозные апартаменты в здании в стиле рококо. Деревья за окном были голыми, погода холодной, но квартира кое-как отапливалась, а несколько часов в день из крана даже текла чуть теплая вода. Квартира ранее Принадлежала одному из клиентов Кристиана, сочувствующему немцам, который после освобождения бежал из Парижа, бросив жилье, оплаченное на два месяца вперед.

— Так что у вас есть целых два месяца, чтобы определиться с работой, — заявил Диор со своим обычным оптимизмом. — Времени полно!

Квартирная плата намного превосходила финансовые возможности Купер, поэтому перспектива всего через пару месяцев начать самостоятельно оплачивать жилье пугала. В квартире было три комнаты, и для одного человека она была слишком просторной, зато предоставляла передышку, в которой сейчас так нуждалась Купер, и, чего нельзя отрицать, была очень удобна. Вдобавок ко всему в апартаментах полностью сохранилась обстановка, оставленная коллаборационистом: прекрасная мебель и дивная коллекция хрусталя марки «Лалик». Диор даже нанял ей добрую бонну по имени мадам Шанталь, которая согласилась два раза в неделю помогать с уборкой. Жалованье этой женщине он также выплатил за два месяца вперед.

Тем не менее насладиться окружающей роскошью Купер никто не дал. Стоило ей распаковать чемодан, как Диор потащил ее взглянуть на проект, который приводил его в невероятный восторг. При этом он попросил захватить фотоаппарат, унаследованный ею от Фритчли-Баунда. К удивлению Купер, Диор повел ее в Лувр.

Великий музей, разграбленный нацистами, был пуст: многие из его шедевров, включая «Мону Лизу», все еще находились в Германии. Однако в Павильоне де Марсан царило рабочее оживление. Диор привел Купер в большой зал, в котором несколько десятков человек, не снимавших пальто и шарфов из-за холода, трудились над выставкой. Там стояло несколько сколоченных и раскрашенных платформ с декорациями в уменьшенном масштабе. Они воспроизводили знаменитые сады и бульвары Парижа, а в некоторых случаях — вымышленные виды.

В этих похожих на сон декорациях были размещены проволочные манекены примерно в треть женского роста. У всех были керамические лица с одинаково бесстрастным выражением — но это оказались не просто куклы. Каждый манекен облачили в уменьшенный модный наряд: на них были платья, манто и шляпки, на ногах — маленькие туфли на каблуках, на талиях — пояски, в руках — сумочки.

— На некоторых надето даже нижнее белье, — торжественно сообщил Диор, пока они лавировали в толпе. — Все сшито вручную. Кутюрье выгребают у себя в мастерских лоскуты и обрезки ткани, которые в лучшие времена давно были бы выброшены, и шьют из них наряды.

— Это невероятно! — воскликнула Купер.

— Модные дома объединили свои усилия, чтобы устроить этот показ в миниатюре. Здесь все: Нина Риччи, Баленсиага, Скиапарелли, Роша, Эрмес. Это ли не чудо?

Купер смотрела на кипящую вокруг работу.

— Только французы могли придумать нечто подобное. «Чудо» — самое подходящее слово.

— Вам не кажется, что из этого выйдет отличная статья? — лукаво спросил он. — Никто не в курсе происходящего. Прессу не интересует ничего, кроме войны. Сейчас вы — единственная модная журналистка во всем Париже.

— Я даже не журналистка, где уж там — модная.

— И что? — Он указал на фотоаппарат, висящий у нее на шее. — По-моему, сейчас самое время начать, n’est-ce pas?[23]

Озарение поразило Купер, как удар молнии. Она подняла фотоаппарат и поймала в фокус группу молодых людей, устанавливающих миниатюрную Триумфальную арку.

— Месье Диор, вы — гений!

— Я знаю, — скромно отозвался он.

Она сделала снимок и перемотала пленку, чувствуя радостное возбуждение.

— Если «Харперс базар» не понравится моя предыдущая статья, то эту они возьмут наверняка.

— Вот именно. Расскажите миру о том, что мы делаем, Купер. Расскажите, что у нас тут не только смерть и разрушения, обреченность и пессимизм. Людям нужны поводы для счастья.

Молодой человек с картонной Эйфелевой башней в руках на бегу радостно поздоровался с Диором.

— Это Марсель Роша, — пояснил тот. — Я вас позже ему представлю.

Гул голосов, стук молотков, визг пил и прочие звуки созидательного труда отражались от прочных дворцовых стен. Иллюзия города в миниатюре усиливалась клубами табачного дыма и облаками пара от дыхания, которые поднимались к высокому потолку и собирались там, как тучи перед грозой. Диор провел ее по периметру зала к платформе, изображающей нарядный салон, — она была почти полностью готова. Две портнихи в черном стояли перед ней на коленях, подгоняя изящные туалеты на куклах, которым придали элегантные позы.

— Это выставка модного дома Люсьена Лелона, — объяснил Диор. — А это мой работодатель, месье Ле-лон собственной персоной.

Именитый кутюрье оказался невысоким подвижным мужчиной в двубортном костюме в полоску. У него был острый взгляд и аккуратные небольшие усики, и когда Диор представил его Купер, тот склонился над ее ручкой со старомодной галантностью.

— Добро пожаловать в Париж, дорогая леди! — Он с видом эксперта быстро окинул взглядом ее фигуру. — Вы журналистка? Могу ли я узнать, для какого журнала вы пишете?

— Для «Харперс базар», — заявила Купер, набравшись наглости.

— Превосходно! Надеюсь вскоре увидеть вас у себя в салоне, — почти промурлыкал он, поправляя кончики усов. Он вручил Купер свою визитку. — Думаю, мы способны доказать вашим читателям, что мода в Париже по-прежнему жива.

— То, что вы делаете, поистине поразительно! — Она присела на корточки, чтобы лучше рассмотреть манекены. — Какие восхитительные платьица!

— Месье Диор — талантливейший модельер нашего Дома, — сказал Лелон, положив Кристиану руку на плечо.

Купер заметила, что Диор покраснел.

— Вы слишком добры ко мне, мэтр, — проговорил он.

Диор принялся тихо объяснять Купер особенности созданных им моделей одежды. Там были и вечерние платья из атласного шелка, и очаровательные повседневные платьица в горошек. Пухлыми ловкими пальцами он вертел наряды лилипутских моделей, чтобы показать, какого труда стоило их создание: туфли были сшиты вручную; пуговицы и молнии не были пришиты намертво, а расстегивались — так же, как и пряжки маленьких ремней; в сумочках лежали крошечные пудреницы и обшитые кружевом носовые платочки. Под платьями на куклах были надеты сорочки и нижние юбочки, словно вышитые феями.

Диор обратил ее внимание на сережки в маленьких керамических ушках и браслеты на запястьях.

— Золото с бриллиантами, — сказал он. — Их специально для нас изготовил Дом Картье.

Несмотря на всю его застенчивость, о своих творениях Диор говорил со спокойной уверенностью. В то время как авторитет Делона основывался на его статусе владельца модного дома, уверенность Диора проистекала из внутренней убежденности художника в высоком качестве своего труда.

Делон с видом собственника стоял рядом, заложив одну руку в карман пиджака, а в другой держа сигарету. В Первую мировую войну он был офицером, и даже годы управления парижским модным домом не лишили его военной выправки.

«Трудно отыскать двух более разных людей, — подумала Купер, — чем этот поборник строгой дисциплины и Диор, с его мягким характером; но Делон определенно знает цену своему сотруднику».

Она внимательно слушала все, что рассказывал Диор, и делала многочисленные пометки в блокноте, а также сделала несколько снимков, изо всех сил стараясь, чтобы фотографии вышли как можно удачнее. Купер решила отнестись к своей новой карьере со всей серьезностью — поэтому тоже напустила на себя спокойный и уверенный вид истинного профессионала своего дела.

Когда она вернулась домой на площадь Виктора Гюго и села за печатную машинку Джорджа, перед ней встала другая проблема: ей каким-то образом нужно было сообщить своей семье и родным Амори о том, что она его бросила. Или он ее бросил. В любом случае, они расстались по обоюдному согласию посреди войны, подтвердив таким образом самые смелые прогнозы обоих семейств. Подумав некоторое время, она напечатала два письма: коротенькое отцу Амори, в котором почти не было никаких объяснений, и длинное — своему старшему брату, в котором объяснила всё или почти всё.

Закончив, она перечитала оба письма. Их отправка должна была стать еще одним серьезным шагом на пути к окончательному разрыву с мужем. Как только она опустит письма в почтовый ящик, вернуть их будет нельзя. Всем дома станет известно о неприглядном состоянии ее брака. Все всё узнают. Но починить то, что сломалось (да и вряд ли она собиралась это делать), будет намного сложнее или совсем невозможно. Но если она решила отнестись к переменам серьезно, ей придется через это пройти.

Она запечатала оба письма в полученные от Амори конверты американской армии, обладающие самым высоким приоритетом, и положила их на столик в прихожей, чтобы позже отнести на почту. А потом снова села за машинку Джорджа — нет, теперь это ее печатная машинка — и приступила к работе над статьей.

Она сразу начала писать. Тема ее вдохновила. Опыт написания за Джорджа репортажей тоже пригодился. Ей удавалось излагать кратко и емко, рассказывая о тех впечатлениях, что произвели на нее странные и удивительные личности, составляющие парижский мир моды. В ее тексте чувствовался интерес к человеку. И результат ее усилий после одного-двух дней работы оказался на удивление неплохим. И, что еще лучше, довольно профессиональным.

Ложкой дегтя в этой бочке меда оказались отснятые ею фотографии. Пробные отпечатки, присланные из лаборатории, показали, что все снимки, сделанные в помещении, вышли слишком темными. Если ей придется часто снимать в интерьерах, стоит потратиться на вспышку — а это означало дополнительные расходы. (Джордж так и не озаботился этой покупкой, поскольку фотографировал исключительно на улице при дневном свете.)

На одном из фото хорошо получился Кристиан Диор, но все снимки манекенов были безнадежно испорчены. Ей нужно будет еще несколько раз посетить выставку, как только она приобретет вспышку.

Поход на блошиный рынок, каждый день разворачивающий свои ряды вдоль берега Сены, оказался на редкость удачным. Фотооборудование там попадалось нечасто — многое конфисковали нацисты во время оккупации. Но теперь, когда они ушли, из тайников начали доставать все подряд. Она наткнулась на старика с коллекцией довоенных фотокамер и аксессуаров к ним, разложенных на шатком столе. Среди всего этого отыскалась помятая алюминиевая вспышка, которую можно было присоединить к фотоаппарату — если, конечно, верить выцветшей инструкции на каком-то непонятном языке, похоже, чешском. По крайней мере, в ней были чертежи. Старик заверил Купер, что вспышка находится в рабочем состоянии. Еще большей удачей стало то, что у него нашлась целая коробка магниевых ламп, которые в ней использовались. После долгого и яростного торга Купер приобрела их оптом за какую-то запредельную, по ее представлениям, цену.

— Будьте осторожны с лампами, милая леди, — напутствовал ее старичок, упаковывая объемистую покупку в картонную коробку. — Иногда они могут устроить пожар.

Это отрезвляющее известие немного подпортило удовольствие от того, что ее назвали милой леди. Но утром она отправила письма в Америку, и это показалось ей добрым предзнаменованием.

Вернувшись со своими сокровищами в квартиру, она начала разбираться, как подсоединить вспышку к «Роллейфлексу». Задача оказалась головоломной, и чешская инструкция нисколько не помогла. Что бы Купер ни делала, она никак не могла заставить вспышку сработать. Возможно, старик ее надул и все лампы были сгоревшими.

Пока она чесала в затылке, пытаясь решить эту проблему, кто-то постучал в дверь. Она открыла и обнаружила у себя на пороге молодую женщину. Купер узнала ее мгновенно: пышногрудая брюнетка, с которой Амори улизнул в ту ночь, когда умер Джордж. Они молча уставились друг на друга.

— Его нет, — выпалила Купер и попыталась захлопнуть дверь перед носом женщины, но та успела просунуть в щель ногу. Туфли на ней были не слишком прочными, так что удар оказался весьма болезненным.

— Ай! — закричала брюнетка, запрыгав на одной ноге и сжимая рукой пострадавшую ступню. — Черт возьми! За что? Ты что, с ума сошла?

— Нечего совать ноги в дверь! — огрызнулась Купер. — Он уехал, так что давай, проваливай отсюда, сестрица.

— Я искала не его, — ответила брюнетка, с опаской пробуя наступить на больную ногу. — Уехал — и скатертью дорога, если хочешь знать мое мнение.

— Не хочу, — сердито ответила Купер.

— Он как дурной жребий. Благодари бога, что избавилась от него.

— Тебя я точно не стану благодарить за то, что помогла мне избавиться от мужа.

— Я тебе не помогала, — возразила та; ненавистный акцент кокни в ее речи только усилился. — По-моему, ты сломала мне ногу.

— Надеюсь, злорадно заявила Купер. — Что тебе от меня нужно?

— Мне негде жить, — ответила женщина.

Только теперь Купер заметила стоящий на лестничной клетке чемодан. Она не могла прийти в себя от изумления:

— Ты что, серьезно пришла проситься ко мне жить?! Да ты чокнутая!

Купер с отвращением отшатнулась, когда женщина внезапно расплакалась, прижимая к лицу носовой платок.

— Меня вышвырнули на улицу, — рыдала та. — Мне больше некуда пойти.

— Ты не можешь остаться здесь! — отрезала Купер.

— Я бы не пришла, если бы не очутилась в отчаянном положении, — всхлипнула женщина, вытирая покрасневший нос. — Я бродила по улицам несколько часов. — Она икнула. — Можно мне хотя бы войти и попросить стакан воды? И передохнуть хоть минутку.

Раздражение Купер росло:

Хорошо, получишь стакан воды, и выметайся на все четыре стороны. Видеть тебя не желаю!

Она еще не закончила говорить, как маленькая брюнетка, прихрамывая, проскользнула в квартиру, таща за собой чемодан, облепленный наклейками из дорогих отелей. Она плюхнулась на стул, вытянув стройные ноги.

— А твое гостеприимство выдержит, если я попрошу чашку чая?

— А тебе, я гляжу, наглости не занимать.

— Это тот же стакан воды — только горячей и с чайными листьями, — подольстилась чертовка.

— Я представляю, как выглядит чашка чая. Но я его не пью. Я американка. Мы пьем кофе. — Купер промаршировала на кухню и наполнила стакан водой из-под крана. — И у меня тут не ресторан.

— Благослови тебя бог. — Незваная гостья выпила весь стакан одним махом. — То, что нужно.

При ближайшем рассмотрении она оказалась хорошенькой, как конфетка, с губками в виде розового бутона, бело-розовым, свойственным англичанкам цветом лица и яркими голубыми глазами, все следы влаги из которых каким-то чудом испарились, хотя ресницы от пролитых слез по-прежнему мило слипались стрелочками. Она была не такой юной, как могло показаться на первый взгляд. Заметив, что ее пристально разглядывают, женщина выпрямилась на стуле, раздувая пышную грудь, как голубь на тротуаре.

— Тебя ведь Купер зовут, да? — спросила она. — Забавно, потому что меня зовут Перл.

— И что в этом забавного? — простонала Купер.

Перл в игривой улыбке обнажила свои хорошенькие зубки:

— Ну как же? Медь и жемчуг.

— Не имею представления, о чем ты говоришь.

— Похоже на ювелирное украшение.

— Нет, не похоже. Как ты меня нашла?

— Услышала разговор в «Ля ви паризьен», там обсуждали, что месье Диор отыскал тебе эту квартиру. Послушай, я должна тебе кое-что сказать. — Она перевела дух и выпалила на одном дыхании: — Я сожалею, что сбежала с твоим мужем той ночью. Прости меня. Это было неправильно. Я могла бы соврать, что не знала, что ты его жена, но этот номер не пройдет, ведь так? Ты же сама там присутствовала, в конце концов.

— Да, — сказала Купер с каменным выражением лица. — Я там присутствовала.

— Но он — очень привлекательный мужчина, правда же? И такой обаятельный! Вот лично ты много знаешь мужчин, которые могли бы тебя рассмешить?

— Только одного.

Мрачное выражение лица Купер стерло улыбку с губ Перл.

— Послушай, милочка… — вновь открыла она рот.

— Не называй меня милочкой!

— Он четко дал мне понять, что такое случалось уже не раз. И не два. И что ты ничего не имеешь против.

— Но я была против.

— Теперь-то я это знаю, но не тогда. Ладно. — Оставив бесплодные попытки извиниться, Перл задрала рукава своего жакета. — Вот что мне за это было. — На пухлых белых руках расплылись багрово-фиолетовые следы мужских пальцев.

— Кто это с тобой сделал? — отшатнулась Купер.

— Мой папик. И это, конечно, не все. У меня синяки по всему телу.

— Твой отец сотворил с тобой такое?!

— Нет, милочка. Там, откуда я родом, папиком называют мужа. Впрочем, Петрус, конечно, не совсем мне муж, ты же понимаешь. Своего рода управляющий делами. И бойфренд по совместительству.

— Мне жаль, но это все твои дела, сама и…

— А если он застанет меня у себя в квартире, когда вернется домой вечером, то все это покажется мне цветочками. Вероятнее всего, он просто перережет мне глотку.

Купер сжалась:

— Ты шутишь?

— Нет, милочка. У него вот такущий длинный нож. — Перл развела руки в стороны, — Я знаю, что он зарезал двоих человек. Он убьет меня и глазом не моргнет, а труп бросит в реку.

— Тогда тебе стоит пойти в полицию.

— Ага, и огрести проблем на свою голову. Нет уж, спасибо. А здесь красиво, правда же? — сказала Перл, оглядываясь. — Так мило. У тебя хороший вкус.

— Обстановка досталась мне от прежнего владельца, — отрезала Купер, не желая принимать похвалу на свой счет.

— Правда? Ну ничего себе! Да ты вытянула счастливый билетик с этим своим месье Диором. Забавно, а я-то всегда думала, что он не по женщинам.

— Это не то, что ты думаешь.

Голубые глаза широко распахнулись:

— Ты имеешь в виду, это не он оплачивает тебе квартиру?

— Тебе пора, — оборвала ее Купер.

Перл привычным бездумным жестом потянула вниз вырез платья — видимо, так она поступала, когда хотела добавить себе привлекательности в чьих-то глазах.

— Для одной эта квартира слишком велика. У меня есть деньги. — Она нырнула рукой в корсаж и достала оттуда толстый рулон банкнот. — Видела?

— Заправь свою грудь обратно, пожалуйста.

— Я копила их целую вечность. Я знала, что рано или поздно мне придется сбежать от Петруса, пока он не перерезал мне горло. — Она помахала скрученными банкнотами. — Так что если твой муженек не оставил тебе кучу денег, они тебе понадобятся.

Купер открыла было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. У нее осталось меньше двух месяцев до того дня, когда придется платить квартплату, а после сегодняшних расходов ее и без того тощая пачка наличных еще уменьшилась. Финансовый аспект, безусловно, стоило принять в расчет.

— От уха до уха, — продолжала нагнетать Перл замогильным голосом. — Он говорил, что обязательно нужно полностью перерезать яремную вену и трахею, чтобы наверняка. Он проделывал такое раньше.

— Прекрати!

— Он говорил, что головы почти отваливаются. А кровь хлещет фонтаном.

— Хватит рассказывать гадости. Я не позволю себя шантажировать.

— А я и не благотворительности прошу, — возразила брюнетка. — Это сугубо деловое соглашение. И у нас с тобой много общего. Вот увидишь, мы подружимся.

— И что же, интересно, у нас общего?

— Нас обеих глубоко ранили мерзавцы-мужчины.

— Да, только ты попользовалась и своим мерзавцем, и моим.

— Можешь воспользоваться моим, но не рекомендую. — Перл встала и принялась рассматривать фото-оборудование, разложенное на столе. — Ты репортер, да? Смотрю, у тебя и все прибамбасы есть.

— Не смей ни к чему прикасаться! — предупредила Купер.

— Я могла бы позировать для тебя, — предложила Перл. — Это как раз то, чем я занимаюсь. Я — фото-модель. Только художественная съемка, конечно. Никакой вульгарщины.

— Да уж я уверена.

— Я так и познакомилась с Петрусом. Благодаря художественным фото. Он издатель.

— Да ладно? А те люди, которых он убил, были его конкурентами в издательском бизнесе, так, что ли?

Перл удивленно взглянула на нее:

— Да, а откуда ты знаешь?

— Угадала.

Перл взбила блестящие кудряшки:

— Я его лучшая модель.

Купер фыркнула, но тут же ее посетила мысль.

— А ты хорошо разбираешься в камерах? — спросила она.

— Конечно. Я и пленку умею проявлять. Ничего сложного.

— А ты можешь подсоединить вспышку так, чтобы она работала?

Перл внимательно изучила оборудование.

— Сюда нужно вставить батарейку. А потом воткнуть вот этот шнур в это гнездо. А кронштейн нужно прикрутить к низу фотокамеры. — С удивительной ловкостью Перл соединила все части в нужном порядке. Помятый алюминиевый корпус вспышки, привинченный к боку фотоаппарата, смотрелся весьма внушительно. Вся конструкция тут же приобрела профессиональный вид.

— Давай, — сказала Перл, протягивая ей фотоаппарат, — опробуй ее. — Она еще больше вывалила из корсажа грудь и приняла соблазнительную позу. Свои губки бутончиком она, оказывается, умела растянуть в улыбку, демонстрирующую все тридцать два зуба, а ее голубые глаза широко распахнулись, как у ребенка при виде именинного пирога.

Купер навела фокус, вращая объектив «Роллейфлек-са». Она помнила о предупреждении старика-торговца, что вспышкой можно устроить пожар. А вдруг ей повезет и удастся, нажав на кнопку, поджечь эту бесцеремонную англичанку? Тогда та сгорит дотла и избавит Купер от своего навязчивого присутствия. Она нажала кнопку затвора.

Раздался громкий хлопок — и Перл вместе со всей комнатой позади нее озарились бриллиантовой вспышкой. Облачко дыма, пахнущего горячим металлом, взвилось к потолку.

— Ну вот, — сказала Перл, оправляя платье и принимая нормальную позу, — все прекрасно работает. Ты в деле. Стой! Не трогай!

Поздно. Купер не терпелось изучить сгоревшую лампочку, и она схватилась за нее рукой, чтобы выкрутить. Раскаленное стекло обожгло пальцы до волдырей — Купер даже взвизгнула. Она побежала на кухню и сунула руку под холодную воду. Пока она пританцовывала на месте от боли, услышала, как Перл восклицает:

— Чтоб мне провалиться! Да эта квартира просто огромна!

Воспользовавшись отсутствием Купер, малютка-кокни взяла на себя смелость ознакомиться с жилищем поближе.

— Что ты делаешь? Убирайся оттуда!

— О, мне нравится эта комнатка. Маленькая, но превосходной формы. Совсем как я. Я выбираю ее.

— А кто, черт возьми, позволил тебе выбирать? — Купер вылетела из кухни. Перл уже закинула чемодан на кровать в комнате по соседству с ее собственной и расстегивала замки. — Пошла вон отсюда!

Перл вздохнула:

— Милочка, будь же благоразумна.

— Хватит называть меня милочкой! И не вынуждай меня применить к тебе физическую силу.

— Ты не посмеешь.

— Я крупнее тебя, — многозначительно заметила Купер. — А еще я выросла с четырьмя братьями. Трое из которых стали пожарными, а один — профсоюзным лидером.

— Чего еще ты от меня хочешь? — плаксиво заканючила Перл. — Я уже извинилась за то, что переспала с твоим мужем, так? Я починила твою камеру. Я выбрала самую маленькую комнату и все равно собираюсь платить половину арендной платы. Так чего тебе еще надо? — Она снова зарыдала, промакивая глаза носовым платком.

— Нечего тут сырость разводить, это тебе не поможет. Вон!

Слезы Перл мгновенно высохли, будто кто-то закрыл кран.

— Хорошо, знаешь, что я для тебя сделаю? — Она снова полезла в корсаж, вытащила деньги и сунула ей в руки. — Вот! Возьми.

— Не нужно.

— Здесь хватит на три месяца арендной платы. Еще и на еду останется. А остаток сохранишь для меня. Держи. Я все равно их растранжирю. И не говори мне, что тебе не нужны деньги, — проницательно добавила она. — Он ведь оставил тебя ни с чем?

Купер в нерешительности уставилась на деньги. Избавиться от этой женщины оказалось так же нелегко, как от приблудной кошки. Но рулончик банкнот так удобно лег в ладонь. Настоящие деньги… Она сжала пальцы.

— Только веди себя прилично, — процедила Купер сквозь зубы. — Никаких дурацких выходок, или, клянусь, я вышвырну тебя из дома. И воспользуюсь окном, а не дверью.

— Благослови тебя Бог! — На секунду Купер показалось, что Перл сейчас бросится ей на шею, но выражение ее лица остановило ту в последний момент. — Вот увидишь, мы станем закадычными подругами.

— Подругами мы точно не станем, — прояснила положение дел Купер. — Это моя квартира, а ты — моя жиличка. На том и порешим. И мое слово — закон.

— Как скажешь, милочка.

— Я тебе не милочка, не утеночек, не солнышко или как там еще вы, британцы, друг к другу обращаетесь.

— Ты права, я буду звать тебя Медный Таз. — Перл раскрыла чемодан и начала доставать из него что-то подозрительно напоминающее нижнее белье, все во фривольных оборочках. — Так как все-таки насчет чашки чаю?

Купер не удостоила ее ответом. Она вернулась на кухню, чтобы заняться своими ожогами, и искренне надеялась, что впоследствии ей не придется дуть на воду, обжегшись на молоке.

Вооружившись вспышкой, Купер возвратилась в Павильон де Марсан, где кипучая деятельность стала прямо-таки лихорадочной. На этот раз она тщательно просчитывала композицию кадра, зная, что каждый снимок будет стоить ей одной из драгоценных ламп, и одному богу известно, когда она сможет приобрести новые, и сможет ли вообще.

Сюрреалиста Жана Кокто, сидевшего на высоком режиссерском табурете, можно было узнать за километр по характерной вздыбленной шевелюре цвета соли с перцем. Рядом с ним сидела его подруга Сюзи Солидор в бледно-аметистовом брючном костюме.

Завидев Купер, Сюзи соскользнула с табурета и быстро направилась к ней. Купер она напомнила выдру или другое гибкое водоплавающее, которое ловко ныряет с берега в воду, завидев вкусную рыбку.

— Cherie! — воскликнула Сюзи и расцеловала Купер в обе щеки. — Какая милая встреча. Я так много о вас думала. У вас все хорошо?

— Да, спасибо, — ответила Купер, пытаясь отступить назад, но проворная рука уже обвилась вокруг талии, поймав ее в ловушку.

— Я подготовила для вас комнатку у себя дома. Самую миленькую и изящную, какую только можно представить. Вы будете в полном восторге.

— О, спасибо! Но я уже…

— Ну не можете же вы вечно оставаться у нашего унылого старины Кристиана, дорогая. — Карие глаза будто пытались затянуть Купер в свои глубокие омуты. — Со мной у вас будет намного больше развлечений, обещаю.

— Вы так добры, — пролепетала Купер, — но я как раз собиралась вам сообщить, что больше не живу у месье Кристиана. Он нашел мне чудесную квартиру на площади Виктора Гюго.

Сюзи нахмурилась:

— Ну так откажитесь.

— Не могу. Я уже в нее переехала.

— Переезжайте снова.

— Я уже нашла жилицу.

— Quel dommage[24], — произнесла Сюзи с видом явного неудовольствия. — Деньги на ветер. Лучше бы поселились у меня. Хотела бы я, чтобы этот дурачок Диор сначала посоветовался со мной.

У Купер было другое мнение на этот счет. Переехать к Сюзи было все равно что предложить мыши поселиться в кошачьем ухе. Но ей она этого, конечно, не сказала.

— Он самый добрый мужчина на всем белом свете! Если бы вы только знали, как он помогал мне в последние несколько недель.

— Он добр, никто и не спорит. Но напрочь лишен харизмы.

— А мне кажется, он чудесный. Добрый и настоящий джентльмен.

Неожиданно сильная рука по-прежнему удерживала Купер в захвате и не давала сбежать. Певица изучала ее лицо пугающе жадным взглядом.

— Mon Dieu\[25] Как вы изысканны! Какая кожа. А волосы! Ирландская кровь, конечно же. Вы словно легендарная кельтская принцесса. У меня тоже кельтские корни, вы знали об этом?

— Э-э… нет.

— Да. Я родом из Сен-Сервена, что в Бретани. От крыльца моего дома можно буквально вплавь добраться до Ирландии. Мы с тобой одной крови — ты и я. — Она улыбнулась, показав ряд ровных зубов. Сюзи Солидор была очаровательна, а ее приемы соблазнения — весьма эффективны. От женщин со схожими склонностями она наверняка могла добиться чего угодно. — Приходите вечером ко мне в клуб. Я буду вас ждать.

— Я постараюсь прийти, но мне нужно писать статью…

— Ecoute-moi, cherie[26], — перебила Сюзи, — я многое могу для вас сделать. Представить нужным людям, подсказать, в каких местах стоит появляться, как правильно одеться. Я могу научить вас всему. Если вы хотите учиться. Приходите сегодня, не пожалеете.

— Хорошо, — не выдержав, сдалась Купер. — Я загляну ненадолго.

Сюзи оттаяла:

— Отлично! Пойдемте, я познакомлю вас с Кокто. — Она подвела Купер к высокому табурету, на котором именитый кинорежиссер сидел, как на насесте. — Жан, познакомься с Купер. Она журналистка.

— Журналистка? — переспросил Кокто. — Я думал, вы жена того красивого молодого американца.

— Я освещаю выставку для «Харперс базар». — храбро соврала Купер.

Худое, горящее одержимостью лицо Кокто просияло:

— Vraiment?[27] — Он спрыгнул с табурета, чтобы пожать ей руку. — «Харперс базар» интересуется нашей выставкой?

— Очень, — подтвердила Купер, не моргнув глазом. — Вы не будете против, если я вас сфотографирую, месье Кокто?

— Думаю, что смогу уделить вам немного времени, — ответил он, откидывая назад сбившиеся, как войлок, волосы.

Название известного модного журнала уже действовало как магическое заклинание. Купер всей душой пожелала, чтобы их ответ был положительным. Кокто чуть заметно вздрогнул, когда сработала чехословацкая вспышка, которая оказалась действительно мощной.

Купер обрадовалась, завидев вошедшего Кристиана, розовощекого и щеголеватого, в красивом пальто.

— Месье Диор!

— Думаю, нам давно пора начать обращаться друг к другу попроще, — торжественно провозгласил он, принимая ее поцелуй. — Друзья зовут меня Тиан. Что это за жуткий аппарат, которым ты ослепляешь всех подряд?

— Да, боюсь, вспышка слишком яркая, — виновато проговорила она.

— Подозреваю, все твои модели будут выглядеть на фото испуганными, — сказал он. — Хотя столь яркому освещению возможно найти подходящее применение. Идем.

Он повел ее по лестнице на помост, возвышающийся над залом. Как он и предсказывал, сияние вспышки залило всю галерею почти целиком, и ей удалось отснять несколько удачных общих планов с занятыми монтажом выставки людьми.

— Это даст читателям более точное представление о ее масштабах, — сказала Купер. — Спасибо, Тиан. Ты так умен.

— Как тебе новая квартира? — поинтересовался он. — Уже устроилась?

— И даже нашла себе компаньонку. — И она рассказала ему о появлении Перл с чемоданом в гостиничных наклейках.

— Ты пустила ее? — Диор вскинул брови. — После всего, что произошло? Дорогая Купер, ты считаешь это мудрым решением?

— Наверное, нет, — признала Купер.

— Никогда о таком не слышал, чтобы жена, которой изменили, приютила у себя любовницу мужа.

— Я тоже, — снова согласилась она. — Сама до сих пор не понимаю, как ей удалось меня уговорить. Ты что-нибудь о ней знаешь? Она сказала, ее бойфренд — издатель.

— Правда? Ну можно и так сказать. Он печатает коллекции фото, которые продают в заклеенных желтых конвертах на всех уличных углах молодые люди, дающие стрекача при виде жандармов.

— Ты шутишь? Только не говори мне, что Перл позирует для этих фотографий.

— Я их никогда, как ты понимаешь, не разглядывал, — осторожно сказал Диор, — но, думаю, дело обстоит именно так.

— О, ради Майка и его любви!

— Кто такой Майк? — с интересом спросил Диор.

— Друг Петра.

— Comment?[28]

— В католической школе в Бруклине, где я училась, за богохульство сразу выгоняли. Поэтому мы выдумывали свои ругательства: вместо «ради святого Петра» говорили «ради Майка и его любви». Но меня все равно выгнали. В общем, не бери в голову. Так ты утверждаешь, что я живу с женщиной, которая позирует для порнографических открыток?

— Всем нужно как-то зарабатывать на жизнь. Воспринимай это как дополнительное образование.

— Я была замужем. Меня не нужно просвещать на тему секса.

— Возможно. Но тебе нужны деньги.

— Видимо, не настолько, — решительно произнесла Купер.

Она вернулась в квартиру с твердым намерением вывести Перл на чистую воду. Как будто ей мало того, что Перл оказалась пресловутой соломинкой, сломавшей хребет ее браку. Связаться с особой, обладающей сомнительной репутацией, было последним, в чем она сейчас нуждалась. А если Перл позирует для непристойных картинок, кто знает, чем еще она занимается? И какого рода публику начнет водить в квартиру?

Купер обнаружила Перл на диване в гостиной под грудой одеял, из глаз и носа у той лило ручьем.

— Что с тобой? — с подозрением спросила она.

— Простудилась, — гнусаво ответила Перл. К завтрашнему дню пройдет.

— Я хотела с тобой поговорить. — Купер была мрачна.

— О, я всегда не прочь поболтать, — радостно улыбнулась Перл, пытаясь сесть прямо.

Купер зашла в ванную и увидела, что в ней происходили, как сказали бы ее братья, «шлюхины постирушки». Наспех протянутые веревки были завешены мокрым разноцветным бельем. В раковину капало с висящих над ней зеленых чулок, и Купер, прежде чем добраться до унитаза, пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой трусы в рюшечках.

Когда она вернулась, Перл еще глубже зарылась в гнездо из одеял. Ее колотила крупная дрожь. Купер сильно подозревала, что та опять разыгрывает представление на публику, лишь бы избежать неприятного разговора.

— Я бы хотела знать, чем именно ты зарабатываешь на жизнь, сказала Купер.

— Какая разница? — вяло спросила Перл, клацая зубами.

Большая. Я хочу убедиться, что ты сможешь платить свою половину арендной платы.

— Я могла бы того же потребовать от тебя, тебе не кажется?

— Ладно. — Купер решила не юлить, а спросить прямо. — До меня дошли слухи о тебе. О том, чем ты занимаешься.

— И ты хочешь знать, насколько они правдивы. — Перл промокнула пот с лица. — Ладно. Полагаю, лучше один раз увидеть. — Она вылезла из-под одеял, зашла к себе в спальню и вернулась оттуда с пачкой фотографий в кожаной папке. — Вот, держи.

Папка была надписана шрифтом с вычурными завитушками: «Перл, королева каннибалов». Фотографии были отсняты в декорациях искусственных джунглей, и на всех фигурировала Перл с крупным чернокожим мужчиной.

Купер заявила Кристиану Диору, что не нуждается в сексуальном просвещении, но эти фото поражали воображение. Округлое, сияющее тело Перл демонстрировалось во время половых актов во всех мыслимых и немыслимых позах.

Перл снова закуталась в свой кокон. По ее лицу градом катился пот.

— Я была вынуждена этим заниматься. Если бы не такая работа, я бы не выжила.

— Да лучше бы ты пошла мыть туалеты!

— А я мыла туалеты. И перемыла немерено, не сомневайся. Но в итоге решила, уж лучше я буду сниматься для пошлых открыток, чем драить отхожие места. Да, я девица такого сорта. Я не создана для мытья сортиров. Зато создана для трехразового питания, и делала все, чтобы есть по три раза в день. А иначе я бы умерла с голоду.

— Не думаю, что мы с тобой поладим. — Купер отбросила папку в сторону.

— Я не горжусь тем, что делала, — еще тише сказала Перл. — Возможно, ты права, и мне стоило продолжить мыть туалеты. Но в то время идея показалась хорошей. Петрус умел придать происходящему налет гламура и веселья. И, по правде говоря, он делал все возможное, чтобы во время съемок я не слишком ясно соображала.

— Как это?

— Джин, гашиш, кокаин, морфин… — продолжи сама.

— Но ты могла бы их не принимать.

— О, ты не знаешь Петруса. Он не тот человек, которому легко отказать. Я должна была сбежать от него, Купер. Он подсадил меня на иглу.

— На иглу?

— Кокаин. Стоит начать колоться — и все, это на всю жизнь. Хорошо, что сейчас холодно, потому что я еще долго не смогу носить открытые туфли. — Она высунула ногу из-под одеяла и показала Купер. — Он колол меня между пальцами, чтобы на фотографиях не было видно следов от инъекций.

Купер тяжело опустилась на ручку кресла.

— Матерь Божия… — Она была потрясена.

Перл продолжала рассматривать свою изящную ступню, изуродованную красными полосами воспалений возле пальцев.

— Неделю меня будет мутить, пока организм не очистится от этой дряни. Но я не собираюсь отступать. Это он на всех фото. «Лица не разглядеть, но о других стратегически важных частях тела ты можешь получить представление. Мне это не казалось таким уж неправильным. Нас всего лишь фотографировали, пока мы развлекались друг с другом. Но после того как он подсадил меня на иглу, он надумал сдавать меня напрокат другим мужчинам. Понимаешь, о чем я? Своим так называемым друзьям. Ты же знаешь, чем все это обычно заканчивается, да?

— Мне нужно выпить. — Купер направилась к бару, в котором после коллаборациониста осталось несколько початых бутылок алкоголя. Она налила им обеим чистого коньяку.

— И раз уж я рассказываю тебе историю своей жизни, — продолжила Перл, — должна признаться: мне нужна работа. Те деньги, что я тебе дала, — все, что у меня есть. Но и мыть туалеты я больше ни за что не стану. Я хочу найти нормальную работу. Сразу, как только поправлюсь. Я собираюсь освоить бухгалтерию. Один раз я уже начинала учиться, но, как дура, бросила. — Одним глотком она опрокинула в себя коньяк. — Как только я услышала, что ты бросила своего гада-мужа, я тут же сказала себе: «Вот эта девчонка мне по душе». Ты была моим вдохновением, Купер. Я знала, что ты пустишь меня пожить. Купер и Перл. Я же говорила, мы с тобой как ювелирное украшение.

— В жизни не слышала об украшениях, которые делали бы из меди с жемчугом, — тяжело вздохнула Купер. — Они совсем не сочетаются. — Она подняла взгляд и увидела, что Перл плачет: не теми фальшивыми слезами, которые лила перед ней в их первую встречу, а тихими, которые незаметно для нее самой текли по щекам.

— Ты считаешь меня грязной. Боишься чем-нибудь заразиться от меня…

— Нет, я считаю, что мы не сойдемся характерами. Ты говоришь, что я такая же, но это не так. Я всегда была респектабельной.

— О, мне известно, что я плохая девчонка, — с горечью отозвалась Перл. — Я никогда не была респектабельной. Но у меня и не было никаких шансов. С самого детства.

Купер стало стыдно, что она употребила это слово.

— Я понимаю…

— Нет, не понимаешь. Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о жизни, которую я вела. Ты такая же скорая на суд и расправу, как и все женщины. Нет никого хуже женщин. Они более жестокие, чем мужчины. Думаю, это оттого, что втайне все они сознают, как легко могли бы оказаться на моем месте.

— Я не осуждаю тебя. Просто мы разные.

Перл устало отерла слезы:

— Подожди пару лет, милочка. Увидишь, не такие мы и разные.

— Может, и так. Но сейчас мы не годимся в подружки. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, вспоминаю, что случилось той ночью с Амори. И я бы точно обошлась без подобных напоминаний.

— Значит, ты все-таки меня выставляешь?

— Тебе сначала нужно найти, где жить, но да: как только ты поправишься, я хочу, чтобы ты ушла. Без обид. Просто так оно и есть.

Перл кивнула:

— Хорошо, тогда буду искать другой вариант. Пока, Медный Таз!

Купер слышала, как Перл рвало в туалете, и внезапно ее накрыло чувством стыда оттого, что она без особой нужды говорила с той слишком резко. Она села за печатную машинку и погрузилась в работу над статьей, постаравшись выкинуть из головы Перл с ее бедами.

Купер проработала до позднего вечера, а потом, как и обещала Сюзи, отправилась в «Ля ви паризьен».

Ночной клуб гудел. Заметив Купер, проталкивающуюся сквозь шумную толпу у входа, к ней направился очень красивый блондин с сигарой в руке, одетый в безупречный смокинг. Но пока он не поцеловал ее прямо в губы, до Купер не дошло, что этим «мужчиной» была Сюзи Солидор.

— Вы пришли! Добро пожаловать в мое скромное заведение. Мишель, позаботься о мисс Купер. — Сюзи перепоручила ее метрдотелю, который, улыбаясь, отвел Кулер к столику рядом со сценой и поставил на него бутылку шампанского в ведерке со льдом. Вот что значит обслуживание по высшему разряду!

Диор уже был здесь с томным молодым человеком по имени Морис. Собралась и вся обычная компания художников и писателей, включая мрачного вида незнакомую пару — Диор сообщил, что это Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. А когда Купер заметила обезьяноподобного мужчину с темным неподвижным взглядом, сидящего за соседним столиком с ослепительно красивой дамой, — она сразу поняла, что это Пабло Пикассо. И, точно стремясь развеять любые сомнения насчет его личности, он быстро рисовал что-то на салфетке, прислушиваясь к болтовне окружающих. Не успел он закончить рисунок, как официант ловко забрал салфетку и с победным видом унес ее, по всей видимости, собираясь продать свой трофей какому-нибудь коллекционеру за кучу долларов.

Сюзи Солидор, словно только и дожидавшаяся появления Купер, теперь ступила в круг света и благосклонно принимала аплодисменты.

Она сразу начала с «Лили Марлен», исполнив ее своим трепетным сопрано. Опершись подбородком на руку и не замечая ничего вокруг, Купер внимательно следила за певицей на протяжении всего выступления. Даже посреди бессолнечной зимы казалось, что Сюзи шагнула в этот зал прямиком с пляжей Лазурного Берега.

— Она очень эффектна, не правда ли? — спросила Купер у Диора. Взгляд ее мечтательно туманился, она выпила несколько бокалов шампанского, и огни бриллиантовой россыпью отражались в ее серых глазах.

— О, она колоссальна! — ответил Диор.

— Жаль, что они решили так с ней поступить, — встрял в их диалог спутник Диора, Морис. Он нежно сжимал пальцы Диора в своей руке. Купер заметила, что его ногти накрашены розовым лаком. — Такая жестокость!

— Вы о чем?

— Ей собираются предъявить обвинения в коллаборационизме и оказании поддержки врагу не в ходе стихийных зачисток, а на официальном судебном процессе.

— Просто за то, что она пела «Лили Марлен»?

— К сожалению, не только за это, — дипломатично заметил Диор. — Она позволила себе некоторые неумные высказывания.

— По крайней мере, ее не смогут обвинить в том, что она спала с немецкими офицерами, — хихикнул Морис.

Купер нахмурилась:

— Я думала, теперь, когда нацистов изгнали, все постараются простить друг друга и забыть о случившемся.

— Даже не надейтесь, — ответил Диор. — Теперь каждый готов ткнуть пальцем в соседа и заявить: «Он сотрудничал с немцами, а я — герой».

— Полагаю, такова человеческая природа, — вздохнула Купер.

— Exactement[29], — подтвердил Диор. — Все мы переписываем собственную историю. — Он наклонился к ней с видом заговорщика. — Ваше платье почти готово, — вполголоса сообщил он.

— О, я так рада!

— Когда будете свободны, приходите на примерку.

— Приду, — пообещала она.

Остальная часть выступления Сюзи Солидор была не менее провокационна. Она исполнила еще несколько номеров, переодетая мужчиной: один из них — в матросском костюме и в сопровождении хора моряков. А для следующего номера она почти полностью обнажилась: ее роскошное тело было прикрыто кусочками золотой материи, по определению Купер, лишь «в стратегических местах». Тембр ее голоса то понижался до грудного регистра, то приобретал оттенок эротических стонов. Иногда сложно было сказать, мужчина поет или женщина; и Купер казалось, что некоторые песни исполнялись исключительно для нее. Изучая окружение, она заметила, что мало кого из присутствующих можно однозначно отнести к мужскому или женскому полу: большая их часть находилась где-то между.

После представления певица обернула великолепные плечи горностаевой накидкой и стала обходить зал, царственно переходя от столика к столику.

Грузная фигура Эрнеста Хемингуэя внезапно нависла над их столом. Он, как обычно, был в своей заляпанной и потертой рубашке защитного цвета.

— Говорят, вы решили открыть журналистскую лавочку? — пробасил он, обращаясь к Купер.

— Да.

— Продажная профессия. — Он выдвинул свободный стул, при этом чуть не сшибив Мориса, и тяжело опустился рядом с Купер. — Милая, я могу научить вас торговать собой. — Он наклонился к ней, обдав дыханием с запахом абсента. — Лучшего учителя вы не найдете.

— Вы пьяны, мистер Хемингуэй.

— Надеюсь. Я пьян и свободен. Номер сто семнадцать в отеле «Риц». Приходите ко мне вечерком.

— Нет, спасибо.

— Боитесь?

— Нисколько.

Сюзи Солидор появилась у их стола одновременно с очередным подносом, на котором стояли бокалы и бутылка шампанского. Там же лежал сверток в папиросной бумаге, перевязанный шелковой ленточкой. Сюзи протянула его Купер:

— Подарок для вас, cherie.

Удивленная, Купер развернула неожиданное подношение. Это оказался томик стихотворений Верлена в богато украшенном переплете.

— Спасибо, Сюзи, — поблагодарила Купер, в восхищении рассматривая роскошную, кожаную с золотым тиснением обложку.

Хемингуэй утробно расхохотался:

— Так вот как обстоят дела? А я-то думал, какая кошка пробежала между вами с Амори. Приходите лучше ко мне в «Риц», дорогая, — снова предложил он. — Стучать три раза. Я вас, конечно, совращу, но не в том смысле, в каком намеревается эта лесбиянка.

— Я не желаю, чтобы меня кто-нибудь совращал, — сердито ответила Купер.

— Она заставит вас обрезать ваши чудесные огненные волосы и носить мальчишеские наряды. И это будет большая потеря.

— Бывает участь и похуже, — заметила Сюзи.

— Знаешь, Сюзи, давай так, — ухмыльнулся Хемингуэй, — я возьму ее сегодня, а ты — завтра. А в понедельник утром мы попросим ее сравнить впечатления и сделать выбор.

Купер не собиралась и дальше терпеть подобное обращение. Она встала:

— Я иду домой.

— Не уходите, — взмолилась Сюзи, но Купер уже поспешно пробиралась к выходу.

— Отель «Риц», номер сто семнадцать! — громко крикнул ей вслед Хемингуэй. — Не забудьте!

Купер вернулась домой в удрученном состоянии. Совместными стараниями Сюзи и Хемингуэя вечер оказался испорчен. Да, она разошлась с мужем, но это не означало, что теперь кому угодно позволено оскорблять ее неприличными авансами. То, как эти два эгоиста ссорились из-за нее, было невыносимо. Она даже странным образом взгрустнула по прошлому уважаемому положению замужней женщины.

— Ты рано, — заметила Перл. Она сидела в домашнем халате, уткнувшись в самоучитель по бухгалтерскому делу, и все еще выглядела бледной, но явно постаралась привести себя в порядок. Волосы были накручены на бигуди (по крайней мере, прояснилось происхождение ее пружинистых кудряшек). — Хорошо повеселилась?

— Не очень.

Ей не слишком хотелось делиться с Перл своими переживаниями, но больше было не с кем. Она кратко пересказала ей события вечера. Перл завладела томиком Верлена и теперь изучала его изумленными глазами.

— Ничего себе! — воскликнула она. — И после этого ты считаешь меня дурной женщиной? Да эти стишки просто отвратительны!

— Я их не читала.

— Ну, если парочка фривольных фотографий показалась тебе злом, то лучше и не читай. Они развратны.

— Не тебе говорить о разврате.

— Чем бы я ни занималась, — с достоинством возразила Перл, — это было нормальным. А секс между двумя женщинами ненормален; Он противоестественен.

— Ты-то у нас, конечно, эксперт в области секса, — сухо процедила Купер.

— В каком-то смысле. — Перл промокнула слезящиеся глаза и высморкалась. — К тому же я знаю Сюзи Солидор. Она опасна.

Купер фыркнула:

— И чем же?

— Если она в тебя вцепится, то уже никогда не отпустит. Стоит попасться ей в когти — и ни один мужчина больше не посмотрит в твою сторону. Эта репутация будет преследовать тебя до конца жизни.

— Конечно, кому как не тебе об этом знать.

— Я сужу по своему опыту, — проговорила Перл. — Я знаю, каково это — совершать поступки, о которых впоследствии горько пожалеешь.

— Прежде чем продолжишь меня просвещать, позволь заметить, что я не попалась Сюзи в когти, как ты выразилась. Ни ей, ни кому другому. Я все еще пытаюсь прийти в себя после разрыва с Амори. — Купер резко оборвала разговор и отправилась в постель, прихватив с собой Верлена.

Прочитав несколько стихотворений, она была поражена подробными описаниями лесбийского секса. Купер считала себя достаточно искушенной, но, видимо, все же была намного невиннее, чем считала.

Она отложила книгу и выключила свет. В темноте перед ее мысленным взором плавал соблазнительный золотистый образ Сюзи Солидор — ни мужской, ни женский. Ночь была холодная, но ее охватил такой жар, что пришлось сбросить одеяло. Она все же попыталась успокоиться и уснуть, несмотря на сильный кашель Перл, доносившийся из соседней комнаты.

Проснулась она внезапно — кто-то изо всех сил колотил в дверь. Подумав, что в здании начался пожар, Купер выскочила из постели, на ходу накидывая халат.

Она побежала к двери, но открыть не успела: Перл догнала ее и остановила, схватив за руку.

— Это Петрус. Не открывай!

— Петрус?

— Мой сожитель. — Лицо Перл побелело. — Я не знаю, как он меня нашел.

Купер уставилась на дверь, содрогающуюся под ударами кулаков разъяренного Петруса.

— Я звоню в полицию.

— Нет! Они меня арестуют.

— И что же нам делать?

Стук на секунду прекратился, и из-за двери раздался хриплый крик на ломаном французском:

— Эй, я тебя слышу! Я слышу, ты там. Открывай!

Перл приложила палец к губам, глаза у нее чуть не выкатились из орбит.

— Молчи, — выдохнула она.

— Не будь дурой, — огрызнулась Купер. — Он знает, что мы здесь.

Грохот и крики возобновились, будто в подтверждение ее слов:

— Откройте! Открывайте, воровки!

— Я открою, — сказала Купер.

Перл схватила ее за руки, удерживая на месте:

— Нет, пожалуйста! Он меня убьет!

— Пусть убивает, наплевать, — мрачно заявила Купер. — Он мне сейчас сломает входную дверь. — Она отцепила от себя руки Перл и открыла.

Ворвавшийся в квартиру мужчина был огромен и страшно зол.

— [де мои деньги? — заорал он на Перл, но та спряталась за спину Купер и только всхлипывала, так что Купер пришлось столкнуться с яростью Петруса лицом к липу. А лицо это, которое невозможно было рассмотреть на фотографиях, было весьма уродливо, к тому же искажено гневом.

— Верни мне мои деньги!

— Нету нее твоих денег, — вмешалась Купер.

— Есть! Она их украла! — Он попытался поднырнуть сбоку, чтобы схватить Перл, но та отпрыгнула в другую сторону.

— Убью, шлюха!

Купер вдруг вспомнила о толстом рулоне банкнот, который ей отдала Перл. Возможно, обвинения Петруса были справедливы. Однако в ту же самую секунду Купер подумала: «Да будь она проклята, если отдаст ему эти деньги!»

— Нет у нее твоих денег, — повторила она. — Они у меня.

Петрус замолчал, уставившись на нее желтыми, как у льва, глазами.

— У тебя?

— Да. И я их тебе не верну. Она отдала их мне в счет уплаты за квартиру, теперь это мои деньги.

— Чокнутая, — выплюнул он. — Отдай!

— И не подумаю. А ты убирайся отсюда немедленно, — и если еще раз здесь появишься, я вызову полицию.

Он опять попытался схватить Перл:

— Зови полицию. Она воровка.

Купер, начиная злиться, снова затолкала Перл себе за спину.

— Ты хуже нее. Ты заставил ее употреблять кокаин!

— Я ее заставил? Да эта шлюха каждый день на коленях вымаливала у меня кокс! Eh, p’tite?[30] Посмотри, что я тебе принес! — Он помахал маленьким бумажным пакетиком. — Хочешь, да? Иди ко мне, я тебе дам.

Купер почувствовала, как Перл судорожно вцепилась в нее сзади.

— Перл не хочет.

— Хочет-хочет. — Он усмехнулся. — Eh, p’tite — Он развернул бумажку, показывая белый порошок. Перл заскулила. — Сейчас она хочет его больше всего на свете, правда же? Ну так подойди и возьми.

— Я все расскажу полиции, — пригрозила Купер, крепкой хваткой удерживая Перл на месте. — Как ты подсадил ее на наркотики. Про фотографии, про побои — всё.

— Думаешь, ты очень храбрая, мамзель? Ты просто меня не знаешь.

— Я знаю, что ты продавец наркотиков и бандит. Я еще не с такими бандюганами сталкивалась, месье. Проваливай!

Он сплюнул ей под ноги:

— Va te faire enculer[31] .

— Вон отсюда! — Она выбила бумажку у него из рук, просыпав кокаин.

Он молниеносно сунул руку в карман и что-то выхватил. Раздался щелчок — из кулака выстрелило длинное узкое лезвие выкидного ножа.

— Теперь убедилась, что я серьезный мужик? Все поняла? Она уходит со мной. Она принадлежит мне.

— Никуда она не пойдет. — Купер неотрывно следила за ножом, сердце у нее учащенно колотилось. Она выросла в Бруклине и насмотрелась на лица со шрамами — а иногда и на похороны после таких размахиваний ножом. Но Перл она ему не отдаст. — Она останется со мной. Убери нож.

— Оui[32], сейчас уберу. Тебе в глотку. — Он сузил глаза и шагнул вперед. — Отойди с дороги!

Купер не двинулась с места.

— Я тебя не боюсь. Катись, придурок! Или я вызываю копов прямо сейчас.

— Ты отдашь мне деньги. И отдашь мою p’tite putain[33].

Она снова собиралась возразить, но он внезапно выкинул вперед руку — не ту, что с ножом, а левую — и ударил ее кулаком в лоб. Купер завалилась навзничь, из глаз посыпались искры. Вокруг все поплыло, но она услышала, как завизжала Перл. Купер попыталась сфокусироваться на том, что происходит, и, словно пребывая в кошмарном сне, увидела, как Петрус схватил Перл за волосы и потащил к двери. Через минуту он исчезнет, и Перл — тоже. Даже страшно представить, что ее ждет.

До этого самого момента Купер не позволяла себе верить в реальность происходящего. Она словно закрывала глаза на синяки Перл, ее шрамы от уколов, озноб и рвоту. Как будто все это было ненастоящим. Но теперь, когда у самой голова раскалывалась после удара, притворяться и дальше стало невозможно. Не думая, она схватила со столика тяжелую хрустальную пепельницу и запустила ею в затылок Петрусу.

Поскольку она все еще чувствовала себя оглушенной, бросок вышел слабым. Пепельница скользнула по его бритому черепу — он дернулся, но устоял на ногах. Рыча от боли и ярости, Петрус развернулся к ней, оскалив зубы. И поднял нож, собираясь полоснуть им по лицу Купер.

Но в голове у нее стремительно прояснялось. Она подобрала пепельницу и снова бросила ее в Петруса, на этот раз с меткостью, отточенной благодаря бейсболу, в который тысячу раз играла в парке с братьями. Удар пришелся как раз между горящих янтарных глаз. Раздался глухой стук, и Петрус рухнул на пол, заливая его кровью, хлынувшей из носа.

— Иисусе, ты его убила! — завизжала Перл, глядя на неподвижное тело у своих ног.

— Не-а, просто вырубила на время. Никому еще не удавалось ударить меня, и чтобы это сошло ему с рук, — мрачно буркнула Купер, наклоняясь над Петру-сом и вынимая нож из разжавшихся пальцев. — Матерь Божия, ты только посмотри на эту штуку! — Она нашла защелку и сложила нож. Петрус застонал и начал приходить в сознание. Он схватился за кровоточащий нос и попытался сесть.

— Лежать, — приказала Купер, снова замахиваясь пепельницей. — Или хочешь еще?

Нет, — прохрипел он, сплевывая кровь и загораживаясь от Купер, выражение лица которой не предвещало ничего хорошего, — больше не надо.

— А теперь слушай сюда, суровый парень. Если я еще раз увижу здесь твою мерзкую рожу, я ее тебе располосую. И после этого вызову полицейских, чтобы они оттащили твою жалкую задницу в обезьянник. Ты понял?

— Oui, — глухо ответил он, не сводя налитых кровью глаз с пепельницы.

— И держись подальше от Перл. Считай, что она исчезла из твоей жизни, так что тоже исчезни. Понял?

— Oui, — простонал он, — понял.

— Хорошо. — Купер сделала шаг назад. — Теперь можешь идти.

К этому времени на лестничной площадке уже собралась небольшая толпа соседей. Они проводили Петруса взглядами: тот спотыкался, держась за разбитый нос.

— Браво, мадам! — выкрикнул кто-то, и кто-то засмеялся.

Купер пожелала всем спокойной ночи и закрыла дверь.

— Он бы точно меня прикончил, — сказала Перл. — Это самый храбрый поступок из всех, что я видела.

— Я выросла в неблагополучном районе. Пойдем уложим тебя в постель.

Следующие несколько дней Купер помогала Перл справиться с ломкой. Перл непрерывно тряслась и рыдала: у нее болело все тело. Есть она не могла и только постоянно пила чай с молоком — за несколько дней Купер стала специалистом по приготовлению этого английского напитка, и само это действие странным образом ее успокаивало.

Она больше узнала о детстве и юности Перл. Как и сама Купер, та выросла в бедном районе — в лондонском Ист-Энде.

— Перл — мое прозвище. По-настоящему меня зовут Уинифред Тредголд[34]. Но золота под ногами я так и не нашла, — лукаво добавила она.

Она была хорошенькой девочкой, и это не осталось незамеченным. Еще до ее двенадцатого дня рождения взрослый мужчина, называвший себя «дядей Альфом», начал с ней «баловаться». К тринадцати она сделала нелегальный аборт, и на том ее детство — каким бы оно ни было — закончилось.

Работа стала спасением. Она устроилась в прачечную, трудилась по десять часов в сутки и спала там же, рядом с лоханями для стирки, вместе с другими девчонками, дыша парами щелока в обмен на тепло. За «дядей Альфом» последовали другие мужчины. Она поняла, что тоже может использовать их, как и они ее.

Гитлеровские люфтваффе непрерывно бомбили Ист-Энд в ходе операции «Блиц»; люди гибли тысячами, и большая часть Лондона превратилась в руины. Перл приехала в Париж сразу после его освобождения; ее приманили яркие огни, которых в разбомбленном Лондоне не осталось, и мечты о карьере модели или хористки, но вместо этого она тут же попала в лапы негодяя. Всего за несколько недель умудрилась стать рабой наркотиков и падала все ниже, следуя по пути, уготованному ей Петрусом.

— У него были другие, — жаловалась Перл Купер. — Поначалу я отказывалась в это верить. Не очень-то я разбираюсь в мужчинах, да?

— Так же как и я, — уныло заметила Купер.

От Амори пока не было ни слова. Будто его никогда и не существовало. Полтора года брака бесследно испарились за одну ночь, а она словно застряла в лимбе. Несомненно, Амори уже и думать о ней забыл. Даже открытки ни разу не прислал.

Зато ей пришло два письма из Америки. Первое, от отца Амори, было очень длинным: в нем он уговаривал ее дать разводу обратный ход и как можно скорее помириться с Амори по причинам, перечисление которых вылилось в длинный список. Она очень удивилась, так как и не предполагала, что представляет какую-то ценность для семьи Хиткот.

Другое письмо, от старшего брата, Майкла, было коротким и по существу: «Ты правильно сделала, что развелась. Ни за что не позволяй ему вернуться. Возвращайся домой. Я вышлю тебе билет, если ты на мели». Никаких «я же тебе говорил», за что она была безмерно благодарна, — правда, и никакого сочувствия.

Она знала, что Майкл выразил мнение всей семьи: никто из них не любил Амори, и ни один не одобрял ее замужества. Из всех братьев с Майклом у нее сложились самые близкие отношения, но он никогда не отличался многословием. Она ценила его поддержку, но возвращаться домой пока не собиралась. Поэтому она отложила оба письма, чтобы ответить на них позже.

Ей прислали бракоразводные документы. Она расписалась в положенном месте, и через некоторое время бумаги, доставленные военной почтой, вернулись к ней с подписью Амори. Она снова стала свободна. Жаль только было бездарно потраченных лет.

И наконец-то ей ответили из «Харперс базар». Ответ пришел в форме полушифрованной телеграммы, доставленной на дом, в которой говорилось: «ПОЗВОНИТЕ ГЕНРИХ БЕЛИКОВСКИЙ ELY-2038». И подпись: «СНОУ ХАРПЕРС».

Она смотрела на подпись с бешено колотящимся сердцем. «Сноу Харперс» могла быть только грозной Кармел Сноу — главным редактором журнала. Но кто такой Генрих Беликовский? Неужели это оно? Неужели ей наконец повезло?

Купер побежала к телефону и набрала номер. Префикс ELY — код района Елисейских Полей. Ей ответил низкий мужской голос с легким иностранным акцентом.

— Здравствуйте, — сказала Купер, у нее перехватывало дыхание. — Я только что получила телеграмму от миссис Сноу — точнее, я думаю, что от миссис Сноу, — с просьбой позвонить вам. Ну то есть я думаю, что вам.

— Вполне возможно, что мне, — вежливо ответил голос. — И вполне возможно, телеграмму отправила госпожа Сноу. В этом уравнении только одно неизвестное — и это вы. Могу я узнать, как вас зовут?

— О, простите. Я Уна Райли.

— Ну конечно. Вы сможете завтра освободиться, чтобы вечером поужинать со мной в отеле «Риц»?

— В «Рице»?

— Да. За грехи мои я живу именно там. В восемь вам будет удобно?

— Я приду, — выдохнула Купер и положила трубку.

В комнату вошла Перл, выглядела она намного лучше, чем в последние несколько дней.

— С кем ты разговаривала?

— Со мной хочет встретиться кто-то из «Харперс базар», — все еще толком не придя в себя, ответила Купер. — Ужин завтра в «Рице».

— Что ты собираешься надеть? практично поинтересовалась Перл.

— Диора! — воскликнула Купер, округлив глаза. — Мне срочно нужно увидеть Кристиана Диора!

Когда Купер в розовом шелковом платье вошла в фойе отеля «Риц», она почувствовала себя одной из тех шикарных женщин, что красуются на страницах журналов, уверяя, что использование товаров рекламируемой марки полностью изменило их жизнь. За свои двадцать шесть лет ей ни разу не приходилось надевать такого платья. Лиф плотно охватывал верхнюю часть тела, а юбка свободно обвивалась вокруг колен. Оно было не просто прекрасно — оно было подогнано безупречно, точно по фигуре, как будто сшито именно для нее, — впрочем, так оно и было. Кристиан Диор сумел увидеть и подчеркнуть все достоинства ее фигуры. Моделируя платье прямо на ней, он работал как скульптор, и оно облегало ее, словно вторая кожа. Он даже простил ей недостаточную пышность бюста: углубил вырез горловины до ложбинки между маленьких грудей и тем самым подчеркнул изящные линии шеи и плеч, а над сердцем разместил шелковый бант, каким перевязывают коробки с шоколадными конфетами. Она чувствовала обращенные на нее взгляды и шла по фойе с высоко поднятой головой, точно была не Уной Райли из Бруклина, а королевой, почтившей «Риц» своим визитом.

— У меня встреча с господином Беликовским, — сообщила она метрдотелю у входа в ресторан.

— Граф Беликовский ожидает вас, — высокомерно поправил тот. Он придирчиво оглядел платье и, видимо, решил простить ее оплошность. — Следуйте за мной, мадемуазель, — сказал он, отвесив снисходительный поклон.

Купер проследовала за ним в чуждый мир завитков рококо, золотых драпировок, белоснежных скатертей, приглушенного освещения и негромкой музыки. Потолок над головой был расписан облаками, а ступала она по павлинам, вытканным на ковре, устилающем пол. И повсюду — цветы, благоуханием которых был пропитан воздух. Ресторан оказался переполнен, и официант повел ее кружным путем между столиками, явно с целью продемонстрировать свою красивую спутницу.

Тот, с кем у нее было назначено деловое свидание, сидел за столиком в одной из ниш и читал журнал. Это был высокий мужчина в облегающем смокинге и черном галстуке. Он поднялся ей навстречу и протянул руку:

— Здравствуйте, мисс Райли.

— Мне сообщили, что вы граф, — взволнованно ответила она. — Как мне к вам обращаться?

— О, вся эта чепуха исчезла после Октябрьской революции, — сказал он, любезно склоняясь над ее пальцами. — Но вам ведь известно, какие снобы эти официанты. Сейчас я просто «месье». — Он предложил ей сесть. — Если хотите, можете называть меня Генри.

— А я так хотела использовать обращение «ваша милость», или как там правильно. Простите мое невежество. У нас в Америке нет графов.

— Зато у вас есть Каунт Бейси[35] и Дюк Эллингтон[36], — заметил он. — Их «титулы» производят большее впечатление.

Купер села и принялась его рассматривать. Она решила, что ему немного за сорок и он обладает поразительной внешностью, хотя красавцем в общепринятом смысле его не назовешь. Чуть раскосые глаза с приподнятыми наружными уголками — видимо, татарское наследие, — широкий нос и улыбчивые полные губы. Он был довольно загорелым, как человек, много времени проводящий на природе. Волосы зачесаны назад в той манере, что не свойственна ни французам, ни американцам.

— Вы русский? — спросила она.

— Да. Это создаст какие-то сложности?

— Только если вы пожираете младенцев и поджигаете церкви.

— Очень редко. Я из белых. Мы с отцом в тысяча девятьсот семнадцатом году сражались против большевиков саблями. К несчастью, они против нас применяли пулеметы, так что нам пришлось хуже.

— Рада это слышать. Я сама немного большевичка.

Его темные глаза блеснули.

— Вы не похожи на тех большевиков, с кем мне доводилось сталкиваться.

— Ну, мы хитры и ловко маскируемся, знаете ли.

— Понимаю. Может, закажем коктейли? Я, конечно, питаю слабость к водке, но не стану настаивать, если вы предпочитаете более цивилизованные напитки.

— Знаете, я ни разу не пила водки. Закажите и мне тоже.

— Тогда два «грейхаунда», — скомандовал он официанту, который тут же послушно исчез. Беликовский рассматривал ее с интересом. — Ваша маскировка — в числе лучших из тех, что я видел. Роша?

— Если честно, это платье сшил мне друг. Кристиан Диор из Дома Лелона.

— Диор? Где я слышал это имя? Ах да… Говорят, за ним будущее.

— О, я так рада, что о нем заговорили! Мы все пытаемся подтолкнуть его к открытию собственного дома моды.

— В самом деле?

— Он боится подвести месье Лелона, но сразу сколотил бы целое состояние, если бы решился на такой шаг.

— Посмотрим, что можно будет сделать, чтобы подбодрить его, — ответил Беликовский. — Похоже, у вас неплохие связи в мире парижской моды.

— Меня восхищает эта тема. — Она больше не могла сдерживаться и задала волнующий ее вопрос: — Вы состоите в штате «Харперс базар»?

— Боюсь, мои занятия не столь определенны. Я всего лишь помещаю небольшие суммы денег в разные предприятия.

— Только не говорите, что торгуете бразильскими нефтяными скважинами. Или продаете драгоценные кольца, случайно найденные на улице. — В ее голосе прозвучало разочарование.

Это его позабавило.

— Нет, я не мошенник.

— Какое облегчение!

— Кармел Сноу и ее муж Джордж — мои друзья. Я вместе с ними сделал кое-какие вложения в нью-йоркскую недвижимость. Госпожу Сноу заинтриговала ваша статья, и она попросила меня встретиться с вами.

— Она ей понравилась? — Глаза у Купер загорелись.

— Очень. Она собирается опубликовать ее в следующем номере. На самом деле, одна из причин нашей сегодняшней встречи заключается в том, что она попросила передать вам гонорар за статью. Это, конечно, не целое состояние, зато в американских долларах… Дорогая, что с вами?

Купер не смогла сдержать слез.

— Простите, — всхлипнула она, — для меня это так много значит.

Перед ее затуманенным взором материализовался белоснежный носовой платок, протянутый ей Генрихом Беликовским.

— Пожалуйста, дорогая. Вытрите слезы. Люди подумают, что я наговорил вам жестокостей, и моя репутация доброжелательного господина будет разрушена.

Купер высморкалась в платок, украшенный монограммой и, вероятно, очень дорогой.

— Спасибо! Это лучшая новость за много недель.

Он откинулся на спинку стула.

— Это вы — хорошая новость для Кармел Сноу. «Харперс базар» не собирался посылать журналистов во Францию до конца войны. Ваше положение уникально. Сейчас вы — единственная американская журналистка в Париже. Кармел попросила меня выяснить, есть ли у вас еще материалы.

— Да, — горячо отозвалась она, — есть! Прямо сейчас я освещаю замечательное грядущее событие. — Она начала рассказывать ему про «Театр де ла Мод», торопясь, потому что слова не поспевали за мыслью. Рассказала, что уже взяла интервью у Кокто и многих модельеров и собрала целую серию фотографий. — Я сказала им, что работаю на «Харперс базар», — призналась она. — Боюсь, с этим я немного забежала вперед.

— Совсем чуть-чуть. — Его экзотические раскосые глаза внимательно следили за выражением ее лица и жестикуляцией, но было видно, что все это его забавляет.

Купер вдруг почувствовала себя типичной беспардонной американкой.

— Вы смеетесь надо мной! — заявила она обвиняющим тоном.

— Вовсе нет. Так приятно наблюдать за кем-то, полным энтузиазма. После стольких лет войны мир устал. Он нуждается в юности, свежести, уоге de vivre[37]. А. у вас этих качеств в избытке.

— Правда?

— Правда.

Принесли коктейли — интригующую смесь водки и грейпфрутового сока.

— Этот коктейль потому и называется «грейхаунд», что делает тебя стройным и борзым?[38] — спросила Купер.

— Точно. Я подал идею Гарри Крэддоку из «Савоя» в Лондоне еще до войны. Это и есть мой основной вклад в западную цивилизацию.

— Те «небольшие суммы», которые вы помещаете то туда, то сюда, должно быть, не такие уж небольшие, если вы можете позволить себе останавливаться в «Савое» и «Рице», — заметила она.

— Я предпочитаю приятную обстановку. Уверяю вас, я был беден — даже нищ — и никогда не принимаю роскошь как должное.

— Эрнест Хемингуэй, случайно, не ваш сосед?

Его лицо озарилось улыбкой:

— По правде говоря, он живет в номере прямо надо мной. Я периодически слышу, как он палит из пистолета. Он жалуется на мышей, но я подозреваю, что речь скорее идет о зеленых чертях. Вы замужем? — спросил он, как бы между прочим.

— Я только что развелась с мужем.

— Мне жаль, простите.

— Не стоит. Это оказалось лучшим решением в моей жизни.

То ли «грейхаунд» развязал ей язык, то ли на нее так подействовал теплый и умный взгляд собеседника, но она рассказала Беликовскому все о своем неудавшемся браке с Амори, разводе и планах на будущее.

Он внимательно слушал, отложив меню и полностью сосредоточившись на ее рассказе.

— Вас и вправду ожидает блестящее будущее, — сказал он. — В «Харперс базар» высоко оценили вашу статью. В вас видят новый и многообещающий талант.

— Серьезно?

— На Кармел сильное впечатление произвели фотографии. Она видела сотни фотографий женщин с обритыми головами, но в вашей есть нечто особое. Мать и дитя как символ трагического Рождества. Она сказала, это — откровение, и оно задевает за живое.

— Позвольте мне это записать, — просияла Купер.

— А ваша будущая статья о «Театр де ла Мод» — как раз такой материал, который ищет Кармел. — Он помолчал. — Как бы вы отнеслись к тому, чтобы стать штатным репортером «Харперс базар» с контрактом на весь следующий год?

Сердце Купер заколотилось в горле. Она почувствовала, как краснеют щеки, и попыталась сдержать радостное возбуждение.

— Это чудесное предложение.

— Однако я слышу какое-то «но».

— Но я пока не готова его принять.

Он приподнял брови:

— Вы не хотите быть журналисткой?

— Хочу. Вы даже не представляете, до какой степени. Я не желаю заниматься ничем другим. Но пока мне хотелось бы остаться на вольных хлебах.

Беликовский потянул себя за мочку уха — его, по-видимому, мучили сомнения, и он пытался подобрать верные слова:

— Могу я спросить, сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Вы ведь понимаете, что немногим двадцатишестилетним женщинам делают такое предложение?

— Понимаю. Возможно, я кажусь вам слишком гордой или сумасшедшей. Но я только что освободилась от уз брака. И не спешу связать себя новыми. Мне не хочется подписывать контракт с каким-то одним изданием, пусть даже таким престижным, как «Харперс базар». Если я останусь вольнонаемной журналисткой, я сохраню свою свободу.

— Ваша свобода так важна для вас?

— Да. Очень.

— Даже если работа в штате обеспечит вам постоянный кусок хлеба?

— Даже если она обеспечит масло с икрой на моем хлебе, — решительно заявила она. — Я люблю журналистику и собираюсь добиться успеха в этой профессии. Но на своих условиях. Я счастлива, что миссис Сноу понравилась моя статья, — и очень надеюсь, что следующая понравится еще больше. Но я просто хочу быть свободной в выборе тем и следовать своей дорогой, чтобы никто не указывал мне, о чем писать.

Беликовский медленно кивнул:

— А как вышло, что вы написали эту статью?

— Неловко в этом признаться, но я в некотором роде написала ее вместо умершего коллеги. — И она рассказала ему об Ужасном Прохвосте, о том, как тот, сам того не желая, преподал ей азы ремесла, о развязке в виде его некрасивой смерти и невероятных похоронах на кладбище Пер-Лашез при участии сюрреалистов.

Ее рассказ рассмешил Беликовского до слез, и он долго хохотал.

— Но дело-то серьезное. Простите, — извинился он. — Мне не стоило смеяться.

— Почему нет? — улыбнулась она, радуясь, что ей удалось рассмешить мужчину, который был намного старше и сложнее ее. — Даже сам Джордж посмеялся бы. — Она помедлила, припоминая. — На самом деле, тогда-то я и видела своего мужа в последний раз. Так что в тот день мы похоронили не только беднягу Джорджа, но и наш брак.

Официант, которому, вероятно, надоело ждать, пока они наговорятся, подошел, чтобы принять заказ, но Купер запуталась в меню.

— Закажите, пожалуйста, и мне, — попросила она. — У вас в этом больше опыта.

— Вы мне льстите, — ответил он. — Впрочем, мои вкусы в еде весьма непритязательны. Как давно вы не ели хорошего стейка?

— Очень давно, — вздохнула Купер.

— С картофелем фри на гарнир? И бокалом доброго каберне совиньон?

— Звучит божественно! — Она смотрела, как Беликовский диктует заказ.

Он выглядел моложе своих лет — элегантный, подтянутый. Жилет не топорщился на плоском животе, руки были сильными, ногти ухоженными. Она заподозрила в нем истинного денди: фрак сидел идеально, углы воротничка тщательно накрахмалены, узел галстука завязан мастерски. Он или очень много времени уделял своей внешности, или за этим следила преданная ему женщина.

— Вы женаты? — сорвалось у нее с языка.

— Был когда-то.

— Вам не понравилось?

— Жена покинула меня, в полном смысле этого слова.

— Вы имеете в виду — она умерла? О, простите, мне жаль.

Он слегка пожал плечами:

— Это было давно. Мы познакомились в юности. Бог дал нам несколько счастливых лет, прежде чем забрать ее к себе.

— Вы поженились молодыми?

— Мы все делали, будучи молодыми, — сказал он. — Я сбежал из школы в Санкт-Петербурге, чтобы сражаться с немцами в Первую мировую. Мне было пятнадцать. Я хотел быть как отец, а он был генералом. Несколько недель я провел на фронте, пока он не отыскал меня и не отправил домой. Через два года началось большевистское восстание. К тому времени мне уже исполнилось семнадцать, и мы с отцом сражались бок о бок. К несчастью, как вам, наверное, известно, мир позволил коммунистам отобрать у нас нашу страну. Настала зима — и с ней все кончилось. Я похоронил отца на заснеженных склонах Кавказа и отступил вместе с остатками нашей армии в Константинополь. Во время отступления я встретил Катю. Как и я, она была из дворянской семьи. Во время революции они потеряли все. Она ухаживала за нашими ранеными. Мы поженились, как только приехали в Париж.

— Это самая романтическая история любви из всех, что я слышала, — промолвила Купер.

— Она страдала белокровием, и это было уже не так романтично, — сказал он. — Эта болезнь неизлечима, даже если бы я нашел деньги на лечение.

— Мне так жаль…

— Да. В двадцатые пришлось туго. Но я вдруг вспомнил, что неплохо знаю математику, даже несмотря на то, что бросил школу, чтобы убить кайзера. Я сколотил небольшой капиталец и стал в каком-то смысле финансистом. Я работал день и ночь, лишь бы заглушить свою скорбь. Однако мы встретились не для того, чтобы обсуждать мою жизнь, дорогая. Мы здесь, чтобы узнать вас.

— Моя история не столь романтична. Муж нашел другую женщину.

— Это не делает ее менее трагичной. Но мне кажется, вы потеряли его, а нашли — себя.

— Похоже на то, — согласилась она.

— И теперь вам не на кого рассчитывать, кроме себя самой?

Купер кивнула:

— Вы, наверное, считаете меня чокнутой, раз я отказываюсь от щедрого предложения миссис Сноу?

— Чокнутой? Нет. Кармел страстно желает заполучить вас в штат, и мне еще придется столкнуться с ее гневом за то, что не смог уговорить вас подписать контракт. Но я понимаю ваше желание остаться свободной. Я сам такой же. Ситуация сейчас нестабильна, и вы сможете мгновенно отреагировать на любую внезапную новость. Вы сможете писать о чем захотите. И продавать свои материалы кому захотите. Брать заказы у кого угодно. — Он снова потянул себя за мочку уха. Купер заметила за ним эту привычку: он так делал, когда подыскивал слова. — Конечно, всегда есть опасность умереть с голоду. Париж — единственный город на земле, где уморить себя до смерти все еще считается искусством. Но думаю, с голоду вы не помрете. Вы хорошо пишете, что редкость, и у вас необычный взгляд на вещи, что встречается еще реже. Вы не просто одна из многих.

— Какое облегчение.

— Вы обладаете характером, твердостью духа и умом.

Принесли стейки — сочные, как он и обещал. После разрыва с Амори Купер питалась довольно скудно, поэтому на стейк набросилась, как голодная львица.

— Вы такой понимающий, месье Беликовский.

— Генри. И могу я звать вас Уной?

— Пожалуйста, но обычно все зовут меня Купер.

— Купер? Мне нравится. Моей первой крупной сделкой был фьючерсный контракт на медь.

— Правда? Вы, наверное, заглянули в хрустальный шар?

— Не нужно быть ясновидящим, чтобы понимать: мир перевооружается и готовится к новой войне, которая будет масштабнее предыдущей. А медь используют для изготовления пуль.

— Да вы прямо Папочка Уорбакс!

— Кто такой Папочка Уорбакс, скажите на милость?

— Никогда не читали комиксы «Сиротка Энни»? Правда, они американские. Папочка Уорбакс — финансист, наживающийся на войне, который покровительствует сиротке Энни.

— Действительно похож.

— И где вы находились во время этой «большей и лучшей» войны?

— В разных местах, не все они были так же комфортабельны, как «Риц». Приятно снова вернуться в Париж.

— Вы нарочно темните.

— Не нарочно. Война еще не окончена, так же как и моя работа.

— Не вижу вашей сабли.

Он улыбнулся:

— Войны выигрываются не только саблями, но и умом. Моя работа заключается в том, чтобы сабли появились в нужное время в нужном месте.

— И как вы это организуете?

— Влезаю на деревья и наблюдаю за теми, кто проходит мимо.

— Рискованно.

— Иногда, — легкомысленно ответил он.

— Значит, вы — тайный агент?

— Если бы и был, неужели я бы рассказал вам об этом?

— Просто интересуюсь.

— Если вы думаете о том, чтобы включить меня в одну из ваших статей, — забудьте. Моя работа не обсуждается.

— А что будет, если вас поймают?

— Зависит от того, кто поймает: герр Гитлер или товарищ Сталин. В любом случае придется несладко.

— А вы не можете уйти в отставку сейчас? Ведь война почти выиграна.

— Вот когда она будет выиграна, тогда и уйду, — сказал он. — Хотя, возможно, война так и не окончится, просто враг изменится.

— Вы имеете в виду русских?

— Я имею в виду коммунистов.

— Это удручает.

— Меня — нисколько. Я бы не знал, чем занять свободное время, если бы не война. На мои нужды денег мне давно хватает, и я легко впадаю в скуку. Вы, как я понимаю, тоже. — Он снова наполнил ее бокал. — Могу я спросить, почему вы называете себя большевичкой?

Она улыбнулась:

— Сама себя? Нет. А вот другие часто нас так обзывали.

— Вас?

— Мой отец был тем, кого вы, плутократы, назвали бы профсоюзным заводилой. Он возглавлял забастовки против плохих условий труда в тридцатые годы.

Так и вижу: малышка Купер дрожит под серыми тюремными стенами.

— В общих чертах так все и было.

В таком случае у вас больше опыта в пожирании младенцев и поджогах церквей, чем у меня.

— С тех пор у меня сложились свои взгляды. Но я всегда буду выступать против несправедливости.

— Это хорошо. Я попрошу вас лишь об одном, Купер: чтобы с этого момента вы всегда оставались со мной на связи. Согласны? Предлагаю сделать наши встречи регулярными — если я в Париже, встречаемся здесь, в «Рице», раз в неделю.

— Каждую неделю? Здесь?

— У меня, конечно, есть пыльная маленькая контора на Елисейских Полях, но здесь нам обоим удобнее, или вы так не думаете? И хотя я много нахожусь в разъездах, к выходным постараюсь возвращаться в Париж.

— Я могу съесть очень много стейков, — предупредила она.

— И это одна из причин, по которой я хотел бы упрочить нашу дружбу, — приглядывать за тем, чтобы вы не умерли с голоду.

— А остальные причины?

— Я смогу наблюдать за вашим прогрессом. Когда вы напишете очередную статью для «Харперс базар», я прослежу, чтобы ее оплатили. Более того, если у вас вдруг закончатся деньги между заказами, я помогу вам.

Она с опаской взглянула на него поверх бокала.

— Вы как паук, который заманивает упрямую муху в свои сети. Если я начну брать у вас деньги всякий раз, как окажусь на мели, не сделает ли это меня автоматически наемной работницей?

— Нет. Вы просто проявите здравомыслие.

— И что вы получите взамен?

— Удовлетворение оттого, что взращиваю подающий надежды талант, — не задумываясь, ответил он.

— Интересно вы это называете, — резко бросила она.

— Вы подозреваете иные мотивы?

— Скорее да, чем нет.

— Вы ранили меня в самое сердце, — сказал он, прижав ладонь к атласному лацкану. — Я просто хочу вам помочь.

— Вы просто «наполнены благостным млеком»[39], я слышу, как оно плещется у вас внутри.

Он расхохотался второй раз за вечер:

— Хорошо, признаюсь: вы мне нравитесь. Я бы хотел проводить с вами больше времени.

— Вы мне тоже нравитесь, — ответила Купер. — Вы очень интересный мужчина. Но я не готова выставить себя на торги.

— На какие именно торги?

— На любые. Я не хочу усложнять себе жизнь. Не хочу себя связывать ни рабочими, ни личными обязательствами. Поэтому если вы намерены…

— Я намерен предложить вам дружбу.

Она помолчала, потом протянула руку через стол и скрепила их договор по-американски кратким рукопожатием.

— Я принимаю вашу дружбу. При условии, что дружбой она и останется.

— Отлично! Значит, увидимся здесь в следующую субботу, в то же время?

— Буду с нетерпением ждать встречи.

И действительно, еще до того, как они расстались, Купер, сытая и довольная, поняла, что и вправду приобрела друга в лице Генриха Беликовского. Он был старше ровно на столько, чтобы спокойно воспринимать его как защитника и покровителя, и достаточно хорош собой, чтобы пробудить в ней сердечный интерес. Кроме того, его окружала атмосфера таинственности и опасности, а это способно заинтриговать любую женщину.

Перед тем как встать из-за стола, он передал ей пухлый белый конверт. Треугольный клапан был помечен монограммой с его инициалами, а внутри конверт был заполнен хрустящими долларовыми купюрами.

Купер обрадовалась:

— Поверить не могу, что они настоящие.

— Конечно настоящие. Я сам их напечатал.

— Не дразните меня. Это первые деньги, которые я заработала своим сочинительством.

— Но не последние. — Он проводил ее на улицу и вызвал такси. — Если что-то срочное, вы всегда можете позвонить мне по номеру на Елисейских Полях. Если меня не будет в Париже, секретарь передаст мне ваше сообщение.

— Спасибо большое, Генри. И спасибо за то, что слушали меня весь вечер. Мне уже давно не доводилось говорить с умным собеседником.

— Отнеситесь ко мне как к поверенному ваших тайн, дорогая Купер. Я могу быть полезен.

Они пожали друг другу руки, и она села в такси. По дороге к площади Виктора Гюго Купер мысленно отметила, что впервые за долгое время чувствует себя совершенно счастливой.

Когда она вернулась домой, Перл еще не спала, Но стоило Купер, взор которой по-прежнему туманился от счастья, пересказать ей события вечера, как та с отвращением воскликнула:

— Ты отказалась от работы в «Харперс базар» и отвергла симпатичного миллионера — все это за один вечер, — и сидишь тут, довольная собой?

Купер радостно рассмеялась:

— Я никому окончательно не отказала. Просто обеспечила себе возможность для маневра.

— Для какого маневра? Ты что, пароход «Куин Мэри»?

— Нет. Но я смогу продавать им свою работу и каждую неделю есть стейк в «Рице» за его счет. И я свободна. — Она вскинула руки вверх и закружилась по комнате вокруг Перл. — Я свободна!

— Везет тебе, — угрюмо заметила Перл. — А вот мной никогда не заинтересуется такой мужчина, проживи я хоть сто лет.

Что-то в ее голосе насторожило Купер. Она перестала танцевать и внимательнее присмотрелась к своей соседке по квартире. Нездоровая желтизна кожи, сжавшиеся в точки зрачки, помутневший взгляд.

— Перл! — встревоженно вскричала она. — Что ты наделала?

— Ничего я не делала, — начала отпираться Перл.

Купер взяла книжку, которая лежала рядом с Перл. Из нее выпал заложенный между страниц шприц с остатками мутной жидкости. Купер отпрянула от него в ужасе:

— Ох, Перл!

Думаешь, это так легко? — ответила Перл безжизненным голосом, поднимая шприц и снова вкладывая его в книгу.

— Ты же обещала!

— Обещания для того и существуют, чтобы их нарушать.

— Где ты это взяла?

— А сама-то как думаешь — где? — огрызнулась Перл.

Купер пришлось сесть.

— Ты же не вернулась к нему? Ты не могла!

— Могла и вернулась.

— А как же бухгалтерия?

— В задницу бухгалтерию. Я даже складывать не умею.

— Это тебя убьет, — сказала Купер, пытаясь проглотить ком, подкативший к горлу.

— Всего один укол. Просто чтобы поправиться.

— Я разобью шприц.

— Ты что, плохо слышишь? Это был всего один укол! — Перл схватила книгу и прижала ее к груди.

— А когда его действие закончится, тебе понадобится еще один, и еще, и еще.

— Ты не знаешь, каково это.

— Мы могли бы обратиться к врачу…

— Не хочу я ни к какому врачу! Не желаю, чтобы кто-то совал нос в мою жизнь!

— Перл…

— Отстань от меня, Купер. — Она ушла в свою комнату и заперлась на ключ.

Купер выскользнула из-за стола, воспользовавшись тем, что остальные увлеклись разговорами и шампанским, и пробралась сквозь шумную толпу, которая каждый вечер заполняла «Ля ви паризьен». Она взяла привычку появляться в клубе два-три раза в неделю. Так ей удавалось быть в курсе всех новостей в мире моды — клуб Сюзи служил обычным местом встреч модельеров и кутюрье. Но влекло ее сюда не только это.

Неделя пролетала за неделей. Наступил 1945 год, и союзники вступили на землю Германии. С тех пор как уехал Амори, на нее как будто временно перестали действовать силы гравитации, и она беспрерывно парила в радужных облаках. Начало этому положила дружба с Кристианом Диором и его компанией. Купер стала вхожа в круг избранных: одной из первых узнавала о любых слухах и скандалах; начала понимать, что представляет собой высокая мода, что является новым, а что безнадежно устарело. Перед ней открылась карьера модной журналистки, способной высказывать авторитетное мнение по многим женским вопросам.

Работу Купер с первой же попытки приняли в «Харперс базар», и это стало для нее огромным карьерным прорывом. Увидев в журнале статью со своей подписью, она пришла в восторг. Ее лаконичный, жесткий стиль резко выделялся на фоне заметок о платьях и туфлях.

Тем временем ужины в «Рице» по субботам превратились в самое ожидаемое событие недели. Ей нравилось встречаться с Генрихом Беликовским и слушать рассказы о его приключениях, о детстве в России, о романтическом мире катаний на санях и великолепных особняках, в которых он жил когда-то. Каждый раз он заставлял ее ощутить себя особенной и прекрасной — а ведь она почти забыла, каково это — испытывать такие чувства. Их дружба медленно и неуловимо становилась чем-то большим, но она пока не готова была себе в этом признаться. В конце концов, она сразу предупредила, что не примет никаких ухаживаний. Но жизнь по-своему расставляет фигуры на шахматной доске и умеет делать неожиданные ходы.

Благодаря Генри она продала в «Харперс базар» еще две небольшие заметки. Кармел Сноу по-прежнему была заинтересована в историях о жизни в Париже, особенно во всем, что касается моды. И они с нетерпением ожидали статью о «Театр де ла Мод», которую Купер собиралась сдать в печать после открытия выставки.

Также ее подругой стала Сюзи Солидор. Купер нашла Сюзи в гримерной: та сидела за столиком и изучала в зеркале свое лицо.

— Я беспокоюсь о тебе. — Купер присела рядом.

— Pourquoi?[40]

— L’epuration[41]. Все в клубе только об этом и говорят.

— Не бойся, — сказала Сюзи, — я не совершила ничего ужасного. Эти псы ничего мне не сделают.

— Могут сделать. Например, посадить тебя в тюрьму или отправить в лагерь для интернированных.

— Cherie, худшее, что они могут сделать, — наложить штраф в столько-то франков.

— Надеюсь, ты права.

— Я права. Не беспокойся. — Они встретились глазами в зеркале. — Я не ангел. А вот ты, та cherie, ты — ангел и само совершенство. — Она потрепала Купер по щеке, ощупывая взглядом ее лицо. — Ты находишь меня отвратительной?

— Конечно нет!

Хотя Купер стоило признать, что поначалу напор Сюзи ее попросту пугал. Присутствие этой женщины действовало как абсент — опьяняло и обостряло чувство опасности. Сюзи не подчинялась ничьим правилам: может, поэтому Купер и находила ее такой интересной. Как-то незаметно Сюзи стала важной частью ее жизни. Она взяла на себя заботу об образовании Купер: исправляла ее французский, прививала хороший вкус в одежде, выборе блюд и многом другом. Она познакомила Купер с произведениями любимых поэтов — Бодлера, Вийона, Рембо — и распахнула перед ней целый мир новых возможностей.

Так же, как с Генрихом, хотя и немного иначе, с Сюзи Купер чувствовала себя пробужденной. Чувственность ворвалась в ее жизнь, как теплый ветерок в окна комнаты, долгое время простоявшей закрытой. Раньше Амори был для нее всем, особенно в начале их брака, но его постоянные измены ранили так часто и глубоко, что она полностью перестала ему доверять. А вместе с доверием умерло и желание. Она поняла, что в близости и доверии нуждается больше, чем в сексе. Именно доверие порождает желание, а не наоборот. Поэтому что-то в ней закрылось, как лепестки слишком нежного цветка, и не желало распускаться, пока в ее жизни не появились новые люди — Сюзи и Генри.

— А что у тебя с этим брутальным русским? — продолжила Сюзи.

Купер вздрогнула, когда та ласково погладила ее шею кончиками пальцев: касание казалось невесомым, как крылышки бабочки.

— Если ты не спишь со мной, значит, спишь с ним?

— Конечно нет!

— Конечно нет! — передразнила Сюзи. — Ты просто памятник целомудрию, и твои мраморные бедра не раздвинутся ни для кого никогда. Признайся, cherie, тебе просто нравится сводить всех с ума.

— Вовсе нет!

— Лгунишка. — Сюзи прижалась жадными влажными губами к губам Купер. Несмотря на всю утонченность ее нарядов, она никогда не пользовалась ни духами, ни дезодорантами. Ноздри Купер наполнил молочный запах ее кожи с острой тягучей ноткой пота, пьянящий и эротичный. Она быстро отстранилась.

— Почему ты никогда не позволяешь поцеловать себя как следует? — обиженно спросила Сюзи, гладя ярко-рыжие волнистые волосы.

— Потому что не хочу так с тобой целоваться.

— Но почему?

— Потому что это… — Купер никак не могла подобрать слова.

— Неприлично? Неправильно? Неприятно? Неблаговоспитанно?

— Не похоже на меня.

— Но ты же хочешь меня, как и я тебя. Я это чувствую.

— Ты это себе воображаешь.

Сюзи захватила волосы Купер в горсть и угрожающе потянула:

— Иногда мне хочется причинить тебе боль.

— Иногда мне хочется, чтобы ты себе это позволила, — тихо ответила Купер.

Когда в предрассветный час Купер вернулась домой из «Ля ви паризьен», Перл была в гостиной. Она скрючилась на диване, растопырив пальцы босой ноги, и примеривалась, куда уколоть.

— Бога ради! — в отвращении воскликнула Купер. — Не могла бы ты делать это в ванной?

— Там слишком холодно, — возразила Перл.

Она осторожно ввела наркотик и со вздохом откинулась на подушки. Эффект был почти мгновенным — морщины разгладились, будто по ним прошлись горячим утюгом; лицо Перл стало юным, гладким и невыразительным, как кусок теста.

Ее срыв стал для Купер горьким разочарованием, но ей пришлось признать, что если Перл когда-нибудь и покончит с зависимостью, она имеет право сделать это на своих условиях, а не под чьим-то давлением.

— Ты опять была у Петруса.

Губы Перл растянулись в подобие улыбки.

— Ага, я снова встречалась со своим большим черным дьяволом.

— И чем ты расплатилась с ним за кокаин?

— Тем же, чем и ты.

— Не понимаю, о чем ты! — возмутилась Купер.

— О помаде на твоем лице. Она не того тона, которым ты пользуешься, детка.

Купер раздраженно вытерла губы.

— Она может быть чьей угодно.

— Только не этот оттенок цвета крови девственницы. Эта — точно ее.

— Она просто подруга.

— Милая, я все-таки старше тебя. И лучше разбираюсь в том, как устроен мир.

— То-то я и заметила, — сыронизировала Купер. Перл потянулась, взгляд у нее совсем остекленел.

— У тебя роман с Сюзи?

— Тебя это вообще не касается, — сдержанно ответила Купер. — Но — нет. У меня нет романа с Сюзи.

— Пока, может, и нет. Но скоро будет, потому что она тебя к этому подводит. Зря, думаешь, она взяла тебя под крылышко? Ты — ее следующая громкая победа.

Купер фыркнула:

— Да ладно тебе, Перл! Я не стану выслушивать поучения от человека, только что вколовшего себе наркотик между пальцами ног.

— Она ненормальная.

— Если под ненормальностью ты понимаешь, что она не такая скучная, как дешевый бульварный роман, я с тобой соглашусь.

— В «Ля ви паризьен» забавно первые несколько раз. Можно поглазеть на фриков, немного выпить…

— Подцепить чужого мужа, — перебила ее Купер.

— Но ты ходишь туда почти каждый день. Ты увлечена ею.

— А ты — наркоманка.

— Сама не лучше. Ты же смотришь на нее, как кролик на удава.

— Я не видела, как кролик смотрит на удава, поэтому ничего не могу сказать. В следующий раз, как окажусь в Бруклинском зоопарке, посмотрю обязательно. А пока — Сюзи мне просто нравится. Очень. Она добра со мной, поэтому я и смотрю на нее соответственно.

— Очевидно, чего она от тебя хочет, — да она ведь обхаживает тебя на глазах у всех. Все только о тебе и говорят.

— Пусть говорят.

— Мне известно, каково это — свернуть на кривую дорожку, — сказала Перл. Она медленно, как в летаргическом сне, собирала в косметичку свой «ремнабор» — коллекцию шприцев и стеклянных ампул. — Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. Снова выйти на прямую дорогу будет нелегко.

— Я понимаю, — проговорила Купер, немного смягчившись. Перл ежедневно исчезала на несколько часов, несомненно по-прежнему работая на Петруса, и возвращалась с кокаином или другими наркотиками. Но вместе с тем она исправно вносила свою часть денег за квартиру — в этом смысле Купер было не на что жаловаться. — Мы могли бы поместить тебя в клинику.

— Нет, спасибо. Вот так резко взять и завязать? Да пошло оно к чертовой матери! А что Генри говорит по поводу Сюзи?

— Генри, в отличие от тебя, позволяет мне жить своей жизнью.

Перл зевнула.

— Потеряешь ты его, попомни мои слова.

— Как я могу его потерять? Он мне не принадлежит.

Глаза Перл сейчас до жути напоминали глаза мертвого Джорджа, когда Купер нашла его на полу: молочно-белые, мутные и пустые.

— Ты же вертишь им как хочешь. А он без ума от тебя.

Купер не собиралась обсуждать с Перл свою личную жизнь, а тем более вдаваться в такие тонкие и сложные материи, как ее чувства к Генри и Сюзи, — она и сама в них толком не разобралась.

— Генри намного старше меня.

— А это-то здесь при чем? Генри красив, богат и обожает тебя. Кого тебе еще надо?

— Никого. Мне нравится быть свободной.

— Медный Таз, когда уже ты повзрослеешь и поймешь, какова жизнь на самом деле? — спросила Перл, которая любила оставить за собой последнее слово. Она встала и направилась в спальню медленной походкой лунатика.

На следующий день Купер встречалась с Диором в Павильоне де Марсан. Утро было солнечным, но морозным. Они вышли во внутренний двор, где шла бойкая торговля каштанами, которые тут же жарили на мангале.

— Холодно, — пожаловалась Купер.

— Это Париж. Сюда едут не за погодой, — заметил Диор, забирая свернутый из газеты кулек с каштанами. — Ты выглядишь усталой, дорогая.

— Да, я сегодня плохо спала, — призналась она. — Перл снова подсела на кокаин.

Диор сосредоточенно чистил каштан, освобождая от скорлупы горячее сладкое ядрышко.

— Чего и следовало ожидать. Ничего не поделаешь. У меня та же проблема с Бебе.

— А потом еще Сюзи…

— А что Сюзи?

— Она так добра ко мне. Но она желает большего, а не просто дружбы, и становится нетерпелива, потому что я не отвечаю так, как ей хочется. А я не хочу ни обидеть, ни разочаровать ее. Что мне делать?

— Я не тот человек, который может ответить на твой вопрос, дорогая.

— Но я думала… кому, как не тебе, понять мою дилемму?

— Потому что я такой, какой есть? Но я таким родился. Я знал с малых лет, что я другой. Мне никогда не казалось странным желание разделить любовь с человеком своего пола. — Он повертел очищенный каштан, убирая приставшие прожилки. — И вот что я тебе скажу, та petite’, любые отношения — это всегда нелегко. Я, например, так и не обрел счастья в любви.

— О, Тиан! Это так грустно.

— Грустно, зато честно. Проще говоря, дело не в том, нравятся кому-то люди своего пола или противоположного. Проблемы одни и те же. Ты же видишь: в моем окружении никто так и не нашел однозначного решения. Взгляни на Кокто. Он одинаково влюбляется и в мужчин и в женщин.

— Кокто любит исключительно самого себя, — сухо заметила Купер.

Диор расхохотался:

— Вот тут ты, возможно, права. Желают красивых, а некрасивых никто не хочет. Я никогда не был красив, даже в юности, когда большинству людей все же свойственен хоть краткий период цветения. А я так и не расцвел. Я всегда был скучным и неинтересным. Таким и остался.

— Ты не некрасивый.

— Некрасивый. К тому же меня еще, как назло, неотвратимо влечет к красавцам — видимо, врожденная аномалия. И в результате мне чаще всего отказывают. И даже высмеивают за излишнюю самонадеянность. А если и принимают, то вскоре бросают ради кого-нибудь более привлекательного.

Она сочувственно погладила его по руке:

— Даже если бы ты и вправду был некрасив — а я считаю, что у тебя очень милое лицо, — ты настолько талантлив, что это затмевает любую внешнюю красоту.

— В нашем мире, — он застенчиво пожал плечами, — внешность ценится больше внутреннего содержания. Уж чему-чему, а этому меня моя профессия научила.

— Когда-то и я думала, что Амори — мой суженый, — горько откликнулась она. — Процесс избавления от иллюзий был долгим и болезненным. Я знаю, каково это, когда тебя бросают ради кого-то более привлекательного.

Он накрыл ее руку своей со словами:

— Мне разбивали сердце бессчетное количество раз. В сорок лет я решил, что больше не буду ждать своего принца, и всего себя посвятил работе. Но это не значит, что и ты должна жить так же. Возможно, твой суженый ближе, чем ты думаешь.

— Ты о ком?

— Ну… — Он снова уткнулся в каштаны. — У тебя же есть Генри.

— У всех какое-то превратное представление обо мне и Генри.

— А какое не превратное?

— Он мой друг. И это всё.

— Ты уверена?

— Ну, я ему интересна.

— А он тебе?

— Он очень привлекателен. Но…

— Но что?

— Я намного моложе. Мне нравится моя жизнь — богемная и полная приключений. Я не готова все бросить ради одного человека. И потом, у нас разное мировоззрение. Он выступает на стороне власть имущих, а я больше сочувствую угнетенным.

— Может, посоветуемся с мадам Делайе?

— Не думаю, что мне поможет гадалка. Скорее уж психиатр.

— На предсказания мадам Делайе можно положиться всецело, ты ведь знаешь. Каждый ее расклад говорит об одном: Катрин жива, здорова и вскоре вернется ко мне.

— Я рада за тебя, — нежно ответила Купер, думая, что временами он безнадежно наивен.

Диор кивнул:

— Дорогая, человеку всегда нужно пробовать новое, а особенно в твоем возрасте, чтобы не чувствовать себя так, будто ты до конца жизни приговорен есть одно и то же блюдо. Следуй своим инстинктам. — Он протянул ей идеально очищенный каштан. — Единственный совет, который я могу тебе дать, — не делай того, что кажется тебе неправильным.

Она взяла теплое ядрышко:

— Какое счастье, Тиан, что у тебя есть твоя работа.

— Везет в работе, не везет в любви. Иногда мне бы хотелось не быть таким, как я. Слишком много ограничений. Во-первых, это противозаконно и все время приходится жить в страхе. Во-вторых, постоянно сталкиваешься с презрением, а то и открытой ненавистью, особенно со стороны определенного типа людей. Иногда это просто взгляд, или противная улыбочка, или тщательно подобранное словцо. А ранить они могут глубоко. — На секунду его лицо помрачнело. — Проще сублимировать желание. Прекрасное платье, новый материал, элегантная линия помогают на время забыть о своем несчастье. — Он расправил бумажный кулек и убрал его в карман. — И, кстати говоря, мне пора возвращаться к моим куклам. Ваша терапевтическая сессия с профессором фон Диором подошла к концу.

«Возможно, — подумала она, входя под блистательные своды отеля «Риц», — и вправду стоит обратиться к психиатру». Из двух человек, предположительно привлекающих ее в романтическом плане, один — мужчина на восемнадцать лет старше, а другая — женщина. Что бы сказал Фрейд? Она очень изменилась по сравнению с той наивной девочкой из Бруклина, которая год назад приехала в Париж.

Генрих ждал за их столиком, выглядел он безукоризненно. При виде него у Купер всегда в первую секунду замирало сердце. В мире, полном непостоянства, он был абсолютно надежен: всегда рядом, всегда готов прийти на помощь. Возможно, в этом и заключалась проблема. На Генриха можно было положиться, а Сюзи бросала вызов. Генрих позволял чувствовать себя в безопасности, а Сюзи, напротив, лишала этого чувства. Выбрать было нелегко — да и был ли у нее выбор?

Генрих троекратно, по-русски, поцеловал ее, когда она подошла к столу. Сегодня оркестр в ресторане играл джаз, и элегантные пары между переменами блюд поднимались, чтобы танцевать.

— Потанцуем, пока не принесли меню? — спросил он.

— Если вы не оттопчете мне ноги.

— Постараюсь. — Он обнял ее, и они поплыли между столиками, прижавшись щека к щеке. Танцевал он прекрасно. У него были сильные руки, и двигался он легко.

— Я звонила вам в контору, — сказала Купер. — Секретарь ответила, что на этой неделе вас не будет в Париже.

— Нужно было кое-что уладить.

— Что именно?

— Одно скучное дельце.

— Вы рассчитываете, что я стану описывать вам свою жизнь до мельчайших подробностей, — пожаловалась Купер, — а сами никогда ничего мне не рассказываете.

— Хорошо, — ответил он. — Что вы хотите узнать?

— Куда вы ездили на этой неделе и чем занимались? Он помолчал минуту, кружа ее в своих объятиях.

— Битва с немцами близится к концу, — произнес он наконец. — Но тем временем готовится новое сражение. Коммунисты намерены поглотить Францию так же, как они поглотили Восточную Европу.

Купер фыркнула:

— Все те же старые россказни. Капиталисты кормили рабочих этими страшными байками еще в тридцатые, заставляя их, как рабов, трудиться на фабриках — за гроши и в ужасных условиях.

— Речь идет не о плохих условиях труда на фабриках, — терпеливо объяснил он. — Они хотят разжечь гражданскую войну.

— Ладно, Папочка Уорбакс, — рассмеялась она, — умерьте пропагандистский пыл. Я не собираюсь с вами спорить.

Они еще немного потанцевали и вернулись за столик, чтобы освежиться коктейлями, — грейхаунд с водкой стал их напитком. В загадочных раскосых глазах Генри затаилась улыбка, но тон его, несмотря на кажущуюся легкость, был серьезен:

— Вам следует опасаться, моя дорогая Купер.

— Кровожадных орд коммунистов?

— Скандала. Люди говорят о вас.

— И что же?

— Париж — маленький город. Я слышал пересуды о том, что некая французская певица дружит с некоей американской журналисткой.

— Понятно, — задумчиво протянула Купер, разглядывая розовый грейпфрутовый сок в бокале. — Я и не знала, что настолько знаменита.

— Вы здесь новое лицо. К тому же потрясающе красивы; конечно, вас замечают — люди хотят знать, кто вы и откуда.

— И куда направляюсь, — а дорога мне, видимо, прямиком в ад.

— Парижане очень терпимы. Сейчас вряд ли многие считают, что ваше место в аду. Но ваша подруга и не пытается ничего скрывать.

— По крайней мере, она себя не стыдится.

Генрих пожал плечами:

— Лесбийская любовь в Париже стала своего рода представлением на публику еще с пятидесятых годов девятнадцатого века. Это почти профессия — из области исполнительских искусств.

— В Париже и просто быть женщиной — уже профессия, — иронично заметила Купер.

— Сюзи явилась в Париж безродной бродяжкой. Она была незаконнорожденной дочерью поденщицы из Сен-Мало. Ее звали Сюзанной Роше. Сюзи Солидор из нее сделала Ивонн де Бремон.

— А кто такая Ивонн де Бремон?

— Ивонн — лесбиянка-аристократка, одна из величайших красавиц двадцатых-тридцатых годов. Немного старше Сюзи. На самом деле, вместе они смотрелись как родные сестры. Ивонн сделала ее своим излюбленным проектом. У нее ушло несколько лет на то, чтобы изваять из сырого материала произведение искусства.

— И как ей это удалось? — с интересом спросила Купер.

— Ивонн знала все, о чем Сюзи не имела понятия: какие книги читать, как одеваться, какие вина пить, как правильно вести беседу. Она демонстрировала ее в качестве трофея на всех модных курортах. До войны их часто можно было встретить в Каннах или Биаррице, разъезжающими в открытом «роллс-ройсе» Ивонн с огромным догом на заднем сиденье. Это было впечатляющее зрелище, могу вас уверить.

— Мне это знакомо, — задумчиво сказала Купер. Все то же самое Сюзи проделывала с ней. — А что йотом?

— Потом Сюзи ее бросила. Весьма неожиданно, чем разбила Ивонн сердце. Но Сюзи устала быть ее протеже. Ей захотелось расправить крылья, и — voila: adieu[42], Ивонн.

— Я ничего этого не знала.

Генрих открыл тяжелую, в кожаной обложке винную карту.

— Складывается впечатление, что она ненавидела Ивонн с самого начала и просто позволяла ей себя «воспитывать», пока не наступит подходящий момент, чтобы отомстить.

— Отомстить? За что?

— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. — Он углубился в изучение карты. — У Ивонн свой магазинчик на Фибру-Сент-Оноре. Она задает тон в моде; по профессии Ивонн — антиквар, знаток мебели восемнадцатого века. О ее рождественских витринах слагают легенды. Но с Сюзи она больше не встречается. О, у них есть «Шато Латур» урожая двадцать второго года. Может, закажем бутылку?

Она провела пальцем по списку сверху вниз, чтобы привлечь его внимание:

— Милый, милый Генри, должна ли я счесть это предупреждением?

— Нет, — улыбнулся он, — я просто предположил, что вы не захотите, чтобы Сюзи устраивала спектакль из ваших отношений.

— Я подумаю об этом.

— Вам кажется, я вмешиваюсь не в свое дело?

— О, Перл, например, делает это постоянно.

Он отложил карту вин в сторону:

— Меня не перестает удивлять тот факт, что вы приютили у себя любовницу мужа. Вы и вправду необычная женщина, Купер.

— Бедняжка Перл едва ли была любовницей Амори. Скорее развлечением на одну ночь, как сказали бы у нас в Америке.

— И все-таки вы великодушно простили ее. Немногие женщины поступили бы так же.

— У Перл и без меня проблем хватает.

— Вы имеете в виду ее зависимость от наркотиков?

Купер покачала головой:

— А есть что-то, о чем вы не знаете?

— Я слежу за тем, что говорят люди. Я слышал, как вы обошлись с ее — как бы помягче выразиться? — управляющим.

— Похоже, вы следите за всем сразу, милый Генри.

— У него правда был нож?

Серые глаза Купер озорно сверкнули:

— Я швырнула в него пепельницей фирмы «Лалик». У него не было шансов.

— Вас могли убить.

— Но не убили же. По крайней мере, теперь он носа не кажет к нам в квартиру. Но по-прежнему остается bete noir[43] Перл.

Генрих накрыл ее руку своей:

— Дорогая, понимаю, вы развлекаетесь, но мы живем в опасном мире.

— Вы правы, — задумчиво отозвалась она.

— Насчет опасностей мира?

— Нет, как раз это меня не волнует. Я и вправду развлекаюсь. Раньше я только и делала, что жалела себя, — когда мне было развлекаться? Я только сейчас это осознала.

— И вы не готовы отказаться от развлечейий ради… более прочного положения, — опечалился Генрих.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду.

— О, Генри…

— Я понимаю, что рано о чем-то просить. И помню, что старше вас на двадцать лет…

— Восемнадцать, — автоматически поправила Купер.

— Но в качестве мужа я смог бы предложить вам многое.

— Генри…

— Я никогда не стану мешать вашей карьере или пытаться вас изменить. — На мгновение его пальцы сильно сжали руку Купер. Но он тут же ее отпустил. — Я не прошу у вас ответа прямо сейчас, ни даже в скором времени. Просто подумайте об этом.

— Я подумаю, — пообещала она, наклонилась и поцеловала его в щеку. — В любом случае для меня это большая честь.

Она не могла мимоходом отмести предложение Генриха Беликовского. Но и принять его тоже не могла — ни сейчас, ни, возможно, в будущем. Даже если он, как и пообещал, не станет мешать ее карьере, она все равно лишится свободы — единственного, чем по-настоящему дорожила.

Статус его жены — а тем более графини Беликовской, поскольку для многих и титул имеет значение, — повлечет за собой определенные обязанности. Часть ее сил и внимания неизбежно будет отвлекаться от работы и направляться на человека, за которого она вышла замуж. Это было знакомо ей по первому замужеству. А если появятся дети…

Она успела полюбить Генриха — за доброту, обаяние, чувство безопасности, которые он ей дарил; даже то, что он был старше, в ее глазах лишь добавляло ему привлекательности.

Сможет ли это теплое чувство стать топливом, поддерживающим ровный огонь в их семейном очаге, — другой вопрос. Возможно. Но тогда ей придется добавить жару. До сих пор они лишь танцевали, смеялись и вместе существовали в блистательном мире, слишком похожем на волшебную сказку, чтобы она могла ему доверять. Они не ложились друг с другом в постель, а до тех пор, пока этого не произойдет, они так и будут топтаться на пороге истинной страсти. Но Купер не знала, готова ли она открыть эту дверь.

После того как они расстались, ее охватила странная смесь грусти пополам с облегчением. То, что она смогла завоевать такого мужчину, как Генрих, безусловно, льстило ее самолюбию. И в то же время она чувствовала угрозу своей свободе, с таким трудом и так недавно ею обретенной.

Купер нелегко было разобраться в своих чувствах к Генриху. Их разделяла глубокая пропасть — как в годах, так и в политических предпочтениях. С ним она чувствовала себя наивной сироткой — неумелой и несмышленой, — а он представал спасителем, вызволяющим ее из неприятностей, которые она сама же и навлекала на свою голову, — и ей это не нравилось.

Да, ее влекло к Генриху, но его притягательность еще больше все усложняла. Она только что избавилась от одного склонного к манипуляциям и требующего постоянного внимания мужа и не спешила обзаводиться другим.

Вот и все, до чего она додумалась.

В Павильоне де Марсан перед скорым открытием выставки царила лихорадочная суета. Модельеры добавляли последние штрихи к своим диорамам. Большинство манекенов были готовы: красивые куклы в безупречных, уменьшенных на их рост туалетах были расставлены так, что образовывали интригующие жанровые сценки. Диор использовал в своих нарядах шелк, за которым они ездили на «симке». Купер оставила его доводить свои творения до совершенства, а сама отправилась бродить с фотоаппаратом по залу, подмечая интересные детали в царящем хаосе, который дополняли стрекот швейных машинок и грохот инструментов.

Все величайшие кутюрье Парижа собрались здесь. Купер уже узнавала их в лицо и научилась отличать стиль каждого. Тут был и молодой, хрупкого сложения Жак Фат: несмотря на то что ему было едва за тридцать, в мире моды на него взирали с восторженным трепетом. Эльза Скиапарелли, вся в черном, аристократичная и загадочная, выискивала пристальным взглядом несовершенства в своих моделях. Неподалеку от нее Баск — Баленсиага, смуглый и мрачный, как и она, трудился с той же одержимостью. А за ним склонялась над своей платформой Жанна Лане — дружившая с ней и носившая ее наряды Сюзи говорила, что война сломила ее и она умирает.

Пока Купер осматривалась вокруг, кто-то радостно окликнул ее. Это оказался Кристиан Берар, с головы до ног, включая его густую спутанную бороду, заляпанный голубой краской. Его глаза, почти такой же яркой голубизны, как краска, сияли озорством. Под мышкой он, как обычно, держал свою белую болонку, а в другой руке — кисть, которой работал.

— Купер! А где твоя Анактория[44]?

— Привет, Бебе! А кто моя Анактория? — с опаской спросила она: мыслил Бебе своеобразно, и шутки у него были замысловатые.

— Кто-кто, Сюзи Солидор, конечно!

— Я тебя не понимаю.

— Ах да, я и забыл, что тебя воспитала волчья стая, — весело сказал он. — Если бы у тебя было приличное образование, ты бы знала, что Анактория — подруга Сапфо с острова Лесбос. Особая подруга. — И он картинно закатил глаза, чтобы до нее точно дошел намек. — Сегодня день рождения моей маленькой Гиацинты. — Он взлохматил кудрявый мех собаки. — В субботу я устраиваю вечеринку у себя в студии. Ты, конечно, приглашена.

— В субботу вечером я уже приглашена на свидание.

— Своим русским? Ну да. Я слышал, он большой весельчак, — заметил он со странным выражением. — Я настаиваю на том, чтобы ты привела его с собой.

Идея показалась Купер не слишком удачной. Ей не хотелось смешивать Генри со своей богемной компанией. Но и отказывать она тоже не хотела: Берар был ближайшим другом Кристиана Диора.

— Я спрошу у него. Обещаю.

— Приводи заодно и свою подружку-кокни — порнозвезду. Она очаровательна.

— Хорошо.

— Благослови тебя Господь, дитя мое. — Он перекрестил ее кистью, как кардинал, кропящий паству святой водой. Купер не удалось быстро отскочить в сторону от окативших ее голубых брызг.

— Бебе, ты просто невозможен! — сердито вскрикнула она.

Раскаты смеха еще долго неслись ей вслед, когда она убегала смывать краску.

Купер предупредила Генриха, что субботняя вечеринка у Бебе начнется поздно, поэтому они явились после одиннадцати. Генрих, как всегда, был одет формально: во фрак с шелковым шейным платком. Купер волновалась, ожидая момента, когда два ее мира пересекутся. Что подумает Генри о приятелях Бебе, что они подумают о нем, предсказать было невозможно.

Перл пришла с ними, но была на взводе, и все ее раздражало, это означало лишь одно: укол она не сделала.

В студию Бебе, которая напоминала пещеру и находилась в одном из старых зданий в районе Монпарнаса, уже набилась толпа народу. Берар натопил помещение до невыносимой духоты. Большинство гостей по случаю обрядились в экстравагантные наряды, но сам Бебе был, как обычно, в обсыпанном сигаретным пеплом халате поверх пижамы. Купер редко видела его в чем-то другом. Он живо протолкался к ним, как всегда, держа под мышкой Гиацинту.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — вскричал он. — А вот и Перл! Какой ротик! Такая пампушечка! Дорогая, так бы тебя и съел! А это… — Он вытаращил глаза и шутовски присел в книксене перед Генрихом. — Несомненно, сам Аполлон, спустившийся к нам с Олимпа. Приветствую тебя, о солнцеликий Феб! А это — Гиацинта, ради которой вы спустились к смертным. У нее день рождения. Можете ее поцеловать. — Он протянул Генриху лохматую собачку.

Купер гадала, как Генри отнесется к этому толстому, неряшливому художнику с его экстравагантными выходками и нечесаной бородой, который к тому же был совершенно пьян. Но она зря беспокоилась. Генрих, очевидно, забавлялся его поведением и торжественно поцеловал Гиацинту.

Бебе утянул их в гущу людей и начал представлять всем подряд. На вечеринку явилось множество кутюрье: даже Баленсиага — высокий, темноволосый, красивый, прекрасно одетый и казавшийся полностью оглушенным шумом и хаосом, творящимися вокруг.

Здесь же был важный Пуленк вместе с крупным, крепко сложенным мужчиной, как выяснилось, Дариусом Мийо. Берар познакомил Генриха со своим хмурым любовником, балетным танцовщиком Борисом Кохно. Они разговорились на русском, а Купер пошла бродить по студии.

Рабочий стол был заставлен бутылками с алкоголем всех возможных цветов и крепости. Кто-то налил ей рюмку любимого ею мятного ликера, и она ходила среди гостей, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Вдоль стен студии повсюду лежали и стояли работы Берара — и готовые, и неоконченные наброски. Среди них были десятки модных иллюстраций, которые он с легкостью рисовал в огромном количестве для кутюрье и модных журналов. Поскольку его работы обладали неизменным модным лоском, которого не могли добиться другие художники, он был любимчиком Коко Шанель, как, впрочем, и Эльзы Скиапарелли, и Нины Риччи, закрывавших глаза на его ужасающую ненадежность и частые загулы, которыми он славился.

Над собравшимися нависали огромные декорации к балетам театра «Шанз-Элизе», в создании которого он принимал участие вместе с Борисом Кохно, и к выставке «Театр де ла Мод». Среди множества работ почти терялись живописные полотна, которые он писал исключительно для себя. Купер застыла перед блестяще выполненным портретом Бориса. Берар был невероятно одаренным художником, чей талант безудержно изливался сразу во всех направлениях. Купер задумалась, долго ли он сможет выдерживать такой бешеный ритм с его пагубным пристрастием к алкоголю и опиуму. Память о Джордже Фритчли-Баунде, у нее на глазах загнавшем себя до смерти, была еще свежа.

Далеко за полночь, когда вечеринка была в самом разгаре, наконец явилась Сюзи Солидор. На ней был красный с золотом длинный китайский жакет с воротничком-стойкой. У Купер захватило дух — так та была красива. Влекомая точно магнитом, она пробралась к Сюзи через толпу. Голова приятно кружилась от нескольких рюмок мятного ликера.

— Cherie! — обрадовалась ей Сюзи. Они не виделись несколько дней. — Я так по тебе скучала!

— Пойдем, я познакомлю тебя с Генри!

Сюзи изменилась в лице:

— Я не хочу знакомиться с этим человеком. Он шпион, тебе ведь это известно?

— Он хороший человек.

— Хороших мужчин не бывает. Зачем ты вообще его сюда привела?

— Его пригласил Бебе. Не ревнуй.

— Конечно я ревную! Я рассчитывала побыть с тобой наедине.

Купер рассмеялась:

— Сюзи, это же вечеринка.

Сюзи разглядела в толпе разговаривающих друг с другом Генриха и Бориса.

— Тебе нравятся такие грубые красавцы. Неужели ты не понимаешь, что их привлекает лишь власть над тобой? Может, именно это тебе и нравится? Толстые губы, чтобы целовать, и ботинки на толстой подошве, чтобы пинать тебя…

Ты хотя бы подойди и поговори с ним. Вот увидишь, он очарователен.

— Я не желаю, чтобы он меня очаровывал.

Купер сдалась:

— Хочешь выпить? Тут целая коллекция самых удивительных напитков.

— Нет. У меня есть кое-что получше. Идем. — Сюзи взяла ее за руку и потащила прочь из студии по лестнице в комнаты наверху. Они очутились в пустой неосвещенной спальне тихой квартиры.

— Не включай свет, — попросила Сюзи.

Она закрыла дверь и раздернула шторы. Отсюда, с Монпарнаса, открывалась панорама Парижа. В ярком небе светила полная ледяная луна.

— Волшебно! — воскликнула Купер.

— Полночь, — сказала Сюзи. — Одна половина Парижа занимается любовью с другой его половиной. — Она достала золотой портсигар. В нем лежала единственная сигарета. — Марокканский гашиш. Самый лучший.

Купер убрала руки за спину:

— Мм… Я, наверное, не буду. Я никогда не пробовала гашиш. Но ты кури.

— Он божественен, уверяю. Почему ты колеблешься?

— Ну я же здесь с Генри…

— И при чем тут это? Он что, властен над твоей жизнью?

— Нет, он никогда не указывает, что мне делать.

— Скоро начнет. Не доверяй ему. Эти люди слишком высокомерны, слишком привыкли властвовать.

Купер чем-то задело это высказывание.

— Да, он немного деспотичен.

— Ненавижу таких. Они считают, что все им должны. Он уже просил тебя стать его любовницей?

— Он просил меня стать его женой, — ответила Купер. И тут же пожалела о своих словах.

Сюзи пришла в ярость:

— Да как он смеет!

— Если честно, мне это польстило.

Сюзи надвинулась на нее:

— Ты же не думаешь согласиться?

— Пока нет.

— Пока?! Что значит — пока? Возможно — да? Возможно всё, — ответила Купер с улыбкой.

— Что касается выбора мужчин, вкус у тебя отвратительный, — резко бросила Сюзи.

— Давай сегодня не будем это обсуждать.

— Тогда покури со мной гашиша.

— Я бы предпочла этого не делать.

— Ерунда! — Сюзи прикурила сигарету, глубоко затянулась и набрала дыма в легкие. Затем медленно выдохнула, повернувшись к окну, откуда открывался прекрасный вид. — Подойди, любовь моя. Покури со мной.

Купер неохотно взяла сигарету в надежде, что это успокоит Сюзи, затянулась и тут же подавилась густым, едким дымом. Сюзи зажала ей рот, не давая выдохнуть. Купер вырвалась и закашлялась.

— Меня сейчас стошнит!

— Не стошнит. Давай еще. — И она заставила Купер сделать еще несколько затяжек.

— Больше не могу, — давясь, проговорила Купер. — Хватит!

Сюзи загадочно улыбнулась и забрала сигарету:

— Но ведь божественно, правда?

Купер сконцентрировалась на необычных ощущениях — как будто ее мозг начал расширяться внутри черепа.

— Я как-то странно себя чувствую.

— Мне он достался от одного немецкого офицера, который раньше ходил в мой клуб. Я приберегала его для особого случая.

— А что, если чистильщики узнают? — хихикнула Купер. В голове образовалась невероятная легкость, и это ее слегка тревожило. — Подарок от нациста.

— А кто говорит, что это был подарок? За него пришлось заплатить.

— Чем? — спросила Купер, не удержавшись.

— Я оказала услугу.

— Хватит темнить. Какую услугу?

— Я тебе покажу — если покуришь со мной.

Вопреки здравому смыслу Купер взяла протянутую сигарету и затянулась еще раз. Теперь у нее лучше получалось вдыхать густой дым. Даже легкие перестали болеть. Они передавали сигарету друг другу, наполняя комнату дурманящим, как благовония, дымом. Купер чувствовала, что все тревоги и запреты уплывают прочь. В какой-то момент ее чувства обострились: каждый звук гудящей внизу вечеринки отдавался во всем теле, прохладный воздух ласково касался кожи. А потом реальность отодвинулась на задний план. Купер молча, воздев руки, кружила в танце по комнате, будто у нее выросли крылья.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Сюзи, потемневшим взглядом наблюдая за ее танцем.

— Как принцесса в волшебной сказке. Или птица. Или ангел.

— Показать, какую услугу я оказала немецкому офицеру?

— Если хочешь.

Сюзи медленно начала расстегивать чёнсам[45], не сводя глаз с Купер, и та вдруг почувствовала, как сильно забилось сердце. Сюзи откинула полу красного с золотом одеяния и обнажила половину тела. Под шелком на ней ничего не было. Лунный свет посеребрил изгиб груди, твердые очертания живота, оставляя в тени пупок и лоно. Одна половина ее лица сияла как жемчуг, другая также пребывала в тени.

— Подойди, — тихо приказала она.

Купер почувствовала, как ее потянуло вперед, словно она утратила контроль над своим телом.

— Я заставила его опуститься передо мной на колени. Прямо в форме и начищенных ботинках. Сотте да[46]. — И она надавила Купер на плечи.

Та послушно опустилась на пол, подняв к ней лицо. Красно-золотые драконы на чёсам, медленно сладострастно извиваясь, изрыгали в нее огонь и казались пугающе живыми. Сюзи полностью распахнула платье и прижала Купер к своим бедрам — жесткие волоски коснулись губ.

— Cet officier allemand — void ce qu’il voulait, tu comprends?[47]

— Oui, — прошептала Купер.

— Я посмеялась над ним. Но над тобой смеяться не стану. — Сюзи нетерпеливо раздвинула бедра. — К тебе я испытываю совсем другие чувства. Я хочу тебя. Хочу отдаться тебе. — Она опустилась на колени напротив Купер и прижалась к ней обнаженным телом. — Я тебе отвратительна?

— Нет.

— Даже когда говорю, что мне нравилось играть в putain[48]

— Мне не противно.

— Правда? Иногда я сама себе противна. — Долгим поцелуем она прижалась к губам Купер. На этот раз, когда Сюзи толкнулась языком глубже, Купер не сопротивлялась. Она почувствовала, как язык Сюзи, упругий и сильный — как и все в ней, — исследует ее рот, находится везде одновременно. Ладони Сюзи стали мять ее груди, скользнули под одежду, ища бедра. От ее прикосновений по телу прошла дрожь возбуждения, будто другой дракон, намного сильнее нее, обвился вокруг своими кольцами, обжигая жадным желанием. Ощущение собственной слабости было приятным, и тело начало растекаться медом.

Как сквозь сон, она слышала, что кто-то зовет ее. Голос Перл где-то на лестнице. Купер нашла в себе силы оторваться от Сюзи.

— Меня ищут, — сказала она дрожащим голосом.

— Пусть ищут, — прошипела Сюзи.

— Мне нужно идти.

— Нет! Останься со мной.

— Не могу. — Купер поднялась и, нетвердо стоя на ногах, начала трясущимися руками приводить в порядок одежду. — Прости.

Плотно сжав губы, Сюзи тоже встала и застегнула чёнсам.

— Трусиха.

— Не начинай, пожалуйста.

Сюзи взяла в ладони ее лицо и страстно, причиняя боль, поцеловала в губы.

— Ты моя, моя!

Но Купер слышала, что Перл зовет ее. Она вырвалась из объятий и покачала головой:

Я не могу остаться. Я выйду первой, ты — после меня.

— Вот ты где, Медный Таз! — воскликнула Перл, перехватив ее на лестнице.

Они вместе вернулись в студию, где стоял оглушительный шум.

— Где ты была? — требовательно спросила Перл. — Я искала тебя повсюду.

— Я выходила подышать воздухом.

— В такой мороз? — удивилась Перл. — Хочешь простудиться насмерть? Слушай, мне необходимо вернуться домой. Мне нужна доза. — Она взяла Купер за руку, которая и вправду была холодна, как лед. — Да что с тобой такое?

— Ничего, — невнятно ответила Купер, чувствуя себя потерянной и испуганной. Наркотик действовал все сильнее, и она пыталась скрыть его эффект.

— Тебе плохо?

— Мне нормально.

Вечеринка была в самом разгаре — карнавал музыки и цвета. Бёрар облачился в один из балетных костюмов, развешанных по стенам, — вычурно яркий, желто-оранжевый костюм Петрушки — и танцевал под громкие аплодисменты. К его лицу прилила кровь, глаза были полуприкрыты — он пребывал в каком-то своем мире.

Генрих протолкался к ним сквозь публику. Он заглянул в лицо Купер:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да.

— Ты очень бледна.

— Просто устала.

— Она была с той женщиной, — заявила Перл и указала на Сюзи Солидор, стоявшую в другом конце комнаты: с платиновыми волосами и в красно-золотом наряде та являла собой потрясающее зрелище. Их с Купер взгляды на секунду пересеклись, но Сюзи тут же отвернулась к своему собеседнику. Ее орлиный профиль выражал полнейшее равнодушие.

Купер покачнулась. Генрих обхватил ее за плечи.

— Возможно, тебе следует вернуться домой, дорогая.

Купер ответила по-прежнему невыразительным голосом:

— Ты прав. Пожалуй, теперь я готова уйти домой.

Купер спотыкалась всю дорогу, пока они втроем не вышли на улицу. Генриху пришлось поддерживать ее. На лице его читалась озабоченность. Ночь была морозной, и все металлические предметы покрылись инеем. Им пришлось спуститься вниз по крутому, мощенному булыжником переулку, чтобы выйти на широкую улицу, где они смогли бы поймать такси. Хотя Генрих крепко держал Купер под руку, она дважды поскользнулась на обледеневших камнях и чуть не упала, но не проронила ни слова. Шум вечеринки Берара растаял позади них, город тонул в тишине.

— Лучше бы вообще не ходили, — сердито проворчала Перл.

Генрих промолчал, поддерживая Купер.

Им повезло: они наткнулись на таксиста, который только что заступил на утреннюю смену и готов был отвезти их домой.

Купер лежала на заднем сиденье с закрытыми глазами, бледная, как полотно. На вопросы она не реагировала.

Перл была в ярости:

— Она что-то ей дала.

— Кто что ей дал? — нахмурился Генрих.

— Эта лесбиянка!

— Вы имеете в виду мисс Солидор? Она что-то сделала с Купер?

— Она ей что-то дала. Какой-то наркотик. Поверьте, я знаю признаки.

К тому времени как они добрались до площади Виктора Гюго, Купер стало совсем плохо. Она бросилась к раковине в углу спальни, над которой висели проявленные пленки, вцепилась в фарфоровые края так, что побелели костяшки пальцев, и ее несколько раз сильно вырвало. Кожа у нее стала липкой и холодной на ощупь, а лицо белее слоновой кости. Генрих положил ей руку на лоб, второй придерживая за талию. Перл взяла полотенце и промокнула лицо Купер.

Когда тошнота прошла, Генрих и Перл уложили ее в постель. Странные ощущения в голове почти исчезли, и паника начала отпускать Купер. Генрих поцеловал ее и ушел, все еще встревоженный.

Перл злилась:

— Ты же ни черта для нее не значишь! — Она щелкнула пальцами. — Или ты и вправду думаешь, что она к тебе неравнодушна? Забудь! Посмотри на нее трезво: она всего лишь бессердечная актриса, которая из своего извращения устраивает шоу за деньги. А вот Генри…

— Не надо про Генри.

— Он хороший человек, Купер.

— Да ты-то что о нем знаешь?

— Я умею отличить бриллиант от фальшивки. Ты его потеряешь, если не бросишь Сюзи.

— Я не брошу Сюзи. Скорее, брошу Генри.

— О, да ради бога!

Купер перекатилась на бок.

— Уходи. Я буду спать. — Она отключилась почти мгновенно и, пока спала, выглядела совсем юной: спутанные рыжие волосы упали на лицо, припухший рот приоткрылся.

На следующий день Купер проснулась с жуткой головной болью. Весь день ее мучило похмелье, и она не находила себе места. Генрих заглянул справиться о ее самочувствии, но она была едва способна говорить. Она сидела сгорбившись, глядя в пол, и на все вопросы отвечала односложно.

— Что произошло между тобой и Сюзи Солцдор прошлым вечером? — тихонько спросил он.

— Ничего, — пробормотала она.

— Тогда почему ты так себя чувствуешь?

— Похмелье. Слишком много выпила. И…

— И что?

— И еще я курила гашиш.

— Кто его тебе дал? — спросил Генрих. — Молчи. Сам догадаюсь.

— Вот и молодец.

Он оглядел ее своими темными глазами:

— Эта женщина для тебя неподходящая подруга, Купер.

— Ты ревнуешь, — огрызнулась она.

— Я беспокоюсь.

— Не стоит. Я прекрасно справляюсь со своей жизнью без твоей помощи.

— Это добром не кончится, — мрачно предрек он.

После того как Генрих ушел, она попыталась сосредоточиться на работе. Гашиш, решила она, не ее наркотик. Она, конечно, простила Сюзи за этот эксперимент, но повторять его не собиралась.

А вот другой опыт — тот, в котором Сюзи прижималась к ней обнаженным телом, — оставил ее в замешательстве и странном возбуждении. Перл, конечно, отвлекала тем, что дулась на нее и ворчала при каждом удобном случае. Но тело Купер будто ожило и испытывало чувственное томление.

Спустя несколько дней к ним на площадь Виктора Гюго явился Диор.

— Бебе уже несколько дней не появлялся дома. С самой вечеринки. В Павильоне уже разыскивают его с фонарями. Нам нужно его найти. Я одолжил автомобиль. Ты сядешь за руль?

— Как ты думаешь, что с ним случилось? — спросила она, когда они отъехали от дома.

— То же, что и всегда, — ответил Диор. — Запой, переходящий в загул, а потом в оргию. А потом он исчезает.

— И где он может быть?

— Сначала поищем под мостами. Обычно он в конце концов оказывается там.

— Ты шутишь?

— Нет, — печально ответил он, — не шучу.

Они ехали вдоль набережных Сены, останавливаясь у каждого моста. Под сводами некоторых из них находились целые поселения клошаров — бездомных, дезертиров, бродяг, почти все они были алкоголиками. Стояли морозы, и Купер заметила по крайней мере одно тело, слишком неподвижно лежавшее у кромки воды. Диор оставлял ее дожидаться в машине, а сам быстро переходил от одной группы клошаров к другой, заглядывая в угрюмые бородатые лица.

— Здесь его нет, — сказал он, возвращаясь в машину в третий раз. — В Париже тридцать семь мостов. Поиски могут занять много времени, Купер.

— Неважно, — откликнулась она. — Располагай мной по своему усмотрению.

— Я так тебе признателен. — Щеки Диора раскраснелись от мороза. Он всегда умудрялся выглядеть безупречно, даже при малом количестве денег. Вот и сегодня на нем были тоненький английский плат и шляпа.

— Едем к речному вокзалу Гренель. Это одно из его любимых мест.

Когда они отъехали, он плотнее запахнулся в плащ, нахохлившись, как птица.

— А как у тебя дела с Генри?

— Он давно не объявлялся.

— Я слышал, что на вечеринке произошла какая-то неприятность, — осторожно заметил Диор.

— Я перепила мятного ликера, — небрежно ответила Купер. — Только и всего.

— Смотри, не потеряй его.

— Тиан!

— Больше ничего не скажу… Осторожно, та ре-titel — внезапно воскликнул он.

Она ударила по тормозам. Толпа мужчин перегородила улицу, вынуждая ее остановиться. Они направлялись маршем к реке, в руках у них были плакаты. В последние недели Париж охватили политические волнения, сопровождающиеся регулярными забастовками, из-за которых движение в городе останавливалось на много часов. Но эта демонстрация была самой многолюдной из всех, что она видела.

— Я сделаю несколько снимков, — сказала она, потянувшись за фотоаппаратом, который повсюду брала с собой.

— Будь осторожна, — заволновался Диор. — Они могут быть опасны — посмотри, как отвратительно они одеты!

«Это высказывание, — подумала Купер, — вполне можно использовать в качестве анекдота и рассказывать его после ужина в ресторане».

Она вышла из машины и двинулась в сторону бастующих, на ходу наводя объектив. Мужчины с мрачными лицами громко скандировали лозунги. Купер заметила на многих плакатах серп и молот. Как и отметил Диор, это были рабочие в простых комбинезонах и кепках. Грохот деревянных башмаков становился тем оглушительнее, чем больше их выходило из подворотни на широкую улицу. Какое-то время они игнорировали фотографирующую их Купер, но затем двое или трое начали злобно выкрикивать что-то в ее адрес.

— Купер, — дрожащим голосом окликнул ее из машины Диор. — Уезжаем!

Над толпой колыхался огромный транспарант, растянутый на двух шестах. Она хотела его заснять.

— Минуту! — крикнула она Диору.

— Купер!

Что-то просвистело рядом с ее головой. Но только когда позади раздался звон разбитого стекла, она поняла, что в нее запустили бутылкой. Купер испуганно выглянула из-за объектива, и как раз вовремя: она успела заметить, как другой мужчина замахивается на нее булыжником. Она ловко отпрыгнула в сторону, и камень проскакал по мостовой, не причинив ей вреда.

— Эй! — крикнула она рабочим. — В чем дело, придурки? Я на вашей стороне!

В ответ понесся целый шквал ругательств. Еще несколько человек замахнулись, собираясь метнуть в нее импровизированные снаряды.

Купер развернулась и бросилась к машине, в которой Диор сидел ни жив ни мертв от страха.

— С ума сошла?! — выдохнул он. — Нам нужно убираться отсюда!

Она вцепилась в руль и развернулась так быстро, как только сумела, заехав в спешке колесами на тротуар.

Еще несколько камней прилетело в их сторону и угодило в корпус автомобиля.

— Они немного нервные, ты не находишь? — задыхаясь, выпалила она, сражаясь с коробкой передач. — Я не против оскорблений на французском, но летающие булыжники — это уж слишком.

— Просто поехали!

Пока машина набирала скорость, что-то врезалось в заднее стекло, по которому тут же разбежалась паутина трещин.

— Святой Моисей! — воскликнула Купер, разглядывая в зеркало заднего вида урон, нанесенный машине. — Да что мы такого сделали?

— Мы ведь на машине, — дрожа, ответил Диор. — Sr Они коммунисты. Они считают богачом любого, у кого есть машина. Бога ради, никогда больше так не делай. Едем, поищем под мостом Пасси.

Они доехали туда без дальнейших происшествий и вместе вошли подарку моста, обходя кучи мусора. Бездомная собака зарычала на них, прежде чем отбежать в сторону; несколько клошаров, скорчившихся, чтобы спастись от ветра, проводили их мутными подозрительными взглядами. Кое-кто жег дымные костры и, несмотря на ранний час, уже держал в руках бутылку дешевого вина. Над головой, осыпав их черной пылью, медленно прогромыхал поезд метро, направляющийся к станции «Пасси». В этом месте царили грязь, холод и запустение.

Внезапно Диор вскрикнул и бросился к куче тряпья, валяющегося под одной из металлических опор моста. Трясясь от холода, Купер последовала за ним. Куча тряпья оказалась на поверку человеком, а человек — Бераром.

По щекам Диора текли слезы, пока он помогал другу сесть.

— Mon pauvre ami[49]  , — произнес он сдавленным голосом. — Бебе! Ти m’entends?[50]  Господи, да он совсем окоченел! Купер! Помоги мне!

Купер опустилась на колени рядом с Бера ром и в ужасе уставилась на него. Его почти невозможно было узнать. Лицо раздуло, одна половина полностью превратилась в синяк — от удара или падения. Борода, ив лучшие времена спутанная, сейчас свалялась от грязи; от него несло перегаром и кое-чем похуже. Он чуть приоткрыл заплывшие глаза, когда они попытались его поднять, но ни на что не реагировал.

— Бебе! — Голос Диора дрогнул. — Peux-tu m’entendre[51]

Берар только простонал в ответ. Идти нормально он не мог, и, при том что он был тяжелым мужчиной, прогулка до машины их полностью вымотала.

— Никогда не видел его в таком плохом состоянии, — задыхаясь, проговорил Диор. Он закинул на плечо руку Берара, оседая под грузом его тела. — Бедный мой друг! Это я виноват. Я был так занят своими чертовыми куклами, что совсем его забросил.

— Ты не виноват! — возмутилась Купер. — Зачем он сам с собой так поступает?

— Он доработался до нервного истощения с этим проклятым «Театр де ла Мод». Это его способ бегства от действительности.

Они погрузили Берара на заднее сиденье. Диор, продолжая тихо плакать, обшарил карманы его замызганного пальто и извлек оттуда несколько закопченных опиумных трубок, шприц и бутылку с чем-то, похожим на растворитель.

— Merde![52] — сказал он, выбрасывая все это.

Купер заметила, что маленькие, грязные руки Берара до сих пор заляпаны небесно-голубой краской, с которой он работал несколько дней назад. Эта незначительная подробность почему-то заставила ее тоже разреветься.

— Куда нам его отвезти? — спросила она.

— В Питье-Сальпетриер. Там есть врач, который знает, как вывести Бебе из этого состояния.

— Что с ним будут делать?

— То, с чем не справится никто из нас, — мрачно сказал Диор. — Его запрут в палате и не станут обращать внимания на его вопли.

Дома ее дожидался Генрих.

— Мне не нравится быть с тобой в ссоре, — заявил он. — Прости, если расстроил. Я просто волнуюсь за тебя. Давай помиримся?

— Иногда ты ведешь себя по-хамски, ты это знаешь?

— Знаю и прошу прощения. — Он поцеловал ее в щеку. — Ты плакала. Что случилось?

— Мы с Тианом ездили искать Бебе Берара. — Купер рассказала ему об утренних событиях. — Самое ужасное началось, когда мы приехали в Сальпетриер. Когда его заносили внутрь, он пришел в себя. А потом до него дошло, что происходит, и он начал нас умолять, чтобы мы не оставляли его там. Он плакал. Кристиан тоже. Когда они закрыли Бебе в палате, он начал орать, как младенец. Это было невыносимо. Я заткнула уши и сбежала.

— Он сам себя довел до такого.

— Генри, мне было его так жалко!

— Прибереги свою жалость для кого-нибудь другого. Если он сам себя доводит до животного состояния, пусть страдает, как животное.

— Ты жестокий! — воскликнула она.

— Нет, просто я дисциплинированный. И ненавижу, когда кто-то не в состоянии себя контролировать, особенно если этот человек умен.

— Пока мы его искали, у нас вышла стычка с демонстрантами. Я остановилась, чтобы сделать фотографии, а они забросали нас бутылками и камнями. Даже разбили заднее стекло в машине.

Он посерьезнел:

— Купер, эти люди опасны. Пожалуйста, держись от них подальше.

— Я журналистка, — напомнила она, — и обязана такое снимать.

— Они этого не знают. Они видят фотоаппарат и думают, что ты из тайной полиции.

— Я что, похожа на секретного агента? — спросила она, вздернув бровь.

Он мрачно покачал головой:

— Да нет, не особо. Ты не получала вестей от мужа?

— Только одно письмо несколько недель назад. Он писал, что добрался до немецкого концлагеря и испытал шок. Где он сейчас и чем занимается, не имею ни малейшего представления. Я написала ему, но он не ответил.

— Ты не скучаешь по нему?

Генриху она не могла соврать. Они всегда говорили друг другу правду.

— Иногда мне почти удается убедить себя, что боль прошла. Но временами я чувствую себя полной развалиной. Мы ведь были счастливы вместе.

— Конечно.

— Тогда почему он не ценил этого счастья? — спросила она. — Почему не мог научиться хранить верность? Неужели одной меня ему было недостаточно?

— Думаю, он просто не сознавал ни своего счастья, ни того, что имеет.

— А ты тоскуешь по своей жене?

— Да. Иногда я думаю, что внезапная смерть милосерднее, чем медленное угасание. Я бы хотел запомнить ее сияющей и полной жизни, а не страдающей от болезни калекой, в которую она превратилась.

— Вы столько пережили вместе. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь когда-нибудь сможет занять ее место?

— Никто не может занять место другого человека. В любви все иначе. Любить можно не один раз, и каждая любовь прекрасна по-своему.

— Согласна.

— Что ты станешь делать, если муж захочет к тебе вернуться?

— Между нами все кончено, — произнесла она твердо. — Назад дороги нет. — Она взглянула Генриху в лицо. — Если я пока не ответила «да» на твое предложение, то это не из-за Амори.

— Я и не требую немедленного ответа, дорогая. Я человек терпеливый.

На следующий день Париж проснулся, обклеенный плакатами, призывающими граждан к всеобщей забастовке.

Шрифт размазывался от прикосновений: напечатаны они были на дешевой бумаге, но на каждом присутствовал серп и молот — символ Коммунистической партии. Интерес Купер только возрос. Плакаты напомнили ей листовки, которые раздавали на улицах Нью-Йорка во времена Великой депрессии.

Спустя несколько дней на плакатах появился еще более грозный призыв: «TOUS AUX BARRICADES!»[53]

Подобного лозунга не видели с момента изгнания нацистов. На величественных улицах района, где жила Купер, никаких баррикад не наблюдалось, но она слышала, что на «Левом берегу, который по традиции считался более революционно настроенной частью города, граждане откликнулись на очередной призыв к оружию. Она не могла упустить такое событие. Взяв фотоаппарат и надев самое потрепанное пальто и разношенные туфли, Купер пешком (поскольку водители такси и автобусов тоже бастовали) отправилась в Латинский квартал.

Неподалеку от площади Сен-Мишель она наткнулась на баррикаду. Для нее использовали уличный писсуар. Купер так и не смогла привыкнуть к этим чугунным сооружениям, которые встречались даже на самых нарядных улицах Парижа и были спроектированы так, что снаружи можно было разглядеть ноги тех, кто ими пользовался (а пользовались ими исключительно мужчины). Этот писсуар выворотили из мостовой и оттащили на середину улицы, где он представлял собой серьезное, весом в тонну, препятствие для любого транспорта. Защищал баррикаду отряд из мужчин и женщин, человек двадцать-тридцать. Купер сделала пару фотографий, но сомневалась, примет ли редактор хоть какого-нибудь издания фото общественного туалета в качестве политического символа.

— Мы вас не пропустим, — заявила Купер одна из защитниц баррикады, швырнув ей обратно журналистское удостоверение. — Мы здесь, чтобы задерживать всех фашистских ублюдков.

— Но я не фашистка! — запротестовала Купер.

Мужчина в белой нарукавной повязке участника Сопротивления и армейской каске неспешно подошел к ней. Он был небрит, к нижней губе прилип окурок «Галуаза».

— Салют, камрад! Помните меня?

Она узнала его по лицу с резкими морщинами и беспечно-дерзкой манере — Франсуа Жиру, самопровозглашенный партизанский лидер, познакомивший ее с Кристианом Диором.

— Месье Жиру! Как поживаете?

Тот пожал плечами:

— Соmmе со, соmmе cа[54]. Служу Революции, как обычно. — Он отогнул полу пиджака, демонстрируя черно-красную ленту, приколотую к блузону. — Мне дали Medaille de la Resistance[55].

Купер заметила заткнутый за пояс револьвер.

— Поздравляю!

— А должны были вручить Legion d’honneur[56], — сказал он обиженно. — Но им известно, что я — коммунист. А вы куда направляетесь?

— Я слышала, сегодня должна состояться грандиозная демонстрация.

— И вы хотите поглазеть на нее, как на спортивное состязание?

— Я журналистка, — ответила она с достоинством. Жиру пыхнул своей галуазиной, осыпав ее искрами.

— Журналистка? Вы же пишете о мерзавцах, которые дерут по двадцать тысяч франков за платье. На эти деньги семья рабочего может кормиться целый год. Вы называете это журналистикой?

— Если вы пропустите меня сегодня, я напишу совершенно о другом.

— А откуда мне знать, что вы не шпионка?

— Вам прекрасно известно, что я не шпионка, — ответила она с негодованием.

Но Жиру не поддавался:

— Я слышал, муж от вас сбежал. А вы очень подружились с графиней Диор. И как поживает старый педик?

— Не смейте так его называть!

Мужчина оскалил острые зубы:

— Похоже, вам нравятся всякие дегенераты. С чего бы это?

— Диор мне нравится, потому что он талантлив, добр и щедр, — отрезала Купер. — Вы собираетесь меня пропустить?

Он прищурился от сигаретного дыма:

— А что вы за это дадите?

Так он просто выклянчивал взятку! Она достала пару купюр в сотню франков и вручила ему:

— В помощь Революции.

Он убрал деньги в карман, выбросил окурок в канаву и отдал ей каску.

— Наденьте, — сказал он, зловеще подмигивая. — Сегодня тут будет весело, попомните мои слова.

— Спасибо.

— Туда, — махнул он большим пальцем себе за спину. — Но берегите голову, камрад. Капиталисты шутить не любят.

— Да и мы тоже, — крикнула женщина вслед Купер.

Каска оказалась тяжелее, чем выглядела, и сильно давила на лоб. Купер перебралась через заграждение и углубилась в Латинский квартал. Как всегда, на улицах тут бурлила жизнь, людей не разогнал даже начавшийся дождь. Уже не в первый раз Купер пожалела, что позволила Диору поселить себя в респектабельной части города. Насколько веселее было бы жить здесь, среди художников и революционеров. Она, конечно, не то и не другое, но и не фашистка, это точно.

Чем дальше она продвигалась в глубь улиц, тем меньше становилось искусства и больше — революции. Группы мужчин и женщин маршировали с плакатами, выкрикивая лозунги. Казалось, все они стягиваются к определенному месту. Купер присоединилась к ним. Где-то впереди звучало хоровое пение. Сердце забилось чаще. Она вспоминала марши с отцом и братьями в Нижнем Ист-Сайде.

Местом сбора оказалась большая площадь, обсаженная молодыми платанами. На ней собралось уже несколько тысяч людей, они размахивали флагами и пели «Интернационал». Там же установили трибуну, обтянутую кумачом, с которой, видимо, должны были произносить речи. Даже моросящий дождь никого не отпугнул.

Желая заснять всю шумную площадь целиком, Купер попросила молодых людей подсадить ее на дерево. Те согласились, радостно улыбаясь, не преминув заодно облапать ее ягодицы. Она забралась на довольно тонкую ветку и сделала неплохие кадры. Дерево оказалось отличным наблюдательным пунктом, но она хотела вернуться обратно в толпу. Однако не успела она попросить тех же молодых ребят помочь ей спуститься, как атмосфера на площади резко изменилась.

Толпа умолкла, и в наступившей тишине отчетливо раздалось цоканье копыт по мостовой. Оно становилось все громче. На дальнем конце площади показались конные жандармы, которые выезжали из боковых улиц. Их было несколько десятков. За ними маршировал пеший отряд полиции. Их черные плащи блестели от дождя, лица затеняли низко надвинутые каски; они размахивали длинными дубинками.

Ропот гнева и ужаса прокатился по толпе. Это были ненавистные CRS — Республиканские отряды безопасности, специально предназначенные для разгона демонстраций. Они просочились на площадь по узким улочкам в обход баррикад. Толпа снова запела «Интернационал» и в едином порыве двинулась навстречу жандармам. Старший офицер орал в мегафон, приказывая всем разойтись, но за ревом людей, исполняющих коммунистический гимн, его было почти не слышно.

Купер чувствовала себя так, будто схватилась за оголенный электрический провод и ее пригвоздило к месту. В этом параличе она наблюдала, как первые ряды демонстрантов столкнулись с полицией. Между ними разгорелся жаркий спор. Но тут один из жандармов взмахнул дубинкой, и кто-то упал, схватившись за голову. По толпе пронесся вопль. Он и послужил сигналом к нападению на отряд безопасности. Демонстранты ринулись вперед, смешиваясь с полицейскими и размахивая собственным оружием — древками, которые годились не только на то, чтобы крепить к ним плакаты. Лошади попятились, задними копытами задевая несчастных, стоявших позади них. Люди заметались, кто-то споткнулся, раздались крики.

Площадь внезапно превратилась в место, полное насилия и опасности. Люди бросались во все стороны, били друг друга дубинками, отступали и снова нападали. Купер сообразила, что застряла на своем дереве, как впередсмотрящий на мачте в бурю. Ничего другого не оставалось, кроме как снимать разворачивающуюся внизу сцену. Сердце у нее бешено колотилось, а руки так тряслись, что она понимала: половина кадров выйдет смазанными. Она отыскала блокнот и ручку, стараясь не уронить камеру, и дрожащей рукой стала делать заметки. Драка, начавшаяся на дальнем конце площади, теперь подступила вплотную, поскольку отряд безопасности прорвался сквозь толпу, разрезав ее надвое.

Жандармам тоже приходилось несладко. Лошади подавали назад и испуганно ржали, когда в них летели осколки кирпичей и булыжники. Купер заметила на крышах цепочки людей, вооруженных камнями как раз для такого случая. Нескольких жандармов стащили с лошадей, и лишившиеся всадников животные в панике стали метаться в толпе среди полицейских и демонстрантов.

Затем внезапно прозвучал выстрел. Кто-то разрядил пистолет в полицейского. Ответом стал шквал огня со стороны CRS. Пули засвистели в окружавшей Купер листве, заставив ее в ужасе распластаться на ветке.

Вторая волна полицейских, яростно размахивая дубинками, влилась на площадь с другого конца. Откуда-то с крыши застучал пулемет. Разгон демонстрации превращался в настоящий бой. Купер прижалась к стволу платана и только молилась, чтобы ее не зацепило пулей или булыжником. После целенаправленного пятнадцатиминутного сражения толпа начала отступать. Люди с залитыми кровью лицами, хромая, поддерживая друг друга, врассыпную бежали с площади, преследуемые по пятам жандармами, нещадно бившими их дубинками. Это был полный разгром. Когда толпа устремилась во всех направлениях, на земле среди брошенных красных флагов остались лежать упавшие, которых топтали взбесившиеся лошади. Некоторые были тяжело ранены и не могли встать на ноги. Кое-кто лежал неподвижно. Всех их, наряду с десятками ранее арестованных, оттаскивали в полицейские фургоны, к тому времени заполонившие площадь. Жандармы завладели ею полностью.

Вцепившись в свою ветку что было сил, Купер надеялась, что ее не обнаружат. Но на других деревьях тоже были люди, и полицейские снимали их одного за другим. Дошла очередь и до нее.

— Эй, вы, спускайтесь! — приказал ей жандарм, угрожающе вращая дубинкой.

— Я журналистка, — сказала Купер и помахала зажатым в трясущихся пальцах удостоверением.

— Да хоть сам Марсель Пруст, — ответил тот. — Слезайте!

— Нет!

Жандарм подозвал напарника, и им всего лишь пришлось слегка потрясти дерево, чтобы выманить ее из убежища. Это было унизительно. Разъяренной Купер пришлось все-таки слезть, чтобы не свалиться. Внизу ее тут же схватили, сорвали каску и отобрали фотоаппарат.

— Только попробуйте повредить камеру! — пригрозила она, схватив полицейского за руку. — Я — американская гражданка!

— Тем хуже для вас, — презрительно отозвался первый жандарм. Он открыл заднюю крышку и вытащил пленку, отправив псу под хвост всю ее работу.

— Ты, мерзавец! — бросилась на него Купер.

Он перебросил фотоаппарат напарнику.

— В фургон ее, вместе с остальными.

Спустя двадцать восемь отвратительно долгих часов дверь в ее камеру распахнулась, и в проеме возник толстый жандарм.

— Где тут американка?

— Здесь, — откликнулась Купер.

Он мотнул головой:

— На выход.

Попрощавшись с сокамерниками, с которыми она всю ночь обменивалась впечатлениями о стычке с полицией, Купер позволила увести себя по вонючему коридору.

— Да здравствует Революция! — крикнул ей вслед один из товарищей.

— Куда вы меня ведете? — с напускной храбростью спросила Купер.

— Вас освободили, — ответил жандарм, — благодаря заступничеству друзей.

Спаситель Купер, в щегольском пальто из верблюжьей шерсти и мягкой фетровой шляпе, дожидался ее у стойки дежурного.

— Генри!

— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил он, оглядывая ее.

— Они забрали мою камеру.

Он поднял руку с «Роллейфлексом»:

— Не волнуйся, мне ее вернули.

— И они уничтожили мою пленку! На ней были кадры полицейского произвола. Мир имеет право это видеть.

Генрих вздохнул:

— Но ты не ранена? И я не имею в виду гордость.

— Всего пара синяков.

— Тогда идем отсюда.

— Погоди! — запротестовала Купер, когда он начал подталкивать ее к выходу. — Я не могу бросить здесь остальных!

— Ты ничего не можешь для них сделать, — возразил Генрих. — Завтра с утра им всем предъявят обвинения и, вероятнее всего, приговорят к шести месяцам тюрьмы. Или ты хочешь того же?

— Но я не совершила никакого преступления! Так же, как и они.

— Я не могу помочь всем. Но лично тебя обвиняли в участии в гражданских беспорядках, отказе следовать указаниям полиции, сопротивлении при аресте и нападении на полицейского, и мне пришлось уговаривать их битых два часа, чтобы тебя выпустили, — сообщил он вполголоса. — Они заявили, что ты была вооружена.

— На мне была каска! Это не оружие.

— Временами ты бываешь поразительно наивна, — хмыкнул Генрих.

— Я не хотела, чтобы эти ублюдки вышибли мне мозги!

— Идем отсюда, пока они не передумали.

— Я собираюсь подать официальную жалобу — они уничтожили мою отснятую пленку.

— Я бы не стал этого делать. Они уже заикались о наложении ареста на твой фотоаппарат.

Купер нехотя позволила Генриху вывести ее из участка. В машине она демонстрировала дурное настроение, не последней причиной которого было недосыпание.

— Я не просила приходить и спасать меня, — неблагодарно бурчала она.

— А тебе не пришло в голову, что если бы тебя осудили, то тут же депортировали бы из Франции? — спросил он.

— Полиция вела себя отвратительно, — не сдавалась она, уходя от ответа. — Я видела, как они избивали женщин дубинками.

— Вчера на демонстрации застрелили полицейского. И еще шесть жандармов находятся в больнице.

— А чего они ожидали? — угрюмо буркнула Купер. — Они напали на безоружную толпу без всякой провокации с ее стороны. Они просто свиньи, которым платят за убийство.

— Они выполняют свою работу — пытаются защитить Францию.

— От собственного народа, поднявшего голос против несправедливости? — насмешливо спросила она. — Не об этой ли коммунистической революции ты постоянно вещаешь, Генри? Ты сам говорил, что мир нуждается в юности и свежести — в новом начале. Именно это и обещают коммунисты. — Купер взбесила его невозмутимость.

— Их обещания далеко расходятся с делом, Купер. Ты не настолько юна, чтобы не помнить, что когда к власти пришли фашисты, они тоже сулили торжество юности, свежести и обновления. Но и они, и коммунисты несут с собой одни и те же ужасы.

— Ты так говоришь, потому что сам капиталист.

— Ты можешь мне не верить, но одно время я причислял себя к коммунистам.

— В это действительно трудно поверить.

— Тем не менее это правда. Появление первых коммунистов в России у меня, как и у многих других, вызвало небывалый подъем, всех вдохновляла идея всеобщего братства. Но когда они начали убивать сначала моих родных, а потом и своих же последователей, я понял, что красивой идеей пытаются прикрыть еще более мрачную и отвратительную форму тирании, а рука всеобщего братства — не рука помощи, а все та же кровавая когтистая лапа, тянущаяся к власти.

— Франция — не Россия.

— Но вскоре может в нее превратиться. Коммунисты скупают склады и гаражи, сосредотачивают там грузовики и легковые машины. Они запускают печатные станки, чтобы печатать листовки, а также фальшивые паспорта и продуктовые карточки. Выкапывают радиопередатчики, автоматы и гранаты, зарытые после отхода немцев. Они хорошо вооружены и организуют по всей стране забастовки, которые рано или поздно парализуют Францию и ввергнут ее в хаос.

— Откуда ты все это знаешь?

— Это моя работа.

— Шпионить?

Он рассмеялся:

— Я предпочитаю термин «собирать информацию». Я видел, что коммунисты сделали с моей страной. — Несмотря на шутливый тон, он был совершенно серьезен. — Я бы не хотел, чтобы та же участь постигла la belle France[57] — или всю Европу.

— Прости, — сказала она и потерла глаза. — Я просто устала.

— Но ведь тебя беспокоит что-то еще? — осторожно спросил он.

Купер вздохнула, пытаясь пятерней расчесать спутавшиеся волосы.

— Когда ты сделал мне предложение, то сказал, что не хочешь менять мой характер или указывать, как мне жить.

— Именно это я и имел в виду.

— В таком случае — я тебе, конечно, очень благодарна за то, что вытащил меня из каталажки, и все такое, — но если твои намерения и вправду таковы, тогда не стоило врываться в жандармерию на белой лошади и спасать меня.

— О, так ты там наслаждалась обстановкой?

— Я там собирала материал для потрясающей статьи. Пока ты за мной не явился.

— Ты что, серьезно?

— Да.

— Что ж, — сказал он, помолчав, — в следующий раз, когда тебя арестуют, я удовольствуюсь передачей: принесу тебе черствую корку хлеба.

— Вот это уже другое дело! — И она сначала рассмеялась, а потом тут же расплакалась. Генрих мудро промолчал. Через некоторое время она осушила слезы протянутым им платком и судорожно вздохнула.

— Прости, что ворвался в участок, — наконец произнес Генрих. — Я уже потерял одну жену и не горю желанием потерять вторую еще до того, как она станет моей.

Они ехали по седьмому округу — самому богатому и привилегированному району Парижа. Генрих припарковал машину возле узорчатых чугунных ворот.

— Приехали.

— Где мы? Что это за место?

— Это мой дом.

Дом был наполовину скрыт каменной оградой. Они открыли кованую, со множеством завитушек, калитку и вошли в заросший сад. Сам дом был величественен и безмятежен с увитым плющом фасадом.

— Ой, совсем как дом Мадлен[58]! — воскликнула Купер. — Старинный дом в Париже, увитый виноградными лозами.

— Да, — согласился с ней Генрих. — Только вот жили в нем до недавнего времени не двенадцать маленьких девочек, по шесть в ряд, а несколько десятков гестаповских офицеров. Этот дом немцы реквизировали одним из первых, зная, кто я такой.

Он открыл дверь, и они вошли. В доме, большом и старинном, было тихо, но в комнатах царил беспорядок, оставленный бежавшими в спешке немцами. Повсюду валялись обломки красивой мебели. Стены были голыми.

— Они вывезли мою коллекцию импрессионистов, — сухо заметил он. — А взамен оставили это.

На стене в столовой висел большой, написанный маслом портрет Адольфа Гитлера в коричневой военной форме, сердито взирающего на них из-под нависшего чуба.

— Омерзительное зрелище, — заметила Купер.

— Да, мне он тоже никогда не нравился.

— Почему ты его не снимешь?

— Оставил нарочно как напоминание, чтобы не забывать, против чего мы боремся, — ответил Генрих. — А еще из-за того, что если они забрали Ван Гога и оставили Гитлера, значит, и сами понимают, что проиграли.

Даже несмотря на оставленный немцами хаос, дом все еще производил впечатление. Генрих водил ее из комнаты в комнату, по пути рассказывая, что этот прекрасный дом был построен в романтическом стиле во времена Наполеона III. Потолки здесь украшала изящная лепнина. Из окон верхнего этажа открывался вид на золотой купол Дома инвалидов.

— Когда ты снова его восстановишь?

— Когда закончится война. До этого времени я предпочитаю жить в номере «Рица». Тебе здесь нравится?

— Очень! Он великолепен. Если бы он был моим, я бы не могла дождаться, чтобы снова в него переехать.

— Дорогая, он уже твой, — ласково сказал Генрих. — Можешь делать с ним все, что угодно. Когда мы поженимся и война закончится, мы вновь возродим его к жизни.

Она огляделась кругом, пытаясь увидеть дом таким, каким он станет после обновления: одним из самых прекрасных домов в Париже. Она попробовала представить себя, Уну Райли из Бруклина, хозяйкой этого особняка: как она станет украшать и обставлять комнаты, принимать гостей, задавать тон в обществе. Весь светский Париж будет у ее ног.

— Я почему-то не могу себе этого представить.

А я могу. — Он погладил ее по огненным волосам. — Не сердись на меня. Мне придется уехать на некоторое время.

Она заглянула ему в лицо:

— Куда? Далеко?

— Я тебе говорил, что коммунисты планируют переворот. Так вот, они уже перешли к действиям.

— Ты имеешь в виду забастовки?

— Забастовки — только начало. Они рассчитывают в следующие несколько недель поставить Францию на колени. Мне нужно будет кое-что сделать.

— Это опасно?

— Нет, конечно. — Он взял ее под руку. — Смотри, это наша будущая спальня.

Комната была светлая и просторная, с большим арочным окном, проем которого обрамлял чудесный вид, открывающийся на Эйфелеву башню. В отличие от остальных комнат, здесь был наведен идеальный порядок. В вазе на столе стояли свежие цветы, огромная кровать с балдахином на четырех столбиках, застеленная безукоризненно чистым бельем, так и манила прилечь.

— Что все это значит? — спросила Купер. — Ты специально подготовил эту комнату?

— Мне хотелось, чтобы она тебе понравилась.

— Ты рассчитывал, что я завалюсь с тобой в постель? — спросила она, не зная, смеяться ей или сердиться.

— Ну могу же я надеяться.

Купер не понимала: то ли она была шокирована, то ли чувствовала себя польщенной.

— Генри! А я-то, наивная, считала тебя истинным джентльменом!

— Насколько я припоминаю, у вас, американцев, есть поговорка: «Хорошие парни приходят к финишу последними».

— Не думала, что ты участвуешь в скачках.

— И я не думал. Но теперь-то понимаю, что участвую, и кто первым пересечет финишную черту, тому и достанется победа.

Она молча уставилась на него, потом сказала:

— Ты думаешь, что соперничаешь с Сюзи.

— Я знаю, что я с ней соперничаю.

— Мне не нравится, что вы оба так считаете, — медленно проговорила она. — Неприятно чувствовать себя чем-то вроде приза, который хотят завоевать.

— Купер, — тихо возразил он, — я люблю тебя. Вопрос не в том, завоюю ли я тебя, а в том, что если я тебя потеряю, то все мои надежды на счастье рухнут.

— Ты слишком на меня давишь, — сказала она, отвернувшись. — Ты обещал дать мне время. Говорил, что ты терпеливый.

— Однако моя соперница нетерпелива. Моя соперница оказывает на тебя немалое давление. Если я буду терпелив, она уведет тебя, и я тебя потеряю.

— Она тебе не соперница.

— Мне так не кажется.

— Это несправедливо! — Купер подняла к нему лицо. Она собиралась дать отпор, но почему-то вышло иначе: губы скользнули по его губам, секунду помедлили, словно боясь задержаться, — а потом прижались теснее. Ответный поцелуй был жарким и собственническим, и за какую-то долю секунды Купер вспомнила все, по чему так скучала: и требовательность мужских поцелуев, и радость от ощущения крепких мужских объятий.

Тело откликнулось незамедлительно. Голова у Купер закружилась, и на минуту она прильнула к Генриху, словно под действием неумолимой силы притяжения. И в эту минуту ей показалось, что нет ничего логичнее, чем сдаться на его волю, позволить ему принимать решения в ее жизни. Вздрогнув, она спрятала лицо у него на груди. Он обнял ее крепче, целуя шею, вдыхая запах ее кожи и сладко пахнущих волос. Купер почувствовала, как грудь и бедра наливаются желанием. Она крепче вцепилась в него пальцами — его тело под одеждой было твердым и мускулистым. Ничего подобного она не чувствовала с тех пор, как рассталась с Амори. И не думала, что когда-нибудь снова почувствует.

— У меня кружится голова.

— После ночи, проведенной в камере, это неудивительно. — По голосу Генриха было ясно, что он улыбается.

— Тебе прекрасно известна причина моего головокружения.

— Возможно. Приляг со мной на кровать. На минуточку.

Нехотя она позволила Генриху уложить себя рядом.

— Разве ты не счастлива со мной? — спросил он, снова заключая ее в объятия.

— Все очень красиво, — тихо ответила она. — И дом, и эта комната, и ты сам. Но мне дорога моя свобода.

— Я знаю. И не собираюсь тебя ее лишать.

— Собираешься. Разве брак не подразумевает потерю свободы?

Он печально улыбнулся:

— Мои взгляды на брак, возможно, немного отличаются от твоих, дорогая Купер. Я считаю, что в браке сам сознательно жертвуешь некоторыми свободами — насильно их у тебя никто не отбирает. И если ты выйдешь за меня замуж, то сможешь сама выбрать, от чего тебе отказаться.

— Даже если я выберу продолжать встречаться с Сюзи?

— Даже это.

— Я тебе не верю. Вы друг друга ненавидите. Каждый из вас хочет владеть мною единолично. — Она погладила его по щеке. — Признайся, Генри, ты будешь беситься, если я выберу дружбу с Сюзи.

— Из-за дружбы? Нет. — Он поймал и поцеловал ее раскрытую ладонь. — Но что, если вы больше, чем подруги?

Купер прижала ладонь к его губам, словно запечатывая рот:

— Не спрашивай. Когда ты задаешь подобные вопросы, ты уже лишаешь меня свободы.

Он бережно убрал ее руку.

— Сюзи — элемент безумия в твоей жизни, — сказал он. — Но безумие пройдет, и тогда ты вернешься ко мне. Адо тех пор я постараюсь быть терпеливым.

Теплая ладонь легла ей на затылок, его лицо приблизилось. Купер почувствовала, как все слова, что она только что наговорила, словно втягиваются в зыбучий песок и исчезают. Как только его дыхание коснулось ее губ, она закрыла глаза.

Поначалу поцелуи были нежными, но постепенно становились все более жадными и нетерпеливыми. Когда он так ее целовал, Купер чувствовала, что вся ее решимость и идеалы вылетают в трубу. Она нуждалась в его любви, хотя и не могла ответить ему так, как он того желал. Но в ее жизни должна была найтись хоть какая-то отдушина, ей необходимо было сбросить напряжение. В какой-то момент у нее возникло ощущение, будто она тонет: с такой силой ее захлестнуло желание и возбуждение. У нее слишком долго никого не было. Она обвила руками его шею и ответила на поцелуй, прижавшись к нему всем телом.

Генрих точно знал, что хочет с ней сделать, и Купер не противилась. Пусть это и не было полным обладанием, но неким компромиссом. Он скользнул между ее бедер, прокладывая путь поцелуями. Когда он достиг цели, Купер выгнулась ему навстречу, а он жадно сжал ее груди, лаская ее губами.

— Генри… — прошептала она, запуская пальцы ему в волосы.

Удовольствие хлынуло по венам, омывая тело, как наркотик. Она никогда прежде не испытывала столь сильного наслаждения. Она и не подозревала, что в сексе можно с такой полнотой задействовать все органы чувств, что плотское желание может быть настолько безжалостно — на грани каннибализма.

Казалось, его рот знает о ней все, предугадывает каждое из ее тайных желаний — и тут же их удовлетворяет. Все прежние мысли о боли и неудовольствии — да и другие мысли — будто ветром выдуло из головы. Только Генри теперь имел значение. Она хриплым голосом выкрикнула его имя, изогнулась в долгой судороге — и все напряжение разом покинуло ее тело. Реальность снова начала уплотняться вокруг нее, поднимаясь на поверхность, как суша из темных морских глубин. Посторгазменный восторг медленно разлился по венам, расслабляя каждую клеточку тела, запуская вращение вселенной заново.

Она крепко обняла его:

— Позволь мне оказать ответную услугу.

— Ты же знаешь, Купер, я хочу только одного: всю тебя, целиком и полностью. Ты права: я никогда не смогу удовлетвориться чем-то меньшим. И я готов ждать. — Он высвободился из ее объятий. — Но я хочу, чтобы ты меня увидела.

Он встал с постели и начал раздеваться, не отрывая от нее взгляда. Она лежала, откинувшись назад, волосы пламенем расплескались по подушке. Одна нога по-прежнему была согнута в колене, открывая взгляду треугольник волос внизу. Она не стала поправлять юбку, ей хотелось, чтобы ее развратная поза лишь усилила его возбуждение.

Он сложил одежду на стул и повернулся к ней, бесстыдный в своей наготе. Его тело было прекрасным: сильным, жилистым, под смуглой, по сравнению с ее белоснежной, кожей перекатывались мышцы. От природы он был крепкого сложения, но физические упражнения еще больше развили и укрепили его мускулатуру. На груди, под мышками и в паху курчавились темные волосы. Тело было покрыто старыми шрамами от пуль и штыков — память о ранениях, которые едва не стоили ему жизни.

— Теперь ты видишь, что я вовсе не стар.

— Вижу.

Купер понимала, что никогда не сможет забыть этой минуты.

— Иди ко мне. — Она протянула к нему руки.

Он отрицательно помотал головой: на его лице не было улыбки, но в глазах плескался смех.

— Я приду к тебе. В нашу первую брачную ночь. В эту постель. Я ждал тебя всю мою жизнь. Смогу подождать и еще немного.

Купер молча смотрела на него, пока он одевался. Его самообладание было значительно сильнее ее собственного, и это ее немного пугало. Он был так уверен в том, что однажды ее добьется. И что тогда останется от ее драгоценной свободы? Неужели она снова попадет в услужение к мужчине? Или это станет для нее началом новой жизни?

То, что произошло между ними в доме Генриха, изменило их отношения сразу на нескольких уровнях. Они стали ближе друг другу, и чувства Купер к нему углубились, однако и тревога ее тоже усилилась. Она впервые с тех пор, как рассталась с Амори, занялась любовью с мужчиной. Пусть и таким ограниченным способом, но она все же отдалась Генриху — вопреки всем своим громким заявлениям. Она чувствовала, что пытается избежать второго брака, но проигрывает сама себе в этой гонке. Его отъезд предоставил ей время подумать и осмыслить ситуацию.

Узнав, что Генрих уехал, Сюзи тут же пригласила Купер на послеполуденный чай. Она попросила прийти прямо к ней домой, в квартиру на улице Фобур-Сент-Оноре, и Купер послушно пришла туда в середине дня. Однако Сюзи еще не вставала.

Она с ворчанием открыла дверь:

— Господи, неужели нужно было являться в такую рань?

— Сейчас половина четвертого, — заметила Купер.

— Да, но я и легла только в девять утра. Мне нужно принять ванну. Идем.

Купер присела на край ванны, пока та наполнялась. Ванна была огромной, но Сюзи не жалела на себя горячей воды — по меркам Купер, это была самая большая роскошь, какую только можно себе позволить. Когда Сюзи погрузилась в воду, та дошла ей до подбородка.

— Думаю, пить чай мы пойдем к «Максиму», — решила Сюзи. Она протянула Купер кусок мыла. — Не помоешь мне спинку, cherie?

— Конечно. — Та начала намыливать гладкие плечи Сюзи.

— Этот твой русский… Говорят, он тебя покинул.

— Он просто на время уехал из Парижа по делу, только и всего.

— По делу, как же! Наверняка у него дело с какой-нибудь еще дурочкой.

— Я этому не верю. Он любит меня.

— А ты? Ты его любишь?

— Разумеется.

Сюзи кинула в Купер куском пены:

— Предательница!

— Я тебя тоже люблю. Не брызгайся.

— А что ты в нем любишь? Ту штуку, которую он в тебя засовывает?

— Он пока этого не делал, — усмехнулась Купер. — Но «штука» у него вполне симпатичная.

— Ты его видела?!

— Мельком.

Сюзи нахмурилась:

— У меня таких игрушек — целый ящик в комоде, найдется и получше. Если тебе это так нравится, я могла бы ими воспользоваться.

— Нет, я не хочу ничего подобного. — Купер передернуло. — Да и в любом случае дело не только в сексе. Мне нравится его компания. Я скучаю по отношениям с мужчиной. Мне нравятся мужчины. А тебе разве нет? У тебя же были любовники мужского пола.

— Я скажу тебе странную вещь. Я была со многими мужчинами, но ни один из них не был мужчиной в полном смысле слова. Понимаешь? Взять, например, Кокто. Я делила с ним постель, но любовь всей его жизни — этот его красивый мальчик, Жан Маре. И с остальными было то же самое. Ты же видишь, где я живу? В сумеречном мире, где люди меняют пол по своему усмотрению. Мужчины в нем неотличимы от женщин, а женщины — от мужчин. От этого так устаешь!

— Но я думала…

— Что ты думала?

— Я думала, тебе это нравится.

— Возможно, так оно и есть. — Тень меланхолии омрачила ее черты. — Возможно, я испорчена. Зато ты — сочный свежий персик. — Сюзи подставила покрытое мыльной пеной лицо для поцелуя. — И я никак не могу тобой насытиться.

Купер смахнула пену с ее щеки:

— Генри утверждает, что ты жестокая.

— О, так вы сплетничали обо мне?

— Он рассказал мне о твоей покровительнице. О том, что она дала тебе все, а ты выбросила ее, как старую перчатку.

Глаза Сюзи на секунду широко распахнулись. В холодном свете они казались почти золотыми. Затем она запрокинула голову и расхохоталась. Купер засмотрелась на жилку, пульсирующую на гладкой шее.

— Как старую перчатку! Дорогая, где ты набралась таких выражений? Я думала, они исчезли вместе с Сарой Бернар.

— Но ведь это правда, разве нет?

Сюзи все еще улыбалась.

— Даже если и так, то что?

— Генри сказал, впечатление было такое, что ты ее ненавидишь. Это правда?

— Если бы ты была невзрачной коричневой букашкой, а потом превратилась в красивую золотую бабочку — ты бы не возненавидела тех, кто знал тебя в бытность невзрачной букашкой?

— Думаю, я была бы благодарна тому, кто направлял меня в жизни, — ответила Купер.

Она уже поняла, что причиной пристальных взглядов Сюзи, когда та будто хотела прожечь дыру в собеседнике, являлась ее близорукость. Она ненавидела носить очки, а когда пыталась сфокусировать зрение, ее взгляд обескураживал своей прямотой.

— Чувство благодарности мне неведомо, так же как и чувство жалости, — призналась Сюзи. — Кроме того, она вообразила, что владеет мной безраздельно. А я не чья-то вещь. Что еще Генри рассказал тебе обо мне?

— Что ты разбила ей сердце.

— Похоже, у него в запасе немало рассказов. Ты ему веришь?

— Я не хочу остаться с разбитым сердцем.

— Ты мне не доверяешь?

— Если бы я тебе не доверяла, меня бы тут не было.

— И все-таки ты прислушиваешься к Генри. Почему? Потому, что он мужчина?

— Потому что он добр и искренен.

— Cherie, люди наговорят тебе обо мне кучу всякого разного. И то немногое, что они действительно знают, и то, о чем и понятия не имеют. Ты сделаешь большую глупость, если станешь всех слушать.

— Я выслушиваю всех, но ни к кому не прислушиваюсь.

— Это хорошо.

Сюзи восстала из ванны, как Афродита из морской пены, и высушила себя полотенцем. Глядя на нее, Купер не испытывала ни малейшего стыда: та вела себя, словно животное с гибким мускулистым телом, не сознающее собственной наготы, а потому и не вызывающее смущения у наблюдателя. Завитки волос в подмышечных впадинах и между ног в холодном зимнем свете тускло сияли матово-теплым золотом. Поймав на себе взгляд Купер, Сюзи развела руки в стороны:

— Я тебе нравлюсь?

— Ты красивая. И сама это знаешь.

Польщенная, Сюзи медленно покружилась, демонстрируя гибкую талию и упругие полные ягодицы.

— Я, знаешь ли, уже не так молода. Но фигуру тем не менее сохранила. Я пока еще могу показывать свое тело публике. Неплохо, да?

— Неплохо, — согласилась Купер. — А почему ты не бреешь подмышки?

— Брить подмышки — это так по-мещански. — Она высоко подняла руки и продемонстрировала кустистую поросль с обеих сторон. — Ну разве не мило?

— Для вас, француженок, — да. А для американок даже тень щетины — проклятие. Но если ты настаиваешь…

Сюзи дотронулась до треугольника волос между своих бедер.

— А здесь? — игриво спросила она. — Хочешь, я и здесь все сбрею, чтобы ты могла как следует меня рассмотреть?

— Нет.

— Почему нет, если тебе так хочется побрить мои подмышки?

— Потому что подмышки обнажают на публике, а эту часть тела — нет.

— Какая милая откровенность, — рассмеялась Сюзи. — Ты краснеешь, как роза, моя дорогая.

— Я никогда прежде не встречала таких, как ты, — сердито заметила Купер, чувствуя, как краска заливает ее щеки.

Купер смотрела на Сюзи, пока та одевалась. Ее нижнее белье из прозрачного розового шелка с кружевами, сшитое на заказ в лучшей корсетной мастерской на улице Камбон, вызывало зависть. Белье, а за ним и черный шерстяной костюм последовательно скрыли от глаз Купер гладкое бело-золотое тело.

Сюзи задумчиво оглядела Купер:

— Сегодня особый случай, и он требует особого наряда. Снимай свою одежду.

— Меня в моем наряде все устраивает.

Сюзи раздраженно фыркнула:

— А меня — нет. Раздевайся.

Это превратилось в ритуал, на совершении которого Сюзи время от времени настаивала. Проще всего было ей подчиниться. Купер сняла платье. Сюзи начала перебирать вещи в гардеробе. Они были почти одного размера, и большинство нарядов Сюзи хорошо сидели на Купер. По сегодняшнему случаю Сюзи извлекла из шкафа шелковый костюм антрацитово-черного цвета в тонкую изумрудную полоску. Она также настояла на том, чтобы самой наложить Купер макияж, и теперь сосредоточенно щурилась, подкрашивая ей губы и нанося тени на веки.

— Надень очки, — сказала Купер, — пока ты не выколола мне глаз этой кисточкой.

— Я ненавижу очки, — пробормотала Сюзи, но все же надела их.

Очки были круглыми, в черепаховой оправе и на узком лице Сюзи смотрелись довольно комично, но именно в эти редкие моменты, когда Сюзи показывала свою слабость, Купер, кажется, и любила ее сильнее всего.

Когда наконец макияж полностью удовлетворил Сюзи, она отложила кисточку, нашла Купер пару туфель от Шанель с крохотными золотыми бантиками и завершила ее туалет, водрузив на голову изящную шляпку с вуалеткой, которая не столько скрывала, сколько подчеркивала огромные серые глаза Купер.

— Я чувствую себя рождественским подарком, — прокомментировала та, разглядывая свое блестящее отражение в трюмо.

— Ты и есть рождественский подарок, — заявила Сюзи, натягивая бежевые перчатки из тонкой кожи. — Если тебе нравится одежда, можешь оставить ее себе.

Они вместе вышли на улицу. Похоже было, что собирается дождь, поэтому они пошли быстрым шагом, держась под руку и хохоча, как давние подружки.

Вечерний чай у «Максима» входил в число излюбленных удовольствий Сюзи. В самом этом ритуале было нечто невероятно женственное. На столиках в китайских вазах стояли тепличные красные розы, чай разливали в чашечки в стиле ар-нуво, да и вся чайная посуда была ровесницей ресторана. Благоухающие розами мака руны — по фирменному рецепту заведения — таяли во рту. Здесь подавали пирожные с кремом, флорентийские корзиночки с фруктами и орехами, а также волованы прямо с пылу с жару — нежные, хрустящие и легкие, как перышко, а среди сортов чая был даже «Дарджилинг». Одним словом, атмосфера здесь была такой, будто война давно закончилась или ее и вовсе не было.

Почти все столики вокруг них занимали нарядно одетые женщины: некоторые сидели компанией, но большинство были парочками и дружески болтали вполголоса, склонившись друг к другу головами. Купер стало любопытно, сколько из этих пар — не подруги, а любовницы. Она со всех сторон ловила на себе заинтересованные взгляды, в некоторых сквозило неприкрытое восхищение. Одна женщина, худая и темноволосая, не сводила с нее жадного пристального взгляда, и это даже вызывало тревогу; другая, квадратная, краснощекая, с яркими зелеными глазами, непрерывно улыбалась, словно Чеширский кот. Купер оставляла все эти авансы без ответа.

Но как же все-таки отличалась женская дружба от дружбы с мужчинами. Насколько более гибкими и утонченными были такие отношения, насколько теснее оказывалась близость, на которую мужчины, видимо, и вовсе не способны. Купер выросла в окружении четырех братьев и их друзей. Сестра была старше и к тому времени, как Купер исполнилось десять, уже вышла замуж и работала сиделкой. Матери у них не было, поэтому и знакомых женщин, с кем девочка могла бы общаться, — тоже.

За несколько недель, проведенных в обществе Сюзи, она невероятно много узнала о том, что может дать женская дружба. Ее отношения с Сюзи были расцвечены всеми оттенками эмоций: не только остроумием, восторгом и наслаждением всеми удовольствиями, которые предлагает жизнь, но и более романтическими чувствами.

После чая они прогулялись вдоль улицы Фобур-Сент-Оноре, разглядывая витрины дорогих салонов — ярко освещенные, поскольку незаметно наступил вечер. Дождь так и не собрался, и толпы зажиточных парижан, так же как и они, наслаждались променадом. И вновь Париж показался Купер неким островом, где война уже закончилась: ураган, сметающий все на своем пути, еще бушевал вокруг, а город словно пребывал в оке бури, где не было никаких разрушений.

Они зашли в салон Ланвин: он был одним из старейших модных домов Парижа, а его хозяйка — любимым модельером Сюзи. Одежда выглядела очаровательно, но поскольку теперь глаз у Купер был наметан, она сразу заметила, что эти новехонькие, с иголочки наряды, украшенные затейливой вышивкой и расшитые бусинами, уже слегка устарели. Даже нежные цветочные оттенки, казалось, отсылали к прошлому веку и более невинной эпохе. Прохаживаясь вокруг манекенов, она не могла надышаться ароматом, витающим в воздухе.

— О боже! Какой восхитительный запах!

— Это «Мой грех» — духи Жанны Ланвин. Нравятся?

— Я в восторге!

— Гелиотроп и мускус.

— Никогда не встречала ничего подобного!

Сюзи направилась к прилавку, где ее приветствовали с великой почтительностью, как особо важную клиентку.

— Дайте мне, пожалуйста, флакон духов «Мой грех».

— Это мне? — удивленно спросила Купер.

— Конечно.

— Но ты ненавидишь духи.

— Ты можешь пользоваться ими, когда меня нет рядом.

Купер была очарована маленьким черным флаконом в виде шара с золотой пробкой и коробочкой с нарисованным на ней озорным черным котом.

— Ты так добра ко мне, — вполголоса поблагодарила она Сюзи.

— Правда? А не далее чем утром ты утверждала, что я недобрая.

— Ты можешь быть и той и другой.

— И в самом деле.

Сюзи достала из сумочки помаду и тщательно подкрасила губы. Придирчиво оглядев себя в зеркальце, она решительно захлопнула пудреницу и сказала:

— Идем.

Забрав свою покупку, они перешли улицу, и Сюзи замедлила шагу антикварного салона. В витрине была выставлена коллекция изысканно инкрустированной мебели, мерцающей в приглушенном свете ламп.

— Какие красивые вещи! — не удержалась от восклицания Купер.

— О да! Эта особа знает толк в красивых вещах. Идем. — Сюзи толкнула дверь и вошла. Купер последовала за ней и тут же будто оказалась в пещере Аладдина, полной мраморных статуй, картин и мебели. Здесь были и старинные ювелирные украшения, и стеклянные витрины, заполненные тяжелыми серебряными столовыми приборами. Женщина в темно-синем костюме вышла им навстречу. И только увидев выражение ее лица, Купер поняла, где они находятся.

— Добрый вечер, Сюзанна, — сказала женщина немного сдавленным голосом, будто получила удар в живот и не могла толком вдохнуть.

— Добрый вечер, Ивонн, — небрежно ответила Сюзи. — Мы пили чай у «Максима» и, поскольку проходили мимо, решили зайти. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Нет, конечно, — усмехнулась женщина. — Почему я должна возражать? Добро пожаловать в мой магазинчик.

— Это моя дорогая подруга Купер Хиткот. Купер, это Ивонн де Бремон д’Ар.

Представленная столь официально, Купер протянула руку-’

— Enchantёе[59], мадам де Бремон.

Рука Ивонн была холодной, а пожатие вялым. Если бы Купер знала, что это магазин бывшей любовницы и покровительницы Сюзи, она бы никогда сюда не зашла. Но теперь отступать было поздно. Ивонн де Бремон было за пятьдесят, темные волосы коротко пострижены. Ее костюм кроем напоминал мужской, но именно за счет простоты линий смотрелся шикарно. В глубине магазина на коврике лежала крупная немецкая овчарка, внимательно наблюдая за ними умными глазами. Казалось, здесь непринужденно чувствовала себя одна Сюзи.

— Хорошо выглядишь, Ивонн, — заметила она, беззастенчиво окидывая изучающим взглядом лицо, руки и костюм женщины.

— Ты тоже, моя дорогая Сюзанна.

— Ах, я, как обычно, выгляжу замученной, зато ты — сама безмятежность. Связи и интриги отнимают слишком много сил. С твоей стороны умно избегать стресса, который несут с собой отношения.

— У меня нет недостатка в отношениях, — парировала Ивонн скрытый укол. — Хотя, возможно, я не так неразборчива в связях, как ты.

— Правда? А я слышала, ты теперь живешь как монашка.

— Чепуха.

— Ты превзошла саму себя, — продолжила Сюзи, обводя взглядом магазинчик. — Отличный улов. В наши дни люди так нуждаются в деньгах, что многие готовы расстаться с фамильными реликвиями за бесценок.

— Я плачу самую высокую цену, — сухо возразила Ивонн. — И тебе это известно.

— Но кто же откажется выгадать на спекуляции? — не унималась Сюзи. — Покупай дешево, продавай дорого — в этом вся суть торговли. Разве не так? — Ее улыбка стала насмешливой.

— Если ты так считаешь, — тонко поддела ее Ивонн. — Но по моему опыту, нажиться на спекуляциях невозможно. Если ты платишь мало, то и получаешь дешевку.

— Ты слишком рьяно возражаешь, Ивонн. Признайся же, тебе нравится скупать дорогие вещи за бесценок. Будь честна.

На щеках немолодой женщины выступил некрасивый, кирпичного цвета румянец.

— А я честна. У самых дешевых вещей зачастую прогнившее нутро, и их сложнее всего привести в презентабельный вид.

Сюзи, казалось, все это забавляло:

— Как скажешь, конечно.

Наблюдая за обеими не без внутреннего беспокойства, Купер припомнила замечание Диора о том, что они могли бы быть сестрами. Он был прав. Обе отличались изящным сложением, но при этом некоторым атлетизмом. Даже их лица были похожи: узкие и красивые, с ровной белозубой улыбкой. Единственное отличие заключалось в том, что Сюзи пока не пересекла невидимую черту, за которой заканчивается молодость женщины, в то время как Ивонн уже ее перешла.

— Вам понравился чай? — спросила Ивонн, оборачиваясь к Купер. — Вы, конечно, попробовали мака-руны с запахом роз? А волованы? Они утверждают, что начиняют их курицей, но, увы, начинка из кролика.

— Я люблю крольчатину, — заметила Купер. Ивонн окинула ее пренебрежительным взглядом:

— И похоже, кто-то окунул вас в духи «Мой грех».

— Полюбуйся на ее безупречный, свойственный одним лишь ирландкам цвет лица. А волосы! — Сюзи взяла Купер за руку и повернула ее к свету. — И это сияние юности! Посмотри на нее. Что может с этим сравниться? Кожа молодой женщины изысканнее любой, самой дорогой материи.

— И еще недолговечнее, — возразила Ивонн. — Это все ненадолго.

— В самом деле. И когда свежесть утрачена, она утрачена безвозвратно. — Сюзи дотронулась до лица Ивонн рукой в перчатке. Ее жест можно было бы принять за сочувственный, если бы не жестокая улыбка. — Хотя ты ведь антиквар, поэтому ничего не имеешь против. Чем стариннее вещь, тем она тебе милее, n’est-ce pas? — И она весело рассмеялась. — Если она не опутана пылью и паутиной во всех местах, ты с отвращением воротишь от нее нос.

Ивонн натужно рассмеялась:

— Ты весьма остроумна. Все еще выступаешь в этом своем клубе?

— Конечно.

— Надеюсь, ты выстоишь против l`eparation. Я слышала, они неприязненно относятся к тем, кто был слишком дружен с немцами.

— Уверена, у меня неплохие шансы противостоять им. По-моему, все мужчины в форме одинаковы, на каком бы языке они ни говорили.

— Жаль будет услышать, что тебя посадили в тюрьму, — блеснув глазами, вернула колкость Ивонн. — Тебе там вряд ли понравится, несмотря на всю твою любовь к мужчинам в военной форме. Ты будешь скучать по своим маленьким удовольствиям: волованам с крольчатиной и всему такому.

— Обо мне не беспокойся. Я всегда самостоятельно прокладывала путь в жизни.

— Не всегда, — тихо возразила Ивонн.

— Но теперь это так. — Хорошо одетая пара вошла в магазин и теперь разглядывала кресло в стиле ампир. — Не оставляй без внимания своих покупателей, Ивонн. A bientot[60], моя дорогая.

— До скорого. Заходи всякий раз, когда тебе будет нечем заняться.

— Можешь на это рассчитывать.

Женщины расцеловались, стараясь не прикасаться накрашенными красной помадой губами к щекам друг друга. Сюзи собственническим жестом взяла Купер под руку, и они вышли из магазина.

На улице Купер сердито выдернула свою руку:

— Так вот для чего ты так тщательно меня наряжала! Чтобы похвастаться мною, как каким-то комнатным пуделем!

— Возможно, в моей голове мелькнула такая мысль, — спокойно ответила Сюзи. Она выглядела на редкость самодовольно. — Но как ты можешь сравнивать себя с пуделем, cherie?

— Пудель или что-то другое, но я не твоя вещь! Я там чувствовала себя абсолютно униженной.

— Униженной? Почему?

— Потому что ты нарочно взяла меня с собой, чтобы расстроить эту женщину.

— Ты попросила познакомить тебя с ней.

— Я не просила!

— Тогда я неверно поняла твое любопытство.

— Ты вела себя с ней ужасно.

— Разве?

— Хуже некуда!

— Думаю, ты преувеличиваешь. Мы с Ивонн прекрасно понимаем друг друга.

— Да вы чуть не вцепились друг другу в глотку!

— Возможно. Но если бы мы простили друг друга, жизнь стала бы казаться нам слишком пресной.

— Так ты все свои новые победы приводишь к ней, чтобы похвастаться?

— Не глупи.

— Так и есть. У тебя на лице все написано.

Сюзи рассмеялась:

— Конечно, я хотела тобой похвастаться. Ты прекрасна. И ты — моя.

— Я не твоя! — взорвалась Купер. — Я иду домой.

— Купер, не уходи!

— Не звони мне больше.

Купер оскорбилась не на шутку. Она чувствовала себя использованной, и ей было невыносимо стыдно. По пути домой она попыталась рассмотреть этот эпизод со всех сторон и понять, почему от него так и веет дурным вкусом. Дело было даже не в том, что ее вывели напоказ, как животное на поводке, а в том, что она почувствовала себя дротиком, который обе старшие женщины метали друг в друга, чтобы побольнее уколоть. Она была не против дружбы с Сюзи, но становиться ее комнатной собачонкой и терять при этом достоинство вовсе не собиралась. Да и ее ухаживания показались вдруг удушливыми. Ей не терпелось сорвать с себя одежду, в которую ее облачила Сюзи.

Она вошла в квартиру в дурном настроении и тут же обнаружила Перл: та прикладывала примочки к впечатляющего вида фингалу.

— А с тобой что, черт возьми, случилось? — потребовала отчета Купер.

— Я наткнулась на дверь.

— Ты хочешь сказать, наткнулась на кулак. И я даже знаю — чей. — Она сердито осмотрела лицо Перл. Синяк под глазом, фиолетовый в центре и бледно-желтый по краям, уже расплылся на щеку. — Почему ты продолжаешь видеться с этим ублюдком?

— А сама-то, Медный Таз? — устало спросила Перл. — Ты одета в ее обноски и облита ее духами. Духи-то для чего тебе понадобились? Может, чтобы скрыть, что твоя интрижка дурно пахнет?

Купер кинулась в свою комнату, чтобы переодеться. Ее шкаф постепенно заполнялся подаренными Сюзи нарядами. Называть их обносками язык не поворачивался — почти все они были от Ланвин, в крайнем случае — из предыдущей коллекции, но при этом несли на себе явный отпечаток личности Сюзи. Платья других женщин могли бы пахнуть их любимыми духами — платья Сюзи хранили запах ее тела. Под мышками они пахли мускусом, и это вызывало у Купер бурю эмоций. Она даже готова была согласиться с Перл, считающей, что отношения с Сюзи изменят ее навсегда. Возможно, так оно и будет. Возможно, она хотела измениться. Разве не в изменениях сама суть жизни?

Она уже переоделась в свой старый халат, когда в дверь постучали. Это оказался Кристиан Диор с белой собачкой под мышкой.

— Гиацинта, — сказал он, извиняющимся тоном, когда его впустили и усадили возле плиты с бокалом красного вина. — Собачка Бебе. Она была заперта в его студии все это время. Бедняжка оголодала чуть ли не до смерти. Он оставлял ей и еду и воду, но они, видимо, закончились. Я подумал, не могла бы ты за ней присмотреть? Пока не вернется Бебе.

Купер взяла на руки дрожащее животное — под свалявшейся шерстью прощупывались тоненькие, как у птицы, ребрышки.

— Конечно я возьму ее.

Купер отнесла Гиацинту в ванную, чтобы помыть. Виду той был жалкий: грязная шерстка сбилась в колтуны, она закатывала глаза и дрожала всем телом. Воняло от нее ужасно. Диор пришел следом за Купер и сел рядом, глядя, как она бережно намыливает болонку.

— Как дела у Бебе? — спросила она.

Он вздохнул:

— Мне пока не позволяют с ним видеться. Но я через все это уже проходил, и это очень тяжело. Он чувствует себя совсем больным. В прошлый раз он едва не умер.

— О, Тиан! Это трагедия.

— Я больше не могу терять тех, кого люблю, Купер. Это чересчур. — Он вытер слезы и отпил глоток вина. — Спасибо, что взяла Гиацинту. Ты добрая. Я бы оставил ее у себя, но всякий раз, как ее вижу, начинаю плакать.

— Ничего, мне не трудно, — ласково ответила она. Теперь она лучше понимала его необычайную чувствительность.

Гиацинта, похоже, извалялась в льняном масле, и Купер пыталась распутать слипшиеся кудряшки.

— Могу я узнать, — осторожно спросил Диор, — куда уехал твой русский джентльмен?

— По делам.

— Говорят, дела у него деликатного свойства. Ты, наверное, беспокоишься о нем?

— Я ужасно беспокоюсь, — призналась она. — Но легче мне от этого не становится.

— А как у тебя дела с Сюзи?

— Иногда она просто восхитительна, а временами мне хочется ее удавить. Сегодня как раз был второй случай. — И она кратко пересказала ему сцену с Ивонн.

Диор поморщился:

— Похоже, Сюзи ведет себя неосмотрительно.

— Она обращается со мной как со своей собственностью. Но я ей не принадлежу. Я даже не лесбиянка. — Увидев, как Диор вздернул брови, она воскликнула: — Если честно, я ненавижу само это определение! Не понимаю, для чего вообще наклеивать ярлыки? Зачем загонять людей в такие узкие рамки?

— Поскольку, во-первых, и мы это уже обсуждали, быть лесбиянкой — профессия Сюзи. А во-вторых, если нас не относить к определенной категории, люди просто не будут понимать, как с нами обращаться. Кроме того, сам факт, что ты отрицаешь свою принадлежность к лесбиянкам, уже говорит о том, что есть женщины такого рода и ты не хочешь иметь с ними ничего общего.

— А я-то привыкла считать, что ты не в ладах с логикой, — сухо заметила она.

— Я этого никогда не утверждал. Я весьма логичен.

Купер отмыла Гиацинту насколько сумела: ей хотя бы удалось не утопить собачку, и Диор помог ей вынуть из воды дрожащее тщедушное тельце и завернуть в полотенце.

— Большую часть моей жизни я прожил, стыдясь самого себя, — тихо проговорил он. — Боль, которую мне приходилось переживать, напоминала агонию, и такую же боль испытывали и другие мужчины вроде меня. Тебе я такого ни за что не пожелаю.

— Перл говорит, что мужчины всегда будут испытывать ко мне отвращение, зная, что я совершила.

— Думаю, мужчинам проще принять женщину, которая любит других женщин, чем мужчину, любящего мужчин. По правде говоря, во многих это возбуждает интерес, именно так Сюзи и зарабатывает на жизнь.

— Я не могу этого понять.

Диор с материнской заботой вытирал полотенцем ушки и мордочку собаки.

— Вы, женщины, можете делать друг с другом что хотите, это очаровательно и не имеет никаких последствий.

— Никаких последствий?

— Просто красота ищет своего отражения. Все это настолько невинно. Как игры детей.

— Тиан! — воскликнула она. — В чем-то ты хорошо понимаешь женщин. Но в некоторых вопросах…

Он вскинул руки — сдаюсь, сдаюсь.

— Хорошо! Ты права. Впредь буду рассуждать только о своих платьях.

От Генриха не поступало никаких вестей, и выносить это было тяжело. Хотя он и отказывался говорить о своей работе, Купер была уверена, что он в опасности. Как он и предсказывал, едва освобожденную от фашистов Францию разрывали на части забастовки и внутренний саботаж. Бунты вспыхивали почти каждую неделю, когда полицейские пытались провести рабочих, отказывающихся бастовать, сквозь пикеты. Коммунисты, видимо пребывавшие в уверенности, что скорый поезд Лилль — Париж до сих пор перебрасывает к столице войска, совершили диверсию, из-за которой состав сошел с рельсов под Аррасом. Результатом ужасной катастрофы стали шестнадцать погибших и десятки раненых. Улицы Парижа были запружены вооруженными полицейскими. Правительство уверяло, что ситуация в стране находится под контролем, но никто не знал, что происходит в действительности.

В то время как уровень насилия на улицах только возрастал — а вдобавок ко всему вернулись суровые морозы, и начались метели, и угля по-прежнему не хватало, — беспокойство Купер принимало все более мрачный характер. Молчание Генриха, ранее приносившее облегчение, теперь вызывало тревогу, которая грызла ее день и ночь. У нее постоянно крутило живот от злости, смешанной со страхом. Как он мог просто взять и исчезнуть? Если он и вправду любит ее — а он говорил, что любит, — почему он так с ней поступает?

Разве что — и эта мысль ее ужасала — его захватили в плен или убили. Но чем дальше она пыталась гнать от себя эту мысль, тем навязчивее та становилась. Он сказал ей, что собирает разведданные на коммунистов, но правда была в том, что она понятия не имела, ни чем он в действительности занимается, ни с кем именно борется. Что, если его поймали? Или поставили к стенке и расстреляли?

А может, она зря о нем жалеет, и он просто нашел себе другую подружку, не такую своенравную и более послушную? Эта мысль причиняла ей муки совсем другого рода.

Он не показался ей человеком того типа, который станет звать замуж в расчете просто поразвлечься с барышней в стогу сена. Но она уже однажды сильно обманулась в мужчине, разве не так?

Кое-кто мог бы сказать, что она заигралась с Генрихом в недотрогу. Возможно, он почувствовал ее фальшь. Или, в конце концов, она стала ему отвратительна.

Воскресным утром, когда еще не стих колокольный звон в парижских церквях, Купер разбудил дрожащий Диор, глаза его горели на побелевшем, как полотно, лице.

— Мне позвонили. Насчет моей сестры. Она жива. — Он вцепился в Купер обеими руками. — Она едет домой!

Новости пришли из Красного Креста. Тюрьму, в которой содержали Катрин, освободили русские. В ней обнаружилась лишь жалкая горстка выживших. Остальные были казнены эсэсовцами или погибли от голода и холода. Но Катрин, как и предсказывала мадам Де-лайе, выжила. Ее собирались отправить домой одной из первых. Она должна будет прибыть на Восточный вокзал завтра утром на поезде с беженцами.

Все это Диор сообщил Купер, трясясь от нервного возбуждения, пока они выходили из дома.

— Нам нужно подготовить ее комнату, — говорил он. — И яйца. Нам нужны яйца!

— А яйца зачем? — спросила Купер, смеясь над его воодушевлением.

— Чтобы приготовить сырное суфле! Это ее любимое блюдо — она будет ждать, что я его приготовлю. Мне сказали, она очень худая. Нам нужно ее откормить. А сырное суфле — очень питательное блюдо, ты же знаешь. Нам всегда его готовили, когда мы в детстве болели.

— Хорошо, мы отыщем яйца.

— И цветы! Нам нужны цветы.

Они носились по Парижу. Яйца, масло и молоко в городе по-прежнему было найти трудно. Эти продукты изредка появлялись лишь в нескольких магазинах, и за ними стояли огромные очереди. Они отстояли очереди в двух из них (Диор места себе не находил от тревоги и нетерпения) лишь затем, чтобы получить у прилавка ответ, что все закончилось. В третьем им повезло купить шесть драгоценных яиц и кусок сливочного масла, в четвертом — маленькую бутылку молока и крошечный кусок сыра — как раз, чтобы хватило для суфле.

— Она была права, — не переставал повторять Диор. — Делайе была права! Все пытались уверить меня, что Катрин погибла. Но Делайе знала. Она знала! Я собираюсь осыпать эту женщину золотом.

На небольшом рынке на острове Сите, в тени собора Нотр-Дам, они нашли продавца весенних цветов.

— Они все не поместятся в ее комнату, — предупредила Купер Диора, который купил целую охапку.

— Тогда мы расставим их по всей квартире, — ответил тот.

Из-за букетов Диора почти не было видно. Она не удивилась бы, если б он купил еще и одну из певчих птичек, которые беспокойно прыгали и чирикали в маленьких клетках.

Вдвоем они подготовили комнату Катрин. Диор затопил плиту, чтобы прогреть воздух. Купер перестелила постель, сделав ее настолько теплой и уютной, насколько возможно. Ваз для того количества цветов, которое он притащил, не хватило, и ему пришлось сбегать вниз к соседям, чтобы одолжить еще парочку. Он то и дело принимался смеяться от радости и громко вскрикивать. Это было настоящим чудом! Когда миру стала известна правда об ужасах нацистского конвейера по уничтожению людей, вероятность того, что Катрин осталась жива, стремительно уменьшалась. В конце концов, теперь они знали, что миллионы людей погибли в концлагерях, неважно, были они убиты или умерли от непосильного труда и ужасных условий жизни.

— Я пытаюсь разыскать Эрве, ее жениха. Наверное, ему тоже сообщили, что она возвращается. Ох, боюсь, я сегодня не смогу заснуть, — сказал Диор, когда наконец удовлетворился наведенным порядком. — Как я смогу сомкнуть глаза?

— Хотя бы попытайся, — ласково уговаривала его Купер.

В итоге именно она не смогла заснуть, всю ночь представляя радостную встречу брата и сестры. Весь этот год с момента ее ареста Диор прожил в непрекращающейся тревоге, а через что пришлось пройти Катрин, одному богу известно. Тем не менее провидица оказалась права: Катрин Диор выжила. И в конечном счете только это имело значение.

Состав Красного Креста, отправившийся из Германии вчера днем, должен был прибыть в девять утра. Восточный вокзал, как и все парижские вокзалы в эти дни, был переполнен военными и гражданскими, которые отправлялись транзитом через Париж во все концы Европы. День выдался дождливым, и тусклый свет сочился сверху сквозь мутные стекла между стальными балками перекрытий; он едва достигал похожего на пещеру зала, где туда-сюда сновали толпы растерянных пассажиров.

На Диора было жалко смотреть: от тревожного ожидания, в котором он пребывал, его колотила нервная дрожь.

— Вдруг она опоздала на поезд? — то и дело спрашивал он. — Что, если она неожиданно заболела? Вдруг мы разминемся с ней в этой толпе? — Он пришел с букетом роз и уже помял его, постоянно прижимая к груди. — А вдруг…

— Ничего этого не случится, — заверила Купер, уверенно подталкивая его в направлении нужной платформы. — Тиан! Смотри, куда идешь! — Его чуть не задавил носильщик с тележкой, на которой горой выше человеческого роста лежали чемоданы.

Поезд опаздывал. Они ждали в толпе таких же взволнованных встречающих, которые осаждали группу представителей Красного Креста, и тем приходилось каждую минуту подтверждать: да, поезд точно прибудет, да, сейчас опоздания поездов — обычное дело, и нет, никого из пассажиров не забыли. Время от времени кто-нибудь бросался к самому краю платформы, пытаясь разглядеть из-за спин и голов прибывающий состав, но пожилой дежурный окриком возвращал его обратно.

После долгого ожидания, где-то к середине утра, гудение стальных рельсов в конце концов возвестило о прибытии поезда. Толпа радостно зашумела. Поезд мучительно медленно вползал на вокзал, казалось, дорога настолько его утомила, что он еле крутил колеса. Наконец он остановился. Облака пара, выпущенные из бойлера локомотива, оседали конденсатом на всем вокруг. Диор вцепился в руку Купер, когда с лязгом начали открываться двери вагонов и первые неясные фигуры показались сквозь клочья пара.

Представители Красного Креста установили барьер, чтобы отделить от пассажиров толпу встречающих. Это вызвало общий гнев. Люди выкрикивали имена родных и тянули руки к тем, кого смогли узнать. Чиновники были неумолимы. Беженцев выпускали к семьям по одному, отмечая галочкой их имена в списке.

— Я ее не вижу, — с несчастным видом твердил Диор, пытаясь хоть что-то разглядеть в тумане. — Ее здесь нет! — В волнении он все же окончательно смял розы.

— Должна быть, — увещевала Купер, сжимая его руку.

Она взяла с собой фотоаппарат, чтобы запечатлеть этот исторический момент, и сейчас проверяла его, чтобы убедиться, что пленка перемотана и затвор стоит в правильном положении.

Спустя мучительный час первую партию прибывших оформили и начали выпускать к родственникам на платформу. Толпа, до этого шумная и воинственно настроенная, внезапно затихла, будто увидела привидения. Кто были эти призраки? Одежда на несколько размеров больше необходимого болталась на них, как на огородных пугалах. Они смотрели перед собой невидящими глазами в темных провалах глазниц. По большей части они молчали, а если говорили, то голосами хриплыми, как скрип ножа по ржавому листу железа. Какой-то мужчина вскрикнул от жалости и отвращения, рядом громко зарыдала женщина.

Потом наступившую на платформе тишину прерывали лишь шипение пара и лязг остывающего металла, да еще голоса сотрудников Красного Креста, по очереди выкрикивающие имена.

— Диор! Мадемуазель Катрин Диор!

— Здесь! Я ее брат! — Диор рванулся вперед.

Но фигура, ожидающая его между двумя помощниками, едва ли походила на женщину: обтянутый кожей безволосый череп; тело тонкое и ломкое, как зимнее дерево. В одной руке она держала маленький чемодан, другую протянула к брату, растягивая губы в жуткой, словно на карикатуре, улыбке.

— Кристиан!

Диор беспомощно разрыдался. Он выронил розы, и их тут же затоптали, но никто этого даже не заметил. Купер забыла о своем фотоаппарате — тот бесполезно болтался у нее на шее, пока они забирали Катрин. Купер взяла у нее чемоданчик.

— О, спасибо! Но я намного сильнее, чем выгляжу. — Квадратик бумаги с именем был приколот к пальто Катрин. На фотографиях, которые Купер видела, перед ней представала молодая, хорошенькая женщина со свежим цветом лица и шапкой кудрявых волос. Сейчас от ее миловидности не осталось и следа, и только похожий на клюв фамильный диоровский нос подтверждал, что имя на бумажке соответствует действительности.

— Не переживай обо мне, Тиан! Прости, что я такая уродина. Волосы скоро снова отрастут.

— Ты красавица, — сквозь рыдания говорил Диор.

— Знаешь, я им ничего не сказала, — сообщила Катрин, пока они пробирались сквозь толпу таращившихся на них во все глаза людей. Как и другие выжившие, она передвигалась медленной шаркающей походкой, ноги ее едва держали. Ей было двадцать восемь лет, но она казалась старухой. — Они пытали меня, но я им ничего не сказала. Расскажи об этом всем. Даже если никто не спросит. Скажи, что я молчала. Я никого не предала.

— Об этом теперь не волнуйся, — ответил Диор. — Никто не посмеет ни в чем тебя обвинить.

Чемодан Катрин, который несла Купер, совсем ничего не весил. Наверняка в нем было немного вещей.

— У вас есть какая-то одежда? — спросила Купер.

— Только та, что дали в Красном Кресте. Она вся не по размеру, но я хотя бы не мерзла. Когда меня арестовали, велели взять с собой белье и теплые вещи в Равенсбрюк, но как только нас туда привезли, всю одежду сразу забрали. А русские сожгли тюремную одежду подчистую, потому что она кишела вшами. Хотя мне хотелось бы ее оставить. Я к ней привыкла.

Почему ни одному из них не пришло в голову, что Катрин будет нечего надеть?

— Я принесу вам что-нибудь из своих вещей, — пообещала Купер. — Мы почти одного роста. — Заострять внимание на том, что Катрин худее нее на несколько размеров, она не стала.

— Что ж, — сказала Катрин, словно угадав мысли Купер, — такое бывает, когда годик погостишь у немцев. Не плачь, Тиан. Я правда сильнее, чем выгляжу, клянусь тебе.

Она повторяла эту фразу всю поездку до улицы Рояль. Диор, сидевший с сестрой на заднем сиденье и наконец совладавший с собой, теперь беспрерывно целовал ее руку. Она же неотрывно смотрела в окно.

— Господи… Как чудесно снова увидеть Париж. Словно прекрасный сон. — Она робко засмеялась. — Я ведь не сплю, нет?

— Нет, cherie, это не сон.

Катрин увидела киоск:

— Ой, а можно купить газету? Мы месяцами ничего не слышали о ходе войны, только слухи и перешептывания.

Они остановились купить Катрин выпуск «Ле Монд». Она даже не стала читать, а просто прижала газету к лицу, с наслаждением вдыхая запах свежей типографской краски.

— Именно так и пахнет свобода.

Диор продолжал говорить без умолку, но Купер уже успела его изучить, поэтому от нее не укрылось, насколько он испуган внешним видом сестры. Дело было не только в истощении. Во всем ее облике появилась какая-то надломленность. Она притворялась веселой, но под поверхностным весельем глубоко затаились мука и отчаяние. Она изо всех сил пыталась держаться и словно боялась расслабиться, чтобы тут же не развалиться на части. Казалось, она забыла, что значит быть собой.

Купер поспешила домой и отобрала для Катрин часть своего гардероба. Благодаря щедрости Сюзи он значительно пополнился, и у нее появились запасные вещи. «Ей наверняка пригодится нижнее белье, — думала Купер. — И теплые трикотажные вещи — вероятно, она мерзнет из-за своей худобы. И шляпка, чтобы прикрыть бедную лысую голову».

Когда она вернулась, Диор на кухне возился с приготовлением суфле. Катрин сидела у окна, закутавшись в шаль и глядя на крыши домов. Она повернулась к Купер, приветствуя ее своей жуткой улыбкой.

— Так прекрасно снова смотреть на крыши Парижа. От вида колючей проволоки и деревьев на горизонте, к которым никогда не сможешь подойти, так устаешь.

— Я принесла вам кое-какую одежду. — Купер протянула ей подношение. — Пожалуйста, выберите то, что вам подойдет.

— Ох, Купер. Вы и вправду так добры, как рассказывает мой брат.

— Это взаимно. Он тоже был необычайно добр ко мне.

— Доброта — самая твердая валюта человечества. Ее можно встретить даже в концлагере. Пусть странно вывихнутую и поломанную, но все-таки подлинную доброту. — Она наклонилась вперед, чтобы лучше рассмотреть одежду. — У вас красивые вещи. — Но Катрин даже не пыталась к ним прикоснуться.

— Я подумала, вам может понравиться этот кардиган. Он очень теплый — из шерсти ягненка. И берет, пока у вас не отрастут волосы. — Купер протянула Катрин вещи в попытке хоть как-то ее заинтересовать.

— Такой хорошенький. — Катрин наконец протянула руку и робко погладила голубую шерсть. Купер в ужасе вздрогнула, только сейчас заметив на бледном запястье грубо вытатуированный синими чернилами номер: «57813». — Ах это… Мой номер. Ненавижу, когда он на виду.

Купер постаралась скрыть свои эмоции. Она, конечно, слышала, что в концлагерях людям ставят клеймо, но впервые увидела это своими глазами.

— Может быть, татуировку удастся свести.

— Может быть, — согласилась Катрин.

— Хотите, я принесу вам перчатки?

— А у вас найдется пара хлопчатобумажных перчаток? Это было бы чудесно. Мне так стыдно при мысли, что придется предстать перед Эрве в таком виде. Он меня не узнает.

— Он поймет. Попробуйте примерить кардиган. Вы, наверное, мерзнете.

Катрин скованными движениями вдела руки в рукава теплой шерстяной кофты.

— Он и вправду очень приятный на ошупь, — вздохнула она, обняв себя за плечи. — Спасибо.

— Пожалуйста, оставьте его себе. Мне он не нужен.

— В это трудно поверить. Но вы очень добры, — снова повторила Катрин.

Диор вышел из кухни, вытирая руки о фартук:

— Все почти готово. Прошу к столу, леди.

Они сели за маленький обеденный стол. Диор принес еду. Пахло так вкусно, что слюнки текли. Он запек суфле в отдельных формочках, и вышло великолепно: суфле поднялось пышной шапкой с золотистой корочкой. Открыв бутылку «Шабли», он разлил вино по бокалам.

— За Катрин!

Катрин засмеялась, но Купер заметила, что она почти не притронулась к вину. Она поставила бокал и теперь смотрела на суфле с тем же недоверчивым выражением, с каким до этого разглядывала одежду.

— Ешь, — подбодрил ее Диор. — Я приготовил его, как ты любишь. Как готовили в Гранвиле. Тебе нужно отъедаться.

— Да, — кивнула Катрин. Казалось, она с трудом заставила себя взять вилку. Положив в рот кусочек суфле, она закрыла глаза.

Диор выжидающе смотрел на нее.

— Вкусно? — спросил он.

Она проглотила еду и сказала:

— Это шедевр.

Он просиял:

— Ну так ешь же! Ты же знаешь, иначе суфле опадет.

Катрин съела еще немного. Внезапно она резко отодвинула стул и вскочила из-за стола.

— Простите, — выдохнула она и бросилась в туалет. Через мгновение они услышали, как ее рвет.

Диор застыл в ужасе:

— Что это с ней? — шепотом спросил он у Купер.

— Наверное, эта еда для нее слишком жирная, — также шепотом ответила Купер.

Он ударил себя по лбу:

— Господи, ну что я за идиот!

Катрин вернулась к столу:

— Прости меня, Тиан. Твое суфле восхитительно. Но мой дурацкий желудок, похоже, разучился принимать пишу.

— Ох, дорогая, это ты меня прости.

— Что вы можете есть? — спросила Купер.

— В тюрьме нам каждый день давали картофельный суп. Не суп — так, одна мутная водичка. Если кому-то случайно попадался картофельный очисток, он пытался растянуть его на весь день. Нам повезло. Мы работали на фабрике, поэтому в нас хоть как-то поддерживали жизнь. А других часто и вовсе не кормили… — Голос Катрин постепенно затих, а взгляд снова стал отсутствующим: перед глазами у нее была та жизнь.

Купер тихо встала и направилась на кухню. Она нашла несколько картофелин, морковь, лук и пучок петрушки. Тоненько нарезала овощи и бросила их вариться. Она слышала, как Диор и Катрин разговаривают вполголоса.

Когда овощи сварились, она отнесла супчик Катрин.

— Я чувствую, что причиняю вам ужасное неудобство, — вымолвила Катрин. — Мне сейчас неловко появляться в приличном обществе. Прости еще раз за суфле, Тиан. — Она медленно и осторожно начала есть суп, а Купер и Диор просто молча смотрели на нее. У обоих пропал аппетит, и суфле, к которому они так и не притронулись, медленно оседало в формочках.

На этот раз Катрин не стошнило, и через некоторое время глаза у нее начали закрываться, а голова на тонкой, как стебелек, шее склонялась все ниже к груди. Она еще раз погрузила ложку в суп, но донести ее до рта уже не смогла.

— Тебе нужно поспать, — сказал Диор.

Катрин устало подняла голову:

— Прости. Не могла уснуть в поезде. Я была так взволнована оттого, что скоро встречу тебя, Тиан. И вот я здесь, но сам видишь: плохая из меня вышла компания.

Вдвоем они под руки отвели Катрин наверх, уложили в постель и подоткнули одеяло, как маленькой. Она уснула раньше, чем они закрыли дверь в комнату.

В гостиной Диор прошептал побелевшими губами:

— Она умирает.

— И думать об этом не смей. Она через столько прошла и выжила.

— Никогда не думал, что смогу кого-нибудь ударить. Но сейчас я готов убить людей, которые это с ней сделали. — Тиан спрятал лицо в ладонях.

— Я тоже, — кивнула Купер.

В течение следующих нескольких дней Купер постепенно узнавала историю сестры Диора. Катрин Диор влюбилась в красивого молодого человека, который был бойцом Сопротивления, — Эрве де Шарбоннери. Почти сразу же она оказалась вовлечена в секретные операции против нацистов. Ее заданием было запоминать наизусть сведения о передвижениях вражеских войск и производстве оружия и передавать их «свободным французам» генерала де Голля. Участники Сопротивления думали, что хорошенькая молодая женщина на велосипеде не привлечет внимания гестапо, но они ошиблись. Ее кто-то предал. Записка, в которой ей назначили встречу с агентом на площади Трокадеро, оказалась гестаповской ловушкой. Ее арестовали и пытали в печально известных подземельях тюрьмы Ла-Санте.

— Ужаснее всего, — рассказывала Катрин, — было то, что пытали нас не немцы, а французы, наши соотечественники.

Кристиан отчаянно пытался добиться ее освобождения, умолял своих богатых клиентов вмешаться. Но никто из них не рискнул просить за Катрин. Кристиану еще повезло, что его самого не арестовали.

Теперь его переполняла радость по поводу ее возвращения, но слабость Катрин ужасала его. Он заводил разговоры о том, чтобы увезти ее в деревню, где воздух свежий, а пища здоровая, чего невозможно найти в Париже, но не мог расстаться с ней ни на минуту, да и в любом случае Катрин сейчас была не в том состоянии, чтобы осилить еще одно путешествие.

— Она всегда была моей любимицей, — шептал Диор Купер, пока Катрин спала, завернутая в одеяла. — Когда мы были детьми, я редко играл со своими братьями. А вот с Катрин… — Он нежно улыбнулся. — Катрин была особенная. Мне, понятное дело, не разрешалось играть в куклы, и она стала моей куклой. Я вплетал ей в косы ленты и завязывал бантики. Я обожал придумывать наряды и наряжать ее в них, а потом хвастаться ею на прогулке. С ней я мог предаться своей тайной страсти к кружевам и оборочкам.

— Значит, она была твоей первой музой.

— Да. И такой миленькой маленькой музой! Всегда безмятежна, всегда улыбчива. Без нее мое детство превратилось бы в кошмар. Один из моих братьев был сумасшедшим, и его пришлось поместить в специальное учреждение. Бедная мама умерла вскоре после этого. А с отцом и вторым моим братом, Раймоном, мы никогда не были близки. Я был мечтателем, живущим в мире своих фантазий. И только у Катрин имелся доступ в этот мир. Я и вправду думаю, что и сам умер бы, если бы ее потерял.

— Но ты ее не потерял, — ласково заметила Купер.

Диор накрыл ее ладонь своей:

— Она нуждается в женской руке.

— Сиделка из меня никакая, но я, конечно, сделаю для нее все, что смогу, Тиан.

Купер отвела Катрин на прием к врачу — Северине Лефевр, доброй женщине средних лет, почему, собственно, Купер ее и выбрала. Катрин попросила Купер побыть с ней в кабинете во время осмотра. Когда она, раздевшись до нижнего белья, встала на медицинские весы, Купер поняла, что Катрин еще худее, чем казалась в одежде. Руки и ноги у нее были тоненькими, как спички, ребра и тазовые кости выпирали сквозь бледную кожу, покрытую заживающими болячками и синяками. Обследование было очень тщательным и включало в том числе и проверку зрения.

В конце концов доктор Лефевр пригласила их присесть рядом с ее столом и подождать, пока она старомодным почерком расписывала диету для Катрин.

— У вас сильнейшее истощение, — сказала она, скрипя ручкой по бумаге. — Чтобы полностью поправиться, вам необходимо принимать витамины и минералы. Предупреждаю, мадемуазель Диор, это будет нелегко, но придется следовать диете до последней буквы.

— Я постараюсь.

Прежде чем они покинули кабинет, доктор обняла Катрин и троекратно расцеловала ее в обе щеки.

— Вы — пример для всей Франции, мадемуазель, — тихо сказала она.

Но заставить Катрин есть было серьезным испытанием. Диета, назначенная доктором, полная питательных мясных блюд, была очень здоровой, вот только в желудке Катрин ничего не держалось. Стоило ей съесть хотя бы лишнюю ложку, как вся еда прямиком отправлялась в унитаз, а после приступа рвоты она чувствовала себя еще более слабой и измученной. Из-за этого Диор и Купер то и дело впадали в отчаяние.

Да и достать в Париже еду, хотя война и близилась к концу, по-прежнему было нелегко. Никаких лобстеров из Гранвиля больше не присылали. Даже если они там и водились, железнодорожное сообщение было прервано. Из-за войны и постоянных забастовок прилавки магазинов оставались пусты, и людям приходилось питаться чуть ли не отбросами, как в самые мрачные годы оккупации. Мясо и вино, которые прописала доктор Лефевр, оказались практически недоступны, и было тягостно смотреть, как Катрин тошнит мясом или курицей, купленными с таким трудом и за немалые деньги.

Купер начала беспокоиться: Катрин не только не прибавила в весе, но, казалось, со времени приезда продолжала таять с каждым днем. Купер выросла в бедности и умела приготовить питательное блюдо буквально из ничего, о чем и сообщила Диору.

— В теории все это прекрасно, — сказала она, тыча в листок, написанный доктором, — но на практике никуда не годится. Если ты мне позволишь, я попробую кормить Катрин по-своему.

— Если ты считаешь, что так будет лучше, — судорожно вздохнул Диор. — Так больше продолжаться не может!

— Отлично, — кивнула Купер и отправилась на рынок. Вернулась она с полной корзиной.

— Господи, что это? — ужаснулся Диор, пока Купер с триумфальным видом выгружала на стол покупки.

— Мама называла их коровьими ножками, — объяснила та, придирчивым взглядом осматривая свои приобретения. — Это говяжьи копыта и голяшки.

— А это вообще едят? — полюбопытствовал Диор.

— И даже очень. Мама нам их готовила, когда мы болели.

— Я думал, Америка — богатая страна, — сказал Диор, отшатываясь от плиты.

— Не в тех местах, где я выросла, — ответила Купер. — Нам приходилось всемером питаться на одну зарплату фабричного рабочего. И, поверь мне, лобстеров у нас на столе не бывало.

Спустя несколько часов варки и готовки говяжьи ножки превратились в наваристый бульон и прозрачный янтарный холодец. К радости Диора, Катрин поела бульона, и ее не стошнило.

— Ты — гений! — воскликнул он, заключая Купер в объятия посреди кухни.

С этого момента Купер готовила Катрин еду из своего детства. Ее мать умерла молодой, но успела оставить детям рецепты родной Ирландии — здоровые, питательные и очень недорогие в приготовлении блюда. За неимением курятины она пекла пироги с крольчатиной, из говяжьих костей варила прозрачный бульон. Чаще всего она готовила овощные блюда. Скромный картофель теперь казался даром богов, так же как ячмень, капуста и бобы. Чутье подсказывало Купер, что, прежде чем Катрин сможет усваивать белковую пишу, предписанную врачом, ей нужно начать питаться пресной крахмалистой пищей, которая придаст ей сил, позволит вылечить желудок и постепенно восстановить аппетит.

Она обнаружила, что Катрин — сладкоежка и ее легко соблазнить сладким. Катрин могла усваивать яблочный джем и печеные яблоки, и хотя вина было не достать, Купер варила компот из изюма, который пользовался неизменным успехом. Пудинги из тапиоки и бланманже, подслащенные джемом, если не было сахара, тоже частенько появлялись у них на столе. Потеря веса, которая угрожала Катрин смертью, сначала замедлилась, а затем и вовсе остановилась. А потом настал триумфальный день, когда стрелка весов показала крошечную прибавку, что означало — плоть наконец начала нарастать на кости. Это радостное событие они отпраздновали, угощаясь боксти: жаренными на сковородке картофельными оладушками — фирменным блюдом матери Купер. Приготовление таких оладий обязательно сопровождалось песней, которой Купер тоже научила мама:

Катрин окрепла настолько, что уже могла ненадолго выходить из дома. Правда, из-за истощения глаза у нее болели от солнечного света, поэтому Купер купила ей темные очки. В этих очках и в повязанном на голове платке Катрин часто совершала вместе с Купер неспешные прогулки в саду Тюильри. Сгоревший немецкий танк оттуда убрали, и теперь, полный цветов, сад выглядел веселее.

— Неужели вы не хотите повидаться со своим женихом? — как-то осторожно спросила Купер. Эрве до сих пор не сообщили, что Катрин жива, и для Купер такое поведение оставалось загадкой.

Катрин поморщилась:

— Он думает, что я умерла. И наверное, это к лучшему.

— Почему вы так говорите?! — воскликнула Купер.

— Я не знаю, нужно ли нам продолжать отношения. Стоит ли.

— Из-за того, что с вами случилось? Но вы — красавица, и сил у вас прибавляется с каждым днем. Волосы тоже отрастут. Он будет вне себя от радости, когда увидит вас.

— Все не так просто, — хмуро ответила Катрин. Опираясь на руку Купер, она рассказала ей историю своей любви.

Катрин влюбилась в Эрве де Шарбоннери сразу — это был классический случай любви с первого взгляда: coup de foudre. Она зашла в магазин купить радиоприемник. Высокий, красивый и учтивый продавец показал ей последнюю модель. Глаза их встретились — и она тут же отдала ему свое сердце.

— Но загвоздка в том, — продолжала рассказывать Катрин, — что Эрве никогда не был моим женихом. Это было бы невозможно, потому что он женат.

— О! — в замешательстве воскликнула Купер.

— Да, вот вам и «О!», — передразнила ее Катрин. — И у него трое маленьких детей. Так что — да, он женат, — женатее некуда. Но я совершенно потеряла голову, и он тоже. Он являлся одним из основателей движения Сопротивления и тут же вовлек меня в их деятельность. Так мы втайне трудились и втайне любили друг друга. Вся наша жизнь состояла из одних тайн. Я его очень любила, можно сказать, обожала. Если бы не эта любовь, я, наверное, сломалась бы под пытками гестапо. Но я знала: если я назову его имя, Эрве убьют. Я вынесла все пытки и, благодарение Богу, смогла его спасти.

Глаза Купер наполнились слезами:

— Вы невероятно мужественная женщина.

— Любовь придает храбрости, — пожала плечами Катрин. — Ну или лишает ума. В сущности, разница невелика.

— Эрве должен узнать, что вы вынесли ради него, — сказала Купер.

— Вы так считаете? — Катрин покачала головой. — Мне кажется, это будет несправедливо: я поставлю его перед сложным выбором. Если я попрошу его вернуться ко мне, ему придется бросить жену и троих детей. Прежде, до того, как это случилось со мной, — провела она рукой вдоль своего худого тела, — наши отношения были приключением, эскападой. А теперь все серьезно. Столько людей погибло, столько пострадало. Не знаю, смогу ли я вынести еще больше мучений, смогу ли допустить, чтобы из-за меня кто-то пострадал.

— Но пока он думает, что вы находитесь в заключении или умерли, он в любом случае будет страдать.

Катрин криво усмехнулась:

— У вас такой трезвый взгляд на вещи, дорогая Купер.

— Да, пришлось его выработать. Отсутствие трезвого взгляда заставило меня совершить много ошибок. — Она помолчала. — Вы все еще любите его?

— Я думала о нем каждую минуту с того дня, как меня с ним разлучили. Я ответила на ваш вопрос?

— Да. Видимо, да.

— А как же вы сами? — спросила Катрин. — Вы ведь тоже кого-то ждете?

— Полагаю, брат рассказал вам о нем.

— По рассказам, он весьма эффектная личность.

— Да, он такой.

— Он хочет на вас жениться?

— Да.

— И вы его любите?

— Да, я люблю его. Но…

— Но вы слишком дорожите своей свободой. — Катрин пристально посмотрела на Купер.

— Что-то вроде того.

— Вы, американцы, чересчур носитесь со своей свободой. На свете, знаете ли, есть вещи и поважнее.

Купер расхохоталась:

— Это мнение героини Сопротивления?

— А вы посмотрите, до чего меня довела борьба за свободу, — сказала Катрин, стянув с головы платок и обнажая лысый череп. — Свобода драгоценна, но есть вещи еще более драгоценные.

— Я бы хотела написать о вас статью, Катрин.

— Во мне нет ничего примечательного, — возразила та.

— Конечно есть. А как же ваша смелость и все, что вам пришлось вынести? Уже одно то, что вы выжили, — невероятно вдохновляет.

Катрин осторожно спросила:

— Вы говорите о заметке в газету?

— Я, на самом деле, думала о статье для журнала, с фотографиями.

— Моими фотографиями? В таком виде, как сейчас?

— Да, непременно. Вы ведь не вечно будете так выглядеть.

— Не знаю, хочу ли я этого, — неуверенно проговорила Катрин. — Дайте мне подумать хотя бы неделю или две.

Но уже спустя пару дней Катрин пришла к Купер: она приняла решение:

— Я позволю вам написать обо мне. И сделать фотографии. Не потому, что моя история уникальна, а потому, что то же самое произошло и с другими, и многие не выжили. Люди должны знать об этом.

Катрин согласилась позировать для нескольких портретов, которые откровенно показывали, что с ней сделали нацисты. Купер понимала: для этого сестре ее друга потребуется немало смелости, поскольку фото увидят тысячи читателей, но смелости Катрин Диор было не занимать. И она была готова рассказать обо всем, что пережила.

После ареста ее допрашивали с особой жестокостью: били кулаками и кожаной плетью, выкручивали руки, держали голову под водой, пока она не начинала захлебываться. Она продолжала молчать, хотя слышала, как другие предают своих товарищей.

Когда они поняли, что она не заговорит, ее вместе с двумя тысячами узников в вагонах для перевозки скота отправили в Равенсбрюк. Состав бесконечно медленно полз по летней жаре, люди гибли в смраде запертых вагонов от духоты и жажды. Спустя несколько дней они уже ехали в окружении сотен трупов, которые начали разлагаться. Меньше половины довезли живыми до станции Равенсбрюк, куда немцы сгоняли женщин из всех завоеванных ими стран.

Равенсбрюк считался образцово-показательным лагерем: ярким примером нацистской социальной инженерии, где кнутом и пряником излечивали зараженных такими «болезнями», как религия и социализм.

В действительности в нем творились невообразимые ужасы.

— Женщины, которые не умерли от тифа, — рассказывала Катрин, — погибали от непосильного труда на фабриках. Молоденьких отсылали в так называемый госпиталь для проведения медицинских экспериментов. Им вскрывали брюшную полость без анестезии, ампутировали конечности, удаляли те или иные органы, чтобы проверить, смогут ли они без них выжить. Им кололи разные химические вещества, опробовали на них новые лекарства. Каждый день мы отвозили полные тележки трупов и отрезанных конечностей в крематорий.

Купер с трудом находила в себе силы, чтобы слушать обо всем этом, и Катрин, пожалев ее, не стала говорить об участи детей, попавших в лагерь, — настолько та была ужасна.

— После меня отправили в Бухенвальд, на завод по производству взрывчатки. Там нацисты были безжалостны: ежедневно они уничтожали самых слабых. Каждое утро начиналось с выстрелов, и мы знали, что это расстрельный взвод. Потом меня опять перебросили, на этот раз на калийную шахту. Это было целое подземное производство, основанное на рабском труде. Воздух в шахте был ядовитым, и там я чуть не умерла. А потом, по мере того как союзники подходили все ближе, они начали кидать нас с места на место: то на авиационный завод в Лейпциге, то в Дрезден, где нас в итоге и освободили русские. К тому времени, думаю, от смерти меня отделяло не больше месяца. Может, я умерла бы раньше. Русские до этого освобождали другие концлагеря, поэтому знали, чего ожидать. Они были добры к нам — кормили и одевали, а затем передавали Красному Кресту. Знаете, что придавало мне силы жить все это время?

— Что?

— Мысль о возвращении к Тиану. Мне даже снилось, что я снова с ним в Париже, мы хохочем и едим лобстера. Как мне не хотелось просыпаться после таких снов!

Купер это очень растрогало:

— Он ни на минуту не прекращал верить, что вы вернетесь. Даже каждую неделю консультировался с астрологом по поводу вас.

Катрин кивнула:

— Да, с самого детства он вечно охотился за клевером с четырьмя лепестками, собирал талисманы на удачу, придумывал заклинания. Помню, как-то раз на ярмарке цыганка погадала ему по руке. Она сказала, что женщины принесут ему счастье и он сколотит на них целое состояние. Он так обрадовался! Родители над ним посмеялись. Их насмешила сама мысль о том, что Тиан будет зарабатывать при помощи женщин — вы же знаете, какой он.

— Да, я знаю, какой он.

— Состояния он пока, возможно, и не сколотил, тем не менее на жизнь он зарабатывает за счет женщин.

— Если бы только он ушел от Лелона и основал собственный дом моды! Тогда, возможно, предсказание о богатстве еще сбудется.

— Для меня он был самым добрым и любящим из братьев. Благодаря ему мое детство было счастливым, хотя все могло быть иначе — предпосылки для этого имелись.

— Почему вы так говорите?

То, что рассказала Катрин, поразило Купер: оказывается, их мать была сторонницей строгой дисциплины, держала детей на расстоянии и была холодна с ними.

— Уверена, она нас любила, но при этом была слишком строга и вечно занята. Она не поощряла в нас проявления чувств. Нам не позволялось просто подбежать и обнять ее. Стоило кому-то нечаянно помять ей платье, сразу следовала суровая отповедь. Ее хорошее отношение следовало заслужить, а это было нелегко. Все мы ходили вокруг нее на цыпочках — все, кроме Тиана. Он повсюду таскался за ней хвостом. Он выучил все названия цветов в ее саду — даже латинские. Братья били его и дразнили маменькиным сынком, но он не обращал на них внимания. Он всеми силами стремился завоевать ее любовь.

Купер вспомнила, как Диор признался однажды, что живет ради того, чтобы доставлять удовольствие другим.

— И ему это удалось?

Катрин помедлила, прежде чем ответить:

— Думаю, она позволила ему приблизиться к ней, как никому из нас. Только его она брала в Париж к своей модистке.

— А это была особая привилегия?

— О да! Даже нас с сестрой она никогда туда не возила. Модистку звали Розина Перро, и ее ателье располагалось здесь, на улице Рояль, буквально в двух шагах от нынешней квартиры Тиана.

— Он не отрывается от своих корней, — задумчиво заметила Купер.

— Думаю, тот факт, что он мог присутствовать на примерках и наблюдать за работой портних, оказал на него сильное влияние. Для него это был загадочный мир, но он очень хотел ему принадлежать. После таких визитов он бросался меня наряжать и играл в модельера.

— Да, он мне рассказывал.

— Нам приходилось держать свои игры в секрете. Братья задразнили бы его до смерти, если бы все открылось. Я-то, понятное дело, наслаждалась его вниманием. Я боготворила Тиана и обожала, когда он со мной возился. — Она провела ладонью по начавшему отрастать ежику волос. — Но хотя Тиан сильнее всех нас пытался угодить матери, больше всего внимания доставалось Бернару. С каждым днем тот становился все более странным, и с ним почти невозможно стало общаться. А потом рухнул отцовский бизнес. Мы потеряли дом с видом на море и прекрасный сад, за которым так любила ухаживать мать. Бернара в конце концов пришлось поместить в сумасшедший дом, а мать умерла от горя. Тиан был совсем еще юношей, и смерть матери потрясла его. Я видела, как из яркого и открытого мальчика он превратился в застенчивого интроверта. Думаю, он страдал оттого, что ее забрали у него слишком рано и он так и не успел завоевать ее доверия.

Купер глубоко опечалила история Катрин. Той пришлось защищать любимого ценой своей жизни — в самом прямом смысле, но теперь она даже не могла открыто заявить о своих правах на него. Купер решила обсудить с Диором злую иронию сложившейся ситуации.

— Я догадывался, что с ней что-то происходит, — признался он. — Но я не знал, что она участвует в Сопротивлении. Даже представить такого не мог. Она всегда появлялась внезапно, жизнерадостная, как обычно. Иногда оставалась у меня переночевать, а потом снова мчалась куда-то на своем велосипеде. — Он вздохнул. — Я думал, великая тайна Катрин заключалась в том, что у нее появился возлюбленный. Я пытался ее расспрашивать, но она не называла его имени. Конечно, я предполагал, что там есть какие-то сложности: например, что он женат, из-за чего им приходится скрываться. Понимал и то, что он в конце концов разобьет ей сердце, и пытался ее предостеречь. Но я считал, что это худшее, что может с ней случиться. Я и не предполагал, что она держала в голове секретную информацию. Узнал обо всем этом, в том числе и об Эрве, уже когда ее вывезли из Франции.

— Ты же знаешь, она не выдала ничьих имен. Ей пришлось вынести невообразимые страдания ради Эрве.

— Да. Когда ее арестовали, я чуть с ума не сошел. Я метался между всеми своими знакомыми, умоляя помочь. Люди захлопывали двери у меня перед носом. Никто из них никаким боком не хотел быть связанным с Сопротивлением. Хотя сейчас, — горько заметил он, — те же самые люди объявляют себя героями. Единственным, кто согласился мне помочь, был посол Швеции, но к тому времени, как ему удалось вмешаться, было уже поздно — Катрин отправили на поезде в Равенсбрюк. А что касается богачей, которые многое могли бы сделать для спасения Катрин, они показали себя теми, кем и являются на самом деле, — убогими личностями, скрывающими душевную нищету за помпезным фасадом внешнего богатства.

— Ты собирался разыскать Эрве и сообщить ему, что Катрин жива.

Диор помедлил с ответом.

— Я нашел его, — наконец произнес он. — Он здесь, в Париже. Но я с ним пока не говорил. Катрин попросила меня этого не делать.

— Мне кажется, она страстно желает его увидеть. Ситуация — сложнее некуда. Она тоскует по нему. И рано или поздно он все равно узнает, что она жива, разве не так?

— Так. Но, возможно, она хочет, чтобы он сам принял решение, возвращаться к ней или нет.

— Да уж, это не похоже на счастливую любовь, как в романе. Если он выберет Катрин, ему придется бросить семью. А если нет — разобьет ей сердце.

— Любовь редко бывает такой, как в романах, моя дорогая, — отозвался Диор. — Наши жизни слишком запутаны, чтобы мы всерьез могли рассчитывать на счастливый конец.

Через несколько дней после их разговора в дверь кто-то постучал. Купер открыла и обнаружила на пороге незнакомца лет сорока на вид. Он был высоким и стройным, одет в твидовый пиджак, а в руках мял фетровую шляпу. Она сразу догадалась, что это — Эрве. Он слишком нервничал, чтобы заговорить первым, поэтому Купер спросила сама:

— Вы ищете Катрин?

Мужчина молча кивнул.

— Она сейчас спит. Хотите зайти и подождать, пока она проснется?

— Я тогда зайду позже. — Он шагнул назад. — Не хочу ее беспокоить.

Но Купер не позволила ему сбежать.

— Не уходите. В это время по утрам Катрин отдыхает примерно полчаса. Теперь она уже скоро проснется и будет рада вас видеть.

Нехотя он позволил ей отвести себя в комнату и усадить в плюшевое кресло. Диор еще утром ушел в салон Лелона, а она работала над статьей, пока Катрин спала.

Купер предложила ему кофе, но он отказался.

— Вы работаете, — сказал он, указав на бумаги. — Я не вовремя.

— Не переживайте из-за этого. — Она решила спросить его напрямую: — Когда вы узнали о том, что Катрин вернулась?

— Друг увидел вчера, как она гуляла с кем-то в саду Тюильри. Полагаю, это были вы?

— Да. Мы всегда там гуляем, когда погода хорошая.

У Эрве были светлые волосы, усы в ниточку и орлиный профиль. Он чем-то напомнил ей актера Эррола Флинна, игравшего отважных красавцев; неудивительно, что Катрин была сражена его мужественной красотой. Но сейчас он заметно нервничал, без конца вертел в руках шляпу, и голос у него срывался от волнения.

— Как она? — спросил он.

— Уже лучше. Когда только приехала, была очень слаба, но теперь начала поправляться.

— Говорят, вы сотворили с ней чудо. А она… она не спрашивала обо мне?

— Не знаю. Вы ведь так и не представились.

— Меня зовут Эрве де Шарбоннери.

— По-моему, она как-то упоминала это имя, — серьезно ответила Купер. — Раз или два.

— Не понимаю, почему она сразу не пришла ко мне! — Он резко поднялся и стал нервно расхаживая по комнате. — Как она могла вернуться в Париж и даже не объявиться? Это так жестоко!

— Она перенесла много страданий, — ответила Купер. — Больше, чем вы можете себе представить. Ей это далось нелегко. И не думаю, что человеку вообще легко воскреснуть из мертвых.

— Я думал, она умерла! Я уже не надеялся увидеть ее живой. И все это время она позволяла мне продолжать думать, что мертва. А она здесь, она жива!

— Катрин вынесла такие муки, каких в принципе не должно переживать ни одно человеческое существо. Она побывала в местах, о которых мы с вами не имеем никакого представления, а если бы увидели, то онемели бы от ужаса. Такое ни для кого не проходит бесследно. Но Катрин еще можно исцелить. Особенно любовью. И если вы прекратите думать только о себе и начнете думать о ней.

Он молчал.

— Простите, — наконец выдавил он из себя, — для меня это тоже нелегко.

— Ради вас она пожертвовала почти всем. Она спасла вам жизнь. — Купер придирчиво оглядела его. — Насколько вы старше ее? Лет на пятнадцать? К тому же вы женаты, и у вас трое детей.

— И что?

— Вы заставили ее выполнять поручения для Сопротивления и затащили к себе в постель. В каком порядке это произошло?

На его острых скулах выступил румянец:

— Мадам, вы понятия не имеете, каково это, когда враг оккупировал вашу страну. Франция потребовала жертвы от каждого из нас. Но немногие откликнулись на призыв. Катрин откликнулась. И Франция этого не забудет.

— Да, язык у вас подвешен неплохо.

— А вы, видимо, сами себя назначили защитницей Катрин, — резко бросил он. — Но вы ей никто. Вы даже не француженка.

— Вы правы. Я ей не родственница и не француженка. Но я ее подруга, а не телохранитель. Она пока слишком слаба, поэтому я ее защищаю, а иначе какая же из меня подруга?

Купер послышалось какое-то движение в комнате Катрин.

— Пойду проверю, как она.

Катрин проснулась и сидела на кровати. Купер присела рядом и взяла ее руку в свои ладони.

— Он здесь, — шепнула она.

— Я слышу. Я узнала его голос. — Катрин дрожала всем телом.

— Хотите, я уйду?

— Нет! Останьтесь, пожалуйста, в квартире. И попросите его подняться ко мне.

Купер позвала Эрве:

— Она хочет вас видеть.

Эрве вошел в спальню, все еще держа в руках шляпу. Купер закрыла за ним дверь, спустилась в столовую и вернулась к работе. Почти час из комнаты Катрин лишь изредка доносились их приглушенные голоса. Наконец Эрве вышел. Он на ходу попрощался с Купер и сразу ушел. Она слышала, как он торопливо сбежал по лестнице.

Купер вошла в комнату, не зная, чего ожидать. Катрин стояла у окна и смотрела на улицу. Выглядела она больной: лицо горело румянцем, глаза лихорадочно блестели. Купер встревожилась.

— Ну вот, моя дорогая Купер, он пришел и ушел, — медленно проговорила Катрин.

— Что между вами произошло?

Катрин крепко сжала ее руку худыми пальцами:

— Он по-прежнему любит меня. Ничего не изменилось.

Купер пристально вгляделась в ее лицо:

— Вы счастливы?

— Ничего не изменилось, — повторила Катрин. — До того как меня арестовали, у нас был уговор, и он останется в силе, если я соглашусь его принять.

— И в чем он заключался?

— Он никогда не разведется с женой. Он — барон де Шарбоннери и к тому же католик. Ни то ни другое не позволяет ему развестись. Это просто невозможно. Я могу быть с ним. Но никогда не смогу стать его женой. Не смогу взять его фамилию и родить от него детей.

— Это тяжелые условия.

— Но он будет моим. — Катрин лукаво улыбнулась. — Разве что-то другое имеет значение? Он мой и останется моим, так о чем еще я могу просить?

— Значит, судьба моей Катрин стать катринет-кой, — грустно произнес Диор, когда Купер пересказала ему их разговор.

— А кто такие катринетки?

— Так мы, французы, называем молодых женщин, которым уже исполнилось двадцать пять, а они так и не вышли замуж. В честь святой Екатерины, которая отказалась выйти замуж за язычника. В день празднования святой все старые девы Парижа надевают особые разноцветные шляпки. Я бы пожелал своей сестре более счастливой доли.

— Но у нее есть любовь, — заметила Купер. — И она утверждает, что ничего другого ей не надо.

— Они оба — сильные люди, — согласился Диор. — Пусть устраивают свою жизнь так, как им нравится. А ты, по его словам, устроила ему допрос с пристрастием. Буквально пытала, честны ли его намерения.

— Полагаю, что влезла не в свое дело. Я просто хотела защитить Катрин.

— Он сказал, ты была весьма сурова.

— Я немало пострадала из-за безалаберности моего мужа.

Катрин стремительно набиралась сил и спустя две недели после этих событий объявила, что переезжает из Парижа в дом семьи Диор на «Лазурном Берегу, в городке Кальян, что неподалеку от Грасса. Там, среди залитых солнечным светом цветущих полей, она быстрее поправится и воспрянет духом. Эрве де Шарбоннери едет с ней, и они вместе будут строить новую жизнь.

Купер и Диор пришли проводить их на Лионский вокзал. Катрин на прощание крепко обняла Купер:

— Спасибо вам, моя дорогая. Приезжайте ко мне в гости.

— Приеду, — пообещала Купер. Все еще худенькая и слабая, Катрин больше не напоминала те жуткие мощи, которые несколько недель назад они встречали на Восточном вокзале. Ее глаза снова светились надеждой. Они с Эрве вошли в вагон, отыскали свое купе и высунулись из окна, чтобы попрощаться напоследок.

— Спасибо вам за все! — крикнула Катрин, когда поезд тронулся. Она махала из окна, пока не скрылась в облаках пара — так же, как и появилась.

Диор плакал, уткнувшись лицом в платок, пока они шли по платформе. Купер обняла его за плечи:

— Мы скоро снова с ней увидимся.

— Моя бедная маленькая Катрин, — всхлипывал Диор. — Я должен был лучше за ней присматривать.

— Ты все равно не смог бы ничего сделать. Каждый из нас идет по своему канату, натянутому над пропастью. Все, что мы можем, — помочь друг другу подняться после падения.

Пока они пробирались через многолюдный вокзал, Купер мельком увидела в толпе до боли знакомый профиль. Поначалу она не поверила своим глазам: «Амори?» Она застыла на месте как вкопанная и окликнула его, пытаясь перекричать шум:

— Амори!

Мужчина остановился, и на секунду ей показалось, что он не обернется. Потом он повернул голову, и она увидела фиалковые глаза своего бывшего мужа. Голова у Купер закружилась. Она оставила Диора и начала проталкиваться к Амори сквозь толпу пассажиров.

— Привет, Купер, — поздоровался он.

— Я не знала, что ты в Париже.

— Я тут проездом. — Он посмотрел поверх ее плеча. — А ты, я гляжу, все так же коротаешь время с этим, как его там…

— С Диором. Мы только что проводили его сестру. — Она пыталась восстановить дыхание. Встретить его здесь было все равно что получить удар под дых. Он сильно похудел с тех пор, как она видела его в последний раз. На нем была военная форма цвета хаки, на плече висела походная сумка, светлые волосы встрепаны. — У тебя есть время поговорить?

Он взглянул на часы:

— Да, у меня еще полчаса до отхода поезда. Можем выпить по бокалу вина.

Она все объяснила Диору, тот печально кивнул и поехал домой, чтобы в одиночестве приходить в себя. Они с Амори направились в «Голубой поезд» — обильно украшенный позолотой и настенной росписью станционный буфет. В переполненном зале им удалось отыскать свободный столик в углу. Амори заказал у замученного наплывом посетителей официанта сразу целую бутылку вина.

— Хорошо выглядишь, — вскользь бросил Амори, закуривая сигарету. Было заметно, что ему неинтересно ее рассматривать, его взгляд рассеянно скользил по залу. «Мне никогда не удавалось полностью завладеть его вниманием, — с горечью подумала Купер. — И уже не удастся».

— Ты тоже, — ответила она, но это в лучшем случае было полуправдой. Теперь, когда она присмотрелась к нему вблизи, стало очевидно, что Амори сильно исхудал, и, хотя это не нанесло сильного урона его красоте, вид у него был изможденный. Щеки глубоко вваливались, когда он затягивался сигаретой.

— Где ты был? — спросила она.

Он выдохнул дым:

— Я был в концлагере в Германии.

Купер вспомнились рассказы Катрин.

— Да, ты писал мне оттуда. Наверное, там было ужасно.

— На самом деле там было потрясающе. — Глаза Амори загорелись нездоровым огнем. — Я сейчас как раз еду обратно.

— Ты все еще собираешь материал для публикации?

— Я собираю его уже не одну неделю. За эту статью я точно получу Пулитцеровскую премию. — Им принесли вино, и он разлил его в пузатые бокалы. Купер прихлебывала вино маленькими глотками; Амори пил его, как воду, не отрываясь. — Это грандиозная история, бесконечная. Постоянно вскрываются все новые и новые подробности.

— Подробности чего?

— Всего. После того как мы расстались, я попросился на передовую. Мы были участниками и свидетелями тяжелейших боев. Люди гибли каждый день, наши потери были огромны. Офицеры выжимали из нас все соки. Мы пытались опередить русских на подступах к Берлину. Я был приписан к сто пятьдесят седьмому пехотному полку, когда мы освободили концлагерь. Он был огромным и расползался во все стороны. Вонь от того места чувствовалась за милю. — Амори снова наполнил свой бокал. — Трупы были навалены горами повсюду: в вагонах, в бараках, в газовых печах и крематориях. Не тела — скелеты. Некоторые из этих скелетов все еще передвигались, как будто им забыли сообщить, что они уже умерли.

— Я не хочу этого слышать, — тихо сказала Купер.

Он натянуто улыбнулся:

— Мы тоже не хотели этого видеть. А пришлось. Наших ребят, закаленных в боях ветеранов, выворачивало наизнанку, и они рыдали, как дети. Немцы все еще пытались сжечь очередную партию трупов, когда мы явились. Знаешь, что сделали наши сержанты? Они поставили эсэсовцев к стенке и расстреляли на месте. По-хорошему, те были военнопленными и умоляли пощадить их, но наши парни только перезаряжали магазины и палили по ним снова и снова.

— Господи…

— Пока не выросла еще одна гора трупов, на этот раз немецких. — Он прикурил от непотушенного окурка новую сигарету. — Я наблюдал за всем этим действом и спрашивал себя: а чем мы отличаемся от нацистов? Правосудие это или жестокий произвол?

— И каков был твой ответ?

— Ответ: такова человеческая природа. Таковы люди. — Амори засмеялся. Он выглядел, как обычно, невозмутимым, но в смехе зияла та же пустота, что и во взгляде, как будто он что-то безвозвратно утратил, лишился чего-то важного — не внешне, а глубоко внутри. — А потом к нам присоединились заключенные. Оружия мы им не дали, поэтому они убивали бывших надзирателей камнями, железными прутьями и даже голыми руками. Они убили нескольких женщин-охранниц, после того как сделали с ними кое-что похуже.

— Как ты мог на все это смотреть? — спросила Купер.

— Мы как будто попали в ад. Наши солдаты в страхе шарахались от заключенных — этих заморенных голодом людских развалин, которые цеплялись за них, умоляя о помощи, выпрашивая еду. А они отшатывались от них, будто те вовсе не были людьми. В общем, ты же видела фотографии.

— Да, я видела фотографии.

— Меня это потрясло до глубины души. Я наконец начал что-то понимать. Кончилось тем, что наши войска двинулись дальше, а я остался. Я стал специалистом по концентрационным лагерям. Я веду подробный перечень преступлений. — Он внезапно наклонился к Купер, вцепившись ей в руку горячими пальцами. Его фиалковый взгляд прожигал насквозь. — Лагеря беспредельны. Они поглощают тебя, как пылинку. Ты можешь идти дни напролет и все еще не выйти за территорию. Ты все еще будешь находиться в аду.

— Амори, этот опыт опустошил твою душу.

— Нет. Он сделал из меня человека. — Он снова резко рассмеялся. — Это навсегда меня излечило.

— От чего?

— От многих вещей, — коротко ответил он. — Я слишком много пил, тащил в постель любую девчонку, согласившуюся пойти со мной. В моей жизни ты была единственным сдерживающим фактором, без тебя я бы полностью утратил контроль над собой.

— А теперь ты его обрел? — с тревогой спросила она, глядя, как он откупоривает вторую бутылку.

— Да. Несомненно. — Он налил вина, не отрывая взгляда от бокала.

— Мне не нравится то, что я услышала. Это совсем на тебя не похоже.

— О, похоже, еще как!

Ты слишком много пьешь.

— Как только я вернусь туда, сразу прекращу. Там я не нуждаюсь в выпивке.

— Тебе не стоит туда возвращаться. Устрой себе передышку.

— Я должен продолжать. Мне нужно докопаться до истины. Понять, что нами движет. Всегда есть что-то большее. Мы вздернули коменданта лагеря на его собственной виселице. Я все это фотографировал. Каков поворот, а? Это заводит. — Его позабавило выражение ее лица. — Шокирована? Я нуждаюсь в шоке, Купер. Он заставляет меня чувствовать себя живым. Сейчас я опрашиваю священника. Он провел в лагере три года. Три года! Он не хочет раскалываться, но я вытрясу из него информацию. Это бесценные сведения! — Амори прикончил бутылку и потянулся за сумкой. — Мой поезд отходит. Мне нужно идти.

Они коротко попрощались. Она смотрела, как он пробирается к выходу из «Голубого поезда», раздвигая толпу плечами, и до нее вдруг дошло, что Амори не задал ей ни одного вопроса о ней самой — чем она занимается, счастлива ли, все ли у нее хорошо. Когда-то она безумно его любила, но теперь как отрезало. Слишком много воды утекло с тех пор. Теперь она действительно стала частью его прошлого, так же как он — ее. Но в животе у нее все сжалось, пока она следила, как он исчезает из виду. Он показался ей не вполне психически здоровым. Купер почти жалела, что встретила его и поговорила с ним.

Купер довольно самоуверенно решила отправить историю Катрин Диор сразу в журнал «Лайф». Она не ждала никакого отклика. Но, к ее большому удивлению, от них очень скоро пришел ответ.

В «Лайфе» согласились принять и фотографии, и текст, правда, со значительными сокращениями и при условии, что они дополнят его фотографиями концлагеря, в котором находилась Катрин, и включат в серию из трех статей, которая будет называться «Истории из-за колючей проволоки». Ее часть обещали опубликовать за ее подписью.

Редактор, позвонивший из Штатов, рассыпался в комплиментах:

— Хорошая работа. Вам ведь известен девиз «Лай-фа» — «Увидеть мир вокруг, испытать и преодолеть опасности, смотреть сквозь стены, становиться ближе, находить друг друга, чувствовать»? И все это вам удалось, мисс Райли, и надеемся, удастся и в дальнейшем. Мы обещаем следить за вашими успехами.

Всего за несколько недель Купер сильно изменилась. Особенно глубокое воздействие на нее оказала Катрин Диор. Благодаря Катрин она поняла, насколько хрупка жизнь и каким недолговечным может быть счастье.

Отъезд Катрин из Парижа с мужчиной, которого та любит, но за которого никогда не сможет выйти замуж, заставил Купер испытать смешанные чувства. Жизнь несовершенна, но каждый заслуживает шанс на счастье. И нужно использовать этот шанс. Иногда приходится соглашаться на компромисс. И даже если ты когда-то совершил ошибку, это не означает, что ты обречен повторять ее вновь и вновь или без конца сталкиваться с ее последствиями.

Встреча с Амори тоже сильно ее напугала. Ужасно оказаться одиноким в этом мире — это может привести к самым вратам ада.

Как-то ночью, когда Купер лежала в постели (Гиацинта, как истинная леди, проявила деликатность и устроилась у нее в ногах), неожиданно зазвонил телефон. Она сняла трубку с надеждой, что звонит Генри. Это и вправду был он. Едва заслышав его голос, Купер разрыдалась.

— Дорогая, пожалуйста, не плачь, — попросил он.

— Я даже не знаю, жив ты или умер.

— Очень даже жив, — ответил Генри. — И тоскую по тебе.

— Ты уже едешь домой?

— Пока нет.

— А когда приедешь? — спросила она. — Я страшно по тебе скучаю. И беспокоюсь. Пожалуйста, возвращайся!

— Сразу же, как только освобожусь, — пообещал он. — Но пока у меня есть еще незавершенные дела.

— Опасные?

— Вовсе нет.

— Постарайся, чтобы тебя не убили, — попросила она, принимаясь реветь по новой. — Я не хочу остаться без тебя.

— Ты и не останешься, обещаю.

— Возвращайся, — услышала она себя будто со стороны, — и я выйду за тебя замуж.

На линии повисло молчание, и на секунду ей показалось, что их разъединили. Потом он спросил изменившимся голосом:

— Ты вправду это сделаешь?

Она проглотила внезапно вставший в горле ком: — Да.

— Ты делаешь меня счастливейшим мужчиной на свете. — В его голосе звучала искренняя радость. — Я буду в Париже через неделю. И сразу же договорюсь о заключении брака.

— Только давай просто быстро распишемся без всяких церемоний.

— Не волнуйся, я не дам тебе времени передумать.

«Что я наговорила, — спросила она себя, когда разговор закончился. — Что я наделала…»

Купер дрожащей рукой повесила трубку. Она так сильно соскучилась по Генриху, что пообещала бы что угодно, лишь бы он вернулся домой. Но разве не она еще недавно отговаривала себя от повторного брака?

Теперь она дала согласие и уже не может взять его обратно. Своим отказом она разобьет Генриху сердце. Она произнесла роковые слова, но разве она позволила бы им вырваться, если бы искренне не хотела за него замуж?

Купер попыталась отогнать сомнения прочь — время пришло. Она слишком давно болтается в Париже одна, как перекати-поле. Пора ей осесть и пустить корни, пока она не выжила из ума, как Амори. Генрих предлагает ей многое — безопасность, преданность, приятную компанию… Она снова легла в постель, прижимая к груди спящую собачку. В том, что она любит Генриха, Купер не сомневалась. А что еще в конечном счете имеет значение? Как и Катрин Диор, она могла заполучить своего мужчину, — что же ей еще нужно?

Купер была рада, что наконец сдалась.

Купер решила, что первой, кому она сообщит эту новость, станет Сюзи. Она отправилась к ней на следующий же день. В кои-то веки Сюзи встала еще до обеда, хотя и была в пеньюаре, когда открыла дверь.

Она просияла:

— Ты все-таки пришла! — Сюзи протянула Купер обе руки. — Прости меня, cherie. Я вела себя ужасно.

Купер растрогало умоляющее выражение темных глаз.

— Конечно я тебя прощаю.

Сюзи поцеловала ее в губы.

— Я боялась, что ты больше никогда ко мне не придешь.

— Пришла, как видишь, — сказала Купер с покаянным видом. — Я хотела поговорить.

— Не упрекай меня. Я тогда повела себя вульгарно и жестоко и продемонстрировала тебе самую неприятную сторону моего характера. Ты была права. По крайней мере, теперь ты видела самое худшее. Я обнажила перед тобой все уродство своей души.

— Нет в тебе никакого уродства, — улыбнулась Купер.

— Ты такая красивая, когда улыбаешься. — Сюзи пристально всматривалась в ее лицо.

Смысла тянуть дальше не было. Купер глубоко вдохнула:

— Я пришла сказать тебе, что выхожу замуж за Генри.

Все радушие Сюзи как будто мгновенно сдуло ледяным ветром.

— Что?!

— Я согласилась. Он возвращается в Париж через неделю. Мы сразу же зарегистрируем наш брак.

— Ты разбиваешь мне сердце.

— Я не собираюсь совершать подобной жестокости, уверяю тебя.

— Но ты уже совершила. С этим ничего нельзя поделать. Скажи, это из-за Ивонн?

— Нет, конечно. Нет.

— О да! Ты решила меня наказать.

Купер покачала головой:

— Нет, я просто люблю его.

Сюзи уронила лицо в ладони:

— Будь ты проклята! Никто и никогда не мучил меня так, как ты!

— Я тебя мучаю? О, Сюзи!

— Я вынесла бесконечную агонию ожидания. — Она подняла голову. Купер увидела, что Сюзи говорит совершенно искренне. Кровь отхлынула от ее лица, губы побелели. — А теперь еще это. Просто невыносимо! Нет ничего беспощаднее жестокости молодой и красивой женщины!

Купер даже растерялась.

— Ты же знаешь, у меня и в мыслях не было поступить с тобой жестоко, — тихо пробормотала она.

— Я от столького отказалась ради тебя! Оставила всех своих любовниц, забросила друзей. Каждая моя мысль, каждое желание — все, все только для тебя одной. А теперь ты меня покидаешь, и, оказывается, все мои жертвы были напрасны.

— Мы навсегда останемся подругами, — беспомощно проговорила Купер.

— Я хочу быть больше, чем твоей подругой. — Будто невзначай Сюзи позволила пеньюару распахнуться. Белья под ним не было. Теплый запах ее кожи, молочно-белого тела, сильного, как мужское, но нежного и с женственными изгибами, заполнил ноздри Купер. — Я хочу быть твоей. Хочу отдаться тебе. Неужели ты никогда меня не любила? Хоть капельку?.

— Любила, ты же знаешь. И сейчас люблю.

— Тогда почему ты меня убиваешь?

Купер понимала, что объяснение будет нелегким.

— Прости, мне жаль. Ты мне очень дорога, но я не могу всю жизнь прожить одна.

— Но тебе и не нужно быть одной! — Сюзи обхватила ее за шею длинными пальцами, притягивая к себе. Она нашла губы Купер своими губами. — Я позабочусь о тебе.

— Ох, Сюзи, — выдохнула Купер в теплые влажные губы. — Я просто не могу…

— Не говори ничего… — Она поцелуем заставила ее замолчать. — Ни о чем не думай, просто будь моей. — Она потянула Купер за собой на диван, расстегивая пуговицы на ее платье. Ее рука скользнула под ткань, огладила грудь Купер, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Сюзи, прекрати. Слишком поздно для чего-то подобного.

— Не говори, что уже слишком поздно. Я тебя умоляю, cherie. — Она набросилась на нее, как пума, всем телом прижимая к диванным подушкам. Она оплела ее руками и ногами. Ее физическая мощь впечатляла, она могла бы соперничать в беге и плавании с лучшими спортсменами, но при этом оставалась женственной и грациозной. Ее зрачки потемнели, когда она впилась взглядом в Купер. — Ты просто хотела причинить мне боль, ведь так? Ты же не собираешься и вправду выйти замуж за мужчину? Скажи мне правду!

— Правда в том, что я люблю его, а он любит меня. Мне жаль.

— Маленькая лгунья! — Сюзи завела руки Купер за голову и прижала запястья к дивану, невесомо лаская губами ее веки. — Ты говорила, что не хочешь, чтобы я страдала, — прошептала она. — И однако твои жестокие серые глаза упиваются моим страданием. Ты наслаждаешься им.

— Нет, клянусь тебе, нет!

— Мне все равно. Можешь меня мучить, если тебе так нравится. Я стану твоей жертвой, твоей рабыней, всем, чем захочешь. Можешь отхлестать меня плетью, если тебе этого хочется. Только не покидай меня!

— Мы останемся подругами.

— Да провались к черту твоя дружба! — Сюзи уселась Купер на грудь, всем своим весом сдавливая ей сердце. Вопреки разговорам о подчинении и плети, она предпочитала занимать доминирующую позицию, утверждая свою власть. — Прекрати думать о нем! — прошипела она, придавив ее, как хищник добычу. — Он никогда не полюбит тебя так, как люблю я.

Купер не могла выносить этого дальше. Ей вообще не стоило сюда приходить. Она сбросила с себя Сюзи и вскочила, застегивая лиф дрожащими пальцами.

— Я должна уйти.

— Не оставляй меня!

Купер направилась к двери.

— Прощай, Сюзи. Спасибо тебе за все.

Она слышала, как Сюзи выкрикнула ей в спину:

— Ненавижу тебя, Купер!

Она захлопнула за собой дверь, торопливо сбежала по узкой темной лестнице и выскочила на улицу.

Купер все еще колотила дрожь, когда она очутилась перед дверью в квартиру Диора.

— Что с тобой стряслось, дорогая? — спросил Кристиан, поспешно впуская ее в дом.

Она промокнула глаза платком:

— Я выхожу замуж за Генри.

— Но это же чудесно! — воскликнул он, положив руки ей на плечи и целуя в обе щеки. — Мои поздравления! А почему ты плачешь?

— Я только что от Сюзи. Заходила к ней сообщить эту новость.

Он изменился в лице:

— А! Тогда понятно. Выпьешь чаю?

Купер шмыгнула носом:

— Слава богу, я всегда могу на тебя положиться. Ты мой островок спокойствия в бурном море.

— Я так понимаю, она не пришла в восторг от твоего известия, — уточнил Диор, разливая чай в уютной маленькой гостиной.

— Она восприняла это тяжело, — призналась Купер.

— Вообще-то, новость и вправду неожиданная, — заметил он в своей мягкой манере. — Ты бы хоть предупредила заранее, дорогая. И, кстати говоря, когда свадьба?

— Генри сказал, что договорится о регистрации и возьмет разрешение на брак, так что, наверное, в субботу, пятнадцатого.

Диор вскочил, в изумлении всплеснув руками:

— Пятнадцатого? Да ты смеешься! Каким образом я успею сшить тебе свадебное платье до пятнадцатого?

Купер покачала головой.

— Не надо никакого платья, — твердо заявила она. — Это будет очень скромная церемония.

— Да какой бы скромной ни была свадьба, как можно обойтись без свадебного платья?!

— Вот так и можно. Мы просто распишемся в мэрии и тихо отметим это событие в узком кругу ближайших друзей. Ты не забыл, что я выхожу замуж во второй раз? Я уже далеко не стыдливая девственница. Я даже свою семью не собираюсь приглашать на свадьбу, они просто не успеют приехать. Да и друзей много звать не буду. Но кое-что ты действительно мог бы для меня сделать.

— Что?

— Отведи меня к алтарю вместо отца.

— С превеликим удовольствием, — согласился Диор, мило краснея. — Спасибо, что попросила. Ты ведь знаешь, я и вправду отношусь к тебе как к дочери.

Похоже, хотя бы на время ей удалось отвлечь его от мыслей о платье. Пышное торжество — последнее, чего бы ей сейчас хотелось. Лучше, чтобы все это поскорее закончилось, Генри вернулся к ней, и они зажили бы вместе, начав все с чистого листа.

На самом деле, внимание Диора сместилось от ее наряда к тому, в чем он сам пойдет на свадьбу.

— Думаю, я надену светло-серый английский утренний костюм, — радостно заявил он. — Он почти новый. И синий шелковый галстук от Шарве. И бутоньерку от Лашома. Букет невесты, кстати, тоже закажем у него.

— Я не хочу большого букета.

— Тогда ландыши, — задумчиво произнес Диор. — Мои любимые цветы, как тебе известно. О, это будет замечательно! Бебе придет в восторг. Такое событие явно его взбодрит.

— Надеюсь, Бебе не превратит мою свадьбу в цирк, как он это сделал с похоронами бедного Джорджа. Ты же не собираешься созвать всю толпу, Тиан? Пообещай, что ты этого не сделаешь!

— Ты меня знаешь: я сама осмотрительность! — истово поклялся тот, как будто не был самым большим сплетником в Париже. — Но понимаешь, дорогая, твои друзья ужасно обидятся, если ты их не пригласишь.

— Вот именно, ключевое слово здесь — «друзья». Я не хочу, чтобы вокруг меня разъезжали незнакомцы на велосипедах с одним колесом и водили на поводу жирафов.

— Сюзи могла бы прийти и спеть «Chant des adieux», — хихикнул Тиан.

Купер передернуло — впечатления от реакции Сюзи на ее новость были слишком свежи.

— Только не это!

Генрих приехал к концу недели. Он наотрез отказался рассказывать, где был и чем занимался, но был безумно рад ее видеть.

— Я сперва подумал, что ослышался, — сказал он, обнимая Купер и почти отрывая ее от пола, когда она открыла ему дверь квартиры на площади Виктора Гюго. — Думал, какие-то неполадки на линии. Наконец-то ты будешь моей!

Она радостно повисла у него на шее. Он слегка похудел и осунулся, но выглядел великолепно.

— Когда ты вернулся?

— Сегодня в шесть утра. Но мне нужно было кое-что доделать.

— Что? — ревниво спросила она.

— Важные дела. — Он довольно усмехнулся. — Я договорился со священником о венчании в церкви.

— В церкви?

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против венчания по православному обряду?

— Католики в любом случае не примут меня обратно. Но как тебе удалось так быстро договориться?

— Пришлось долго уговаривать — и многое пообещать, — серьезно ответил он. Но церковь тебе понравится. Венчаться будем в соборе Святого Александра Невского.

— Ох, Генри, — расстроилась она, — мы же договаривались о скромной церемонии.

— А чего нам стыдиться? — удивился он.

— Дело не в этом. Просто я хотела, чтобы все прошло без помпы. И ты обещал!

— Но, дорогая, это же наша свадьба! Если хочешь, церемония будет краткой и тихой.

— Да не будет она краткой и тихой! Все это выльется в два дня песнопений, курений ладаном и ритуальных процессий — и не ты ли мне говорил, что жених с невестой надевают на головы короны?!

— Ну это раньше венцы носили целую неделю, а сейчас их просто держат над головами во время обряда.

— Отмени венчание.

— Не могу. У меня целый день ушел на то, чтобы уговорить батюшку.

— Я так не хочу, — Она видела собор Александра Невского — монументальное здание в восьмом округе, с высокими башнями, увенчанными золотыми луковицами куполов, и фасадом, украшенным мозаикой. Вся русская эмиграция ходила туда на службы. — Я хотела, чтобы все прошло по-домашнему. А туда явится половина Парижа.

— Я хочу жениться по обычаю своей веры, — ласково увещевал ее Генрих. — Расписаться в мэрии — это так скучно и обыденно, дорогая. А я хочу тобой похвастаться.

— Ну нет, Генри. Я отказываюсь. Он нежно поцеловал ее.

— Пожалуйста, не отказывай мне в такой малости. Пойди на эту единственную уступку. После того как мы поженимся, я дам тебе все, что ты захочешь.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Ну пожалуйста, дорогая, ради меня!

— Я только что заявила Тиану, что он не будет шить мне свадебное платье. Он ужасно расстроился.

А теперь мне нечего надеть на свадьбу в кафедральном соборе, Генри!

— Не переживай ты об этом, — легкомысленно заявил он. — Сгодится любое платье.

Она в ярости уставилась на него. Собор будет набит до отказа. Мало того что там соберется весь цвет эмиграции — все эти престарелые князья, графы и бароны, бежавшие с родины в 1917 году, но и их изнеженные, рожденные уже в Париже, высокомерные отпрыски, не говоря уже об агентах московской тайной полиции в неприметных плащах, которые будут записывать имена в свои замусоленные записные книжки. «Любое платье»?!

— Мы можем пойти и купить подходящий наряд. — Он попытался ее успокоить, поняв, что сказал что-то не то.

— Пойти куда? Война еще не кончилась. Свадебные платья с трехметровыми шлейфами почему-то не висят в каждой витрине. Мне придется снова пойти к Тиану и умолять его, чтобы он что-нибудь придумал.

— Я, конечно, заплачу.

— Конечно заплатишь, — мрачно пообещала Купер. — В этом даже не сомневайся.

Они решили, что бледно-голубой цвет идеально подойдет для второй свадьбы, тем более что Купер переходит в другую веру. Кроме того, радостно заметил Диор, этот цвет будет прекрасно гармонировать с его галстуком. Она наденет короткую фату, прикрепленную к простенькой шляпке. На само платье пойдет десять метров серо-голубого шифона, который был припрятан у Диора в закромах. Юбку он сделает пышной и сильно присборенной, а руки, чтобы не оголять их в храме, затянет в кружевные рукавчики длиной в три четверти. Купер согласилась на маленький букетик белых лилий от Лашома, и, поскольку заниматься этим поручила Диору, оставалось только полагаться на то, что в его представлении значит «маленький».

Он, конечно, был очень доволен, что Купер передумала, и бросил все силы на этот проект, никому не доверив делать выкройки и раскрой. У них было меньше двух недель, чтобы полностью сшить платье. Большая часть этого времени ушла на примерки, покупку аксессуаров, знакомство с обрядом венчания на старославянском языке, на чем настоял Генрих, и, конечно, на подготовку торжества (его было решено организовать в доме Генриха, который сейчас спешно подготавливала целая армия слуг под руководством самого хозяина).

Многочасовой, даже в самом коротком варианте, обряд и духовное значение каждой его части — обручения, во время которого молодые держат зажженные свечи, самого таинства, когда над молодыми держат венцы, и гражданской церемонии с хлебом-солью — был подробно изложен и объяснен Купер хмурым бородатым православным батюшкой, от которого пахло ладаном и чесноком. От всего этого у нее голова шла кругом, не в последнюю очередь на нее воздействовала и сама атмосфера собора: давящие сумеречные своды, темные, смыкающиеся вокруг нее, точно тюремные, стены, увешанные позолоченными иконами, с которых на нее подозрительно взирали святые и ангелы.

Она попыталась проникнуться духом обряда, даже заучила наизусть несколько русских фраз. Но, скорее всего, самой желанной частью церемонии для нее станет та, когда в самом конце молодые разбивают на крыльце бокалы. «К тому времени, — подумала Купер, — мне точно захочется что-нибудь расколотить».

Кроме этого, ей пришлось с сожалением сообщить хозяйке квартиры на площади Виктора Гюго, что она скоро съезжает. Перл тоже придется искать другое жилье, поскольку после свадьбы Купер собиралась жить с мужем.

— Я понимаю, ты, наверное, не захочешь взять меня подружкой невесты, — сказала Перл, глядя на нее полными мольбы глазами.

— По русскому обряду венчания невесте не полагается подружка, — тактично ответила Купер, и отчасти это было правдой — священник сказал ей, что по традиции у невесты не должно быть подружки, но если очень хочется, то можно ее позвать. Однако Купер не хотелось еще больше усложнять и без того громоздкую церемонию. — Но ты ведь все равно будешь там, чтобы меня поддержать.

— Обещаю, что буду чиста от наркотиков ко дню свадьбы, — заверила ее Перл, но они обе знали цену таким обещаниям.

Сюзи не предпринимала никаких попыток связаться с Купер, лишь однажды прислала ей на площадь Виктора Гюго букетик фиалок без записки. Возможно, это было своего рода извинением за последние, брошенные в спину Купер слова. Сладкий аромат фиалок постепенно выветрился, и Купер постаралась больше не вспоминать о женщине, которая их прислала.

Подарок от Генри оказался намного долговечнее.

Он вручил ей продолговатый кожаный футляр:

— Надеюсь, тебе понравится, дорогая. Это мой свадебный подарок.

Купер открыла коробочку. На бархатном ложе лежало колье с бриллиантами и изумрудами. Ее поразила величина и ценность камней.

— Генри, оно великолепно!

— Это Бушерер. Надеюсь, ты наденешь его на свадьбу.

— Ты так щедр. Я просто слов не нахожу!

Он помог ей надеть колье. Яркие зеленые камни горели на бледной коже. Она посмотрела на себя в зеркало. Генрих встал у нее за спиной.

— Ты почему-то сомневаешься, — осторожно сказал он.

— Это потому, что мама всегда говорила — изумруды приносят несчастье. — Она увидела, как он изменился в лице. — Прости. Я сморозила глупость.

— Вовсе нет, — мрачно произнес он. — Я пойму, если ты не захочешь их надеть.

— Конечно я их надену. — Она обернулась, чтобы поцеловать его. — С гордостью. Ты заставляешь меня чувствовать себя королевой.

На следующий день Купер нашла время, чтобы забежать в агентство «Франс Пресс» и отправить статью. Ее поразил клацающий телетайп, который равнодушно изрыгал из себя сообщения со всего мира.

Выйдя из агентства, она столкнулась с человеком, спешившим ей навстречу. Им оказался Хемингуэй, как всегда встрепанный и вырядившийся в рубашку с короткими рукавами, несмотря на холод. Он поставил на тротуар футляр с пишущей машинкой и обнял Купер так крепко, что у нее перехватило дыхание.

— Как ты, черт возьми?

— Буду в порядке, когда заживут сломанные ребра, — ответила она, улыбнувшись. Ей была приятно встретить соотечественника-американца, хотя Хемингуэй умел подавлять одним своим присутствием.

— Где я могу починить машинку? — требовательно спросил он. — Дитя, это срочно. Обещаю в ответ угостить тебя обедом.

— На обеду меня нет времени. Я спешу.

— Даже не думай так просто от меня отделаться.

Она вздохнула:

— Какой марки машинка?

— «Ремингтон».

— Я знаю, где их мастерская. Это в десяти минутах ходьбы.

— Тогда идем.

Пока они шли до бульвара Капуцинок, Купер спросила:

— Вы ведь больше не собираетесь ко мне приставать?

— Только не на трезвую голову, — ухмыльнулся он. — Для этого я слишком тебя уважаю. Видел твою статью в «Лайф». Неплохо для девчонки, у которой еще молоко на губах не обсохло. Ты прирожденная журналистка.

— Я стараюсь. — Похвала была ей приятна.

— И все равно, журналистика — продажная профессия, но ты умело выбираешь клиентов, надо отдать тебе должное.

В мастерской у него забрали побитый жизнью «Ремингтон», а на время ремонта выдали напрокат другую машинку, которую он тут же прижал к груди. Купер посочувствовала ему: она-то хорошо представляла, каково журналисту вдруг остаться без пишущей машинки. Потом, как и обещал, он повел ее обедать в бистро. Там, за бутылкой бургундского и уткой-конфи, они обменялись новостями.

— Слышал, ты выходишь замуж за этого чокнутого русского, Беликовского?

— Ну а как ему быть нечокнутым? Он ведь берет меня в жены.

— Значит, это правда. Что ж, тебе больше никогда не придется беспокоиться о деньгах.

— Я выхожу за Генри не ради денег, Эрнест.

— О, ну конечно! Тебе просто нужен мужчина постарше на роль папочки.

Она ткнула в его сторону ножом, чтобы он перестал дразниться.

— Несколько недель назад я встретила Амори, — сообщила она. — Он возвращался в Германию. С тех пор я о нем ничего не слышала.

Хемингуэй нахмурился:

— Значит, ты ничего не знаешь?

— Не знаю о чем?

— О его нервном срыве. Его отправили в госпиталь в Бельгии.

Купер была шокирована.

— Он был очень дерганым, когда я его видела. Но такого я не ожидала.

— Ему поставили диагноз «нервное истощение». Он писал крупную статью. Ну сама знаешь, ту самую, за которую рассчитывал получить Пулитцера. Работал день и ночь, документируя все эти ужасы. Но в конце концов не выдержал и сломался. Армейский врач давал ему какие-то пилюли. И в один прекрасный день он принял всю упаковку разом. Они вовремя это обнаружили, еле успели. Сделали ему промывание желудка и отправили в Брюссель под тщательным присмотром.

— Бедный Амори! Я чувствую себя виноватой.

Хемингуэй выставил ладони в протестующем жесте:

— Послушай меня. Только не начинай думать, что это имеет к тебе какое-то отношение. Это не так. Тебе ясно? Амори всегда кичился тем, что его ничто не трогает. А тут его затронуло. Такое невозможно забыть, и неважно, каких ужасов войны ты прежде навидался. Самого генерала Паттона в Ордруфе рвало, как зеленого юнца.

— Амори говорил мне, что его тянет испытывать ужас.

— Такое случается. Жуткие события задевают какую-то струну в людях определенного склада. Они испытывают необычайный подъем, даже эйфорию. Но, как и любой наркотик, это выветривается, и наступает реакция — депрессия, отчаяние. Им нужна новая доза. И они пытаются воспроизвести или вернуться в ту обстановку, которая запустила такую реакцию. Это превращается в замкнутый круг из взлетов и падений, затягивающий без остатка. Достижение пиковых состояний становится самоцелью. Это опасная болезнь, которая в итоге сжирает тебя целиком.

— Похоже, вы знаете, о чем говорите.

— Может быть, — мрачно усмехнулся Хемингуэй. — Может, поэтому я и стал писателем. В лагерях творилась не просто жестокость, а настоящие зверства. В это просто невозможно поверить.

— Война вытащила на поверхность все самое худшее в людях, — заметила Купер.

— Чтобы пробудить в человеке темную сторону натуры, многого и не требуется. Война для этого не нужна, — сказал Хемигуэй, снова взяв нож и вилку. — У тебя неплохие мозги, дитя.

— Вы имеете в виду, для женщины? — нарочито любезно уточнила она.

Он усмехнулся в бороду:

— Для «модной журналистки», посвятившей себя описанию платьев и шляпок.

— Ну, я пишу не только о шляпках. Но если честно, я бы с большим удовольствием писала о прогрессе, а не о войне.

Новости об Амори были ужасны. Но беседы с Хемингуэем всегда ее взбадривали, хотя его комментарий по поводу брака с Генри был немного обидным.

Но вот от прощальной его ремарки она действительно поморщилась:

— Кончились твои бродячие денечки, цыганочка.

Чем ближе подходил день свадьбы, тем суматошнее становились приготовления к ней. А в ночь перед торжеством Купер чувствовала себя так же, как в ночь расставания с Амори: ее попеременно бросало то в жар, то в холод, колотила нервная дрожь и мучила бессонница. Она чувствовала себя совершенно больной. Купер понимала, что в ее жизни наступил поворотный момент, и сомневалась, правильную ли дорогу избрала. До этого момента она была независима. Правда, неотъемлемой частью независимости были одиночество и беззащитность, и временами она с трудом их переносила.

Жизнь с Генри обещала быть гораздо более комфортной, но, скорее всего, менее эмансипированной, — несмотря на все его обещания не сопротивляться ее стилю поведения. Мужчины только воображают себя нетребовательными и способными на уступки, но, как правило, вскоре выясняется, что это справедливо только в том случае, когда уступают им.

Она многого достигла. Повзрослела, сформировалась как личность. Продолжится ли этот процесс, если она станет женой Генри? Или она снова окажется на вторых ролях и в итоге пожалеет, что рассталась со своей свободой? Стоит ли ее решение выйти за Генри независимости, которая досталась ей дорогой ценой?

Она-то ожидала, что накануне второй своей свадьбы будет счастлива. Как знать, может, с утра она проснется, полная радости?

В итоге она почти не сомкнула глаз. В девять утра пришел Диор, чтобы помочь ей одеться и отвезти в собор. Он одевал ее, облачившись в белый рабочий халат, а свой английский костюм привез в чехле. Почему-то это вызвало у нее приступ нервного смеха.

Он суетился вокруг с мрачной сосредоточенностью. За работой Диор никогда не сплетничал и не шутил. Стоило ей слегка пошевелиться или посильнее вздохнуть — тут же следовала гневная отповедь. Даже Перл он не позволил себе ассистировать, и она молча сидела в углу.

— Ты выглядишь словно мечта. — Он наконец отступил от нее на шаг, чтобы полюбоваться результатом своих усилий. — Я всегда говорил, что у тебя прекрасная фигура.

— Ты всегда говорил, что у меня слишком маленький бюст.

— Вкусы меняются, — невозмутимо заявил он. — У тебя тени под глазами, дорогая. Хотя не могу сказать, что это тебя сильно портит.

— Я их замаскирую. — Она наложила макияж и внимательно осмотрела себя в зеркале. Диор был прав — она выглядела воплощенной мечтой. Матово-голубой шелк выгодно подчеркивал яркий блеск ее волос и оттенял цвет лица, а фасон самого платья был просто безупречен. Купер тщательно пристроила на голове маленькую шляпку и поправила вуалетку. Букет, привезенный Диором, как и следовало ожидать, был огромным и пышным. Она загородилась им как щитом.

— Мне трудно будет отдать тебя мужу, — сказал Диор с предательски повлажневшим взглядом. — Но нам пора, моя дорогая.

Чтобы отвезти ее в собор, он нанял «даймлер-бенц», по слухам, ранее принадлежавший последнему немецкому коменданту Парижа, генералу Дитриху фон Хольтицу. Перл последовала за ними на такси. Купер испытывала странное отупение, садясь в огромный, сверкающий черный автомобиль, к приборной доске которого все еще был прикручен немецкий орел.

— Эта машина похожа на катафалк, — заметила она.

— Однажды, еще до войны, я поехал в Венецию в компании одного молодого человека, в которого был страстно влюблен. Мы наняли гондолу, чтобы прокатиться по Гранд-каналу. Гондольеры рассказали нам, что гондолы изготавливают те же ремесленники, которые делают гробы. Вот почему они такие черные и блестящие.

— Это оказалось дурным предзнаменованием? — спросила она.

— К несчастью, да. Я его обожал, но он быстро мною насытился и бросил меня в этом гробу, а сам пустился преследовать венецианского фавна.

— Бедный Тиан!

— Как ты себя чувствуешь, petite?

Она возбужденно крутила тяжелое изумрудное колье, душившее ее.

— Я ужасно нервничаю.

— Тебе помогут пройти через обряд.

— Обряд меня совершенно не волнует. Я переживаю о том, что будет после.

— Ты имеешь в виду nuit de noces[61]? — деликатно спросил он.

— Нет, глупенький. Я переживаю о том, что будет в следующие пятьдесят лет.

— А!

К счастью, он воздержался от дальнейших комментариев. У нее и без того сердце выпрыгивало из груди, и она с трудом заставляла себя дышать медленно и спокойно. Купер смотрела в окно на серые парижские улицы, неизбежно приближающие ее к цели путешествия. Утро было дождливым, и булыжники мостовой влажно блестели; девушки на велосипедах низко наклонялись вперед, надвинув капюшоны плащей, которые ветром тут же отбрасывало назад, стоило им поднажать на педали. Они крутили их, сверкая икрами в тонких чулках, и выглядели такими свободными!

Она вспомнила пророчество Хемингуэя: «Кончились твои бродячие денечки, цыганочка».

Район Парижа вокруг собора напоминал Москву в миниатюре: русские рестораны, русские названия. Они ехали по улице Петра Великого. Собор уже показался в ее конце: его купола переливались золотыми пузырями на фоне серого неба. Диор велел шоферу подъехать к самому крыльцу. Тот величественно исполнил указание.

— На улице сыро, — напомнил Диор. — Не забудь приподнять подол, чтобы он не волочился по лужам.

«Даймлер» остановился у парадного входа. Чтобы взглянуть на невесту, снаружи собралась целая толпа. В ней Купер разглядела Бебе — его уже выпустили из больницы Питье-Сальпетриер, но он все еще был слаб и опирался на плечо Кокто. Борода его была всклокочена, а лицо бледно, как рыбье брюхо. Заметив Купер, он выкрикнул ее имя, изображая веселье, которого явно не чувствовал. Его приветственный возглас напомнил ей, как он кричал, когда они оставили его запертым в палате.

Вызывающие наряды богемы причудливо мешались с подчеркнуто чопорными костюмами русских эмигрантов. Двери центрального входа были распахнуты настежь, и взгляду Купер открылось сумрачное пространство собора, заполненное людьми до самого алтаря, на котором лежали их венчальные кольца и где тускло мерцала позолотой в свете свечей многочисленная церковная утварь. Из собора доносилось монотонное гудение мужского хора.

На нее волной накатила паника.

Подобрав одной рукой платье и сжав другой букет, она ждала, пока Диор, который уже вышел, обойдет машину и откроет ей дверь. Порыв холодного сырого ветра ворвался в уютный кожаный салон. Вместе с ним из собора донесся слабый аромат ладана и мирры. Запах мирры и явился последней каплей. Внутри у нее что-то сдвинулось. Она почувствовала себя так, будто вывихнутый сустав вдруг встал на место.

— Я не могу этого сделать, — сказала она, глядя Диору прямо в глаза.

Тот часто заморгал и застыл на месте с протянутой рукой в тонкой кожаной перчатке.

— Что?

— Я не могу. Я передумала.

— Купер! О чем ты говоришь?

— Тебе придется пойти к Генри и все ему объяснить. Его глаза чуть не вылезли из орбит:

— Объяснить? Прости, что именно я должен объяснить?

— Что сегодня я не выхожу замуж.

— Ты шутишь?

Но по лицу ее явно читалось, что шутить она и не собиралась.

Он прижал ладони к щекам:

— Oh, mоn Dieu.

Перл, только что подъехавшая на такси, выглянула из-за плеча Диора:

— Что здесь происходит?

Купер охватило странное спокойствие, она будто наблюдала за собой со стороны. Паника внезапно схлынула. Все как отрезало. Сердце у нее ныло, но она была уверена, что поступает правильно.

— Генри сейчас выйдет и начнет меня уговаривать, — сказала она, — поэтому я возвращаюсь на «даймлере» к тебе на квартиру. А ты возьмешь такси Перл, после того как сообщишь им новость. — Она протянула руку. — Дай мне ключи.

Диор машинально полез в карман и достал ключи от квартиры.

— Но что я скажу Генри? — спросил он с несчастным видом.

— Скажи, что я передумала, — ответила она.

— Но он захочет знать почему!

— Да, полагаю, захочет.

— И что я скажу?

— Скажи, что на похоронах моего отца жгли мирру.

— Дорогая, — пролепетал Диор слабым голосом, — но это вряд ли утешит жениха, в волнении ожидающего тебя у алтаря.

— Полагаю, ты прав. Передай ему, что мне жаль. И если он когда-нибудь снова захочет со мной разговаривать, я постараюсь ему все объяснить.

— Не делай этого, Купер, — тихонько попросила Перл.

Купер молча помотала головой. Поддернув подол своего чудесного пудрово-голубого платья, она захлопнула дверь «даймлера».

— На улицу Рояль, пожалуйста.

Шофер с невозмутимым выражением лица завел автомобиль и тронулся с места.

Купер вдруг вспомнила:

— Подождите! — Она сняла тяжелое изумрудное колье, высунулась из окна и протянула его Диору, который взял его, глядя на нее с открытым ртом. — Пожалуйста, верни ему это и передай спасибо.

Диор молча повернулся и пошел в собор, низко склонив лысеющую голову. А Купер умчалась прочь под припустившим дождем.

Следующие два часа она провела одна в квартире Диора. Купер сняла сшитое им свадебное платье, села у окна, уставилась на улицу и погрузилась в раздумья.

Почему Генри не прислушался к ее пожеланиям по поводу свадьбы? Если бы они договорились скромно расписаться в городской мэрии, она бы вошла туда без внутреннего содрогания и спустя полчаса вышла бы оттуда графиней Беликовской. Дело было даже не в самом соборе, а в том, что он собой символизировал: в той огромной массе ожиданий и обязательств, которые налагает на женщину брак.

В первый раз она выходила замуж радостно и не испытывала никаких мучительных сомнений. Теперь же все было по-другому. Она повела себя как ребенок, который, раз обжегшись, начал бояться огня. Но она по-прежнему была спокойна, потому что понимала — для себя она сделала правильный выбор. Однако это не мешало ей сокрушаться о Генри. Она выставила его на публичное унижение, хуже которого и придумать нельзя. В русской эмигрантской общине, среди высокомерных «бывших», этот случай будут обсасывать годами. Генри ее возненавидит. Больше того, он затаит на нее глубочайшую обиду. Скорее всего, она так его разочаровала, что он никогда больше не захочет ее видеть.

У Купер не было ни одного оправдания, кроме «я передумала», а подобную взбалмошность и капризы она и сама считала прерогативой легкомысленных дурочек и терпеть не могла эти качества.

Наконец вернулся Диор: лицо у него было красным, от него несло алкоголем. Она помогла ему снять пальто.

— Как Генри? — взволнованно спросила она.

— Он был великолепен, — ответил Диор. — Прямо у алтаря произнес краткую речь и поблагодарил всех, кто пришел. А затем пригласил их к себе. И почти все поехали. Его дом до сих пор полон престарелых графинь в туалетах девятнадцатого века, которые взирают на всех свысока, не забывая при этом есть и пить. И знаешь, моя дорогая, — Диор потрепал ее по плечу, — Генри не высказал ни единого упрека в твой адрес. Ни одного слова.

После этого Купер разразилась слезами:

— Я разбила ему сердце!

— Да, думаю, это правда, — сказал Диор. — Конечно, нужно его хорошо знать, чтобы это заметить, но так оно и есть. По глазам видно.

— О господи!

— Это он передал тебе. — Диор отдал ей перевязанную ленточкой коробочку. На крышке золотыми буквами кириллицей были выведены их с Генри имена, а внутри лежал кусок свадебного торта, украшенный марципаном и розовыми сахарными розочками. — Сказал, ты, наверное, проголодаешься.

— Он разрезал торт? — спросила она сквозь слезы.

— Ну да. До следующей графини он не доживет. И потом, время военное. Никто не станет выбрасывать на помойку трехслойный свадебный торт от Ладюре.

— Захочет ли он когда-нибудь со мной заговорить?

— Тут я тебе ничего не могу сказать, — пожал плечами Диор. — Но очень сомневаюсь. Ты, вообще-то, выставила его дураком.

— Это еще мягко сказано.

— Такой гордый мужчина, как Генри, вряд ли отнесется к этому легко.

— Должно быть, он теперь меня ненавидит.

— Он вполне может подослать к тебе наемных убийц с гарротой, — сказал Диор. — Я слышал, в Москве они так решают подобные дела. Но хорошая новость заключается в том, что теперь ты еще какое-то время проведешь со мной. Тебе придется пожить у меня. Я подготовлю твою комнату.

Эра площади Виктора Гюго подошла к концу. Перл переехала куда-то в трущобы Монмартра. Куда именно, она не сказала, но Купер решила, что та снова съехалась с Петрусом. Все лишние вещи, кроме мебели, которую Купер не покупала, она отвезла для хранения на склад, после чего переехала к Диору с чемоданом одежды, пишущей машинкой и фотооборудованием — практически с тем же набором вещей, что и в первый раз. От Генри не было ни слова.

Открытие выставки «Театр де ла Мод» прошло под фанфары и широко освещалось в прессе, что отчасти позволило Купер сместить фокус внимания. Десятки тысяч зрителей посетили выставку в первую же неделю, оставаясь каждый день до самого закрытия — в девять вечера. Каким-то образом все диорамы оказались закончены, последние стежки на последних нарядах доделаны, финальные штрихи наложены, и все это произошло до того, как двери выставки распахнулись перед нетерпеливой публикой.

Лавируя среди толпы, заполнившей залы, Купер чувствовала, что парижане сгорают от нетерпения увидеть все своими глазами. Оригинальность самой идеи, титанические усилия, вложенные в создание миниатюрных моделей и их удивительной красоты костюмов, — от всего этого просто голова шла кругом. И что еще важнее: сама эта выставка была как обещание возрождения Парижа и Франции, поэтому люди шли и шли, чтобы не только поглазеть, но и отпраздновать это возрождение. Купер видела, что многие посетители плакали от нахлынувших эмоций. Со времени ухода нацистов это было, по сути, первое настолько масштабное и радостное мероприятие.

Выставка стала персональным триумфом Кристиана Берара, который отвечал за ее художественное оформление, — точнее, стала бы, если бы он не являл собою столь жалкое зрелище. Он опирался то на трость, то на плечо Диора и выглядел изможденным до предела. Диор, со свойственной ему добротой, возился со своим другом, как мать с больным ребенком, повсюду сопровождая его во время появления на публике, обходя стороной места, где тому могли предложить алкоголь или наркотики, и заставляя периодически отдыхать, не дожидаясь рецидива болезни.

Жалкий вид Бебе особенно контрастировал с яркой весной, наконец пришедшей в Париж. На улицах цвели вишни, небо сияло голубизной — всюду торжествовала жизнь, а Берар выглядел умирающим.

Самой Купер открытие выставки позволило отвлечься от мыслей о несостоявшейся свадьбе и тех страданиях, которые по ее воле испытал Генри. Оно также послужило окончанием ее самого амбициозного на сегодняшний день журналистского проекта: она сделала последние фотографии залов, заполненных посетителями, и дописала последние несколько абзацев.

Пока самой зрелищной из всех представленных платформ ей показалась та, где было изображено горящее здание с парящими над ним фигурками в шелковых одеяниях. Эта миниатюра была детищем Кокто.

— Моя инсталляция — дань уважения фильму «Я женился на ведьме» с Вероникой Лэйк в главной роли, — поведал он Купер. — Вы его, конечно, смотрели?

— Конечно! — с энтузиазмом подтвердила Купер. — Потрясающая идея!

— Это та сцена, в которой загорелся отель. Весьма драматично, вы не находите?

— О да! И такие необычные платья!

— Платья? Платья меня совершенно не интересуют, — надменно заявил он. — Я вообще равнодушен к моде. Просто решил поддержать своих друзей. — Он взмахнул длинным мундштуком, обводя зал. — Весь замысел этой выставки абсурден, именно абсурдность затеи и привлекла меня.

— Но нашим читателям мы об этом, пожалуй, не скажем, — сказала Купер, быстро строча в своем блокноте.

Куда бы она ни бросила взгляд, повсюду видела чудеса: крошечные, сделанные вручную пуговицы на жакетах; словно стачанные домовыми-сапожниками миниатюрные кожаные туфельки, надетые на маленькие ножки. А шляпки! Украшенные цветами, вуалями, лентами, своей экстравагантностью они могли поразить чье угодно воображение.

На куклах были надеты парики с невероятно правдоподобными прическами: спадающими каскадом кудрями или высокими начесами. Фарфоровые лица миниатюрных манекенщиц были тщательно раскрашены. На изысканных накидках покачивались крошечные кисточки; мерцающий шелк всех мыслимых расцветок был изящно драпирован, и в воздухе повсюду носился запах серицина. Банты, перья, оборки и рюши подчеркивали женственные изгибы фигур, а роскошные воланы юбок и платьев скрывали голые проволочные каркасы манекенов.

На тонкие ручки были натянуты маленькие перчатки с микроскопическими швами, с запястий свисали браслеты от Картье и «Ван Клиф и Арпель», а также сумочки, сшитые Эрмесом и Луи Виттоном. Для искушенного зрителя сразу становилось очевидным, что за этими нарядами, умело расшитыми бисером, жемчугом и пайетками, стоит нечто большее, нечто гораздо более значительное.

На развалинах мира, разрушенного войной и разграбленного завоевателями, прямо на глазах людей возникало видёние нового мира, в котором вновь воцаряются стиль и красота. Как будто после всех ужасов явилась команда эльфов и начала сшивать разорванную ткань мироздания. Купер подумала, что все это похоже на волшебную сказку. Выставка растрогала ее до глубины души и наполнила восторгом.

Генри по-прежнему не объявлялся, и Купер вновь окунулась в мир Диора и Берара. Когда Диор слишком уставал быть сиделкой у Берара, она нянчилась с Диором. У нее единственной были на это права, поэтому она отвечала за все перемещения и возила обоих мужчин по городу, пока длилась выставка. Большая часть ее статьи строилась вокруг гения Берара, потому что без его объединяющего художественного таланта «Театр де ла Мод» попросту не состоялся бы. Как сказал Диор: «Командовать несколькими десятками парижских домов моды — задача не для простого смертного».

Впрочем, примерно через неделю после открытия выставки, когда она печатала на машинке у себя в комнате, раздался звонок в дверь, и спустя минуту к ней заглянул Диор.

— Это Генри, — сообщил он, удивленно вскинув брови. — Он хочет с тобой поговорить. Сказать ему, чтобы ушел?

— Нет, — ответила Купер. Настало время встретиться с ним лицом к лицу и ответить за свой поступок. — Я хочу его видеть. — Собравшись с силами, Купер встала из-за прикроватного столика, который использовала как рабочий, и отправилась разбираться с Генри.

— Я пойду погуляю, — поспешно сообщил Диор, хватая с вешалки пальто и шляпу и дипломатично удаляясь.

Когда Диор ушел, Купер тут же начала не единожды отрепетированную речь:

— Генри, мой разрыв с Амори был настолько болезненным…

Но он выставил ладонь в предупреждающем жесте, останавливая ее:

— Я пришел извиниться.

Она даже отпрянула от неожиданности и спросила, заикаясь:

— За… за что?

— За все. За то, что настоял на венчании в соборе, хотя ты этого совершенно не хотела. За эти несчастные изумруды. И не только. Еще за то, что торопил тебя выйти за меня, хотя ты была к этому не готова. За то, что вынуждал тебя отбросить сомнения и игнорировал твои опасения. За то, что забыл, что ты уже пережила один неприятный опыт и не до конца от него оправилась. За то, что, страстно желая видеть тебя своей женой, принял твое предложение, которое ты сделала в момент, когда была одна и когда тебе было страшно. Мне не следовало этого делать, и мне ужасно стыдно за себя. За все это я приношу свои извинения. Мне остается только надеяться, что ты меня простишь и наши отношения на этом не закончатся.

— Ох, Генри!..

Теперь она видела, какую сильную боль причинила ему: виду него был такой, будто он не спал и не ел несколько дней подряд.

— Тебе не нужно ничего сейчас говорить. Я на некоторое время уезжаю из Парижа по делам. Но я вернусь, и если мне посчастливится, хотя я и не заслуживаю счастья, возможно, мы останемся друзьями.

Купер сглотнула ком в горле:

— Мы всегда будем друзьями.

Он кивнул.

— Если жизнь меня чему и научила, так тому, что никогда не стоит терять надежду. — Он положил руки ей на плечи и легонько поцеловал в щеку. — До свидания, Купер.

Когда дверь за ним закрылась, она подошла к окну и смотрела, как он быстрым шагом уходит по улице. Генри еще не успел затеряться в толпе, а она уже не видела его, потому что перед глазами все расплывалось от слез.

Ко второй неделе количество посетивших выставку «Театр де ла Мод» достигло двухсот тысяч человек. Все вырученные средства пошли в фонд Entraide Francaise — национальной организации взаимопомощи, созданной в годы оккупации, но в действительности в выигрыше оказались дома моды, триумфальные инсталляции которых произвели такой фурор. Великие французские модельеры, четыре долгих года вынужденные прислуживать нацистам, наконец-то снова стали создавать для французов одежду — пусть пока и в миниатюре.

Диора не было в числе чествуемых. Его имя даже не внесли в каталог выставки. Слава создателя чудесных маленьких моделей досталась его работодателю — Делону.

— Таково обычное положение дел, — оправдывался Диор перед Купер, когда она в павильоне выразила ему свое сочувствие. — Не переживай за меня, ma petite. Я вовсе не горю желанием оказаться в свете софитов, ты же знаешь.

— А я бы хотела, чтобы ты этого желал. Почему все почести должны доставаться месье Делону?

— Потому что он мой наниматель, — ответил Диор. — И я у него в неоплатном долгу.

— Однажды, — поклялась Купер, — твое имя будет сиять в свете огней.

Диор содрогнулся:

— Мама пришла бы в ужас. Она всегда запрещала, чтобы я писал свое имя на вывеске, как какой-нибудь лавочник.

— Но разве она не гордилась бы тобой? — поддела его Купер.

— О, ты ее не знаешь, — мрачно заметил Диор. — Плохо было уже и то, что я держал художественную галерею. А того, что я стал портным, она бы просто не пережила.

Они вернулись на улицу Рояль и столкнулись с невероятным зрелищем: огромное облако желтых бабочек[62] заполонило всю улицу.

Диор пришел в полный восторг. Они оставили машину и пошли пешком, прямо сквозь трепещущее сливочно-желтое облако. Бабочки кружились повсюду, свободно залетали в магазины и кафе; женщины визжали — наполовину от ужаса, наполовину от восхищения; официанты метались туда-сюда, пытаясь прихлопнуть назойливых насекомых кухонными полотенцами. На место выгнанных тут же целыми стайками залетали новые. Рестораны спешно эвакуировали, посетители выбегали на тротуары, продолжая отмахиваться от бабочек салфетками. Временами казалось, что золотистые крылышки полностью застилают весеннее небо.

Взлетая и опадая волнами, орды бабочек захватили улицу. Поначалу невозможно было различить, откуда и куда они движутся, но постепенно стало ясно, что они пролагают свой путь, со множеством остановок и ответвлений, от площади Согласия вдоль улицы Рояль к церкви Святой Марии Магдалины — огромному храму в неоклассическом стиле. Купер и Диор в изумлении последовали за ними, а бабочки одна за другой стали садиться на высокие мощные колонны, пока не окутали каждую полностью мерцающим желтым покрывалом, сотканным из миллионов трепещущих крылышек.

— Они как будто совершают паломничество, — сказал Диор, рассматривая бабочку, усевшуюся ему на палец. — Что бы это значило?

— Это пророчество, — заявила Купер, указывая на желтое облако. — Бабочки — это женщины, которые однажды будут носить сшитую тобой одежду и благодаря ей станут прекрасными.

— Я смотрю, ты не намерена сдаваться? — заметил Диор.

— Нет. И тебе тоже не стоит.

Они нашли кафе на площади, заказали кофе и, сидя за столиком, наблюдали за восхитительным зрелищем, убаюкиваемые пьянящим ароматом цветущих лип, пока солнце не скатилось за крышу церкви Магдалины и не наступили неожиданно прохладные сумерки. Тогда они поднялись и отправились ужинать.

На следующее утро бабочки исчезли: улетели туда, куда и направлялись. Дворник сметал тех, что не пережили миграции: их тельца образовали вдоль мостовой золотую каемку.

Через несколько дней Купер сообщили, что редакция «Харперс базар» просто влюбилась в статью о «Театр де ла Мод» и намерена опубликовать ее в ближайшем номере. Отличная новость сопровождалась значительным чеком в американских долларах, который Купер забрала в «небольшой пыльной конторе» Генри на Елисейских Полях. «Небольшая пыльная контора» на поверку оказалась презентабельным офисом в модном квартале, с вывеской «Беликовский и Ко» над дверью и элегантной секретаршей за письменным столом. Сам Генри в Париж еще не вернулся, а секретарь наотрез отказалась выдавать его местоположение. Купер и прежде доводилось иметь с ней дело, и, хотя та всегда была неизменно вежлива, у нее сложилось впечатление, что секретарша получила строгие инструкции избегать любых расспросов о своем работодателе, даже если вопросы будет задавать Купер. А может, особенно если это будет Купер.

Она скучала по Генри и чувствовала, что и самой себе не в состоянии объяснить, почему поступила так, как поступила. И хотя казалось, что он все понял, ей все равно неудержимо хотелось поговорить с ним.

Когда новый номер «Харперс базар» доехал наконец до Парижа, Купер смогла убедиться, что ее статья занимает в нем почетное место. Ей предоставили целых два разворота, а текст статьи обтекал расположенные в стратегически важных местах рекламные объявления крупнейших американских модельеров, что еще раз показывало, насколько важной сочли ее работу. Под статьей красовалась подпись: «Уна Райли, наш специальный корреспондент в Париже».

Вот теперь, после этого успеха, ее действительно заметили. Телефон разрывался от предложений работы. Многие газеты в Штатах и Великобритании мечтали получить от нее хотя бы короткую заметку о возрождении французской моды. Такие статьи с авторскими комментариями она кропала за пару дней, а деньги за них платили приличные. К ней также обратились из «Пикчер пост» с просьбой осветить открытие Дома моды Пьера Бальмена и сопроводить статью фотографиями. Все еще шла война, и Америка не отправляла в Европу корреспондентов. Купер повезло уже быть здесь, и она с рвением взялась за работу. Ее журналистская карьера набирала обороты.

Известия о ходе военных действий становились все более волнующими и ужасающими. Оба немецких фронта — и Восточный и Западный — были прорваны. Союзники захватили более полутора миллионов военнопленных; потери с каждой стороны по-прежнему составляли десятки тысяч человек. Войска уже добрались до Берлина, и, пока Гитлер прятался в своем бункере, за город шло ожесточенное сражение. Нацистское государство билось в жутких предсмертных судорогах. В Италии партизаны застрелили Муссолини и подвесили его труп как свиную тушу рядом с трупом его любовницы — Клары Петаччи. После шести лет невиданного кровопролития война наконец-то близилась к концу.

А затем в одно прекрасное утро зазвонили все колокола Парижа: одиночные удары быстро слились в общий неудержимый перезвон.

— Что-то случилось, — забеспокоилась Купер.

— Наверное, что-то ужасное, — с тревогой добавил Диор.

Они поспешили на улицу. Колокольный звон с каждой минутой становился оглушительнее. Люди кричали от радости, смеялись и обнимали друг друга. По пути Купер и Диор наткнулись на газетный киоск. Продавец крепил к нему плакат с надписью огромными черными буквами, коротко сообщавшей: «HITLER EST MORT»[63].

Купер и Диор схватились за руки, они просто не могли в это поверить. Но вот же оно: написано черным по белому! Они купили газету и, склонившись над ней вдвоем, впились глазами в передовицу. Карл Дёниц заявлял о смерти Гитлера и провозглашал себя преемником фюрера. Чудовище сгинуло. Теперь конец войны точно был не за горами. Подбросив газету в воздух, они обнялись и пустились танцевать прямо посреди улицы, вместе с тысячами ликующих парижан.

Настоящие празднования начались спустя несколько дней после объявления о безоговорочной капитуляции нацистов и окончании войны — по крайней мере, в Европе. Париж охватило всеобщее ликование — даже его освобождение не отмечали с таким размахом. Сад Тюильри и все общественные места заполонили нарядные толпы горожан. Но даже в такой радостный момент политический раскол в обществе заметно бросался в глаза. В то время как множество людей собралось на площади Согласия послушать выступление Шарля де Голля, коммунисты по-своему отмечали победу, толкая речи и размахивая красными флагами. Тут и там вспыхивали массовые драки и стычки с полицией, за которыми следовали аресты.

Купер оказалась в странном положении. Именно война привела ее во Францию, но теперь та закончилась. Должна ли она вернуться домой?

Напиваясь в баре в смешанной буйной компании коммунистов, американских военных и журналистов, она задумалась — где ее дом? Стал ли Париж ее домом? Неужели жизнь в Америке канула в прошлое? Так легко было, взлетая на волнах льющегося рекой шампанского, распевать во все горло «Марсельезу» и чувствовать глубокую преданность и любовь к Франции. К Франции и Генриху Беликовскому. Она танцевала на улицах, целовала каждого встречного мужчину в военной форме, влезала на постаменты и столики в кафе, глотала шампанское прямо из горлышка, пока не обнаружила себя выблевывающей пузыристую радость над сточной канавой.

После двадцати четырех часов непрерывного празднования она с трудом вытащила себя из очередной компании и, завернувшись во французский флаг, как героиня, сошедшая с полотен Делакруа, пошла отсыпаться. На обратном пути она внезапно очутилась перед домом Генриха в седьмом округе.

С тех пор как Генрих навестил ее после их несостоявшейся свадьбы, от него не было ни слуху ни духу. Она всеми силами пыталась вытеснить мысли о нем на периферию сознания, но они упорно не желали там оставаться.

Купер сознавала, что чудовищно пьяна, и все же позвонила в дверь. Если он откроет, она бросится ему в объятия и будет умолять о прощении. Она скажет ему, что возле собора повела себя как дура, что за прошедшие недели поняла только одно: она любит его больше, чем могла себе представить, что она и сама не заметила, как полюбила, что не может без него жить.

Но на звонок никто не открыл. Старый дом, увитый плющом, стоял безмолвный, как могила. Генри, которому она могла бы излить свое раскаяние, в нем не было.

Нетвердо держась на ногах, она влезла на кованую ограду, чтобы заглянуть в окна. Дом казался пустым, окна закрыты ставнями — даже окно в спальне, где они лежали вдвоем. Она отчетливо вспомнила тот день, полный радости и наслаждения, — он был как аперитив перед обещанным, но так и не состоявшимся пиром.

После этого она разревелась прямо посреди улицы, но были ли тому виной лишь опьянение и усталость? Она села на краю канавы, кутаясь в флаг, и впервые почувствовала себя бесконечно одинокой. Как вода, поднимающаяся в колодце, ее затопило страстное желание стабильности. Ей нравилась жизнь, полная приключений, но ей хотелось иметь свой дом и семью. С Амори у нее даже мыслей таких не возникало. Считалось, что женатые люди должны обзавестись детьми, но к ним с Амори это правило казалось неприложимо.

Она любила единственного мужчину, но в настоящее время даже не знала, жив он или мертв.

На следующий день после вечеринки, когда голова просто раскалывалась от боли, а глаза слезились от света так, что пришлось в помещении надеть очки от солнца, Купер позвонила в «Риц», но там ответили, что месье Беликовский сейчас не живет в своем номере, что от него не было известий уже некоторое время, и нет, в ближайшее время они не ждут, что он появится, хотя номер, конечно, оставлен за ним.

Она отправилась в его «маленькую пыльную контору» на Елисейских Полях, решительно настроенная поговорить с секретаршей и получить хоть какие-то ответы.

Та приветствовала Купер любезной улыбкой:

— Bonjour[64], мадам. Не правда ли, замечательные новости? Чем я могу вам помочь?

— Я просто хотела узнать, не было ли в последнее время известий от Генри… от месье Беликовского.

Секретарь, со вкусом одетая женщина средних лет, отрицательно покачала головой:

— Сожалею, мадам, но я давно ничего не слышала от шефа.

— Но… с ним все в порядке?

— У меня нет оснований думать иначе, — вежливо ответила та.

— Значит, вы не ожидаете его возвращения в Париж? Война ведь закончилась.

Женщина чуть заметно пожала плечами:

— Вы же знаете, месье Беликовский занятой человек. Он приедет, когда приедет. Вы можете оставить ему сообщение, я передам. — Она взяла со стола карандаш и блокнот и приготовилась записывать.

— Просто передайте, чтобы он мне позвонил, — сказала Купер, после того как обдумала и отвергла несколько вариантов.

— Bien sur[65], мадам.

Купер вышла, испытывая страшное опустошение. Тогда, в соборе, замужество казалось ей невозможным. Она не смогла бы согласиться на него даже под дулом пистолета. Но сейчас перспектива выйти замуж за любимого представилась в ином свете. Брак с Генри теперь казался не просто возможным — он стал необходимым условием ее счастья.

Несколькими днями позже, придя домой, Купер обнаружила на столике в прихожей записку от Сюзи Солидор. Фиолетовыми чернилами в ней было написано: «Я уезжаю из Парижа. Придешь попрощаться?» Это было не то приглашение, от которого она могла отказаться. Купер тут же отправилась к Сюзи. Открыв дверь, Сюзи уставилась на нее широко открытыми глазами:

— Ты? Я боялась, что не придешь.

Купер вошла в квартиру, и ей тут же бросилось в глаза, как все в ней переменилось. Комнаты были пусты. Со стен исчезли картины. Осталась только самая громоздкая мебель, все остальное было вывезено.

Значит, это правда — Сюзи действительно уезжает. Купер почувствовала болезненный укол в сердце. Она оглядывала опустевшую комнату, заставленную ящиками с вещами, к которым сбоку были прислонены крышки.

— Куда ты едешь?

— В Америку. Говорят, там любят блондинок.

— О, Сюзи! Но… почему?

— Так ты ничего не слышала? Меня судили и признали виновной в сотрудничестве с немцами. И на пять лет запретили выступать во Франции.

— Лицемеры! — вспылила Купер. — Да как они смели?

— Такова послевоенная Франция, — сказала Сюзи, небрежно пожимая плечиком, как будто ее это не касается. — Каждый рвется провозгласить себя героем Сопротивления и обрить голову соседу.

— Поверить не могу, что это происходит.

— Я — публичная персона. Из меня решили сделать пример в назидание остальным. Будущее принадлежит таким, как твоя Катрин Диор, а я — вчерашний день.

— Мне так жаль!

— Пять лет… — Лицо Сюзи, как никогда, походило на маску. Из одежды на ней была лишь простая белая рубашка на голое тело. Она паковала вещи и казалась прекрасным изваянием, покрытым золотым загаром. Она напоминала греческую богиню. — В моем возрасте это подобно смертному приговору. Кто вспомнит обо мне через пять лет?

— Тебя не смогут забыть, — прошептала Купер. — Это невозможно.

— Но, похоже, лично ты неплохо справилась с этим якобы невыполнимым заданием, — сухо заметила Сюзи.

— Я не забыла тебя.

Сюзи ответила одной из своих загадочных улыбок.

— Что ж, теперь я отправляюсь в изгнание. А всему виной «Лили Марлен»! Эта шлюха позволила сделать на ней целое состояние, но она же меня и погубила. — Она закрыла крышку чемодана и обернулась к Купер. — Я так рада тебя видеть, cherie. Выпьешь со мной вермута?

Она открыла дверь на балкон, но выходить на него они не стали, а уселись на диван, глядя, как ветерок раздувает легкие занавески. Сюзи достала бутылку «Лилле». Этот смолистый, с нотками цитруса напиток был одним из ее самых любимых.

— А ты у нас, значит, стала знаменитой, — заметила она чуть хрипловатым голосом. — Теперь невозможно открыть журнал, чтобы не наткнуться на статью, подписанную твоим именем.

— Ты преувеличиваешь. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы понять, чем я хочу заниматься в жизни, но теперь, когда я нашла свое призвание, я счастлива.

— А я рада за тебя, cherie. Ты молодец!

— Да, дела идут хорошо. Работы много. Я теперь коплю на новый фотоаппарат — «Лейку» под пленку в тридцать пять миллиметров. Он легче и намного практичнее.

— Легче и практичнее, — повторила Сюзи. — Ты молодая женщина и находишься в самом начале своего пути. По сравнению с тобой я чувствую себя такой старой…

— Но выглядишь ты, как всегда, великолепно, Сюзи!

— Спасибо. — И действительно, казалось, что годы не властны над ней: лицо оставалось безупречным, а фигуре могли позавидовать женщины вдвое моложе. — То же самое могу сказать о тебе. Я слышала, ты бросила своего русского прямо у алтаря.

— Да. Но теперь понимаю, что это было ошибкой.

Сюзи поморщилась:

— Понятно. Значит, ты все-таки решила стать русской графиней?

— Если он согласится взять меня обратно. От него не было вестей уже несколько недель.

— Неужто он тебя бросил? Или, может, его вздернули на виселице коммунисты?

— Я задаю себе те же вопросы, — заметила Купер с легкостью, которой вовсе не испытывала.

— Прости, — сказала Сюзи. — Я искренне желаю тебе счастья.

Она подняла свой бокал, и Купер зацепилась взглядом за ее гладкую подмышку.

— Ты сбрила волосы под мышками?

— Говорят, в Америке так принято. — Она приподняла подол рубашки. — Здесь я тоже все сбрила на всякий случай — вдруг кто захочет посмотреть.

А что это ты краснеешь, дорогая? — спросила она, перехватив взгляд Купер.

— Тебе всегда удается меня смутить.

— Правда? Видишь ли, я не стесняюсь своего тела. Мне оно нравится. Мне совершенно нечего стыдиться. — Ее длинные пальцы застыли между бедрами. — А ты, я думаю, боишься своих желаний. Но у тебя такое же тело, как и у меня. Мы могли бы прижаться друг к другу, целоваться, подарить друг другу блаженство. У меня становилось мокро между ног от одного взгляда на тебя. Такое было только с тобой. Но ты сбежала, трусливо, как заяц. Почему?

— Есть определенная черта, которую я не могу переступить. Не упрекай меня.

— Ты считаешь меня отвратительной?

— Нет. Совсем наоборот. Я сбежала потому, что считаю тебя слишком привлекательной.

— Полагаю, это был комплимент. — Сюзи опустошила бокал и снова потянулась за бутылкой. — Знаешь, в Сен-Мало я пела в церковном хоре девочек, — сказала она, разливая вермут. — Я была крошечной пигалицей с мышиными хвостиками и плоской грудью. Можешь себе такое представить?

— С трудом, — улыбнулась Купер.

— Но такой я и была. Никто меня не замечал, хотя сама я всегда считала, что голос у меня хороший. И вдруг в один прекрасный день священник прервал пение и спросил: «А что это за мальчик поет в хоре с девочками?» Оказалось, что это относилось ко мне. La fille qui сhantе сотте un garcon[66]. Все повернулись и уставились на меня. А я пришла в восторг. Я испытала невероятную смесь возбуждения и стыда. С той минуты я обрела свою силу. Меня назвали la garconne[67], и я стала этим созданием. Русалочкой — ни мальчиком, ни девочкой. Десять лет я провела с Ивонн. Потом были другие: и мужчины, и женщины. Я тратила свою жизнь, претворяя в реальность фантазии и желания разных людей. И я ни о чем не жалею. У меня была хорошая жизнь. Я просто хотела сделать других счастливыми. А ты, наверное, думаешь, я такая же шлюха, как Лили Марлен?

Купер изучающе посмотрела ей в лицо. Под силой и красотой в нем таились холод, боль, в которой она никому не могла признаться.

— Нет, я так не считаю. И ты сделала меня счастливой.

— А могла бы сделать еще счастливее.

— Не думаю. Но я понимаю, что могла бы сделать счастливее тебя. Ты была так добра, так щедра ко мне. Я ничем не заслужила подобного отношения.

— Ты заслуживаешь лучшего. — Сюзи наклонилась и поцеловала Купер в губы.

Купер закрыла глаза и почувствовала острый приступ сострадания к этой девочке, которая пела как мальчик. К этой женщине, которая хотела ее как мужчина. Она обвила руками ее шею и крепко прижалась к ней.

— Прости. Прости, что я так тебя обидела.

— Но почему ты не можешь просто любить меня, даже сейчас? — допытывалась Сюзи, жарко целуя ее шею.

— Я люблю тебя, — прошептала Купер. Она вдруг почувствовала, что плачет. — Я буду страшно скучать по тебе, Сюзи. Я хочу поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала; за все, что дала мне; за любовь, которую мне показала. — Она встала. Пора было уходить. — Я никогда не смогу тебя забыть.

Вид запряженного лошадьми экипажа у дома номер десять на улице Рояль не был так уж необычен для Парижа: в суровые годы оккупации экипажи вернулись из небытия призраками былой славы. Правда, теперь, благодаря армии Соединенных Штатов, прежних перебоев с бензином во Франции уже не наблюдалось, и подобный вид транспорта постепенно начал исчезать с парижских улиц: лошади возвращались обратно в полуразрушенные конюшни, из которых и появились.

Подумав, что в фиакре, наверное, приехал Диор, Купер, движимая любопытством, подошла поближе. Дверца приветливо распахнулась: внутри на красном кожаном сиденье, придерживая дверь, сидел Генри. Только теперь он отпустил бороду.

Она на мгновение забыла, как дышать, и ее сердце пропустило удар. А потом снова забилось с невероятной быстротой.

Она услышала собственный голос, будто со стороны:

— Тебе придется сбрить бороду.

— Я так и подумал, что ты поможешь мне от нее избавиться.

— И чем скорее, тем лучше.

— Тогда запрыгивай сюда.

Она вошла и тут же забралась к нему на колени, как маленькая девочка.

— Я уж думала, ты никогда не вернешься, — произнесла она сдавленным голосом.

— Временами я и сам так думал. — Он крепко стиснул ее в объятиях. — Моя секретарша звонила мне, чтобы передать, что ты меня искала. Я позволил себе надеяться. Прости меня. Мне пришлось оставаться вдали от тебя и хранить молчание. — Они просидели так долгое время, укачивая друг друга в объятиях. Наконец он отстранился и судорожно выдохнул. Сердце у нее по-прежнему так колотилось, что она утратила способность к связной речи.

— Ты выглядишь полным незнакомцем!

Он дотронулся до своей густой темной бороды:

— Мне пришлось изображать из себя пролетария, чтобы проникнуть в нужные места. Если бы они догадались, кто я на самом деле, я уже был бы мертв.

— Генри!

— Поужинаем в «Рице»?

— Я одета не для ресторана.

— Ты выглядишь великолепно — впрочем, как и всегда.

— Ладно, но только если я смогу отлучиться попудрить носик, когда мы туда приедем. — Фиакр дернулся и тронулся с места. Трясясь в благоухающей конским потом и кожаной упряжью кабине, она попыталась наконец выровнять дыхание.

— Ты надолго в Париж?

— Я вернулся насовсем.

Купер отвернулась к окну, чтобы он не видел, как она плачет.

— Обещаешь? — давясь слезами, спросила она.

— Да. Я вернулся к тебе — если ты, конечно, меня примешь.

Купер взяла протянутый ей носовой платок:

— Я дам тебе знать, когда приму решение. А почему карета и лошади?

Он улыбнулся:

— На свете осталось не так много городов, в которых можно увезти любовь всей своей жизни в карете. Я просто не смог устоять.

— Ты всегда был неисправимым романтиком.

— Думаю, ты права.

— Я сходила с ума от беспокойства, — лепетала она. — Ты что, улыбаешься? Я не могу разглядеть выражения твоего лица под всей этой порослью.

— Уверяю тебя, выражение лица у меня самое что ни на есть счастливое.

— Ты простишь меня за то, что я бросила тебя у алтаря?

— Если ты простишь мне, что я выгляжу как Синяя Борода.

— Договорились. Кстати, о бороде: я и вправду хочу, чтобы ты ее сбрил. Мы можем по пути заехать к тебе домой?

— Конечно.

Они подъехали к дому Генри и вошли внутрь. Все кругом сияло чистотой, в воздухе стоял запах полироля и свежей краски.

— Так красиво!

— Да, дом постепенно возвращается к жизни, — согласился Генри. — Он ждет только новую хозяйку.

В спальне, как и в прошлый раз, стояли свежие цветы. В отделанной белым мрамором ванной комнате он вручил ей ножницы, бритву и все остальное, что могло понадобиться для бритья. Он разделся до пояса, чтобы Купер смогла приступить к делу. Она заставила его сесть на край ванны и начала состригать бороду ножницами.

— Я прочел твою статью в «Пикчер пост», — сказал Генри. — Бальмен должен быть тебе благодарен: ты обеспечила ему неплохой старт.

— Он яркий талант.

— А когда ты сделаешь то же самое для своего друга Диора?

Она сосредоточенно состригала завитки волос, стараясь его не порезать.

— Думаю, уже скоро. Я постоянно побуждаю его уйти от Лелона. Но временами он просто отвратительно робок. Или отвратительно ленив. А может, и то и другое сразу.

Она щедро намылила его лицо густой пеной и взялась за бритву.

— Тебе раньше приходилось это делать? — спросил Генри.

— Дважды в неделю, до тех пор, пока я не ушла из дому. Я брила отца по понедельникам и средам. Прекрати пытаться меня поцеловать, а то я не отвечаю за порезы. — На самом деле, руки у нее так тряслись, что бритва в них представляла собой угрозу для жизни Генриха, но ей кое-как удалось совладать с собой. У нее неплохо получалось, когда она не смотрела ему в глаза, а сосредоточенно срезала покрытую пеной щетину, обнажая знакомые контуры его лица.

— Где ты был? Только ответь честно.

— Там, где шло сражение задушу Франции. Коммунисты делали все возможное, чтобы дестабилизировать обстановку в стране и аннексировать ее в пользу Советской России. Но, похоже, сейчас эта волна пошла на спад, и их силы понемногу, но убывают. И, как ни странно, это никак не связано ни со мной, ни с моей бородой, а целиком и полностью с жестокими методами Сталина.

— Что ты имеешь в виду?

— Славная Красная армия всегда служила главным орудием коммунистической пропаганды. Коммунисты годами рассказывали французским рабочим сказки, как придет Красная армия и освободит их от рабства. Но теперь все своими глазами увидели, что несет с собой такое освобождение: они обратили Польшу, Венгрию, Чехословакию в государства-узники. А теперь и Берлин сделают закрытым городом. А Берлин, моя дорогая, находится не так уж далеко от Парижа. В конечном счете в мою задачу входило указать нужным людям на эти нестыковки, чтобы они самостоятельно сделали выводы.

— Наверняка было что-то еще. Ты обещал рассказать всю правду.

— Труднее всего было втереться в доверие к нужным людям. А сталкивать две противоборствующие стороны, не принадлежа ни к одной из них, всегда тяжело. Красная армия рада была присвоить себе все лавры за победу над нацистами. Их послушать, так все герои французского Сопротивления являются убежденными сталинистами. Развеять этот миф было жизненно необходимо.

Его темные раскосые глаза жадно оглядели ее.

— Ты такая красивая! — восхищенно произнес он. — Ты мне снилась. Но всем этим снам далеко до действительности.

— Ты похудел, — сказала она, окинув взглядом его поджарый торс.

— Мне не всегда удавалось есть досыта. Я очень рассчитываю на наш ужин в «Рице».

— Ты не можешь по-прежнему жить в «Рице», — вырвалось у Купер, — в то время как этот прекрасный дом пустует. Одни лишние расходы. — Она сбрила последний клочок бороды. — И мы не можем всю жизнь питаться в ресторанах. Это вредно. Нам нужна здоровая домашняя пища.

— Не могу с тобой не согласиться. — Он перехватил ее кисть. — Купер, как долго ты еще будешь заставлять меня ждать?

Она с минуту помолчала, потом осторожно высвободила руку и сполоснула лезвие под струей воды:

— Если ты и вправду меня хочешь, я твоя.

— О, любовь моя! — Он порывисто обнял ее. — Я не устану благодарить за тебя Бога.

Она неуверенно засмеялась:

— Генри, ты единственный мужчина из всех, кого я знаю, кто действительно говорит подобные вещи.

— Я говорю только то, что действительно подразумеваю.

— Я знаю. — Она положила бритву и повернулась, не разжимая его объятий, чтобы рассмотреть чисто выбритое лицо. — Так-то лучше. Теперь ты снова похож на самого себя.

— Я постараюсь быть тебе лучшим мужем, чем твой бывший, — сказал он, глядя на нее с обожанием. — Ты ведь не собираешься снова сбежать из-под венца?

— Нет. Обещаю. Я тоже постараюсь быть тебе хорошей женой, мой милый. И еще обещаю…

Но что еще она собиралась пообещать, так и осталось неизвестным, потому что он заставил ее замолчать поцелуем.

Ее вторая свадьба, как она и просила, состоялась в office des mariages[68] местной мэрии. Церемония прошла очень тихо: никаких русских графинь, никакой парижской богемы. Присутствовали только Кристиан, Пьер Бальмен и Катрин с Эрве в качестве свидетелей. Обстановка была далека от гламурной: одну стену комнаты занимали шкафы с папками, зато другая окнами выходила на Триумфальную арку, а государственным нотариусом оказалась очаровательная женщина, которая после совершения церемонии расцеловала по кругу всех присутствующих. Купер была одета в бледно-розовое платье с отложным воротничком, сшитое для нее Тианом, а в руках, как и хотела, держала букетик из полураспустившихся розовых бутонов. Все мужчины были в утренних костюмах, легких пальто и цилиндрах. Купер и Генри обменялись самыми обыкновенными золотыми кольцами, и это наполнило их тихой радостью.

После церемонии жених с невестой и гости отправились обедать в отдельный номер в «Рице». Стол был украшен кремово-белыми лилиями, и блюда были столь же красивыми и элегантными: начали с устриц и продолжили омарами и лососем, запивая их винтажным шампанским.

Эрве и Тиан произнесли тосты. Эрве держался с достоинством, а Диор расчувствовался в середине речи, и пришлось дать ему платок, чтобы он осушил глаза и смог продолжить.

Катрин быстро поправлялась и выглядела теперь значительно лучше. Они с Эрве так и жили неподалеку от Грасса, на юге Франции. Это Катрин собрала ей букет из роз, которые срезала у себя в саду. Ее тело снова приобрело женственные изгибы, волосы отросли, но Купер казалось, что она никогда не сможет избавиться от обращенного в глубь себя взгляда. Несколько раз за время обеда Купер замечала, как Катрин на какое-то время застывает, глядя в одну точку и сцепив руки. В такие минуты та, видимо, погружалась в ужасные воспоминания. Простое прикосновение к руке могло вывести ее из этого состояния, но Купер понимала, что Катрин еще предстоит пройти долгий путь. Это же касалось и еды: даже несмотря на увещевания Купер, она по-прежнему очень мало ела.

— Когда нас только привезли в Равенсбрюк, — обронила она, — по ночам у нас так громко бурчало в животах, что казалось даже смешным. Правда, ситуация была по-своему комична. Мы устраивали соревнования, чей живот издаст самую громкую руладу. Но через некоторое время наши желудки усохли и больше не издавали никаких звуков. — За столом воцарилось молчание. Катрин обвела всех виноватым взглядом. — Мне не стоило об этом говорить.

— Нет, стоило, — сказала Купер.

— Простите, — прошептала ей на ухо Катрин, когда за столом возобновился общий разговор. — Я не хотела испортить особенный для вас день.

— Вы его украсили. Но я вижу, что воспоминания все еще причиняют вам боль.

Катрин покачала головой.

— Когда я была в концлагере, мыслями я все время пребывала во Франции, — проговорила она. — А теперь, когда я дома, я не могу перестать думать о концлагере. Мой ум никогда не делает того, что ему велят.

— Мне это знакомо, — печально заметила Купер.

Катрин сжала ее руку:

— Со мной все хорошо. Наслаждайтесь своим праздником. Я так рада присутствовать у вас на свадьбе!

— Она заслуживает счастья, — сказала Купер Генри, лежа в его объятиях в их доме, увитом плющом.

— Да. И ты тоже.

— Я вряд ли могу быть счастливее, чем сейчас, — произнесла она, погладив его по щеке.

— Я тоже. Мне до сих пор не верится, что ты моя жена.

— Нов одном ты все же оказался прав.

— В чем?

— Церемония в мэрии была ужасно обыденной. В соборе все выглядело бы намного красивее.

Он подавил стон и закатил глаза:

— Ты с ума меня сведешь!

— Вполне вероятно, — согласилась она.

— Если хочешь, никто не мешает нам обвенчаться в соборе.

— Нет уж, спасибо. Я достаточно выходила замуж. — Она поцеловала его в губы. — Думаю, сейчас самое время стать по-настоящему твоей.

— Ты будешь моей женой, — заявил Диор Купер.

— У меня уже есть муж, который прекрасно справляется со своими обязанностями, — напомнила она. — Если бы ты был внимателен, то заметил бы, что недавно мы отпраздновали первую годовщину свадьбы.

— Он не станет возражать. Я просто одолжу тебя на один день.

— Для чего?

— Мы идем покупать тебе платье.

— О, заодно развлечемся! А куда? Шанель? Скиапарелли?

— Нет, в гораздо более скромное место w Дом моды «Гастон». В конце концов, мы ведь солидные женатые люди, а не какие-нибудь юные проказники.

— П-фф! Говори за себя, — фыркнула Купер.

Диор, ничего не объясняя, назначил ей встречу на улице Сен-Флорентен. Он взял ее под руку, и, изображая респектабельную супружескую пару, они вместе вошли в Дом моды.

Магазин прямо-таки источал старомодный парижский шарм. Шум улицы мгновенно стих, стоило им переступить порог. Одежда выглядела довольно строгой. Почти каждая вещь была отделана норкой или соболем, что в разгар лета не слишком привлекало, но, как справедливо заметил Тиан, осень не за горами. Одетые в черное пожилые продавщицы скользили вокруг них, умудряясь сочетать в своих манерах ледяную вежливость с надменной неприступностью.

— Как тебе дизайн одежды? — поинтересовался Диор.

— Мрачновато, — вполголоса ответила Купер, — и ужасно консервативно. — Если бы она и вправду выбирала себе костюм, ей было бы трудно подыскать здесь что-то не слишком старомодное.

Но Тиана, как ни странно, заинтересовало буквально все. Он попросил показать новые модели, одежду из прошлых коллекций, аксессуары — словом, все, что было в магазине. Он рассеянно наблюдал за подгонкой вещей по фигуре, совал нос за прилавки и с пристрастием допрашивал продавщиц. Его неуемное любопытство распространялось на каждый аспект деятельности магазина.

— Если нужно, чтобы тебя забальзамировали — лучшего места просто не найти, — таков был его вердикт касательно примерочной, в которую он не преминул заглянуть, когда Купер меряла платье.

Как и обычно, если дело касалось его профессии, он неуловимо менялся: обычно застенчивый и робкий, Кристиан Диор становился ужасно категоричным. Его лицо теряло мягкое выражение, и на нем появлялась предельная сосредоточенность, а тон становился непререкаемым. К тому времени как они покинули магазин, так ничего и не купив, продавщицы уже сами готовы были выдворить их с применением физической силы.

Они провели в магазине Дома мод «Гастон» почти два часа, и за это время на город успели опуститься теплые душные сумерки. Мимо них прокатил один из редких еще оставшихся в городе экипажей, и запряженные в него лошади, цокая копытами по мостовой, заставили броситься врассыпную стайку молодых монахинь.

— Итак, что скажешь? — спросил Диор.

— Милый магазинчик, Тиан. Но зачем ты меня туда водил?

— Хотел услышать твое мнение.

— А почему тебе важно мое мнение?

— А потому, ma petite, — сказал он, беря ее под руку, — что Марсель Бюссак предложил мне стать его новым директором.

— И кто такой Марсель Бюссак?

— Хлопковый король. Когда закончилась Первая мировая война, он скупил все полотно, из которого делали аэропланы, нашил из него рубашек и нажил на этом целое состояние. Раньше говорили «богат, как Мидас», теперь — «богат, как Бюссак».

— И он владелец Дома «Гастон»?

— Да. Я рассчитываю на твое молчание, mа petite. Это конфиденциальная информация, не для широкой публики.

Купер восторженно обхватила руку Диора, на которую опиралась:

— Тиан! Наконец-то ты будешь работать на себя!

Он, смеясь, высвободился из ее объятий:

— Давай заберем по дороге твоего мужа, и я приготовлю вам ужин у себя дома. Мне прислали из Гранвиля чудесного огромного краба, а к нему — бутылочку «Мюскаде».

Они втроем собрались в квартире у Диора, которая находилась чуть ли не за углом, если идти от магазина «Гастона», — на что Генри не преминул указать как на еще одно преимущество:

— Вы сможете гулять до работы пешком каждое утро, помахивая тросточкой с золотым набалдашником и приподнимая цилиндр, когда будете раскланиваться при встрече с клиентами. Лучше и не придумаешь!

— В дни моей молодости Дом «Гастон» был так же знаменит, как Шанель, — сказал Диор, завязывая белоснежный фартук и приступая к готовке. — Но он уже много лет находится в упадке. А война нанесла ему coup de grace[69]. Ты сама видела: сейчас он уныл и старомоден. Бюссак хочет возродить его былую славу.

— Такая возможность выпадает раз в жизни!

— Не так она и привлекательна, эта возможность.

— Тиан, ты же не собираешься смотреть в зубы дареному коню?

— Вообще-то, очень важно осмотреть зубы любого коня, mes amis[70]. Бюссак разбогател не потому, что раздавал деньги направо и налево. — Диор осторожно опустил краба в кипящую воду. — Наверное, это очень почетно — стать экспонатом музея, но я пока не готов к тому, чтобы меня забальзамировали и поместили в витрину.

— Ты хочешь сказать, что собираешься отказаться?

— Да, я собираюсь отказаться.

Купер воздела руки:

— Тиан, ради бога, не делай этого!

Но он полностью сосредоточился на приготовлении ужина. А Купер знала, что не стоит его отвлекать, когда он изображает из себя шеф-повара: к приготовлению пищи он относился со всей серьезностью. Но знала она и то, что Бальмен готовит уже вторую свою коллекцию. Тиана его коллеги оставляли все дальше и дальше позади.

— Ты не можешь отвергнуть это предложение, — продолжила она, когда они сели за стол.

— Дом «Гастон» — это мавзолей, — ответил он, разделывая краба. — И пахнет там так же: нафталином, паутиной и пылью. Возможно, моя суеверность покажется абсурдной, но я не готов поднимать из могил мертвецов.

— Однако Дом «Гастон» еще не умер, — заметил Генри.

— Значит, умирает — не вижу большой разницы. Вы можете себе представить, как я заставляю этих старых ведьм делать все по-моему? А как быть с ателье? Да мне пришлось бы разом уволить весь штат, а я не смогу так поступить. Я дорожу работой у Лелона, и было бы безумием бросить ее ради чего-то настолько ненадежного. Лучше быть первым помощником на роскошном лайнере, чем капитаном тонущего судна.

— У тебя вечно на все находятся отговорки, лишь бы ничего не предпринимать, — резко высказалась Купер. — Ты просто боишься сказать Лелону, что уходишь от него.

— Но я действительно не напрашивался на это собеседование.

— Так я и знала!

Но как бы она ни бушевала, Диор был непреклонен:

— Дом «Гастон» — гиблое дело. Бюссака ввели в заблуждение, возможно, даже нарочно, чтобы он за него взялся. У меня назавтра назначена с ним встреча, и я намерен ответить вежливым отказом.

Прощаясь с Диором уже за полночь, Купер напоследок вцепилась ему в лацканы:

— Надеюсь, завтра утром ты проснешься и изменишь свое решение, упрямый ты человек!

— Поверь, Купер, я не передумаю.

— Он совершенно не желает двигаться вперед, — жаловалась Купер Генри, когда они пешком возвращались домой. — Иногда я думаю, что Тиан никогда не выйдет из накатанной колеи. Возможно, он этого и не хочет. Он счастлив, несмотря на то что застрял на одном месте, и готов состариться у Люсьена Лелона в задних комнатах, его радует жизнь, дружеские вечеринки и обеды, и он не желает рисковать.

— Ты только что описала человека, довольного жизнью.

— Генри, но ты ведь не из тех людей, кто станет потворствовать чьей-то лени.

Генри был мужем Купер уже год и за это время дал ей больше счастья, чем она могла себе представить. Казалось, нет на свете мужчины добрее и внимательнее Генриха Беликовского и нет дома милее, чем тот, что они создали общими силами. В отличие от ее брака с Амори, начавшегося с безумной страсти, которая быстро перегорела и превратилась сначала в равнодушие, а потом и в крушение иллюзий, брак с Генри с каждым днем становился все лучше.

Она обожала его компанию, торопилась к нему всякий раз, когда ей нужно было отлучиться по делам, и ловила себя на том, что ужасно тоскует по нему, когда он в отъезде. Страсть их горела ровным пламенем. Она чувствовала себя любимой и желанной и отвечала ему тем же: любовью и желанием. То, что муж был от нее без ума, сказывалось на каждом его поступке. Она чувствовала свою ценность, постоянно ощущала его поддержку, нежную заботу и обожание — что может быть сексуальнее?

Их жизнь была наполнена любовью и красотой. Старому дому, увитому плющом, требовался штат из пяти слуг, в их число входила и камеристка, без которой не обходилась ни одна уважающая себя парижская модница — даже та, кого однажды арестовали за попытку государственного переворота. Но состояние Генри спокойно выдерживало такие траты, и Купер удивлялась, насколько быстро, оказывается, можно привыкнуть к подобному образу жизни. Приятным сюрпризом явилось и то, что антикварную мебель и коллекцию импрессионистов, вывезенные нацистами, удалось найти и вернуть из Германии — в результате эти предметы снова заняли в доме свое законное место.

Конечно, Купер оглядывалась на свое детство, проведенное в Бруклине, и богемную жизнь с Амори с ностальгией. Иногда ей не верилось, что прежняя Купер и сегодняшняя графиня Беликовская, — которую усаживают в первый ряд на всех модных дефиле, кого знает каждый парижский модельер и чье мнение публикуют лучшие журналы мод, — одна и та же женщина.

Она сохранила свой творческий псевдоним — Уна Райли. Представляться графиней было своего рода игрой на публику, но люди требовали, чтобы она играла эту роль, хотя их с Генри это бесконечно забавляло. Как и говорил Генри в тот вечер, когда они познакомились, люди — ужасные снобы и обожают иметь в числе знакомых аристократов, даже если в действительности их титулы остались только на страницах учебников истории.

— Дорогая, — как-то обратился к ней Генри, — у меня есть известия о твоем бывшем муже.

— Надеюсь, неплохие? — У нее тревожно сжалось сердце.

— Я не знаю. Но он здесь, в Париже. И просит о встрече с тобой.

— Когда ты говоришь — в Париже, ты имеешь в виду…

— Он в санатории. Директор передал мне короткое сообщение.

— В санатории? Он все еще болен?

— Мне ничего не сказали о состоянии его здоровья, но похоже, он нездоров.

— Ясно, — с тяжелым сердцем кивнула Купер.

— Я хочу, чтобы ты знала: решение принимать тебе. Если ты откажешься его видеть, я ни в чем тебя не упрекну. Захочешь повидаться — я не расстроюсь.

— Ты уверен?

Он сжал ее руку:

— Конечно уверен. Решай сама.

— Спасибо тебе, Генри. Я подумаю.

Купер нелегко далось решение встретиться с Амори, но она в какой-то мере чувствовала, что должна это сделать. В конце концов, она полтора года была его женой и не собиралась отворачиваться от него сейчас, даже несмотря на то, что тогда был не самый счастливый период ее жизни.

Санаторий Марии-Терезии располагался в тенистом парке на берегу Сены. Сюда отправляли из Парижа американцев, нуждавшихся в госпитализации. Купер заметила, что медсестра, которая ее встретила, — женщина мощного телосложения, одетая в полосатый форменный халат, — говорила с явным акцентом, характерным для американского Среднего Запада.

— Я — сестра Гибсон. Меня наняла семья мистера Хиткота, чтобы обеспечить ему дополнительный уход. Спасибо, что пришли его навестить.

— А что с ним?

— Его привезли сюда после попытки самоубийства.

— Опять?! — воскликнула Купер. — И когда это случилось?

— Месяц назад. Раны, которые он себе нанес, все еще заживают, но сейчас его жизнь вне опасности. Точнее, если что-то и угрожает его жизни, то это не раны. Опасность таится в его душе, вот почему его семья и попросила связаться с вами. Сейчас он в комнате отдыха.

Общая комната была солнечной, даже жаркой, с рядом высоких окон, из которых сквозь деревья открывался вид на реку. Пациенты и посетители беседовали, сидя небольшими группами. Амори располагался один за столом в дальнем конце комнаты и что-то писал в блокноте, загородившись локтем, чтобы никто не смог в него заглянуть.

Купер почему-то представила себе, что Амори перерезал вены на запястьях, и теперь с ужасом смотрела на бинтовую повязку, закрывавшую половину его головы. Когда он поднял голову, чтобы взглянуть на подошедшего, она увидела, что всю правую сторону его лица покрывает огромный синяк, белок правого глаза красный от крови, а зрачок как будто находится не на своем месте, отчего казалось, что Амори косит.

Ей с трудом удалось сохранить невозмутимость.

— Привет, Амори.

— Привет, Купер. — Он закрыл блокнот. — Полагаю, я зря надеялся, что ты притащишь сюда бутылку виски, — сказал он, когда медсестра ушла.

— Только — это. — Она протянула ему книгу, купленную в известном парижском магазине «Шекспир и Компания», где продавались книги на английском языке. — Последний роман Стейнбека.

— «Консервный ряд»? Очередная сага о бродягах и идиотах?

— Мне понравилось.

Он отложил книгу в сторону:

— Ладно, попробую почитать.

— Амори, что ты с собой сделал?

— Попытался вынести себе мозги, но, видимо, рука у меня так тряслась, что вместо этого я снес себе верхнюю часть черепа. Его залатали стальной пластиной.

— Господи…

— Казалось бы, после такой операции в голове должно было проясниться, но нет, — продолжил он. — Именно поэтому тебя и затащили сюда. Они хотят, чтобы ты вдолбила мне в башку немного разумения. Прости, что испортил тебе субботнее утро.

— Не говори так. Если бы только я могла чем-то помочь…

Они молча смотрели друг на друга. Взгляд его фиалковых глаз теперь не пьянил, а заставлял нервничать: здоровый левый смотрел прямо на нее, а правый, залитый кровью, в какую-то точку в отдалении. Она подумала, видит ли он им вообще или потерял зрение.

— Не нужно мне было на тебе жениться, — сказал он.

Она скривилась:

— И в этом тоже я виновата?

— В конечном счете — да.

— А твоей вины, конечно, ни в чем нет.

— Конечно есть. И я пытался применить к себе соответствующее наказание. Жаль, что не вышло. Но не переживай, в следующий раз получится. Говорят, третья попытка всегда удачна.

Купер вскочила на ноги:

— Если ты позвал меня сюда только затем, чтобы сообщить, что намерен себя убить, то прости, но мне есть чем заняться.

Он неожиданно криво улыбнулся:

— Теперь видишь, о чем я говорю? Ты всегда так делаешь.

— Как — так, Амори?!

— Заставляешь меня почувствовать себя идиотом. Как будто я маленький мальчик, закативший истерику. Сядь, пожалуйста, родная.

— Я никогда не хотела, чтобы ты чувствовал себя идиотом, — сказала Купер, снова опускаясь на стул.

— Но так уж вышло с самого начала. Ты всегда была более зрелой. Просто взрослой. И лучше меня во всем.

— Я никогда не говорила, что я лучше тебя.

— А тебе было и не нужно. Все и так было очевидно до боли. Я притворялся, а ты всегда была настоящей. Черт возьми, ты даже пишешь лучше, чем я.

— Неправда.

Он побарабанил пальцами по блокноту:

— Знаешь, что меня по-настоящему задевало? То, как ты делала работу за Джорджа. Он просто давал тебе тему репортажа, и ты без усилий освещала ее, как будто тебе это вообще ничего не стоило. С твоим — то средним школьным образованием.

— Ты же знаешь, я была вынуждена прикрывать его задницу.

— Но ведь никто не заставлял тебя делать это так чертовски хорошо! Мне было невыносимо, что ты на каждом шагу оказываешься лучше меня.

— Я и не знала, что мы соревнуемся.

— Да какое соревнование! Ты обошла меня на несколько кругов с самого старта.

— И почему ты рассказываешь мне все это сейчас?

— Потому что я решил быть честным с самим собой, раз уж ни на что другое я не гожусь. Ты заставила меня увидеть, что я — фальшивка. Поэтому мне хотелось причинить тебе боль.

— Ты все еще пытаешься чем-то оправдать свою неверность? Брось, теперь все это неважно.

— Я не оправдываюсь. Это правда. Я пытался сломить твой дух.

— Что ж, тебе это почти удалось.

— Ты мне льстишь, — сухо заметил он. — Мне и близко не удалось к этому подойти. Я спал с каждой женщиной, которая оказывалась рядом. Это вынудило тебя разлюбить меня, но ты все равно не сломалась. И знаешь, в чем заключалась главная проблема? Я любил тебя. — Он помолчал. — Я до сих пор тебя люблю.

Она не хотела, чтобы разговор пошел в этом направлении.

— Амори, прошло уже очень много времени.

— Много, — согласился он, склонив забинтованную голову. — После Брюсселя я снова начал работать над своим романом. Я все еще думал, что причиной моего нервного срыва явились ужасы, которым я стал свидетелем. Но нет. Меня сломало сознание того, что я — ничтожество. Я был не способен выполнить эту работу. Для меня задача оказалась неподъемной. На ее осуществление мне не хватило ни сил, ни таланта.

— Я всегда верила в твой талант.

— О, ты не представляешь, каким бременем для меня была эта вера, — иронично заметил он. — Нам не стоило ехать во Францию. Отец предлагал мне работу в банке. Но мне хотелось расправить крылья. Пока я учился в колледже, все только и говорили мне, какой я чудесный: девушки, профессора, ты… Мне нужно было жениться на тебе, чтобы осознать, что я вовсе не гений.

— Потому что, по твоему утверждению, я заставляла тебя чувствовать себя ничтожеством?

— Психотерапевты обозвали бы этот процесс термином «демаскулинизация».

Несмотря на все сострадание к нему, Купер почувствовала, как в ней закипает гнев:

— Я никогда не пыталась принизить твою мужественность. Я всячески старалась поощрять и поддерживать тебя.

Изможденное лицо Амори снова исказила ухмылка:

— Твой темперамент всегда соответствовал твоим огненным волосам.

— А ты всегда умел найти оправдание любым своим скверным поступкам, — прямо заявила она. — Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать, как ты обвиняешь меня во всем, что пошло не так в твоей жизни. Ты сделал меня несчастной. То, что в процессе ты и сам стал несчастен, — не моя вина. Хочешь совет, Амори? Возвращайся в Штаты и соглашайся на службу в банке. Еще не поздно.

Он ткнул пальцем в повязку:

— Думаешь, инвесторов впечатлит вид парня с дырой в голове?

— Купи парик, — отрезала она. — Носи шляпу. Задействуй свое воображение.

Он медленно кивнул:

— Расскажи мне о своем новом муже.

Купер почувствовала, как все в ней запротестовало, противясь самой идее представить свою счастливую семейную жизнь на суд Амори, с его вечным нигилизмом.

— Я не хочу о нем говорить.

— Что, он настолько хорош? Или настолько плох?

Купер попыталась собраться с мыслями:

— Я лучше пойду.

Смех замер у него на губах.

— Пожалуйста, не уходи! Я не буду вести себя по-скотски.

— Вряд ли ты на это способен.

— Возможно, ты и права. Мне в любом случае следует вернуться к своему роману. — Он открыл блокнот и перелистал страницы. Купер увидела, что они сплошь покрыты каракулями, сделанными красными чернилами. Там не было ни строчки, которую можно было бы прочесть, — только нарисованные лица и бессмысленные завитушки.

— Пока что это лучшее мое произведение, — произнес он, горько усмехнувшись.

— Как прошел визит? — спросила сестра Гибсон, стоило Купер выйти за дверь.

— Я не знаю, оказал ли он тот эффект, на который вы рассчитывали.

— Как знать. Ему нужно было облегчить душу.

— Надеюсь, он оправится от ран.

— Вы ведь понимаете, что он нуждается в излечении не только телесных ран?

Купер смотрела в бледно-голубые глаза сиделки и думала: интересно, каких сказок наплел ей Амори о жестокости своей бывшей жены?

Сестра Гибсон улыбнулась:

— Я буду держать вас в курсе. И передам его родным, что вы приходили. Уверена, они будут довольны. Хорошего вам дня, миссис Беликовская.

— Я совершил ужасную глупость, — сказал Диор.

Генрих налил ему вина.

— И в чем она заключалась?

Диор взял бокал, но был слишком взволнован, чтобы пить. Он мерял шагами комнату, лицо у него побледнело.

— Я пошел на встречу с Бюссаком, насчет Дома «Гастон», вы помните. Я вошел туда полный решимости отказаться от его предложения, но…

— Но вместо этого согласился! — радостно воскликнула Купер.

— Хуже. Я заявил ему, что хочу открыть собственный дом моды, под своим именем.

— Тиан!

— У меня просто вырвалось, нечаянно! Я сказал ему, что настало время перемен, что старая мода мертва, как птица дронт. Заявил, что не стоит пытаться оживлять труп, а, напротив, следует обратиться к истокам традиций французской высокой моды или окончательно пойти на дно.

— И что он ответил?

— Он насмешливо спросил, чего я еще хочу. И я сказал, что хочу лучших во всем Париже портных, которые смогут шить самую роскошную одежду для женщин, знающих в ней толк.

Купер слушала, затаив дыхание.

— А что потом?

— А потом он поведал, что у него на уме был совершенно другой план. Что мой план чрезмерно амбициозен. И выпроводил меня за дверь.

Генри снова наполнил ему бокал.

— По крайней мере, вы сказали ему, чего хотите.

— А что, если он все обдумает и… согласится?

— Тогда, считайте, вы состоялись!

— О господи! Тогда, считайте, со мной покончено!

— Наверное, у него наконец прорвалось все напряжение, которое скопилось за годы работы на Люсьена Лелона, — сказала Купер, когда Диор ушел.

Они с Генри были в спальне, и Купер, сидя на кровати, скатывала с ног чулки. Муж пылким взором следил за тем, как она раздевается.

— Замри.

Она подняла на него глаза:

— Что?

— Просто не двигайся. Ты сейчас такая красивая!

— С наполовину спущенными чулками?

— Я хочу навсегда запомнить этот момент.

Купер улыбнулась и перестала раздеваться.

— И что такого особенного в этом моменте?

— Каждое мгновение с тобой — особенное. Но иногда меня точно громом поражает…

— Что тебя поражает, дорогой?

— Какая ты красивая. Что ты здесь, со мной. Что ты наконец моя. Что ты — чудо. Это приводит меня в изумление. И когда меня настигает эта мысль, мне хочется вырвать это мгновение из течения времени и сохранить его навечно, чтобы оно не исчезло. — Он опустился перед ней на колени. — Я до сих пор с трудом могу поверить, что ты — моя жена.

— Но это так и есть. И я обещала больше не сбегать от тебя.

— Ты счастлива со мной? — спросил он, бережно стягивая ее чулки до лодыжек.

— С тобой я счастлива до полного блаженства, и тебе это известно.

Он освободил ее ступни от скатанного прозрачного нейлона.

— Неужели нет ничего, в чем мне стоило бы исправиться?

— Ты и так постоянно превосходишь мои ожидания. — Она погладила его по волосам, пропуская их сквозь пальцы. — Тебя что-то или, может быть, кто-то беспокоит?

Он прикоснулся теплыми губами к выступающим голубым венам на подъеме ее ноги:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ни один мужчина — и ни одна женщина — не давали мне возможности чувствовать то, что я испытываю с тобой, — нежно произнесла она. — Если ты беспокоишься из-за Сюзи, то с ней я никогда не была так счастлива. Ты преподнес мне небеса на блюде. Если бы я знала, насколько счастливой ты меня сделаешь, я бы никогда не бросила тебя у алтаря. Я бы прокричала «да! да! да!» и утащила тебя домой, в постель.

— Это стало бы более счастливой развязкой событий того дня, — признал он.

— Ты так и не рассказал, что почувствовал там, в соборе.

Его взгляд потемнел:

— Я тогда почувствовал себя человеком, у которого прямо перед носом захлопнули врата рая.

Она застонала:

— Ты, наверное, так меня ненавидел!

— Ни секунды. Я ненавидел себя. Я знал, что сам во всем виноват. И знал, что каким-то образом должен тебя вернуть — иначе я никогда не буду счастлив.

— Я так сожалею, что причинила тебе боль. Я слишком испугалась.

— А я был слишком самонадеян. Впредь я никогда не совершу этой ошибки.

— Ты понял, почему я сбежала?

— Ты решила, что я отберу у тебя свободу.

— Да. Я не понимала, что ты даришь мне свободу — свободу жить так, как я хочу, свободу самовыражения… Генри, — прошептала она, прерывая себя, — я не могу думать, когда ты это делаешь.

— А тебе и не надо думать, — откликнулся он, покрывая поцелуями ее бедра. — Мы украли этот миг у времени. Он навеки наш.

— Но ты должен остановиться, если мы хотим закончить наш разговор.

Он улыбнулся, подняв голову:

— А о чем еще говорить?

— Я хочу убедиться, что ты действительно меня простил.

— Разве я был бы здесь и занимался тем, чем сейчас занимаюсь, если бы не простил тебя?

— Иди ко мне. — Она откинулась на кровать, а он скользнул поверх, накрывая ее своим телом. — Я люблю тебя, Генри.

— И я тебя люблю, — ответил он, обнимая ее. — И буду любить всегда, целую вечность. — Они смотрели друг другу в глаза и словно пытались остановить волшебное мгновение, к которому он ее привел. А потом любые мысли и слова стали неважны.

Когда Купер в следующий раз увидела Диора, он был в панике.

— Бюссак проконсультировался с советом директоров, и их заинтересовала идея. Теперь они хотят обсудить мое предложение в деталях.

— Так расскажи им о нем, — сказала Купер.

— Черт меня дернул открыть рот! Я вообще не рассчитывал на такое развитие событий.

— Генри поможет тебе набросать бизнес-план, — пообещала Купер.

Генри и вправду отложил все свои дела и каждый день проводил с Диором у того в кабинете, подбивая цифры и выстраивая прогнозы для людей Бюссака.

— Тиан блестяще разбирается в моде и знает свое дело до тонкостей, — сказал Генри после одного из их мозговых штурмов. — Но проблема заключается в его характере: он постоянно напряжен, его самооценка страшно неустойчива. Мы с ним обсуждаем грандиозную схему — и вдруг его начинают одолевать сомнения. Он прячет лицо в ладонях и плачет, повторяя: «Это невозможно, ничего не выйдет». Мне приходится заманивать его обратно за стол, как малого ребенка.

— В каком-то смысле он и есть малое дитя, — подтвердила Купер, обвивая рукой шею мужа. — Талантливое и хрупкое. Будь с ним нежен, дорогой.

— Да я и так с ним нянчусь. А вот Бюссак не станет.

Но через несколько дней Тиан полностью сдался.

— Я больше не могу, — заявил он. — Я отправил телеграмму Бюссаку, отзывая свое предложение.

Купер ахнула:

— Тиан! Ты же этого не сделал?

— Сделал. Я сказал ему, что это невозможно. В принципе нереализуемо. Я остаюсь работать у Ле-лона. — Он зарылся лицом в ладони. — Не стоило ничего затевать — у меня, должно быть, временно помрачился рассудок. Слава богу, что все закончилось.

— Тиан, — резанул Генри, — это был неумный поступок. Если ты сейчас отвергнешь данную возможность, больше она не представится. Хуже того, ты приобретешь репутацию человека, который все бросает в последний момент. Никто тебе больше ничего не предложит. И твой корабль так и простоит в затхлой гавани до конца своих дней.

Но Купер понимала, что такими разговорами Тиана не проймешь.

— А не навестить ли нам мадам Делайе? — задумчиво протянула она.

Купер побежала в прихожую к телефону.

— Мадам Делайе? — спросила она вполголоса, когда ей ответили. — Я хочу привезти к вам на сеанс месье Диора. У него наступил переломный момент в карьере. Позвольте мне говорить без обиняков: прямо сейчас он собрался вышвырнуть в окно тот самый шанс добиться невероятного успеха, который выпадает раз в жизни. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

— Привозите его немедленно, — последовал ответ. — Можете быть уверены, я дам ему правильный совет.

В тот же день Купер снова сидела в аккуратной квартирке мадам Делайе, окруженная цветами в горшках и кружевными салфеточками. В полной тишине предсказательница раскладывала на столе карты. Диор, нервно ломая пальцы, мрачно следил за ее руками.

— Четверка кубков! — внезапно воскликнула мадам Делайе. Она показала карту Диору. — Видите? Человек сидит, сложив руки на груди, и отказывается принять бесценный подарок, который ему преподносят.

— Это я? — с сомнением спросил Диор.

— Конечно. Карта ясно показывает, что вы предпочитаете витать в своих мечтах, когда реальная возможность уплывает прямо у вас из-под носа.

Диор тревожно разглядывал карту, теребя себя за мочку уха.

— Вы уверены, что карта говорит именно это?

— Я когда-нибудь ошибалась?

— Никогда, — признал Диор.

— Вы обязаны принять это предложение на любых условиях. Лучшего вам никогда не сделают, — строго сказала она. — Вы должны основать Дом моды «Кристиан Диор» вопреки всем своим страхам. Это судьба.

— Вы уверены?

— Месье Диор, грядет ваша слава. Она в самих звуках вашего имени: «Ди-Ор» — «Золотой Бог»!

Когда они уходили, мадам Делайе остановила Купер, придержав ее пухлой ручкой за локоток.

— А скажите-ка, дорогая, — тихо спросила она, — та золотоволосая женщина, которую я видела в вашем раскладе, действительно бросила тень на вашу жизнь, как я и предсказывала?

Купер застыла как громом пораженная.

— О, а я и забыла! Но да, вы были правы! Так и произошло.

— Ну а что касается руки с востока, увенчавшей вас короной, я думаю, расшифровывать значение этого предсказания не надо, графиня. — Мадам Делайе довольно рассмеялась. — Я никогда не забываю своих предсказаний. Я помню, что в тот день ваши руки были испачканы сажей, а сегодня они чисты. И вам не нужно было советовать мне, что сказать Диору, — все это есть в картах.

Слова женщины, предсказавшей Диору благополучное возвращение его любимой сестры, были для него сродни Священному Писанию. Как только они вернулись домой, он, страшно нервничая, позвонил Бюссаку и вывалил на него объяснения вперемешку с извинениями. Молча выслушав его ответ, он вернулся к Купер. Теперь Диор казался намного спокойнее.

— Все — дело сделано.

— Что он сказал?

— Кто-то перехватил мою телеграмму, так что Бюс-сак ее вообще не получал.

— Чудесно! А что еще?

Диор сел в глубокой задумчивости.

— Они подготовили деловое предложение, в котором назначают меня директором моего предприятия, «Кристиан Диор, Ltd», со стартовым капиталом в шесть миллионов франков и неограниченным кредитом.

Сообщение ошеломило Купер.

— У Бальмена, когда он открывал свой дом, не было и десятой части этих средств.

Теперь, приняв свой жребий, Диор мгновенно переменился. Куда только делся трепетный мотылек.

— Для начала сойдет, — сказал он. — Что там у нас на календаре?

— Середина мая, — пролепетала Купер, пораженная внезапной переменой в нем.

— За мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Она следовала за Диором, целеустремленно шагающим по авеню Монтень.

— Ты знаешь, petite, во что я влюбился чуть ли не с момента нашей первой встречи?

— В мое фуа-гра?

— В твою невинность.

— Гм… спасибо твоим друзьям, я ее быстро лишилась.

— Ты никогда ее не лишишься, — мягко возразил он.

— Ты был так добр ко мне, Тиан. Я никогда не забуду, как ты мне помог.

— Но то, что ты дала мне в ответ на мою скромную помощь, для меня бесценно. — Он остановился. — Много лет назад я мечтал о своем собственном доме моды. Я точно знал, чего хочу. И даже нашел тот самый дом. Я часто ходил мимо него пешком, и меня переполняло страстное желание заполучить именно его. Но, конечно, у меня не было средств, чтобы его приобрести. Да он и не продавался. И вот вчера я услышал, что его освободили, и хотя он и не продается, но сдается внаем! — Он повернулся лицом к зданию позади себя. — Вот он!

Здание было высоким, сложенным из камня палево-медового цвета. Неоклассическая арка, украшенная головой богини, обрамляла вход, резные каменные кронштейны поддерживали балкон. В целом дом оставлял впечатление соразмерности и сдержанной грации.

— Он великолепен! — воскликнула Купер.

Диор указал на бельэтаж:

— Салон расположится там, большие окна будут давать много света. Студии я размещу этажом выше. И видишь эти окна под самой крышей? Там, в мансарде, будут швейные мастерские. Простота и элегантность, все как я люблю.

Купер проверила готовность фотоаппарата:

— Нужно сфотографировать тебя на фоне здания.

— А вдруг сглазим?

— Теперь никакие дурные знаки не смогут сбить тебя с пути, — заверила она. — Убери с лица это хмурое выражение.

Она заставила его позировать, стоя у входа в дом номер тридцать на авеню Монтень. Ему даже удалось улыбнуться, но глаза по-прежнему оставались грустными. Нажимая на спуск, она задумалась о тех переменах, которые ему придется претерпеть. Беззаботный завсегдатай заведений с сомнительной репутацией, любитель варить лобстеров, устраивать богемные вечеринки и подбирать всех брошенных и заблудших стоял на пороге нового мира.

Она опустила камеру, как громом пораженная страхом:

— О, Тиан! Я не хочу тебя потерять.

— А я тебя. Но не вы ли, ты и твой муж, упорно толкаете меня вперед?

— Это правда. Но твоя жизнь полностью изменится.

Он обнял ее за плечи:

— Мы всегда будем друзьями.

Перед тем как уйти, Диор и Купер еще раз задержались взглядами на золотистом здании в классическом стиле.

Пока продолжалось радостное возбуждение, которым сопровождались переговоры Диора с Марселем Бюссаком, в доме, увитом плющом, происходили совсем другие события. Точнее, сначала кое-что привычное перестало происходить, а потом было замечено кое-что новое. Чтобы получить авторитетное мнение по этому вопросу, Купер и Генри посетили семейного доктора. Он осмотрел Купер, пока Генри в тревоге топтался по другую сторону ширмы.

— Мои поздравления, госпожа графиня! — сказал доктор, пожимая руку Купер, когда она снова оделась. — Вы ждете ребенка. Я рад сообщить, что состояние здоровья у вас превосходное. Тем не менее с этого момента я рекомендую вам посещать меня каждый месяц, чтобы мы могли вас наблюдать.

Генри казался оглушенным этой новостью. В глубине души Купер и сама была уверена, что беременна, но ей хотелось получить подтверждение. Правда, Генри всю дорогу до дома вел себя так тихо, что она начала сомневаться, действительно ли эта новость его обрадовала. Поэтому она прекратила болтать о детских вещах и кроватках и впала в такое же глубокое молчание, как и он.

Однако стоило им очутиться дома, за закрытыми дверями, как он схватил Купер в объятия и осыпал ее лицо поцелуями.

— Дорогая! — воскликнул он со слезами на глазах. — Ты снова сделала меня самым счастливым мужчиной на свете!

— Слава богу! — выдохнула она. — А то я уже думала, что ты расстроился.

— Меня просто захлестнули эмоции. Я и надеяться не смел, что стану отцом.

— Признай, однако, что ты делал все возможное, чтобы им стать, — с серьезным лицом произнесла она.

Он расхохотался:

— Любимая, ты ведь тоже сыграла в этом немалую роль.

— Конечно. Я очень хотела как можно скорее зачать нашего первенца. Я ведь тоже не молодею. К тому времени как ребенок родится, мне будет уже двадцать восемь.

— Прекрасный возраст. Бог нас действительно благословил.

На этой же неделе пришла новость, что Генри представили к ордену Почетного легиона за его заслуги перед Францией. Орден ему должен был торжественно вручить глава Временного правительства Шарль де Голль, и по счастливому стечению обстоятельств одновременно с ним награждали Катрин Диор и Эрве де Шарбоннери. Предстояла встреча друзей и родственников.

Церемонию проводили в Елисейском дворце. Кристиан Диор вместе с отцом и братом Раймоном были в числе гостей. Генерал де Голль, необычайно высокий, в полной парадной форме, возглавлял это мероприятие. За последние два года, проведенные в политической борьбе, он заметно постарел. В своей краткой речи он выразил надежду, что теперь, во времена Четвертой республики, Франция наконец вступит в период стабильности и прогресса. После того как он прикрепил ордена к лацканам награждаемых, последовал приятный сюрприз: Купер вручили коробку с восемью изящными шелковыми шарфами от самых прославленных домов моды Парижа.

Распивая шампанское в позолоченной роскоши президентского салона, они обменялись свежими новостями. Купер была очень рада снова увидеть Катрин, здоровую и загорелую. Та теперь была mandataire еп fieurs coupees — официальным поставщиком, рассылающим букеты свежесрезанных французских цветов по всему миру.

— Власти дали нам эту работу в награду за наши военные заслуги, — поведала она Купер. — Нас спросили, чем бы мы хотели заниматься, и я выбрала это. Нам приходится каждое утро вставать в четыре, чтобы успеть отправить цветы на рынок Ле-Аль, но что может быть прекраснее, чем проводить все свое время в окружении цветов?

— Значит, вы все-таки последовали по стопам вашей матери, — заметила Купер.

— Вы правы. Я думаю о ней каждый день. — Она внимательно посмотрела на Купер, и вдруг выражение ее лица неуловимо изменилось. — Простите меня за прямоту — но вы, случайно, не ждете ребенка?

Купер инстинктивно положила руку на живот:

— Я не думала, что уже заметно.

— Не заметно. Во всяком случае, не по фигуре. Это видно по вашим глазам.

— Вы очень наблюдательны, Катрин.

— Мы с вами друзья, — ответила девушка, — и хорошо понимаем друг друга. Вы просто светитесь, Купер, даже окружены сиянием. Наверное, вы очень счастливы.

— Я счастлива сильнее, чем того заслуживаю.

— Так значит, я права?

— Вы правы.

— Поздравляю вас, дорогая! — Она расцеловала Купер в обе щеки. Но когда отстранилась, было заметно, что мыслями она где-то далеко и глаза у нее печальны. — Материнство… Это такое счастье! Интересно, вы сами-то это понимаете?

— О Катрин! А почему вы не хотите родить ребенка?

— У Эрве уже трое. Больше детей он не хочет, тем более незаконнорожденных. А после всего, что я видела в Равенсбрюке, я вряд ли стала бы хорошей матерью. Это полностью меняет взгляд на вещи.

Купер дотронулась до маленького эмалевого креста на лацкане Катрин.

— Мы так гордимся вами и вашим подвигом.

Катрин грустно улыбнулась:

— Так чудесно быть кавалером ордена Почетного легиона, не правда ли? Они сейчас арестовывают людей, которые предали и пытали меня, убивали моих друзей. Состоится суд, и эти мужчины предстанут перед ним со своими адвокатами и будут защищаться и доказывать, что просто выполняли приказы, что делали все для блага Франции. Меня снова и снова станут допрашивать, потребуют предоставить неопровержимые улики, будут унижать и обвинять во лжи. И уж поверьте, я не могу сказать, что жду этого с нетерпением.

— Но это же несправедливо! — возмутилась Купер.

Катрин пожала плечами:

— Нам приходится играть по правилам, даже если другие их и не соблюдали.

В этот же вечер был дан праздничный ужин, который посетили американский и британский послы. Гала-ужин стал ярким событием: мужчины были в белых галстуках и со всеми своими орденами, женщины блистали в нарядах от величайших кутюрье — Роша, Скиапарелли, Бальмена. Купер облачилась в потрясающее малиновое платье, смоделированное и сшитое для нее Диором, которое вызвало целый поток комплиментов. А она, в свою очередь, была невероятно горда мужем — во фраке, украшенном орденом Почетного легиона и другими наградами, он выглядел великолепно.

За столом Купер посадили рядом с Гертрудой Мак-Карти-Каффери — женой американского посла. Ей было за пятьдесят, и одета она была не столько модно, сколько практично, но и до нее дошли слухи о том, что Марсель Бюссак собирается вложиться в нового неизвестного модельера. И теперь дипломатичными расспросами она вытягивала из Купер информацию:

— Неужели он так же хорош, как Молино, Роша и все остальные? — спрашивала она. — Он кажется таким невзрачным и застенчивым.

Купер посмотрела поверх сверкающего хрусталем стола туда, где сидел с розовыми щеками и не сходящей с лица улыбкой Диор.

— Он не подражает другим, — произнесла она, — и каждый раз придумывает что-то совершенно новое и свежее. В результате его платья ничем не напоминают работы остальных модельеров.

Жена посла внимательно изучила платье Купер.

— А это, я так понимаю, пример его работы.

— Да.

— Действительно, весьма оригинально. И если позволите заметить, платье вам очень к лицу. — Гертруда Каффери надела очки и с особым вниманием рассмотрела талию Купер. — Разве не чудесно, что после стольких лет ужасов и лишений у нас наконец-то так много поводов для празднования?

Купер залилась краской. Похоже, разведслужба американского посольства работает безупречно.

Спустя несколько месяцев глубокая тишина дома номер тридцать по авеню Монтень была нарушена начавшимся ремонтом.

Рабочие сталкивались в дверях, занося в дом трубы, лестницы, доски, сумки с инструментами, банки с краской, мотки электрического провода, мешки с цементом и деревянные рейки. Когда Купер попыталась пройти в здание, ей пришлось уступить дорогу четверым грузчикам, которые несли завернутую в белую ткань огромную хрустальную люстру. Она шагнула в сторону, придерживая живот руками, а потом ей пришлось медленно тащиться за ними следом, пока они поднимались по широкой лестнице. Пыхтя и покрикивая друг на друга, они кое-как развернулись на площадке с высоким окном, ничего не зацепив громоздкой люстрой, и внесли ее в бельэтаж, где планировалось устроить салон.

Диор, на котором был белый халат, с беспокойством поглядывал на высокий потолок.

— Что, если потолок не выдержит? — вместо приветствия спросил он у Купер, которая и сама еще не отдышалась после подъема по лестнице.

— Тогда люстра с оглушительным звоном грохнется на пол.

— Не смешно.

— Тиан, они знают, что делают. Тебе не стоит забивать голову посторонними заботами.

— Но я беспокоюсь обо всем! И особенно о тебе. Когда уже родится твой ребенок?

— Еще через несколько недель.

— Мне хочется его поторопить, — сказал он, придвигая ей стул. — Ты ужасно действуешь мне на нервы. Мне пришлось дать объявление о наборе манекенщиц. Тех, что уже есть, мне мало. Завтра состоится конкурсный отбор. Ты придешь помочь?

— Конечно.

В зал внесли и установили огромную стремянку. Диору уже удалось собрать вокруг себя впечатляющую команду. Он проявлял особое сочувствие к тем, кто потерял работу из-за войны. В эту категорию попадало большинство нанятых им продавщиц. Их всех отличала необычайная личная преданность Диору и безоговорочная вера в его талант.

«Люстру подняли к потолку, она скрипела и раскачивалась, но наконец ее удалось зацепить за крюк. Мужчины тут же с радостью ее отпустили. Диор схватил Купер за руку, но вопреки его опасениям потолок не рухнул. Один из мастеров начал вкручивать в патроны лампочки, второй, держась за товарища, вешал хрустальные подвески. Наконец все было готово, и в самом центре люстры почетное место занял хрустальный шар — точная копия шара для предсказаний мадам Делайе. Электрик подсоединил проводку — и зимние сумерки тут же развеялись. Люстра засияла золотым светом, а вокруг раздались восторженные ахи и охи, а за ними и аплодисменты.

— Можно я сделаю несколько фотографий, пока не убрали стремянку? — спросила она Диора.

— Фотографий стремянки? — удивился тот.

— Тебя. Поставь ногу на нижнюю ступеньку и смотри вверх.

Диор, который просто обожал всяческий символизм, пришел в восторг:

— Превосходно!

Обычно он стеснялся фотографироваться, но тут охотно позировал, пока она щелкала затвором «Лейки». Золотой свет люстры красиво подсвечивал его обращенное кверху лицо.

Грязные улочки Монмартра начали, будто нехотя, принаряжаться к Рождеству. Волшебные гирлянды замерцали в окнах бедных квартир; на уличных углах стали продавать венки из омелы. Безногие ветераны войны торговали жареными каштанами и сладким картофелем. Меся ногами грязный снег, на углу площади Пигаль играл духовой оркестр. Он собрал небольшую толпу слушателей, люди переминались с ноги на ногу, чтобы согреться, но не расходились и изредка между композициями кидали в шляпу музыкантам несколько сантимов.

В винном баре неподалеку, сидя в темном углу, Перл дожидалась Купер.

— Алло, Медный Таз! Господи, ну и громадное же у тебя пузо! — обрадовалась ей Перл. — Сколько их там у тебя?

— Доктор уверяет, что всего один, — успокоила ее Купер.

Они поцеловались. Перл уже заказала бутылку вина и даже начала пить. Она плеснула немного в бокал Купер, и они чокнулись.

— Как ты, дорогая? — спросила Купер.

— Лучше всех.

Купер внимательно пригляделась. В полутьме задымленного маленького бара лицо Перл казалось нездорово бледным и с темными тенями под глазами.

— Петрус опять тебя избивает? — строго спросила она.

Перл осушила бокал и снова его наполнила.

— Петрус больше никогда никого не изобьет.

— Он умер?

— Нет, но ты почти угадала: его выслали обратно в Африку.

— О Перл!

— Полиция поймала его. Документов у него не оказалось, во всяком случае, нормальных. Выяснилось, что он годами жил здесь нелегально. Его тут же депортировали. Он никогда не вернется.

— Не могу сказать, что мне его жаль, — прокомментировала Купер. — Но тебе, наверное, тяжело приходится. Что ты собираешься делать?

— Я прибрала к рукам его бизнес, — коротко ответила Перл.

— Какой бизнес?

— Сама знаешь какой. Девчонки. Открытки. Все то же самое.

— Ты шутишь!

— Забавно, да? Я неплохо справляюсь. Теперь у меня свое стадо.

— Стадо кого?

— Таких же безмозглых овец, какой была я сама. Они думают, это развлечение. А я не спешу развеивать их иллюзии.

— А откуда они берутся?

— Большинство, как и я, из трущоб Ист-Энда. Мечтали о городе огней и красивой жизни. Они и в глаза не видели ни плитки шоколада, ни бокала шампанского. Я их привожу на пароме. Сочные, свежие и при этом не знают ни слова по-французски.

Купер расстроенно воскликнула:

— Дорогая, но как же ты можешь так поступать с другими женщинами?!

— Легко. Я в этом деле знаю все ходы и выходы.

Дверь бара распахнулась, впуская бледный зимний свет в их угол, и Купер увидела, что некогда хорошенькое личико Перл теперь приобрело жестокое, хищное выражение. Бледным оно было из-за толстого слоя косметики. Но одежда на ней была броская и нарядная, а пальцы унизывали блестящие кольца. Дверь захлопнулась, и выступившее было на свет видение исчезло.

— Они — легковерные дурочки. Почему я должна их жалеть? — Перл презрительно фыркнула.

— Потому что они так же невинны, как и ты когда-то.

— Никто не невинен, — возразила Перл. — Они приезжают сюда в надежде хорошо провести время, и я исполняю их желание.

— Но ведь это жестоко! Ты же знаешь, чем все может для них закончиться.

— Если будут вести себя по-умному, как я, то смогут со временем завести собственное дело.

— Или оказаться в сточной канаве.

— Неужели тебе трудно просто за меня порадоваться? Я хотя бы слезла с кокаина.

— Да неужели? — скептически подняла брови.

— Черт, по крайней мере, теперь я могу позволить себе покупать его за свои деньги. Мне больше не нужно опускаться на колени перед Петрусом.

— Нет, ты заставляешь делать это других женщин.

— Не читай мне моралей, Купер. У тебя своя жизнь, у меня — своя, договорились?

— Договорились, — печально кивнула Купер.

— Ладно, расскажи мне, как там твой месье Диор.

— Тратит деньги на ремонт без счета. Хрустальные люстры, зеркала от пола до потолка. Это какой-то дворец!

— Интересно, после этого он сможет продать хоть одно платье?

— Его расточительность поражает воображение. Временами мне просто делается страшно. Он всегда был таким экономным, а сейчас ему нипочем любые расходы.

— Ну да, такое случается — чужие шесть миллионов франков жгут карман, — сухо заметила Перл. — Надеюсь, Бюссак продолжит подписывать его чеки.

— Конечно, я верю в Тиана. Когда я говорю «расточительность», я имею в виду не только особняк на авеню Монтень, но и одежду, которую он создает. На некоторые платья у него уходит по двадцать-тридцать метров шелка. Юбки приходится закладывать в сотню складочек, чтобы их можно было носить. Конечно, все это безумно романтично, но кто будет платить такие деньги? Еще даже карточки не отменили!

Перл покачала головой:

— Можно долго держать кролика в клетке, но стоит ее открыть, и — прыг-прыг-прыг — ищи ветра в поле! Может, поэтому Лелон и держал его взаперти все эти годы. А как твоя замужняя жизнь с Генри?

— Он — ангел. Я невероятно счастлива!

— Неужели ты все еще не заскучала?

— Я же замуж вышла, а не в могилу легла.

— Уцепись за него. — Глаза Перл на мгновение блеснули в темноте. — Такого мужчину неплохо иметь под боком.

— Я и намерена делать это.

Перл порылась у себя в сумке, выудила помаду и намазала губы толстым слоем.

— Жаль, что я не могу просидеть здесь весь день, болтая с тобой, — сказала она, захлопывая сумку. — Как бы мне этого ни хотелось, но дело нельзя оставлять без присмотра. Пока, Медный Таз!

Они расстались на холодной площади. Купер стояла и смотрела вслед удаляющейся Перл. Та шла уверенной походкой состоятельной женщины. «Все-таки ей удалось прочно встать на ноги, — подумала Купер, — но совершенно не так, как она предполагала».

Возвращаясь домой пешком, Купер вдруг почувствовала, насколько устала, к тому же у нее сильно разболелась поясница. Дома ее встретил испуганный Генри.

— Я с ума сходил от беспокойства! — воскликнул он, помогая ей снять пальто. — Гулять по улицам в такую погоду — да еще в твоем положении!

— Да, сегодня я, наверное, перестаралась, — вздохнула она, позволяя отвести и усадить себя на диван перед камином. — Я немного устала. Не разомнешь мне спину, дорогой?

Он послушно принялся за дело, крепкими руками разгоняя боль.

— Где ты была?

— Встречалась с Перл на площади Пигаль. Ни за что не угадаешь, что с ней случилось: Петруса депортировали из страны, а Перл унаследовала его бизнес.

На секунду его руки замерли.

— Правда?

— Да она в бриллиантах с головы до ног. Хозяйка своей судьбы. Могли ты такое представить?

— Жизнь полна сюрпризов, — проговорил он, возобновляя массаж.

Что-то в тоне его голоса насторожило ее.

— Ты, похоже, не удивлен. — Она повернулась к нему. — Ты был в курсе!

— Ты же знаешь, я всегда отслеживаю слухи, — невозмутимо ответил муж.

— А почему мне ничего не сказал?

Он вскинул брови:

— Сказал бы, не сразу, со временем, когда узнал бы, чем все закончилось. Но ты мне только что рассказала.

— Чем все закончилось? — переспросила она. — Погоди-ка: ты что, имеешь к этому какое-то отношение?

— Ну, скажем, я обронил пару намеков, тут и там, — не смущаясь, ответил он.

— Генри!

— Ты сама говорила, что он был bete noir Перл.

— И ты решил поиграть в святого Георгия?

— Перл обратилась ко мне за помощью, — сказал он, разводя руками. — Петрус впадал во все большую и большую жестокость. При долгом употреблении кокаина зачастую развивается психоз. Она боялась, что он ее убьет. А у меня по-прежнему есть друзья в определенных местах. Я просто сделал так, чтобы он, э-э-э… исчез с общей картины.

— Ты хитрый змей, — изрекла она, сама не зная, восхищаться ей или возмущаться.

— Вот еще! Я бесхитростен, как голубь. — Он вынул золотые запонки из манжет шелковой рубашки и закатал рукава, обнажая сильные загорелые предплечья. — А теперь повернись, чтобы я смог продолжить массировать твою аппетитную спинку.

— Господи, — пробормотала она, отворачиваясь, — я вышла замуж за людоеда.

— Какое доброе замечание с твоей стороны. А что происходит на авеню Монтень?

Она позволила ему сменить тему.

— Ты не представляешь, что там творится. Не думаю, что шести миллионов месье Бюссака хватит надолго. Что-что, а деньги Тиан тратить умеет.

— Ты же не думаешь, что это была ужасная ошибка?

— Время покажет. Ой! — вдруг вскрикнула она. — Он узнал твое прикосновение! — Она схватила руку Генри и приложила к своему животу, чтобы он тоже почувствовал, как сильно пинается малыш. Ей так нравилось выражение, которое в эти моменты появлялось на лице мужа. — Чувствуешь?

— Да, — проговорил Генри. — Маленький детеныш людоеда.

— Думаешь, у него будут такие же клыки и когти, как у его отца?

— Я надеюсь.

Она поморщилась:

— Ой-ой-ой! По-моему, я их чувствую! Мне кажется, ему там становится тесновато.

— Значит, все: с этого момента ты никуда не выходишь.

— Не могу же я все время сидеть в четырех стенах! — со смехом возразила Купер. — Ждать еще несколько недель.

— Тогда я запру тебя, а ключ буду носить в жилетном кармане, — сурово пригрозил он.

— Мой красавец Синяя Борода! — улыбнулась Купер, нежась в его объятиях. — Ты не сможешь поступить так жестоко.

— Я бы не стал на это рассчитывать. Что, если роды начнутся у тебя прямо на улице?

— Если это будет красивая улица с нарядными магазинами одежды, я не возражаю.

— Ты невозможна! — заявил он, нежно ее целуя.

— Но я обещала Тиану, что завтра приду. Он хочет, чтобы я помогла ему выбрать манекенщиц для будущего показа.

— Все это прекрасно, но что, если ты поскользнешься на мостовой? Или простудишься?

— Хватит меня бранить.

— Как будто я тебя когда-нибудь браню, — вздохнул Генри. Он сгреб ее в объятия и с обожанием заглянул в лицо. — Я знаю, что ты ведешь летопись наших времен, но времена сейчас скользкие. И я не позволю, чтобы ты бродила по улицам по колено в снегу, как сиротка Энни. Пообещай, что с этого дня, если тебе куда-то понадобится, ты будешь ездить на машине.

— Хорошо, — ответила она, целуя его в губы. — Договорились.

Похоже, на объявление Диора о поиске манекенщиц откликнулось много желающих. На тротуаре возле дома номер тридцать по авеню Монтень уже выстроилась очередь из нескольких десятков женщин. Купер проскочила мимо них и направилась искать Диора.

Ее усадили в самое большое кресло и сунули в руки блокнот и карандаш — записывать свои наблюдения. Подиум расчистили, чтобы по нему смогли ходить кандидатки.

На подиум вызвали первую претендентку: «Numero un! Entrez, s’il vous plait!»[71]

Женщина вошла в салон, беззаботно помахивая зонтиком. На лице у нее был тяжелый макияж — слишком тяжелый для дневного времени. Сделав свой круг, она остановилась и дерзко уставилась на публику. Кто-то из свиты Диора недовольно прищелкнул языком: для манекенщицы смотреть в глаза зрителям — непростительная ошибка. Признаком профессионализма считается умение изображать надменную незаинтересованность. Купер написала в блокноте два слова: «Не подходит».

— Достаточно, мадемуазель, — выкрикнул Диор. — Следующая!

Следующая оказалась невероятно пышногрудой. Чтобы дисквалифицировать ее, хватило бы и этого, не говоря уже о ярко-рыжих волосах и не в меру румяном лице. Вдобавок ко всему она так вызывающе крутила задом при ходьбе, что не узнать эту походку, хорошо известную по злачным местам Парижа, было невозможно. По залу прошелестел испуганный шепот.

Третья оказалась того же типа: красивая, уверенная в себе женщина не первой молодости, которая дерзким жестом отбрасывала за плечо волосы, а руку держала на бедре.

— Господи, — сказал кто-то, когда она ушла, — это же проститутки. Что они здесь забыли?

— Ну не могут же они все быть проститутками, — возразил Диор. — Давайте посмотрим следующую.

Но и следующая оказалась из той же компании. Диор воздел руки к небу и остановил просмотр.

— Мы должны найти этому объяснение.

Одна из продавщиц отправилась его добывать. Вернулась она с оторопевшим видом:

— Полиция закрыла все бордели Парижа. Дамы остались без работы, увидели объявление месье Диора, ну и…

Одну из надеющихся получить работу позвали, чтобы подтвердить услышанную информацию. Та с гордостью сообщила им, что работала в «Ле-Шабане» — самом роскошном и прославленном борделе Парижа, которому некогда покровительствовали сам Эдуард VII и Анри де Тулуз-Лотрек.

— Лицемерные ублюдки закрыли нас, потому что мы обслуживали немцев. Как будто они не стояли с ними в одной очереди.

— Нам нужно немедленно отменить это безобразие, — сказал кто-то.

— Нет, — возразил Диор. — Эти женщины — безработные. Все они откликнулись на мое объявление о приеме на работу. Мы должны по меньшей мере соблюсти вежливость. Мы их посмотрим.

— Всех?!

— Да, всех.

— Но, месье Диор…

— Продолжайте.

Отбор продолжился. Диор был сама любезность, хотя дамы из его свиты чувствовали себя глубоко оскорбленными. У него нашлось доброе слово для каждой кандидатки, но задача казалась безнадежной. Похоже, каждая проститутка Парижа прочитала в злополучный час опубликованное объявление, и под строгие своды дома на авеню Монтень всё шли и шли в поисках удачи труженицы парижских улиц.

Купер, прячась за диваном, сделала несколько фотографий, стараясь подчеркнуть разительный контраст между роскошью окружающей обстановки и грубой жаждой жизни, которая исходила от этих женщин. Некоторые из них и вправду были очень хорошенькими, но ни одна даже отдаленно не годилась для целей месье Диора, за исключением единственной затесавшейся среди них «респектабельной» претендентки: застенчивой юной секретарши по имени Мария-Тереза, которую попросили прийти еще раз в более подходящее время.

— Теперь никогда в жизни не стану набирать манекенщиц по объявлению, — устало сказал Диор после бесконечного утра, проведенного в компании парижских проституток. — Какой провал!

Но Купер была очарована абсурдным столкновением двух социальных слоев парижского общества: публичного и скрытого от глаз публики. Ее журналистский радар засек тему. Тут хватит материала на целую статью, причем очень смелую и неожиданную. Она поспешила, чтобы перехватить для интервью нескольких разочарованных кандидаток в манекенщицы, пока те снова не рассеялись по парижским улицам.

Предчувствуя неминуемый «домашний арест», Купер решила запастись хорошим чтением. Она много работала, и идея полистать интересную книгу, подложив под спину гору подушек, показалась ей очень привлекательной.

Но как раз тогда, когда она воплощала ее в жизнь в магазине «Шекспир и компания», у нее отошли воды. По ногам хлынуло что-то горячее, и она обнаружила, что стоит в мокрых чулках и хлюпающих ботинках с пряжками в огромной луже, а в руках у нее — книга «Любовник леди Чаттерлей» (в то время она была запрещена цензурой везде, кроме Франции).

— Могу я вам помочь, мадам? — тихо спросил ее мужчина-продавец.

— О боже! Мне так неловко. Кажется, у меня…

— Ничего страшного, мадам. Следуйте за мной.

Очаровательный молодой человек вывел ее из-за стеллажей, протер шваброй пол, позвонил Генри и усадил в машину. Смущение вскоре уступило место тревоге: у нее начались роды. Схватки совершенно не походили на неприятные ощущения, которые она до этого испытывала, и привели ее в ужас. Она схватилась за раздутый живот, чувствуя, как мышцы матки сами по себе сокращаются. Ее шофер пригнулся к рулю и погнал машину с максимальной скоростью, лавируя в утреннем плотном движении. Купер молилась, чтобы не разродиться на кожаном заднем сиденье. Схватки приходили через равномерные интервалы времени и становились все сильнее.

Генри ждал ее у входа в больницу. К этому времени она была вся мокрая от пота и ее все больше охватывал страх.

— Чудесно, чудесно, — говорил он, держа ее за руку и ведя по коридору. — Великий день настал!

— Никто меня не предупреждал, что это будет так.

— Не волнуйся, ты в надежных руках.

Купер вскарабкалась на кровать, как было велено. Ее тело в последние недели беременности стало неповоротливым, раздувшиеся груди и живот мешали при любых, даже самых простых действиях.

— Где акушерка?

— Сейчас придет, — заверил ее Генри и направился к двери. — Я сообщил ей сразу же, как только мне позвонили из книжного магазина. О, и они сказали, что ты должна им тридцать франков за книжку. — Она так и продолжала сжимать в руке «Любовника леди Чаттерлей».

Когда медсестры подготовили ее, интервалы между схватками сократились, и каждая длилась целую мучительную минуту, если судить по часам, прикрепленным к форменному халату сестры. Каждый раз, когда ее матка сжималась, Купер скручивало, и она хваталась за живот. И каждый раз медсестры с силой укладывали ее снова на спину.

Словно сквозь туман, она видела, как Генри зашел в палату в сопровождении врача и акушерки Анжелики. По сравнению с перепуганной Купер все они выглядели очень спокойными: казалось, что ужас ее состояния их совершенно не трогает.

Врач осмотрел ее.

— Раскрытие шейки матки идет прекрасно, — сказал он.

— Генри, я боюсь, — охнула она, цепляясь за руку мужа.

— Тебе совершенно не о чем беспокоиться, — ответил тот. В течение всей беременности жены он постоянно тревожился о ней, а сейчас был полностью невозмутим. — Просто сосредоточься и делай, что тебе говорит Анжелика.

Купер закричала, когда ее матка вновь сжалась:

— Дайте мне наркоз и кислород!

— Они говорят, что пока не надо.

— Откуда им знать, что мне надо? Это я рожаю этого чертового ребенка!

Все происходило совсем не так, как она ожидала. Никто не предупредил, что это будет так страшно. Ей не хотелось кричать на глазах у всех, но роды продолжались, и в какой-то момент ей стало все равно. Вся ее стеснительность исчезла. Ей просто нужно было через это пройти, так же как и другим матерям. Она тужилась и тужилась, как велела ей Анжелика, цеплялась за никелированные поручни кровати, пытаясь вытолкнуть из себя это существо, которое было внутри нее и намеревалось протиснуть свое крупное тельце через очень узкий выход. Ей казалось, что это невозможно, что он просто разорвет ее. А между тем в палате царила деловая атмосфера: люди переговаривались друг с другом, входили и выходили и вообще вели себя как зрители, наблюдающие за спортсменом, который борется за первое место.

На какое-то время ей стало полегче: упрямец в животе, видимо, устал и решил отдохнуть, но после передышки все стало значительно хуже. Наконец, выпалив в лицо своему мужу тираду самых грязных ругательств, которые знала, она добилась того, что в палату вкатили баллон с наркотическим газом. Его установили рядом с кроватью, и она схватила маску обеими руками, прижала ее к лицу и глубоко вдохнула обезболивающую смесь. Ее наполнило ощущение парения и легкого опьянения. Схватки по-прежнему продолжались, но она вдруг осознала, что они не занимают всего ее внимания. Чем глубже она вдыхала, тем дальше отплывала. Но тут маску у нее отобрали, и реальность стремительно вернулась на место. Она пришла в ярость, но ее как будто никто не понимал.

Купер потеряла счет времени. Казалось, уже наступил вечер. Как долго она пробыла в этом состоянии? Час? Шесть часов? Она заметила, что в палате появилась Перл.

— Перл, — взмолилась она, — скажи им, чтобы мне снова дали газ!

— Они говорят, что дадут его тебе через минуту, Медный Таз.

— Нет у меня этой минуты! Мне нужно сейчас!

— Ты почти справилась. Врач говорит, уже показалась головка.

Вот он, момент истины, весь ее труд и страдания привели к нему. Сделав последнее огромное усилие, она вытолкнула ребенка на свет. А потом услышала плач, который ни с чем не спутаешь. Она открыла глаза и приподнялась на одном локте, чтобы взглянуть. Генрих держал на руках крошечное создание, завернутое в пеленку. Личико у того было хмурым и сморщенным, как будто он так же утомился за последние несколько часов, как и сама Купер. Но теперь эти утомительные часы ничего для нее не значили. Ее заполнила огромная, необъятная радость. Вся тяжесть родов свалилась с нее. словно огромный камень. Она протянула руки к своему ребенку, по лицу у нее текли слезы счастья.

— Это мальчик, — сказал Генри, садясь рядом с ней на кровать и гладя ее мокрые от пота волосы. — Все пальчики на руках и на ногах на месте. Он совершенен во всех отношениях.

Купер взглянула на сына. Мутные глазки, моргая, уставились на нее. Маленький ротик открылся, как будто он снова хотел закричать, но вместо этого ребенок широко зевнул, обнажая розовые десны.

— Генри, он такой красивый! — шепнула она мужу, не в силах отвести глаз от своего малыша.

— Да, очень. Ты неплохо постаралась, дорогая. — Они сам незаметно пытался смахнуть слезы.

Перл села с другого края кровати, разглядывая ребенка.

— Отличная попытка, малышка. Теперь все позади. Говорят, первого родить труднее всего.

В палате было полно медицинского персонала, они убирали инструменты, баллон, протирали пол. Молодая сестричка вытаскивала прямо из-под Купер мокрые простыни. Но все это не имело значения и никак ее не затрагивало. Она как будто оказалась вместе с мужем и ребенком внутри золотого яйца Фаберже, скорлупа которого надежно отгородила ее от внешнего мира.

Купер выплыла из сна и сразу ощутила огромное счастье и спокойствие. Она открыла глаза. Рядом с кроватью сидел Кристиан Диор.

— Тиан! Ты видел ребенка?

Он наклонился поцеловать ее в лоб.

— Да, mа petite. Он прелестен.

Она дала ему подержать малыша. Тот спал. Диор нежно поцеловал малютку.

— Он просто шедевр. Мне сказали, роды были трудными?

— Я почти ничего не помню. Спасибо, что пришел, Тиан. Я знаю, как ты сейчас занят.

— Я тебе кое-что принес. — Он протянул ей сверток в золотистой бумаге, перевязанный шелковой ленточкой. Внутри оказалось кружевное крестильное покрывальце. — Меня в нем крестили. Это для твоего маленького мальчика.

— Ох, Тиан! Какое оно красивое! — Она подняла покрывальце, чтобы лучше рассмотреть его. Изящное кружевно «шантильи» было расшито розовыми бутончиками. — Я не могу его принять — это фамильная реликвия.

— У меня никогда не будет своего ребенка, чтобы передать это покрывальце ему по наследству. Я счастлив, что теперь оно будет твоим.

— Ты меня растрогал.

— Дорогая, — сказал он, гладя ее по голове, — медсестры не могут пройти по коридору из-за огромного количества букетов. Может, раздадим часть цветов другим матерям?

Когда Купер проснулась в следующий раз, стояла глубокая ночь. В палате было темно, только в углу горела лампа, и там, в круге ее света, сидела Перл и читала книгу.

— Перл?

— Наконец-то ты проснулась. — Подруга подошла к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

— Усталой, но счастливой.

Перл достала из сумки серебряную фляжку:

— На, глотни коньяку.

— Нет, спасибо. Я так рада, что ты пришла. А где ребенок?

Перл отхлебнула из фляжки.

— Его скоро принесут. Он тоже спал, как и ты. Он красавчик. Как вы хотите его назвать?

— Мы думали Пьер-Анри.

— Прекрасное имя.

Дверь открылась, и молодая нянечка в накрахмаленном халате вкатила коляску. В ней лежал малыш, который пребывал в абсолютно бодром состоянии и уже не выглядел таким сморщенным. При виде его все существо Купер затопило невероятно теплым чувством. Более чистой радости она не испытывала никогда в жизни.

Нянечка положила ребенка ей на руки:

— Мне кажется, он голоден.

Купер расстегнула халат и высвободила одну из своих набухших грудей, к которой от близости ребенка тут же прилило молоко. Она поднесла большой коричневый сосок к его ротику. Поколебавшись секунду, ребенок захватил его и начал жадно сосать. Она поморщилась.

Перл смотрела на них с выражением любопытства, которое пробивалось сквозь ее густой грим.

— И как это ощущается?

— Божественно. Даже невозможно объяснить.

— Впрочем, я все равно никогда этого не узнаю, так какая разница? — сухо ответила подруга. — Я вас оставлю.

— Нет, не уходи! — попросила Купер, увидев, что Перл встала.

— Мне здесь не место, — сказала та, поправляя платье пальцами в бриллиантовых перстнях.

— Самое место.

Перл отрицательно помотала головой:

— Негоже мне находиться рядом с младенцами. Большую часть времени я только и придумываю, как от них избавиться. — Она горько улыбнулась Купер. — И, кстати говоря, мне пора пойти присмотреть за моими девушками. Пока, Медный Таз.

Генри появился спустя несколько минут и сел на кровать, сверкая темными глазами.

— Весь коридор заставлен цветами. Выглядит, как джунгли на картинах Руссо. Каждый кутюрье Парижа прислал букет!

Дни, последовавшие за рождением Пьера-Анри, пролетели в вихре событий. Ее мечты откинуться на подушки и почитать интересную книжку так и не воплотились в реальность — Купер никогда в жизни не была так занята. Вслед за визитом Диора ее навестили Баленсиага и Пьер Бальмен, а за ними и другие. В течение двух-трех дней почти все модельеры Парижа или посетили ее лично, или прислали цветы и подарки. Она была очень тронута. Купер даже не осознавала, сколько друзей приобрела в этом странном мире, с которым решила себя связать.

А еще более долгожданными гостями стала ее семья — точнее, часть семьи. Брат Майкл и сестра Рози — ее любимые брат с сестрой — прилетели из Америки на крестины. Она не видела обоих три года, и они прогостили все праздники — от Рождества до Нового года.

В первые дни нового, 1947 года она вернулась за пишущую машинку, несмотря на возмущенные вопли знакомых, считавших, что ей следует подумать о себе и о ребенке.

— Не думаю, что моему ребенку повредит то, что я пишу статьи, — отвечала она. — А уж мне-то точно!

Труднее всего было уходить из дома, оставляя маленького Пьера на попечение няни. Когда Купер попробовала поступить так в первый раз, уже через двадцать минут она снова влетела домой в состоянии полной паники. Но так же твердо, как была намерена совмещать брак с работой, решила, что и материнство не положит конец ее профессиональной карьере. Она считала, что ей просто следует организовать свою работу так, чтобы оставалось время на мужа и сына. В конце концов, она не была привязана к определенному рабочему месту или строгому графику и не работала в конторе или на заводе. Она приучила себя выходить из дома и определенное время посвящать работе.

И первым местом, куда она отправилась, стала авеню Монтень.

Портье впустил ее в здание, и Купер тут же погрузилась в царящий здесь хаос. Рабочие по-прежнему стучали молотками и красили стены. Отыскать Диора не составило труда: он сидел на ступеньках в центре лестницы, окруженный волнами стекающего по ней разноцветного шелка, и без конца чертыхался.

— Тиан! — окликнула она. — Что это ты делаешь?

— В этом чертовом доме слишком мало места! — крикнул он в ответ. — Придется пристроить целое крыло. И мне нужно по меньшей мере еще три этажа.

Купер поднялась к нему, осторожно обходя каскады ткани.

— А шести миллионов Бюссака на это хватит?

— Шести миллионов? — Он уставился в пространство пустыми глазами. — Те шесть миллионов закончились давным-давно. Мы уже почти потратили следующие шесть.

Купер была потрясена. Деньги, как вода, утекали сквозь пальцы Диора. Ставки в этой игре стали слишком высоки, даже для самого богатого человека во Франции. Она поднялась по лестнице в бельэтаж, ремонт в котором все еще не был закончен. Человек шесть рабочих, выставив кверху обтянутые синей саржей зады, ползали по полу, укладывая бледносерое ковровое покрытие. Она поднялась этажом выше.

Третий этаж превратился в зону военных действий, где вместо пулеметов стрекотали швейные машинки, а швеи из-за тесноты задевали друг друга локтями. Жара здесь стояла невыносимая, и воздух пропитался запахом пота двадцати молодых тел: как пожаловалась работница, сидящая в первом ряду, девушки трудились по восемнадцать часов в сутки, и у них не было времени даже поесть, не то что помыться.

Вряд ли кто-то из истинных ценителей моды когда-либо задумывался, сколько долгих часов напряженного труда мастеров своего дела требуется для создания одного модного наряда. Красота дается ценой усталых глаз, сведенных судорогой плеч, исколотых пальцев.

— У нашей управляющей случился нервный срыв, — рассказала Купер одна из портних. — Из-за напряжения она слетела с катушек.

Остальные немедленно добавили свои голоса к хору жалоб:

— Месье Диор раньше был таким деликатным.

— А теперь его как подменили!

— Никто не справляется с его требованиями. Из-за малейшей оплошности он впадает в ярость.

Остальные девушки согласились. Кристиан Диор из застенчивого неприметного человека превратился в тирана, подобного Наполеону. Он отдавал своим «войскам» приказы, которые они иногда с трудом понимали, поскольку он намеревался возродить давно забытые приемы шитья, утраченные еще в восемнадцатом веке, и требовал от работниц такого уровня совершенства, какого в наше время и не видывали.

Купер снова спустилась вниз, на каждом шагу сталкиваясь с рабочими, швеями и манекенщицами. Выбрав себе просторный кабинет, Диор собирался работать за огромным столом в стиле ампир. Но некоторое время назад его выжили оттуда закройщицы, которые задвинули ампирный письменный стол в дальний угол, а в центре установили длинный рабочий верстак, на котором кроили ткань видавшими виды ножницами. Сам Диор теперь обосновался в чулане без окон, известном как «каморка». Там едва хватало места для рисунков, которые он набрасывал с невероятной быстротой, перерисовывая каждую модель по нескольку раз, чтобы часть из них в конце концов полностью забраковать. Она застала его, когда он в полной темноте пытался поменять перегревшую лампочку в настольной лампе.

— Merde! Похоже, эта лампа сломалась.

— Дай я попробую. — Она принялась за дело, а он, пыхтя от усталости, откинулся на спинку стула.

— На меня возложили слишком много надежд, та petite. Как я смогу оправдать все эти ожидания?

— Ты их превзойдешь, — заверила она. — Просто верь в себя.

Он схватился за голову:

— Если бы я знал, во что все выльется, я бы ни за что в это не ввязался.

— Девушки говорят, ты превращаешься в тирана, — заметила она. Новая лампочка вошла в патрон, и стол залило светом. — Они жалуются, что ты доводишь их до отчаяния.

Не удостоив ее ответом, он схватил со стола стопку рисунков и начал их судорожно листать.

— Где этот «Бурбон»? Кто-то перепутал порядок всех моих рисунков!

Она помогла ему найти нужные эскизы и проследовала за ним в другое помещение. Здесь стояло несколько безруких деревянных торсов — так называемые штокмановские или портновские манекены, на которых, прежде чем шить, одежду скалывали булавками. Диор отогнал в сторону одну из портних и оглядел платье критическим взглядом. Это была первая попытка реализовать модель в ткани, в качестве которой использовалось белое полотно.

— Да, это «Бурбон», но оно никуда не годится! — простонал он. — Оно должно быть намного пышнее в бедрах. Вы его испортили!

— Платье скроено в точности по вашему эскизу, месье Диор.

— Не перечьте мне! Это мерзость! Я хочу больше объема!

— Но, месье Диор, — робко возразила портниха, — пропорции манекена не позволяют…

— Не позволяют? Не позволяют? — Обычно розовое лицо Диора приобрело угрожающий багровый оттенок. — Кто мне тут будет указывать, что мне позволено, а что не позволено?

— Никто, месье, — прошептала девушка.

— Снимите его, — потребовал он жутким тоном.

— Да, месье.

Трясущимися руками портниха отколола «форму», обнажив деревянный торс манекена. Диор с минуту сверлил его взглядом.

— Да, вот где ошибка. Пропорции действительно неверные.

Штокмановские манекены можно было полностью настроить. Диор взялся за работу, сражаясь с целой системой винтиков и рычажков, дававших возможность изменить пропорции. Но именно этот манекен был старым и тугим и не поддавался его манипуляциям. Лицо Диора еще больше потемнело. Он полез в коробку с инструментами и достал оттуда деревянную киянку. Все прекратили работать и в молчании взирали на Диора, который лупил молотком по манекену, выбивая дощечки в одном месте и вбивая в другом. Никем не замеченная, Купер сделала несколько фотографий этого экстраординарного представления.

Наконец, задыхаясь, Диор отбросил киянку в сторону и придирчиво осмотрел результат своих трудов.

— Voila! — триумфально воскликнул он. — Вот совершенная женщина! — Он повернулся к портнихе, которая все еще прижимала к груди полотняную форму, глядя на него широко распахнутыми от страха глазами. — Вот теперь вы можете продолжать.

Он вылетел из комнаты, оставив всех в изумлении взирать на перенастроенный штокмановский манекен с осиной талией, широкими бедрами и низко расположенной грудью.

— Mon Dieu! — пролепетал кто-то. — Он сошел сума.

— Ни одна женщина так не выглядит.

— Нам придется снова затянуть женщин в корсеты.

— И этого будет недостаточно, — заметила другая портниха. — Еще понадобятся вкладыши в бюстгальтер и турнюр.

Купер наблюдала, как эти мастера своего дела, лучшие во всем Париже, пытались разрешить профессиональную головоломку, которую поставил перед ними хозяин. Диор просто взял молоток и выбил женскую фигуру в форме песочных часов, столь милую его взору.

Купер вернулась вслед за Диором в его каморку.

— Сколько платьев ты собираешься представить? — спросила она.

— Сотню.

Она ужаснулась. Неудивительно, что в Доме «Диор» царит безумие.

— Но для первой коллекции это невероятное количество, — рискнула заметить Купер. — В прошлом году Жак Фат выпустил свою первую коллекцию всего из двадцати вещей.

— Сотню, — твердо повторил он. — Если я сделаю меньше, я не смогу передать свое видение. Я должен повлиять на моду. — Ее насторожил его слегка безумный взгляд. — Если я сошью десяток, два десятка платьев, ни до кого ничего не дойдет. Я знаю, что они скажут: «Ну, это же Кристиан с его одержимостью, что с него взять». Но если люди увидят сотню моих платьев, у них распахнутся глаза. Никто не сможет проигнорировать сто платьев.

— Но расходы…

— Бюссаку придется дать мне больше денег, — произнес он ровным тоном. — Мне потребуются ткани, аксессуары, обувь.

У нее упало сердце.

— Но… где ты найдешь покупателей на такое количество моделей?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую:

— Да за ними выстроится очередь вдоль всей авеню Монтень. Они будут на коленях умолять меня продать им платье. — Он широко развел руки. — Наступает эра Диора, mа petite.

Десять минут назад он стенал, что не сумеет оправдать ничьих ожиданий, и жалел, что вообще в это ввязался. А теперь он провозглашает наступление эры Диора. Его забрасывает с самого дна самоуничижения на вершины мегаломании, с которых он вновь срывается в бездну сомнений.

Купер готовилась к предстоящему визиту Кармел Сноу. Главный редактор журнала «Харперс базар», опубликовавшая за последние два года огромное число ее статей, приезжала во Францию впервые с 1939-го — года начала войны. В мире моды ее визит приравнивался к визиту главы государства. Ее отчеты о новых коллекциях 1947 года будут жадно читать по обе стороны Атлантики. Ее одобрение или неодобрение означают взлет или провал модельера.

Она ясно дала понять, что за те десять дней, что ей удалось выкроить в своем напряженном графике, она собирается сделать и увидеть как можно больше.

Накануне приезда миссис Сноу Купер позвонила сестра Гибсон из санатория Марии-Терезии. Звонок был по поводу Амори.

— Я подумала, вы рады будете узнать, что мистер Хиткот полностью поправился. Мне кажется, ваше посещение явилось поворотным моментом в его выздоровлении.

— Я рада это слышать. Он все еще в Париже?

— Он отбыл в Нью-Йорк на пароходе «Звезда Америки». По возвращении домой он вольется в семейный банковский бизнес.

— Это здравое решение.

— Он сказал, что последовал вашему совету.

— Да, припоминаю, именно это я ему и посоветовала сделать.

— Есть один момент, который я хотела бы с вами обсудить. Это касается его ранения. Хирург вставил ему в череп стальную пластину, но понятно, что волосы на этой половине головы у него теперь не растут. У него навсегда останется очень заметный шрам. И вопреки вашему предположению, — неприязненно заметила сестра Гибсон, — он не сможет носить в помещении шляпу.

Значит, Амори поделился с ней и этим маленьким комментарием.

— К чему вы клоните, сестра Гибсон?

— Мы все сошлись на том, что неплохо было бы приукрасить истинную причину его ранения.

— В смысле — приукрасить?

— Так много молодых людей возвращаются из Европы в Америку с ранами, полученными на войне. Принимая во внимание будущие дела с клиентами его фирмы и для удачного роста его карьеры, мы решили, что будет лучше, если мистер Хиткот даст понять, что был ранен осколком шрапнели в ходе военных действий, а не сам поднял на себя руку.

— Боевое ранение?

— Именно. И поскольку вы бывшая жена мистера Хиткота, мы бы хотели попросить вас…

— Поддержать легенду? — спросила Купер, потому что сестра Гибсон замялась.

— Поддержать его в его новой карьере.

— Он мог бы сам попросить меня об этом.

— Он подумал, что лучше, если с просьбой обратится незаинтересованное лицо. Ему не стоит тащить до конца своих дней груз вины за один глупый поступок.

— Не волнуйтесь, — холодно ответила Купер. — Я никому не проболтаюсь. Если ему хочется поиграть в героя войны, я не стану разрушать эту иллюзию.

— Спасибо. Я напишу его семье, чтобы подтвердить ваши слова. Уверена, их это обрадует. Желаю вам приятного дня, миссис Беликовская.

— И что это было? — спросил Генрих, когда она, смеясь, повесила трубку.

— Тщеславие и самообман, мой дорогой. Амори хочет выдать свое увечье за рану, полученную в сражении.

— Полагаю, — сказал Генри, укачивая на руках сына, — в какой-то мере все наши раны получены в жизненных битвах.

— Надеюсь, эта рана его не искалечила, — сказала она, обнимая мужа с ребенком на руках и глядя в сонное личико сына. — Надеюсь, когда-нибудь он будет так же счастлив, как я. Вокруг меня творилась сплошная разруха и несчастья — но моя жизнь все равно похожа на волшебную сказку.

Кармел Сноу выглядела совсем не так, как представляла Купер: она оказалась маленькой подвижной женщиной лет шестидесяти с голубыми кудряшками и жемчужными украшениями. У нее было узкое морщинистое лицо настоящей ирландки, с курносым носом, а в речи то и дело проскакивал акцент, с каким говорят в дублинском районе Долки, хотя из Ирландии она уехала, будучи совсем ребенком.

Но, как Купер вскоре убедилась, она вовсе не была «миленькой маленькой леди».

Кармел Сноу не собиралась терять ни секунды. Казалось, она совсем не нуждается в сне, потому что в четыре утра была так же бодра и весела, как и в полдень. К тому же ее не мучили ни голод, ни усталость. Чтобы поспеть за ней, нужно было опережать саму себя. Единственное, чего она требовала и соблюдала неукоснительно, — это обед. И как Купер убедилась на собственном горьком опыте, обед для нее состоял из нескольких больших порций мартини.

— Ты же знаешь, какой из меня алкоголик, — жаловалась Купер Генри, потирая виски. — Один мартини — и я лыка не вяжу, три — и я уже в коме. Ты бы хоть меня предупредил.

— Просто выливай их в ближайший горшок с растением, пока она не видит, — посоветовал Генри. — Я всегда так делаю. Я знаком с Кармел двадцать лет и так и не научился справляться с ее обедами из трех мартини.

Удивительная энергичность Кармел позволила ей за десять лет превратить «Харперс базар» из скучного периодического издания для домохозяек в самый модный женский журнал своего времени. И она была решительно настроена завлечь Купер в штат.

— Ваша статья о проститутках была великолепна! — сообщила она Купер.

— Вы ее читали?

— Она забавная, но бьет точно в цель. Вы задаетесь потрясающими вопросами: так ли далеко друг от друга отстоят профессионалы, оказывающие сексуальные услуги и услуги в сфере моды? Каково вообще быть профессионалом в мире, который не предоставляет женщинам справедливого шанса на самореализацию? Это феноменальная журналистика.

— Я рада, что вам понравилось.

— Мне в ней не понравилось лишь одно.

— Что именно?

— Что эта статья была написана для «Вог». Я не хочу, чтобы вы еще хоть что-то опубликовали в «Вог», — резко заявила она. Сама она как раз начинала карьеру именно в этом журнале, но ушла оттуда со скандалом, которого ни одна из сторон так и не забыла друг другу. — Мне нужен собственный корреспондент в Париже. Я буду хорошо платить.

— Я польщена тем, что вы хотите включить меня в штат, миссис Сноу… — осторожно начала Купер.

Перед тем как нанести визит Баленсиаге, любимому модельеру Кармел Сноу, они решили пообедать в баре «Харрис» — обед состоял из горячих бутербродов croque monsieur[72] и холодного кувшина мартини.

— …но я дорожу своей свободой, — закончила она.

— О, поверьте, о свободе я знаю все. В жизни есть вещи поважнее. Например, быть частью общественного движения. «Харперс базар» не просто журнал для женщин, которые правильно одеваются. Он для женщин, которые при этом правильно мыслят. А это — вы, моя милая. Вам есть что сказать, и я бы хотела, чтобы вы говорили об этом со страниц моего журнала, а не со страниц изданий моих конкурентов.

— Позвольте мне обдумать ваше предложение.

— Вы добьетесь намного большего, будучи частью команды — лучшей команды в нашем бизнесе, — чем в одиночку. — Она налила им по третьему бокалу мартини. У Купер уже был туман в голове, а удачно расположенного цветочного горшка в баре «Харрис» не оказалось. — Я хочу, чтобы наши читательницы учились жить, а не только модно одеваться. Я хочу, чтобы они умели использовать свои шансы. Чтобы пробовали делать то, чего никогда не делали. Расширяли свои горизонты. Вы нам идеально подходите. — Она кивнула, сверкнув глазами, бледными и искрящимися, как их ледяной коктейль. — Ладно. А теперь расскажите мне о Кристиане Диоре. Я бы ни за что сюда не поехала, если бы вы им не бредили. Кажется, я видела сшитый им костюм, который мне понравился. Это было, вероятно, году в тридцать седьмом, он тогда работал у Робера Пиге.

— Я считаю, на сегодняшний день он лучший модельер Парижа.

— Лучше Баленсиаги? — фыркнула миссис Сноу.

— Другой. Более спонтанный, более… роскошный. Словечко «роскошный», которое сама редактор использовала в предыдущем номере журнала, вызвало у нее улыбку.

— Итак, что же мне предстоит увидеть в будущую среду?

Диор окутал происходящее на авеню Монтень плотным покрывалом секретности, и лишь несколько посторонних имели представление о коллекции, которую там в такой спешке готовили.

— Я не могу выдать никаких подробностей. Тиан меня убьет.

— А с чего такая таинственность? — Кармел, в безупречно подогнанном по фигуре костюме от Баленсиаги, скрестила худые ноги, скрипнув нейлоновыми чулками. — Поверьте, я видела все. Подолы, заканчивающиеся на уровне паха? Вырезы до пупа?

— Там дело вообще не в подолах и вырезах, — помедлила Купер. — Это совершенно новый облик.

Кармел всюду носила с собой сумку «со всяким хламом»: там были папка с журнальными вырезками, образцы тканей, записки самой себе на отдельных бумажках. Она сняла с ручки колпачок и записала: «Совершенно новый облик. Это громкое заявление. Надеюсь, он меня не разочарует».

Наконец долгожданный день — среда, 12 февраля 1947 года — настал. Купер, едва рассвело, явилась на авеню Монтень, но там уже вовсю царило оживление. На тротуаре перед магазином толпились любопытные зрители, прослышавшие, что сегодня состоится нечто особенное, и пытающиеся хоть одним глазком увидеть, что происходит за окнами. То, что весь Париж знает о предстоящем показе у Диора, было всецело заслугой сарафанного радио, поскольку парижские газеты бастовали уже целый месяц. Некоторые из собравшихся пытались вытребовать у привратника билеты, но те были давным-давно распроданы, а без них попасть на показ не представлялось возможным.

Купер проскользнула внутрь здания. Цветочный запах новых духов Тиана, которые он собирался назвать «Мисс Диор» — в честь Катрин, плыл в воздухе за девушкой с пульверизатором, которая бегала по лестницам, щедро разбрызгивая их повсюду. Украсить помещение цветочными композициями Диор доверил великому флористу с улицы Рояль — Лашому. Теперь его люди вносили парниковые цветы целыми корзинами и расставляли их на любое свободное место. А свободного места почти не осталось: его занимали приставленные друг к другу вплотную жесткие белые стулья, каждый из которых был пронумерован. Между ними тут и там располагались высокие пепельницы — необходимая мера, поскольку почти все занятые в индустрии моды дымили, как паровозы, прикуривая одну сигарету от другой. Каждый дюйм пространства был задействован. Подиум, по которому должны были проходить модели, был ужат до пятачка в несколько футов диаметром, чтобы только хватило места развернуться. Платья должны были чуть ли не задевать лица зрителей. По сравнению с тишиной и достоинством других модных домов Парижа, здесь происходил какой-то цирк. Как и предсказывал Диор, рабочие в последнюю минуту метались, тут и там что-то доделывая и приколачивая: то ковровое покрытие, то элемент декора. Это место источало флюиды радостного возбуждения, гламура, роскоши, но, несмотря на всю претензию Диора на исключительность, все же и некоторой вульгарности.

Сам Диор в утреннем костюме с ландышем в петлице был бледен от волнения. Купер нашла его в примерочной, где он пытался внести последние поправки в те девяносто четыре модели одежды, которые висели сейчас на вешалках, распределенные по группам: вечерние наряды, повседневные платья и костюмы.

— Я точно парализован от страха, — сказал Диор с отчаянием в голосе.

— Ничего не бойся. Тебя ждет огромный успех, Тиан. На улице уже собралась целая толпа, они пытаются заглядывать в окна.

Он закрыл уши ладонями:

— Ничего мне не говори. Я не хочу ничего слышать! — Похоже, он не спал ни минуты, и нервы у него были расстроены.

Купер отошла к манекенщицам, которые собрались в углу примерочной, по двое у одного туалетного столика, и добавляли последние штрихи к своему макияжу. Их было всего шестеро. Для показа такого количества моделей — слишком мало. Девушкам придется переодеваться очень быстро. Но Диору не удалось найти других, обладающих необходимыми качествами — грациозностью и живостью. Купер смотрела, как они вытягивают длинные шеи, густо накладывая тушь на ресницы, подкрашивая пухлые губы и припудривая румянами точеные скулы. Парикмахер разрывался между ними и, зажав в зубах разные расчески, пытался что-то подправить. Волосы у всех были завиты и собраны в высокие прически.

В последние несколько недель они служили для остального коллектива Дома «Диор» живыми куклами, претерпевая бесконечные часы примерок и подгонок, но теперь на них была возложена самая важная роль. Как примут созданную общими усилиями одежду, теперь зависело от их обаяния и грации. Они должны будут подчеркнуть — не затмевая своей личностью — достоинства каждого платья. Им нужно очаровать зрителей, но при этом не оттянуть на себя внимание, которое должно быть отдано платьям.

Стрелки часов неумолимо двигались по кругу. Огромная очередь счастливых обладателей входных билетов выстроилась у здания, с нетерпением ожидая открытия. Было уже девять тридцать, и дольше оттягивать было некуда. Наконец выпроводили последнего рабочего, смели в совок последние опилки — и двери дома тридцать по авеню Монтень распахнулись. Атмосфера еще больше наэлектризовалась. Здание наполнилось шумом голосов и возбужденным смехом. Поприветствовав первых гостей, Диор поднялся наверх и наотрез отказался спускаться. Тут же начали вспыхивать ссоры из-за нумерованных стульев. Поразительно было наблюдать, с каким бесстыдством приличные дамы стремились занять чужие места ближе к подиуму и громко возмущались, когда их просили пересесть назад.

Кармел Сноу явилась одной из первых. Купер встретила ее в фойе.

— Судный день настал, — сказала миссис Сноу. Она задрала свой и без того вздернутый нос и втянула воздух с видом знатока. — Гм… Я чую запах паники. А где ваш месье Диор?

— Он подойдет через минуту, — соврала Купер. Она знала, что он забился в свою каморку и прячется там, не выдержав напряжения последних дней. — Позвольте, я провожу вас на ваше место.

А публика все прибывала. К десяти тридцати в салоне уже яблоку упасть было негде. Люди стояли даже на лестнице, по трое на одной ступеньке до самой площадки. Портнихи и прочие штатные работники свешивались через верхнюю балюстраду, разглядывая толпу внизу. Дым от десятков зажженных сигарет плавал в воздухе.

Первые ряды украшали собой известные личности: рядом с Кармел Сноу расположилась Беттина Баллард из «Вог», которая давно провозгласила смерть французской моды и теперь сохраняла на лице выражение насмешливого презрения. Марлен Дитрих сидела возле Жана Кокто. Кристиан Берар с бородой, всклокоченной сильнее обыкновенного, развалился на стуле, глядя перед собой. Его зрачки были размером с булавочную головку, что свидетельствовало о том, что утреннюю дозу опиума он уже выкурил. На руках он, как обычно, держал Гиацинту. Недалеко от него было место графини де Ларошфуко — умнейшей женщины в Париже. Леди Диана Дафф-Купер, жена британского посла, тоже была здесь — так же как и миссис Каффери, жена американского посла (что с радостью и удивлением отметила Купер). Актрисы, хозяйки светских салонов, женщины, знакомые Купер по газетам и кадрам кинохроники, сидели тесными рядами и, по-видимому, рады были здесь находиться.

Купер с фотоаппаратом на шее выделили место у двери в салон, откуда она могла фотографировать входящих и выходящих манекенщиц и публику. Диор панически боялся, что разработанные им модели украдут конкуренты, поэтому полностью запретил проносить в здание фотоаппараты, сделав исключение только для Купер. И ее «Лейка» сейчас была истинным даром небес — она только успевала отщелкивать кадры. Купер надела самое первое платье, сшитое для нее Диором, — наудачу. Сумка, перекинутая через плечо, была полностью набита запасными кассетами тридцатипятимиллиметровой пленки. Показ должен был вот-вот начаться.

Но на ее место тут же заступила Таня, опытная манекенщица, чье милое, открытое лицо вводило всех в заблуждение. С видом уверенного превосходства она прошла мимо зрителей, ловко переступая длинными ногами, как грациозная лань. Откуда-то из публики раздался возмущенный вопль. Платье насыщенного красно-фиолетового цвета с двухслойной юбкой солнце-клеш было чем-то невиданным — во всяком случае, со времен карточного распределения мануфактуры и купонов на получение одежды и похожей на мужскую формы из саржи цвета хаки, которую за годы войны привыкли носить женщины. Девушка с осиной талией и высоким бюстом в этом платье напоминала оживший цветок фуксии. Широкая пышная юбка заставляла талию казаться еще тоньше.

Таня остановилась, глядя поверх голов публики. Все взгляды были устремлены на нее. Затем, чуть заметно улыбнувшись, она сделала пируэт, и юбка взметнулась, следуя за ее движением. Многочисленные умело заглаженные складки до этой минуты скрывали тот факт, что на нее пошло двадцать пять метров малиновой материи. Публика, не веря собственным глазам, смотрела, как платье раскрывается, распускается, точно бутон, наполняя комнату жизнью и цветом, разворачивается плавными волнами, одним взмахом сметая прочь годы мрака и лишений.

По залу пронесся вздох восхищения. Аудитория внезапно разразилась восторженными аплодисментами. Купер увидела, как все достали блокноты и начали торопливо строчить, многозначительно перешептываясь друг с другом. Назревало что-то невероятное. Атмосфера, и без того заряженная ожиданием, заискрилась от напряжения. Воздух потрескивал от статического электричества.

А на подиум с кошачьей грацией уже вышла следующая манекенщица, в вечернем платье, названном «Джунгли»: с дерзким леопардовым принтом и талией, стянутой широким кожаным ремнем. На голове у нее была широкополая шляпа, надвинутая на ухо. Ее вызывающий, почти нахальный вид спровоцировал новую волну ахов и охов в публике. Это выглядело как пощечина сдержанности и экономии.

Четвертый наряд был одним из бриллиантов коллекции — тем самым костюмом «Бар», диоровской классикой, первоначальную версию которой Кармел Сноу оценила еще в 1937 году. Строгий жакет из кремовой чесучи со множеством вытачек, плотно облегающий грудь и бедра, производил впечатление почти восточной чувственности; тяжелая черная юбка свободно колыхалась при ходьбе вокруг ног манекенщицы. А походка у всех манекенщиц — то ли по указанию Диора, то ли они сами между собой так договорились — была совершенно не похожа на обычную для подиумов ровную поступь. Девушки шли пружинистым, танцующим шагом, выписывая на ходу пируэты. Они выглядели не просто оживленными, а живыми и современными, женщинами, которым открыты любые пути в жизни. Их походка была настолько стремительна, что времени как следует рассмотреть саму модель не хватало — нужно было обладать острым взглядом и уметь на лету схватывать детали.

И они ходили по подиуму в легких, изящных босоножках, которых женщины не видели годами: с острыми носами, тоненькими ремешками и каблуками-шпильками. Купер изрядно позабавило, когда женщины, сидящие в первом ряду, не сговариваясь, уставились на свои прочные, практичные туфли и тут же спрятали ноги под стулья.

Далее последовали три блестящих вечерних платья разных оттенков синего — манекенщицы чудесным образом успевали переодеваться за считаные секунды. А ведь они остались впятером: несчастная Мари-Тереза выбыла из строя. Ее наряды быстро распределили среди оставшихся «в живых».

Теперь бурными аплодисментами приветствовали появление каждой новой модели. Карандаши шуршали по бумаге. На лицах закупщиков читалась решимость. К великой радости Купер, она заметила, как кое-кто из ассистенток уже потихоньку выбирался со своих мест и просачивался в примерочную. Такому поведению могло быть только одно объяснение: чековые книжки были уже наготове, и закупщики хотели первыми забронировать определенные модели, чтобы отсечь конкурентов. Продавщицам за сценой будет много работы. Изредка оттуда доносились обрывки разговоров на повышенных тонах, что означало — покупатели уже начали ссориться, кому достанется то или иное платье.

Подолы платьев так взмывали на поворотах, что время от времени переворачивали пепельницу или хлопали по щеке кого-нибудь из зрителей. А ведущий продолжал объявлять все более восторженным тоном нарочито провокационные названия — «Суаре»[73], «Влюбленная», «Помпон», «Каприз», «Амур».

Купер подслушала, как одна из представительниц сети универмагов «Блумингдейле» сказала: «Боже, спаси тех, кто уже сделал закупки, не посмотрев эту коллекцию. Это все меняет».

А какой-то мужчина воскликнул: «Диор спас этот сезон!»

Купер отыскала взглядом Кармел Сноу на другом конце комнаты, и их глаза на мгновение встретились. Миссис Сноу кивнула, качнув голубыми кудельками, и произнесла одними губами: «Вы были правы».

К одиннадцати тридцати были показаны первые пятьдесят платьев, и каждое следующее приветствовали все более восторженными криками. Диоровский взгляд на моду ошеломил присутствующих. Было заметно, что он не сэкономил даже в мелочах. После того как долгие годы весь текстиль распределялся по карточкам, купить традиционные ткани высочайшего качества не представлялось возможным, но он их где-то раздобыл. Он использовал шелк, окрашенный в пряже, хотя с такими технологиями уже давно никто не хотел связываться — все использовали ткани, окрашенные уже после того, как они вышли из-под ткацкого станка. Но при таком окрашивании терялась насыщенность цвета, с чем Диор не хотел мириться.

Он потребовал для своих платьев настоящую тафту, фай, атлас герцогини Беррийской. Эти изысканные и дорогие ткани давно перестали производить и заменили более дешевыми и грубыми. Закупщики изъездили всю Францию вдоль и поперек, чтобы их найти.

Он настоял на использовании при позолоте аксессуаров золота в двадцать четыре карата — просто золотистая краска его не устроила. Но тот факт, что золота было практически не достать, потребовал очередных огромных расходов. Кожа тончайшей выделки, кружево изящнейшего плетения, ручной труд множества мастеров — были изысканы все ресурсы, чтобы даже к мельчайшей детали невозможно было придраться.

Но теперь все это окупилось сторицей. Глаз едва мог воспринять все разнообразие цветовых оттенков: от ярко-желтого, как сера, до глубокого розово-фиолетового, от сверкающего ультрамарина до бледного жемчуга. Таких цветов никто не видел с тех пор, как в тридцать девятом году прозвучал первый выстрел, ознаменовавший начало войны.

И от невероятного количества ткани — щедро, с излишком, с роскошной избыточностью отмеренной на каждое платье, — большинство присутствующих было готово грохнуться в обморок. Платья с тонкими талиями и пышными, в виде колокола юбками подчеркивали все самое прекрасное, что есть в женщине. После целого десятилетия тесной, прямокроенной, уродливой одежды, в которой экономили на каждой детали, эти платья были изысканным пиршеством, превосходящим любые ожидания. Для модниц этот показ был как банкет после длительной голодовки, и Купер точно знала, что Диор рассчитывал именно на такой эффект. Его гениальность невозможно было отрицать. Он посмел заявить во весь голос: война окончена. Возможно, где-то еще существует экономия, но в волшебном царстве Кристиана Диора ей нет места.

Среди определенных людей в высших кругах наверняка начнется эпидемия инфарктов. Едва ли именитые модельеры сильно обрадуются появлению на арене такого сильного конкурента. Возможно, даже последуют какие-то санкции со стороны законодателей мод: в конце концов, Тиан нанес тяжелейший удар практичности, которой до сих пор поклоняется большинство. Перед мысленным взором Купер промелькнуло смутное видение, в котором Диора уводит модная полиция и запирает в каком-то темном сыром подземелье, чтобы он раскаялся в грехе расточительности. Но все это было неважно. Ничто не было важно, кроме изобилия цветов, форм и творческой энергии, которые он выплеснул в мир.

Но Тиан мог полностью пропустить свой триумф. Купер выбралась из толпы и вошла в примерочную. Та была переполнена покупателями. Они командовали, требовали, умоляли. Напряжение зашкаливало.

— Где «Суаре»? Я на минуту выпустила его из рук, и его тут же кто-то увел!

— Мне нужен «Венчик»! Я должен его заполучить!

— Что значит — поставка через три месяца? Мне нужно четыре дюжины прямо сейчас!

Она увидела, как две хорошо одетые женщины чуть ли не дерутся и буквально рвут друг у друга из рук платье так, что тонкий шелк угрожающе трещит.

— Мы не справляемся, — задыхаясь, проговорила одна из продавщиц. — Они все как с ума посходили.

Купер вышла из примерочной и сквозь толпу на лестнице поднялась к каморке Диора. Она постучала в дверь, но он не ответил. Тогда она открыла ее и заглянула внутрь. Диор сидел, как испуганный ребенок: скорчившись на стуле, зажмурив глаза и заткнув пальцами уши.

Она осторожно положила руку ему на плечо. Он, вздрогнув, поднял на нее глаза.

— Послушай, Тиан. — Она жестом показала ему, чтобы он убрал руки. Он вынул пальцы из ушей.

— Они меня освистывают, — сказал он со слезами в голосе.

— Нет, Тиан. Послушай.

Из салона внизу донеслись звуки аплодисментов и одобрительные выкрики. На некоторое время они стихли, а затем возобновились с новой силой, когда на подиум вышла следующая модель.

— Они от тебя в восторге. Все говорят, что это самая значительная коллекция с довоенного времени, — продолжила она. — А возможно, самая значительная модная коллекция всех времен. Говорят, ты все изменил, ты создал совершенно новый облик, и теперь ничто уже не будет как прежде. Тебе больше ни к чему затыкать уши, мой дорогой. Ты сделал это. Твоя звезда взошла!

— О чем ты говоришь? — спросил он, будучи не в силах осмыслить ее слова.

— Тебе пора выбраться из чулана.

Она вывела его на лестничную площадку. Они смотрели вниз на возбужденную толпу и слушали аплодисменты. Он сжал ее руку, щеки у него были мокрыми от слез.

— Это все правда? — спросил он.

— Это триумф, Тиан!

Кто-то внизу, у лестницы, заметил его и крикнул:

— Смотрите, Диор!

Целое море лиц повернулось в его сторону. Он попытался метнуться в тень и снова спрятаться, но Купер вытащила его обратно на свет. Он смотрел вниз, на толпу. Люди аплодировали ему, кричали «браво!», слали воздушные поцелуи. Жаркая волна любви и одобрения, насыщенная запахами табачного дыма, духов «Мисс Диор» и шелка, прокатилась вверх по лестнице.

— Господи! Что я наделал? — спросил Диор.

— А ты так и не понял? — ответила она. — Ты покорил мир.

Можно покорить мир, но диоровский мир к моменту его триумфа уже, к сожалению, исчезал.

Спустя несколько дней после первого триумфального показа, газетой «Орор»[74], владельцем которой был Марсель Бюссак, была организована фотосессия диоровских платьев, чтобы продемонстрировать миру стиль «Нью лук», на который мечтал посмотреть каждый. По иронии судьбы дефицит тканей, да и сама новизна коллекции Диора означали, что все платья существовали на тот момент в единственном экземпляре. Они и без того уже вели достаточно бурную жизнь — тайком отправлялись в дорогие отели, чтобы по ночам их фотографировали редакторы модных изданий или могли хорошенько изучить закупщики, представляющие сети крупных американских универмагов, а по утрам спешно возвращались на авеню Монтень, где были нужны продавщицам для салонных показов. Это стало первым случаем, когда коллекция Диора увидела дневной свет за пределами особняка на улице Монтень.

Одежду собирались фотографировать на фоне рынка на улице Лепик, на Монмартре. Пестрые, хотя и несколько убогие, ряды уличного рынка, с тротуарами и мостовой, усыпанными мятыми капустными листьями, должны были составить интересный контраст изящным (и неприлично дорогим) творениям месье Диора. Наряды привезли в больших деревянных ящиках в кузове крытого фургона и вместе с молодыми манекенщицами, которые должны были демонстрировать одежду от Диора, незаметно доставили в бар в конце улицы. Торговля на рынке была в полном разгаре. Только что привезли бочки дешевого молодого вина из Божоле, которое пользовалось у парижан огромной популярностью. После лишений, перенесенных в годы войны, любая еда по-прежнему была объектом повышенного интереса. К тому же это был Монмартр, где в течение четырех лет люди питались теми самыми, подобранными на мостовой, мятыми капустными листьями, в то время как нормальные продукты доставались нацистам.

Первая манекенщица вышла из бара и двинулась вдоль прилавков навстречу фотографам из «Орор». Люди перестали торговать и торговаться и уставились на нее. Над улицей повисло гробовое молчание. Затем из дверного проема мясницкой лавки, торгующей потрохами, полился поток грязных ругательств. Торговка кричала, потрясая кулаками, лицо ее покраснело от ярости. Манекенщица притормозила, улыбка испарилась с ее лица.

Еще одна женщина ринулась через улицу с ведром помоев наперевес и окатила ими манекенщицу с головы до ног. Потрясенная девушка поспешила укрыться за дверями магазина, пытаясь стряхнуть ошметки отходов со своего платья. Но там ее дожидались еще две женщины. Выкрикивая оскорбления, одна вцепилась ей в волосы, а другая попыталась сорвать с нее платье.

К расправе присоединились и другие — это были побитые жизнью женщины средних лет. Дородная матрона с высоким начесом в стиле зазу порвала на одной из девушек лиф желтого платья, и бедняжке пришлось спасаться бегством, прикрывая руками голую грудь. Грубые эпитеты сыпались на нее, словно град камней.

Вторая манекенщица по глупости решила заступиться за подругу, и ее постигла та же участь. У рыночных торговок были увесистые кулаки, и они воспользовались ими, чтобы отдубасить представительниц седьмого округа.

— Salaude! Putain![75]

— Убирайтесь, шлюхи!

— Вы только посмотрите на эту сучку! Она платит по сорок тысяч франков за платье, а у моих детей нет молока!

Мужчины только смеялись, но женщины были настроены решительно. Они гнали девушек по улице, хватая их за волосы и платья, забрасывая помидорами. Преследование продолжалось до самых дверей бара, где громила-официант в белом фартуке преградил им дорогу. Манекенщицы, грязные и избитые, скрылись внутри, и двери захлопнулись перед завывающей толпой преследовательниц.

— И не вздумайте возвращаться обратно! — выкрикнула одна из них. — В следующий раз в вас полетят бутылки с «коктейлем Молотова»!

Сражение между левыми и правыми разделило Францию на два лагеря на многие десятки лет. Имена, подобные Диору, хотя и стали синонимами французской культуры, но также символизировали роскошь и разжигали классовую ненависть.

Такой внезапный и громкий успех, который испытал Диор, конечно, не обошелся без противодействия. Он вызвал ненависть во многих кварталах, начиная с бедных улочек Монмартра. Кутюрье, которые годами безуспешно пытались завоевать американский рынок, особенно горько переживали победу Диора, который пленил американских закупщиков за один день. Они резко обвиняли Диора в том, что его модели — это чудовищное расточительство, что они недоступны обычным женщинам и что во времена, когда женская мода должна быть в первую очередь практична, ужасно ретроградны. Диор смошенничал: он соблазнил всех, неограниченно пользуясь средствами Бюссака. Он нарушил все правила, и судьба его щедро отблагодарила.

По другую сторону Атлантики также нашлись недоброжелатели, опечаленные тем, что французская мода, несмотря на все мрачные прогнозы, оказалась далеко не мертва. К разочарованию американских модельеров, мечтавших о том, что мировая столица моды переместится в Нью-Йорк, американки по-прежнему жаждали носить парижские платья, а американские доллары уплывали в карман человеку, бывшему олицетворением всех предубеждений против французов: он был насмешлив, изворотлив и немужественен.

(И несмотря на все это, подделки под «Нью лук» появились в витринах всех центральных магазинов. Стоили они в десятки раз дешевле подлинного Диора, сшиты были из дешевых тканей и отделаны дешевой фурнитурой, но при этом с точностью копировали роскошные силуэты творений с авеню Монтень, поддерживая слух о возвращении века женственности.)

Вся эта ревность и соперничество едва ли могли вставить палки в колеса торжественному шествию Диора по миру: как говорится, собака лает — а караван идет. Уже становилась ясна роль, которую предстояло сыграть высокой моде в восстановлении послевоенной экономики Франции. Флакон духов приносил в государственный бюджет больше денег, чем баррель нефти. Парижское платье стоило, как десять тонн каменного угля. Подобные уравнения в глазах многих людей служили неопровержимым доказательством неоправданной расточительности высокой моды.

Продажи Диора в тысяча девятьсот сорок седьмом году составили три четверти всех доходов Франции от экспорта моды. Это было абсолютно невероятно! Пусть ему и не вручили Военный крест или орден Почетного легиона, но тем не менее его вполне можно назвать спасителем Франции. Более того — спасителем самой моды, поскольку он вернул людям желание следовать ей. Хотя, по иронии судьбы, ради более строгих и современных силуэтов он почти сразу же отказался от экстравагантных моделей, которые за одну ночь вознесли его к вершинам славы.

Кажется, легко понять, как и почему Диор достиг этого невероятного успеха, и все-таки, в каком-то смысле, причины этого успеха навсегда останутся тайной. Как будто в небе над людьми, чья жизнь была полна горя и поражений, ненадолго разошлись тучи, и добрый золотой бог улыбнулся, глядя на свои создания.

Счастливая звезда Диора действительно взошла. В одно мгновение испарился робкий обитатель задних комнат, и на его месте возник Кристиан Диор — великий кутюрье, человек, чье лицо не сходило со страниц газет, чье имя произносили почти с религиозным благоговением, чье слово в мире моды становилось законом и чей гений не подвергали сомнению ни друзья, ни враги.

Как и во многих моих романах, в этом есть персонажи, прототипами которых были реальные исторические лица. Я постарался, проведя подробные исследования, нарисовать их портреты. Но это художественное произведение, а не биография, и даже «реальные» люди в нем — такой же продукт моего воображения, как и вымышленные персонажи. Все мысли, слова и действия героев в этом романе придуманы автором.

Внимательный читатель наверняка заметит, что я слегка вольно обращался с последовательностью исторических событий: многое из того, что в действительности произошло в 1944–1947 годах, я ужал в романной временной линии, чтобы легче было следить за развитием сюжета. Я призываю историков быть ко мне снисходительными и повторяю, что это развлекательный роман, а не историческая хроника.

Открытие выставки «Театр де ла Мод» состоялось 28 марта 1945 года. Выставка затем была показана в нескольких странах и окончила свое существование в Сан-Франциско, где кукол, пришедших в негодность, в итоге и бросили. Впоследствии их, так же как и оригинальные костюмы, восстановили, и теперь они представлены в постоянной экспозиции художественного музея Мэрихилла в штате Вашингтон.

Кристиан Берар умер в 1949 году в возрасте сорока семи лет, его погубили злоупотребление алкоголем и наркотиками, ожирение и работа на износ.

После высылки из Парижа Сюзи Солидор открыла другой клуб, в городке Кань-сюр-Мер на Лазурном Берегу, где давала представления еще многие годы. В поздние годы жизни она пережила короткое возвращение былой славы, когда, появившись на телевидении, была провозглашена новым поколением гей-иконой. Умерла Сюзи Солидор в 1983 году в возрасте восьмидесяти двух лет.

Катрин Диор удостоилась за свою храбрость множества наград, в том числе и ордена Почетного легиона. Эрве де Шарбоннери также был награжден своей страной. Он так никогда и не развелся с женой, но жил и работал с Катрин до самой своей смерти, последовавшей в 1989 году, когда ему было восемьдесят четыре. Катрин скончалась в 2008-м, она дожила до девяноста одного года. Они похоронены вместе в городе Кальян.

Марсель Бюссак сказочно нажился на Доме «Диор». Тем не менее с годами он начал терять деловую хватку, а вместе с ней и деньги. Незадолго до своей смерти в 1980 году он был объявлен банкротом. Дом «Диор» перешел в другие руки.

Кармел Сноу выжили из «Харперс базар» в 1958 году. Последовательницей некогда властного и своевольного главного редактора стала ее харизматичная протеже Диана Бриланд.

Кристиану Диору довелось наслаждаться своим феноменальным успехом всего десять лет. Первый инфаркт случился у него буквально спустя несколько недель после его дебютного показа.

Он регулярно продолжал советоваться с мадам Де-лайе, и до настоящего дня его суеверность остается частью «загадки Диора». Застенчивый человек, который мечтал открыть магазинчик эксклюзивной одежды на тихой улице, превратился в одного из гигантов модной индустрии. Он поистине наслаждался своим богатством: купил сначала мельницу XV века неподалеку от Фонтенбло, а затем замок в Грассе — и отреставрировал и то и другое.

Но путешествия, работа и постоянное переедание нанесли урон его здоровью. Спустя несколько лет он пережил второй инфаркт, а третий убил его в 1957 году, когда ему было пятьдесят два года. Он умер в Тоскане на роскошном спа-курорте в городе Монтекантини-Терме, за карточным столом в Гранд-Отеле в компании красивого молодого человека, которого представлял друзьям как любовь всей своей жизни. Он бы и сам желал себе такой смерти.

Его похороны в Париже собрали множество поклонников, а его гроб украшали тридцать тысяч по-лураспустившихся белых ландышей — его любимых цветов. Преемником Диора стал молодой протеже Ив Сен-Лоран. Общепризнанно, что Диор, вместе с Фатом и Шанель, оказал наиболее значительное влияние на современную моду.

Тем читателям, кто захочет поближе познакомиться с личностью и творчеством Кристиана Диора, я рекомендую почитать написанные им книги: «Краткий словарь моды» (1954), «Разговоры о моде» (1954) и «Кристиан Диор и я» (1957).

Я выражаю сердечную признательность тем людям, благодаря которым эта книга увидела свет, в особенности Самии Хамер, Эмили Марнер и Сане Чебаро, которые вдохновляли меня с самого момента замысла книги, а также Майку Джонсу, Джиллиан Холмс и Джемме Уэйн, которые работали над рукописью.

Журнал «Космополитен» обвинил Мариуса Габриэля в том, что от его книг совершенно невозможно оторваться, «даже если в это время у вас на плите подгорает обед». Писательское мастерство он освоил и отточил еще в Ньюкаслском университете, когда для того, чтобы оплатить учебу в аспирантуре, написал и издал под вымышленным именем тридцать три любовных романа. Габриэль — автор нескольких исторических любовных романов, в том числе бестселлеров «Седьмая луна», «Первородный грех» и серии романов о сестрах Рэдклиф «Пожелай мне удачи на прощанье» и «Верни меня в свое сердце». Он родился в Южной Африке, жил и работал во многих странах, а теперь живет попеременно то в Лондоне, то в Каире. У него трое взрослых детей.

Эй-эн-эс — Армейское агентство новостей (с 1943 года), Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс. — Прим. пер.

Освобождение Парижа, также известное как битва за Париж или Парижское восстание(19–25 августа 1944 года). — Прим. пер.

Стихийная зачистка — кампании по выявлению коллаборационистов и расправе над ними, в ходе которой около тридцати тысяч француженок, подозревавшихся в связях с немцами, были подвергнуты публичным унижениям. — Прим. пер.

Старое уничижительное прозвище для англичан. Происходит от фрукта лайм, соком которого английские моряки спасались от цинги. — Прим. ред.

Английское нетитулованное мелкопоместное дворянство. — Прим. ред.

Медь {copper — англ.). — Прим. пер.

Старина, старый друг (фр.). — Прим. пер.

Мф. 6:28. — Прим. пер.

Стиляги (фр.). — Прим. ред.

«Парижская жизнь» (фр.). — Прим. пер.

Часть движения Сопротивления во Франции. — Прим. ред.

Театр Моды (фр.). — Прим. ред.

Наоборот (фр.). — Прим. ред.

Дорогая (фр-). — Прим. ред.

Театр ужасов (фр.). — Прим. пер.

Ах, боже! (фр.) — Прим. пер.

Немецкий мир» (лат.). — Прим. ред.

Винодельческая область в долине Луары. — Прим. ред.

Моя маленькая, малышка {фр.). — Прим. ред.

«Прощальная песня» (фр.). — Прим. пер.

По взаимному согласию (фр.). — Прим. ред.

Старинная шотландская баллада, восстановленная Робертом Бернсом. — Прим. пер.

Не так ли? (фр.) — Прим. ред.

Как жаль {фр.). — Прим. ред.

Боже мой! (фр.) — Прим. ред.

Послушайте меня, дорогая (фр.). — Прим. ред.

На самом деле? (фр.) — Прим. ред.

Как? (фр.) — Прим. ред.

Точно (фр.). — Прим. ред.

Эй, не так ли? (фр.) — Прим. ред.

Пошла ты! (фр.) — Прим. ред.

Да (фр.). — Прим. ред.

Маленькую шлюшку (фр.). — Прим. ред.

Фамилию Тредголд (Treadgold — англ.) можно перевести как «ступающая по золоту». — Прим. ред.

Американский джазовый пианист, настоящее имя Уильям Джеймс Бейси; с легкой руки ведущего радиоконцертов получил титул Сои л/ (граф). — Прим. ред.

Джазовый композитор и пианист, настоящее имя Эдвард Кеннеди Эллингтон. Имя Дюк (Герцог) получил еще в школе — за врожденное изящество манер. — Прим, ред.

Жизнерадостности (фр.). — Прим. ред.

Порода английских борзых называется грейхаунд. — Прим, ред.

Из поэмы У. Шекспира «Макбет». — Прим. пер.

Почему? (фр.) — Прим. ред.

Зачистка (фр.). — Прим. ред.

И вот: прощай (фр.). — Прим. ред.

Проклятием (фр.). — Прим. ред.

Героиня стихотворения Сапфо «К Анактории». — Прим. пер.

Китайское платье-рубашка, изначально полностью скрывавшее фигуру и оставлявшее видимыми только голову, ладони и носки обуви. — Прим. пер.

Вот так (фр.). — Прим. пер.

Вот чего хотел этот немецкий офицер, понимаешь? (фр.) — Прим. пер.

Шлюху (фр.). — Прим. пер.

Мой бедный друг (фр.). — Прим. ред.

Ты слышишь меня? (фр.) — Прим. ред.

Ты меня слышишь? (фр.) — Прим. ред.

Проклятие! {фр.) — Прим. ред.

Все на баррикады! (фр.) — Прим. пер.

Так себе (фр.). — Прим. ред.

Медаль Сопротивления (фр.). — Прим. ред.

Орден Почетного легиона (фр.). — Прим. ред.

Прекрасную Францию (фр.). — Прим. ред.

Мадлен — героиня детских книг американского писателя Людвига Бемельманса (1898–1962). — Прим. пер.

Очень приятно (фр.). — Прим. ред.

До скорой встречи (фр.). — Прим. ред.

Брачную ночь (фр.). — Прим. ред.

Бабочки-желтушки из семейства белянок, способные мигрировать на большие расстояния. — Прим. ред.

Гитлер мертв (фр.). — Прим. ред.

Добрый день (фр.). — Прим. ред.

Конечно (фр.). — Прим. ред.

Девочка, которая поет как мальчик (фр.). — Прим. ред.

Мальчик (фр.). — Прим. ред.

Отделе браков {фр.). — Прим. ред.

Смертельный удар (фр.). — Прим. ред.

Друзья мои (фр.). — Прим. ред.

Номер один! Войдите, пожалуйста! (фр.) — Прим. ред.

«Крок месье» — классический французский сэндвич с сыром и ветчиной, приправленный соусом бешамель. — Прим. ред.

Званый вечер (soiree — фр.). — Прим. ред.

«Заря» («LAurore» — фр.). — Прим. ред.

Мерзавки, проститутки (фр). — Прим. ред.