Я очень сожалею, что никогда не знал хорошо Владимира Сурова, — впрочем, теперь жалеть поздно. Помню, он был человеком небольшого роста, который понимал по-английски, но не мог говорить достаточно хорошо, чтобы поддерживать разговор. Подозреваю, что для коллег он являлся некоторой загадкой. Когда бы я ни приходил на «Циолковский», он сидел в углу, работая над своими заметками, или уставившись в микроскоп, — человек, который цеплялся за уединение даже в маленьком и тесном мире космического корабля. Экипаж, казалось, не считал его отчужденность недостатком. Было заметно, что к нему относятся с нежной терпимостью и уважением. Работа, которую Суров проводил по выведению растений, способных жить далеко за полярным кругом, сделала его самым известным ботаником в России.

Тот факт, что русская экспедиция взяла на Луну ботаника, явился поводом для различных кулуарных толкований, хотя никто не видел ничего необычного в том, что на британском и американском кораблях работали биологи. За год до первой лунной посадки было собрано немало сведений, позволяющих считать, что некоторые формы растительности могут существовать на Луне, несмотря на отсутствие воздуха и недостаток влаги. Президент Академии наук СССР был одним из ведущих сторонников этой теории и, будучи слишком старым, чтобы совершить путешествие самостоятельно, поступил мудро, послав Сурова.

Полное отсутствие флоры, живой или ископаемой, на тысяче или около того исследованных нами квадратных миль, было первым большим разочарованием. Даже те скептики, уверенные, что никакие формы жизни не могут существовать в лунных условиях, были бы очень рады, если б удалось доказать обратное — как это произошло пять лет спустя, когда Ричардс и Шеннон сделали поразительное открытие в кратере Эратосфен. Но оно было впереди. Во время первой экспедиции казалось, что Суров прилетел на Луну напрасно.

Он вовсе не выглядел подавленным, а был занят, как и вся команда, изучением образцов почвы и наблюдением за маленькими гидропонными фермами, чьи прозрачные герметичные ящики представляли собой сверкающую сеть вокруг «Циолковского». Ни мы, ни американцы не строили подобных сооружений, считая, что лучше возить пищу с Земли, чем выращивать ее на месте — по крайней мере до тех пор, пока не придет время основать постоянную базу. Мы были правы в экономическом аспекте, но ошибались с эстетической точки зрения. Крохотные, наполненные воздухом домики, в которых Суров выращивал карликовые фруктовые деревья и овощи, были оазисом, на котором отдыхали глаза, когда уставали от окружающих нас огромных безлюдных пространств.

Одним из многих недостатков должности командира было то, что у меня редко выпадал случай провести какие-нибудь серьезные эксперименты. Я был слишком занят подготовкой отчетов для Земли, проверкой запасов, организацией программ и расписанием дежурств, совещаниями с коллегами с американского и русского кораблей, и пытался — не всегда удачно — предугадать, какая ошибка может быть следующей. В результате иногда я не выходил с базы по два или три дня кряду, и постоянной шуткой стала плоская остро́та, что мой скафандр скоро проест моль.

Возможно, поэтому я могу вспомнить все собственные прогулки так ярко; мне хорошо запомнилась единственная встреча с Суровым. Это было около полудня, когда Солнце стояло высоко над южными горами, а новая Земля казалась едва видимой серебряной ниткой в нескольких градусах от него. Гендерсон, геофизик, хотел снять магнитные характеристики в нескольких контрольных точках в паре миль к востоку от базы. Все были заняты, а я к этому моменту закончил работу, и мы отправились вместе.

Путешествие не было настолько длинным, чтобы брать скутер, тем более что заряд батарей подходил к концу. Что ж, пройтись по Луне пешком — одно удовольствие. Любуюсь пейзажами, к которым, хоть они и внушают поначалу страх, привыкаешь спустя какое-то время. И не устаю от медленного, без усилий, движения, когда каждый шаг превращается в прыжок, поднимающий меня над грунтом, давая ощущение свободы, которое до космических полетов могло только сниться.

На полпути к дому я заметил фигуру, движущуюся через равнину в миле от нас, недалеко от русской базы. Я опустил на глаза полевой бинокль внутри шлема и стал высматривать другого астронавта. Даже на близком расстоянии вы, конечно, не сможете узнать человека в космическом скафандре, но поскольку скафандры отличаются окраской и номерами, в этом нет необходимости.

— Кто это? — спросил Гендерсон по коротковолновому радиоканалу, которым мы были связаны.

— Голубой скафандр номер 3 — у Сурова. Но я не понимаю, в чем дело. Он один.

Едва ли не первое из фундаментальных правил лунных путешествий гласит: никто не ходит в одиночку. Может случиться очень много несчастий, которые тривиальны, если есть компаньон, но фатальны, если вы предоставлены самому себе. Что можно будет сделать, например, если скафандр станет давать утечку на спине, куда вы не дотянетесь, чтобы наложить ремонтный пластырь? Это может звучать смешно, но такое бывало.

— Возможно, с его приятелем случилось несчастье, и он идет на помощь, — предположил Гендерсон. — Пожалуй, нам нужно связаться с Суровым.

Нет. Суров определенно не спешил. Он выходил по собственным делам и теперь медленно возвращался на «Циолковский». Мне не было дела до того, что командир Краснин позволяет членам своего экипажа выходить наружу без сопровождающих, хотя это и может привести к трагедии. А если Суров нарушает устав, мне также не было интереса сообщать Краснину об этом.

В продолжение следующих двух месяцев мои люди часто замечали Сурова, совершающего самостоятельные прогулки, но он всегда избегал контакта, если к нему пытались подойти. Я задал несколько сдержанных вопросов и обнаружил, что Краснин допускает, из-за недостатка людей, ослабление некоторых правил безопасности. Я не мог знать, чем занимается Суров, но не предполагал, что его командир был в таком же неведенье.

Когда я получил аварийный вызов от Краснина, то чуть не воскликнул: «Я же вам говорил!» У всех нас люди попадали в неприятности, и мы высылали помощь, но впервые кто-то потерялся и не отвечал, когда вызывали с корабля. Была проведена спешная радиоконференция, на которой выработали план действий, и посланы поисковые группы с каждого из трех кораблей.

Мы снова были с Гендерсоном, и здравый смысл подсказал нам пойти тем же маршрутом, которым шел Суров, когда мы его видели. Путь пролегал в том месте, которое считалось «нашей» территорией, на некотором удалении от «Циолковского». Русские делают нечто втайне? — задался я вопросом. Что это может быть? Кто знает.

Его нашел Гендерсон, когда уже ничего нельзя было сделать. Суров лежал лицом вниз, скафандр опал и был смят. Что-то ударило в пластиковый шар шлема, в то время как ботаник стоял на коленях; было видно, что он упал вперед и умер мгновенно.

Когда Краснин подошел к нам, мы рассматривали странный объект, который изучал Суров перед гибелью. Это был зеленоватый кожистый эллипсоид высотой около трех футов, укоренившийся в каменистом грунте с помощью необычайно длинных корней. Растение! В нескольких ярдах дальше расположились два других, гораздо меньших и, по-видимому, мертвых, так как они почернели и увяли.

«Ведь это означает, что на Луне есть жизнь!» — подумал я. Как много чудес становятся реальностью…

— Бедный Владимир! — сказал Краснин. — Мы знали, что он был гений, но посмеивались, когда он рассказывал о своих планах. Поэтому Суров держал свою главную работу в секрете. Он покорил Арктику гибридной пшеницей, но это было только начало. Суров принес на Луну жизнь — но также и смерть.

Когда я стоял здесь в первый момент открытия, оно казалось чудом. Сегодня во всем мире знают о случае с «кактусом Сурова», как была неточно названа эта форма жизни, и удивление давно миновало.

Заметки Сурова рассказали всю историю, они описывали годы экспериментов, приведших его в финале к растению, чья кожистая оболочка была способна вынести вакуум, и чьи длинные, выделяющие кислоту корни давали ему возможность расти на камнях, где даже лишайники вряд ли бы выжили. А мы были свидетелями реализации второй стадии мечты Сурова: кактус, названный его именем, уже разрыхлял бесплодную почву, и готовил таким образом путь для специализированных растений, которые кормят теперь каждого лунного колониста.

Краснин наклонился над телом ученого и поднял его без особого труда. Он потрогал осколки шлема и в недоумении покачал головой.

— Что могло с ним случиться? — негромко спросил он. — Все выглядит так, будто растение убило его, но ведь это нелепо.

Зеленая загадка стояла здесь, на пустынной равнине, тревожа нас своим таинственным видом. Гендерсон проговорил медленно, как бы раздумывая вслух:

— Я, кажется, знаю ответ… Вспомнил кое-что из школьной ботаники. Если Суров выводил это растение для лунных условий, ка́к он должен был организовать его размножение? Семенам необходимо рассыпаться по очень большой территории в надежде найти подходящее место. Здесь нет птиц или зверей, которые могли бы разносить их, как на Земле. Некоторые из земных растений используют этот способ…

Он замолчал, прерванный моим криком. Что-то ударилось с резким звуком о металлический ремень скафандра. Это не причинило вреда, но произошло так внезапно, что повергло меня в изумление.

Семя, размером и видом напоминающее сливовую косточку, лежало у моих ног. В нескольких ярдах от него мы нашли другое, разбившее шлем Сурова, когда он наклонился. Он знал, что растение созрело, но попросту забыл, чем это может кончиться. При малой силе тяжести Луны кактус выстреливал семена на четверть мили. Нелепая смерть! Суров был убит своим собственным творением.