Первую четверть XVIII столетия в отечественной истории принято называть эпохой Петра Великого. В те годы совершались великие деяния: шла государственная ломка заповедного Русского царства, которое потратило два десятилетия на то, чтобы выйти на берега Черного (Русского) и Балтийского (Варяжского) морей. Проводились масштабные реформы: они касались управления державой, ее экономики и образования, создания регулярной армии и флота. Итогом титанических трудов самодержца Петра I из царствующей династии Романовых стало то, что Россия превратилась в империю.

Реформаторская деятельность великого государя велась в условиях идущей Северной войны 1700–1721 годов против Шведского королевства, обладавшего на рубеже веков самой сильной армией на европейском континенте и считавшего Балтику «своим» морем. По длительности это военное противостояние в российском летописании сравнимо только с Кавказской войной, которая то пылала, то затухала на годы. Борьба со Швецией вышла на редкость упорной и тяжелой, потребовавшей максимального напряжения сил от государства Российского: материальных, духовных и военных.

В первом случае вооруженной борьбы за «окно в Европу» результаты двух Азовских походов были полностью утрачены в новом столкновении с Оттоманской Портой после неудачного Прутского похода 1711 года. Во втором случае петровская Россия не только отвоевала древние новгородские земли-пятины на берегах Финского залива, но стала еще и обладательницей Лифляндии, Эстляндии и части Карелии, твердо встав на берегах Балтики и заявив о себе как о морской державе.

Великая Северная война, как ее называл историк А.А. Керсновский, которая началась с «Нарвской конфузии», вписала в отечественную историю яркие и убедительные победы русского оружия. Это были: штурм Нотебурга (Орешка), «вторая Нарва», сражения при Калише и Лесной, Полтавская битва с последующей капитуляцией шведской армии у Переволочны, дело на реке Пелкина, морские баталии у мыса Гангут и острова Гренгам. Под стать им в военную историю вошли Гродненский маневр и десантные операции на побережье собственно Швеции.

Последний русский царь и первый всероссийский император Петр Великий показал себя в Северной войне как талантливый реформатор, создавший современную регулярную сухопутную армию и военный флот, как видный политик и дипломат. Он стал для военной истории еще и талантливым полководцем и флотоводцем. Этих заслуг его перед Отечеством умалить никак нельзя. Именно Петр I командовал русской армией в Полтавском сражении, которое стало генеральным в Северной войне, разрабатывал крупнейшие операции и планы военных кампаний, определял стратегию и тактику. Царь из Романовых смотрится в те два десятилетия как верховный главнокомандующий России, и никак не меньше.

Рядом с Петром I все эти годы находились его верные сподвижники и единомышленники, известные нам как «птенцы гнезда Петрова». Это были незаурядные личности, которых петровское время сделало победными полководцами и флотоводцами, прославленными воителями во славу петровской России. Судьбы их различны, интересны и поучительны. Их объединяет то, что они являлись соратниками великой исторической личности, добывая ратными трудами на суше и на море виктории для нашего Отечества.

Имена этих военных вождей по заслугам навечно вошли в российскую историю. Так уж случилось, что славная когорта полководцев и флотоводцев Петра Великого, блиставшая на военном поприще, бесспорно, состоит всего из пяти человек. Но каких личностей!

Шереметев Борис Петрович. Родовитый боярин-воевода. Генерал-фельдмаршал. Граф. Умелый дипломат. Кавалер ордена Святого Андрея Первозванного. До своей смерти оставался главнокомандующим русской армии, когда же рядом находился царь Петр I, то значился им номинально. Так было и под Полтавой. В Северной войне принес русскому оружию первые большие виктории, блеснув при Эрестфере. Поражений почти не знал. Успешно воевал в Лифляндии и Эстляндии, взял Ригу. Автор плана отражения Московского похода короля Карла XII. Пользовался исключительным доверием Петра I, с которым имел большую личную переписку.

Меншиков Александр Данилович. Человек «подлого сословия», ставший по воле Петра Великого «полудержавным властелином» и его фаворитом. Светлейший князь Ижорский, едва не ставший герцогом Курляндии. Блестящий кавалерийский военачальник. Большой государственник, пока не стал казнокрадом. Герой Лесной и Полтавы, принявший капитуляцию шведской армии у Переволочны, много воевавший в Речи Посполитой и на южных берегах Балтики. Строитель Санкт-Петербурга. Генералиссимус и полный адмирал. Кавалер ордена Святого Андрея Первозванного. После государя самый богатый человек империи, решивший породниться с Романовыми и бесславно ушедший из жизни нищим в далекой сибирской ссылке.

Репнин Аникита Иванович. Князь с древней родословной. Рюрикович. Один из организаторов русской регулярной армии. За поражение при Головчино был разжалован в рядовые солдаты гвардии, но прощен после виктории у Лесной. Осуществил Гродненский маневр, ставший «украшением» Северной войны. Отличился при Полтаве. Много воевал в Померании. Генерал-фельдмаршал. Президент Военной коллегии. Кавалер ордена Святого Андрея Первозванного. Был лично близок к Петру I с той поры, как стал «потешным».

Голицын (старший) Михаил Михайлович. Тоже князь со старинной родословной, начавший армейскую службу «потешным» барабанщиком и закончивший ее генерал-фельдмаршалом. Герой штурма Нотебурга (Орешка), сражения при Лесной и Полтавской битвы. Многие годы успешно командовал на суше и на море петровской лейб-гвардией – Преображенским и Семеновским полками, элитой и ударной силой русской армии. Впервые блеснул талантом большого тактика в бою при Добром. Успешно командовал русскими войсками в Финляндии. Одержал полную победу в Гренгамском морском сражении. Кавалер ордена Святого Андрея Первозванного.

Апраксин Федор Матвеевич. Генерал-адмирал. Великий кораблестроитель России на море Азовском и на Балтике. Во главе осадного корпуса взял крепость Выборг. Вместе с Петром I командовал гребным флотом в сражении при мысе Гангут. Долгие годы стоял во главе флота Балтийского моря, укрепил его базы – остров Котлин и Ревель. Овладел большей частью Финляндии. Глава Адмиралтейства. Граф. Бескорыстный соратник и любимец Петра, его советник не только по делам флотским. Отличился в войне на море в финале Северной войны. Кавалер ордена Святого Андрея Первозванного.

Все вместе – Б.П. Шереметев, А.Д. Меншиков, А.И. Репнин, М.М. Голицын и Ф.М. Апраксин – олицетворяют собой «начальную» Русскую Императорскую армию, у истоков которой стояли с первых дней ее создания. Их биографии – это «слепок» с истории Великой Северной войны 1700–1721 годов, с истории петровской России. Отечественное летописание может гордиться этими именами, хотя не все «птенцы гнезда Петрова» выдержали испытание жизнью.

Три столетия назад в огне Северной войны зарождалась Российская империя. Борьба за державность была связана с созданием русского регулярного и военного флота, что стало творением рук Великого Петра и его единомышленников, которые прозорливо смотрели в будущее России. То, что совершалось в отечественной истории, переписать сложно. Но проходит какое-то время, и она подвергается новому переосмыслению. Касается это и биографий славных петровских полководцев и флотоводцев.

Алексей Шишов,

военный историк и писатель

Боярский род Шереметевых относился в Русском государстве к числу самых древних. Он вел свое начало с XIV столетия от Андрея Кобылы, который являлся родоначальником и Романовых, будущей царствующей династии. Среди Шереметевых значится немало лиц, заседавших в Боярской думе и ходивших в больших и малых воеводах. Сын Андрея Кобылы был боярином у великого князя Московского Дмитрия Донского. Иван Васильевич Большой – ближним боярином царя Ивана IV Васильевича (Ивана Грозного). Иван Васильевич Меньшой, его брат и воевода, отличился в Ливонской войне.

Иван Шереметев Большой смело спорил с Иваном Грозным, доказывая свою правоту, за что был сослан в Кирилло-Белозерский край. Их переписка – злая, «ругательская», продолжалась долго, с каждым письмом все больше удаляя друг от друга. Бывшего ближнего боярина насильно постригли в монахи, а через десять лет под стражей вызвали в первопрестольную Москву и там в 1573 году публично казнили. Однако шереметевский род искоренен не был.

Перед этим царь «всея Руси» Иван Васильевич сурово писал настоятелю монастыря, в котором «в строгостях» содержался опальный ближний боярин, который уже не мог вернуться к светской жизни: «Шереметев, бесов сын, хочет жить, не подчиняясь порядкам, так же, как жил его отец».

…Шереметевы всегда ходили в элите московской аристократии. Возвыситься же до друзей государя, до его верных сподвижников удалось только одному-единственному из них – Борису Петровичу. Он стал самой большой знаменитостью в своем славном роду благодаря несомненным ратным заслугам, делам петровского государственника и дипломата и… большому уважению к нему Петра Великого.

Как представитель московской знати государеву службу начал при дворе в 13 лет сразу комнатным стольником. Борис Шереметев сопровождал царя Алексея Михайловича в его поездках по монастырям и подмосковным селениям, стоял рындой у трона в Грановитой палате на торжественных приемах иноземцев в Кремлевском дворце.

Военная начальственная служба для него началась в 1679 году, когда он был назначен помощником воеводы в Большой полк. Через два года Борис Шереметев стал уже воеводой одного из отрядов царской рати. Был тамбовским воеводой, командовал порубежными полками, прикрывавшими южную государственную границу от разбойных набегов крымских татар.

В 1882 году с восшествием на престол Иоанна (Ивана) и Петра Алексеевичей в 30 (!) лет был пожалован в бояре. С начала двоецарствия Б.П. Шереметев стал заметной фигурой в правящих кругах «на Москве», отличаясь воеводским опытом и знатностью рода, близкого к царствующим Романовым. На заседаниях Боярской думы выступал ответственно и дельно, «местничества» избегал.

Рано проявил дипломатические способности. Участвовал в трудных переговорах 1686 года с Речью Посполитой (союзного государства Польши и Литвы) о заключении с ней «Вечного мира». В качестве русского посла в этой стране участвовал в ратификации условий мира, который позволил Московскому царству сохранить за собой Киев, который надолго стал пограничным городом. Довелось ему принимать участие и в заключении договора со Священной Римской империей (со столицей в австрийской Вене) о совместном противостоянии Оттоманской Порте.

Большая победа отечественной дипломатии принесла Борису Петровичу чин ближнего боярина и должность вятского наместника. Однако государева служба по делам Посольского приказа оказалась непродолжительной. Жизненным поприщем для Шереметева стало ратное дело, рано начавшего «воеводствовать».

В 1687 году он назначается воеводой в Белгороде и Севске: эти два города-крепости преграждали кратчайший путь коннице крымского хана в набегах на московские земли. Иными словами, он стал воеводой порубежной, пограничной стражи, охранявшей южнорусские уезды от покушений на них крымцев. На границе у боярина-воеводы и проявилась такая черта, как воеводская осторожность на войне, за что царь Петр I не раз будет упрекать Шереметева в событиях Северной войны.

Участвовал в 1688 году в Крымском походе князя В.В. Голицына, фаворита правительницы царевны Софьи Алексеевны. В больших столкновениях с крымской конницей в Черной и Зеленой долинах отряд белгородского воеводы терпел поражения. Но сам Борис Шереметев являл собой пример личной храбрости. Потому и избежал он упреков Боярской думы за понесенные поражения и побитых ратников.

…В конце XVII столетия Русское государство оказалось на историческом перепутье. Когда началась борьба боярских группировок Милославских и Нарышкиных за высшую власть, именитый и влиятельный боярин-воевода Б.П. Шереметев решительно встал на сторону последних, поддержав юного царя Петра I. Он сознательно стал его верным сподвижником, будучи старше государя на 20 лет. Белгородским воеводой оставался до 1695 года, часто проживая в первопрестольной Москве.

Следует заметить, что до конца своей жизни Борис Петрович оставался стойким приверженцем старомосковских моральных устоев, хотя и понимал необходимость государственных реформ. В петровском окружении знатный родом боярин настороженно относился к «безродным выскочкам». Но своей знатностью никогда не кичился.

В начале Азовских походов Петра I боярин-воевода командовал войсками, действовавшими на Днепре отдельно от главных сил. Он имел задачу выйти к его устью и на какое-то время активными действиями сковать устремления крымского хана пойти под Азов, чтобы «подсобить» его осажденному гарнизону. Иными словами, шереметевское войско выполняло задачу отвлечения на себя большой части ханской конницы.

В 1695 году после четырехдневной осады взял турецкий городок-крепость Кизы-Кермень, после чего османы сами оставили на низовых днепровских берегах три таких же укрепленных городка, и боярин-воевода победно отвел свои войска на Украину. «Разорения турецких крепостиц» на Днепре красной строкой вошли в его послужной список.

Тот Азовский поход 1695 года вошел в шереметевскую биографию особой строкой. Борис Петрович впервые попал в военную историю, написанную не соотечественниками. Восточный писатель Давид Ляхну в своем сочинении «Девар-Севафаим» среди прочего сообщал следующее:

«Когда Султан Мустафа, сын Султана Махмуда, воцарился и возсел на свой престол (1107 год Гиджры – то есть 1695 год нашей эры), в то время с каждым годом война с римлянами (то есть со Священной Римской империей, австрийцами. – А.Ш.) становилась обременительнее для турок, которые то побеждали, то были побеждаемы, – тогда еще прибавилось у них врагов: с севера угрожала беда, а именно: Ах-Бей (белый царь) царь Московский, который, с скрытою в сердце недружбою и вечною нелюбовью, питал недобрые замыслы и изыскивал средства овладеть Крымом.

Он собрал многочисленное войско свое и разделил его на две части, из которых одну поручил воеводе по имени Шермет-оглу (боярину-воеводе Б.П. Шереметеву. – А.Ш.), который пошел на Кази-Керман (Берислав), лежащий на большой реке Узу (Днепр), с крепкою стеною и прочными вратами, осадил его и начал войну…»

После «завоевания» Азова в 1696–1697 годах Шереметев находился в дипломатической поездке по Европе под именем ротмистра Романа. Выполнял царские поручения, доставив послания австрийскому императору Леопольду I, папе римскому Иннокентию XII, дожу Венецианской республики и Великому магистру (гроссмейстеру) Мальтийского ордена. После этой поездки ближний боярин стал известен в европейских столицах. Там были наслышаны и о том, что он умел воеводствовать при отражении набегов на русские пределы конницы Крымского ханства.

Потом скажут, что Борис Петрович Шереметев «очаровал Европу». Он проявил себя в этой поездке не только как блистательный дипломат, понимающий премудрости дворцовых интриг, способный, никого не обижая, но и никому не угождая, отстаивать интересы Отечества, и как щедрый вельможа, не кичившийся своим личным богатством.

Правда, европейское турне для Шереметева началось с того, что петровскому посланцу пришлось вырываться из замка польского магната Радзивилла, который к числу друзей Московии не относился. Зато польский король Август II (Август Саксонский) встретил царского боярина с большими почестями. Так его принимали и в Вене, и в Вечном городе, то есть в Ватикане, в Неаполе, Флоренции и Венеции.

На Мальте царский посланник склонял местных рыцарей, как в Вене императора Священной Римской империи, к совместным действиям против Оттоманской Порты. Великий магистр (гроссмейстер) ордена Раймунд-Переллос-Рокафулл возложил на боярина Б.П. Шереметева Мальтийский командорский крест, причислив его, таким образом, к числу рыцарей ордена.

Более того, Великий магистр вверил русскому посланнику командование двумя галерами, которым предстояло действовать против турок-османов. Но повоевать тогда на море Борису Петровичу не довелось: дела посольские требовали от него торопиться с возвращением в Москву. Царь Петр I там его заждался.

В отечественной истории это был первый случай награждения подданного России иностранным орденом. Можно заметить, что в Европе тогда орденских наград было, как говорится, раз-два и обчелся. Петр I специальным указом внес в официальный титул Шереметева ни у кого не встречающийся титул «свидетельствованного мальтийского кавалера».

Путешествие Б.П. Шереметева по ряду европейских государств было не чем иным, как поиском вероятных союзников петровскому царству в противостоянии с Оттоманской Портой. Взятие Азовской крепости и появление новопостроенного русского флота на Азовском море не открывало России выхода на морские торговые пути. Проливы Босфор и Дарданеллы оставались в руках турок, и только силой европейского сообщества можно было открыть их для свободного мореплавания, в том числе и для россиян.

Царь Петр I, посылая в Европу боярина-воеводу, хотел с его понимания больше знать о состоянии там военного дела. Борис Петрович исподволь интересовался всем, что интересовало государя: состояние крепостей и фортификационное дело, новшества в артиллерии и обучении войск, возможности производить закупки новейшего оружия (ружей и прочего), развитие кораблестроительного дела.

В том дипломатическом путешествии, которое закончилось на Мальте, Борис Петрович проявлял необычайную щедрость. Всюду, куда он попадал, раздавались богатые подарки, прежде всего «мягкой рухлядью» – драгоценными соболями и другими мехами Русского Севера. На эти цели, как известно, царский тайный посол потратил из собственных средств 25 тысяч рублей. Государь же остался доволен миссией Шереметева.

В Москву Шереметев 12 февраля 1699 года привез то, чего ожидал от этой поездки царь Петр I: европейские политики одобряли решение российского монарха драться со шведами и продолжать священную войну с иноверцами, то есть с Оттоманской Портой. Последнего от Московии особенно желали Вена и Венеция, Рим и Мальта. Но в тех столицах, где побывал петровский посланец, конкретной помощи особо не обещали, зато обещали в вызревшем конфликте на севере европейского континента оставаться нейтральной стороной. Это было для Петра I, в те дни усиленно занимавшегося законодательством, крайне важно.

Ближний боярин Б.П. Шереметев многое сделал для того, чтобы в Северной войне Россия не осталась без союзников и без доброжелательного отношения к ней в ряде европейских столиц. С началом же войны ему пришлось оставить дипломатическое поприще и сразу стать большим военачальником у царя Петра I. Собственно говоря, у царя среди своих подданных особого выбора не виделось: «иноземного строю не знали».

В преддверии войны со Швецией, когда государственная казна пустовала из-за огромных расходов царства на создание регулярной армии, ее вооружения и снаряжения, Петр I был много благодарен боярину Борису Петровичу вот еще за что. Дворецкий Шереметева, ездивший с ним в Италию, Алексей Курбатов, тоже интересовавшийся жизнью чужеземных стран, заметил там много из того, что в России еще не зналось. Именно Курбатов предложил «орлиную бумагу».

Петр I, за что его в истории следует уважать как мудрого государя, «откликался» на все разумные предложения, касающиеся пополнения государственной казны. Царь за идею «умницы» дворецкого ближнего боярина ухватился сразу, поняв всю ее значимость для пополнения казны. Высочайший указ о введении гербовой бумаги в трех видах состоялся сразу, 23 января 1699 года. Гербовая бумага теперь стала обязательной для писания массы челобитьев и прочих «входящих» в приказы и суды, воеводства и на имя самого государя-батюшку бумаг. Так казна получила обильный, не иссякающий источник государственных доходов.

…Будущий Петр Великий решил «пробивать окно в Европу» в водах Балтики, поскольку Азов на морские торговые пути царство не выводил. В «Гистории Свейской войны» (главном документальном источнике) о вступлении в войну против Шведского королевства петровской России, об открытии ею военных действий записано так:

«…В 1700-м году в августе месяце Шведам война объявлена. И того ж месяцы с Москвы начали войска отходить, а именно в 22 день с первой частью его величества пошел, а потом и протчие следовали, как могли убратца.

А пред тем в Новгород послан указ к губернатору князю Трубецкому, чтоб он блаковал Нарву, по которому указу он, губернатор, из Новагорода пошел к Нарве наперед сентября 1-го числа.

А с ним были пехотные полки: два новгородцкия старыя Захарья Вестова, (Мирона) Баишева. Да салдацких Александра Гордона, Романа Брюса, Петра Девсина, рейтарской Кокошкина, да новгородского разряду все дворяне.

И прибыл он, князь Трубецкой, с теми полками к Нарве…»

С началом Северной войны ближнему боярину Борису Петровичу Шереметеву поручается формирование полков конного поместного (дворянского) ополчения, которое до начала Петровской эпохи являлось основой военной силы Московского государства. Под его начало отдавались и драгунские полки, которых пока было совсем немного. Собирание поместного дворянства «на рать» велось через Поместный приказ, который вел «росписи» государственного конного ополчения.

По замыслу Петра I, главным театром начавшейся войны должна была стать Ингрия (Ингерманландия) – восточное побережье Финского залива. В прошлом это были земли вольного города Новгорода, волей исторических событий ставшие владением Шведского королевства, тогда подлинной державы на Балтике. Для начала решили овладеть сильной крепостью Нарва (древний Ругодив), соседним Ивангородом (Иван-городом) и всем течением реки Нарова.

Дворянская конница виделась мобильной частью создаваемой Петром I регулярной армии. Но «испомещенные» владельцы не спешили со своими боевыми холопами встать в строй полков поместного ополчения, поэтому с «нетчиков» спрашивалось строго. Немало забот было с их вооружением, прежде всего огнестрельным, выучкой. Приходили они на сборный пункт часто с «худыми» конями, а порой и без них, если помещик был беден и «ополчиться» за свои деньги не мог.

Царь торопил ближнего боярина с открытием боевых действий, чтобы не упустить время. Он писал ему: «Полно отговариваться, пора делать. Воистину мы не под лапу, но в самый рот неприятеля идем, однакож за помощию Божиею не боимся…»

В сентябре 1700 года Б.П. Шереметев во главе 5—6-тысячного отряда поместной конницы выступил от осажденной Нарвы в сторону эстляндского города Везенберга. Получив весть о том, что король Карл XII после убедительной победы над Данией высадился в Пернове (ныне Пярну, Эстония), шереметевский отряд выдвинулся по дороге на Ревель (ныне Таллин, Эстония) еще дальше, пройдя за три дня 120 верст.

По пути встретились два воинских отряда шведов (авангардные «партии»), которые были окружены и разбиты. Пленные сообщили о том, что на выручку гарнизону Нарвы идет 30-тысячная королевская армия. Боярин-воевода приказал отступить перед ней. Собственно говоря, приказа о вступлении в баталию с главной армией Карла XII он не имел и потому своевольничать не стал.

Но отход назад по Ревельской дороге следовало как-то объяснить. Шереметев доносил царю о своих невзгодах, которые действительно были: «В такое время без изб людям быть невозможно, и больных зело много, и ротмистры многие больны…»

Государь в ответном письме упрекал военачальника за свойственные ему воеводские медлительность и осторожность на войне. Царь Петр I, не зная обстановки, наставлял его на более решительные действия: он очень хотел начать войну со Шведским королевством с виктории, пусть и не самой большой. В ответ Борис Петрович оправдывался перед самодержцем:

«И я оттуда отступил не для боязни, – для лучшей целости и для промыслу над неприятели. С сего места мне свободно над ними искать промыслу и себя остеречь…»

Все же дворянской коннице пришлось снова углубиться в Эстляндию все по той же Ревельской дороге, чтобы на дальних подступах к Нарве сторожить армию короля Карла XII. Решение видится вполне разумным, если не брать в счет природные невзгоды и трудности с провиантом и особенно с фуражом для тысяч лошадей. Боярин Шереметев, продолжая на войне осторожничать, писал главе Посольского приказа боярину Ф.А. Головину о своих опасениях:

«Пришел назад, в те же места, где стоял, в добром здравьи. Только тут стоять никакими мерами нельзя для того, вода колодезная безмерно худа, люди от нее болят; поселения никакова нет, конских кормов нет».

Когда авангард королевской армии под начальством генерала графа Отто Веллинга появился перед Везенбергом, произошло ожесточенное столкновение. Шведы неожиданно для себя оказались в окружении, с трудом пробившись назад и тем самым уйдя от разгрома. Так в «Гистории Свейской войны» появилось первое упоминание о победном деле боярина-воеводы Б.П. Шереметева:

«…В 20 день (октября) начали в город бомбы бросать и из пушек по городу стрелять. Тогда ж послана наша нерегулярная конница к Вайварам, где встретили шведскую партию во 600 человек, которую разбили и взяли командира той партии маеора Паткуля, да ротмистра Делагарди и несколько афицеров и рядовых».

Разгрому подвергся авангард отряда генерала Веллинга, далеко зашедший вперед. После боя конница Шереметева расположилась на дороге между двумя утесами, кругом виднелись болота и кустарники. Здесь можно было держаться, предварительно разрушив мост через речку. Но боярин-воевода усмотрел слабость позиции: ее легко можно было обойти с левого фланга и отрезать от Нарвы. И он приказал отойти еще назад к деревне Пурц, в 36 верстах от Везенберга. Разведку Шереметев не вел, посчитав, что перед ним главные силы шведов.

У Пурца был разбит походный стан, а его прикрытие выставили в деревне Варгле. Однако «сторожа» расположились по домам, ведя себя на войне крайне беспечно, не приняв никаких мер предосторожности и не выставив караула, за что и поплатились. 26 октября шведы из отряда Вейлинга неожиданно напали на деревню и подожгли ее. В суматохе завязавшегося боя часть прикрытия пала, часть вырвалась из Пурца. Беглецы и доставили Шереметеву тревожную весть: шведы в больших силах рядом.

Боярин-воевода послал к месту закончившегося боя «21 эскадрон кавалерии» (речь идет о дворянских конных сотнях поместного ополчения). Шведская «партия» у деревни Пурц оказалась в окружении и разбита. Часть ее с трудом пробилась на запад, уйдя на загнанных лошадях все по той же Ревельской дороге, опасаясь преследования.

Но, вместо того чтобы преследовать разбитую «партию» шведской кавалерии, осторожный боярин-воевода приказал отступать к Нарве, к главным силам русской армии, стоявшим в укрепленном осадном лагере. Продвигаться дальше в земли Эстляндии, в неизвестность, подкрепленную самыми противоречивыми слухами (но не «самовидцами» или допросами «языков»), он не стал.

Сперва поместная конница, не имея арьергардных сил, отступила по Ревельской дороге к деревне Пюханоги. Оттуда начальник поместной конницы Б.П. Шереметев направил гонца под Нарву с донесением для царя Петра I, описывая в нем события последних дней. Тот в ответе стал укорять боярина-воеводу в неумении ставить лагерь в безопасном для того месте:

«…Там не стоял для того: болота и топи несказанные и леса превеликие. И из лесу подкрадчи один человек и зажег бы деревню и учинил бы великие беды. А паче того был опасен, чтобы обошли нас к Ругодиву (то есть к Нарве. – А.Ш.)».

Деревня Пюханоги находилась в 32 верстах от Нарвы. Когда шведы (кирасиры в стальных латах и шлемах) подошли к ней, то 16 ноября они «сбили» поместное ополчение, не знавшее ни строя и слабо дисциплинированное конное поместное войско с позиции. Оно в беспорядке отступило и всю ночь двигалось к Нарве по уже хорошо знакомой им дороге. Где-то задержаться на выгодной позиции и дать бой неприятелю лично храбрый Б.П. Шереметев не пытался и не думал, воюя по старинке, как старомосковский воевода.

Конные дворяне и принесли в осадный лагерь русской армии весть о том, что шведы идут к Нарве. Несколько ранее ни Петр I, ни другие не думали и не предполагали, что подходит «большая шведская сила» во главе с самим Карлом XII – до того плохо была поставлена конная разведка. Вернее – она боярином-воеводой попросту не велась, хотя тогдашних дворянских ратников (а их были тысячи!) можно считать в своем большинстве всадниками легкоконными.

При этом боярин-воевода Б.П. Шереметев допустил серьезную тактическую ошибку: поскольку разведка перед осажденной Нарвой им не велась ни ближняя, ни дальняя, то соприкосновение с неприятелем было напрочь утрачено. Установить местонахождение главных сил подходивших шведов он даже не пытался. Он даже не знал, где они в этот день находятся и как быстро идут за ним.

Беда крылась в том, что Шереметев опоздал с тревожным донесением. За четыре часа до подхода передового отряда дворянской конницы в осадный лагерь царь Петр I оставил его, торопясь в неблизкий Новгород. То есть докладывать о прошедших вчера и сегодня событиях боярину-воеводе оказалось некому.

За себя самодержец оставил командовать русской армией наемного саксонского генерал-фельдмаршала герцога Кроа де Крои, который для этой цели никак не годился. Европейский полководец не знал петровской армии, а та не знала его. Отчуждение между ними виделось полное.

Показательно, что царь Петр I одновременно с инструкцией наемному фельдмаршалу, назначенному главнокомандующим, дал рескрипт на имя старейшего и авторитетнейшего в русской армии боярина и генерала Б.П. Шереметева, близкого к нему человека. В рескрипте государь писал:

«Борис Петрович! Приказал я ведать над войском и над вами арцуху ф. Крою; изволь сие ведать и по тому чинить, как написано в статьях у него за моей рукою, и сему поверь. Но понеже всего на всякий случай предусмотреть невозможно, того ради полагает его Царское Величество на его обыклое рассуждение, ведая его искусна в воинских случаях».

В отечественной литературе обычно отход под Нарву поместного конного ополчения рисуется как какое-то бегство перед появлением перед ним шведов. Можно сказать, что такое надумано литераторами в силу действительной «Нарвской конфузии». К примеру, советский писатель граф Алексей Толстой в романе «Петр Первый» описал то событие первого года Северной войны с известной долей исторической правды, но в своем представлении начитанного человека так:

«Иррегулярные полки дворянского ополчения, утром семнадцатого ноября, узнав от сторожевых, что шведские разъезды за ночь прошли мимо теснин берегом моря в тыл на ревельскую дорогу, смешались и, не слушая Бориса Петровича Шереметева, стали уходить от Пигаиок – в страхе оказаться отрезанными от главного войска. Он подскакивал к расстроенным сотням, хватал за поводья, сорвал голос, бил нагайкой по лошадям и по людям, – задние напирали, конь его вертелся в лаве отступающих.

Ему только удалось собрать несколько сотен, чтобы остеречь тыл и спасти часть воинского обоза от шведов, появившихся с восходом солнца, – в железных кирасах и ребристых касках, – на всех скалистых холмах. Шведы не преследовали. Дворянские сотни уходили вскачь. Дворянские полки ускакали вскачь. Ночью они появились под палисадами нарвского лагеря. Сторожа на валу, в темноте приняли их за врага, открыли стрельбу. Всадники отчаянно кричали: «Свои, свои…» Пробудился и загудел весь лагерь…»

Отошедшее к Нарве поместное ополчение согласно армейской диспозиции поставили на крайнем левом фланге, между дивизией генерала А.А. Вейде и берегом Наровы. В пешем строю тогда дворяне не воевали, считая это «делом зазорным» для себя. Тыл поместного войска состоял из спешно, на скорую руку, устроенных коновязей. В окопах (ретраншаменте) сидели только боевые холопы своих господ, почти не имевшие огнестрельного оружия. Вести в таких условиях оборонительный бой их и военнообязанных помещиков никто никогда не учил.

Поскольку запас боезарядов к осадным батареям подходил к концу, а подвоз их и провианта для большой числом людей армии из Новгорода к Нарве был поставлен из рук вон плохо, царь решил взяться за это дело лично. К тому же Петр I хотел лично встретить еще только подходившую на театр войны сформированную в Поволжье дивизию («генеральство») князя А.И. Репнина, а это была почти треть регулярной армии: ее следовало по-царски поторопить.

Петр I убыл в Новгород, оставив за себя командующим наемного саксонского фельдмаршала герцога К.Е. де Крои (Кроа де Крои). Потомок венгерских королей оказался на редкость бездарным полководцем и чрезмерно гордым своей личностью аристократом, чем восстановил против себя русских военачальников. И Б.П. Шереметев тоже относился к герцогу и его приказам с недоверием. Но каждое царское слово было для них неписаным законом, в любом случае обязательным к исполнению.

На военном совете, состоявшемся уже после отъезда царя из-под Нарвы в Новгород, Б.П. Шереметев оказался единственным, кто высказался за сражение в поле. Он предложил план сражения, который, будь он принят и воплощен в реальные действия, мог вполне дать желаемый результат. Борис Петрович считал, что поскольку русские войска растянуты на изогнутой позиции длиной в семь верст, следует собрать их в один кулак и дать сражение в поле перед ретраншаментом.

Герцог Кроа де Крои и его единомышленники из наемных иноземцев с таким планом не согласились, заявив, что русские войска в чистом поле недееспособны, им лучше в битве сидеть за рвом и валом. Шереметева не поддержали и свои, даже командиры дивизий (Головин, Трубецкой, Вейде), считавшие, что, имея в тылу гарнизон Нарвы, лучше обороняться на линии укрепленного лагеря.

Военный совет принял решение встретить неприятеля на укреплениях осадного лагеря, то есть на линии окопов (невысокого вала и мелкого рва) и рогаток. На этом больше всего настаивал наемный фельдмаршал герцог де Крои, которого Петр I неосмотрительно оставил за себя на неопределенное время, уезжая в неблизкий Новгород.

Герцог в ожидании подхода шведов неизвестной численности издал по русской армии приказ, который зачитывался во всех полках под барабанный бой. Малопонятный для войск приказ гласил следующее:

«…Ночью половине войска стоять под ружьем… Перед рассветом раздать солдатам по двадцать четыре патрона с пулями. На восходе солнца всей армии выстроиться и по трем пушечным сигналам – музыке играть, в барабаны бить, все знамена поставить на ретраншаменте. Стрелять не прежде, как в тридцати шагах от неприятеля…»

Уже после Нарвского поражения станет ясно, что разведка русских в те дни преступно никуда не годилась. Вернее, она не просто оплошала, а попросту не велась, иначе царь Петр I знал бы, что на выручку осажденной Нарве идет не просто крупный отряд неприятеля, а главная королевская армия во главе с самим Карлом XII, совсем недавно разбившим Данию, петровского союзника, и заставившим ее выйти из Северного союза. Тогда события под Нарвой развивались бы по сценарию, утвержденному государем, и, вполне возможно, именно по шереметевскому плану. Но это, увы, только историческая гипотеза, которая под собой ничего действительного не имеет.

В той битве 19 ноября 1700 года поместное ополчение занимало согласно диспозиции (которая после военного совета не изменилась) крайний левый фланг осадной линии в 7 километров, рядом с дивизией генерала А.А. Вейде. Сюда и пришелся один из двух главных ударов атакующих шведов. Король счел, что здесь у русских самые слабые позиции. В начале сражения Карл XII решил не трогать более сильный центр лагеря противника.

В таком построении атакующих колонн король-полководец опасно ошибся. На правом фланге стояли петровские гвардейцы – Преображенский и Семеновский полки, которые успешно отразили все атаки шведов, даже те, которые лично возглавлял Карл XII.

На русском левом фланге, где стояло поместное ополчение, шведы имели полный успех. Разыгравшаяся сильная метель била им в спины и слепила русских. Видимость составляла всего лишь с десяток шагов. Пехотные батальоны лучшей на то время регулярной европейской армии появились перед засыпанным снегом неглубоким рвом в пелене метели внезапно. Их встретил недружный и, самое главное, запоздавший ружейный залп, после чего началась рукопашная схватка – свалка на линии вала.

Дворянская конница после измены большей части наемных офицеров-иноземцев вместе с командующим петровской армией саксонским фельдмаршалом герцогом К.Е. де Крои первой оставила поле боя. Поместное ополчение начало без приказа переправляться вплавь через реку Нарову на противоположный берег. Шереметев уходил на противоположный берег в числе последних. Ему в тот день повезло: иноходец его не подвел, справившись с холодными водами Наровы.

Во время этого беспорядочного бегства в холодных речных водах утонуло множество поместных воинов вместе со своими конями! Историк П.О. Бобровский писал: «…Вся кавалерия Шереметева… бросилась вплавь через Нарову, близ порогов, и успела переплыть, оставив в ее волнах более тысячи всадников».

Однако ради справедливости следует заметить, что русская позиция под натиском атакующих шведов рухнула не сразу. Она начала рушиться только тогда, когда конное дворянское ополчение боярина-воеводы Шереметева, отличавшееся тогда крайне низкой дисциплиной, в самый разгар сражения вдруг стало переправляться вброд на правый берег Наровы, собираясь там опять воедино и не думая бежать дальше.

«Первая Нарва» 1700 года прославила короля Карла XII победой над армией «московитов». Да и побежденные им, в том числе царь Петр I, преувеличивали масштабы «Нарвской конфузии». На время как-то забыли стойкость и мужество «потешных» Преображенского и Семеновского полков, Лефортова полка, дивизии генерала Адама Адамовича Вейде, вчерашнего майора-преображенца. Забыли, а зря. Лейб-гвардия (преображенцы и семеновцы) билась, не имея в своих рядах ни одного штаб-офицера, то есть старшего офицера.

В тот злосчастный для русского оружия морозный ноябрьский день они не дрогнули, отражая атаки шведов до самого позднего вечера. И показали именитому противнику, на что способны хорошо обученные и организованные солдаты и офицеры молодой петровской армии. Их боевой «нарвский» опыт пригодится уже в ближайшие годы.

Интересно, что сами шведы из королевского окружения довольно скептически отнеслись к «великой победе» своего монарха-полководца. То есть они выглядят в своих мемуарах реалистами, которым «первая Нарва» не вскружила голову: русская армия полному разгрому не подверглась. Один из очевидцев сражения, королевский камергер граф Вреде, признательно писал следующее:

«Если бы русский генерал (речь идет об А.А. Вейде. – А.Ш.), имевший до 6 тысяч под ружьем, решился на нас ударить, мы были бы разбиты непременно: мы были крайне утомлены, не имея ни пищи, ни покоя несколько дней; притом же наши солдаты так упились вином, которое нашли в русском лагере, что невозможно было немногим оставшимся у нас офицерам привести их в порядок».

Боярину-воеводе Б.П. Шереметеву пришлось оправдываться перед царем за бегство с поля брани подчиненной ему поместной конницы, дисциплинированность которой оставляла желать много лучшего. Признавал, что и он лично повинен в поражении под Нарвой. Он писал со всей откровенностью и прямотой:

«Бог видит мое намерение сердечное, сколько есть во мне ума и силы, с великою охотою хочу служить, а себя я не жалел и не жалею…»

Петр Великий, как известно, верил в Бориса Петровича Шереметева, который доказал ему верность еще в годы борьбы с правительницей и сестрой по отцу царевной Софьей. Поэтому он не подвергся хотя бы даже малой опале за нарвское поражение и заслуженным упрекам, оставаясь одним из главных военачальников русской армии.

Уже через две недели после «Нарвской конфузии» боярин-воевода получил петровский указ: «…Итить вдаль для лучшего вреда неприятелю». Это звучало так: пора заглаживать свою вину делами, а не правдивыми отписками верноподданного вельможи.

Боярину Б.П. Шереметеву приказывалось вместе с московским и новгородским поместным ополчением, прибывшими украинскими казаками гетмана Обидовского держать границу у Пскова, южнее Чудского озера. Шереметеву предписывалось совершать «по его уразумению» конные набеги на соседнюю Лифляндию, которая стала в те дни главной продовольственной базой для королевской армии. То есть вести «малую войну» и защищать приграничье.

Но перед этим Шереметеву пришлось приводить в должный порядок армейские полки, отступившие из-под Нарвы к Новгороду. Пришлось заниматься и поместной конницей, которой пришло время «уходить в историю». А пока Борис Петрович по царскому повелению приводил в порядок конное дворянское ополчение, сосредотачивая его в Новгороде и его окрестностях, Петр I привычно наставлял боярина-воеводу:

«…Не лепо при несчастье всего лишиться… Того ради повелеваю, – тебе при взятом и начатом деле быть и впредь, то есть – над конницей, с которой ближние места беречь для последующего времени, и идтить вдаль для лучшего вреда неприятелю. Да и отговариваться нечем: понеже людей довольно, так же реки и болота замерзли…

Еще напоминаю: не чини отговорки ничем, ниже болезнью… Получили болезнь многие меж беглецов, которых товарищ, майор Лобанов, повешен за такую болезнь…»

Одновременно с приведением в порядок поместной дворянской конницы шел набор в драгуны, в конные солдаты. Предстояло набрать десять драгунских полков. В верхоконную службу, с жалованьем в 15 рублей годовых с кормами, набирали людей охочих. Обученные драгунские сотни собирались в Новгороде, где генерал от пехоты князь Аникита Иванович Репнин приводил в порядок войска, отступившие из-под Нарвы, будучи в том деле правой рукой Б.П. Шереметева, который непререкаемым царским словом имел над ним старшинство.

Историк-белоэмигрант А.А. Керсновский писал так: «Велика заслуга перед русской армией и Шереметева, на долю которого выпала труднейшая из всех задач – перевоспитание «нарвских беглецов» и постепенное их закаливание – ковка молодой армии под стенами ливонских замков».

Карл XII, известный своей полководческой самоуверенностью, решил, что под Нарвой с русской армией, которая лишилась почти всей своей полевой и осадной артиллерии, покончено. Он никак не ожидал, что она по воле Петра Великого так быстро встанет из-под «нарвского пепла». Монарх «свеев» даже не допускал в себе такой мысли.

Поэтому воинственный король повел свою победоносную армию из прибалтийских земель (из Эстляндии) в пределы Речи Посполитой, чтобы там после победы над Данией нанести полное поражение третьему участнику Северного союза – польскому королю Августу II Саксонскому. Но шведы оставляли в Эстляндии и Лифляндии сильные крепостные гарнизоны и крупные отряды под начальством опытных генералов.

Идея продолжения Северной войны была следующая: Петр I спешно переформировывал русскую армию, давая ей большее «регулярство». Теперь главным театром войны становилась территория Речи Посполитой: союзник – саксонский курфюрст, он же польский король Август II, – просил о скорой помощи. Она была обещана ему Петром I еще при заключении Северного союза против Швеции. Ингрия с ее окрестностями становилась вторым по значимости, как ее назвали бы сегодня, фронтом. Возглавить здесь войска поручалось Б.П. Шереметеву. Другой кандидатуры на такой пост царем, скажем прямо, не виделось.

Тому было доверено вести «малую войну» против Эстляндии и Лифляндии, составных частей Шведского королевства. То есть предстояло локальными ударами, действуя небольшими отрядами (обычно не только конными), но превосходящими числом шведские «партии» и гарнизоны. Но так «малая война» велась Б.П. Шереметевым только первое время: он быстро набирался опыта войны со шведами.

Однако воеводская осторожность Бориса Петровича серьезно заботила государя. Наделяя его самостоятельностью в ведении боевых действий, он с угрозой опалы и наказания предупреждал человека, которому суждено было стать большим полководцем России в Северной войне:

«Если ты еще болен лихорадкою, полученной под Нарвою, знай, что я умею лечить от нее…»

Это были не пустые слова монарха-самодержца. Он самовластно карал и жаловал. Главный военачальник русских войск в приграничье с Эстляндией и Лифляндией, частью Шведского королевства с июня 1701 года в официальных документах стал именоваться генерал-фельдмаршалом. Первым российским, не наемным. Получил же Борис Петрович этот высочайший чин за истинные боевые заслуги.

Петр I в начавшейся войне близ побережья Балтики решил не отсиживаться за крепостными стенами Пскова и Новгорода. Царь избрал наступательную тактику, что позволяло обеспечить безопасность собственных пределов от шведов, которые тоже повели «малую войну» против российских рубежей, но с гораздо меньшим успехом. Петр I вновь приказывал Б.П. Шереметеву, новоиспеченному генерал-фельдмаршалу, повторяясь в требованиях и словах:

«Вам повелеваем при взятом и начатом деле быть, то есть над конницею новгородскою и черкасскою, с которыми, как мы и прежде наказывали… и итить вдаль для лутчего вреда неприятелю. Да и отговариваться нечем, понеже людей довольно, такоже реки и болота замерзли».

Неторопливый государь 20 января 1701 года повторил свой указ полководцу Б.П. Шереметеву о начале «малой войны» на сопредельной стороне: выступать не медля, «дабы по крайней мере должность отечества и честь чина исправити подщились».

Надо сказать, что сам Борис Петрович стремился порадовать своего государя вполне искренне, но без нужной в те дни торопливости. Он отписывал Петру I: «Сколько есть во мне ума и силы, с великою охотою хочу служить, а себя я не жалел и не жалею». Государь таким чистосердечным словам своего сподвижника охотно верил, но сурово напоминать о порученном деле никогда не забывал. Война со шведами должна была вестись, а не только тлеть, отбиваясь от «диверсий» соседа-«ворога».

Первая военная зима прошла в затишье. Свое веское слово сказало снежное бездорожье, опасное для лошадей, и частое отсутствие крыши над головой для людей. Ночлеги в зимних лесах и в поле у дорог приводили к массовым простудным заболеваниям. Поэтому конные партии сторон в набегах далеко не заходили: наносили удар и уходили домой. Военные действия возобновились с весны 1701 года, когда дороги немного подсохли и появился зеленый подножный корм для лошадей. Об их характере в «Гистории Свейской войны» сказано так:

«В сем 1701 году партиями неприятелю горазда докучали и землю разоряли (понеже более опасались наступления от неприятеля, неже сами наступали), междо которыми партиями и сия нарочитая учинена».

Небольшие конные партии стали тревожить порубежье Эстляндии и Лифляндии. Все лето на путях-дорогах шли стычки передовых отрядов сторон. Пока еще полковник граф Вольмар Антон фон Шлиппенбах решил совершить карательный рейд на ту сторону границы с Московским царством. Шведы в немалых силах ходили под городок Гдов на Псковщине и Печерский, уже хорошо укрепленный монастырь, но взять их не смогли. Вокруг Гдова русские деревни были сожжены.

Небольшой гарнизон Печер отразил нападение с успехом, но генерал Шлиппенбах успел разорить окрестные села и с военной добычей уйти восвояси. В документах той поры писалось, что шведов от укрепленного Печерского монастыря «отбросили» с потерями. Эти два набега в ходе «малой войны» случились в конце 1700 года и в начале следующего года.

Граф фон Шлиппенбах, человек в военном деле опытный, едва ли не первый в Швеции забил тревогу после первых поражений от войск Шереметева. Он не раз писал Карлу XII о том, что русские поразительно оправились от Нарвского разгрома и просил прислать ему еще тысяч восемь войска. То есть речь шла о том, чтобы вдвое увеличить численно 8-тысячный корпус графа Шлиппенбаха, немалая часть которого стояла гарнизонами в крепостях и для боя в поле не годилась.

Но самонадеянный король оказался глух к настоятельным просьбам своего генерала. Да и к тому же у него таких многочисленных подготовленных резервов или наемных батальонов и эскадронов не имелось. Резервы из Швеции и Финляндии уходили на пополнение главной королевской армии, воевавшей на польской земле и в Саксонии. Туда же уходили вербованные на немецкой земле наемники. Графу Шлиппенбаху приходилось довольствоваться только местными рекрутами, набираемыми в Лифляндии и Эстляндии, и отчасти горожанами-ополченцами.

К большой «диверсии» генерал-фельдмаршал готовился тщательно, стараясь предусмотреть все до мелочи. В декабре 1700 года он попытался взять укрепленный город Мариенбург (ныне Алыст), но потерпел неудачу. Его полкам пришлось отступить в свои пределы. Так что, как говорится, «первый блин оказался комом». Но это не смутило Бориса Петровича, который верил в свою воеводскую звезду. Он знал, что боевой опыт – это дело наживное, верил, что победы будут.

Первая большая операция провалилась, хотя дело обошлось без больших потерь в людях. Зато более удачно действовали небольшие конные отряды: они опустошали селения, создавали ощутимые помехи шведским войскам в снабжении провиантом и фуражом. И сами возвращались в места расквартирования с военной добычей. Так для Б.П. Шереметева прошло лето 1701 года, лето второй военной кампании.

В сентябре того же года генерал-фельдмаршал решил провести в «малой войне» крупную операцию. Тогда на вражескую территорию вторглись почти одновременно три русских отряда общей численностью в 21 тысячу человек, состоя большей частью из конницы. Самым крупным, 11-тысячным отрядом, выступившим из Пскова, командовал сын петровского полководца – полковник (и будущий генерал-майор) Михаил Борисович Шереметев. У Репниной мызы близ Псковского озера он умело разбил отряд шведов – те потеряли в бою до трехсот человек только убитыми, две пушки и более ста фузей. Отряд Шереметева-младшего потерял всего девять человек. Тем самым была снята угроза Печерскому монастырю, стоявшему в 56 верстах от Пскова.

Первая победа, пусть небольшая и добытая больше численным превосходством атаковавших, имела в тот год немалое значение для подъема духа русских войск и весьма порадовала царя Петра I. Это постарался подчеркнуть и использовать Шереметев-старший, организовав торжественную встречу победителей в Печерском монастыре.

«Наперед везли полон, – описывает торжество русский дипломат И.А. Желябужский, – за полоном везли знамена, за знаменами пушки, за пушками ехали полки ратных людей, за полками ехал он, Михайла Борисович. А в то время у Печерского монастыря на всех раскатах и башнях распущены были знамена, также и во всех полках около Печерского монастыря. И на радости была стрельба пушечная по раскатам и по всем полкам, также из мелкого ружья».

В «Гистории Свейской войны» о том удачном бое у Репниной мызе записано так: «Сентября в 4 день фельтмаршал посылал сына своего Михайлу, которой, переправясь через реку Выбовку, у Ряпиной мызы нашел неприятелей 600 человек под командою маэора Розена и иных побил и вышеписанного маеора до 80 человек салдат, три штандарта и две пушки с аммунициею и мелкого ружья и обоз взял. И никто из неприятелей не ушел, кроме одного прапорщика».

Другой русский отряд, которым начальствовал Корсаков, потерпел неудачу у мызы Рауге. Полковник граф Шлиппенбах, имея в несколько раз меньше сил, отбросил от мызы неудачно атаковавших русских, которые потеряли несколько десятков человек и больше нападать не стали. Король Карл XII произвел за викторию у мызы Рауге графа в чин генерал-майора и «возложил» на него надежды в будущем.

Этот рядовой бой кампании 1701 года шведы выдали как за большую победу над русскими, о чем оповестили европейские столицы через своих дипломатов. В силу этого одна из голландских газет сообщала своим читателям, что против двухсот солдат Шлиппенбаха действовало… сто тысяч русских, потерпев поражение, они оставили на поле боя шесть тысяч солдат! Это было лишь одно из многих свидетельств того, насколько высок был полководческий гений короля Карла XII в умах европейцев эпохи Северной войны, еще только начавшей свой путь в два десятка лет.

В черновых материалах «Гистории Свейской войны», не вошедших в нее после первой редакции (зачеркнуто царской рукой), о бое у мызы Рауге записано одним предложением так: «Вторая партия у Ревги-мызы неприятелских людей и с приводцом многих побила».

В «Гисторию Свейской войны» не вошли донесения о действиях третьего отряда, посланного Шереметевым, и последующих набегах в ходе «малой войны» в конце 1701 года. При редакции главы за этот год было зачеркнуто следующее:

«…А третья партия, Новокезеницкой мызы не дошед, неприятельской отводной караул розбила и неприятелю ис той мызы выступя, учинила бой, где с помощиею божиею оных побили и многие деревни пожгли и, скот отогнав, возвратились паки к Печерскому монастырю благополучно.

Того ж сентября в 14 день изо Пскова посланы были слобоцкие черкасы, по Рижской дороге, которые ходили за Мариенбурх и выжгли болше 600 мыз и деревень, и хлеб зжатой и в полях пожгли и многие здания не толко деревянныя, но и каменныя разорили, и жителей, где застали, порубили и пленили.

Декабря в 30 день отправлена была российская партия в неприятельскую мызу Еверстер (от Дерпта в 35 верстах отстоящую) и в протчия, где обрели в них всякого скота и правианту з доволством, также и полковых всяких припасов и ружья немалое число. И, взяв оное все, тое мызу и протчие около ея разрили».

Их этих донесений видно, что «малая война» велась сторонами на «опустошение» сопредельных территорий. Разорялась, прежде всего, сельская местность, которую та и другая стороны защитить могли только с большим напряжением сил. Шведы же с 1701 года в Лифляндии и Эстляндии предпочитали отсиживаться за каменными стенами крепостей и большого числа старинных немецких рыцарских замков, которые редко брались лихим конным набегом иррегулярной конницы Шереметева.

Получив самостоятельность и осмотревшись, генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев стал действовать в Прибалтике на удивление всем (и возможно, самому себе) удачно и достаточно решительно. Именно он добыл русскому оружию первую серьезную победу в Северной войне. Победа оказалась знаковой. В декабре 1701 года при мызе Эрестфер (по дороге между Дерптом и Псковом) был разбит 7-тысячный корпус генерал-майора графа фон Шлиппенбаха, одного из лучших королевских военачальников. Русские атаковали неприятеля, имея в своих рядах 8 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы при 16 орудиях.

Путь до Эрестфера, где шведы устроились на зимних квартирах, войска Шереметева, выступив из Пскова 23 декабря, прошли за три дня. По пути нигде на лишнее время не задерживались, двигаясь «тайным обычаем», чтобы не дать неприятелю обнаружить себя раньше, чем будут найдены зимние квартиры корпуса Шлиппенбаха. Было только известно, что он стоит на прикрытии города-крепости Дерпта по прямой дороге из Пскова.

По зимним дорогам легкие пушки везли на санях, что позволяло легко маневрировать ими на поле боя. Конница частью состояла из полков черкас (украинских казаков), военнообязанных калмыков, башкир и татар, частью из драгун. Шереметевский отряд даже в условиях снежной зимы отличался хорошей маневренностью.

Высланная вперед на разведку «сильная» конная «партия» должна была точно установить, где находятся шведские войска по дороге на Дерпт и каковы их силы. «…Партия вскоре и возвратилась назад с несколкими человеки взятыми лифляндскими обыватели, которые сказали, что генерал-маэор Шлипенбах подлинно стоит от Дерпта в 4 милях в 7000 человеках кавалерии и инфантерии».

Как оказалось, шведский корпус стоял там без движения в своих главных силах. И собран был не для того, чтобы оборонять город Дерпт. Король Карл XII тоже требовал от своего военачальника активных, наступательных действий: Шлиппенбах в числе осторожных, не рисковавших военачальников в рядах шведского генералитета не значился. В силу этого у Бориса Петровича был достойный соперник.

Эта запись в «Гистории Свейской войны» опровергает высказываемое в ряде исторических работ суждение о том, что Шереметев узнал о местонахождении корпуса генерала графа Шлиппенбаха у мызы Эрестфер через засылаемых в Лифляндию шпионов. В действительности информация была получена от взятых в плен не военных, а гражданских лиц, простых обывателей и торговцев, которых «языками» назвать трудно, только с известной натяжкой. Поэтому о полной достоверности такой инфомации говорить во все времена было сложно.

27 декабря русские войска неожиданно появились недалеко от шведского лагеря, в котором в тот день праздновалось Рождество Христово. По пути они так и не были обнаружены противником, который тоже оплошал с несением дозорной службы. Было ли это случайным совпадением, или удачной военной хитростью петровского фельдмаршала, история умалчивает. О том в его обильной переписке и в «Гистории Свейской войны» ничего не говорится.

На следующий день Шлиппенбах на всякий случай выслал в сторону российской границы разведывательный отряд, который у урочища Выбовка неожиданно наткнулся на русский авангард. Шведы были окружены и разбиты. Теперь Шереметев уже не пошел дальше «тайным образом», не медлил в действиях, а спешил, чтобы Шлиппенбах не собрался с еще большими силами, не подтянул к себе крепостные гарнизоны из округи.

Когда иррегулярная конница «лихо» вышла на берега реки Ан, то была замечена шведским сторожевым постом. На мызе Эрестфер встревожились: русские зашли далеко, но силы их были неизвестны. Подполковник Ливен с двумя ротами пехоты и одной пушкой спешно вышел к речной переправе. Его атаковали конной лавой под свист тучи оперенных стрел, и триста эстляндских стрелков Ливена пали на месте.

В шведском лагере забили тревогу. Генерал граф Шлиппенбах, не теряя самообладания, выслал к реке еще больший отряд с 6 пушками, но тот смог только оттеснить конную разведку русских. Тогда королевскому генералу пришлось спешно выстраивать свой корпус в боевой порядок большого числом людей каре перед мызой Эрестфер на достаточно удобном для полевого боя месте, и стали поджидать противника.

Сражение у Эрестфера началось с того, что шведскую кавалерию, выстроившуюся для боя, атаковали русские драгуны. Шведы удачно открыли пушечный огонь картечью и воодушевленные отступлением передовых драгунских эскадронов русских пошли в контратаку. Построение, задуманное Шлиппенбахом, было сломано, фланги каре оказались открыты.

И тут неожиданно на поле боя на санях появилось 16 орудийных расчетов: то была военная хитрость Шереметева. Пушки сразу же открыли огонь. Затем на поле боя вышли шеренги русской пехоты, которые ружейными залпами заставили шведскую кавалерию повернуть назад. При отступлении конные шведы расстроили ряды своих пехотных батальонов, и они оказались трудно управляемыми. Ситуация на поле боя менялась быстро, и Шлиппенбах в отличие от Шереметева растерял нити командования своим корпусом. Это стало для шведов началом Эрестферской катастрофы.

По сигналу русского командующего вперед пошли драгунские полки Кропотова, Зыбина и Гулицы. А с флангов по огромному наступающему шведскому каре ударила иррегулярная конница. Тысячи конников влетели в каре, прорвав его строй, и там началась резня. Сильный фланговый удар и стал переломом в Эрестферском деле.

Ожесточенное сражение при Эрестфере длилось пять часов и завершилось уже в темноте. Первыми бросили поле боя конные шведы, оставив без прикрытия пехоту. Генерал-майор граф фон Шлиппенбах, который с небольшим числом людей смог ускакать по дороге на Ревель, потерял до трех тысяч человек убитыми, 366 – пленными, 16 знамен, всю артиллерию и обоз. То есть корпус королевской армии в тот день потерял, не считая раненых и дезертиров, почти половину своего состава.

Потери победителей как атакующей стороны составили около одной тысячи человек убитыми и ранеными. Они были для ожесточенного 5-часового сражения несовместимы с уроном проигравших шведов.

Остатки разбитого и рассыпавшегося шведского корпуса укрылись за крепостными стенами Дерпта (бывший Юрьев, ныне Тарту, Эстония). Туда беглецы тянулись из заснеженных лесов одиночками и толпами: было утрачено много личного оружия. От преследования бежавших шведов боярин-воевода Б.П. Шереметев разумно отказался: глубокие снега и обледенелые дороги грозили лошадям большими бедами. Да и взятые огромные трофеи заметно обременяли войска.

Шереметев не стал преследовать бежавших во все стороны шведов и не пошел марш-бросками на Дерптскую крепость. Хотя момент был и для того, и для другого удобный. В письме в Москву об одержанной победе Борис Петрович в таких словах объяснял государю Петру I свое поведение после одержанной победы:

«Нельзя было итить, всемерно все лошади встали, а пуще снеги глубокие и после теплыни от морозов понастило; где лошадь увязнет, не выдеретца; ноги у лошадей ободрали до мяса».

Такое объяснение, думается, тронуло Петра I: именем своей любимой лошади Лизет он в будущем назовет один из парусников Балтийского флота. Сам Борис Петрович был известен как большой любитель лошадей, понимавший всю их значимость для любой армии той эпохи. Они были незаменимыми спутниками военных людей: и верховыми, и артиллерийскими, и обозными. Лошади носили на себе всадников, везли орудия всех калибров и зарядные ящики, всевозможные обозные повозки и… кареты. Кроме того, они кормили собой войска, когда были уже не пригодны к воинской службе.

Войско Шереметева возвратилось в Псков 4 января 1702 года, куда ранее «добежали» легкоконные вестники. Его встречали колокольным звоном, молебным пением, пальбой из крепостных пушек и старинных пищалей и «мелкого ружья».

Переоценить моральное значение Эрестферской победы в самом начале Северной войны было трудно. Нарвское поражение в сознании россиян после Эрестфера начало уходить в прошлое: пришла первая большая победа. Тем самым был развеян миф о непобедимости «свеев». Несказанно обрадованный известием о славной виктории царь Петр I восторженно писал:

«Мы дошли до того, что шведов побеждать можем; пока сражались двое против одного, но скоро начнем побеждать их и равным числом…»

«Слава Богу! Мы можем, наконец, бить шведов!..»

В Москве, как в древнем Пскове, на радостях звонили колокола кремлевских храмов, монастырей и уличных церквей. В кремлевском Успенском соборе провели торжественное молебствие. Палили из 100 (!) пушек, а вечером был праздничный фейерверк. От имени царя-батюшки простой люд угощали вином, пивом и медом. Привезенные Шереметевым-младшим в столицу трофейные знамена и штандарты вывесили на башнях Московского Кремля для всеобщего обозрения. Огромный город ликовал не один день.

В столице, помимо ставших традиционными салютов, пиров и угощений, царские власти устроили для люда любого звания нечто вроде общедоступного театра. Первопрестольная Москва такого театрализованного представления в своей многовековой истории еще не знала. Человек из Посольского приказа Желябужский писал о нем в таких словах:

«А на Москве, на Красной площади для такой радости сделаны государевы деревянные хоромы и сени для банкета; а против тех хором на той же Красной площади сделаны разные потехи; и ныне стоят».

За эту такую нужную победу генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев был награжден недавно учрежденным орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Награду ему в Псков привез из Москвы царский посланец, петровский фаворит Александр Данилович Меншиков, тоже в будущем генерал-фельдмаршал. В походном журнале полководца Петра Великого сохранилось описание этой орденской награды:

«…Знак золотой с алмазы, внизу того знака крест кавалерский Святого апостола Андрея с цепью золотою, ценой в 2000 рублей».

Царских пожалований удостоились, пожалуй, все участники Эрестферского дела. Разные награды получили все шереметевские офицеры. Всем солдатам выдано было наградных по серебряному рублю с профилем государя. Такие рубли впервые были отчеканены на Московском монетном дворе вместо прежних денег. Трофейные шведские знамена еще долго висели на Спасской башне Кремля в знак признательности Борису Петровичу Шереметеву. Таково было царское пожелание.

…Кампания 1702 года для русского оружия началась и закончилась большими успехами. В июне русские лодочные отряды разбили шведские флотилии, состоявшие из гораздо больших судов с пушечным вооружением, на Чудском и Ладожском озерах. Их остатки бежали по реке Нарове и больше не возвращались. В августе будущий генерал-адмирал русского флота Федор Матвеевич Апраксин на реке Ижоре разгромил корпус генерал-майора барона Адама Кронгиорта.

Эта победа была примечательна тем, что барон Кронгиорт пользовался большим расположением короля Карла XII как опытный военачальник, способный самостоятельно решать серьезные задачи. С 1700 года лифляндский барон как «храбрый генерал» командовал шведскими войсками на границах Ингрии и Карелии.

Но самую удачную операцию третьего года Северной войны для русского оружия опять провел генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев, о полководческом первенстве которого в рядах петровской регулярной армии спорить не приходилось. Еще с зимы он стал готовить свои полки к новому большому походу «за рубеж». Впрочем, и он, и Петр I прекрасно понимали, что сил у России еще недостаточно для проведения широких наступательных операций. Пока можно было предпринимать только отдельные рейды, походы, удары, надеясь на их удачу.

Обладатель фельдмаршальского жезла настойчиво и заранее запрашивал у царя Петра I о том, как ему действовать в наступившей военной кампании: «Как весну нынешнюю войну весть, наступательную или оборонительную?»

Государь отвечал, тоже проявляя известную осторожность: «С весны наступать оборонительно». Борис Петрович сказанное в Москве государево слово понимал: оба были в ответе за то, как идет война со «свеями». Весь вопрос был в том, как бы чего «дурного» не случилось.

Петр I по дипломатическим каналам, конечно, имел больше полезной информации о том, как на разных театрах идет Северная война, что позволяло ему выстраивать стратегию России в ней. Находясь весной в Архангельске, узнал, что главная королевская армия во главе с Карлом XII выступила в поход на Варшаву. И тем самым Шлиппенбаху в Лифляндию он подкреплений не пришлет. Отсюда напрашивался верный вывод: воевать нужно идти в Лифляндию, «истинный час для того пробил».

Знающий Шереметев только одобрил такое решение, чувствуя по всем признакам, что шведы «за рубежом» напротив Псковщины теряют силу и потому серьезных «диверсий» от них уже ждать не приходилось. Он, как и раньше, медленно собирался в уже назначенный царем поход. А дел было у него как командующего действительно много. Полки укомплектовывались до полного штата людьми и лошадьми, подбирались офицерские кадры, запасались боевыми припасами.

Шереметев в третью кампанию войны действовал более уверенно, чем в предыдущие кампании: на нарвское «прошлое» он уже не оглядывался и все так же не делал спешки, даже если его поторапливал сам царь. Его войско (корпус) выступило в новый поход из Пскова 12 июля, имея в своем составе 18 тысяч человек. На этот раз в его составе иррегулярных сил (конницы) имелось всего 3 тысячи человек, а пять шестых это были солдаты и офицеры регулярной армии, на обучение которых ушла вся зима и вся весна. Генерал-фельдмаршал позаботился о «сколачивании» воинских коллективов – рот и эскадронов, орудийных расчетов и полков.

Шереметевские полки шли «за рубеж» уже знакомыми дорогами опять в Лифляндию. Шведы теперь не имели возможности прикрывать границу сильными «партиями», предпочитая встречать русских достаточно далеко от нее. Чаще всего это делалось под стенами городов с крепостной оградой. Из разных источников Борис Петрович знал, что его соперник граф Шлиппенбах зиму провел в Дерпте и его окрестностях и свои полки оттуда он никуда не перемещал. В Дерпт всю зиму к нему шли пополнения, но в силу известных условий значительными они быть не могли.

Летом 1702 года генерал-майора графа фон Шлиппенбаха, имевшего под командованием уже 13-тысячный корпус (называются и другие цифры), постигло новое сокрушительное поражение под мызой Гуммельсгоф, юго-западнее Дерпта. Он потерял почти всю свою пехоту (около 5,5 тысячи человек), полевую артиллерию и все знамена. От прежнего превосходства над русскими не осталось и следа. Гуммельсгофские события развивались следующим образом.

Ради предосторожности Шереметев 17 июля выслал вперед конную «партию». За «трудною переправою» через реку она с налета разбила шведский аванпост – эскадрон кавалерии. В коротком бою он был разбит, в плен попали два офицера (в том числе командир эскадрона) и 27 рейтар. Стоявший у Сайга-мызы генерал Шлиппенбах, узнав о приближении русских и результате состоявшегося боя, в спешке, бросив часть багажа, отошел к мызе Гуммельсгоф и занял там более удобную позицию. «Неприятель во ордер баталии против наших построился».

Шведы мост «через реку Амовжу разрубили» и поставили там несколько пушек («караул») для защиты переправы. Подошедший к реке шереметевский авангард «отбил» вражескую заставу от реки. Мост был быстро починен, поскольку его до конца разрушить не успели, и вперед выслана легкая на подъем иррегулярная конница (калмыки и казаки). Главные силы русских войск «за оными следовали чрез великие три переправы и неприятеля дошли при мызе Гумиловой от тоя реки в 15-ти верстах».

Сражение 18 июля 1702 года началось с того, что кавалерия шведов напала на выдвигавшийся авангард большого полка Шереметева, потеснила его и взяла несколько пушек, не успевших стать на позицию. Самоуверенный Шлиппенбах начал было праздновать успех, но рано.

Затем начались настойчивые атаки двух русских драгунских полков, которые, в свою очередь, стали теснить противника, и ход битвы для сторон уравнялся. Когда к месту битвы подоспели спешившие на звуки боя шеремевские полки пехоты, то первая же их дружная, решительная атака имела полный успех. К тому же удачно действовали русские пушкари, выигравшие артиллерийскую дуэль у противника.

Шведы не выдержали этой атаки и в панике обратились в бегство. Королевская кавалерия оставила пехотинцев без прикрытия, смяла их на пути своего бегства, и те были почти все истреблены в рукопашном бою. Русские на поле боя «артиллерию, знамена и обоз взяли». Победители насчитали на поле битвы до 5 тысяч убитых, в плен попало 338 человек. Таков был урон шведского корпуса в людях, «кроме ушедших в леса». Трофеями стали 6 пушек и 7 мортир.

Драгунские полки вели преследование в «несколько миль», после чего возвратились с пленными к мызе Гуммельсгоф, которая на время стала штаб-квартирой генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева и его тыловой базой. Отсюда он 22 июля выступил с войсками после «опустошения» края по Рижской дороге «жилыми местами» «до озера Вильяна».

В городе Пернове (Пярну), стоящем на берегу Балтийского моря, королевский военачальник граф Шлиппенбах собрал не более трех тысяч беглецов. Остальные полегли на поле боя или рассеялись без особых надежд вернуть их в строй королевской армии. Собрать хотя бы какую-то небольшую часть разбежавшихся местных ополченцев он не смог: «в лесах и болотах осталось 5490».

После Гуммельсгофской победы рассылаемые во все стороны летучие отряды стали опустошать Лифляндию и Эстляндию, до того богатые провинции Шведского королевства. Налеты проводились на богатые мызы и старинные рыцарские замки, которые часто имели защитников. Провиант, который было невозможно забрать с собой, подвергался уничтожению (обычно его предавали огню); брались пленные. Коммуникационные линии шведских гарнизонов были разрушены.

«Легкие» отряды, рассылаемые Шереметевым по дорогам, опустошали, в соответствии с законами войны, местный край. Он задержался здесь на целых два месяца, тогда как зимой прошедшего года – только на десять дней. За эти два месяца шведские крепостные гарнизоны так и не собрались с мужеством выйти в поле и сразиться там с противником. Король Карл XII и более близкий Стокгольм оказались глухи ко всем посланиям из Лифляндии и Эстляндии о военной помощи.

За время летнего похода генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев захватил две крепости – у мызы Менза и в городе Мариенбург. И та, и другая были взяты, когда русские войска пошли «в Керепецкую мызу и далее по Мариенбургскому тракту». «По скаске взятых языков» там «обреталось неприятельских людей число немалое».

5 августа Шереметев направил к мызе Менза (там во главе гарнизона крепости сидел подполковник Вильгельм) драгунский полк полковника В.Д. Вадбольского (Вадбальского). Тот, когда подошел к мызе, то увидел рядом огромный «каменный дом с земляной крепостью и палисадами», которую сразу же осадил. Генерал-фельдмаршалу Вадбольский послал донесение, что своим полком «он ее один достать не может».

6 августа Шереметев пришел сам с полками к мызе Менза. Крепость была обстреляна из пушек. Под прикрытием пушечной пальбы драгуны, «подшед под палисады, подсекли оныя и, забросав ров, деревянное строение зажгли». Так начинался штурм, и гарнизон крепости с комендантом, «видя свое изнеможение», предпочел капитулировать, о чем барабанщик «начал бить шамад». «Во оной крепостице» было взято 158 человек, 4 пушки с «амуницей и всякими воинскими припасами».

В Мензе стало известно, что в недалеком городе Вальмер находится королевский отряд в тысячу человек с пушками. Шереметев отрядил туда отряд в семь полков во главе с генерал-майором фон И.Г. Верденом (Вердином), а сам двинулся к Мариенбургу. Вальмерский гарнизон был без труда («после малого сопротивления») разбит и пленен, взято несколько знамен и 4 пушки, а сам город подвергся разорению.

Из Вальмера к Риге была послана разведывательная «партия», которая в пяти милях от города разбила и частью пленила отряд кавалерии рижского генерал-губернатора в 50 человек. После боя разведчики «с языками» вернулись к главным силам. Пленные показали, что генерал Шлиппенбах не готов к ответным активным действиям, ожидает подкреплений из самой Швеции, но из Стокгольма не шлют даже обещаний. Король же Карл XII приказывает корпусному командиру вести войну собственными силами.

В результате похода 1702 года под контролем успешно действовавших русских войск оказалась вся Восточная Лифляндия, не только приграничная зона. Царь Петр I, получая донесения о новых успехах, с радостью для себя отмечал успехи своего «развоевавшегося» полководца: «Зело благодарны мы Вашими успехами».

Осенью того 1702 года генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев, который мог теперь доложить самодержцу о действительно серьезных боевых успехах, писал царю Петру I:

«…Всесильный бог и пресвятая богородица желание твое исполнили: больше того неприятельской земли разорять нечего, все разорили и запустошили, осталось целого места – Мариенбург, да Нарва, да Ревель, да Рига. С тем прибыло мне печали: куда деть взятый ясырь? Чухонцами полны и лагеря, и тюрьмы, а по начальным людям – везде… Да и опасно оттого, что люди какие сердитые… Вели учинить указ: чухон, выбрав лучших, которые умеют топором, оные которые художники, – отослать в Воронеж или в Азов для дела…»

Виктория при Гуммельсгофе и последующие за ней военные удачи имели в ходе еще не развернувшейся во всю историческую ширь Северной войны большое значение. Король Карл XII лишился целого армейского корпуса, которому предписывался контроль над обширными территориями Прибалтики: они в какой-то части оказались для королевства уже безвозвратно потерянными.

Последовали новые успехи русского оружия. От шведских военных флотилий окончательно были очищены Псковское и Чудское озера. Там ситуация немало заботила Б.П. Шереметева: шведы вполне реально могли высадить десант вблизи города Пскова, главной тыловой базы и зимних квартир для его полков.

С осени 1702 года по весну 1703 года от шведов были очищены берега Невы. События на порубежных озерах разворачивались следующим образом. Для начала русская пехота, посаженная на струги, очистила от неприятеля Ладогу и Чудское озеро. На последнем удачно действовал отряд полковника Федора Толбухина. Прорвавшись из Псковского озера в Чудское, он нанес шведской флотилии Лешерна поражение в двух боях на воде, захватив две яхты, вооруженные пушками. Остатки неприятельской флотилии по реке Нарове ушли в Финский залив, чтобы больше не появляться на озерах. Теперь можно было не опасаться высадки вражеских десантов в тыл наступающим в Эстляндии русским войскам.

В том же 1702 году войска генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева взяли крепости Мариенбург и Нотебург (древний новгородский Орешек). В последнем случае войсками командовал сам государь. Петр I поздравлял полководца с каждой новой победой, говорил о ней в своих письмах к другим лицам. Так, царь сообщал адмиралтейцу Ф.М. Апраксину: «Борис Петрович в Лифляндии гостил изрядно довольно».

Мариенбург вошел в российскую историю особой страницей. В этом городе пленницей (военнопленной) стала жена «пропавшего» под Мариенбургом шведского драгуна Марта Скавронская, служанка местного пастора, которая нашла приют прачкой у командующего. Потом у Шереметева ее выпросил А.Д. Меншиков, а у того – сам царь. Через несколько лет она под именем Екатерины Алексеевны станет законной женой Петра I Великого, а в 1725–1727 годах – всероссийской императрицей Екатериной I. Такой удивительной для истории стала судьба безвестной пленницы из Мариенбурга.

Перенесение военных действий на берега Невы, на территорию Ингрии (Ингерманландии), древней новгородской земли-пятины, началось с основательной подготовки операции, которую в истории Северной войны можно с полным основанием назвать стратегической. Это было «прорубание окна в Европу» там, где и задумывал государь Петр I. Борис Петрович Шереметев оказался одним из главных действующих лиц, да еще в ранге главнокомандующего русской армией, хотя во многих и самых важных случаях им на деле являлся самодержавный государь.

Одержанные Шереметевым победы, прежде всего в Лифляндии, дали русским солдатам и офицерам уверенность в будущих победах, способствовали их боевому обучению. Возможность успешной борьбы за берега Невы и Финского залива стала реальностью сегодняшнего дня. Еще в конце 1701 года Петр I задумал вернуть России древний новгородский Орешек (Нотебург) у истока Невы и крепость Ниеншанц близ ее морского устья. Других крепостей на линии Невы Швеция не имела.

В январе 1702 года Петр I приказал Б.П. Шереметеву, «первому победителю шведов», разведать действительное состояние этих крепостей. Он особо подчеркнул в письме: «Все сие приготовление зело хранить в тайне, как возможно, чтоб нихто не дознался». Можно считать, что такое задание было исполнено «в строгом секрете», поскольку появление русских войск на берегах и водах Ладоги оказалось для шведов полной неожиданностью.

Перед началом активных действий на линии Невы (первый удар наносился по Нотебургу, древнему новгородскому Орешку) «царским словом» Шереметеву ставилась следующая задача. В летнее время он решительными действиями против войск генерала Шлиппенбаха, соединенными с разорением Лифляндии и Эстляндии, должен был, с одной стороны, отвлечь внимание шведов от Ингрии, а с другой, лишить неприятеля средств к содержанию значительного корпуса войск поблизости от русских границ.

Петр I задуманную операцию готовил самым тщательным образом, не давая противной стороне обрести настороженность за свои владения в восточной части Финского залива. Пока Шереметев успешно воевал в Лифляндии, притягивая к себе все внимание шведского командования, Петр I с двумя гвардейскими полками убыл в… Архангельск, единственные морские ворота России на Русском Севере, далеком от театра военных действий.

В Архангельске царь занимался кораблестроительными делами и подготовкой города к возможному повторению нападения шведского флота на портовый город, о чем в европейских столицах ходило много слухов. Слухи эти по дипломатическим каналам, естественно, приходили в стольный град Москву. Спустя несколько дней после прибытия в Архангельск Петр I напомнил Шереметеву о походе в Лифляндию:

«Хотя уже и довольно ваша милость слышал от нас, и сам не оставишь доброго случая, однакож не мог не оставить сего, яко у нас есть ведомость, что неприятель транспорт из Померании в 10 000 человек из Лифлянды готовит, а сам, конечно, пошел к Варшаве. И теперь истинной час (прося у Господа сил помощи) в небытии его, а также и пока транспорт не учинен, поиском предварить главным делом на Веллинга к Дерпту».

Но угроза прибытия в Лифляндию 10-тысячного корпуса оказалась пустой: эти войска пошли на пополнение главной королевской армии, находившейся в Польше. Воевать же генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву приказывалось активно, но пока не на берегах Невы.

Все это было так. На самом же деле шла «удаленная» подготовка похода на Ладожское озеро для взятия Нотебургской крепости и всего течения реки Невы. После трехмесячного пребывания в Архангельске Петр I вместе с гвардией двинулся через леса Карелии к Онежскому озеру. Там от берега Белого моря была прорублена гигантская просека длиной около 250 километров, которая получила название «царской дороги». Она начиналась на берегу Белого моря у деревни Нюхча. На пути встречалось только одно доступное для судов Выгозеро. Просека проходила по дремучим лесам, мхам и болотам. Места отличались безлюдием.

Такое царское повеление умело и в заданный срок исполнил сержант-преображенец Михаил Щепотьев, руководивший работами, на которые были мобилизованы местные жители. Валились тысячи и тысячи деревьев, в болотистых местах настилали гати. Солдаты гвардии и мужики из окрестных деревень тащили волоком несколько судов, построенных в Архангельске. На себе переносили корабельные тяжести. Через две недели участники похода вышли к Старой Ладоге.

Петр I не сразу вызвал Бориса Петровича к себе воевать на невских берегах. Он приказал ему до своего прибытия на Ладогу продолжать разорять Лифляндию, активно воюя в этой части Шведского королевства. Царь писал Шереметеву, поздравляя его с одержанной победой у Гуммельсгофа («мызы Гумоловой»):

«Нам время, слава Богу, есть, и для этого извольте вы еще довольное время там побыть, и как возможно землю разорить или что иное знатное при Божией помощи учинить, дабы неприятелю пристанища и сикурсу своим городам подать было не возможно».

На военном совете при государе был обсужден и утвержден петровский план овладения Нотебургом. Командующим русскими войсками был утвержден генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев, хотя фактически он состоял при Петре I. К концу сентября к Нотебургу были стянуты шереметевские полки, гвардия (Преображенский и Семеновский полки с бомбардирской ротой), подвезены артиллерия и припасы.

О Нотебурге были собраны сведения, которые дали торговые люди, ходившие по Ладожскому озеру и реке Неве, а также новгородские служилые дворяне. В представленной государю «росписи» говорилось:

«Город Орешек на острову, величиною с Ладогу; стены высокия, немного ниже новгородских; стоит от озера с версту. Невский проток подле Орешка от русской стороны, шириною сажен со 100, глубок и быстр; суда ходят подле самой стены, а с левой к берегу (Корельскому) не ходят. Солдат в нем не более 300. В городе строений мало: только воеводские хоромы да солдатские две большие избы. Наряд (пушки) не малый; сколько же, не ведают».

Нотебург, расположенный на Ореховом острове, в считанные дни был надежно окружен войсками, вставшими лагерем на обоих берегах Невы. На Ладожском озере уже действовала лодочная флотилия: крепостной гарнизон помощи по воде мог уже не ждать, равно как и подать вести о своем положении.

Благодаря заботам и трудам командующего под крепость была стянута артиллерия, которую в достатке обеспечили боевыми зарядами. Гарнизон Нотебурга оказал стойкое сопротивление. В осаде последнего деятельное участие приняла Ладожская военная флотилия. Штурмом же будущего Шлиссельбурга фактически руководил царь Петр I. Нотебург пал после кровавого штурма, который длился 13 часов. Царь ликовал: «Токмо великому Богу в славу сие чюдо причесть».

Взятие Нотебурга немало озаботило Бориса Петровича: вверенные ему войска на какое-то время остались без почти всей полевой артиллерии и с малыми запасами пушечных боезарядов и пороховых запасов, хотя о том почти не пишется. Дело обстояло так.

В «Гистории Свейской войны» («Поденных записках Петра Великого») сказано, какой ценой для армейской артиллерии победителей стало взятие Нотебурга (Шлиссельбурга). В «росписи припасам, которые издержаны при добывании Слюсенбурха», из 31 пушки (18– и 12-фунтовых): 15 пушек (все крупного, 18-фунтового калибра) были «расстреляны», то есть их стволы разорвались при яростной (беглой), продолжительной стрельбе «без роздыха». 8 пушек (все 8-фунтовые) оказались по разным причинам негодными для стрельбы. 4 пушки (того и другого калибра) после бомбардировки крепости было «починить можно».

В итоге только 4 полевые пушки могли продолжать свою «боевую биографию», то есть вести и дальше походную жизнь в рядах петровской армии. В ходе бомбардировки крепости и ее штурма было израсходовано пороха (в пудах): пушечного – 3017, мушкетного – 971, ручного (гранатного) – 429. Выстрелено: ядер – 8324, бомб (бомбов, то есть артиллерийских гранат) – 2581. Пехотинцами-гвардейцами в защитников крепости была брошена 4471 ручная граната двухфунтовая. На пополнение этих запасов в армии требовалось время.

…Из-под Орешка, переименованного тут же в «Ключ-город» (ныне Петрокрепость Ленинградской области), самодержец из Романовых уехал в Москву, приказав генерал-фельдмаршалу вернуться с войсками в Псков и оттуда вновь начать «воевать шведов». В старинной Новгородской крепости на Ореховом острове оставлялся сильный гарнизон. Новый «генеральный поход» в Прибалтику Петр I приказал на время отложить, сказав Борису Петровичу: «Всесовершенно бы утрудили людей, а паче же лошадей».

Небо над первопрестольной Москвой в начале декабря 1702 года снова озарилось победным фейерверком. Городские улицы и площади снова увидели торжественное шествие петровских войск (через триумфальные арки) по случаю побед генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева в Лифляндии. Именно там он фактически вступил в должность главнокомандующего русской армией и завершил процесс взятия Нотебургской крепости. Вернее – возвращения Орешка в лоно Отечества. В последнем случае войсками командовал сам Петр I.

По возвращении с гвардией в Москву царь Петр I предписал генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву быть готовым к «генеральному походу к весне», а теперь «добрыми партиями по своему рассмотрению чинить промысел извольте». Государь извещал, что солдаты на укомплектование скоро будут посланы. Кроме 7000 солдат, будут и драгуны. «Артиллерию отпустим скоро, и пушки уже отобраны, также и иные вещи. Лошадей изволь раздать по рукам, как и псковским драгунам».

То есть лошади на зимнее содержание в большом числе до весны отдавались местным жителям со строгим наказом заботиться о них. Таким образом, Шереметев, как старший над действующими войсками, был избавлен от немалой части лишних хлопот, связанных с поиском и подвозом фуража. Все это делалось «по царскому повелению». Противиться «лошадиному постою» не приходилось.

Казалось бы, в ту эпоху европейские войны, не год длившиеся, «затухали» на время зимних холодов и непогоды. Шереметев же, штаб-квартирой которого являлся город-крепость Псков, продолжал воевать «по ту сторону рубежа», не давая шведам покоя ни в Лифляндии, ни в Эстляндии.

В середине декабря 1702 года из Пскова к Нарве и Ивангороду был выслан отряд из трех драгунских полков и тысячи казаков под командой полковника князя В.А. Вадбольского. Он совершил неожиданное нападение на пригород Ивангорода, где на квартирах стояло две тысячи человек шведской пехоты и кавалерии. Неприятель был разбит, взято много пленных. Почетными трофеями стали знамена и барабаны. Мызы и деревни вокруг Нарвы были разорены и сожжены. Сильный нарвский гарнизон в той ситуации оказался бессилен что-либо предпринять.

…Зима во время псковского «сидения» ушла на подготовку нового похода «за рубеж»: на то заранее был получен царский указ. Но речь шла не о Лифляндии: предстояло отвоевать невские берега и выйти к Финскому заливу. Царь приказал генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву «по самой первой воде» прибыть в Шлиссельбург и собрать там русскую армию воедино. Когда полководец из Пскова, «поспешая», прибыл в назначенное место, он там не застал ни одного полка, назначенного в поход.

Войска собирались трудно. Виной была весенняя распутица: дороги, вследствие оттепели, были совершенно испорчены, речки разлились. Полки гвардии – Преображенский и Семеновский с бомбардирской ротой – вышли из Москвы в конце февраля в числе 5177 человек. Им пришлось остановиться в Новгороде и ждать, когда местный губернатор Брюс с немалыми затруднениями собрал только для гвардейских полков 800 подвод, считая и 227 подвод, пришедших с ними из Москвы. При переправе через разлившуюся речку Тигати пришлось делать плоты. И только в начале апреля оба полка выступили на подводах из Новгорода к Ладоге. Двухнедельный запас напеченного хлеба и больных отправили по Волхову на 12 стругах. Поход из Новгорода до Шлиссельбурга занял две недели.

Столь сложно добирались до места сбора армейских сил полки, стоявшие в Пскове и Новгороде, в других городах. Меньше затруднений в переходах имела драгунская кавалерия. Наконец, собрав полки у Шлиссельбурга, подтянув туда лодочную флотилию с Ладожского озера, Б.П. Шереметев 23 апреля выступил на запад по течению Невы, следуя берегом и по воде.

Русская 20-тысячная армия появилась у Ниеншанца внезапно для шведов: они не ожидали столь скорого ее прихода после падения Нотебурга. Крепость была осаждена, начались земляные работы и установка пушечных батарей. Усиленные работы над возведением ретраншаментов и устройством батарейных позиций продолжались три дня под сильным неприятельским огнем из мортир. Палили камнями, бомбами и каркасами, не причинявшими осаждающим большого вреда. На реке Охте был построен мост. Прибывшую на судах по Неве от Шлиссельбурга осадную артиллерию (48 пушек и 16 мортир) вместе с боеприпасами и разным армейским имуществом удачно выгрузили на берег.

Когда под Ниеншанц прибыл царь Петр I, он вместе с генерал-фельдмаршалом Шереметевым провел рекогносцировку вражеской крепости. Он отписал Меншикову, что «шведский город» гораздо больше, чем было ему известно: «Про новый вал говорили, что низок: он выше самого города и выведен порядочною фортификациею, только дерном не обложен».

После рекогносцировки крепостных укреплений и отказа шведского коменданта сдаться на почетных условиях началась бомбардировка Ниеншанца. Она велась без перерыва. Орудия (пушки и мортиры) стреляли залпами, ведя огневое обеспечение скорого приступа. Но скоро ожидаемый штурм не состоялся: на рассвете 1 мая королевский гарнизон, не выдержав обстрела, сдался: в крепости барабанщик стал бить «шамад». Бомбардировка сразу прекратилась.

Завязались переговоры о сдаче крепости. Шереметев сурово потребовал от коменданта немедленной капитуляции, а не запрашиваемым утром следующего дня. Шведам разрешалось, взяв с собой 4 железные пушки, под распущенными знаменами, с барабанным боем уйти к Нарвской крепости. Вечером в Ниеншанц вошел лейб-гвардии Преображенский полк, который расставил там караулы.

С Ниеншанцем связано создание первого воинского мемориала России. Дело обстояло так. Царь Петр I приказал срыть неприятельскую крепость до основания, которая не играла никакой роли для обороны устья Невы и никак не вписывалась в строительство Санкт-Петербурга. Но в мае того же года на месте, где находился Ниеншанц, возник небольшой холм, окруженный оградой из трофейных шведских пушек. Это была братская могила русских воинов, павших при взятии крепости. Со временем холм осел и затерялся на местности.

На том холме, который венчал братскую могилу, Петр I посадил дуб: он хорошо прижился и был более двух веков памятен для жителей столичного Санкт-Петербурга, затем Петрограда и Ленинграда. В Великую Отечественную войну 1941–1945 годов вековой петровский дуб сгорел. Сегодня первый воинский мемориал России, которому уже более трех столетий (!), представлен шестью шведскими пушками, сохранившимися с тех времен.

Генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев после взятия Ниеншанца с малой частью армии пошел на Копорье, тоже старинную новгородскую крепость, превращенную в твердыню немецкими рыцарями-крестоносцами и отбитую у них в свое время князем-воителем Александром Невским. Крепость со стенами, сложенными из дикого камня, усиленная самой природой, не позволяла надеяться на быстрый захват Копорья, стоявшего на полпути от Невы до Нарвы.

Полководец был настроен на осаду Копорья. Он писал Петру I: «Если от бомб не сдадутся, приступать никоими мерами нельзя: кругом ров самородный, и все – плита».

Однако борьбы за Копорье не случилось. Едва прозвучали первые пушечные выстрелы, как комендант крепости, о неустрашимости которого говорили пленные, заявил о сдаче. В донесении о том Шереметев радовал царя: «Слава Богу, музыка твоя, государь, – мортиры бомбами, – хорошо играет: шведы горазды танцовать и фортеции отдавать; а если бы не бомбы, Бог знает, что бы делать». Капитулировавший на почетных условиях шведский гарнизон был отпущен в Нарву.

Посланный далее генерал-фельдмаршалом сводный отряд освободил древний русский город Ям (был переименован в Ямбург). Здесь шведы после недолгого сопротивления тоже сдались: ямский гарнизон получил обговоренное право свободного выхода из крепости и ушел к недалекой Нарве, пополнив собой ее гарнизон.

Сам Шереметев по царскому повелению направился через Эстляндию и Лифляндию к Пскову, по пути разоряя местность и разбивая небольшие шведские гарнизоны. Ожидалась встреча с корпусом генерала фон Шлиппенбаха, но он не рискнул еще раз встретиться с русскими и отступил западнее пути продвижения русских войск.

Полки Шереметева проделали обратный путь в Псков без серьезных боевых столкновений, хотя прошли большую часть Эстляндии и Лифляндии. Военная кампания близилась к завершению, и полководец остановился с главными силами на зимних квартирах в Печерах и окрестностях монастыря, превращенного его трудами в сильную крепость.

Прошедший 1703 год оказался удачен для набиравшейся боевого опыта петровской армии: русские войска взяли Ниеншанц, древнерусские Ямбург (Ям), Копорье и ряд других неприятельских укрепленных пунктов. В Эстляндии штурмом взяли хорошо защищенный город Везенберг. Так Ингрия и значительная часть Эстляндии и Лифляндии полностью оказались в руках русских. Выход в Балтийское море был завоеван, в чем была немалая заслуга полков, подчиненных Шереметеву и им подготовленных воевать. Этот выход предстояло еще защитить и закрепить за Россией.

Надо признать следующее. Полководец Б.П. Шереметев вел войну в Прибалтике так, как ее вели в прошлом воеводы царя Ивана Грозного (на опустошение неприятельской территории, лишение вражеских войск провианта, фуража, свободного передвижения на коммуникациях). То есть, как то ни странно звучит, в Северной войне пригодился опыт войны Ливонской времен царя Ивана Грозного.

В начале войны подобную тактику ведения «малой войны» в псковском приграничье избрали и шведы, но с полной неудачей. Умело расставленные по квартирам шереметевские полки, опираясь на укрепленные Печеры и Гдов, не позволили шведам «разгуляться» в приграничье.

В 1704 году генерал-фельдмаршал Шереметев во «второй Нарве» не ходил на первых ролях: русской армией, осаждавшей и бравшей крепость, победоносно командовал сам государь. Он отправил Бориса Петровича во главе 21 тысячи войск брать древний город-крепость Юрьев (Дерпт, ныне Тарту, Эстония). Петровский приказ гласил кратко: «Извольте, как можно скоро, иттить со всею пехотою под Дерпт».

За этим указом вчерашнему боярину-воеводе последовали еще два грозных царских напоминания: «Конечно, не отлагая, с помощию Божиею подите и осаждайте». «Еще в третье, подтверждая, пишу – конечно учини по вышеписанному, и пиши немедленно нам».

Шереметев, как всегда не спешивший выступать в еще плохо подготовленный поход, будь то малый или большой, отвечает царю уклончиво в письме от 16 мая: «В поход я к Дерпту збираюсь и, как могу скоро, так и пойду».

Отписка, разумеется, имела под собой веское в условиях войны обоснование. Однако царь Петр I снова не может скрыть своего раздражения затяжкой похода на Дерптскую крепость: «Немедленно извольте осаждать Дерпт; и зачем мешкаете, – не знаю».

Шереметев, совершив трудный для пехоты и полковой артиллерии переход, осадил сильный крепостной Дерпт, который был взят при участии Петра I. Изначально это был древний Юрьев, построенный в 1030 году великим князем Ярославом Мудрым. Гарнизон (вместе с вооруженными горожанами-ополченцами) насчитывал до пяти тысяч человек. Город защищали 132 орудия крупного калибра, установленных на шести бастионах. Осаждавшие имели артиллерии числом в два с половиной раза меньше: 24 пушки и 22 мортиры. К тому же это была не осадная, а полевая артиллерия гораздо меньших калибров.

Дерптский гарнизон капитулировать даже на почетных условиях, с правом выхода из города, не собирался. Крепостные стены и башни загодя были подновлены, равелины выдвинуты в поле, рвы перед ними полны воды. С запада город надежно обороняла полноводная река Эмбах, с юга – обширное моховое болото.

Начались привычные осадные работы. Из крепости велся беспрестанный артиллерийский огонь, немало досаждавший русским, особенно землекопам. Шведы пушечных зарядов не жалели, имея их запас «изрядный». Пришлось работать ночами. Борис Петрович писал: «Как я возрос, такой пушечной стрельбы не слыхал».

Русские отвечали огнем из пушек и мортир, но нанести серьезные повреждения укреплениям Дерпта они не могли. Впрочем, взаимная бомбардировка в ходе осады этой королевской крепости эффективностью не отличалась, поскольку серьезных потерь в людях она сторонам не принесла.

Осажденных откровенно пугал ход осадных работ, которые русские вели с большой настойчивостью. В конце июня шведский гарнизон совершил сильную вылазку с целью засыпать близко подведенные к бастионам апроши и лишить противную сторону части шанцевого инструмента. Поначалу в стане осаждавших от такого неожиданного хода дерптского гарнизона произошло смятение. Но русская пехота быстро пришла в себе, пошла в контратаку и отбила вылазку: шведы, с потерями и мало сделав из желаемого, укрылись за крепостной оградой.

Петр I, прибывший к Дерпту 2 июля, приказал Шереметеву поставить осадные батареи на краю болота для обстрела городских «Русских ворот» с башней и за рекой, на берегу Эмбаха. Крепость обстреливали двухпудовыми ядрами и фитильными бомбами. Гренадеры полка Ивана Жидка стали гатить болото связками хвороста, чтобы начать штурм крепостной ограды там, где шведы этого никак не ожидали. Они перетащили сюда часть орудий с других мест, но сбить стреляющие осадные батареи не смогли.

Следует заметить, что царь, ознакомившись с ходом осадных работ, был недоволен тем, как они ведутся: «Все негодно, и туне людей мучили». Он указал генерал-фельдмаршалу ошибку в организации осады: Шереметев приказал вести апроши к самым мощным стенам и бастионам крепости. Генерал-фельдмаршал резонно отвечал царю, что в этом месте, мол, сухо, а в других местах много воды в почве: сочившаяся вода заливала апроши.

Озабоченность Петра I была вполне объяснима: шереметевские полки ожидались под осажденной Нарвой, где требовалось участие всей полевой армии. Там же не хватало и артиллерии, особенно крупных калибров. Поэтому крепость Дерпт требовалось побыстрее взять. Только одним этим известием можно было нанести моральный урон стойко державшемуся нарвскому гарнизону.

Дерпт пал благодаря его усиленной артиллерийской бомбардировке. При виде усиленно завершавшихся осадных земляных работ и начале штурма в ночь на 13 июля шведский гарнизон счел за лучшее для себя выкинуть белые флаги. Комендант выслал четырех барабанщиков бить «шамад» – сигнал сдачи, но их в суматохе начавшегося приступа убили. И только трубач с замковой башни остановил русских, уже ворвавшихся в город и ведущих уличные бои.

Потери победителей за время осады составили 317 человек убитыми и 400 ранеными. Шведы потеряли 811 убитыми и 1388 ранеными. Трофеи в виде большого числа орудий не впечатляли: многие из них были старых образцов и годились только на переплавку в «артиллерийский металл». Остатки гарнизона были отпущены: офицерам оставили шпаги, трети солдат – ружья без зарядов. Шведы уходили с семьями, личным имуществом. Им разрешили взять на дорогу необходимый провиант. Почетными трофеями стали знамена и музыка – литавры, трубы, барабаны (они еще послужат петровской армии).

Через несколько дней, 17 июля, Петр I уехал назад, к осажденной Нарве. Он приказал Шереметеву, оставив в Дерпте должной силы гарнизон, идти с полками туда же. Но тот заболел и долго не мог сняться с места. Он привел войска в осадный лагерь с запозданием, но за это оправдываться ему перед государем не пришлось.

Генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев участвовал и во «второй Нарве», но только в ее последней фазе. Гарнизон крепости, которым командовал все тот же Хенинг Рудольф Горн, но уже генерал-майор, насчитывал 4555 человек при 432 орудиях. Стоявший на противоположном берегу Наровы крепостной Ивангород имел на вооружении 128 орудий; его гарнизон был немногочисленным. Но использовать всю их огневую мощь генерал Горн не мог: в крепости оказалось всего 300 человек обученной артиллерийской прислуги. Большую часть орудий обслуживали пехотные солдаты, и об эффективности их стрельбы рассуждать не приходилось.

После высокомерного отказа Горна сдать крепость на почетных условиях ее подвергли бомбардировке, которая велась и в светлое, и в темное время суток. Часть крепостных бастионов разрушалась каждодневно сосредоточенным огнем русских батарей. Осажденные уже не успевали по ночам заделывать бреши бревнами и камнями, а днем такой относительно безопасной возможности они не имели.

В обстреле Нарвской крепости участвовали собранные под ее стены 66 пушек крупных калибров и 34 тяжелые мортиры. В ходе «второй Нарвы» русская осадная артиллерия не испытывала недостаток в боезарядах, о чем Шереметев заботился вместе с царем. Сотни и сотни подвод ежедневно тянулись к осадному лагерю и обратно на Новгородчину и Псковщину. И качество пушечного (равно как и ружейного) пороха было намного лучше, чем в недалеком 1700 году.

Сложность организации бомбардировки Нарвской крепости состояла не столько в том, чтобы «выпалить» с известной меткостью многие тысячи ядер и бомб, а в том, чтобы своевременно доставить в осадный лагерь под Нарвой эти десятки тысяч пудов металла и пороха. И вся эта масса артиллерийских снарядов была «брошена» на вражескую крепость в считанные дни. По приказу командующего тысячи солдат занимались осадными работами, в том числе и возведением артиллерийских батарей.

Командовал русской артиллерией генерал-майор Яков Вилимович Брюс, прямой потомок королей Шотландии, родившийся в Москве в семье эмигранта, которого на родине ожидал топор палача. Брюс стал правой рукой командующего армией в ходе борьбы за крепость Нарву. Артиллерийский генерал за свои знания и способности был любим царем Петром I, от которого получил монопольное право торговли в России «никоцианской травой», то есть табаком. До Петра I табак считался на русской земле «богомерзким зельем».

В ходе всей осады не снималась угроза высадки шведского десанта для помощи крепостному гарнизону. Русские береговые батареи сильным огнем дважды отгоняли от устья Наровы королевский флот (во втором случае он состоял из 52 вымпелов) под флагом вице-адмирала де Пруа (Депруа) с многочисленным десантом на борту. Шведы под ядрами и в ожидании картечных залпов в упор высаживаться на берег не захотели. Королевскому флотоводцу пришлось уйти в Ревель и больше не делать попыток оказания помощи осажденной Нарве.

Потери в судах у вице-адмирала де Пруа все же были: три тяжелогруженные провиантом для нарвского гарнизона купеческие барки во время шторма сели на мель у самого берега. Суда и их груз (бочки с сельдями и солониной) стали трофеями русских. Для крепостного гарнизона это была плохая новость, на которую они ответили вылазкой эскадроном кирасир, атаковавшим русские шанцы.

Сильная своими фортификациями крепость Нарва пала на десятый день ее осадной бомбардировки. Петр I обязал генерал-майора Я.В. Брюса пробить бреши в двух бастионах: Глория и Гонор. Начальник артиллерии русской армии не знал отдыха, направляя огонь осадных батарей. 6 августа был разрушен хорошо вооруженный бастион Гонор. Неожиданно и для шведов, и для русских в девять часов утра целый фас бастиона с бруствером, валом и стоявшими на них пушками «опрокинулся в ров».

В тот же день осадные батареи сосредоточенным огнем совершенно разрушили бастион Виктория. Из 70 орудий, стоявших на этом бастионе, 69 (!) оказались выведенными из строя. Сильно пострадал и бастион Глория. От метких попаданий бомб и ядер крепостной арсенал превратился в груду развалин.

9 августа в 2 часа дня русские пошли на самый решительный приступ, в котором участвовало 1600 человек (больше охотники-добровольцы), разделенных на три штурмовые колонны. Из осадного лагеря вывели все войска, готовые поддержать атакующих: они были выстроены перед крепостью. Победный штурм Нарвы – древнерусского Ругодива – длился всего 45 минут. Победа далась ценой жизни 359 участников приступа.

Вскоре вслед за Нарвой капитулировал и гарнизон Ивангорода, стоявшего на противоположном берегу Наровы. Взятые здесь трофеи были огромны: 95 пушек, 7 мортир, 4 гаубицы, 22 дробовика, 16 тысяч ядер, много пороха, картечи, свинца, селитры и прочих воинских припасов. В итоге «второй Нарвы» русской армии почти не досталось только одного: провиант у шведов заканчивался.

В этих двух последних победах русской (Дерпт и Нарва) Борис Петрович Шереметев официально значился (по документам и даже в царских распоряжениях) главнокомандующим русской армией, хотя фактически во главе ее стоял сам государь. Петр I для непосвященных людей на Северной войне оставался «в тени» назначенного им предводителя армии России. Впрочем, недавний ближний царский боярин никогда не забывал при исполнении обязанностей главнокомандующего «своего места». Забываться ему было опасно, как, впрочем, и другим высоким лицам в государстве и армии.

В ноябре 1704 года генерал-фельдмаршал получил царский указ выступить с полками в Литву через Курляндию. Ему предстояло действовать против корпуса генерала графа Адама Людвига Левенгаупта, «когда реки станут», то есть с наступлением холодов. Левенгаупт, как рижский генерал-губернатор, умело командовал королевскими войсками в Курляндии и у Карла XII считался одним из лучших военачальников. Поэтому он был опасным соперником.

Шереметев смог выступить в поход из Пскова лишь в конце декабря. Три недели спустя, по зимним дорогам, он прибыл в неблизкий Витебск и, поскольку фуража на дальнейшее походное движение у него для тысяч лошадей уже не было, остановился на зимних квартирах на Витебщине, собираясь там остаться до конца весны.

Это вызвало большое неудовольствие Петра I, который прислал к Шереметеву свое доверенное лицо – генерала А.Д. Меншикова. Тот привез ему жесткое царское распоряжение: оставить под своим командованием драгунскую кавалерию и иррегулярную конницу, а во главе всех пехотных полков поставить наемника барона Георга Бенедикта Огильви, фельдмаршала на русской службе.

Потрясенный Шереметев до того расстроился такой царской немилостью, что слег в постель. Но все разрешилось для него как нельзя удачно. Царь по совету своего любимца Алексашки Меншикова оставил в высшем командовании армией все по-старому, доказывая в письме преданному ему генерал-фельдмаршалу: «Зделал то не для какого Вам оскорбления, но ради лучшего управления».

В Витебске Б.П. Шереметев закончил подготовку похода против Левенгаупта. Его войска двинулись в Курляндию: армейский авангард разгромил и «истребил» шведский гарнизон города-крепости Митавы, который не успел получить помощи от рижского генерал-губернатора. Но удерживать за собой курляндскую столицу Митаву с ее крепким замком русские не стали.

Однако после этого несомненного успеха Шереметева ожидало обидное поражение в полевой баталии. 15 июля 1705 года королевский генерал Левенгаупт в Курляндии в бою у Мур-мызы (в окрестностях Гемауертгофа) одержал верх над русским генерал-фельдмаршалом. Тот не был разбит, но отступил. Сам отступил перед врагом. Дело обстояло так.

Шведские войска первыми начали бой, находясь на выгодной для себя позиции. После ряда взаимных атак русская драгунская кавалерия отбросила шведов от Мур-мызы. Но вместо того чтобы преследовать начавшего отступление неприятеля, драгуны стали грабить его большой обоз. Опытный в войнах Левенгаупт воспользовался таким удобным случаем и в полном порядке отошел на новую позицию. От Мур-мызы отступил и Шереметев вместе со своими расстроенными полками.

На следующий день, 16 июля, шведы, наступая, ворвались в оставленный русскими без прикрытия обоз, завязали там бой, выиграли его и взяли 13 пушек и 10 знамен. В том двухдневном деле у Мур-мызы стороны понесли большие потери в людях, но их оказалось заметно больше у королевского генерала, хотя он и посчитался победителем.

Шереметев остро переживал неудачу. В его полководческой биографии она была, по сути дела, второй после «конфузии» под Нарвой в 1700 году. И он стал деятельно приводить свои отступившие войска в должный порядок. К слову говоря, после Мур-мызы его соперник генерал Левенгаупт разумно не спешил еще раз скрестить свое оружие с Шереметевым.

Царь Петр I не осудил тогда своего полководца с опытом старомосковского воеводы за потерю под Мур-мызой тринадцати пушек. За утрату же пушек государь всю войну карал строго. Наоборот, он, на этот раз сдержавшись, постарался его спокойно и мудро ободрить, написав Борису Петровичу в личном письме такие добрые слова:

«Не извольте о бывшем несчастье печальны быть, понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу».

После поражения у Мур-мызы русские войска, быстро оправившись и приведя себя в порядок, ответным ударом в сентябре взяли столицу Курляндии город Митаву (ныне Елгава в Латвии) и крепостной Бауск. Командовал их обладанием сам царь Петр I. Генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев стоял в это время во главе сильного заслона на дорогах между Ригой и Митавой, чтобы не выпустить из Риги Лифляндский корпус местного губернатора Левенгаупта на помощь этим двум крепостям. Тот пойти на прорыв из Риги так и не решился.

…1705 год вошел в полководческую биографию Б.П. Шереметева «астраханской страницей». Летом этого года, в ночь на 30 июля, в городе-крепости Астрахань вспыхнуло восстание стрельцов, к которым присоединились горожане, солдаты, беглые и работные люди. Восстание с деятельным участием старообрядцев было вызвано ростом налогов и введением новых поборов (с бань, погребов, печей, с производства пива и браги) и началось после объявления запрета на ношение русского платья и бород (и разрешения их носить за большую плату).

Восставшие, ворвавшись в астраханский Кремль, убили воеводу Тимофея Ржевского (отличавшегося редкой алчностью и жестокостью) и около 300 приказных людей, гарнизонных офицеров и иноземцев. Крепость оказалась в их руках надолго. Астраханцы создали свое земское управление, которое отменило поборы с горожан.

К восстанию в Астрахани присоединились города Черный Яр, Красный Яр, Терки (Терек), Гурьев. Попытка поднять донское казачество успехом не увенчалась: донцы отказались поддержать астраханцев. Отряды атаманов Дериглаза (900 стрельцов) и Хохлача безуспешно пытались взять Царицын: его гарнизон устоял от «воров».

Встревоженный Петр I направил на подавление астраханского восстания немалые числом войска, в том числе и из действующей армии, во главе которых поставил генерал-фельдмаршала Шереметева. Калмыцкий хан Аюка по царскому повелению привел 20-тысячную конницу. Борис Петрович прибыл на место в начале следующего года и, по желанию царя уладить дело миром, без крови, устроил осаду Астрахани и отказался от ее штурма со всеми вытекающими отсюда последствиями. Шереметев отправил в мятежный город грамоты с объявлением от имени государя прощения и помилования в случае, если восставшие сложат оружие. В стане восставших началось разложение: богатые астраханцы и стрельцы высказались «за помилование», «голь» на помилование не надеялась.

В марте 1706 года город-крепость у устья Волги после упорного сопротивления (восставшая Астрахань держалась семь месяцев) и артиллерийской бомбардировки сдался. Царские войска заняли Кремль. Вооруженной рукой без большого труда были подавлены восстания и в других местах: падение Астрахани сломило дух восставших.

В результате проведенного розыска от пыток и казней погибло 365 повстанцев, много людей сослано на каторгу и в ссылку, наказано кнутом и «железом». Главный розыск проводился в селе Преображенском, куда были доставлены закованные «в железо лутчие воры».

В письмах к Петру I родовитый Б.П. Шереметев, недавний боярин и владелец многих тысяч «крепостных душ», изобразил дело так, что астраханские «воровские люди» вышли «с пушки и знаменны» против него, и он вынужден был открывать ответные военные действия. Впрочем, царь хвалил в письмах близкого к нему человека за усердие. Направляя его в Астрахань, он во всем полагался на верность долгу главнокомандующего армией.

Известно, что Борис Петрович не очень охотно выполнял это царское повеление, за что мог запросто попасть в немилость. Шереметев в жизни всегда тяготился подобными поручениями монархов. Более того, он не сумел уладить астраханское «воровское» дело миром и с малой кровью, но казни были не его рук делом.

Самодержец Петр I писал ему: «За который ваш труд Господь Бог вам заплатит и мы не оставим…» Он поздравлял своего верноподданного с «изрядным триумфом». Еще бы, внутри воюющего Московского царства снова установилась прежняя тишина, не мешая государю и созданной им регулярной армии «трудиться против шведа».

Наградой за «умиротворение» Астрахани генерал-фельдмаршалу стал… графский титул (данный впервые в истории России!) и высочайшее пожалование в личную собственность целой Юхоцкой волости и села Вощажниково с более чем двумя тысячами (точнее – 2400) дворов крепостных крестьян. Так новоиспеченный граф стал одним из самых богатых землевладельцев среди «птенцов гнезда Петрова».

Царские милости действительно были щедры и «высоки». Но, по утверждению многих отечественных исследователей, мало чем подтверждаемых, государь «всея России» остался недоволен действиями Шереметева в «астраханском мире»: тот жесткостью при подавлении восстания не блеснул и «государево дело» опять затянул.

…В действующую армию генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев вернулся с Нижней Волги в конце 1706 года. Ему в командование были отданы пехотные полки, вставшие на зимние квартиры в украинском городе Остроге и его окрестностях, на полпути между Киевом и Львовом. То есть под командование генерал-фельдмаршала с графским титулом была отдана большая часть петровской армии.

Будущий обладатель фельдмаршальского жезла А.Д. Меншиков с драгунской кавалерией стоял у Жолквы северо-западнее Львова. У Полоцка располагался корпус генерала барона Л.-Н. Аларта, наблюдавший за действиями генерала А.Л. Левенгаупта, который с Лифляндским корпусом мог выдвинуться из Риги. Строящийся Санкт-Петербург по-прежнему надежно оберегали полки Ф.М. Апраксина. Таково было расположение военных сил России на театре военных действий.

К тому времени разбитый шведами польский король Август II Саксонский изменил Северному союзу, подписав с Карлом XII в Альтранштадте сепаратный мирный договор. Наемный фельдмаршал Огильви был уволен с русской службы. Россия оказалась одна против Швеции: ее воинственный король Карл XII заговорил о Московском походе уже вслух. Это была уже реальная опасность вторжения главной королевской армии в российские пределы.

Перед русской стороной встал вопрос: как воевать дальше? На военном совете в конце декабря 1706 года в небольшом местечке Жолкве царь Петр I утвердил план, предложенный Борисом Петровичем Шереметевым: против начавшей наступление на московском направлении вражеской армии стала применяться тактика «выжженной земли», известная еще с древних времен. То есть «оголаживался мост», по которому могли бы пройти шведские войска в своих главных силах.

Генеральная баталия задумывалась «при своих границах», когда для нее сложилась бы благоприятная обстановка. Все военные события 1708 – начала 1709 года стали фактической предысторией Полтавской битвы, генерального сражения двух противоборствующих армий. В ее подготовке генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев сыграл одну из главных ролей. Сама судьба петровского воителя готовила его к тому самому яркому для русского оружия в Северной войне событию.

Главные силы русской армии, ее большая часть (57 с половиной тысяч человек) под командованием Шереметева расположились у белорусского города Борисова. В то время у полководца, выступавшего против раздельного командования пехотой и кавалерией, возникли серьезные разногласия с царским фаворитом генерал-лейтенантом А.Д. Меншиковым, который встал во главе сильной по составу драгунской кавалерии русской армии. Они продолжались и дальше, но не мешая общему делу. Царской волей граф Борис Петрович продолжал командовать пехотой главных армейских сил.

Их серьезное столкновение во мнениях ведения войны против пришедшей в движение главной королевской армии случилось на военном совете в белорусском селе Бешенковичи (юго-западнее Витебска) в начале марта 1708 года. Там генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев выступил против плана, предложенного царским фаворитом в чине генерал-поручика. Суть его сводилась к следующему: русская полевая армия должна была отступать перед Карлом XII, разоряя местности, по которым должны были пройти шведы, а драгунская кавалерия с иррегулярной конницей – нападать на наступающего врага с флангов и тыла.

Борис Петрович соглашался с отступлением к черте российской государственной границы. Но в ожидавшихся боевых действиях он был принципиально против разделения в полевой армии пехоты и кавалерии, да еще под командованием людей, не подчиненных один другому. Петр I тогда решать эту проблему не стал, имея на то «свой резон». Дело видится в том, что своей решительностью Меншиков выгодно отличался от Шереметева. Это было действительно так.

К весне 1708 года русская армия занимала широкий фронт прикрытия государственной границы: от Ингрии до Украины. На севере, в Ингрии стоял сводный корпус Ф.М. Апраксина (24,5 тысячи человек), прикрывавший Санкт-Петербург. В городе Борисове – армия Б.П. Шереметева. За Ригой, где был сосредоточен Лифляндский корпус генерала Левенгаупта, наблюдал отдельный 16-тысячный корпус Р.Х. Боура (Бауер, Баур, Боуер). На Украине стояли гарнизонами в Киеве, Чернигове, Нежине, Переяславле войска князя М.М. Голицына. Никто из них серьезных резервов не имел, подать помощь в трудные дни своевременно подать было нельзя из-за дальности расположения войск.

Исходя из этого расположения сил русской полевой армии, главная роль в отражении ожидавшего нашествия Карла XII отводилась войскам Шереметева. Именно они на то время прикрывали собой московское направление, то есть путь к Смоленску. В этом выражалось большое доверие царя Петра I к полководческому дарованию Бориса Петровича, уже привыкшего к графскому титулу и все также не любившего вспоминать «про Астрахань». Он тем «государственным делом» в своей жизни никогда не гордился, в особенности при царском дворе.

Приближаясь к границам России, король Карл XII лишний раз блеснул своим редким умением водить армию по чужой территории. Он сумел обмануть бдительность генерал-поручика А.Д. Меншикова, перейдя реку Березину в неожиданном для того месте и начав движение к Днепру. Русские войска отходили перед шведами, но контакта с ними не теряли, отслеживая каждое их движение и соответственно маневрируя, каждый раз оставляя за своей спиной прямой путь на Москву. Здесь Борис Петрович показал себя искусным тактиком, к советам которого царь всегда прислушивался.

Русская армия по линии реки Бабич перекрыла шведам путь. Но занятая ею позиция оказалась слишком растянутой (более чем на 10 верст) и в итоге неудачной для сражения. Генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев во главе тринадцати пехотных полков и одиннадцать драгунских Меншикова занимали правый фланг, который посчитали самым опасным местом позиции. Здесь сосредоточилась большая часть армейских сил. В центре встали девять пехотных (дивизия) и три драгунских полка князя Репнина. Левый фланг защищался десятью драгунскими полками князя Голицына.

По условиям лесистой местности, да еще с болотами, оба фланга оказались отрезанными от центра позиции и своевременно оказать ему помощь не могли даже кавалерией. Но другой береговой черты здесь не находилось, а за спиной армии уже протекал Днепр. Думается, что ее главнокомандующий все это понимал, но отходить дальше не мог, не имея на дальнейший отход перед неприятелем одобряющее царское слово. Иначе говоря, у полководца Шереметева иного выбора места не виделось, да и к тому же позицию у Головчино утвердил военный совет. То есть ответственность за итог дела была общая.

Карл XII смог разведать головчинскую позицию русских и определить ее самое слабое место – центр. Шведы без противодействия противной стороны 3 июля 1708 года перешли здесь реку Бабич и под прикрытием сильного артиллерийского огня атаковали по фронту дивизию князя А.И. Репнина. Она оказала стойкое сопротивление, но, расстреляв почти весь носимый запас патронов и не получив своевременной помощи от соседей, с малыми потерями в людях отступила в лес. Поле боя у Головчино осталось за шведами, которые продолжить наступление тогда не смогли.

В это время, когда шел головчинский бой, генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев ожидал атаки на своем правом фланге, что и помешало ему своевременно поддержать частью своих сил Репнина. Флангам русской армии после прорыва центра позиции пришлось организованно отступить. 5 июля русская армия перешла Днепр и встала на новую, «отсечную» позицию на московском направлении.

Через три дня Карл XII занял город Могилев. Он задержался там на четыре недели в ожидании подхода Лифляндского корпуса рижского губернатора генерала Левенгаупта. Головчинский успех, который в кампании 1708 года особо значимым не оказался, для короля «свеев» оказался последней серьезной удачей в его многостраничной полководческой биографии.

Царь Петр I был крайне недоволен обидным поражением при Головчино, и Шереметев это почувствовал, хотя его ни в чем не винили. Главный виновник проигранного сражения, каким оказался князь А.И. Репнин, был лишен генеральства и разжалован в рядовые пехотные солдаты лейб-гвардии Преображенского полка с материальным возмещением утраченных пушек. Но в то же время Петр I в поисках правды отметил, что в головчинском деле только треть русской армии противостояла всей шведской. Разумеется, верх одержать в том бою она не могла.

В боевых действиях наступила некоторая тревожная передышка. Командованию русской армии было важно упредить новое движение королевской армии. Главнокомандующий собрал в Шклове на «генеральный консилиум» военачальников. Военный совет принял следующее решение:

«Всю кавалерию расположить по Днепру от Шклова до Могилева, а пехоте всей идти к Горкам с артиллерией и обозами; в случае наступления, коннице отступать до Горок и, соединяясь там с пехотою, смотреть на неприятельские обороты и куда обратится – к Смоленску или Украйне – трудиться его упреждать».

Так в начале июля 1708 года главный театр Северной войны получил новое географическое начертание. После неудачного сражения при Головчино русские войска отступили от линии реки Бабич, а затем отошли у Могилева за Днепр. К тому времени король Карл XII понял, что Московский поход удачным не будет, и повернул армию на Украину, куда тайно звал его изменник гетман Иван Мазепа, обещая огромную «казацкую армию» против «москалей» и самую благоприятную зимовку на «верной» ему Гетманщине. Мазепа уже был готов стать в истории клятвопреступником.

В последующих победных для русского оружия сражениях 30 августа у села Доброе и 28 сентября при деревне Лесной Борис Петрович не участвовал. По воле государя генерал-фельдмаршал решал другие задачи, исходившие из петровской стратегии. И делал это весьма успешно.

Русские войска все это время бдительно «стерегли шведа», который оказался в стратегическом окружении, окончательно растеряв в войне инициативу. В этом немалая заслуга была петровского полководца Б.П. Шереметева. Он умело оперировал действиями отдельных воинских отрядов, рассылаемых от главных армейских сил для разгрома сторонников шведов и новоявленного короля Станислава I в приграничье Речи Посполитой.

Начало Московского похода короля Карла XII заметно оживило действия сторонников его ставленника на польском престоле Станислава Лещинского. В столкновениях с ними русские войска, стоявшие под командованием генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева на белорусской земле, приняли самое деятельное участие. Один из таких наиболее значимых боев состоялся 13 мая 1709 года при Лудухове.

Здесь сводный русский отряд, в котором оказалось много драгунской кавалерии, столкнулся со шляхетским (польским) войском старосты Бобруйского графом Яном Казимежем (Казимиром) Сапегой. Магнаты Сапеги, самые влиятельные и богатые в Литве, в отличие от почти всех других литовских магнатов, являлись сторонниками монарха Швеции. В ходе недолгого боя при Лудухове прошведские поляки потеряли в общей сложности 2 человек и бежали, преследуемые эскадронами русских драгун, потеряв в бегстве еще 500 человек.

Сапега под Лудуховым растерял почти все свое немалое войско. Сам граф с небольшим числом людей спасся, хотя драгуны настойчиво преследовали его. Тогда он и потерял свой гетманский бунчук, который стал почетным трофеем русских. Бежать же Сапеге пришлось через «опустошенные им же места своей родины».

Наголову разбитый ясновельможный граф Я.-К. Сапега в короткое царствование Екатерины I станет известной личностью. Временщик А.Д. Меншиков «выбрал» его в женихи для своей дочери Марии. Именитый Сапега, тогда занимавший в Польском королевстве «должность» сына старосты Грудзинского, был вызван в Санкт-Петербург и был там, на удивление всем иноземным дипломатам, щедро «обласкан».

По убедительной просьбе светлейшего князя Меншикова императрица 10 марта 1726 года вручила польскому вельможе, ни дня не служившему в русской армии, фельдмаршальский жезл. Польский граф награждается орденами Святого апостола Андрея Первозванного и Святого Александра Невского и миниатюрным драгоценным портретом Екатерины I для ношения на голубой ленте. Невесте княжне Марии государыня пожаловала 100 тысяч рублей серебром из государственной казны и несколько деревень в различных губерниях России и в Лифляндии. При этом никто в стольном городе на Неве не вспоминал о том, как Я.-К. Сапега долго воевал на стороне шведов.

Неожиданная смерть императрицы Екатерины I погубила все жизненные планы седьмого по счету российского генерал-фельдмаршала. И изменила планы мечтаний всесильного А.Д. Меншикова: он решил теперь обручить свою дочь с воцарившимся юным Петром II…

О славной победе при Лесной Шереметев узнал, находясь в своей ставке под Стародубом, где располагались главные силы русской армии. Она продолжала «сопровождать» главную королевскую армию, идя теперь параллельным курсом к востоку, закрывая пути-дороги к российской границе. Велась «малая война». Шереметев был одним из тех, кто занимался стратегическим окружением армии Карла XII, уже далеко зашедшей на восток и оторвавшейся от своих тыловых баз в Прибалтике и Польше.

Когда в середине сентября 1708 года шведская армия в своем наступательном движении «нацелилась» на Стародуб, главнокомандующий Б.П. Шереметев со своими полками занял города Почеп и Погар, отправив часть сил в Стародуб. Когда шведы стали приближаться, войска из Почепа были переброшены к Стародубу.

Командовавший стародубовским гарнизоном полковник И.С. Феленгейм получил приказ «чинить отпор неприятелю до последней меры». Когда же он стал жаловаться Шереметеву на то, что крепость «зело слаба», то получил повеление город «сколько возможно крепить». К работам были привлечены не только солдаты, но и местные жители, казаки.

Шереметев усилил гарнизон и соседнего со Стародубом города Новгород-Северский, который тоже должен был встать на пути королевской армии. Укреплять и защищать город от шведов был послан полк Г.П. Черышева. Несколько позднее сюда были отправлены «старый» Бутырский полк, один из лучших в русской армии, и пехотный батальон полковника Афанасия Астафьева.

Поскольку события разворачивались на земле Малороссии, генерал-фельдмаршал Шереметев старался в противостоянии шведам опираться на местное население, разоряемое войной. Он требовал от войск высокой дисциплины. Солдатам под страхом смертной казни запрещалось чинить «обиды и разорения». А за все продовольствие, привозимое в походные лагеря русской армии, приказывалось платить деньги. Все, кто чинил насилие над местными жителями, подлежали суровому наказанию: «…Для постраху иным казнить смертию».

К весне 1709 года русская армия в главных силах (преимущественно пехота с артиллерией) под командованием Бориса Петровича Шереметева стояла походным лагерем у Миргорода. Она находилась в готовности совершить новый маневр. Драгунская кавалерия под начальством генерал-лейтенанта А.Д. Меншикова держалась в удалении – на левом берегу реки Ворскла.

Они продолжали соперничать между собой. Если Меншиков действовал решительно и дерзко, то Шереметев продолжал осторожничать, проявлял медлительность и порой нерешительность. Он не рисковал и старался как можно меньше нести потерь в людях. Когда Петр I поручил ему стремительно и сильно атаковать шведский отряд генерала Крейца, то у генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева ничего не получилось: противник вовремя ушел из-под удара. Но в том деле при Рашевке успех все же был.

Главнокомандующий, наблюдавший за перемещением шведской армии и ее отдельных частей, старался там, где это можно было, нанести ей урон. В начале февраля он получил данные о том, что неприятель «ослабел» на правом фланге своей позиции. Здесь у местечка Лохвицы в деревне Рашевка стояли войска генерал-майора Крейца, которыми командовал полковник Альфендель: драгунский полк и «отдельные команды от двух пехотных полков». По местоположению им на скорую помощь рассчитывать не приходилось, хотя такого поворота событий надлежало опасаться.

Шереметев сформировал сводный отряд под командованием генерал-майора Бема в составе 4 драгунских полков, двух батальонов лейб-гвардии Преображенского полка, Астраханского полка и двух гренадерских рот. Драгунская кавалерия предназначалась для развития успеха и для преследования противника. Отряд Бема, совершив ночной марш-бросок, подошел к Рашевке в 8 часов утра 15 февраля.

Деревня Рашевка оказалась со стороны атаки окуруженной рогатками, «в три ряда обметанными», за которыми расположились шведы. Преображенцы были спешены и отправлены в атаку. После двухчасового огневого боя русская пехота прорвалась сквозь рогатки и, неотступно преследуя бежавших шведов, ворвалась в устроенное ими полевое укрепление, которое в реляции было названо «замком», и овладели им. Неприятель, прежде всего королевский драгунский полк, был почти весь «побит». Только человек 50 конных сумели вырваться из Рашевки и уйти к Лохвицам.

В плен попало 162 шведа, в том числе 8 офицеров вместе с полковником Альфенделем. Почетными трофеями стали два знамени, не считая личного оружия побежденных. У Рашевки было захвачено до 3 тысяч (!) лошадей верховых, артиллерийских, полковых (обозных) и собственных фельдмаршала Рёншильда и «разного рода багаж». Масса лошадей «кормилась» здесь уже не первый день.

Потери победителей оказались на редкость малы: 16 человек убитых (14 из них были преображенцами) и 80 раненых. В число погибших не вошли тяжелораненые, умершие от ран.

Генерал-майор Крейц, узнав о «разбитии» в Рашевке отряда полковника Альфенделя, поспешно отступил из местечка Лохвицы к главным силам королевской армии. Быстро наступившая оттепель и разлив рек не давали возможности его преследовать. Это и вызвало царское неодобрение исходом дела: он ожидал от экспедиции генерал-майора Бема больших успехов, прежде всего атаки самих Лохвиц. Шереметев на том настоять не смог, поскольку Крейц имел разрешение на самостоятельность действий у Рашевки, чем он и воспользовался.

После рашевского боя генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев, перейдя с главными армейскими силами реку Сулу, встал временным лагерем в Глинске. Весеннее половодье и «бескормица» заставили и короля Карла XII изменить местоположение своей армии: во второй половине февраля его войска встали на беспокойный постой между реками Ворскла и Псел.

…Наступало время генеральной баталии двух армий. В конце мая 1709 года Борис Петрович Шереметев прибыл под Полтаву и сразу же приступил к исполнению обязанностей главнокомандующего, которые с него не снимались. Такова была воля царя Петра I. Он вновь отличался распорядительностью и пониманием сложившейся ситуации, продолжая стягивать армейские силы воедино. Когда к армии прибыл царь, то главнокомандующий армией вновь оказался на вторых ролях, хотя формально и стоял во главе всех армейских сил, собираемых под Полтаву по распоряжения государя.

Полтавское сражение связано с одной интересной формальностью в отношениях высших генералов, которые оказались в присутствии своих полновластных монархов во главе готовых сразиться армий. Между Б.П. Шереметевым (по указанию царя) и королевским генерал-фельдмаршалом бароном Карлом Густавом Рёншильдом (Рейншильдом), пославшим русскому полководцу соответствующее письмо, было заключено, по обычаю той эпохи и по инициативе шведской стороны, соглашение о генеральной баталии в день 29 июня:

«…Утвердили за поролем военным, чтобы до оного сроку никаких поисков чрез партию и объезды и внезапными набегами от обеих армий не быть».

Стороны стали деятельно готовиться к сражению, не мешая в этом деле друг другу, но точно зная, что ему быть в назначенный день. Вопрос был только в том, кто первый пойдет в наступление, а кто битву начнет с оборонительного варианта.

Ночью главнокомандующему Б.П. Шереметеву доложили, что из лейб-гвардии Семеновского полка исчез унтер-офицер «немчин», который что-то знал о диспозиции русской армии и, перебежав на сторону шведов, мог сообщить им узнанное. В силу этого ночью по указанию Петра I был созван новый военный совет, который внес в диспозицию ряд изменений.

К слову говоря, и в русский стан из вражеской армии явился поляк-перебежчик, который сообщил, что шведы пойдут наступать ночью. Вопрос здесь был только в том, поверили ли им в чужом стане, поскольку принесенные данные могли быть дезинформацией.

Однако мало чем подтвержденные слухи о том, что к русским со дня на день ожидается подход значительных подкреплений в лице калмыцкой конницы, заставили короля Карла XII начать битву на рассвете 27 июня. Он повел шведскую армию, усиленную казаками Мазепы и запорожцами, на русский полевой лагерь в ночь перед сражением.

Полководец граф Б.П. Шереметев в генеральном сражении Северной войны обязанности главнокомандующего исполнял номинально: при армии находился сам государь «всея России». Личное участие генерал-фельдмаршала в Полтавской битве как полководца выразилось в следующем.

Когда шведская армия на рассвете пошла в наступление и напоролась на редуты русских, Шереметев во главе главных сил стоял в укрепленном полевом лагере в готовности вступить в дело. Но кровавое дело до пехоты, не считая героически сражавшихся гарнизонов редутов, пока не доходило: сражение начала драгунская кавалерия А.Д. Меншикова, выведенная в поле перед лагерем.

В шесть часов утра, после нескольких часов сражения, когда первый натиск шведов был успешно отражен, царь Петр I приказал генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву вывести пехотные полки и вместе с гвардией построить на поле битвы перед укрепленным лагерем в две боевые линии. Они должны были стоять лицом к Будищенскому лесу, откуда ожидался неприятель, спиной – к своему лагерю.

В целях наилучшей взаимной выручки каждый пехотный полк был построен в следующий боевой порядок: один батальон – в первой боевой линии, другой – во второй боевой линии. (Больше такого построения в русской армии никогда не будет.) На флангах встала кавалерия из конных солдат-драгун. В резерв было выделено 9 батальонов пехоты, которые оставались в лагере, будучи в готовности выйти в поле. Артиллерия распределялась по всему фронту впереди боевого порядка.

Царь Петр I, объезжая выстроившиеся полки перед продолжением битвы, обратился к Борису Петровичу с такими словами:

«Господин фельдмаршал!

Поручаю вам мою армию и надеюсь, что в начальствовании оною вы поступите согласно предписанию, вам данному, а в случае непредвиденном, как искусный полководец.

Моя же должность – надзирать за всем вашим начальствованием и быть готовым на сикурс во всех местах, где требовать будет опасность и нужда».

В 8 часов утра шведская армия (пехота в одной линии, кавалерия на флангах – в две линии) вновь пошла в атаку. Русские (1-я боевая линия) двинулись ей навстречу. Дойдя на дальность прямого ружейного выстрела, они остановились, «как неподвижные стены, во всякой исправности регула, и не слышно было никакого шума, кроме командующих повелений». Раздались залпы русских ружей и пушек. Шведы отвечали ружейным огнем.

Такое огневое противостояние долгим быть не могло. Шведы, продолжая наступать, ринулись в штыковую атаку, настойчиво стремясь прорвать первую боевую линию русской армии. Правое крыло шведов стало теснить передовой порядок Новгородского пехотного полка, его 1-й батальон. Линия оказалась прорванной почти в самом центре.

Видя это, Петр I оказался здесь в самой гуще рукопашной свалки. Царь лично повел в контратаку 2-й батальон Новгородского полка, стоявший во второй линии. В это время ожесточенный рукопашный бой шел уже почти по всему фронту. Русские драгунские полки стали охватывать фланги боевого порядка королевской армии и угрожать ее тылу. Шведы дрогнули и повсеместно стали отступать от русской передовой линии.

К 11 часам историческая Полтавская битва окончилась блестящей победой русского оружия. В сражении участвовали русские батальоны пехоты первой линии, «а другая до того бою не дошла». Если, разумеется, не считать контратакующий ввод в бой 2-го батальона Новгородского полка. Драгунская кавалерия же трудилась с самого рассвета и до конца баталии.

Полтавская битва закончилась полным разгромом главной королевской армии Швеции, которая через несколько дней на днепровской переправе у Переволочны, капитулировав, прекратила свое существование и больше в своей прежней силе не воссоздавалась. В сражении генерал-фельдмаршал Борис Павлович Шереметев умело руководил действиями центра русской позиции. Русская пехота держалась стойко, не дав инфантерии и кавалерии шведов, наступавшим сперва колоннами, а затем линией, никаких шансов одержать над собой верх.

В наградном списке его имя не случайно стояло первым. Свой долг перед Россией и государем полководец в день Полтавской виктории исполнил с честью. За Полтаву граф Шереметев получил в собственность деревню Черная Грязь и личную признательность государя Петра Алексеевича.

Заслуги петровского полководца Б.П. Шереметева в сражении при Полтаве отмечались не только отечественными историками. Так, американский исследователь Р. Мэсси писал о том викториальном для русского оружия дне:

«Европейские политики, которые раньше уделяли делам царя немногим больше внимания, чем шаху Персии или моголу Индии, научились отныне тщательно учитывать русские интересы. Новый баланс сил, установленный тем утром пехотой Шереметева, кавалерией Меншикова и артиллерией Брюса, руководимых их двухметровым властелином, сохранится и разовьется в XVIII, XIX и XX веках».

…После Полтавской битвы генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев получает царское повеление с полками пехоты и небольшим числом драгунской кавалерии идти вновь в Прибалтику, под город-крепость Ригу. Вместе с генерал-адмиралом Ф.М. Апраксиным ему ставилась задача изгнания шведов с балтийского побережья от Нарвы до Риги и с Карельского перешейка.

Осенью того 1709 года благодаря исторической виктории под Полтавой был восстановлен Северный союз. В июле о том договорились в Потсдаме короли Польши, Дании и Пруссии. Россия вновь обрела союзников. Полтава стала своеобразным «водоразделом» Северной войны: теперь русская армия только наступала далеко за пределами российских границ.

Началась осада Риги. По тому времени она считалась одной из сильнейших городских крепостей в Европе. Ее защищали мощные стены бастионного типа, перед которыми по всему периметру шел широкий и глубокий ров, наполненный водой. На противоположном берегу реки Западная Двина находился отдельно стоящий форт Кобершанц, выполнявший роль предмостного укрепления.

Шведский гарнизон насчитывал 13,4 тысячи человек во главе с генералом Нильсом Штромбергом. Вооружение крепости состояло из 563 пушек, 66 мортир и 12 гаубиц. Рига имела удобный выход в Балтику, защищенный в речном устье отдельно стоящей крепостью Дюнамюнде. Если боевых припасов гарнизон имел вполне достаточно, то с запасами провианта дела оказались намного хуже.

Петр I запретил брать Ригу штурмом, чтобы избежать излишних людских потерь: солдаты были ему дороги. В ходе бомбардировки защитники города оказались в «великом ужасе». Ответная орудийная пальба крепостной артиллерии желаемого результата не давала. В декабре от попадания бомбы взлетел на воздух крепостной пороховой погреб, отчего в осажденном городе погибло много людей.

«В 12 день в самой цитадели взорвало лабораторию с пороховою казною, о чем после показывали вышедшие из Риги, что в то время многое число людей погибло и землею засыпало».

Осада Риги затягивалась, требуя все больше усилий для подвоза боеприпасов и провианта. Генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев как командующий осадным корпусом в ходе бесконечных переговоров и переписок убеждал рижское гарнизонное начальство и градоначальников:

«Гордость уже неприлична шведам, и неужели бедствия не вразумляют их, что время побед для них прошло безвозвратно…»

С наступлением холодов под Ригой для ее блокады с суши остался корпус князя А.И. Репнина. Остальные полки Шереметев распустил по зимним квартирам, назначенным свыше по местам так, чтобы по весне осадные войска собрались в полном составе достаточно скоро.

Зиму генерал-фельдмаршал провел в любимой первопрестольной Москве и своих подмосковных вотчинах. В осадный лагерь под Ригой вернулся весной 1710 года. В войсках свирепствовал голод: Шереметев же писал царю, что запасов провианта хватит до лета. Опустошенные Лифляндия и Курляндия в достатке обеспечить продовольствием русские войска могли только с большим трудом. Море же продолжало оставаться в руках шведов.

Затем началась эпидемия чумы, жертвами которой стало около десяти тысяч солдат и офицеров русских осадных войск. Эпидемия попала и в стан осажденных шведов и горожан. По некоторым данным, в Риге от эпидемии и голода умерло до 60 тысяч человек. Вероятнее всего, эта цифра сильно завышена.

С началом эпидемии чумы Б.П. Шереметев приказал ввести в войсках карантин. Заставы, учрежденные на дорогах, не пропускали людей «из моровых мест». Больных военных людей изолировали от здоровых, из осадного лагеря удалили гражданских лиц. Жгли «очистительные костры» из можжевельника, дымом от которых окуривали курьеров, прибывавших в лагерь, и их почту (письма). Несмотря на эти достаточно жесткие меры, чума устрашающе косила людей.

Петр I, недовольный затягиванием осады Риги, в середине апреля, чтобы выправить положение, послал к Риге светлейшего князя А.Д. Меншикова. Тот, прибыв на место и имея полномочия от царя, ужесточил осаду: Западную Двину перегородили цепями, чтобы воспрепятствовать шведам морем снабжать и подкреплять осажденный гарнизон города. На речном берегу поставили новые артиллерийские батареи. Через месяц деятельный Меншиков уехал из-под Риги.

Рига сдалась 14 июля 1710 года: осада велась русскими настойчиво. Большие людские потери от артиллерийских обстрелов, эпидемии чумы, нехватки съестных припасов, плотная блокада принудили до этого стойко державшийся шведский гарнизон к капитуляции. Повлияло на это и крайнее недовольство горожан, в том числе вооруженных ополченцев. Извне помощь осажденной Риге прийти не могла: устье реки Западной Двины оказалось закрыто для любых морских судов из Балтики.

Согласно условиям капитуляции, королевский генерал-губернатор граф Штромберг и чиновники были выпущены из крепости с личным имуществом, городской библиотекой и архивом. Горожане могли облегченно вздохнуть: самое трудное для них военное время оставалось позади. Русский главнокомандующий от имени своего монарха обещал рижанам сохранение прежних привилегий, законность и порядок.

Шведы выходили из Риги во главе с генералом графом Штромбергом с распущенными знаменами и барабанным боем. Остатки шведского гарнизона, ополовиненного эпидемией чумы (моровой язвы), были отпущены домой в Швецию из Динамюнде на гражданских судах. За время осады в гарнизонных трех рейтарских, 7 драгунских и 12 пехотных полках осталось всего 5132 человека, из которых 2905 значились больными, не способными сражаться людьми.

Последние из гуманных соображений отпускались на родину: «Те больные отпущены на родину по трактатам с нашим штап-офицером в Динаменде-шанцам, которых там приняв, отправили морем в Швецию на транспортных судах».

Генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев принял решение оставить часть сдавшегося рижского гарнизона в качестве военнопленных. Такой мерой предполагалось побудить официальный Стокгольм отпустить из плена русских солдат и офицеров, захваченных в нарушение договоренности под Нарвой в 1700 году по приказу короля Карла XII. Всего было задержано 250 человек и «знамен 12».

Но это было еще не все. «Понеже в капитуляции постановлено, которые лифляндцы и других городов (бывших Короны Швецкой, взятых чрез оружие российское) обретаются, те могут назватися росийскими подданными, и потому Выборгской и Карелской полки задержаны, ибо тогда оные крепости уже был взяты».

Из рижского гарнизона на завоеванной русской армии прибалтийской территории после капитуляции с соизволения генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева осталось «природной» лифляндской шляхты, то есть местного дворянства, 110 человек. В их числе были: один генерал, 5 полковников, 20 подполковников «в том числе от фортификации один», один королевский генерал-адъютант, 19 майоров, один комиссар, остальные – младшие офицеры и «асессоры», а также один шляхтич в чине рядового драбанта. Они стали «новоподданными лифляндцами», то есть гражданами Русского царства.

В крепостной город для занятия караулов вошли четыре полка русской пехоты – Гренадерский, Бутырский, Псковский и Устюжский. Задачу обеспечения порядка в оставляемой шведами Риге командующий возложил на генерал-майора Савву Айгустова. В «Гистории Свейской войны» официальная капитуляция Риги описана так:

«И когда приближился фельтмаршал к воротам, тогда ему рижский ма(г) истрат при отдании комплемента поднесли на подушке бархатной 2 ключа золотые. И по принятии ключей в самый въезд палили со всего города и цитаделя из всех пушек…»

После этого в королевском дворце, в его кирхе генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев принял присягу от знатных людей города Риги: «…Шляхта и духовныя особы учинили публичную присягу, в которой подписались все своими руками и печати приложили». В городской ратуше перед генерал-фельдмаршалом на верность России публично присягнул весь состав рижского магистрата.

Торжественная церемония приведения уже бывшего владения Шведского королевства города Риги к присяге на верность государю «всея России» Петру Алексеевичу закончилась следующим актом: «А потом в городе вместо швецких гербов по воротам и у двора королевского поставлены гербы российския».

О капитуляции города-крепости Борис Петрович Шереметев незамедлительно сообщил Петру I в Санкт-Петербург, зная, что тот с нетерпением ждет от него желанное известие. Подробнейший рапорт о взятии Риги, сдаче гарнизона и приведении города к присяге на верность России будет отправлен царю несколько позднее.

«Письмо Ваше о здаче Риги, – благодарно сообщал Петр I творцу виктории Борису Петровичу, – я с великой радостию получил (и завтра будем публично отдавать благодарение Богу и триумфовать). А за труды Ваши и всех, при Вас будущих, зело благодарствую и взаемно поздравляю. И прошу огласить сие мое поздравление всем».

Петру I было о чем вспомнить город Ригу, часть Шведского королевства. Вспомнить свое неудачное пребывание в ней в 1697 году, во время Великого посольства, когда ему местные власти не показали крепость и ее фортификации: «Правда, Вам веселее на нее глядеть, как нам было за 13 лет, ибо ныне они у Вас, а тогда мы у них были за караулами».

После Риги пала крепость Динамюнде, находившаяся на острове в устье реки Западная Двина. Ее гарнизон состоял из 1900 человек (половина вымерла от эпидемии чумы) и имел 198 пушек, 14 мортир и 13 гаубиц. Море плескалось прямо под крепостными стенами. В начале августа остатки осажденного гарнизона Динамюнде капитулировали.

Обстоятельства взятия этой шведской крепости, сторожившей подступы к Риге со стороны Балтийского моря, таковы. После падения Риги коменданту Динамюнде было послано письмо генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева с предложением капитулировать на почетных условиях. Тот ответил отказом, после чего «оную фортецию (стали) бомбардировать». После этого последовала сдача крепости Динамюнде. В «Гистории Свейской войны» о том говорится так:

«А камендат, видя, что город Рига уже взята, и сикурсу ожидать неоткуды, а в Динаменде во всем имеетца скудость и изнеможение, то в 1 день августа прислал он капитуляцию к фельтмаршалу з депутатами…

И оную фельтмаршал высмотря и поставя на мере, что прилично, подписав, послал в Динаменд. И по той капитуляции в 8 день августа оная крепость здалась».

В крепости Динамюнде русскими трофеями стали 225 различных орудий, в том числе 6 «порченых», более 43 тысяч пущечных ядер, 130 бочек с порохом, 130 ящиков с мушкетными пулями, 1779 фузей «годных и негодных», много прочего оружия, боевых припасов, различного имущества и… почти ничего из запасов провианта.

Рига стала девятой взятой шведской крепостью в полководческой биографии Бориса Петровича. В ознаменование ее взятия царь подарил ему ключи от городских ворот, изготовленные из золота, весом в три фунта. Они стали семейной реликвией графов Шереметевых наряду с кавалерийским седлом короля Карла XII, взятого с поля Полтавской битвы. Такими реликвиями в кругу высшего генералитета можно было только гордиться.

Через неделю после взятия Динамюнде генерал-фельдмаршал получил царский указ – спешно ехать в Польшу и возглавить стоявшие там русские войска. Ожидалось нападение турок и крымчаков, которые хотели восстановить на польском престоле Станислава Лещинского (Станислава I), изгнанного из Речи Посполитой. Разумеется, это было делом короля Карла XII, который, потеряв армию, укрылся во владениях Оттоманской Порты.

Было ясно, что вокруг России, армия которой успешно воевала, затевается опасная по возможным последствиям интрига. Царь Петр I, который мог опять лишиться союзника в лице польского короля Августа II Саксонского, в письме графу Б.П. Шереметеву отмечал крайнюю важность возлагаемого на него поручения:

«Хотя б я не хотел к Вам писать сего труда, однако ж крайняя нужда тому быть повелевает, чтоб Вы по получении сего указу ехали своею особою в Польшу».

Путь из-под Риги в польские пределы был опасный, поскольку эпидемия чумы своей силы еще не потеряла. Борис Петрович, которого самого судьба в чумной год хранила, проезжая со всеми мерами предосторожности по «моровым местам», потерял некоторых «людей дому своего» (из прислуги) и лучших лошадей. О том и другом он сильно сожалел.

В частном письме своему старому боевому товарищу генералу Я.В. Брюсу генерал-фельдмаршал жаловался на случившееся: «Николи такого страху и нужды не подносил и николи так беспокоен не был, как сего времени». Было от чего беспокоиться: чума унесла в тот год очень много человеческих жизней.

Стать во главе русских войск на польской территории графу Шереметеву не довелось. Он еще не успел доехать до места своего назначения, как его догнал царский курьер с приказанием возвратиться в Ригу. Причина тому по военному времени оказалась веской. В действующей армии дела со снабжением провиантом оказались настолько плохи, что нужно было добывать его всячески всюду, где стояли войска. Они, оторванные от пределов России, где находились тыловые армейские магазины, испытывали крайнюю нужду в доставке продовольствия.

Добывать провиант в землях Лифляндии и Курляндии, опустошенных уже затянувшейся войной и эпидемией «моровой язвы», было крайне сложно. По словам самого Бориса Петровича, в завоеванной Прибалтике «везде места опустелые и мертвые». Опять приходилось заниматься тыловыми хлопотами с теми же затруднениями, что были и раньше, «быть в печали».

О том, как трудно приходилось ему исполнять царское повеление, лучше всего свидетельствует личная переписка полководца, относящаяся к тому году. На бедственность положения с провиантом и его сбором для армии он сетует в письме своему старому другу Федору Матвеевичу Апраксину: «Повелено то делать, разве б ангелу то чинить, а не мне, человеку». Сбор провианта подвигался медленно, со скрипом. Оттого солдатский паек был сильно урезан.

Наступила осень 1710 года. В ее конце пришла тревожная весть – Оттоманская Порта объявила войну России, своей северной соседке. Во многом это было дело рук беглого короля Карла XII, укрывавшегося в османских владениях. Турция тогда была сильной в военном отношении державой. Россия в ответ объявила войну Оттоманской Порте только 25 февраля следующего, 1711 года:

«Февраля в 25 день, то есть в день воскресный, его величество был в Успенской церкве у молебна, где объявлен публичной о розрыве «с турецкой стороны» миру манифест».

Военные действия сторонами начались далеко не сразу. Только в конце декабря 1710 года царь Петр I прислал указ, по которому генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев должен был быть готов отослать большую часть подчиненных ему полков из Прибалтики на юг. По сути дела, с театра Северной войны на войну Турецкую уходила почти вся русская полевая армия. Было ясно, что открытие боевых действий против турок и крымского хана – дело не долгого времени.

Государь пока не требовал к себе полководца. Шереметеву предписывалось же «остатца в Риге на время и трудитца, чтоб собрать провианту на рижский гарнизон на семь тысяч на год». Это означало, что гарнизон завоеванной столицы Лифляндии был определен в 7 тысяч солдат и офицеров. Шведы еще совсем недавно держали в Риге гораздо больше войск.

Год 1710-й закончился весьма успешно для петровской России, и личный полководческий вклад генерал-фельдмаршала графа Б.П. Шереметева смотрелся весьма значимым и бесспорным. Показательно, что это подчеркивали иностранные дипломаты в своей переписке с европейскими столицами. Вице-адмирал датского флота Юль Юст, посол союзной Дании в России, выразительно поведал о том в своих мемуарных записках:

«Кампания нынешнего лета закончилась так счастливо, что о большом успехе нельзя было мечтать. В самом деле, в одно лето царь взял восемь сильнейших крепостей… и благодаря этому стал господином всей Лифляндии, Эстляндии и Кексгольмского округа. Ему больше ничего не оставалось завоевывать.

Успех был тем беспримернее, что при взятии названных крепостей было меньше расстреляно пороху, чем в ознаменование радости по случаю всех этих побед и при чашах в их честь…»

Действительно, в кампании 1710 года русские войска под командованием петровских полководцев графов Б.П. Шереметева и Ф.М. Апраксина полностью осуществили намеченный царской рукой план продолжения войны. От шведских войск было очищено балтийское побережье от Нарвы до Риги и Карельский перешеек, находившийся в опасной близости от Санкт-Петербурга.

Можно было считать, что «окно в Европу» пробито с большой надежностью. И дело было даже не в том, что из года в год русский Балтийский флот быстро рос на глазах у всей пораженной тем Европы. Теперь русские корабли и торговые суда могли свободно плавать по Финскому заливу, а при желании – в открытых водах самой Балтики, вплоть до Датских проливов. В новом же году пришлось воевать на юге.

…Русская армия выступила из Риги в поход на далекий юг в январе 1711 года. Сам генерал-фельдмаршал выехал из города в сопровождении конвоя и небольшого личного обоза несколько позднее, 11 февраля. Он скоро догнал полки, маршировавшие по разбитым дорогам. Ранняя весна, дожди и половодье доставляли в пути немало хлопот и задержек: люди изнурялись, лошади – обозные, артиллерийские и верховые теряли силу. Часть войск ночевки проводила под открытым небом и моросящим дождем.

Царь Петр I тем временем торопился со сбором армии в единое целое, чтобы опередить армию турецкого султана в переходе через полноводный Дунай. Она тоже собиралась со всех окраин Оттоманской Порты не самым быстрым образом. Главные же силы русской армии, прежде всего ее пехота, шли от Риги, от берегов Балтийского моря походным порядком.

Сам Петр I вступил в поход только в день объявления войны Османской державе – 25 февраля. В этот день царь с гвардией и ее артиллерией выступил из Москвы. Для ускорения движения преображенцы и семеновцы были посажены на лошадей. В то же время из Риги на юг в дальний путь была отправлена армейская артиллерия (98 пушек, 13 мортир и 2 гаубицы) с боеприпасами к ней.

Петр I опять в письмах подгоняет неторопливого в походных делах Бориса Петровича Шереметева: «А маршировать весьма нужно, понеже ежели пехота не поспеет, а неприятель на одну конницу нападет, то не без великова страху (для нас. – А.Ш.)».

Встреча полководца и армии с государем состоялась в городе Слуцке, то есть через два месяца после выступления из Риги. Там Петр I устроил военный совет, который состоялся 12 апреля. Помимо царя и Шереметева, в нем участвовало немного ответственных лиц: генерал барон Л.-Н. Аларт, канцлер граф Г.И. Головкин и русский посол в Польше князь Я.Ф. Долгорукий. Обсуждались дела походные.

На военном совете перед Б.П. Шереметевым поставили следующую задачу: с армией, имея трехмесячный запас провианта, прийти к Днестру не позднее 20 мая. Генерал-фельдмаршал возражал, поскольку армия после кампаний 1709 и 1710 годов устала, ее нужно снабдить дополнительным вооружением и боеприпасами, обмундированием, провиантом, лошадьми и обозными телегами.

Знакомый с предстоящим театром военных действий из разных источников, Борис Петрович считал, что к назначенному сроку армии выйти к Днестру по весенним дорогам трудно. Он говорил, что «понеже переправы задерживают, а артиллерия и рекруты еще к Припяти не прибыли; и обозы полковые многие назади идут».

На военном совете в Слуцке вопрос о провианте прозвучал с большой тревогой. На Украине, где Петр I надеялся найти продовольственные запасы, в предыдущем году случился плохой урожай. К этой беде добавился еще и падеж скота. Времени на подвоз провианта из других, более отдаленных мест уже не имелось: доводы на то высказывались веские.

Но Петр I с упрямством самодержца стоял на своем. На серьезное и обоснованное мнение опытного в организации походов много повоевавшего Б.П. Шереметева, поданное ему в письменном виде, государь дал ответ решительный и, как потом оказалось, скоропалительный: «Поспеть к сроку, а лошадей, а лучше волов купить или взять у обывателей».

…В неудачном Прутском походе 1711 года генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев официально опять назывался главнокомандующим русской армией. Петру I хотелось одержать после Полтавской виктории убедительную победу еще и над турецким султаном, у которого нашел убежище его соперник король Карл XII, много интриговавший против царя, своего соперника-победителя.

Петр I повел русскую армию в поход, надеясь на обещанную помощь господарей Молдавии и Валахии войсками и продовольствием. Но он, по сути дела, не получил в Дунайских княжествах ни того, ни другого.

С наступлением погожих майских дней государь приказал генерал-фельдмаршалу Шереметеву с авангардным отрядом вступить в пределы Молдавии, «чтобы своим присутствием оказать нравственную поддержку христианскому населению» Дунайских княжеств Молдавии и Валахии. О Балканах напрямую речь тогда еще не шла.

Шереметевскому авангарду в составе 13 драгунских и 2 пехотных, посаженных на лошадей полков предписывалось быстро пройти к крепости Исакче в низовьях Дуная и захватить или уничтожить там мост через Дунай. То есть речь шла о дальнем кавалерийском рейде крупными силами. Но такими маршрутами русская армия в походах еще не ходила, с местными условиями знакома не была, и потому почти сразу она столкнулась с разного рода препятствиями на своем пути.

Однако эти планы стали рушиться уже в самом начале Прутского похода. Два драгунских полка, посланные к Рашкову для устройства моста через Днестр, были встречены крупными силами турок, пришедшими из Бендерской крепости, и крымской конницей. Когда в Рашков прибыл генерал-фельдмаршл Б.П. Шереметев, то здесь его ожидало известие от молдавского господаря (князя) Димитрия (Дмитрия) Константиновича Кантемира: армия великого визиря Балтаджи Мегмет-паши выступила из Адрианополя к Исакче.

Прутский поход действительно начинался трудно. Его организация легла на плечи главнокомандующего армией. Царь торопил события и потому настойчиво советовал Борису Петровичу: «Как наискоряе поспешать в указное место». И Шереметев «поспешал», но… как мог. Поэтому ведомые им войска опаздывали с прибытием в назначенный срок на берега Днестра.

Именно это подтолкнуло самодержца на экстраординарную меру – он послал к главнокомандующему гвардии подполковника князя В.В. Долгорукого, известного в истории кровавого усмирителя Булавинского восстания на Дону. Он, по повелению царя, должен был генерал-фельдмаршала «понуждать, чтобы пройтить по приезде ево в три или четыре дня».

Была и другая царская помощь Шереметеву в походной жизни. С князем Долгоруким прибыл хорошо знавший балканские дела Савва Лукич Рагузинский, ставший при главнокомандующем русской армией дипломатическим советником. На него можно было положиться в общении с властями и Молдавии, и Валахии.

Гвардии подполковник князь В.В. Долгорукий, нагнавший Шереметева 12 мая в Немирове, мало что мог изменить. 40-тысячная армия перешла реку Днестр не 20 мая, как требовал Петр I, а десять дней спустя. Такое «опоздание» позволило турецкой армии, выдвигавшейся на север еще медленнее, без помех переправиться через Дунай.

Узнавший о том царь в письме не промедлил с выговором генерал-фельдмаршалу: «И ежеле б по приказу учинили, то б, конечно, преже туркоф к Дунаю были, ибо от Днестра только до Дуная 10 или по нужде 13 дней ходу». Но такие желаемые сроки прибытия к переправам через Днестр писаны были только на бумаге: в походной жизни все бывает несколько иначе и причинами могут стать самые разные обстоятельства.

За десятидневное промедление с выходом к Днестру досталось от государя и царскому гвардионцу князю Долгорукому: «Зело удивляюсь, что Вы так оплошно делаете, для чего посланы. Ежели б так зделали, как приказано, давно б были у Дуная».

Начатый в самом начале 1711 года, еще в условиях зимы, марш русской армии с самого начала проходил в исключительно трудных условиях. Недостаток провианта приводил к настоящему голоду. Еще хуже было с фуражом для лошадей, пока не зазеленела трава. В весеннее половодье реки и речушки порой форсировались по горло в воде: бесконечным переправам не было счета. Потом, уже летом, к голоду добавилась жажда, а холодные купанья сменились невероятной жарой в степях Бессарабии, особенно в среднем течении Прута.

Поскольку армейские войска двигались не в одной колонне, командовавшие ими генералы, и прежде всего Шереметев и Петр I, постоянно вели между собой переписку. Письма Бориса Петровича к царю и от него к нему сохранились до наших дней, и поэтому из них можно вполне достоверно судить о том, в каких условиях проходил Прутский поход.

Показательно, что больше всего беспокоили вопросы снабжения, особенно провиантом, и когда армия только выступила, и когда она вошла на территорию Дунайских княжеств. Больших возимых запасов продовольствия войска не имели, как собственно говоря, виделось на протяжении всей Северной войны. Поэтому не случайно читать в письмах главнокомандующего к царю такие строки:

«Я в провианте с сокрушением своего сердца имел и имею труд, ибо сие есть дело главное…»

«Оскудения ради хлеба начали есть мясо. Тако ж имею великую печаль, что хлеба взять весьма невозможно, ибо здешний край конечно разорен…»

Шереметев, перейдя Днестр у Рашкова, выступил на юг, но было ясно, что ему, имевшему под своим командованием пока всего лишь 14 тысяч войска, не по силам будет сдержать султанскую армию на дунайской переправе у Исакчи. До той переправы надлежало еще и дойти: невозможность этого становилась явью.

Тогда Шереметев повернул к Яссам, чтобы там получить обещанную господарем Молдавии (и возможно, господарем Валахии) помощь провиантом. Молдавский же господарь Кантемир обязался поставить для русской армии до 10 тысяч голов убойного скота и месячную норму прочего провианта для 30-тысячной армии. Но этого было мало, поскольку в армейских обозах провианта уже почти не оставалось.

События вступления русских войск в пределы Дунайских княжеств в «Гистории Свейской войны», а Прутский поход 1711 года стал как бы ее частью, описаны кратко и сдержанно:

«Того же 30-го дня (мая) получена ведомость, что фельтмаршал Шереметев с ковалериею пришел на воложскую границу к реке Днестру. И хотя там неприятелей татар было немало, однако под местечком Рашковым помянутую реку он, фельтмаршал, безо всякого препятия перешел и, отбив их, пришел близь Ясов и послал туды брегадера Кропотова с силною партиею для принятия господаря волоского князя Димитрия Кантемира, которой пред тем за несколко времени капитуляцию к его царскому величеству в Полшу чрез своего присланного о своем подданстве учинил».

Шереметевское донесение о том Петр I, который выступил в поход вместе со своей «походной женой» Екатериной, получил в Сороках. В ответном письме царь приказал генерал-фельдмаршалу брать провиант у местного населения силой, если оно откажется поставлять его добровольно, то есть за деньги. Царь писал:

«Извольте нам дать знать подлинно: когда до вас дойдем, будет ли что солдатам есть, а у нас кроме проходу до вас, ничего провианта, ни скота нет».

Господарь Димитрий Кантемир прибыл в русский стан со своим войском из около 6 тысяч человек, плохо обученных и вооруженных. Господарь же Валахии Константин Бранкован (Брынковяну, господарь мултянский) отказался оказать помощь царю Петру I: турки во всем своем множестве уже подошли к перправе через Дунай и могли обрушиться на валашские земли.

Тогда в рейд с задачей захватить на берегах Дуная крепость Браилов был отправлен генерал Е. Ренне с 7 драгунскими полками, что было половиной кавалерии русской армии (7 тысяч или, по другим данным, 5600 конных солдат). Драгуны Браилов взяли, удерживали крепость (замок) пять дней и после того, когда стало ясно, что русская армия на берега Дуная не придет, оставили Браилов.

Русская армия в составе четырех дивизий переправилась через Прут 25 июня. Получив известие о том, что армия великого визиря тоже собирается перейти на правый берег Прута, Петр I выслал к месту ожидавшейся переправы вторую половину армейской драгунской кавалерии под начальством генерал-фельдмаршала на русской службе Януса фон Эберштедта. Тот вступить в бой с еще не подошедшими турками не решился, отправив царю ложное донесение о том, что его атакуют янычары с артиллерией, и, нарушив петровский приказ, ушел с места переправы. А турки к тому времени еще не построили мост через Прут, и сообщение о том тоже было ложным.

Прутский поход продолжался. Кавалерия русской армии во главе с Шереметевым вышла к Пруту 5 июля. За ней тянулись пехотные полки, артиллерия, обозы. Главнокомандующий устроил военный совет, что было его прямой обязанностью. Совет решил медленно («не поспешая») идти вниз по течению реки, берега которой уже местами стали утопать в камышовых болотах. Полагали, что без пехоты опасно встречаться с турками, уже перешедшими через Дунай у Фальчи.

Армия великого визиря все не давала о себе знать. Зато на горизонте постоянно маячила крымская конница, тревожа боевое охранение армии. Ее разъезды с каждым днем все больше и больше увеличивались числом всадников. Они толпами то появлялись вдали, то исчезали из пределов видимости, не приближаясь, однако, к походной колонне русских войск.

Точными сведениями о численности и местонахождении армии великого визиря ни царь, ни генерал-фельдмаршал не располагали. Источники этих сведений говорили о том разно. Молдавский господарь Дмитрий Кантемир и дипломаты канцлер Головкин и подканцлер Шафиров сообщали о сорока – пятидесяти тысячах турок-османов под знаменами великого визиря, не считая конницы крымского хана из рода чингизидов Гиреев.

Эти данные резко разнились с донесениями «шпигов», рассылаемых вперед главнокомандующим. Они доносили Шереметеву о 200-тысячном соединенном турецко-татарском войске, которое тоже «не поспешая» двигалось на север вдоль берегов все той же реки Прут, впадавшей в Дунай не столь далеко от его устья. Вне всякого сомнения, что таких же «шпигов» посылал вперед себя и великий визирь.

Все источники разведывательной информации (господарь Молдавии, свои дипломаты, «шпиги») сходились в одном: они уверяли, что турки «в великом страхе», «не имеют куражу и сами себе пророчествуют гибель». Такие сведения только успокаивали, снимали тревогу, но мало заботили перед скорой встречей с султанским воинством.

События Прутского похода показывают, что царь Петр I надеялся на восстание христианских народов Балкан против векового османского владычества. Действительно, такие вооруженные выступления балканских христиан в истории вспыхивали постоянно то в одной области, то в другой. Можно было рассчитывать на бунт в османских войсках, что случалось не редко, особенно в рядах привилегированной султанской янычарской пехоты. История свидетельствует, что янычары не раз меняли в Стамбуле (Константинополе) султанов.

В начале июля турецкие войска и крымская конница появились перед походным лагерем авангарда русской армии, которым командовал сам Б.П. Шереметев. Сюда же срочно вызываются шедшие за авангардом дивизии генералов А.А. Вейде и князя А.И. Репнина, гвардейские Преображенский и Семеновский полки, артиллерия.

Походный лагерь оказался плохой, неудобной позицией для встречи армии великого визиря и конницы крымского хана. Со стороны казалось, что многочисленный неприятель одним ударом сомнет русских, вчетверо меньших по численности. Тогда царь и генерал-фельдмаршал под натиском вражеских конных полчищ отвели полки на милю от первоначально занимаемой позиции, успешно отбиваясь ружейной и пушечной пальбой. Русские войска вышли в долине Прута туда, «где место пространнее». Там и состоялось сражение, которое решило судьбу Прутского похода 1711 года.

Слабая подготовленность петровской армии к войне с Оттоманской Портой сказалась скоро, точнее – в один день генеральной баталии. На берегах реки Прут походный лагерь русской армии оказался в окружении огромных по численности войск великого визиря и крымского хана. Однако две массированные атаки янычарской пехоты были отбиты с небывало большими для нее потерями: более семи тысяч человек убитыми, не считая раненых. После этого янычары взбунтовались и отказались до конца идти в третью атаку. Для великого визиря и крымского хана это было крахом полководческих намерений.

Само же сражение 9 июля на берегу Прута длилось весь день допоздна. Походный лагерь русской армии османы брали яростным штурмом, но так и не смогли ворваться в него, хотя и положили для победы немало людей. Они сумели только создать плотное кольцо окружения вокруг укрепленного полевого лагеря русских на достаточно безопасном удалении.

Ночью обе стороны вели взаимный обстрел из орудий. Турки и крымчаки иногда подступали к русскому лагерю, окруженному рогатками (непреодолимым препятствием прежде всего для конницы и для пехоты), и пытались их растащить. Но всякий раз такие попытки заканчивались заметным уроном для нападавших османов, понесенным от беглого, убийственного пушечного огня. Ядра и картечь, ружейные залпы косили их разъяренные толпы.

10 июля стороны начали переговоры, которые велись не от имени русского царя, а от имени главнокомандующего армией России. Продолжались они и на следующий день. Между тем напряжение нарастало с каждым часом: русская армия не могла долго находиться в том положении, в какое она попала на берегу Прута.

Когда в русском стане на военном совете принималось решение прорываться с боем на север, если турки потребуют сдачу, в ставке великого визиря началась процедура подписания мира. Под решением военного совета подписались все его участники, начиная от младшего по чину до старшего в армии по чину. Последнюю подпись под этим документом без колебаний поставил как армейский главнокомандующий генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев. По сути дела, он затвердил единодушное мнение участников военного совета.

На том военном совете его участники единодушно приняли предложение, подготовленное и зачитанное самим Борисом Петровичем. Его суть сводилась к следующему: капитуляция категорически неприемлема, мир с турками на берегах Прута возможен только при условии возвращения в Отечество с оружием. Если мирного соглашения с великим визирем достичь не удастся, то следует принять бой, но не уронить чести российского воинства.

На состоявшемся втором военном совете были уточнены детали прорыва русской армии. Было решено бросить все лишнее имущество (армейские «тяжести»). «Лошадей артиллерийских добрых взять с собою, а худых – не токмо артиллерийских, но и всех – побить и мяса наварить или напечь». Все съестное решили поделить поровну между полками: запасы провианта были уже на исходе.

Считается, что, к счастью, подканцлер (вице-канцлер) барон Петр Павлович Шафиров заключил мир (вернее – пока перемирие в войне) с весьма снисходительными для России и царя Петра I условиями. Его дипломатическая кухня и условия по сей день вызывают немало споров среди исследователей. Русская армия непобежденной уходила из дунайских владений Блистательной Порты (так турки-османы называли в ту эпоху свою державу).

12 июля русская армия пришла в движение: ее полки стали покидать Прутский лагерь и переходить на противоположный речной берег. При этом соблюдались все необходимые меры предосторожности. После этого армейская походная колонна потянулась на север, в обратный путь. 17 июля русские войска вышли из Молдавии.

Потери людей в армейских рядах от болезней, голода и жажды в ходе Прутского похода были огромны: 27 285 человек, из которых боевых было только 4800 человек. Петровская армия выступила в поход, имея провианта в действительности всего лишь на восемь дней (!). Надежды на господарей Молдавии и Валахии не оправдались.

Армия великого визиря и конница крымского хана тоже понесли не меньшие потери, хотя точной цифры нет. Известно, что во время атак на русский лагерь у берега реки Прут 9 июля только янычарская пехота потеряла убитыми 7–8 тысяч человек. Болезни, особенно дизентерия, тоже косили ряды турок. Иностранцы, состоявшие при султанском полководце, свидетельствовали: «Во время пребывания турок на Дунае среди войск свирепствовала дизентерия, и ежедневно умирало 300 или 400 человек».

После того как опасность миновала, царь Петр I покинул армию и уехал с частью лейб-гвардии в Варшаву: Северная война продолжалась, поскольку Шведское королевство было еще сильно на море, ожидало поддержки от Англии и надеялось на лучшие для себя времена. В Стокгольме о мире тогда не «радели».

К чести Петра Великого, он постарался разобраться в неудачах Прутского похода и принял хирургические меры по оздоровлению командного состава армии. С русской службы были уволены 12 генералов, 14 полковников, 22 подполковника и 156 капитанов из числа наемных иностранцев. Их должности заняли русские офицеры, хорошо зарекомендовавшие себя в боевых действиях.

Дальнейшее командование отходившей русской армией вверялось генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву. Войска расходились по предписанным им местам дальнейшего нахождения, становясь там на квартиры. Убыль в людях пополнялась за счет новых рекрутских наборов.

Сам главнокомандующий с главными армейскими силами остановился на Украине, поскольку Турецкая война формально еще не закончилась, и от противной стороны можно было ожидать всякого. Прежде всего, приходилось остерегаться грабительских набегов крымчаков, главной целью которых во все времена являлось взятие полона, который затем продавался на невольничьих рынках (особенно большой был в крепости Кафе, современной Феодосии) в рабство. Рабы-славяне и христиане затем расходились по всем уголкам огромной Оттоманской Порты.

Неудача в Прутском походе трагической строкой вошла в личную жизнь полководца Шереметева. По условиям мира туркам отдавалось несколько именитых заложников (аманатов). Среди них оказался и сын главнокомандующего – Михаил Борисович, бывший уже в чине генерал-майора. Ему суждено было умереть на чужбине, по пути из султанской столицы на родину. Заложники-аманаты сперва содержались в знаменитой стамбульской тюрьме – Семибашенном замке, а потом были переведены на русское посольское подворье. В Стамбул аманатом поехал и подканцлер П.П. Шафиров, который лично много сделал для подписания перемирия на берегах Прута. И его турецкая сторона захотела видеть в аманатах.

Шереметев-младший, познававший науку воевать под знаменами своего отца, вырос в умелого генерала. Именно ему, будучи еще в чине полковника, удалось поразить шведов на поле боя в сентябре 1701 года. Еще до большой Эрестферской победы Шереметева-старшего он, командуя сводным отрядом в 11 тысяч человек, нанес неприятелю поражение у Репнинской мызы и обратил его в бегство.

Победа была, пусть и небольшая и одержанная с превосходством в силах, но знаковая для начального периода войны. Шведы тогда потеряли около 300 человек только убитыми, две пушки и сотню ружей (фузей). Благодаря внезапности хорошо организованной атаки русские потеряли в бою всего девять человек. Иными словами, Шереметев-младший обещал вырасти в большого военачальника еще при жизни родителя.

Пребывая на Украине, Борис Петрович занимался не только делами военными, но и дипломатическими. Он отслеживал действия турецкого султана и его дивана (кабинета министров) по отношению к России и интриги шведского короля, ставшего теперь для турок нежелательным гостем. Наблюдал за Крымским ханством, вассалом султана. В его штаб-квартире люди, занимавшиеся дипломатией, стали частыми гостями.

Главнокомандующий вел переговоры с османами, которые требовали вывести русские войска с Правобережной Украины, то есть из польских владений, передать им Азов, срыть Таганрог на Азовском море и Каменный Затон на Днепре, уничтожить Азовский флот и верфи в Воронеже и в других местах, где строились корабли для южных морей. Иными словами, петровская Россия должна была разоружиться на своем юге.

Генерал-фельдмаршал Шереметев умело тянул, по наказу царя Петра I, время, дипломатическими проволочками воздействовал на султана, чтобы тот поскорее выпроводил Карла XII из своих пределов в далекую Швецию. Турки уже давно не знали, что им делать с таким нежеланным гостем, обосновавшимся в Бендерах, да еще с немалым числом телохранителей.

Султан и часть его окружения помышляли о новой войне с Россией. Но в самой Блистательной Порте было неспокойно: на ее окраинах, то там, то здесь вспыхивали мятежи местных властителей. Дипломатическая переписка тянулась долго, но рано или поздно мир все же должен был быть заключен с потерями для России.

Шереметев, естественно, беспокоился о судьбе сына, им же отданного в аманаты. Заложники писали из Константинополя графу Борису Петровичу как лицу, уполномоченному государем вести непростые переговоры. Они умоляли его способствовать передаче туркам Азовской крепости, чтобы облегчить их незавидное положение:

«Буде можете, помогайте для Бога, дабы не погибнуть нам…»

«…Извольте ведать, что мы от них нарочно на погубление войску отданы будем».

Полученное генерал-фельдмаршалом в первый день нового 1711 года письмо весьма его встревожило. Сын и подканцлер Шафиров убеждали, что турки все равно продолжат войну, даже если и получат обратно Азов и потому эту крепость отдавать им не надо. Им же, заложникам, все равно будет плохо:

«Мы чаем, что над нами, как над аманатами, поступит султан свирепо и велит нас казнить, а не в тюрьму посадить».

К тому, что написал Шереметев-младший о складывавшейся ситуации, дипломат Шафиров своей рукой сделал приписку, не менее тревожную для Шереметева-старшего:

«Мы уже весьма в отчаянии живота (жизни) своего. Прошу чрез Бога показать милость ко оставшимся моим, а мы с сыном твоим уже еле живы с печали».

В таких трудах и заботах у Б.П. Шереметева прошел весь остаток 1711 года. В ноябре он, без царского на то указа, решил вывести войска с территории Польши, то есть с Правобережной Украины. Петр I при армии отсутствовал, и генерал-фельдмаршалу пришлось во второй половине года полагаться на свое разумение, а не на царские распоряжения с берегов Невы, которые могли прийти с запозданием, будучи приняты с незнанием обстановки и переговорного процесса.

Выводя русские войска с польской Правобережной Украины, Борис Петрович ошибся в своих расчетах. Отвод армии не предотвратил объявления Оттоманской Портой о возобновлении войны. Однако 2 января 1712 года османы получили такой желанный для них Азов (крепость была разрушена до основания), и военный конфликт удалось уладить. Отдача Азовской крепости однозначно решала судьбу Азовского флота, то есть его утрату для России.

Таким для России стал эпилог Прутского похода петровской армии. Результаты двух Азовских походов юного царя Петра I были утрачены: призрачное «окно в Европу» через южные моря оказалось потерянным. Вернет потерянное Петром Великим на юге только всероссийская императрица Екатерина II, она же Екатерина Великая. Случится же это через более чем половину XVIII столетия. После двух Русско-турецких войн, или, как их называли в старой России, Екатерининских турецких войн.

Показательно, что Петр I за Прутский поход, который лишил Россию, кроме флота на Азовском море, крепости Азов и Таганрогской морской гавани, наградил всего трех человек. Среди них значился граф Борис Петрович Шереметев, получивший за походные заслуги «знатный» дом в Риге, который ранее принадлежал подданному короля Швеции.

Такое число-минимум награжденных свидетельствовало о том, что после неудачного предприятия было не до торжеств и пожалований. После похода в турецкие пределы, пошатнувшего, впрочем, ненадолго, личный авторитет царя-полководца и его ближайших помощников из числа высшего генералитета русской армии, ратные не заканчивались.

После заключения конечного варианта мирного договора между Россией и Оттоманской Портой необходимость пребывания русской армии на Украине отпала. К тому же 15 марта 1712 года генерал-фельдмаршал получил из Константинополя весть о том, что его сына и подканцлера Шафирова перевели из заточения в Семибашенном замке на русское посольское подворье. То есть теперь они в аманатах не значились. Борис Петрович оставляет войска и уезжает в Москву. Путь до нее был недалек.

…В том же марте месяце 1712 года генерал-фельдмаршал прибыл в родную для него первопрестольную Москву. Здесь 60-летний граф женился на красавице вдове Анне Петровне Салтыковой. Ее первым мужем был боярин Л.К. Нарышкин, дядя Петра I. Считается, что инициатором женитьбы был сам царь. После свадьбы полководец вернулся к армии. Около двух лет он провел на южных границах России.

Там он тяжело пережил смерть сына по пути из Стамбула на родину. Шереметев-старший писал своему старому товарищу графу Ф.М. Апраксину: «При старости моей сущее несчастие постигло». Соболезнование высказал и государь.

Новое царское повеление он получил в строящемся Санкт-Петербурге, куда приехал в феврале 1714 года и сразу же был навещен Петром I. Русские войска направлялись в Померанию, на балтийские берега современной Польши. Боевые действия против шведов велись и на территории соседнего Мекленбурга.

В предыдущие годы союзники по Северному союзу изгнали шведов из Померании, но они оставались еще в крепостном Штральзунде, где держался сильный гарнизон. Генерал-фельдмаршалу в новой, Северной столице России быстро наскучили светские приемы да прочие развлечения, на которые царь-батюшка «был мастак». Поэтому он с явным удовольствием для себя вновь встал во главе действующей армии, выступившей походным маршем в Померанию.

Шереметев вел армию через территорию Польши, и поскольку там в то время активизировались сторонники бежавшего из страны Станислава Лещинского, не спешил. В Речи Посполитой мог вспыхнуть очередной «ракош» (мятеж) прошведских магнатов и шляхтичей. Об этом его просили и сам король Август II Саксонский, и его вельможи, и русский посол в Варшаве князь Г.Ф. Долгорукий. Так что графу Борису Петровичу вновь пришлось демонстрировать свои дипломатические способности.

Но промедление с движением русской армии по земле Речи Посполитой вызывало недовольство союзных королей Пруссии и Дании. Они уверяли русских послов в Берлине и Копенгагене, что если русская армия опоздает к осажденному Штральзунду и тот не будет взят к концу 1714 года, «то короли могут озлобитца и нарушить все договоры и отказать в пропитании и в фураже, и в зимних квартирах». Больше всего в том был заинтересован прусский король: Штральзунд после его взятия отходил к Пруссии.

К тому же турецкий султан с берегов Босфора заинтересованно следил за тем, чтобы русская армия согласно Прутскому миру не останавливалась в Польше. Даже не только на Правобережной Украине, а собственно в польских землях. В Стамбуле (Константинополе) эти территории считали своей зоной влияния, если не сказать больше.

Между тем датчане и пруссаки (сводный отряд в 1700 человек, называются и большие цифры) овладели островом Рюген, который шведы, по сути дела, защищать не стали. Ободренные этим успехом, союзники сообщили петровскому главнокомандующему, что не нуждаются в его помощи. Тем временем в русской армии стал заканчиваться провиант, и положение ее становилось угрожающим.

В середине декабря шведский гарнизон Штральзунда, отчаявшийся получить из Швеции помощь морем, капитулировал. Сразу же польский король Август II Саксонский потребовал от Б.П. Шереметева быстрого вывода («так скоро, как возможно») войск с территории Речи Посполитой в российские пределы.

Королю, сидевшему в Варшаве, теперь можно было уже не опасаться сторонников Станислава Лещинского: мятежные магнаты один за другим присягали ему на верность. Причина тому была ясна: Швеция окончательно потеряла в войне южное побережье Балтики. Русскую же армию как союзную приходилось хоть как-то, но кормить.

Монарх Речи Посполитой (Польши и Литвы) очень желал расстаться с полководцем русского царя на дружеской ноте, ведь Северная война еще не закончилась, а воинственный король Карл XII вот-вот должен был появиться в своем отечестве. Август Саксонский награждает генерал-фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева орденом Белого Орла. Тот принял его с благодарностью.

Состоялся военный совет русской армии: было решено уводить полки в Россию тем же маршрутом. Но доставленный вскоре в шереметевскую штаб-квартиру царский указ менял все. Петр I приказывал Борису Петровичу повернуть «в Померанию с поспешанием, несмотря на полские дела, в каком бы состоянии они ни были». Русская армия пришла в походное движение: она начала «маршировать сухим путем в Мекленбургскую землю»

Царь был настроен на то, чтобы армией начальствовал более решительный человек, чем был граф Б.П. Шереметев, обласканный польским королем. 3 января 1715 года в армейскую квартиру прибывает доверенное лицо государя генерал-лейтенант и гвардии подполковник князь В.В. Долгорукий, обладавший самыми широкими полномочиями. Но речь о смене главнокомандующего не шла. Долгорукий получил обязанности «досмотрщика», с чем Шереметев уже сталкивался в своем верном служении Петру I.

У генерал-фельдмаршала с князем Василием Владимировичем Долгоруким дружественные отношения сложились еще со времени Прутского похода. Поэтому высшую власть над армией они разумно делить не стали, а управляли ею вместе к всеобщему удовлетворению. Такая ситуация вполне устраивала и государя. В это время Шереметев не раз встречался с царем, исполняя его разного рода распоряжения.

Но ни в 1715 году, ни в следующем, 1716 году Борису Петровичу в боевых делах участвовать не довелось. Впрочем, на этом полководец и не настаивал, понимая, что его «звездный час» уже прошел. Объяснение такому делу все же есть: в конце Северной войны больших сражений на суше с участием русской армии не случалось, если не считать участие в осадах приморских крепостей. Там держались до последней возможности сильные шведские гарнизоны.

Вопреки суждениям ряда писателей Борис Петрович до конца своих дней не терял расположения к себе Петра Великого. С царствующим Романовым он был теперь в родственных отношениях. Тот чтил его верность, родовитость и талант полководца, пусть порой и чересчур осторожного. Известно, что только Шереметев и «князь-кесарь» Ф.Ю. Ромодановский допускались к самодержцу без доклада. Петр I неизменно встречал первого российского генерал-фельдмаршала как почетного гостя со словами: «Я имею дело с командиром войск…»

Длительные годы беспокойной походной жизни, частые нервные перенапряжения дали о себе знать: физические и моральные силы полководца на седьмом десятке лет оказались сильно подорванными. Он чувствовал себя все хуже и хуже. По его просьбе царь Петр I освободил его в декабре 1716 года от должности главнокомандующего и разрешил убыть «с войны» в Москву.

Полководец славился многими привлекательными чертами характера. Так, Борис Петрович отличался исключительным гостеприимством на протяжении всей своей жизни. Современники писали об этом следующее:

«…Дом графа Шереметева был прибежищем для всех неимущих: за стол его, на котором не ставилось менее 50 приборов даже в походное время, садился всякий, званый и незваный, только с условием, чтобы не чинился перед хозяином».

Шереметев просил государя дать ему более спокойную должность. Петр I собирался назначить графа генерал-губернатором им же завоеванных земель в Эстляндии, Лифляндии и Ингрии, благо тот имел наградной «знатный» дом в Риге, где его хорошо знали и помнили. Но это высокое назначение по ряду причин так и не состоялось.

В 1718 году Борис Петрович предпочел отказаться от участия в суде над царевичем Алексеем и по такому случаю прибыть в Санкт-Петербург, оправдавшись плохим самочувствием. Это дало повод ряду историков утверждать, что на закате своей жизни Шереметев оказался в царской опале: Петр I стал относиться к нему холодно и даже подозрительно. Считалось, что побывавший в бояринах Шереметев симпатизировал царевичу Алексею Петровичу.

Приговор по делу царевича Алексея был оглашен 24 июня 1718 года. Члены Верховного суда подписались за смертный приговор, однако на нем не оказалось подписи ни генерал-фельдмаршала, ни его брата Владимира. Историк князь М.М. Щербатов об этом скажет так:

«Борис Петрович суд над царевичем не подписал, говоря, что он рожден служить государю, а не кровь судить его, и не устрашился гнева государева, который несколько времени на него был, яко внутренне на доброжелателя несчастного царевича».

В феврале следующего, 1719 года генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев на 67-м году жизни скончался в Москве от водянки. Он завещал похоронить себя рядом с сыном Михаилом, в Киево-Печерской лавре. Но этого не случилось по царской воле.

По указанию самодержца Петра I «первый» полководец России в Северной войне был похоронен в Северной столице России, на кладбище Лазаревской церкви Александро-Невской лавры. Сюда, в Санкт-Петербург, его тело привезли и 10 апреля 1719 года похоронили. Генерал-фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву были отданы все полагающиеся по такому случаю воинские почести.

Примечателен следующий исторический факт. Шереметев стал первым обитателем нового пантеона государства Российского, только что основанного по повелению Петра I, последнего русского царя и первого всероссийского императора Петра Великого. Который счел, что генерал-фельдмаршал, многие годы стоявший во главе русской армии и лично причастный ко многим ее победам, и после смерти принадлежит России, которой служил всю жизнь, начиная с воеводства.

Внук полководца Н.П. Шереметев, известный меценат и одаренный музыкант-виолончелист, над могилой деда с высочайшего разрешения построил церковь, которая стала почти на два столетия родовой усыпальницей графов Шереметевых.

Петр Великий до последних дней своей жизни вспоминал ратные заслуги и полководческие труды генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева, ставя его в пример другим. Однажды он сказал в своем ближайшем окружении о покойном графе Шереметеве:

«Нет уже Бориса Петровича, скоро не будет и нас; но его храбрость и верная служба не умрут и всегда будут памятны в России».

Первый всероссийский император в конце жизни задумал поставить своим полководцам, в том числе и Б.П. Шереметеву, памятники в Александро-Невском монастыре «под сенью древнего святого князя, невского героя». Рисунки памятников были отправлены в Рим к лучшим скульпторам, но за смертью монарха дело не состоялось. Наследникам Петра I дела до этого уже не было.

…Со смертью его славный прошлым род графов Шереметевых не угас для отечественной истории. Первый раз Борис Петрович был женат в 17 лет на Евдокии Алексеевне Чириковой. Второй раз женился после 15 лет вдовства. От двух браков имел трех сыновей и пять дочерей. Последний ребенок – дочь Екатерина появилась на свет за 3,5 месяца до смерти родителя.

Сын генерал-фельдмаршала – предводитель московского дворянства Петр Петрович – женился на единственной дочери князя А.М. Черкасского, в приданое за которой были даны огромные имения. Он оставил после себя замечательные архитектурные ансамбли – имения Кусково, Останкино, находящиеся ныне в черте Москвы и являющиеся ее украшением. Граф П.П. Шереметев основал балетную и живописную школы, имел знаменитый крепостной театр.

Его деятельность продолжил сын – обер-гофмаршал граф Николай Петрович. Он был известен тем, что женился на своей крепостной актрисе П.И. Жемчуговой, в память о которой построил в Москве Странноприимный дом, известный памятник отечественной архитектуры своего времени.

В наследство благодарным потомкам от Бориса Петровича Шереметева осталась его богатая переписка с царем Петром I, «птенцами гнезда Петрова» и со многими знаковыми людьми его эпохи. Сегодня эта обширная переписка, бережно хранимая ее владельцами, является документальной сокровищницей для изучения истории той эпохи, для исследования истории долгой во времени Северной войны. Войны петровской России, которую историк-белоэмигрант А.А. Керсновский назвал Великой Северной войной.

Происхождение полновластного фаворита последнего русского царя и первого всероссийского императора Петра I Великого (равно как и императрицы Екатерины I и императора Петра II) не вполне выяснено. Родился он в окрестностях Москвы, а его отец был придворным конюхом. Существует предположение, что А.Д. Меншиков, выходец из «подлого сословия», в детстве торговал пирогами на московских улицах.

Образования, даже домашнего, он так и не получил, до конца своих дней оставаясь безграмотным человеком, умевшим только расписываться. Однако природная одаренность и сообразительность вполне заменяли ему «учебные знания» и образованность.

В детстве Алексашка Меншиков по воле случая был взят в слуги швейцарцем Францем Лефортом, иноземным офицером на русской военной службе, который смог подружиться с юным царем Петром Алексеевичем и войти в круг его приближенных. Вскоре уроженец Женевы стал царским фаворитом, уступив это «знатное» место после своей смерти бывшему слуге Алексашке.

Вскоре 14-летний лефортовский слуга стал денщиком Петра I, преданностью и неимоверным усердием завоевав его полное доверие. Он безотлучно находился при государе и хранил все его тайны, будучи его наперсником во всех делах и увлечениях, занимаясь домашними делами молодого государя. И с редким терпением покорялся петровской вспыльчивости, покорно перенося «битье» и прочую учебу жизни.

Молодой царь и его денщик (они были почти одногодками) подружились. Алексашка старался ни в чем не отставать от Петра I – от ношения иноземного платья, ненасытной любознательности, жажды знаний и… до короткой стрижки усиков «под Петра».

В 1693 году Александр Меншиков становится царским «потешным» воином – бомбардиром Преображенского полка. Будучи простолюдином, был записан в роту «потешных», составленную исключительно из дворян древних фамилий. Сопровождал царя во всех поездках, в том числе в Великом посольстве в Европу, участвовал во всех затеях государя, схватывая на лету его идеи и исполняя любые желания, не считаясь ни с чем и ни с кем. Стремился быть незаменимым человеком, в чем и преуспел.

Во время поездки в составе Великого посольства вместе с монархом почти полгода успешно обучался корабельному делу. Но судьба его с морем, как Петра I, так и не сроднила. Оказавшись за границей, он без устали вместе с царем впитывал в себя знания, познавал искусство кораблестроения, фортификации, артиллерийского дела, манер европейских аристократов и многое другое, чего жизнь «на Москве» дать ему не могла.

Долгое время Александр Меншиков не занимал никаких официальных постов, но благодаря близости к самодержцу оказывал значительное влияние на государственные и придворные дела. Последующие годы показали, что царский денщик наряду со своими природными дарованиями обладал несомненным талантом военного и государственного деятеля, редкой энергией и работоспособностью. Отличался незаурядной храбростью, что делало ему честь в русском воинстве.

Участник Азовских походов 1695 и 1696 годов, он отличился при овладении турецкой крепостью Азов. При этом им было выказано на глазах его царского величества личное бесстрашие в ходе неудачных штурмов, умение бомбардировать вражескую крепость и начальствовать над людьми, желание добиться победы. Но тогда петровский денщик желаемого офицерского чина не получил, хотя, думается, был уже его достоин.

После Стрелецкого восстания деятельно участвовал в розыске и массовой казни стрельцов-смутьянов в 1698 году, чем лишний раз подтвердил личную преданность самодержцу. Меншиков сопровождал царя во всех розыскных делах, будь то допросы в селе Преображенском или на увеселениях в Немецкой слободе. Уже тогда наблюдательных иностранных дипломатов поражали «дружеские» отношения монарха и его любимого денщика. Секретарь австрийского посольства И.Г. Корб, описывая приезд царя московитов на крестины сына датского посланника (вечер прошел в танцах), рассказал о такой вспышке гнева монарха:

«Заметив, что фаворит его Алексашка (Меншиков) танцует при сабле, он научил его обычаю снимать саблю пощечиной; силу удара достаточно показала кровь, обильно пролившаяся из носу…»

Тогда-то после Стрелецкого восстания и началось стремительное возвышение Меншикова в ближайшем царском окружении. На первых порах царь Петр I жалует своему любимцу чин сержанта Преображенского полка. В 1700 году Меншиков получает свой первый (в 30 или почти 30 лет) офицерский чин поручика бомбардирской роты этого же элитного полка, в которой сам государь числился бомбардир-капитаном.

Уже в те годы царский поверенный в любых вопросах оказывал влияние на решение многих государственных дел, пользуясь полным доверием Петра I. Он умел подчинять своему влиянию других людей из окружения самодержца. Известно, к примеру, что только генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев не поддался влиянию Алексашки. К «худородным выскочкам» ближний царский боярин в ранге главнокомандующего русской армией относился с предубеждением и настороженно. Вне всякого сомнения, Меншиков это чувствовал, но «ломать копий» с ближним боярином разумно не стал, хотя и умел перед ним отстоять собственное мнение. При этом часто опирался на веское «царское слово».

…Восхождение Александра Даниловича Меншикова на полководческий олимп связано с длительной Северной войной 1700–1721 годов против Шведского королевства. Он участвовал во многих ее важнейших событиях, многократно проявлял высокую ратную доблесть и бесстрашие. Уже в начале войны стал прославленным начальником русской драгунской кавалерии. Его личные заслуги в войне петровской России против Швеции общеизвестны и несомненны.

Изначальной целью войны стало стремление русского царя-реформатора отвоевать у шведов выход в Балтику – древние новгородские земли-пятины. Для этого Петр I в начале июля 1700 года заключил 30-летнее перемирие с Оттоманской Портой и создал военный Северный союз против Швеции, в который вошли датский король Фредерик IV и польский король Август II Саксонский. Противник союзников обладал сильнейшей на то время армией в Европе, а его флот господствовал на водах Балтийского моря.

Однако начало Северной войны оказалось для России трагическим: успевший уже прославиться разгромом Дании король-полководец Карл XII разбил молодую, плохо обученную петровскую регулярную армию, которой изменил командный состав из иноземцев в памятном для отечественной истории сражении под Нарвой. К той «конфузии» Меншиков причастен не был, поскольку сопровождал отъехавшего из армии в Новгород государя.

После этих событий бомбардир-поручик Александр Меншиков всегда вместе с царем Петром I участвовал в боевых действиях, развернувшихся в Ингрии (Ингерманландии). Интересовался обстановкой и знал ее лучше многих, вызывался на опасные поручения, был своим человеком среди вчерашних «потешных» – ставших гвардейцами преображенцами и семеновцами в канун Северной войны.

Он сопровождал царя в поездке в Архангельск и в походе первой русской эскадры по Белому морю с выходом в Северный Ледовитый океан. Там бомбардир-поручик показал свои серьезные знания в кораблестроении и флотском деле. Однако стоять на капитанском мостике А.Д. Меншикову по жизни не пришлось.

В 1702 году при штурме крепости Нотебург (древний новгородский Орешек) он под градом вражеских пуль и картечи проявил подлинную храбрость. Тогда офицер-гвардеец в числе первых со шпагой в руке взошел через пролом на крепостную стену, разделив с князем Михаилом Голицыным честь взятия Нотебурга. В том кровавом деле судьба его хранила от картечи, пуль и штыков шведов, хотя бомбадир-поручик оказался в гуще рукопашной схватки.

В награду за воинский подвиг был назначен комендантом захваченной шведской крепости, сторожившей вход в Неву из Ладожского озера и названной Петром I Шлиссельбургом (Ключ-городом, ныне Петрокрепость в Ленинградской области). Восстановление крепости, стены которой зияли проломами, стало для новоиспеченного коменданта подлинным испытанием для его будущего. С ним он справился, как почти всегда, успешно. Однако неприятель утраченную на водах Ладожскую крепость вернуть не пытался.

Кровавый штурм крепости на Ореховом острове, во время которого воины петровской армии проявили подлинный героизм, проходил на глазах государя, взиравшего на приступ с озерного берега. Ярость сражавшихся поразила тех, кто вместе с ним смотрел на приступ с осадных батарей. И с тех пор он в письмах называл своего любимца не иначе, как «Алексаша, дитятя моего сердца».

После отъезда царя в Воронеж, на верфи, комендант Шлиссельбурга, успешно отражал попытки шведов изгнать русских от истоков Невы и берегов Ладожского озера. И одновременно сам наносил удары по неприятельской территории «со стороны корельской земли». Бомбардир-поручик без пререканий с ним командовал офицерами, бывшими намного старше его в чинах и должностях.

Меншиков с отрядом казаков и калмыков ходил на Ладожском озере к городу-крепости Кореле с намерением овладеть им посредством внезапного – «нечаянного» нападения. «Но сия экспедиция не удалась, понеже неприятель сведал, только взято в полон несколько десятков обывателей уездных». Ту войну в истории принято называть «малой».

Действовал шлиссельбургский комендант и против крепости Ниеншанц. Им был послан отряд драгун во главе с бомбардирским сержантом Преображенского полка Михаилом Щепотьевым, который дошел до самого Ниеншанца: «и были наши от города в 100 саженях и меньше». Было захвачено в плен с полсотни шведов, около 60 лошадей и уведено более сотни голов скота. «Заготовленное для шведских драгун сено, в версте от Канец, было сожжено». Шведский гарнизон из крепости для отражения отряда Щепотьева не вышел.

Подобный рейд по приказу Меншикова совершил отряд полковника Ивана Бахметева, который тоже дошел до Ниеншанца, разбив влизи крепости заслон из шведских драгун. Он привел в Шлиссельбург «полон» из двух тысяч человек, с множеством скота и лошадей. «И повезли полон продавать в Ладогу. А мызы и кирки и деревни все целы, не зжены. И те полонные шведы посланы к Москве».

На реке Свирь Меншиков определил место для новой верфи – Олонецкой, рядом с которой располагались корабельные леса. Уже в следующем, 1703 году с ее стапелей сошел фрегат «Штандарт» – первый корабль русского Балтийского флота. На Ладоге и Луге строились преимущественно вместительные и надежные в походах струги, необходимые для перевозки армейских тяжестей.

Надо отдать должное Александру Даниловичу, который в государевых делах брал пример с Петра I. Он ответственно следил за всем – поставкой работников, заготовкой леса, постройкой кораблей – парусных и гребных, отливкой пушек. Его по праву можно назвать «рудознатцем» и знатным металлургом той эпохи – организовал поиск руды, основал Петровский и Повенецкий заводы, быстро наладил отливку орудий самых разных калибров и снарядов к ним. За это царь был ему только благодарен.

В 1703 году бомбардир-поручик (!) А.Д. Меншиков назначается губернатором завоеванной Ингерманландии, а позднее – Санкт-Петербургской губернии, то есть самого Санкт-Петербурга. Царь передаст ему в управление так называемую Ижорскую канцелярию и многие общегосударственные доходы. Желая засвидетельствовать свою личную признательность, царь Петр I сказал своему любимцу:

«Ты мне этим не одолжен; возвышая не о твоем счастии я думал, но о пользе общей. Если б знал кого достойнее, то не произвел бы тебя…»

Губернатор А.Д. Меншиков в январе 1703 года был отправлен на Олонецкую верфь с двумя ротами лейб-гвардии Преображенского полка для закладки нескольких судов. Там гвардейцы на время стали корабелами. В Шлиссельбурге ему было приказано изготовить несколько барок и мелких карбасов для перевозки по Неве к шведской крепости Ниеншанц артиллерии и провианта. Меншиков сообщал царю в письме от 6 февраля:

«Из Олонца плотников пришло 153 человека, работников 719 человек, лес готовят непрестанно по приезде на Олонец Ивана Яковлевича. Олончане не таковы стали быть, какову ко мне отписку писали, стали быть смирны и во всем послушны».

Но перед тем, как подняться до губернаторской должности, Меншиков стал вместе с царем героем первого морского боя, случившегося в устье Невы. И Петру I, и бомбардир-поручику Александру Меншикову вручили ордена Святого апостола Андрея Первозванного. Андреевский орден как-то заслонил собой другую награду, пожалованную Меншикову. Он получил от благодарного царя редчайшее право содержать за свой счет личную гвардию в образе кавалерийского «шквадрона». Больше в старой России никто не имел такой привилегии.

Можно сказать, что Александр Данилович вложил душу в строительство города на Неве, будущей российской столицы. Ею Санкт-Петербург оставался более двух столетий. Он возводил второй бастион Петропавловской крепости, который и сейчас носит его имя. На Васильевском острове быстро выстроили для новоиспеченного вельможи дом, тогда самый большой и богатый в молодой столице России. Царь Петр I любил бывать здесь, приезжая в одиночку или с шумной компанией.

В своем доме А.Д. Меншиков отмечал праздники, виктории русского оружия, принимал иноземных послов. Отсюда он руководил постройкой петровского «парадиза», следил за строительством морской крепости на острове Котлин (Кронштадта), строительством кораблей в Адмиралтействе, за порядком в гарнизонных полках и на многочисленных стройках. Приветствовал и поощрял первых заморских купцов, рискнувших в ходе Северной войны привести свои суда с товарами в «морские ворота» Русского царства.

В меншиковском доме на Васильевском острове, как в личной канцелярии или приемной, постоянно бывал государь Петр I. Было время, когда здесь проходили собрания именитых людей, решались важные государственные и военные дела. Хозяин дома делал все, чтобы царь у него в гостях чувствовал себя как дома. Для вельмож быть здесь званым гостем считалось почетом, настолько силен своим влиянием был царский фаворит.

На этой высокой государственной должности санкт-петербургского губернатора А.Д. Меншиков деятельно руководил строительством города на берегах Невы, ставшего впоследствии столицей Российской империи, долго. Делал он это на глазах у всей Европы, о чем дипломаты уведомляли свои столицы. Здесь его личные заслуги как градостроителя несомненны.

Возведение Санкт-Петербурга, ставшего Северной столицей России, явилось воплощением петровской мечты утвердиться на берегах Балтики, «прорубить в устье Невы окно в Европу». Меншиков явился умелым и настойчивым воплотителем этой мечты. В одном из своих многочисленных писем государю он сообщал:

«Городовое дело управляется как надлежит. Работные люди из городов уже многие пришли и непрестанно прибавляются… предреченное дело и впредь будет поспешествовать».

Строительство на берегах Невы города «европейской культуры» в Европе не прошло незамеченным. Как и меншиковские усадьбы под Ораниенбаумом и Воронежем, ставшие прототипом усадеб столичной знати. Поэтому совсем не случайно «за развитие России» Исаак Ньютон выписал А.Д. Меншикову диплом почетного члена Лондонского королевского общества.

С именем Меншикова в истории петровской России связано строительство морской крепости (форта) Кроншлот – предшественницы Кронштадта, корабельных верфей на реках Нева и Свирь и Главного адмиралтейства. Лично он внес немалую лепту в создание Балтийского флота как корабельного, так и гребного (шхерного, галерного). Петровский фаворит строил не только крепости и верфи, но и образцовые металлургические, лесопильные и стекольные заводы.

Государь не мог не оценить заслуги ингерманландского губернатора. Он производит бомбардир-поручика Александра Даниловича Меншикова, не умевшего ни читать, ни писать, в чин генерал-поручика. Более того, по настоятельной просьбе русского царя австрийский император Леопольд I возвел «баловня судьбы» в графское достоинство Священной Римской империи, и таким образом сын придворного конюха стал блестящим европейским аристократом.

В любых чинах и должностях А.Д. Меншиков отличался решительностью действий, что было вполне созвучно кипучей энергии самого молодого самодержавного властелина Петра I, гениального преобразователя Российского государства. Поэтому в отечественной истории образ Меншикова неразлучен с образом великого реформатора из династии Романовых. Они как бы олицетворяли ту историческую эпоху.

Послужной список царского фаворита богат боевыми страницами. Северная война с отличиями началась для Меншикова с 1703 года, года он участвовал во взятии шведского укрепления Ниеншанц близ устья Невы. На невских водах бомбардир-поручик гвардии вместе с венценосцем Петром I отличился в славном абордажном бою против двух кораблей из эскадры неприятельского адмирала Нумерса. Это была первая морская виктория русского оружия на Балтике. Дело обстояло так.

Вскоре после взятия Ниеншанца у невского устья появился шведский флот из 9 вымпелов. Адмирал Нуммерс, еще не зная о падении Ниеншанца, направил к крепости по реке два корабля – адмиральский бот «Гедан» и шняву «Астрель», имевших на борту 18 пушек (по другим данным – 24). Петр I, получив о том донесение, приказал посадить на 30 лодок гвардейцев, устроил ничего не подозревавшим шведам засаду в устье реки Фонтанка, прикрывшись одним из лесистых островков. Сидение в засаде в ожидании ночи прошло под дождем.

7 мая 1703 года в истории петровского флота произошел первый морской бой. Русские пехотинцы, вооруженные только ружьями и ручными гранатами, неожиданно атаковали шведские корабли и в ожесточенной схватке взяли их на абордаж. Абордажным боем командовал сам царь, правой рукой которого в том деле стал бомбардир-поручик Александр Меншиков, руководивший взятием адмиральского бота «Гедан». Петр I брал «Астрель». Тот и другой показали личное бесстрашие и мужество.

В «Журнале или Поденной записке Петра Великого» о той знатной виктории в нешуточной баталии для противников в устье реки Невы записано для истории так:

«…Мая в 6-й день капитан от бомбардиров (Петр I) и поручик Меншиков (понеже оных на море знающих никого не было) в 30 лодках от обоих полков гвардии, которые того же вечера на устье прибыли и скрылись за островом, что лежит противу деревни Калинкиной к морю; а 7-го числа пред светом половина лодок поплыла тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса и заехали оных от моря; а другая половина с верху на них пустилась.

Тогда неприятель тот час стал на парусах и вступил в бой, пробиваясь назад к своей эскадре (также и на море стоящая эскадра стала на парусах же для выручки оных), но узкости ради, глубины не могли скоро отойти лавирами (лавированием под парусами на реке. – А.Ш.) и хотя неприятель жестоко стрелял из пушек по нашим, однако ж наши, не смотря на то, с одною мушкетною стрельбою и гранатами (понеже пушек не было), оные оба судна абордировали и взяли.

А мая 8-го о полудни привели в лагерь к фельдмаршалу (Б.П. Шереметеву. – А.Ш.) оные взятые суда, бот адмиральский, именованный «Гедан», на оном 10 пушек 3-фунтовых да шнява «Астрель», на которой было 14 пушек.

Людей на оных было всех 77 человек, из того числа побито: поручиков – 2, штурманов – 1, подштурманов – 1, констапелей – 2, боцманов – 2, боцманматов – 2, квартермистров – 1, волонтеров, матросов и солдат – 47; в полон взято: штурман – 1, матросов и солдат – 17, кают-юнг – 1.

…Офицерам даны медали золотые с цепьми, а солдатам – малые (золотые медали) без цепей…»

Царь, чрезвычайно довольный таким успехом, повелел выбить специальную наградную медаль из золота для рядовых участников боя с лаконичной надписью на ней: «Не бываемое бывает». На ней был выбито изображение морского сражения, а из облаков рука, держащая корону и пальмы.

Тогда и получил бомбардир-поручик Александр Данилович Меншиков за пленение двух вражеских кораблей орден Святого апостола Андрея Первозванного (вместе с Петром I, который и учредил этот орден). Высшая орденская награда старой России остается таковой и в современной России (Российской Федерации).

Вручал героям морского боя в устье Невы желанную орденскую награду в самой торжественной по такому случаю обстановке первый андреевский кавалер боярин, граф и адмирал Федор Алексеевич Головин. Царь же был еще награжден и чином: он получил производство из «капитана от бомбардиров» в «капитан-командоры». Его любимец Алексашка такой чести не удостоился, продолжая оставаться поручиком бомбардирской роты в составе лейб-гвардии Преображенского полка.

Меншиков оказался тем петровским вельможей, который «приложил руку» к началу строительства города на Неве, будущей Северной столицы Русского царства и Российской империи. Возведение Санкт-Петербурга начиналось с крепости в шесть больверков (бастионов), которая и ныне называется Петропавловской. Александр Данилович, губернатор завоеванных земель в Приневье, строил второй больверк, царь – первый… Санкт-Петербург начинал свой путь в историю как город-крепость.

Александр Данилович «устраивал» защиту строящегося города на Неве со стороны моря. После того как Петр I приказал проверить глубины вод вокруг острова Котлин, то стало определенно ясно, что фарватер для парусных кораблей лежит к югу от него. Чтобы его защитить, был устроен искусственный остров – форт Кроншлот (батарея). Весной 1704 года здесь поместили 14 орудий, а на острове Котлин, где будет построена морская крепость Кронштад, поставили 60 орудий.

Меншиков оказался лично причастен и к строительству Балтийского флота, любимого детища Петра Великого. Выход в Балтику потребовал создания военного флота. По царскому указу создается крупная Олонецкая верфь у Лодейного Поля на реке Свирь. Кипучую деятельность по ее устройству продемонстрировал андреевский кавалер А.Д. Меншиков. Продолжает действовать верфь на реке Свирь. На реке Луга создается верфь для строительства бригантин – быстроходных парусно-гребных кораблей. В 1703 году состоялась закладка разных рангов 43 (!) кораблей…

Без царского фаворита Алексашки Меншикова не обошлось в первые годы Северной войны и важное по значимости взятие крепостей Нарва, Ивангород и Дерпт. В последнем случае он содействовал «с примерной храбростью» генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву.

Во время событий «второй Нарвы» сумел перехитрить королевского генерал-майора Горна, коменданта Нарвской крепости. Часть русских войск была переодета в трофейное шведское обмундирование. Полками, одетыми в мундиры королевской армии, театрально начальствовал царь, который «решительно и победно» напал, выйдя из леса, на полки солдат в зеленых мундирах, которыми командовал Меншиков. Для осажденных шведов, смотревших на разыгранный для них «фальшивый бой» с крепостной стены, он был узнаваемой фигурой.

В «спектакле», устроенном под крепостными стенами, осажденные попались на военную хитрость, и часть гарнизона (до тысячи человек пехоты и 150 драгун) совершила вылазку, чтобы ударить «сражавшимся» русским в спину. Более того, из города вышло много горожан, которые при такой удаче собирались грабить русский лагерь. В итоге генерал Горн лишился немалой части гарнизона: только несколько кавалеристов смогли ускакать в еще открытые крепостные ворота. Остальным шведам пришлось почти без сопротивления бежать и бросать оружие.

Бомбардир-поручик А.Д. Меншиков оказался одним из главных героев разыгранного театрального представления и одним из его инициаторов. В петровском «Юрнале» за 1704 год было записано:

«…И, сошедшись, учинили меж собой фальшивый бой: стреляли из той части войска, которая учреждена, во образ шведов, строем, исправно, по их шведскому обыкновению, а от другой части, которая вышла на сопротивление оным (с Меншиковым), стреляли зело непорядочно и безстройно и нарочито мешались, будто бы необычные люди; и было той стрельбы с обеих строн полтора часа. Потом русские стали отступать от мнимого Шлиппенбаха, в лагере стали внезапно снимать палатки, впрягать лошадей, обнаружили смятение…»

О штурме Нарвской крепости написано немало и историками, и литераторами. Советский писатель граф А.Н. Толстой в своем замечательном романе «Петр Первый» ярко описал подлинный воинский подвиг Александра Меншикова, царского фаворита в таких словах:

«…Меншиков бежал через плавучий мост среди низкорослых стрелков-ингерманландцев, потрясая шпагой – кричал во весь рот. Все солдаты кричали во весь рот. По ним бухали чугунные пушки с высоких стен Иван-города, бомбы шлепались в воду, нажимая воздух, с шипеньем проносились над головами. Меншиков добежал, соскочил на левый берег, обернувшись – топал ногой, махал краем плаща… «Вперед, вперед!» Горбатые от ранцев стрелки густо бежали через осевший мост, – а ему казалось, что топчутся… «Живей, живей!..» – и он, как пьяный, раскатывался сотворенной тут же бранью.

Здесь, на левом берегу, на узкой полосе, между рекой и сырой крепостной стеной бастиона Виктория, было мало места, перебежавшие теснились, напирали, замедляли шаг, пахло едким потом. Меншиков по колена в воде побежал, перегоняя колонну: «Барабанщики – вперед! Знамя – вперед!..» Пушки Иван-города били теперь через реку по колонне, ядра шлепались у берега, окатывая водой, разлетались о стены, обжигали осколками, мягко, липко ударяли в людей…

Передние ряды, срываясь, взмахивая руками, уже карабкались по кирпичной осыпи пролома на гребень… Забили барабаны… Крепче, крепче покатился крик по колонне стрелков, вползающих на гребень… Там, за гребнем, хрипло завопил голос по-шведски… Рванул залп. Заволокло дымом… Стрелки хлынули через гребень пролома в город…»

…Александр Данилович Меншиков для своего времени, несомненно, являлся неординарной личностью, одаренной, прежде всего, организаторским талантом. Отсутствие какого-либо военного образования петровский фаворит с лихвой компенсировал природной сообразительностью и завидной решительностью в действиях. Властностью он мало чем отличался от своего государя-самодержца, беря его себе в пример.

Будущий российский генералиссимус впервые заявил о себе как способном военачальнике в том же, 1704 году на земле Ингерманландии. За победу над 9-тысячным отрядом под командованием генерал-майора Г.И. Мейделя (Майделя), который вознамерился овладеть строящимся Санкт-Петербургом и разрушить его (таков был приказ короля Карла XII). Сильный пушечный огонь заставил шведов отступить, оставив на дальних подступах города немало убитых. Королевский корпус был отброшен на исходные позиции.

Александр Данилович Меншиков награждается чином сразу генерал-поручика (минуя чин генерал-майора) и становится генерал-губернатором Нарвским и всех завоеванных земель близ Финского залива. Собственно говоря, он уже губернаторствовал словом государя над этими обширными и слабонаселенными территориями.

Петр I не «уставал» награждать своего фаворита-государственника, который в той жизни смотрится большим шахматным гроссмейстером, умевшим угадывать желания самодержца и делать свои ходы. Награждал же он его за дела. В скором 1707 году А.Д. Меншиков жалуется в светлейшие князья Ижорские. Так он одним царским указом оказался в первых рядах родовитой московской знати.

Одновременно с получением титула светлейшего князя Ижорского царский фаворит становится начальником над всей драгунской кавалерией русской армии. Драгунские полки (полки конных солдат), отличавшиеся в лучшую сторону своей мобильностью и выучкой, в Северную войну не раз решали исход больших сражений и значимых для хода событий боев. Они в соединениях порой действовали вполне самостоятельно, в отрыве от главных армейских сил.

Известно, что такое разделение действующей армии вызвало недовольство ее главнокомандующего генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева, под начальством которого осталась только инфантерия (пехота). Но конфликтовать они между собой разумно не стали. В отечественной же военной истории генерал А.Д. Меншиков стал одним из самых блестящих, победных кавалерийских военачальников. Его драгунская кавалерия в полках порой напоминала не отдельный, большой кавалерийский корпус, а малую конную армию, действовавшую вполне самостоятельно.

По ходу Северной войны царь Петр I не раз доверял своему любимцу командование значительными военными силами. В 1705 году генерал-поручик А.Д. Меншиков руководил боевыми действиями против шведских войск в Литве (одной из двух частей Речи Посполитой). Здесь он первоначально значился помощником фельдмаршала на русской службе барона Г.Б. Огильви, успешно командуя кавалерией, основу которой составляли драгунские полки.

В следующем, 1706 году Меншиков становится во главе всех русских войск, действовавших на этом театре военных действий. Главные события Северной войны перемещаются на современную польско-белорусскую границу. Светлейший князь Ижорский именно там продемонстрировал высокий уровень тактических решений и самостоятельности в действиях. Показательно, что среди шведских генералов-кавалеристов достойного ему соперника не находилось.

Поскольку главный театр Северной войны опять изменился, потребовалось найти на нем ту географическую точку на берегах Немана, которая бы оказалась самой удачной для расположения русской армии. Наемный фельдмаршал Огильви признал таким местом Меречь, который, по его мнению, был выгоден для обороны. От Гродно он отказался: здесь берега речные крутые и высокие, трудные для устройства переправы через реку, а на песчаной земле вокруг города нельзя будет достать фуража.

Тогда сомневавшийся в правильности такого выбора Петр I отправил из Митавы своего любимца Меншикова, чтобы тот нашел удобное место для расположения главных сил действующей армии. Царь не ошибался в нем: Александр Данилович смог блеснуть стратегическим мышлением, остановив свое внимание именно на городе Гродно, отстоявшем от Меречи на 11 миль. Свой выбор он объяснил государю так:

«Меречь я осматривал: там нимало нам не потребно, и как спасти провиант, собранный в Гродно, если неприятель сюда придет, а полки будут в Меречи? А здесь (в Гродно) место, где полкам стоять, благоугодное, а именно за Неманом, против города с двух сторон ров превеликий, сзади река. Можно здесь безопасно от неприятеля ополчиться; хотя бы со всею силою пришел, ради такой натуральной крепости ничего не сделает; разве апрошами станет приближаться, и тогда ничего не достигнет; только себя изнурит. Здешняя фортеция зело крепка и безопасна; притом же замок весьма может ее очищать».

Выбор Меншикова, как показали последующие события, оказался удачен. Когда шведская армия подступила к Гродно, где стояла в главных силах русская действующая армия, Карл XII лично провел рекогносцировку городских укреплений. Его вывод был таков: Гродно хорошо защищен, и штурмом его можно взять только с великими потерями. Поэтому король благоразумно отвел войска от города. Так осада Гродно превратилась в его блокаду, причем не самую ближнюю.

Когда Карл XII со своей главной полевой армией и союзными поляками блокировал русскую армию в Гродно, Меншиков был лично причастен к их выходу из той опасной ситуации. В те дни царь Петр I не скрывал серьезных опасений за судьбу той части русской армии, которая оказалась «запертой» в Гродненском походном лагере.

Меншиков, находившийся тогда в Гродно (он его покинет только по царскому вызову), в своих донесениях успокаивал государя: «Ваша милость, не извольте беспокоиться: мы здесь совершенно готовы, полки наши сюда собираются, и вскоре совсем управимся».

Но Петр I продолжал тревожиться за судьбу войск, оказавшихся под ударом в Гродно. Он указывал фавориту: «Надобно смотреть, чтоб неприятель не отрезал наших войск от границы… чтобы неприятеля отнюдь не допустить зайти сзади себя». Собственно говоря, это было то, что задумывал в те дни шведский король-полководец.

В своих стараниях Петр I повторил «нарвскую ошибку». Он вновь доверил командование войсками (большей части полевой армии), сосредоточенными в Гродно, иноземному наемному фельдмаршалу барону Г.В. Огильви. Чтобы остеречься, царь послал к нему Меншикова: тот, опираясь на представленные ему чрезвычайные полномочия, заставил упрямого и легкомысленного командующего выполнить, наконец, царский указ. А указ требовал войскам как можно скорее оставить Гродно, который превращался для русских в ловушку.

Меншиков, поспешая в Гродно, встретил армию, которая уже оставила город на берегах Немана вблизи литовской границы. Александр Данилович 28 мая устроил ей смотр, чтобы показать Огильви, кто из них двоих наделен царскими полномочиями. Во время второго такого смотра, проведенного в Ковеле, Меншиков «раздал солдатам по полтине». После этого войска стали умело выводиться из-под возможного удара. Но им пришлось в начале пути оставить часть войскового имущества («излишние тяжести») и бросить в Неман обременительные для марш-бросков тяжелые пушки. С приходом такого с нетерпением ожидаемого известия у царя Петра I, как говорится, отлегло от сердца.

Он, получив о том от своего любимца долго ожидаемое известие, писал А.Д. Меншикову: «Истину сказать, от сей ведомости вовсе стали здесь радостны; а до того, хотя и в раю жили, однако всегда на сердце скребло».

Когда над русской полевой армией уже больше не висела опасность и она могла походным маршем через белорусские леса продолжать движение к пограничному городу Киеву, Меншиков поспешил к нему. Он опасался, что шведы могли пойти на Киев. Осмотрев город, Печерский монастырь, сообщил царю, что нужно дополнительно укрепить стены Киево-Печерской обители. Такие работы были проведены.

Король Карл XII, не сумев догнать русских, не стал в том упорствовать: дороги желали быть много лучше, с провиантом дела обстояли плохо. Он решил на время отказаться от навязывания петровской армии генеральной баталии. К слову говоря, фельдмаршал Огильви на такое был согласен. Шведская армия повернула в Саксонию. Но чтобы обезопасить свой тыл на польских землях и поддержать вооруженной рукой своего ставленника Станислава Лещинского, Карлом XII там оставлялся 8-тысячный корпус генерала Мардефельда.

В те годы главная королевская армия Карла XII оперировала на территории Польши и Саксонии. Шведы и их сторонники из числа польской знати стремились разгромить войска Августа II, часть которых были союзниками русских. Август Саксонский, лично терпевший от шведов одни поражения, был во многом благодарен петровскому кавалерийскому генералу и его драгунским полкам. Монарх Речи Посполитой еще в 1705 году наградил царского фаворита А.Д. Меншикова польским орденом Белого Орла.

На том благодарность короля Августа II Саксонского к русскому генерал-поручику не остановилась. В скором времени он пожаловал своего союзника в лице светлейшего князя Ижорского почетным званием шефа Флеминского пехотного полка, который теперь стал именоваться полком князя Меншикова. Это была исключительная почесть.

Впоследствии традиция шефства над полками пехоты и кавалерии, артиллерийскими бригадами и батареями и другими воинскими частями людей высокого положения из числа царствующей фамилии Романовых, высшего российского генералитета стала постоянной для Русской императорской армии. Шефами ее полков становились и европейские монархи. Эта традиция «канула» в историю в революционном 1917 году.

Следует признать, что высокие награды от русского царя и польского короля, он же являлся и династическим курфюрстом Саксонии, вполне соответствовали боевым заслугам будущего генералиссимуса Российской империи. Перед Отечеством, Речью Посполитой и Саксонией. В ту войну имя Меншикова было на слуху от Литвы до Мекленбурга.

Меншиков был из того петровского генералитета, который вкладывал душу в подготовку русской регулярной армии для успеха в идущей войне. Еще в июле 1706 года командующий ее кавалерийской части писал: «Вся наша кавалерия ныне рекрутована и добрыми лошадьми дополнена». Он ожидал ее усиления: по царским указам на театр войны должны были прибыть три тысячи легкоконных лучников-калмыков и четыре тысячи казаков. Они должны были усилить армейскую драгунскую кавалерию, решая задачи набеговые и разведки.

Обучение армейской кавалерии шло и в дни походные, и в дни квартирования. Тогда же был разработан и утвержден А.Д. Меншиковым «Артикул краткий» – воинский устав для воинского обучения конных солдат-драгун. Для европейских армий это смотрелось новшеством. В нем говорилось о воинском долге, дисциплине. Мародерство, например, в русской армии каралось смертной казнью. Устав писался не рукой Александра Даниловича, а с его слов: авторство документа было за ним.

Пользуясь царским словом, Меншиков смог укомплектовать свои полки людьми и лошадьми до полного штата, позаботился об их полном вооружении, снабжении провиантом и фуражом. В итоге русская драгунская кавалерия ни в чем не уступала кавалерии шведской армии, которая имела гораздо более долгое существование как таковая и больше опыта.

В том же, 1706 году Александр Данилович получил из австрийской столицы Вены диплом светлейшего князя Священной Римской империи. Титул «светлость» стал ему еще одной наградой за ратные заслуги и государственные дела от государя «всея России». К тому же титул «светлейшего» князя переходил всем прямым потомкам царского фаворита независимо от их заслуг перед Отечеством.

В истории Северной войны, которую историк-белоэмигрант А.А. Керсновский с полным на то правом назвал Великой Северной войной, есть подзабытое большое сражение, победителем в котором был петровский полководец Александр Данилович Меншиков, пока еще в чине генерал-поручика. Это сражение при польском городе Калише 13 октября 1706 года.

Предыстория Калишского сражения в летописи Северной войны является одним из узловых моментов: это был «венец» распада Северного союза, когда петровская Россия до дней Полтавы осталась в одиночестве без особых надежд на то, что вчерашние союзники объявятся вновь. Суть дела заключалось в следующем.

Победоносная главная королевская армия Карла XII заняла Саксонию. Ее курфюрст, он же польский король Август II, оказался под угрозой потерять свои наследственные владения. Боясь этого, он начал, таясь от русских, секретные переговоры со Швецией. В сентябре 1706 года в замке Альтранштадт близ Лейпцига министры нестойкого и неверного союзника Петра I в Северной войне подписали унизительный сепаратный мирный договор с королем Карлом XII.

Условия мира были чрезвычайно выгодны для победителей. Курфюрст отказывался от польской короны в пользу Станислава Лещинского (ставленника Карла XII), предав в Речи Посполитой своих союзников – сторонников Сандомирской конференции, не говоря уже о царе Петре I. Саксония разрывала военно-политический союз с Россией, которой теперь предстояло в одиночку выдержать удар самой сильной по боеспособности сухопутной армии в Европе.

Август II обязывался выплатить огромную контрибуцию в виде ежемесячного содержания шведской армии на сумму в 625 тысяч рейхсталеров. (Часть этой контрибуции в серебряной монете станет трофеями русской армии в Полтавской битве, на Переволочне.) На этом союзническое предательство Августа Саксонского не ограничивалось. Он обязался выдать шведам находившиеся в его курфюрстве русские вспомогательные войска и всех пленных шведов, которые благополучно вернулись в строй королевской армии. Договаривающиеся стороны постарались как можно дольше держать подписанный мирный договор в тайне от царя Петра I.

Тот, оставаясь в неведении относительно ведущихся у него за спиной сепаратных переговоров, решил помочь Августу II. Как только обнаружилось, что неприятельские войска двинулись с Волыни в Польшу, последовал царский указ о сосредоточении русской армии в районе Жолкиева, в 25 верстах севернее Львова. Драгунская кавалерия под командованием генерал-поручика А.Д. Меншикова последовала за саксонской армией, чтобы в нужный час подкрепить силы союзников и бывшей на стороне Августа Саксонского польской шляхетской конницы.

В конном корпусе Меншикова находился и Август II. Он продолжал скрывать от союзников идущие сепаратные переговоры и тайный сговор. Это ему удалось до конца. Курфюрст, опасаясь навлечь на себя гнев Карла XII, делал все для того, чтобы сражение союзных сил со шведами не состоялось. Но вот это-то Августу Саксонскому и не удалось.

Виной всему оказался настойчивый Меншиков. Он, получив от далеко вперед высланной конной разведки донесение, что неприятель в больших силах (корпус генерала А.А. Мардефельда и союзные ему поляки) сосредотачивается под городом Калишем, решил атаковать его. Союзный монарх, как ни старался, не смог отговорить русского генерала от задуманного дела, называя его «опасным делом». Но в итоге курфюрсту, пусть и номинально, но все же пришлось помимо его воли принять участие в сражении.

Меншиковский кавалерийский корпус насчитывал 17 тысяч драгун. Еще в Люблине царский фаворит соединился с союзной конницей – саксонцами и сандомирскими конфедератами. Источники определяют их численность в 12–15 тысяч человек. Надо заметить, что польская шляхта, сторонники двух своих королей, не горела желанием активно участвовать в предстоящем сражении, не говоря уже о том, чтобы биться насмерть.

Август II, находясь в русском стане, продолжал сноситься со шведами. Он послал генералу Мардефельду письмо с предупреждением о намерении Меншикова атаковать его позиции. Курфюрст надеялся, что тот, получив такую конфиденциальную информацию, отведет свои войска от Калиша. Но Мардефельд отнесся к письму с откровенным недоверием и решил сразиться с подходившим конным противником.

По пути к Калишу русский авангард силой в 3 тысячи драгун под начальством генерала Ренне (Рене) стремительно, с ходу напал на вражеское боевое охранение. Оно было сбито с позиции и бежало, но за ним открылся 13-тысячный польский корпус Юзефа (Иосифа) Потоцкого, краковского каштеляна, великого коронного гетмана, сторонника Станислава Лещинского. Дальнейшие события разворачивались так, как записано в «Гистории Свейской войны»:

«И в 13 день октября, по отправлении воинской думы и учредя полки все к баталии, как надлежит в три линии, определили командовать королевскому величеству полскому (Августу II. – А.Ш.) левым крылом, где саксонское войско было, и при нем великий гетман Ревуской с полским войском. А с правого крыла – господину генералу его светлости князю Меншикову с российскою конницею, и при нем великий гетман Синявский с полским войском. И так порядочно учредясь, стали целым фрунтом против неприятельского фрунта, который за три дня к баталии был готов.

По-полудни о двух часах началась пушечная стрельба, а потом вскоре оба фрунта зближились и в жестокий бой вступили. И как неприятельская пехота (которой было три тысячи) на наш корпус наступила, то наши немного пожались, понеже пехоты при себе не имели. Однако ж его светлость князь Меншиков вскоре приказал несколку шквадронам драгунам против швецкой пехоты спешится, а с правого крыла коннице на оную наступать. И по такому благорасположению жестоко от наших на пехоту стреляно, и потом был прежестокий бой, на котором в непрестанном огне три часа были.

И помощию Божиею наши вящую силу взяли. И так жестоко на неприятеля боем наступали, что вконец оного разорили, и что токмо малая часть конницы швецкой ушла, а пехота вся осталась. Полские же нашей стороны войска на полское неприятелское войско, вкупе с нашими, нападение учинили и оных прогнали. А з досталным войском воевода киевский (Потоцкий. – А.Ш.) в обоз засел, которого со всем войском на другой день королевское величество взял.

Итак чрез милость Божиею преславную викторию наши получили, что на месте неприятелей положено с пять тысяч человек шведов и с тысячю поляков и волохов…»

Генерал-поручик А.Д. Меншиков в сражении под Калишем показал себя блестящим кавалерийским военачальником, решительным и инициативным. Его 80 драгунских эскадронов вынесли основную тяжесть битвы, подкрепленные 42 эскадронами саксонцев и поляков Августа II. Остатки войск шведов на поле битвы капитулировали, только нескольким их эскадронам удалось ускакать в Познань. После этого победителям открыл свои городские ворота укрепленный город Калиш.

Калишское сражение показало превосходство русской полковой артиллерии. Ее действиями руководил по указаниям Меншикова произведенный в чин генерал-лейтенанта Я.В. Брюс, начальствующий теперь не над осадной, а над полевой артиллерией, исполнявший должность генерал-фельдцейхмейстера. За Калиш царь Петр I наградил Брюса золотой, усыпанной бриллиантами, медалью с портретом государя. Впоследствии такие медали стали называться именными наградными императорскими портретами, которых удостаивались люди очень высоких чинов.

Шведский корпус генерала Мардефельда был разбит наголову, равно как и союзники шведов из числа польских магнатов и шляхты, которые в тот день не усердствовали и доблестью не блистали. Калишское сражение стало первой крупной победой русского оружия в Северной войне, победой в полевой баталии. Первой за шесть лет войны. И связана она была с именем полководца с титулом светлейшего князя Ижорского.

Меншиков решительно атаковал укрепленные неприятельские позиции, которые шведы укрепляли три дня и с флангов были хорошо защищены рекой Просна и болотами. Сражение продолжалось до поздней ночи. Чтобы добиться полной победы, светлейший князь Ижорский спешил часть русской драгунской кавалерии. Хотя шведы, в отличие от союзников-поляков держались стойко, их все же обратили в бегство. Шведская кавалерия бежала к Познани, бросив на поле брани (в который уже раз) свою пехоту. Той были умело отрезаны пути спасительного бегства, и она вся или полегла на поле брани, или бросила оружие, сдаваясь в плен.

В Калишском сражении был эпизод, когда генерал-поручик А.Д. Меншиков в разгар рукопашного боя бросился в самую гущу схватки и получил ранение. В целом он в тот срадный ратный день показал себя блестящим полководцем русской кавалерии, которая могла умело действовать и в конном, и в пешем строю. На то драгуны и были конными солдатами, иначе говоря – ездящей пехотой.

Потери шведского корпуса только убитыми исчислялись в пять тысяч человек. Генерал Мардефельд с 142 королевскими офицерами и 2456 шведскими солдатами попал в плен. В это число входят и те королевские люди, которые попали в плен при преследовании, атаке вражеского обоза и в самом городе Калише. Среди пленных оказалось 493 наемника-француза на службе короля Швеции. Об этом факте в исторической литературе обычно почему-то не упоминается.

Трофеями победителей стали три полковые пушки, 80 шведских и польских знамен и штандартов, сотни мушкетов и иного оружия, три пары литавр и 22 барабана, обозное имущество.

Потери русских драгунских полков в «правильной битве» исчислялись в 84 человека убитыми, в том числе 7 офицеров и 324 (или 414) – ранеными, в том числе 31 офицер. У саксонцев и союзных поляков потери в людях оказались совсем небольшими, символическими. Но это совсем не помешало им оказаться в ранге победителей.

О вкладе союзников в общую победу свидетельствуют следующие цифры. На поле битвы русскими было пленено 1800 шведов и 86 их офицеров во главе с генералом Мардефельдом. Саксонцы взяли в плен только семерых (!) шведов.

Генерал-поручик А.Д. Меншиков спешно уведомил государя об одержанной при Калише долгожданной большой победе: «Не в похвальбу вашей милости доношу: такая сия прежде небывалая баталия была, что радошно было смотреть, как с обеих сторон регулярно бились. И сею преславною щестливою викторией вашей милости поздравляю и глаголю: виват, виват, виват!»

На такую радостную реляцию о блестящем разгроме шведского корпуса царь Петр I ответил своему фавориту не менее восторженным письмом с припиской: «Уже сей третий день мы празднуем».

Победа при Калише была одержана благодаря полководческим способностям А.Д. Меншикова. Петр I на радостях пожаловал виновнику торжества жезл (трость) по собственноручно сделанному чертежу. Драгоценный жезл украшали крупный изумруд, алмазы и княжеский герб меншиковского рода, который тоже был высочайшим пожалованием. Это произведение ювелирного искусства оценивалось в огромную для того времени сумму – почти в три тысячи рублей.

Была еще одна петровская награда Александру Даниловичу за победу под Калишем, несомненно, более почетная и знаковая. Государь произвел армейского генерал-поручика в подполковники Преображенского полка, который наряду с Семеновским полком являлся родоначальником российской гвардии. В почти 200-летней истории Российской империи производство в офицеры полков «старой» лейб-гвардии станет для военных и придворных людей высокого положения, в том числе членов семейства Романовых, особой монаршей наградой. Романовы значились в полках российской гвардии, за нечастым исключением, в высших офицерских чинах.

Несомненные боевые отличия, «выказанные» светлейшим князем А.Д. Меншиковым на польской земле в ходе Северной войны, позволили ему получить и самый высокий гражданский чин согласно Табеля о рангах. По воле Петра I он станет еще и действительным тайным советником. Таких людей называли «штатскими генералами».

В старой России день 18 октября праздновался как день национальной виктории, наряду с победами русского оружия, последовавшими в Северной войне позднее, – Лесной, Полтавой, Гангутом. Правда, значение Калишской победы в Северной войне не стало поворотным – виной тому явилась союзническая измена Августа II Саксонского и общее обострение обстановки на театре войны.

Сражение при Калише имело свое продолжение. Карл XII вознамерился главными силами своей испытанной походами армии, хорошо отдохнувшей и пополненной наемниками в Саксонии, окружить под Калишем стоявшие там русские войска. Но эта операция оказалась красиво задуманной, но крайне плохо исполненной.

Меншиков переиграл тогда венценосного полководца, как говорится, по всем статьям. Он совершил свой знаменитый в истории Северной войны маневр, выведя вверенные ему войска из-под удара главной королевской армии. После этого светлейший князь Ижорский соединился с петровской армией, сумев сохранить драгунские полки и не растеряв полковой артиллерии и обозов.

В Киеве, куда Александр Данилович привел русские войска от Калиша, он отпраздновал свадьбу с Дарьей Михайловной Арсеньевой, с которой он познакомился еще в юные годы. Она была дочерью якутского воеводы, «служила в комнатах» у царевны Натальи Алексеевны, сестры венценосца. В 1709 году у них родился сын Александр. Царь Петр I как крестный отец подарил наследнику титула светлейшего князя Ижорского деревню в 100 крестьянских дворов. После в семье Меншиковых появились на свет три дочери.

…Победитель в Калишском сражении стал участником военного совета в Жолкве (Жолкиеве). Меншиков поддержал тогда план продолжения войны, предложенный главнокомандующим русской армией генерал-фельдмаршалом Б.П. Шереметевым. В соответствии с принятым планом действий предстояло отходить к государственной границе России, имея перед собой наступающую шведскую армию. По пути предстояла борьба с ее отдельными отрядами, которые могли оказаться на опасном для них удалении от главных сил. То есть речь шла об «истреблении» по частям главной королевской армии, оторвавшейся от своих тылов и резервов. Отчасти план удалось выполнить.

Меншиковские драгуны, легкие на подъем, вместе с местными жителями приняли участие в «оголаживании» той местности, которая в ближайшие дни переходила под контроль шведских войск. Население, как правило, уходило в окрестные леса, угоняя с собой скот. Драгунские разъезды отслеживали передвижение неприятельских войск, брали «языков». Поэтому командующий кавалерией русской армии имел достаточно полное представление о расстановке вражеских сил, о чем незамедительно слались донесения на царское имя.

В том, 1708 году светлейший князь Ижорский со своей кавалерией достаточно надежно прикрывал отход русской армии на восточном направлении, а затем повернувшей, как и армия Карла XII, на юго-восток. Драгуны полками и отрядами полков удачно действовали против авангарда шведской армии, совершали нападения на ее отдельные части, уничтожали или забирали запасы продовольствия и фуража.

Но все было гладко. Когда шведская армия подошла к реке Березина, то Меншиков на ошибочных данных о ее движении решил, что король будет переправляться через водную преграду ниже города Борисова. Здесь и встал заслон драгунских полков и полковой артиллерии. Но Карл XII ловко обманул соперника, перейдя реку в другом месте, у местечка Березино, не позволив русским войскам здесь себя упредить и воспрепятствовать переправе. В той ситуации Меншиков уже не мог исправить допущенный им просчет.

Ситуация позволила Меншикову вскоре «исправить» допущенную оплошность. Переправа шведов через Березину позволила ему реально оценить значимость этого движения королевской армии. Военный историк А.К. Баиов отмечал в своей «Истории русского военного искусства»:

«Своевременно заметив этот маневр шведов, Меншиков вполне правильно понял его значение и по первым признакам движения шведов на Москву начал изменять направление всей армии для прикрытия Смоленска, действуя, однако, крайне осторожно.

«Соображаясь с неприятельскими обращениями», князь Меншиков постепенно стягивал войска по направлению к Могилеву.

Сначала войска группируются в окрестностях м. Череи, а 21-го июня уже вся армия была на марше к Могилеву, но, не занимая последнего, сосредоточилась на головчинскую позицию за р. Бабич, к которой 3-го июля подошел Карл…»

В ходе проигранного русскими сражения у Головчино кавалерия Меншикова и пехота генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева занимали правый фланг русской позиции. Они оказались отрезанными болотами и лесным бездорожьем от дивизии генерала от пехоты князя А.И. Репнина, на которую пришелся атакующий удар шведской армии. Потому и не смогли оказать ей поддержку, хотя такие попытки делали. Полки Меншикова (кавалерия) и Шереметева (пехота) организованно отошли за Днепр, в полной готовности к бою.

Историк А.К. Баиов назвал дело у Головчино «слабым успехом» короля Карла XII, который заставил шведского монарха сомневаться в правильности решения идти на Москву. И в скором времени он изменит план кампании, решив из Могилева идти не на Москву, а «в Украину, где он мог рассчитывать на гостеприимство Мазепы»». 4 августа шведы начали переправу у Могилева, что сразу же было замечено меншиковскими драгунами, которые сильными разъездами стерегли неприятеля. Однако у извещенного о том царя Петра I опасения за смоленское направление «не исчезли совершенно»: его венценосный соперник был и тактиком, и стратегом.

Вскоре после Головчино драгунам светлейшего князя Ижорского удалось отличиться в бою при селе Добром, где главным творцом победы и подлинным героем стал князь М.М. Голицын с его гвардейскими и пехотными батальонами. Вкладом драгунских полков в общую победу стали решительные действия на одном из флангов: и там шведы уступили рвавшемуся в бой противнику.

Героем сражения Александр Данилович стал через месяц в деле у безвестной тогда деревни Лесной, стоявшей в лесах у не самой проезжей дороги. Отличился же светлейший князь в тот осенний день для отечественной военной истории вместе с царем Петром I. Сражение при Лесной прославило и венценосца, и его фаворита. И русскую армию в большой победе над шведами.

В крайне ожесточенной баталии при Лесной 28 сентября 1708 года генерал-поручик А.Д. Меншиков начальствовал русской кавалерией (10 драгунских полков, 7 тысяч человек). Она входила в состав корволанта – легкого подвижного корпуса. По своему предназначению он самостоятельно действовал в отрыве от главных армейских сил. «Корволант сиречь легкий корпус» отделялся от армии и при этом «не токмо от кавалерии, но при том употребляема бывает и инфантерия с легкими пушками, смотря случая и места положения».

Корволантом командовал сам царь Петр I, еще раз показавший свое несомненное полководческое дарование. Его правой рукой в деле при Лесной мог быть только тот военачальник, который отличался способностью действовать вполне самостоятельно. Таким генералом и был Меншиков с его уже не раз испытанной в боях драгунской кавалерией.

У деревни Лесной русские войска атаковали шведский корпус рижского генерал-губернатора (губернатора Лифляндии, Земгалии и Курляндии) генерала графа Адама-Людвига Левенгаупта. Он считался одним из выдающихся военачальников Карла XII. Военную службу начал в Баварии, девять лет служил под голландскими знаменами. В шведской армии полковником – с начала Северной войны, дослужившись до чина генерал-лейтенанта. Умер в плену в России. Король возлагал большие надежды на соединение с Лифляндским корпусом с его громадным обозом.

Левенгаупт спешил на соединение с королем Карлом XII, ведя к нему огромный, с большим трудом собранный, обоз с провиантом и боеприпасами. В случае их соединения менялся ход Северной войны: шведская армия, заметно усилившись, обеспечив себя на долгий срок боеприпасами и провиантом, могла продолжить свой неудачно начавшийся Московский поход.

Атака Лифляндского корпуса велась двумя колоннами войск корволанта по сходящимся у Лесной дорогам, проходящих в лесах. Правой колонной командовал сам царь Петр I. Левой колонной – Меншиков, имевший под своим начальством 7 драгунских полков (Невский, Сибирский, Тверской, Вятский, Смоленский, Ростовский и меншиковский лейб-регимент) и Ингерманландский пехотный полк. Драгуны с самого начала столкновения бой вели спешенными, как стрелки.

Царский фаворит, возмужавший как военачальник, первый завязал бой у речной переправы. В завязке боя шведы, имея заметное превосходство числом, потеснили русских, но Ингерманландский пехотный и Невский драгунский полки, шедшие во главе колонны, неся большие потери, стойко сдерживали противника, прикрывая выдвижение колонны. В той фазе сражения батальоны Меншикова выручила обходным ударом петровская гвардия, которая вовремя «продралась» через лес.

Затем при выходе из перелеска русские полки построились в боевой порядок и атаковали главные силы генерала Левенгаупта на линии вагенбурга у деревни Лесной. Бой, носивший больше огневой характер, сразу же принял упорный и ожесточенный характер.

Увидев неприятеля, «в параде стоящего впереди Лесной», царь Петр I выстроил боевой порядок согласно отданному им раньше «ордер де батайль» и «около 1-го часа пополудни атаковал шведов на главной их позиции». Полки меншиковской колонны, вышедшей из леса на поляну, продолжали действовать на своем крыле. Ингерманландцы и спешенные драгуны вели огневой бой, об ожесточенности которого писали и очевидцы, и историки, в том числе шведские.

В сражении у Лесной хорошо показала себя полевая артиллерия корволанта – 19 трехфунтовых полевых орудий. Начальствовал над ней исполнявший обязанности генерал-фельдцейхмейстера Я.В. Брюс. Составив батарею на лесной опушке, орудийные расчеты повели беглый огонь по шведской пехоте, занимавшей позицию перед вагенбургом, составленным из тяжелых обозных повозок, которые не разгружались. В тот день последний пушечный выстрел раздался около 10 часов вечера, когда на поле сражения уже легла ночная темень.

Шведы, имевшие 16 полевых пушек, приняли было предложенную им противником артиллерийскую дуэль. Но мастерство их пушкарей оказалось ниже выучки русских орудийных расчетов, и состязание в меткости и эффективности пушечного огня они проиграли. Шведов от ядер и картечи плохо защищал даже огромный вагенбург, устроенный перед Лесной из тысяч тяжелых обозных повозок с поклажей на них.

В итоге сражения при Лесной наголову разгромленные шведы потеряли 8,5 тысячи человек убитыми и ранеными, свыше 700 королевских солдат и офицеров попало в плен.

Трофеями русских стали вся вражеская артиллерия и около трех тысяч тяжело груженных обозных повозок. Часть их содержания шведы при отступлении ночью, больше похожем на бегство, как могли испортили. Порох, к примеру, рассыпался по земле или бросался в воду.

Царь Петр I назвал битву при безвестной доселе белорусской деревне Лесной «матерью Полтавской победы». Эти слова навечно вписались в историю Северной войны и Русской императорской армии, стали как бы словесным символом сражения при Лесной.

«Преславная победа под Лесной» отмечалась в православных храмах как большая виктория. В войсках «чинили троекратную стрельбу из пушек и мелкого ружья». Победный гром русских пушек, как писал английский капитан Д. Джеффрис, с тревогой слушали и в армии шведского короля.

Победители же на поле той брани не задерживались, спеша на Северщину, куда вышла королевская армия. Первыми ушли из белорусских лесов на Гетманщину драгунские полки. Их командир светлейший князь Ижорский отправился туда уже через два дня после победы по лесным дорогам через «жестокие переправы».

Сражение при Лесной благодаря ее звучанию в отечественной истории, точнее в истории царской России, вызывало и вызывает в наши дни немалое внимание литераторов, заставляя их раз за разом браться за перо. Разумеется, битва описывается по-разному, причем это не всегда связано со знанием источников и собственной позицией. Отношение к ней диктовалось амосферой тех эпох, в которых творили пишущие люди.

Примером может служить советский писатель В.К. Шильдекрет. В первой половине 30-х годов прошлого столетия из-под его пера вышла трилогия «Подъяремная Русь». Третья ее часть называется «Кубок орла». Сражение в романе описано так:

«Двадцать седьмого сентября 1708 года русские войска встретились с Левенгауптом под деревней Лесной.

На другой день земля задрожала и небо взвыло от жестокого грохота пушек. Деревня запылала. Полыхнул пожаром и лес. Воздух пропитался страшным запахом человеческого мяса. Отчаяние, безнадежность и ужас порождали доблесть, геройство. Люди набрасывались на людей, разбивали друг другу головы, вгрызались зубами в горло.

Царь с горсточкой гренадеров носился на своем коне по неприятельским нестройным рядам и крушил все, что попадалось ему на пути. Он был страшен, этот бледнолицый витязь с тонкими и длинными ногами, с трясущейся головой и пылающими глазами.

– Вперед! – истошно кричал он – Сыны мои! За веру! За царя своего!

К исходу ночи все было кончено. Левенгаупт позорно бежал, оставив русским весь свой богатый обоз.

В Москву и Санкт-Петербург поскакали гонцы.

«Объявляю вам, что мы вчерашнего числа неприятеля дошли…»

…Измену украинского гетмана И.С. Мазепы и царь Петр I, и Меншиков переживали тяжело: к врагу перекинулся человек, которому они оба доверяли. Светлейший князь перед этим искренне писал, озабоченный состоянием прикинувшегося тяжелобольным и умирающим гетмана:

«И сия об нем ведомость, зело меня опечалила; первое, – тем, что не получил его видеть, которой зело мне был здесь нужен; другое, – такова доброго человека, ежели от болезни ево Бог не облехчит».

Сердобольный светлейший князь собирался в Борзну, к «больному» Мазепе, чтобы проститься с «умирающим». Старый интриган, которого в народе прозвали «ляхом», узнав о том от своего племянника Андрея Войнаровского, принял окончательное решение. Он, сразу выздоровев, сел на коня, прихватил казну, что была при нем, нагрузил возы добром, и окруженный ближними людьми (еще не знавшими о том, что гетман задумал измену царю), с охраной, отправился в стан королевской армии. Он спешил, зная насколько сметлив и догадлив петровский фаворит.

Меншиков, прибывший в Борзну, там узнал об измене гетмана Мазепы, в чем сомневаться уже не приходилось. Потрясенный, сбитый с толку, он извещал Петра I: «И тако об нем ниако разсуждать не извольте, только что совершенно изменил».

Не менее потрясенный случившимся, царь тут же дал ответ: «Письмо Ваше о нечаянном никогда злом случае измены гетманской мы получили с великим удивлением…»

Так был установлен факт измены Ивана Мазепы, украинского гетмана, столько лет пользовавшегося доверием Москвы. Петр I ответно действовал быстро: гетман публично был низложен и предан Православной церковью анафеме. Она звучала в те дни в городских храмах и сельских церквях.

Новым главой Гетманщины был единодушно избран стародубовский полковник Иван Ильич Скоропадский. Большая часть казаков, уведенных Мазепой с собой и не знавших об измене, в ближайшие дни днем и ночью покинула клятвопреступника. Бежало от Мазепы из шведского лагеря и много казацкой старшины. Все они получили царское прощение.

Исторический факт остается и сегодня фактом: украинский народ, народ Малой России отвернулся от Мазепы и его приспешников из числа казацкой старшины. По словам дипломата (посла в Англии), офицера лейб-гвардии Семеновского полка, князя Бориса Ивановича Куракина, которого царь послал в Глухов для выбора нового гетмана вместо бежавшего в шведский лагерь Мазепы, на Гетманщине в те дни было тревожно:

«Во всех местах малороссийских и селах были бунты и бургомистров и других старшин (сторонников и ставленников гетмана Мазепы. – А.Ш.) побивали…»

Отношение украинского казачества к изменнику отчасти было связано с Манифестом царя Петра I к населению Малороссии (Указ ко всем жителям Малой России), в котором говорилось:

«Гетман Мазепа, забыв страх божий и свое крестное к нам, великому государю, целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому, по договору с ним и Лещинским от шведа выбранным на королевство Польское, дабы со общего согласия с ним Малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви божии и святые монастыри отдать во унию».

В те тревожные дни петровский полководец А.Д. Меншиков прославился тем, что захватил и «истребил» резиденцию изменника – украинского гетмана Ивана Мазепы – крепостной городок (замок) Батурин, владелец которого 28 октября 1708 года с небольшим числом своих приверженцев перебежал на сторону Карла XII. На следующий день он был уже в шведском стане. И тайное стало явью. События развивались быстро.

Вскоре к шведам перешел большой отряд запорожцев атамана Кости (Константина) Гордиенко, который являлся единомышленником Мазепы. Тот и другой жизнь кончили плохо. Запорожцы участвовали в осаде крепости Полтава и в Полтавской битве на стороне шведов, о чем и сегодня не часто пишут.

Царь Петр I, неприятно пораженный изменой Мазепы, который много раз клялся ему в своей верности, приказал учредить по такому случаю уникальную в мировой истории награду – орден Иуды, изготовленный из чугуна и в единственном экземпляре. Им государь «всея России» собирался наградить клятвопреступника при его поимке.

Царь в то время находился в селе Погребки, временной главной квартире русской армии. 30 октября он созвал там военный совет, на котором было принято решение о скорейшем разрушении гетманской ставки крепостного Батурина. Причины на то виделись вескими, а приведение в действие решения – быстрым и безотлагательным.

Гетман-изменник оставил в своей ставке, Батуринском замке, за старшего доверенное лицо – полковника сердюков (пеших гетманцев) Дмитрия Чечеля (Чечелу). Мазепа имел в Батурине до своего бегства семь наемных полков – 3 компанейских (конных) и 4 сердюцких (пехотных). Всего от 3 до 3,5 тысячи человек. То есть крепостной гарнизон был немалый, хорошо подкрепленный артиллерей.

Что касается Батуринского замка как крепости, то здесь все обстояло неважно: «…А особливо Батурин двадцать лет стоит без починки и того ради валы около него всюду осунулись и обвалились, так что и одного дня неприятельской осады выдержать невозможно». Сам Мазепа называл Батурин «обветшавшей» «фортецей». Боевых запасов и провианта (в гетманских складах) в нем было немерено.

В ранее хорошо укрепленном Батурине гетман И.С. Мазепа собрал немалые запасы продовольствия, фуража и боевых припасов, около 70 орудий разных калибров. Все это было крайне необходимо армии Карла XII, выступившей в Московский поход и в силу веских обстоятельств по приглашению Мазепы повернувшей на Гетманщину, чтобы там встать в спокойной обстановке на зимние квартиры. И на следующий год, хорошо отдохнувши, вновь двинуться в поход на первопрестольную столицу России.

Про Батуринскую резиденцию, где они комфортно перезимуют и получат то, в чем нуждались их армия, шведы знали заранее. Они рассчитывали именно здесь, как выразился Петр I, «избрать себе место на гнездо». Один из участников сражения при Лесной совершенно не случайно писал: «Я думаю, мы расположимся на зимние квартиры у Батурина».

И именно поэтому с получением известия об измене гетмана самодержец «всея России» собрал консилию (военный совет) из генералов русской армии. Тогда и был решен вопрос об «истреблении» запасов в гетманской ставке, прежде всего провианта, пороха и артиллерийских боеприпасов. Для кого они усиленно собирались, сомнений в том уже не оставалось.

Военный совет долго не заседал. Он постановил не отдавать резиденцию Мазепы в руки шведскому королю и «добывать» ее либо переговорами, либо оружием (это виделось крайней мерой). На следующий день А.Д. Меншиков с драгунскими полками отправился к Батурину. Считается, что ему добавили три полка инфантерии (около 3 тысяч пехоты). Царь торопил светлейшего князя Ижорского, предупреждая о возможности неприятельского удара:

«Сей день и будущая ночь вам еще возможно трудитца там, а далее завтрашнего утра (ежели чего не зделано), бавитца вам там опасно».

Царь торопил еще по той причине, что русская армия отходила на восток к Глухову, удаляясь от Батурина. Петр I не зря приказал уничтожить гетманскую ставку – «гнездо измены» расторопному и решительному Меншикову. Тот стоял с драгунскими полками у села Новый Мглин и мог выступить в поход в неблизкий Батурин в считанный час.

Действительно, расторопный и понимавший всю опасность ситуации, Александр Данилович уже через сутки был на месте. С ним прибыли семь драгунских полков: Троицкий, Вятский, Нижегородский, Тверской, Смоленский, Ростовский и Сибирский. В этих полках на то время насчитывалось в строю не более 5470 человек здоровыми (не больными и не ранеными). Предположительно, численность прибывших к Батурину русских войск (включая пехоту и небольшое количество калмыков) могла максимально составлять около 9 тысяч человек. Но большинство авторов из числа современников называют цифру в 5–6 тысяч человек. Пушки были полковыми.

«Гетманская столица» была небольшим населенным пунктом. Его построили как крепость поляки в 1618 году. Площадь окруженная деревянными стенами на валу (до 4 метров высоты) и рвом, доходившим до берега Сейма, была в размер стадиона. Глухих наугольных башен было шесть и еще две башни были над воротами (их было три). Археологи определяют размеры Батурина 600 на 440 метров. Там стоял приметный мазепинский дворец размером 26 на 20 метров и могло находиться двести или немного больше небольших дворов. Численность жителей составляла примерно от одной до полутора тысяч человек.

В Батуринской крепости русских явно не ждали. Более того, перед ними затворили ворота города-крепости, на стены которого «высыпали» сердюки. Все трое напольных ворот (Новомлынские, Киевские и Конотопские) мазепинцы завалили изнутри землей. События под Батурином развивались следующим образом.

Меншиков со своими драгунскими полками появился перед резиденцией Мазепы после полудня 31 октября. Когда подошли к берегу Сейма, на противоположной стороне которого находился Батуринский замок, то оказалось, что мосты повреждены, их настилы разобраны. Это не смутило светлейшего князя, и он приказал конным солдатам переправляться в городское предместье.

Из выходящих на реку и еще не засыпанных городских ворот начальник мазепинской артиллерии саксонец Кенигсек выкатил 6 пушек, навел их на драгун, решив «их взять на испуг». В ответ Меншиков послал полки вниз по Сейму и выстроил свои войска на берегу, что произвело на батуринский гарнизон нужное впечатление. Полковник Чечель выслал из крепости пять человек для «общения» с русскими через реку.

Меншиков для начала решил вступить в переговоры с командованием батуринского гарнизона. Это были полковник Дмитрий Чечель и наемный саксонец «есаул артиллерии» Фридрих фон Кенигсек. Те имели «изустный» приказ гетмана продержаться до подхода королевских войск (или, что более вероятно, всей армии Карла XII). Однако шведы с Мазепой запаздывали показаться на виду Батурина.

Переговорный процесс не получился. Посланцы Чечеля стали кричать, чтобы драгуны через реку не переправлялись, иначе по ним будут стрелять. На предложение Меншикова прислать людей для переговоров с противоположного берега ответили бранью. После этого полсотни гренадер переправились через Сейм на двух малых лодках, «обозначив» угрозу обхода. Стоявшие с пушками у мостов мазепинцы, так и не открыв стрельбу, «тотчас с великою тревогою в город побежали и нам мосты очистили».

Мосты были восстановлены по приказу Меншикова уже в дневное время, и драгуны беспрепятственно перешли на противоположный берег Сейма. Чечель заранее сжечь весь посад не распорядился, и уцелевшие постройки помогли драгунам при последующем штурме подобраться под стены замка. Снова была сделана попытка завязать переговоры, о чем свидетельства разнятся. Переговоры начались с того, что около полуночи 31 октября Меншиков получил из крепости письмо. В нем, среди прочего, говорилось о верности сердюков царю.

Посланный в замок парламентер сотник Андрей Маркевич был убит, так и не сумев уговорить сердюков отворить ворота. После этого «озабоченные случившимся» мазепинцы запросили три дня на размышление до 3 ноября, но уловка им не удалась. В посланном из крепости на сей счет письме в донесении Меншикова царю говорилось следующее:

«…Нас в гарнизон пустить хотят, только б их свободно совсем выпустить, и на то б дать им на три дня сроку».

Стало ясно, что ожидается скорый подход шведских войск. Действительно, Мазепа уже спешил к своей ставке с королевскими полками: он не знал о решении царя незамедлительно «истребить» Батурин. Посланный от гетмана лазутчик в ту ночь принес весть о близком «вызволении» и о том, что вся шведская армия уже чуть ли не на подходе. Вероятно, что сердюцкий полковник Чечель распорядился зачитать мазепинское письмо гарнизону для поднятия духа. Но прибытие помощи к Батурину не состоялось: русские драгунские полки намного опередили излишне самоуверенных неприятелей.

Светлейший князь А.Д. Меншиков простоял под Батурином почти три дня, ведя переговоры с сердюками, склоняя их впустить в крепость русский гарнизон и одуматься. Однако и полковник Чечель, демонстрировавший твердость, и старшины сердюков отказывались отворить городские ворота и откровенно тянули время.

В переговорах участвовал даже специально приехавший киевский воевода (губернатор) князь Д.М. Голицын (брат генерала М.М. Голицына). Он прибыл по именному царскому указу и ситуацией вполне владел. Переговоры его с «волнующимися» сердюками успеха не имели, и, когда князь переправлялся через реку Сейм, из Батуринского замка по нему раздалось несколько ружейных выстрелов.

Известно, что Меншиков не пытался подкупом «привлечь без оружия и успокоить» батуринских сердюков. Пример тому в тех событиях был: в ноябре 1708 года киевский воевода князь Д.М. Голицын дал на «успокоение» восьмисотенного полка Бурлая в Белой Церкви 2 тысячи рублей, и «дух» Мазепы из тех его приверженцев исчез.

Обстановка вокруг мазепинской резиденции накалялась. Чечель, выйдя из себя, грозил содрать кожу с живого Меншикова. Утром 1 и днем 2 октября со стен замка по русским стали стрелять из пушек. Ядра летели даже через Сейм. Сердюки интенсивным пушечным огнем начали жечь дома батуринского посада, как это было принято, когда город начал осаждать неприятель. Предместье «вокруг города» почти повсеместно выгорело. Меншиков писал царю Петру I о том:

«…Начали стрелять по нам из пушек, не видя никакова от нас действия, и посад кругом города зажгли».

Тогда Меншиков приказал занять предместье и установить там (вероятно у Конотопских ворот) пушки для обстрела стен замка: «Однако ж мы своих людей в предместье, хотя с трудом, ввели и некоторые пожары затишили и близ города в домах засесть приказали». В деревянной стене ядрами был пробит узкий пролом.

Драгунские полки не могли осадить весь Батурин в силу своей малочисленности. Выход из него в большей части крепостной ограды оказался свободен. Когда Меншиков начал штурм гетманской ставки, часть драгун проникла в город через потайной ход (калитку), открытый сотником наказного прилуцкого полковника И.Я. Носа Соломахой. Часть сердюков была перебита, большинство горожан вместе с полковником Чечелем бежали из Батурина.

Сам Чечель, не получивший ни одного ранения и ускакавший на коне из крепости (как сейчас пишут «жестоко осажденной»), был пойман в одном из близлежащих селений (Поповке) в доме у своего родственника, где он заснул на печке. Мазепинца выдали местные казаки, и он был публично казнен в Глухове.

В записанных воспоминаниях А.Д. Меншикова о штурме рассказывается так: «По двучасовом огню оную фартецию взяли, в которой воров многих побили, а достальных живьем побрали, между которыми и старшин – войсковой подобозный Фридрик Кенексек и сотник також, и атаман(ы) батуринские, и иные знатные и(з) старшин».

Русские войска взяли Батурин штурмом 2 ноября 1708 года, который начался затемно в шесть часов дня. Штурм (при нежелании части казаков драться) длился всего два часа. Сопротивление оказалось слабым. Потери атакующих оказались крайне малы. Всех раненых русские вывезли с собой: в конюшнях Мазепы, находившихся вне «фортеции», было захвачено 2 тысячи лошадей. Подробностей приступа известно мало.

Светлейший князь Ижорский со своими драгунскими полками простоял в Батурине недолго: уже утром следующего дня он был Конотопе, в 27 километрах от Батурина. То есть «разорение» гетманской ставки могло идти только день и часть ночи. В ней нашлось действительно «зело много изменничего богатства».

По приказу Меншикова без промедления уничтожили все находившиеся в крепости запасы (вывезти смогли только их часть), обратив в пепел и гетманский дворец. Огонь уничтожил и сам деревянный Батуринский замок, который перестал быть крепостью. Среди трофеев было взято, не считая мортир, 40 пушек. Легкие пушки были взяты с собой как трофеи, тяжелые – уничтожены (взорваны). Был вывезен архив (канцелярия) Мазепы. Набеговая операция на гетманскую ставку в исполнении А.Д. Меншикова во многом повлияла на последующие события в войне.

Сожжение Батурина (точнее – Батуринского замка) сегодня стало предметом споров историков. И о том в наше время написано немало. О ликвидации гетманской ставки в «Гистории Свейской войны» современниками этого эпизода Северной войны сказано так:

«…И получили от князя Меншикова ведомость, что город Батурин (где Мазепа изменник имел свою резиденцию) достали не со многим уроном людей и первых воров, полковника Чечеля и генерального есаула Кенигсека, с некоторыми их единомышленниками взяли, а протчих всех побили. И тот город совсем сожгли и разрили до основания, где много зело изменника Мазепы богатства взяли. Тут же был заготовлен им, Мазепою, для войск швецких великой магазейн, которой також сожгли».

С «разорением» Батурина светлейшего князя Ижорского царь Петр I поздравил сразу же после удачного набега, лишившего шведскую армию многого, в чем она сильно нуждалась и чего теперь не могла получить, далеко оторвавшись от своих тылов:

«Сего моменту получил я Ваше зело радостное писание, за которое Вам зело благодарны, паче же Бог мздовоздаятель будет Вам».

Свою словесную благодарность государь дополнил иной, более весомой – подарил фавориту большое село Ивановское с окрестными деревнями, до этого принадлежавшее гетману-изменнику. Мазепа был лишен царем всех огромных земельных владений и прочей недвижимости богатейшего на Гетманщине человека.

Мазепа находился в отчаянии из-за потери гетманской резиденции (она была его ставкой 20 лет) и богатств, воинских припасов, собранных в Батуринском замке. Все собранные в нем за многие годы его богатства царский любимец Меншиков уничтожил в один день. Его ближайший сподвижник генеральный писарь Филипп Орлик, доверенное лицо украинского гетмана сообщал:

«А когда переправившиеся Мазепа с войском шведским через Десну получил первую ведомость о взятии и спалении Батурина, жалостным был и сказал тые слова: «Злые и нечастливые наши початки! Знатно, что Бог не благословит моего намерения, и я тем же Богом засвидетельствуюся, что не желаем и не хотилем христианского кровопролития».

«Уже теперь, – сетовал низложенный гетман, – в нынешнем нашем нещастливом состоянии все дела иначе пойдут, и Украина, Батурином устрашенная, боятисе будет едино с нами держать».

Украинское казачество в своей массе не пошло за гетманом-клятвопреступником по прозвищу «лях», переметнувшимся на сторону королевской Швеции. Сотник Корней Савин рассказывал петровскому генералу А.Д. Меншикову после «истребления» мазепинской резиденции:

«Король и Мазепа пришли к Батурину и стали над Сеймом и ночевали по разным хатам. И Мазепа, видя, что Батурин разорен, зело плакал».

Для шведского короля Карла XII и гетмана Ивана Мазепы известие об испепелении крепостного Батурина стало сильным ударом: «Тут же был заготовленный им, Мазепой, для войск швицких великий магазеин, которой також сожжен». Карл XII понял, что от Мазепы он не получит и «стотысячного казацкого войска», и собранного для его нуждающейся в провианте и боевых зарядов армии «множества батуринских припасов».

…Шведская армия вместо квартир вокруг Батурина зимовала в районе Ромны – Гадяч, причем в крайне тяжелых условиях, хотя Мазепа на Гетманщине своими действиями старался перед Карлом XII загладить свою вину – потерю Батуринского замка и всего там им собранного. Досаждали голод, частые нападения русских, преимущественно конных отрядов и казаков, враждебное отношение ограбленных местных жителей. Недостаток военных припасов (собранных для них в Батурине), особенно пороха, больше пушечного, возместить оказалось нечем.

В ту зиму стояли страшные морозы, и шведы сотнями умирали от холода, обмораживали руки и ноги. Есть данные, что в ночь 28 декабря 1708 года у стен Гадяча замерзли до смерти «и руки и ноги ознобили» до четырех тысяч человек, оказавшихся тогда без крова. В том случае шведы были выведены в поле, где двое суток на морозе простояли на боевой позиции в ожидании атаки русских, которой не последовало. Однако эти цифры, сказанные пленными королевскими генералами, вызывают у исследователей большие сомнения.

Впрочем, от холодов страдала и русская армия, хотя каких-то достоверных данных о замерзших людях и лошадях нет. О тех декабрьских днях у Гадяча в «Гистории Свейской войны» (данные взяты из донесений на царское имя) говорится так:

«В то время мороз был чрезвычайной, что птицы на воздухе мерли, и хотя наши бульшую часть дороги шли возле лесу, также начевали около деревень, однако ж со 150 человек ознобили руки и ноги и несколько десятков померло».

Главные силы русской армии стояли на зимних квартирах в городе Сумы и в его окрестностях. Драгунская кавалерия зимовала в Ахтырке. Зимой крупных военных действий не было, но стороны внимательно наблюдали друг за другом. Рассылаемые Меншиковым драгунские и казачьи отряды, небольшие числом, постоянно отслеживали передвижения. Так продолжалось до весны 1709 года, когда две противоборствующие армии снова пришли в движение.

За зиму король Карл XII, как ни старался, изменить ситуацию вокруг себя не смог. Он неудачно действовал под Веприком, хотя его комендант и капитулировал, и под осажденной Полтавской крепостью. Для шведской армии зимой происходило главное в ее неудачном Московском походе: ее стратегическое положение неуклонно ухудшалось. Инициатива в действиях все больше и больше переходила в руки русской армии.

К весне стороны переменили места квартирования своих армий. Карл XII расположил войска между Пселлом и Ворсклой, в районе Лютеньки – Опошня – Решетиловка. Главные силы его противника во главе с генерал-поручиком А.Д. Меншиковым перешли в Богодухов, прикрывая пути на Харьков, Белгород и дальше на Москву. К западу от местоположения шведской армии стояли полки генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева и гетмана И.И. Скоропадского. Во многих городах округи стояли русские гарнизоны. Дороги наблюдались конными разъездами.

Светлейшему князю Ижорскому приходилось решать и другие задачи. В конце апреля – начале мая Меншиков послал по царскому повелению отряд в Запорожскую Сечь. Ее кошевой атаман К. Гордиенко и казачья верхушка переметнулись вслед за Мазепой на сторону короля Карла XII и прошведских поляков. Они же искали помощи у… крымского хана и стоящих за его спиной турок.

Сама Запорожская Сечь как таковая была полностью разорена. В степной поход ходил сводный отряд князя Григория Волконского, генералов Ренне и Яковлева. Тем самым она не могла оказать возможную помощь шведской армии. Запорожцы, прибывшие в стан шведской армии, остались без своей базы: восстановить Сечь они в ходе войны не могли.

Перед Полтавской битвой светлейший князь Ижорский одержал еще одну победу, разбив шведов в бою под Опошней. Операция проводилась с целью оказания помощи гарнизону осажденной Полтавской крепости. Здесь русские успешно атаковали неприятельский обсервационный (наблюдательный) отряд генерал-майора Карла Густава Росса. Королю Карлу XII пришлось срочно выручать своего генерала, которому грозил полный разгром. Дело обстояло так.

Меншиков заранее подготовился к атаке отдельного отряда генерала К.Г. Росса, приказав устроить через Ворсклу три моста (для пехоты). По ним ночью 7 мая его отряд, состоявший преимущественно из драгунских полков, перешел (кавалерия – вброд) реку около Опошни и напал на шведов. Несмотря на сильный пушечный и ружейный огонь, атакующие смяли авангард вражеского отряда (4 эскадрона кавалерии и 300 человек пехоты), стоявший в ретраншаменте, и двинулись к Опошне. Стоявший там со своими главными силами генерал Росс ввел в бой три драгунских и два пехотных полка.

В это время русские (или сами шведы) зажгли предместья Опошни. Их пушечный и ружейный залп заставил шведов отступить в Опошненский замок, «не дождавшись шпажного бою, с великой конфузией и стыдом». Меншиковский отряд изготовился к штурму укрепления, но тут светлейший князь получил от сторожевых дозоров сведения, что на выручку отряду Росса к Опошне поспешно со стороны села Будищи приближается колонна в составе четырех драгунских полков и двух гвардейских батальонов во главе с самим королем Карлом XII.

В такой ситуации, после того как шведы у Опошни были разбиты, генерал-поручик А.Д. Меншиков беспрепятственно отвел свои полки на левый берег Ворсклы. Король, правда, проявив настойчивость, смог догнать русский арьергард у речной переправы на правом берегу, но получил «конфузию». О том, как проходил здесь бой, которым руководил светлейший князь Ижорский, рассказано в «Гистории Свейской войны»:

«…Наши, остановясь, дали по них из пушек и из мелкого ружья несколько добрых залпов, отчего они, шведы, принуждены с уроном отступить к Опошне. И наши потом с добрым порядком перешли через реку Ворсклу паки в обоз свой счастливо».

В бою у Опошни русских было «драгун и солдат убитых и раненых около 600 человек». Потери шведов состояли из «600 человек на месте побито, и (трофеев) взято две пушки с амуницией, 2 знамя, 2 барабана». «Да взято (в плен) людей» – 6 офицеров, «урядников и рядовых с 300 человек». Общие потери шведов в том деле исчислялись почти в тысячу человек, не считая раненых.

«В то же время освободились несколько сот малороссийских людей, которые от неприятеля из разных мест для всякой работы были загнаны». Эта запись в «Гистории» свидетельствовала о том, что свои полевые укрепления шведы не всегда возводили собственными руками, насильно сгоняя на земляные и иные работы местных жителей.

После боя шведы вместе со своим королем всю ночь с 7 на 8 мая провели в тревожном ожидании нападения русских на их полевой лагерь через реку Ворсклу. Когда стало ясно, что «второй Опошни» не будет, Карл XII продолжил осадные работы у осажденной крепости Полтава.

Меншиков был не из тех людей, которые давали на войне неприятелю спокойно жить. Он оставил на правобережье часть драгунской кавалерии с задачей следить за действиями вражеской армии и нападать на те ее отряды, которые опасно для них удалялись от главных сил в поисках провианта и фуража. О своих действиях Александр Данилович регулярно отписывал царю, находившемуся тогда на воронежских верфях. В одном из таких боевых донесений говорилось следующее:

«Мы повседневно чиним здесь неприятелю диверсии, но желаю к тому скорого к нам прибытия Вашей милости, ибо ко всему знатная прибудет резолюция; баталии, елико возможно, оберегаемся, а понеже неприятель со всей своей силой против нас собрался, и по Вашему указу послал к Шереметеву, чтобы, оставя Волконского с тремя полками при гетмане (И.И. Скоропадском. – А.Ш.), к нам поспешил. Тако ж Долгорукову велел сюда идти».

Петр I постоянно был в курсе всех событий, которые разворачивались вокруг осажденной Полтавы, знал о расположении и состоянии русской армии и армии Карла XII. 9 мая светлейший князь Ижорский получил от царя ответ на свое письмо с указаниями, как действовать дальше:

«В осаде полтавской гораздо смотреть надлежит, дабы оная освобождена или по крайней мере безопасна была от неприятеля, к чему предлагаю два способа: первое – нападение на Опошню и тем диверсию учинить; буде же то невозможно, то лучше притить к Полтаве и стать при городе при своей стороне реки (как было у Новгородка-Северского), понеже сие место зело нужно…

И сим способом неприятель достать ево не может, ибо всегда возможно в город людей прибавливать и амуницию. Протчее дается на Ваше доброе рассуждение…»

Царь давал Александру Даниловичу право на собственную инициативу в действиях под Полтавой. Тот умело распорядился таким царским повелением. Поскольку первый из указанных «способов» (нападение на Опошню) был уже использован, то начальник армейской кавалерии, фактический глава русской армии (Шереметев то у него не оспаривал), решил реализовать второй «способ». За два дня, 12 и 13 мая, русская армия переводится на левый берег Ворсклы к деревне Крутой Берег, против Полтавы, стоявшей на правом берегу. Сразу же началось возведение нового укрепленного лагеря.

Затем генерал-поручик А.Д. Меншиков занялся организацией помощи осажденному гарнизону Полтавской крепости. Он установил, пусть и не всегда, надежную связь с ее комендантом полковником Алексеем Келиным (Келеном) и смог в условиях осады помочь крепостному гарнизону как пехотными солдатами, так и небольшим числом боевых зарядов к пушкам и фузеям. И что было очень важно, такая помощь имела и значимую моральную поддержку защитникам Полтавы.

К началу осады гарнизон Полтавы насчитывал 4128 солдат и офицеров и 2600 казаков местного Полтавского полка и вооруженных горожан-ополченцев. В крепости имелось всего 28 медных и чугунных пушек с минимальным запасом в 620 ядер и 100 зарядов картечи. Запасы пушечного и мушкетного пороха оказались более скудными. Поэтому оказанная осажденному гарнизону от своих помощь, пусть и малая (людьми, порохом и свинцом), пришлась как нельзя кстати. Дело обстояло так.

Как только лагерь был обустроен, Меншиков распорядился подать помощь осажденному полтавскому гарнизону, который после ряда штурмов понес заметные потери в людях и растратил большую часть своих пороховых запасов и свинца на ружейные пули. Уже 15 мая к городу сквозь береговые кустарники и болота стал пробираться отряд пехоты Алексея Головина (900 или почти тысяча человек). Каждый из нижних чинов нес небольшой мешок с порохом или свинцом для отливки пуль.

Русские солдаты, переодетые в трофейные шведские мундиры, на берегу под крепостью на горе проходили мимо осадных траншей неприятеля. Оттуда в ночи раздался оклик часового, заметившего в ночной темени подходившую вереницу людей:

– Кто идет?

– Команда идет к Полтаве для осадных работ. Приказ короля, – ответил Головин по-немецки.

Немецких наемников, больше саксонцев, в королевской армии было много, и часовой успокоился. Когда часть колонны уже миновала окопы, шведы все-таки заметили свой промах и подняли тревогу. Русским пехотинцам в ночи пришлось прокладывать себе дорогу штыками. В том ночном рукопашном бою они перекололи до двух сотен шведов, сами же потеряли только тридцать три человека. Команда Головина прорвалась в Полтавскую крепость.

Когда королю Карлу XII доложили о случившемся ночном бою и он узнал, с чем на плечах русские прорвались в осажденный город-крепость, то он, расстроенный обстоятельствами дела, не мог не признать: «Я вижу, что мы научили русских воевать».

Эта операция по оказанию помощи осажденному полтавскому гарнизону стала ответом на решение военного совета русской армии. Исполняющий обязанности ее командующего генерал-поручик А.Д. Меншиков собрал его по царскому слову, и «консилия» генералов порешила «сильную какую подвесть под неприятелем диверсию и оной крепости отдых учинить».

Шведы под осажденной Полтавой находились в постоянной тревоге от нападений русских – драгун и казаков. Меншикову в той ситуации постоянной связи с полтавским гарнизоном наладить так и не удалось. Две армии постоянно маневрировали, занимали разные положения всю вторую половину мая и почти весь июнь, что, собственно говоря, получало одобрение Петра I. Он понимал, что такая затяжка генеральной баталии играет только на руку русской армии, к которой подходили подкрепления. Шведская же армия теряла людей, что было не восполняемым уроном даже с приходом мазепинцев и запорожцев. Мазепинские казаки и даже их старшины разбегались днем и ночью.

Той и другой стороне становилось ясно, что генеральной баталии Северной войны быть под Полтавой. Здесь сошлись во всей своей силе две армии – главная королевская Карла XII и уже не молодая, обстрелянная Петра I. Когда царь прибыл к армии, то всем стало ясно: битва будет. Он оказался доволен состоянием русских войск, чем был обязан генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву как главнокомандующему, но лишь недавно прибывшему под Полтаву. И генерал-поручику А.Д. Меншикову, начальствовавшему над армией до прибытия Шереметева.

Светлейший князь, как начальник драгунской кавалерии, участвовал в переводе армии перед сражением на правый берег Ворсклы. Днем 17 июня реку перешел передовой отряд генерала Ренне (12 драгунских и 3 пехотных полка), который занялся устройством полевых укреплений у деревни Петровки. На следующий день сюда же прибыла дивизия генерала Аларта. Обозы и прочие армейские «тяжести» под охраной оставлялись у деревни Рублевка.

Основные силы русской армии 19 июля перешли от Крутого Берега к деревне Черняховке, вверх по левому берегу Ворсклы, против Петровки. На следующий день они переправились через реку под прикрытием полков Ренне и Аларта и подошли к деревне Семеновке, в 8 километрах от Полтавы. Шведы не препятствовали приближению русской армии к осажденной крепости, хотя и наблюдали за ее движением.

Король Карл XII, когда ему доложили о приближении русской армии к Полтаве, построил свои полки в боевой порядок, которые целый день томились в ожидании наступления противника. Но нападения не последовало, что дало шведам возможность 20 и 21 июня яростно штурмовать крепость. Они опасались, что в предстоящей битве ее стойко державшийся гарнизон окажется в ближнем тылу у королевской армии.

В эти дни Петр I и его генералитет был встревожен слухами о возможном отходе шведской армии за Днепр. Царь принял меры, «чтоб оных шведов за Днепр не перепустить и для того везде по берегам всякие перевозные суда и лодки побрать и приставить крепкие караулы». Гетман И.И. Скоропадский справился с такой задачей достаточно успешно. С днепровского «перевоза» у Переволочны лодки были угнаны или спрятаны, как потом оказалось, не совсем надежно.

Последней позицией русской армии при маневрировании перед Полтавой стала позиция у деревни Яковцы, куда она пришла 25 июня. На следующий день началось возведение земляных редутов в лесном проходе к огромной поляне, где устраивался укрепленный походный лагерь русской армии. К началу сражения два из четырех перпендикулярных редутов достроить не успели.

В Полтавской битве 27 июня 1709 года Александр Данилович Меншиков, признанный полководец петровской армии, уже не раз прославивший свое имя, вне всякого сомнения, оказался на первых ролях. Перед началом генерального сражения Северной войны вся русская кавалерия (17 драгунских полков с полковой артиллерией) была развернута в две боевые линии сразу за 6 продольными редутами. Ей предстояло начинать баталию. Именно от Меншикова Петру I перед рассветом того дня пришла весть о том, что вражеская армия приближается.

Петр I, строя русскую армию для битвы, предупредил своего фаворита генерал-поручика А.Д. Меншикова, что в самой битве драгунская кавалерия должна оказаться на флангах боевого построения пехоты, давая простор для ведения артиллерийского огня. Это была установка на ход баталии, который можно было разве только предполагать.

В ночном движении шведской армии на русский полевой лагерь не все получилось, как задумывал король Карл XII. Ее атакующие колонны не возникли внезапно из ночи для противника. Было около трех часов, когда со стороны аванпостов русских драгунских полков, уже выстроившихся для битвы, раздался пистолетный выстрел: шведов заметили. Это был первый выстрел Полтавской битвы. И сделал его меншиковский драгун, разрядив один из пары своих пистолетов в приближающегося врага.

В ответ на пистолетный выстрел дозорного драгуна через несколько мгновений на редутах раздалась барабанная дробь. А затем грохнул пушечный выстрел: командовавший гарнизонами редутов бригадир С.В. Айгустов приказал дать сигнал тревоги для всей армии. Теперь шведам не было никакого смысла таиться в предрассветных сумерках. Рассвет же наступил над полем битвы в тот день в четыре часа утра.

Когда шведы без боя заняли два передних недостроенных перпендикулярных редута (их гарнизоны перешли на другие редуты), то они возликовали от первого успеха. В эти минуты со стороны русского лагеря вынеслась драгунская кавалерия Меншикова, посланная им в атаку. Такой была для истории завязка генеральной баталии Северной войны.

Кавалерия Меншикова первой вступила в схватку с наступавшей королевской армией на линии редутов, имея за спиной армейский походный лагерь. Навстречу ей для контрудара через интервалы между колоннами пехоты рванулись кавалерийские эскадроны королевского генерала Крейца. Рукопашные схватки на палашах и стрельбой из пар пистолетов закончились в пользу русских драгун. Они сбили вражескую кавалерию, и та, повернув назад, укрылась за пехотой.

Исполняя царскую волю, светлейший князь Ижорский удержал расходившихся драгун от безумного желания врубиться в появившиеся колонны шведской инфантерии. Меншиков по себе чувствовал, что время такому атакующему порыву еще не подошло. Да и царского указа на то не имелось.

Первый ход шведской армии оказался для нее неудачен. Она понесла потери, прорываясь мимо редутов, гарнизоны которых (по две пехотные роты в каждом, возможно были и полковые пушки) вели огонь почти в упор. А полки кавалерии королевской армии оказались отброшенными на исходные позиции с немалой потерей всадников.

Тогда король Карл XII (раненный в ногу пулей казака при рекогносцировке, его несли на носилках) и командовавший в битве его армией фельдмаршал Рёншильд решили обойти огнедышащие редуты с севера со стороны Будищенского леса. Этот маневр на поле битвы тоже оказался для атакующей шведской армии неудачен. Военный историк начала XX века А. Соколовский так отозвался о значении созданной на поле брани системы редутов:

«Это гениальное движение русского царя к противнику… создало в военной истории единственный пример так называемого наступления укрепленной позиции».

Главную королевскую армию и здесь встретил расторопный Меншиков, успевший перебросить сюда свои драгунские полки. Всего сражалось с русской стороны 23 полка и один эскадрон конных солдат. В ожесточенном конном бою русские драгуны «на палашах рубились и, въехав в неприятельскую линию, 14 штандартов и знамен взяли». На этом этапе сражения царь Петр I потребовал от светлейшего князя Ижорского не увлекаться и отвести назад драгунскую кавалерию.

Меншиков, достаточно успешно руководивший драгунской кавалерией в прологе сражения, просил царя подкрепить сражавшиеся гарнизоны редутов пехотой. Но Петр I в той начальной фазе битвы отказал ему, сказав бывшему рядом генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву:

«По известиям ведано, что при неприятеле находится только 34 полка, а корпус его состоит в 47 полках. Ежели вывесть все полки, то неприятель увидит великое излишество и в бой не вступит, но пойдет на убег. Того ради надлежит умалить число полков»

К кавалерийскому генералу князю А.Д. Меншикову был послан царский адъютант со строгим приказом: «Дабы конные полки от баталии отвел и стал бы от ретранжамента влеве, а от горы вправе».

Этот эпизод Полтавской битвы вызвал немало толкований у военных историков. Дело доходило даже до утверждения того, что светлейший князь Ижорский пытался изменить диспозицию, сам план сражения, разработанный на военном совете («консилии») и утвержденный государем. Так, С.А. Безбах в кратком очерке «Полтавская битва», увидевшем свет в 1939 году, пишет следующее:

«Чуть ли не единственный раз Меншиков в пылу битвы нарушил приказ Петра. Забыв про общий план сражения, разработанный при его же участии, Меншиков пытался превратить временную позицию в основное поле битвы. Это, конечно, было неверно, так как здесь шведы легче могли бы добиться победы. Кроме того, непредусмотренное изменение плана дезориентировало остальные части русской армии».

Петр I понимал, что сражение еще только начинается и что его соперник никак не должен уклониться от продолжения битвы, в которой решалась судьба шведской армии. Карл XII даже не мог предположить, что на линии вала русского лагеря его солдат с нетерпением поджидают пушкари противника, стоя с зажженными фитилями у 87 полевых и полковых пушек.

Поэтому царь приказал строго отвести драгунские полки под защиту артиллерии. Меншикову он поставил задачу уничтожить ту меньшую часть неприятельской армии, которая отступила в Яковицкий лес. Но там русские драгуны оказались под ударом колонны королевских рейтар генерала Крейца. Дело кончилось тем, что шведская кавалерия отвернула к Малобудищенскому лесу, а расходившиеся драгуны Меншикова остановились перед балкой Побыванкой и стали приводить себя в порядок.

После этого эпизода ситуация на поле битвы изменилась: треть шведской пехоты и часть кавалерии, наступавшие в колоннах на правом фланге королевской армии, оказались отрезанными от главных сил. Владея ситуацией, царь Петр I приказал генерал-поручику А.Д. Меншикову взять начальство над 5 драгунскими полками, которыми командовал генерал-лейтенант И.К. Хейнеке (Генскин), и 5 пехотными батальонами генерала С. Ренцеля. И с этими силами атаковать шведские войска, которые оторвались от общего строя вражеской армии. Всего 2486 человек.

Но это было еще не все. Одновременно Петром I Александру Даниловичу ставилась задача деблокировать Полтавскую крепость и разгромить под ней вражеские резервы, которые король не повел в сражение: пехоту, сидевшую в осадных траншеях и стороживших осажденный гарнизон, артиллеристов, запорожцев, тыловых служащих.

В подчинении князя А.Д. Меншикова оказались немалые силы. Получив пехоту, он теперь оказался в состоянии выполнить поставленную перед ним царем задачу. Распорядительно поставив драгунские полки на правом крыле, казаков – на левом, а пехотные батальоны – между ними, генерал от кавалерии начал частную в той битве атаку у Яковицкого леса. Успех дела оказался полным.

Светлейший князь Ижорский, бывший, как говорится, «на коне» во все время битвы, блестяще справился с поставленной задачей. Кавалерия генерала Густава Шлиппенбаха, целая атакующая колонна королевской армии перестала существовать. Шведы без особых принуждений к тому сами бросили оружие и сошли с коней), а их генерал был взят в плен.

Были разбиты и пехотные батальоны шведов. Командовавший их атакующей правофланговой колонны генерал Роос решил оказать стойкое сопротивление. Он построил мушкетеров и пикинеров в каре силой в батальон. Но после нескольких залпов русских по каре его ряды расстроились. Шведские солдаты, выйдя из подчинения офицеров, побежали к обозу, стоявшему в недалекой Пушкаревке. Жалкие остатки двух правофланговых атакующих колонн Шлиппенбаха и Рооса сумели отступить в укрепленный осадный лагерь и укрыться там от преследователей за вагенбургом, наспех составленным по такому случаю из самых различных обозных повозок.

Часть солдат генерала Рооса во главе с ним, которые сохранили строй, были прижаты к берегу Ворсклы. Когда королевский генерал сдавался в плен в траншеях у Крестовоздвиженского монастыря, у него оставалось всего 400 пехотинцев из 2600, имевшихся под его командованием всего несколько часов назад в прологе Полтавского сражения.

В итоге та часть главной королевской армии (атакующие колонны генералов Шлиппенбаха и Рооса), которая оказалась отброшенной к Яковицкому лесу, подверглась полному разгрому. Карл XII не сразу узнал их судьбу. Участник той схватки фельдфебель пехотного Дальского полка И. Валлберг, оставивший после себя воспоминания, так описал судьбу пехотной колонны генерала Рооса:

«…Пройдя таким образом всю ночь, подошли мы к утру к укреплениям противника. Батальон обер-лейтенанта Драка из Дальского полка вместе с несколькими другими полками атаковал неприятельские шанцы (продольные редуты. – А.Ш.) и захватил два из них. Но когда мы собирались захватить третий и саму линию (укрепленный лагерь. – А.Ш.), мы не смогли продвинуться вперед из-за сильного орудийного и ружейного огня, извергавшегося нам навстречу. Офицеры, унтер-офицеры и большая часть рядовых была убита и малая часть уцелевших вынуждена была отступить к лесу, где мы остановились с несколькими ротами мушкетеров и пикинеров, половина которых была без пик и командиров.

Это сразу же было замечено противником, и он вышел из-за своих мощных брустверов – кавалерия на правом, пехота в центре, калмыки и казаки на левом фланге. Наиболее расстроенными оказались в той ситуации кавалерийские эскадроны Шлиппенбаха. Они почти без сопротивления сдались русской коннице, бросая оружие на землю и слезая с коней».

После этого частного боя у Яковицкого леса генерал-поручик светлейший князь А.Д. Меншиков имел честь послать царю Петру I следующее донесение по еще не полным данным:

«По сильном сопротивлении 6 батальонов по жестоком бою все побиты, конницу порубили, причем командовавший генерал-майор Шлиппенбах в полон взят, а генерал-майор Роос с конным одним эскадроном ушел в апроши, которые были у Полтавы».

На завершающей фазе сражения под Полтавой генерал-поручик А.Д. Меншиков командовал драгунской кавалерией (6 полков – 24 эскадрона) на правом фланге русской армии. Он пошел в атаку тогда, когда атакующие шведы были отбиты от первой из двух боевых линий пехоты русской армии, вышедшей вперед укрепленного лагеря. В данном эпизоде сражения личный меншиковский «Генеральный шквадрон» оказался не под его командованием, а на левом фланге выстроенной для общей атаки русской армии.

Следует сказать, что Александр Данилович в битве сражался храбро и бесстрашно: под ним в тот день было убито (или ранено) три лошади, но он продолжал оставаться на поле брани, меняя коней. Уже одно это свидетельствовало о том, что их хозяин не раз стоял под пулями: в приметного мундиром и поведением русского генерала шведские стрелки целились старательно.

Меншиков отличился в день Полтавской виктории еще раз, когда вся русская армия во главе с царем Петром I, построившись на поле в две боевые линии, перешла в победную контратаку. Ее удара королевская армия, еще сохранявшая порядок, не выдержала и начала отступать. Отступление быстро переросло в повальное бегство. Шведы бежали к Будищенскому лесу, «жестоко» преследуемые драгунами.

Король Карл XII покинул поле битвы в окружении остатков своей личной охраны и небольшой свиты из самых разных людей. Ему в тот день откровенно повезло: судьба хранила его от русского плена. Хотя небольшое окружение монарха Швеции не раз могло оказаться под ударом преследовавших шведов конных неприятелей. Считается, что русские пушкари целились в шведского короля с приметной издали свитой, и одно из таких ядер сломало его носилки, которые были найдены на поле битвы.

Светлейший князь Ижорский оказался одним из героев дня Полтавской виктории. И можно даже сказать, что и одним из главных действующих лиц в русском генералитете. О таких героях благодарный царь Петр I скажет, что они «не щадили живота (жизни) своего, на тысячу смертей устремлялись небоязненно». При жизни Меншиков гордился своим участием в Полтавской битве, которая хоть и не решила судьбу Северной войны, но стала в ней переломным моментом в пользу петровской России.

Побежденные шведы бежали от Полтавы к днепровским переправам. Победители русские в тот день днем остались на поле битвы. Полки выстроились перед полевым армейским лагерем в прежнем боевом порядке – ордер-де-баталии. Царь Петр I с генерал-поручиком А.Д. Меншиковым, своим фаворитом, объехал линию строя армии с непокрытой головой, приветствуя победителей словами:

«Здравствуйте, сыны отечества, чада мои возлюбленные!..»

Торжественный молебен по случаю одержанной виктории был отслужен около полудня под гром трехкратных пушечных и ружейных залпов, на что порох (как всегда в подобных случаях) не жалелся. Тысячами голосов пели «Тебя, Бога, хвалим».

После молебна и состоялся праздничный обед, на который за царский стол пригласили и пленных шведских генералов. Сам государь Петр Алексеевич пировал в большом шатре из дорогих ярких материй «работы хинской», то есть из китайского шелка. Рядом стояло еще несколько персидских и китайских шатров собственности светлейшего князя Ижорского. Вокруг почетным караулом стояло несколько гвардейских рот преображенцев и семеновцев.

…Победа русского оружия в полевом сражении имела свое продолжение на берегах Днепра. Полководцу Александру Даниловичу Меншикову в истории Северной – «Свейской» войны принадлежит честь принятия у Переволочны капитуляции остатков главной королевской армии, разгромленной под Полтавой. Дело обстояло так.

Петр I первыми отправил в преследование оступавшей к днепровским переправам шведской армии и мазепинцам гвардейские полки, посаженные на лошадей, и драгунские полки под начальством генералов князя М.М. Голицына (старшего) и Р.Ф. Боуэра. На другой день вслед за ними с новыми полками поспешил генерал-поручик светлейший князь Меншиков. Он торопился, чтобы заключительный акт разгрома королевской армии Швеции не прошел без его деятельного участия. И самое главное: он понимал, что короля с Мазепой и многими тысячами уцелевших солдат упускать туда, куда они бегут, нельзя.

Шведы на пути своего бегства только на речке Кобылячке попытались остановить преследователей, но безуспешно. Когда русские драгунские полки и гвардейская пехота 30 июня подоспели к Переволочне, то они опоздали всего на три часа: Мазепа со своими людьми, а затем король Карл XII уже оказались на противоположном берегу Днепра.

Главная королевская армия оказалась перед выбором: или сражаться, имея видимое численное превосходство, или капитулировать (как твердо потребовал от них князь М.М. Голицын), сложив личное оружие и знамена, штандарты перед победителями в баталии под Полтавой. Шведы, брошенные своим монархом, выбрали второе: морально они были уже сломлены на поле битвы под Полтавой.

Капитуляцию остатков главной королевской армии Швеции во главе с генералом Левенгауптом принимал светлейший князь Ижорский Александр Данилович Меншиков. Этой викториальной строкой он вошел в историю Северной войны. Он, как старший по чину, подписал акт о принятии капитуляции.

На берегах Днепра у оставленного жителями селения Переволочна русскому 9-тысячному отряду в плен сдалось, сложив оружие, 15 921 деморализованных неприятельских солдат и офицеров, три генерала во главе с Левенгауптом, которому король доверил армию «свеев», предписав ему уйти берегом Днепра в турецкие пределы, то есть в Крымское ханство.

По данным шведского историка П. Энглунда, в Переволочне капитулировали: 1 (полный) генерал, 2 генерал-майора, 11 полковников, 16 подполковников, 23 майора, 256 ротмистров и капитанов, 304 лейтенанта, 323 корнета и прапорщика, 18 полковых квартирмейстеров, 27 адъютантов, 12 575 унтер-офицеров и рядовых, из которых 9152 кавалериста, 3286 пехотинцев и 137 артиллерстов.

В число пленных, по сведениям П. Энглунда, входят 3402 нестроевых чина и людей штатских, в том числе 1657 женщин и детей (семьи солдат, фицеров и чиновников). То есть шведский историк насчитал сдавшихся в плен на днепровском берегу у Переволочны 16 958 человек, из которых 13 556 являлись строевыми военнослужащими и имели личное оружие.

Общие итоги Полтавского сражения и дела у Переволочны таковы, как об этом сказано в «Журнале Петра Великого», в котором приводятся сведения о потерях двух сравнивающихся армий. Они для военной истории выражаются в следующих цифрах:

«Взято в плен верховных штаб-офицеров 89, обер-офицеров 1102, унтер-офицеров, рядовых и артиллерийских служителей 16 947; а с нестроевыми и королевским двором 18 746. Неприятельских трупов на боевом месте под Полтавою и у редутов собрано 9 234, кроме тех, кто в розни по лесам и полям побиты.

Русских под Полтавою побито 1 345 и ранено 3 290».

То, что случилось у Переволочны на берегах Днепра через три дня после Полтавской баталии, историки Швеции называют «второй неслыханной викторией». При этом упоминается имя русского генерала, поставившего свою подпись под актом о капитуляции. Шведам фамилия Меншикова говорила о многом.

Трофеями победителей под Полтавой и на днепровских берегах стали 28 орудий (большинство из них было брошено по пути бегства), 127 знамен и штандартов (среди них два прапора гетмана Мазепы, которые он при бегстве «забыл» прихватить с собой), а также пять булав и семь перначей запорожцев, тоже брошенных у Переволочны. И к этому перечислению почетных трофеев следует добавить личное оружие целой армии и многие тысячи верховых, артиллерийских и обозных лошадей и различного рода повозок и карет. «Багажа», как говорится, взято «немерено», не ситая брошенного в большом числе по пути к Переволочне.

Русскими трофеями стала и вся походная королевская казна. Ее основу составляли саксонские серебряные монеты, большая часть еще не растраченной контрибуции с родовых владений курфюрста Августа, который в истории имеет два прозвища – Саксонский и даже Сильный. После Полтавской виктории польская королевская корона снова будет достоянием неверного союзника русского царя Августа II Саксонского. Королем Польши он и уйдет из жизни.

Светлейший князь Ижорский Александр Данилович на радостях в первом своем донесении из Переволочны, еще без подробностей капитуляции шведской армии, спешил сообщить государю:

«Бегущего от нас неприятеля здесь мы настигли и только что сам король с изменником Мазепою в малых людях уходом спаслись, а достальных шведов всех живьем на аккорд в полон побрали… Пушки, всю амуницию тоже взял».

За деятельное и «примерное» участие в Полтавской битве и в деле у Переволочны государь «всея России» Петр I удостоил светлейшего князя Ижорского – одного из героев полного «истребления» главной армии Швеции, ведомой королем-полководцем Карлом XII, чина генерал-фельдмаршала. Вне всякого сомнения, Александр Данилович ждал такого царского подарка, вполне заслуженного им в еще не завершенной Великой Северной войне.

Такой чин на тот викториальный день в рядах действующей армии России носил только один не менее заслуженный петровский полководец – зрелый возрастом бывший ближний боярин граф Борис Петрович Шереметев. Он свой фельдмаршальский жезл получил в начале войны.

В «Гистории Свейской войны» о том записано так: «В сей великий праздник после так счастливого изшествия его царское величество благоизволил наградить тех, которые в службе своей означились. А именно: князя Меншикова пожаловали в фельтмаршалы…»

Светлейшего князя Ижорского А.Д. Меншикова ко дню Полтавской виктории уже характеризовали как «энергичного генерала, всюду поспевающего и всюду одерживающего успех». Его место в царском окружении, говоря языком не той эпохи, можно определить как приближенного, фактически исполнявшего при Петре I обязанности начальника его личного штаба. Битва при Полтаве лишний раз подтвердила это.

На этом царские награды не ограничились. Во владения титулованного А.Д. Меншикова были переданы города Почеп и Ямполь, что увеличило число меншиковских крепостных душ на 43 тысячи человек. Тогда царь раздал многое из того, что принадлежало изменнику гетману Ивану Мазепе. Теперь светлейший князь стал вторым после царствующего Романова душевладельцем России, ее богатейшим «крепостником».

В дни торжественного «полтавского» въезда государя в первопрестольную Москву новоиспеченный генерал-фельдмаршал находился по правую руку царя: «…в Москву вошли с великим триумфом». Этим подчеркивалась исключительность его личных заслуг в «истреблении» королевской армии Швеции. Петр I ехал на той же лошади, в том же преображенском мундире, в котором он был в Полтавской битве, имея на голове простреленную шляпу, а в руке обнаженную шпагу. По сторонам самодержца находились светлейший князь А.Д. Меншиков и князь В.В. Долгорукий, тоже с обнаженными шпагами.

После исторической Полтавы петровский фаворит в ранге титулованного полководца Александр Данилович Меншиков до 1713 года постоянно был «у военных дел»: командовал русскими войсками, освобождавшими от шведских войск Польшу, Курляндию, Померанию, герцогство Голштейн, то есть почти все южное (ныне польское и германское) побережье Балтийского моря, владение Шведского королевства.

Сперва новоиспеченный генерал-фельдмаршал по царскому указу с полками двинулся в Польшу, чтобы сразиться там с корпусом генерала Крассау. Но тот не принял сражения и заблаговременно, почти без урона, отвел свои войска в Померанию, затворившись там в «крепких» крепостях от союзников по Северному союзу.

Польский король Станислав I Лещинский, лишившийся поддержки шведов, бежал из страны во Францию, а его сторонники из числа магнатов и шляхты при появлении русских полков прекратили активное замирение, хотя до полного спокойствия в Речи Посполитой было еще далеко. Август II с триумфом возвратился в Варшаву: столица Речи Посполитой ему рукоплескала.

Из Польши светлейший князь А.Д. Меншиков писал в донесении царю Петру I об оставлении шведскими войсками польской территории: «Понеже пишет к вам господин отьютант Ушаков, что неприятель ушел к Померании, настичь его невозможно, того ради мы поход свой оставили».

17 декабря 1709 года генерал-фельдмаршал А.Д. Меншиков прибыл в первопрестольную Москву. Вместе с государем и военачальниками русской армии, участвовал в больших торжествах по случаю виктории под Полтавой. На следующий день после приезда в столицу Александр Данилович на торжествах докладывал шутейному князю-кесарю Федору Юрьевичу Ромодановскому:

«Божией милостию и Вашего кесарского величества счастием взял и в плен ушедших с Полтавского сражения под Переволочну генерала и рижского губернатора графа Левенгаупта… и 16 275 человек».

Северная война продолжалась, но уже теперь без участия короля Карла XII и его главной армии, которая «канула в историю» как таковая. В Прибалтике затягивалась осада города-крепости Риги. В апреле 1710 года царь послал туда деятельного Меншикова, чтобы ускорить взятие Риги войсками медлительного генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева. Там, под Ригой, эпидемия унесла из состава осадного корпуса тысячи и тысячи человеческих жизней.

Светлейший князь занялся там устройством батарей в устье Западной Двины, чтобы окончательно отрезать шведский гарнизон от моря, где продолжал господствовать королевский флот. Но подготовленный штурм отложили, на чем Меншиков настаивать не стал по веской причине: эпидемия чумы ополовинила осадный корпус, равно как и осажденный крепостной гарнизон и горожан. Петр I же требовал овладеть Ригой без лишнего пролития крови: он требовал беречь солдатские жизни, которые были для него дороги.

Меншиков вернулся в Санкт-Петербург. Рига же вскоре капитулировала сама на милость победителей во многом благодаря тому, что русский царь пообещал городу сохранить все его прежние привилегии, а местному баронству (немецкому дворянству) возвращение поместий, реквизированных у него во время шведского правления.

За настойчивую осаду города-крепости Риги генерал-фельдмаршал светлейший князь А.Д. Меншиков получил в награду от датского короля Фридриха IV, ставшего после Полтавской битвы вновь союзником Петра I, высшую орденскую награду Дании – орден Слона, существующий и в наши дни. Собственно говоря, заслуги царского фаворита в падении Риги в действительности были не столь велики и значимы, как писалось о том в наградном формуляре.

Отправляясь на войну с Турцией в 1711 году, царь поручил охрану балтийского побережья и бережение столичного Санкт-Петербурга своему фавориту А.Д. Меншикову. Потому тот в неудачном для Петра I Прутском походе не участвовал и ответственности перед отечественной военной историей нести не может.

В 1712 году генерал-фельдмаршал с титулом светлости назначается главнокомандующим русскими войсками в Померании. Царь наделил его большими полномочиями и свободой в действиях. Перед союзниками по Северному союзу стояла задача полного изгнания шведских войск с южных берегов Балтийского моря и взятия там всех неприятельских крепостей. Русская армия вновь выступила в поход «в Европу».

По пути Меншикову пришлось заботиться об устройстве провиантских «магазейнов» для снабжения своих войск, поскольку союзники далеко не всегда и не полностью выполняли взятые на себя обязательства по снабжению провиантом и фуражом русских полков. А те приходили к ним на помощь для совместных действий против Швеции. Такие вопросы в условиях идущей войны решались и путем взятия контрибуций с тех городов, которые еще вчера принадлежали Шведскому королевству.

Трудней пришлось Александру Даниловичу с несогласиями и интригами союзников – датчан и саксонцев. Так, из Дании никак не удавалось получить тяжелую артиллерию для войск, осаждавших города-крепости Штеттин и Штральзунд. Если она и доставлялась, то с большим опозданием по срокам. Царь Петр I, приехавший на новый для себя театр войны, сетовал в письме А.Д. Меншикову: «И что делать, когда таких союзников имеем».

Война на южном побережье Балтики вскоре после Полтавы стала складываться не в пользу противников Швеции. Там во главе шведских войск стал способный полководец генерал М. Стенбок. В декабре 1712 года он повел полки в Мекленбург. Его намерения проявились очень скоро: там стояли датские и саксонские войска, которые Стенбок решил разбить и переломить ход Северной войны в отсутствие короля Карла XII, продолжавшего «гостить» во владениях турецкого султана.

Петр I предупреждал союзных монархов, чтобы они не вступали в сражение до прихода войск Меншикова, поскольку понимал, насколько призрачной может быть их победа над шведами. Русские торопились в походном движении, чтобы не опоздать к главным событиям на земле Мекленбурга. Царь советовал светлейшему князю Ижорскому:

«Для Бога, ежели случай доброй есть, хотя я и не успею к Вам прибыть, не теряйте времени, но во имя Господне атакуйте неприятеля».

Но союзники оказались самоуверенными в себе, поскольку их армии были более многочисленными, чем шведские войска, вступившие в Мекленбург. Сражение при Гадебуше закончилось для них сокрушительным поражением, а потери составили, помимо убитых и раненых, более четырех тысяч человек. Датчане потеряли все свои пушки. Меншиков, спешивший на помощь, не успел подойти к месту баталии.

В январе 1713 года петровский полководец начал вести активные действия. Шведские войска, отступая перед русскими, затворились в крепостном Фридрихштадте, занимавшем весьма выгодное положение и хорошо защищенным от природы. Шведы разрушили шлюзы, затопили окрестности города, на двух дамбах, которые вели к крепости, поставили пушечные батареи. На дамбах в нескольких местах зияли свежевырытые рвы. Занятая неприятелем позиция казалась неприступной и требовала больших потерь для атакующих союзников.

Прибывший сюда царь Петр I, обсудив ситуацию с Меншиковым, предложил союзникам вместе атаковать неприятеля, укрепившегося в Фридрихштадте. Но датчане и саксонцы дружно отказались, поскольку были уверены в безнадежности такой затеи. Они согласились только не отводить свои войска из дальних подступов к Фридрихштадту, попросив для своего усиления у царя 4 полка пехоты. Война в Мекленбурге грозила затянуться на долгое время, а Стенбок получить из Швеции сильные подкрепления.

Атаковать полевые укрепления шведов перед Фридрихштадтом пришлось только русским войскам. В «Гистории Свейской войны» о взятии укрепленного города на севере немецких земель 31 января 1713 года рассказывается так:

Русские полки выступили к Фридрихштадту 30-го числа. «И того же вечера з генералами те места, где быть атаке, осмотрел и распорядил оную атаку, как ниже следует, а именно».

По одной из двух дамб атаковали два батальона преображенцев, два батальона семеновцев и один гренадерский батальон с полковыми пушками под командованием майора Глебова. Остальные полки во главе с государем наступали вслед за ними. Атака началась в три часа утра. Шведы два перекопа (рва) на дамбе защищать не стали, отступив от них: «И наши принуждены те перекопы землею наполнивать и за оным далее следовать».

А конница под командою генерал-фельтмарашала князя Меншикова отправлена на правую сторону от другова перекопа другим дамом (дамбой)… Потом приближалася пехота к третьему перекопу, где была пушечная батарея, с которой неприятель жестко стрелял по нашим людям, так голым и толко в 6 или 8 человек в шеренге идущим. Однако ж наши, почитай, отчаянно делали, прибежав к батарее, между пушек став, гранатами в абрасуры (амбразуры) бросали и неприятеля от пушек отбили. Которые неприятель, пометав в воду и зажегши двор, которой у той батареи был, под оным дымом ушел.

А наши следовать за оным скоро не могли, понеже принуждены тот перекоп и батареи розрывать и ров землею наполнять (ибо обойти за водою по обеим сторонам было невозможно). И тем временем неприятель ушел. А конница наша оных отрезать не могла, понеже хотя тот дам и (позади) батарей пришел, которым наша конница шла, однако ж и на оном перекоп был, которой неприятель також держал, потом побежал, и оной перекоп конница наша, пока от батарей пехота их ретировалась, також принуждены зарывать.

И приближились к деревне Коломбитель, где неприятель остановился фрунтом против дама (а нашим за узиною оного разширится было невозможно) и стал ис пушек стрелять. По которому наши, также ис трех пушек стреляв, пошли атаковать. Которой, не дав ручным ружьем бою, побежал, однако ж так густо их побежало, что по даму убратца было невозможно, и для того чрез ров водяной на луг, которой луг не был потоплен водою, уйти некоторые принуждены были, а именно полк Зейблатов, которой, когда наши приближились, став на колени ружье положили.

Дамом же неприятеля догнать было невозможно, понеже такая была вяская грязь, что не только со всех солдат обувь стащило, но и у многих лошадей подковы выдирало…»

Оборонявшие дамбы 4 тысячи шведов во главе с генерал-майором Штакельбергом оставили город и удачно отступили к своим главным силам. Кавалерия их преследовать не могла, поскольку «вышереченная неслыханная вяская грязь не помешала».

«По прогнании неприятеля от Фридрихштадта (русские) вошли в оной город февраля в 1 день». Войска генерала Стенбока укрылись в крепости Тоннинген, изготовившись к ее обороне.

После взятия Фридрихштадта царь Петр I уехал, оставив войска под командованием Меншикова. Тот организовал плотную блокаду Тоннигена с суши и моря (с помощью кораблей датского флота), но осада началась не сразу. После этого светлейший князь Ижорский деятельно участвовал во взятии на северных германских землях сильных крепостей Тоннинген и Штеттин.

В Тоннингене оборонялся почти 16-тысячный шведский гарнизон под командованием генерала Стенбока, которого в военной истории его страны называют «спасителем Швеции». Он сложил оружие перед русскими и датчанами (те опять тянули с доставкой осадных орудий и плели интриги) только тогда, когда флот Дании перекрыл вход в реку Эйдер и захватил 15 неприятельских судов с провиантом, обмундированием и дровами, а повальные болезни за стенами Тоннингена унесли в могилы тысячи человеческих жизней. Поэтому в шведской военной истории на сей счет Стенбоку обвинений не ставится.

Штурм, подготавливаемый Меншиковым, не состоялся. В плен сдалось около 11 тысяч шведских солдат и офицеров во главе с генералом Стенбоком: это было все, что осталось от его корпуса. Все пленные по желанию датской стороны были переданы ей, в том числе и их командующий. Подобному разделению подлежали и взятые в Тоннингене трофеи.

Такие союзные отношения «рассердили» Александра Даниловича, и генерал-фельдмаршал вознамерился увести русские войска с театра войны в российские пределы. Однако царь повелел ему подождать до осени (до сентября). Причина тому была веская: появление русских войск в большом числе в Польше могло спровоцировать турок, заинтересованно следивших за соблюдением условий Прутского договора.

Штеттин (ныне польский Щецин) держался перед 24-тысячным войском светлейшего князя А.Д. Меншикова не менее стойко. Город-крепость защищал 5-тысячный шведский гарнизон и 4 тысячи вооруженных горожан-ополченцев. На большой и богатый балтийский порт Штеттин в войне претендовали два королевства – Датское и Прусское. Другие союзники, Саксония, Польша и Голштиния, отказались от подобных территориальных претензий. Россия на это владение Швеции не претендовала.

У русских не оказалось осадной артиллерии, которую датская сторона так и не подвезла. Тогда русскому командующему на помощь пришли союзники-саксонцы, доставившие к Штеттину 70 пушек, 2 гаубицы и 30 мортир. Теперь Меншиков мог начать подготовку к штурму одной из последних неприятельских крепостей на южном побережье Балтики.

Но штурм Штеттина не состоялся. Начало бомбардировки в первый же день (17 сентября) привело к многочисленным пожарам в городе. На следующий день шведский гарнизон, которому грозило вооруженное возмущение горожан-ополченцев, капитулировал. Потери русских за время осады этой крепости составили 184 человека убитыми и 365 – ранеными.

Прусский король Фридрих-Вильгельм наградил за эти победы петровского генерал-фельдмаршала орденом Черного Орла. Из-за Штеттина тогда разразился нешуточный дипломатический скандал: светлейший князь за «подарок» в 5 тысяч дукатов уступил эту важную на театре войны шведскую крепость в секвестр Прусского королевства. Оно тогда уже находилось на стороне Северного союза и как могло «округляло» свою территорию за счет владений Швеции на южном побережье Балтики. В планы же Петра Великого приобретение Штеттина с округой никак не входило, равно как и осложнение отношений с Данией.

По распоряжению светлейшего князя Ижорского некоторые другие земли, на которые имело виды Датское королевство, отошли к Голштинии. Во всем этом сыграло недовольство союзными отношениями с королем Дании Фредериком IV: «нерасторопность» его командования в доставке обещанной осадной артиллерии и в других делах. Сказались и подношения голштинского министра Герца, и ловкость прусского монарха.

Недовольство союзных датского короля и одновременно короля польского (он же курфюрст Саксонии) заставило царя Петра I потребовать от своего фаворита объяснений. В итоге государь России удовлетворился тем, что ему сообщил светлейший князь, и утвердил передачу города-крепости и порта Штеттина Пруссии. Но при этом Петр I предупредил ее короля Фридриха-Вильгельма и владетеля немецкой Голштинии, чтобы они оставили свои намерения воевать с Данией за померанские земли, принадлежавшие ранее Швеции.

После овладения Штеттином генерал-фельдмаршал А.Д. Меншиков решил победно возвратиться в Россию, в ее северную столицу Санкт-Петербург, который продолжал расстраиваться. Длительная болезнь легких не позволила ему лично участвовать в последующих событиях Северной войны, которая клонилась к своему логическому завершению. Он больше не командовал войсками, если не считать столичного гарнизона.

На обратном пути «из Европы» в российские пределы самовластный полководец А.Д. Меншиков во главе 20 тысяч русских войск взыскал с портового города-крепости Данцига 300 тысяч гульденов военной контрибуции. В Санкт-Петербург он возвратился в феврале 1714 года. С этого времени заканчивается его полководческая карьера и начинается карьера государственного политика-царедворца.

Александр Данилович оставался санкт-петербургским губернатором, ведал городским строительством. Он следил за постройкой кораблей для Балтийского флота, любимого детища Петра Великого, отвечал за комплектование его матросами и офицерами, снабжением всем необходимым.

В 1716 году по царскому указу начал строительство в Ревеле гавани для военных кораблей, откуда они могли выходить прямо в открытую Балтику, а не через Финский залив, который в случае войны можно было блокировать. Уже одно это делало прочной морскую силу России на отвоеванных и завоеванных берегах Балтийского моря.

Светлейший князь Ижорский следил за строительством дворцов, домов горожан разных сословий, пороховых погребов, строительством набережных на Неве, устройством городских дорог и прочего не только в самой столице, но и в Петергофе, Кронштадте. Иначе говоря, он опытной рукой руководил столичной строительной «программой», в чем, скажем прямо, преуспевал. Александр Данилович любил и умел строить все, что было угодно самодержавному государю.

Являлся президентом Военной коллегии, то есть фактическим военным министром. Занимался управлением всеми военными делами. Хорошо знал и армию, и флот. О том, что петровский фаворит А.Д. Меншиков внес весомый вклад в усиление военной мощи государства Российского, спорить историкам и сегодня не приходится.

Отойдя от дел военных и поселившись на берегах Невы, светлейший князь Ижорский с 1716 по 1720 год (а также в 1726 и 1727 годах) вел дневник, известный как «Повседневные записки делам князя А.Д. Меншикова». Это интересный документальный источник той эпохи, позволяющий судить о жизни и трудах первого вельможи петровской России. Записи делались, к примеру, такого рода:

«В 3 день (апреля 1716 года) в 7-м часу пополуночи его светлость, отслушав заутреню, убрався, слушал литургию, куды прибыли его величество государыня царица Параскевия Феодоровна и государыни царевны, его высочество государь царевич, сенатор князь Долгорукой, сенатор граф Апраксин, граф Мусин-Пушкин, сенатор Стрешнев, граф Матвеев и прочие знатные особы. По отпении литургии кушали у его светлости, по кушанье довольно бавясь напитками и прочим, в 3-м часу пополудни изволили купно ехать на заклад нового корабля, которой будет в 90 пушек, и, оной заложа, за здоровье довольно веселясь, для которого с Адмиралтейства стреляли из нескольких пушек, и разъехались. Его светлость, прибыв в дом свой, отшел в свои покои»…

«В 23 день (апреля того же года) изволил продолжатца во отправлении почты к его царскому величеству и прочей заморской, и кушал в своей особе. По кушанье изволил быть в доме царского величества, и в Адмиралтействе, и у прочих работ. И прибыв в свой дом, отшел в свои покои»…

В 14 день (августа того же года)… его светлость в 7-м часу пополуночи встав, и убрався, изволил отправлять ардинальные дела, к тому прибыли господа вице-губернатор Клокочев, генерал-ревизор господин Зотов и другие, нововыезжие ис Франции иноземцы, а имянно архитектор Леблон с товарыщи, и по довольных розговорех оные разошлись…»

…Факт остается фактом. После Полтавы полководческий образ генерал-фельдмаршала А.Д. Меншикова для отечественной истории стал меняться не в самую лучшую сторону. Он превращается в самого знаменитого казнокрада петровского времени. Им стали присваиваться земли литовских и польских вельмож, воевавших против России. Это вызвало огромный поток всевозможных жалоб, и дипломатам России в европейских столицах приходилось работать не в самой лучшей для себя обстановке.

После возвращения из Померании фавор Александра Даниловича у царя пошатнулся, и «весьма изрядно»: были выявлены факты хищений и казнокрадства, носившие большие размеры в денежном исчислении. Но после «жестокого наказания» (возвращения части награбленного в государственную казну и обиженным людям) царская милость в немалой степени была ему возвращена: Петр I известен своей отходчивостью, особенно под влиянием супруги, царицы, а затем императрицы Екатерины I.

После такой опалы светлейший князь Ижорский продолжал выполнять ответственные поручения государя. Так, в 1719 году он занимался усилением морской крепости Кронштадт ввиду ожидавшегося нападения английской эскадры адмирала Норриса на Санкт-Петербург. Тогда обострение отношений России и Англии, поддерживавшей Швецию, грозило перерасти в открытую войну сперва на море, а потом и на завоеванных Россией берегах Балтики. Не исключая, разумеется, и новую столицу.

Когда в 1720 году потребовалось увеличить численность русской армии, генерал-фельдмаршал с большим знанием дела собирал новые кавалерийские полки на Украине. К слову говоря, выполнение всех важнейших решений Военной коллегии, утверждаемых государем, он старался контролировать лично, умело и быстро решая возникающие проблемы.

Время шло. Царь Петр I, а затем всероссийский император Петр Великий стал охладевать к своему любимцу все больше и больше: его жестоко уязвляли и обижали откровенные грабительские деяния человека, которого он поднял «из грязи в князи», да еще с титулом светлейшего князя. Государь знал о злоупотреблениях Меншикова, но предпочитал на многое закрывать глаза. При этом он говорил:

«Он мне и впредь нужен, может еще сугубо заслужить оное…»

Между ними стала утрачиваться прежняя доверчивость и близость. Меншиков лишается должности президента Военной коллегии. Однако смерть самодержавного монарха помешала их полному разрыву стать историческим фактом.

Заслуги А.Д. Меншикова в длительной Северной войне общеизвестны, хотя порой и вызывают у исследователей сомнения. Здесь достойны внимания слова историка-белоэмигранта А.А. Керсновского:

«Из сподвижников Петра первое место должно быть по справедливости отведено Меншикову – творцу и настоящему гроссмейстеру русской кавалерии – кентавров Калиша, Лесной, Полтавы и Переволочны. Ему не раз вверялась армия, и каждый раз он блестяще оправдывал доверие Царя.

Как кавалерийский начальник, предводитель конной армии, этот деятель гораздо крупный, чем Зейдлиц, Мюрат, Стюарт и Шеридан, и смело может быть сравнен с Румянцевым и Врангелем».

По царскому поручению Меншиков заключил две штрафные конвенции с торговыми портовыми городами Гамбургом и Любеком. Они обязывались заплатить российской казне за торговлю со шведами 233 333 серебряных талера.

С 1714 года он вновь занимается генерал-губернаторскими делами в Санкт-Петербурге. Одновременно управлял приобретенными Россией территориями – Прибалтикой и Ижорской землей, ведал сбором государственных доходов. Во время частых отъездов Петра I управлял страной. Дважды был президентом Военной коллегии: в 1718–1724 и 1726–1727 годах. В 1722 году Петр Великий наградил фаворита чином вице-адмирала.

О значении личности светлейшего князя в делах государственных свидетельств и мнений предостаточно. Один из современников петровского фаворита, будущий российский генерал-фельдмаршал граф Б.К.(Х.) Миних, писал о нем следующее:

«Примечательно, что князь Меншиков, не будучи рожден дворянином, не умея даже ни читать, ни писать, пользовался, благодаря своей деятельности, таким доверием своего господина, что мог на протяжении многих лет подряд управлять обширной империей…»

Таково мнение интересного исследователя Петровской эпохи А.А. Керсновского, изложенное в его «Истории русской армии». В объективности оценок неординарной личности старой России сомневаться не приходится. К вышесказанному Керсновским можно добавить следующее.

О полном доверии государя к Меншикову в лучшие для того годы свидетельствует факт привлечения его к следственному делу и суду над царевичем Алексеем Петровичем. Тот 24 июня 1718 года был приговорен светским судом к смерти за государственную измену. Первую подпись под этим документом поставил генерал-фельдмаршал светлейший князь А.Д. Меншиков. Вторая подпись принадлежит генерал-адмиралу графу Ф.М. Апраксину… Всего утверждающих 127 подписей.

Суд в заключение вынесенного решения указал, что он «…Подвергает свой приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердие на рассмотрение его Царского Величества всемилостивейшего монарха». Меншиков был в числе девяти сановников (все они «птенцы гнезда Петрова») во главе с Петром I, которые допрашивали царевича в последний раз.

Но публичная казнь царевича не состоялась: через четыре дня после «обнародования» смертного приговора наследник царствующего Романова ушел из жизни в одном из казематов Петропавловской крепости. О причинах его смерти известны десятки свидетельств современников, но все они крайне противоречивы. Так Петр Великий остался без прямого наследника по мужской линии, что уже в скором времени повлекло за собой цепь дворцовых переворотов.

Начиная с 1714 года фаворит Алексашка Меншиков постоянно находился под следствием за многочисленные злоупотребления и хищения. Он не раз подвергался Петром I по выводам следственных комиссий огромным денежным штрафам, которые тогда поражали воображение людей. Дело доходило и до «битья, чем попало» неласковой царской рукой.

Известно, что светлейшему князю А.Д. Меншикову пришлось из «личных» средств погасить деньгами и товарами огромный начет в сумме 605 608 рублей. По тем временам такую сумму можно было считать астрономической. Однако это никак не отразилось на его «должностном положении», а также на личном состоянии государственного мужа, который был вторым после самодержца землевладельцем в стране. Ему на правах крепостника принадлежали не только десятки деревень и сел, но и города.

Меншиков сохранял свое положение при высочайшем дворе и благодаря супруге Петра I Екатерине. Весной 1704 года красивая ливонская пленница Марта Скавронская, жена рядового шведского драгуна, была представлена Меншиковым царю, который сразу привязался к ней: она стала его любимой женщиной. В 1712 году ее официально объявили женой государя «всея России», а потом она стала и первой всероссийской императрицей.

Императрица Екатерина I помнила об услуге, которую ей оказал светлейший князь Ижорский – он стал ее фаворитом и фактически управлял за нее Российской империей, к чему она тяги не имела. После смерти Петра Великого, последовавшей 28 января 1725 года, генерал-фельдмаршал А.Д. Меншиков и его единомышленники, «птенцы гнезда Петрова», утвердили Екатерину I Алексеевну на российском престоле. При этом фактическом государственном перевороте они опирались на надежные для такого дела лейб-гвардии Преображенский и Семеновский полки: «походная жена» государя была любима вчерашними «потешными» в их благодарной памяти.

Так Александр Данилович Меншиков стал верховным командующим вооруженными силами Российской империи (президентом Военной коллегии), старшим членом Правительствующего сената, распорядителем государственных финансов и «хозяином» Верховного тайного совета. То есть он как государственник был на самой вершине власти в России при императрице Екатерине I. По личному богатству светлейший князь Ижорский намного превосходил любого аристократа-соотечественника. Родовитая знать хорошо знала его «низкое» происхождение.

Новая государыня не чинила никаких препятствий замыслам светлейшего князя Ижорского. Меншиков главенствовал в созданном по его плану Верховном тайном совете и имел право непосредственного доклада императрице. То есть он входил в ее покои без всякого на то разрешения. Ему среди прочего было подарено быстро вставшее из пожарища мазепинское владение Батурин, чего он безуспешно добивался у Петра I. Все его огромные долги были «забыты».

Но не все получалось у Александра Даниловича, поднявшегося при дворе на вершину власти. Летом 1726 года он предпринял попытку стать герцогом Курляндским (!), для чего совершил поездку в Ригу, а затем в Митаву. Меншиков, добиваясь герцогской короны, предлагал ввести несколько армейских полков в Курляндию после отклонения местным ландагом его кандидатуры. Но Верховный тайный совет на удивление самому светлейшему князю предпочел в вооруженный конфликт не вступать.

После этого амбициозный Меншиков устремился к самой вершине монархической власти в государстве. И нажил себе немало врагов не только в среде родовитой знати, но и среди бывших соратников Петра I. Не смог он найти себе надежной поддержки и в рядах лейб-гвардии, составлявшей гарнизон столицы и несшей дворцовые караулы. Бывшие «потешные» полки остались «глухи» к скорому низвержению всесильного временщика, вышедшего из их же рядов.

Вдова Петра Великого оказывала временщику всякие почести. Так, она наградила его 12-летнего сына орденом… Святой Екатерины, который по статуту вручался, как правило, только придворным дамам или женам великих государственных мужей. В старой России это была чисто женская орденская награда, учрежденная Петром I. В тот же день Александр Меншиков-младший был пожалован поручиком в лейб-гвардии Преображенский полк (его отец получил этот свой первый офицерский чин почти в 30 лет) и назначен действительным камергером двора Ее Императорского Величества.

Личная власть временщика в царствование Екатерины I, которая заниматься государственными делами не любила (да и не умела), была поразительно огромна. Герцог Лорийский Лириа Фицджеймс де Стюард, посол испанского короля в Российской империи, писал о всесильном фаворите, которого он хорошо изучил с позиции заинтересованного дипломата:

«…Вскоре взял верх князь Меншиков. Пышность и сластолюбие у двора его умножились, упала древняя гордость дворянская, видя себя управляема мужем хотя достойным, но из подлости произошедшим – а место ея раболепство к сему вельможе, могущему все».

В мае 1727 года «полудержавный властелин» (по меткому выражению А.С. Пушкина) Меншиков обручил свою 16-летнюю дочь Марию с внуком Петра Великого – 12-летним императором Петром II. Однако из-за болезни он, человек тогда излишне самоуверенный, не сумел противостоять влиянию своих врагов на нового российского монарха в малых летах – князей Голицыных и Долгоруковых. Началось стремительное падение влияния Меншикова при дворе и в государстве. Во главе интриги против него стоял вице-канцлер А.И. Остерман. Светлейший князь Ижорский явно недооценил своих недоброжелателей, тоже людей влиятельных.

Вскоре после получения 6 мая от юного императора (по своей подсказке) высшего полководческого звания генералиссимуса (за пять дней до этого он стал еще и полным адмиралом), 8 сентября 1727 года, светлейший князь А.Д. Меншиков был обвинен в государственной измене в пользу Швеции и хищениях казны. Первое обвинение было откровенно надумано и легко опровергалось, второе – много раз доказанное. Император Петр II отказался с ним встречаться. Это стало полным крушением честолюбивых планов всесильного фаворита двух российских венценосцев – Петра Великого и Екатерины I.

Меншиков сперва подвергается царской опале и ссылке в одно из своих имений, а потом и аресту вместе со своей семьей. Все его огромное имущество вместе с наличными деньгами было конфисковано в пользу государственной казны: 90 тысяч крепостных, 6 городов, поместья в России, Польше, Пруссии и Австрии, 5 миллионов рублей золотом, дворцы, драгоценности и многое другое.

Богатства временщика и его страсть к роскоши поражали воображение современников. Известно, что в последние годы своего правления Меншиков пристрастился к одеждам, усыпанным драгоценными камнями. Такую слабость до него «испытывали» только восточные владыки, но никак не их вельможи.

В том же, 1727 году он одним росчерком пера юного императора лишается всех чинов и званий. Высочайшей резолюцией с него и его потомства снимается княжеское достоинство. Лишать дворянства его не стали, поскольку дворянином сын царского конюха не являлся по рождению.

У генералиссимуса светлейшего князя А.Д. Меншикова, обладавшего огромным личным богатством и реальной властью, не было одного: друзей, готовых заступиться за него при дворе. Его боялись, а потому ненавидели. Существует вполне правдоподобная легенда, что одному из бывших своих подчиненных, сначала не узнавшему его, низверженный с высот власти и величия, Меншиков смиренно сказал с поклоном:

«Я теперь бедный мужик, каким я родился. Господь, возведший меня на высоту суетного величия человеческого, низвел меня в мое первобытное состояние».

Вскоре бывший временщик вместе с семьей (по настоянию все того же вице-канцлера Остермана) был сослан «бессрочно» в далекий северный сибирский острог (его даже городком назвать было нельзя) Березов Тобольской губернии (в 929 верстах от города Тобольска), где собственными руками построил для себя избу. Можно сказать, что и бесхитростная мебель в ней была сделана его же руками: в молодости он рядом с царем Петром I, умело владея топором, добротно строил корабли. Деньги для возведения избы опальный бывший светлейший князь и генералиссимус сэкономил из той мизерной суммы, которое правительство выделяло на содержание его семьи. Выделялось же в сутки по 10 рублей ассигнациями.

По пути в ссылку под Казанью, в простой крестьянской избе, от горя умерла его супруга Дарья Михайловна Арсеньева, с которой Меншиков обвенчался в 1706 году, а свадьбу сыграли позже, и прожил душа в душу два десятка лет. Его женитьбе на дочери якутского воеводы, принятой при дворе Романовых, в свое время способствовал сам Петр I. Дарья Арсеньева стала для царского фаворита такой же «походной женой», которой была для его венценосного благодетеля Екатерина I. Надо сказать, что Александр Данилович нашел в ее лице верную подругу жизни.

Ее старшая сестра, Арсеньева Варвара Михайловна, была влиятельной фрейлиной императрицы Екатерины I. С падением светлейшего князя Меншикова ее сразу же отстранили от императорского двора и сослали в отдаленный монастырь. Она пережила младшую сестру на два года.

Это семейное несчастье произвело сильный нравственный переворот в самом Меншикове. Гордый, жесткий и алчный во времена своего долгого величия, он прибыл в Березов совершенно другим, смиренным и истинно благочестивым человеком. Продолжал как мог заботиться о детях. Теперь круг людей, окружавших его в последние годы жизни, был очень узок. Известия из Санкт-Петербурга, строительству которого он отдал многие годы, до ссыльных доходили крайне редко и очень поздно.

Вскоре в 56 лет он умер, успев похоронить и лично отпеть любимую дочь Марию, которой не суждено было стать всероссийской императрицей. В ссылке ее сразила оспа. В Березове опальный вельможа собственноручно срубил на высоком речном берегу и церковь, служа в ней дьячком и звонарем. Около нее его и похоронили 12 ноября 1729 года без всяких торжественных церемоний. Церковь впоследствии сгорела. Потом река Сосьва во время весеннего ледохода смыла могилу светлейшего князя Ижорского, и сегодня уже никто не может сказать с точностью, где она была…

Императрица Анна Иоанновна, дочь старшего брата Петра I, Ивана (Иоанна), разрешила в 1731 году вернуться из ссылки в Березово оставшимся в живых безвинным детям генералиссимуса – сыну Александру и дочери Александре. Она великодушно возвратила им часть огромных отцовских поместий, титул княжеской светлости и известное положение при дворе.

Из потомков соратника и фаворита Петра Великого больше всего известен в отечественной истории правнук полководца Северной войны адмирал А.С. Меншиков, «человек острого ума». Был близок к императорам Александру I и Николаю I. С его именем связано поражение России в Восточной (Крымской) войне 1853–1856 годов: он был главнокомандующим сухопутными и морскими силами в Крыму. Бездарный полководец и никакой флотский начальник с титулом светлейшего князя проиграл сражения на реке Альме и при Инкермане и в феврале 1855 года отстранен от командования.

Один из ближайших сподвижников Петра Великого вел свою древнюю родословную от легендарного предводителя варягов Рюрика, ставшего в Древней Руси князем. Основателем фамилии стал князь Иван Михайлович по прозвищу Репня, известный воевода царя Ивана IV Грозного: был наместником Псковским, разбил литовского наместника в Смоленске Юрия Соллогуба, но сам город-крепость взять не смог, вследствие чего был отстранен от воеводских дел. Его потомки назывались Репнины-Оболенские, или просто Репнины.

Княжеский род велся от удельного владетеля Михаила Черниговского. Своими дальними и ближними предками генерал-фельдмаршал изрядно гордился. И действительно, ему было кем гордиться. В XVII веке они входили в то число родов, которые возводились в бояре непосредственно из стольников, минуя сан окольничего. В княжеском гербе Репниных были изображены гербы великих княжеств Киевского и Черниговского.

Его отцом был боярин и дворецкий Иван Борисович Репнин. Титул ближнего боярина получил от царя Алексея Михайловича. Он служил воеводой в Новгороде, Белгороде, Смоленске, Тобольске, начальствовал в приказе Казанского дворца, возглавлял Сибирский приказ. То есть его послужной список вполне соответствовал знатности княжеского рода. Слыл знатоком «литовских дел».

Князь И.Б. Репнин пользовался у юного царя Петра I большим уважением за действительно немалые труды на государевой службе. Ушел из жизни в 1697 году, когда его сын княжич Аникита уже значился в ближайшем окружении царя Петра I, став его доверенным лицом прежде всего в делах военных.

Сыну Аниките (Никите) отец дал хорошее для московской знати домашнее образование. Тот начал царскую службу в шестнадцать лет – он был определен комнатным стольником к 12-летнему Петру Алексеевичу (вошел в его свиту). Более того, они подружились, привязались друг к другу: княжич с привлекательным характером завоевал дружбу будущего Петра Великого. Комнатные стольники отвечали за сон и отдых юного царя, разделяли его интересы и игры. Такое высокое назначение княжича из рода Рюриковичей и предопределило его судьбу.

…При учреждении юным царем в 1685 году «потешного» войска («потешной роты») 17-летний князь Аникита Репнин получил сразу офицерский чин поручика. Через два года производится в «полуполковники» (подполковники), числясь в Преображенском полку, которым командовал в известном Кожуховском походе, доселе невиданных маневрах русских войск, состоявшихся под Москвой. Аникита Репнин участвовал во всех воинских «потехах» и поездках будущего Петра Великого. Старался знакомиться с современным военным искусством, читая о том все, что было ему доступно.

Когда схватка за власть между Петром I и его родной по отцу сестрой царевной Софьей достигла своей логической развязки, Аникита Репнин в числе первых прибыл в Троице-Сергиев монастырь, чтобы обеспечить безопасность государя. Участвовал в подавлении восстания московских стрельцов в 1689 году. Входил в плеяду убежденных сторонников юного самодержца и был приверженцем петровских преобразований.

В первом Азовском походе 1695 года, когда получил боевое крещение, официально числился генерал-адъютантом при генерале Ф.А. Головине. В том неудачном военном предприятии офицер-преображенец особо отличился, командуя «охотниками», взявшими штурмом у турок две береговые башни-каланчи ниже крепости, которые цепями перегораживали выход из Дона в Азовское море. Тогда трофеями русских стали 32 пушки. В первом Азовском походе у петровской армии это была единственная победа над турками.

Во втором Азовском походе 1696 года князь Аникита Репнин командовал (в качестве капитана 2-го ранга) первым (!) фрегатом в отряде генерал-адмирала Франца Лефорта. Стал участником овладения Азовской крепостью, которая давала России выход в южные моря. Значился в числе отличившихся в том походе офицеров, получил царское пожалование.

Во время восстания московских стрельцов 1698 года (в это время царь Петр I находился в европейской поездке в составе Великого посольства) полуполковник Преображенского полка князь Аникита Репнин командовал отрядом царских войск численностью в 700 человек. В тех событиях его сводный отряд занял Московский Кремль, готовый в случае надобности защитить его от «бунтовщиков». За верность государю и воинскому долгу «потешный» офицер князь-рюрикович А.И. Репнин в тридцать лет был пожалован в генерал-майоры. Тогда в царском окружении генералов из россиян было, как говорится, раз, два и обчелся.

…С началом формирования русской регулярной армии стал одним из ее «собирателей». В 1699 году царь Петр I поручил своему сподвижнику в «низовых городах» (на Волге) набрать девять солдатских полков из «вольницы», то есть лично свободных людей, годных к воинской службе. Эти полки и составили дивизию князя Репнина (в то время дивизии определенного штата не имели). Тогда репнинская дивизия называлась «3-м генеральством». Под его командование вступил и «старый» Бутырский солдатский полк.

Комиссия князя А.И. Репнина проводила набор в Нижнем Новгороде, Казани и «понизовых волжских городах» «добрых и к службе годных» даточных людей в количестве 10 тысяч человек. Предполагалось «набирать в службу» только из боярских детей (детей дворовых бояр), недорослей казачьих и стрелецких, лично вольных людей (даже из числа беглых).

Работа комиссии Аникиты Репнина, подполковника Преображенского полка, велась с большим территориальным размахам – одновременно в двадцати (!) городах Волжского региона. Это были, не считая Нижнего Новгорода и Казани, города – «Василь(сурск), Козмодемьянск, Чебоксар(ы), Цывилеск, Кокшайск, Свияжск, Симбирск, Самара, Саратов, Сызрань, Кашпир, Пенза, Алатор (Алатырь), Арзамас, Куршым, Яренск, Ядрин, Царев-Санчурск».

Наблюдение за набором по городам возлагалось на стольников, «а как они в солдатскую службу приберут и ему князь Никите Репнину ехать самому и в тех городах пересмотр учинить по вышеобъявленному В.Г. указу». Об успехе набора доносилось великому государю нарочными посыльными, «но самому князю Никите в Москву не ездить».

В ходе первого петровского набора в создаваемую регулярную армию комиссия князя А.И. Репнина приняла на службу 10 720 человек. Всего в «понизовых (волжских) городах» из вольных и даточных людей было сформировано 10 (из общего числа 27) новоприборных солдатских полков. Все репнинские полки были в девятиротном составе (а не по 12 рот), из которых одна гренадерская.

Каждый записанный в «солдатство» получал жалованье в два рубля. Сразу же, на месте, начиналось его начальное воинское обучение, прежде всего воинскому строю. Новобранцев перевозили к месту формирования полков на подводах – ямских, уездных, бурмистровских. Местные воеводы обеспечивали комиссию князя Аникиты Репнина чернилами и бумагой. Обо всем вышесказанном гласил царский указ.

Репнинская комиссия, работавшая в «понизовых городах», по тому же царскому указу получала хорошее обеспечение, которое выражалось не только в дополнительном денежном довольствии, но и в «питейном». Натурой у воевод и бурмистров члены комиссии получали:

«…Князю Никите (вина) по ведру двойного, по ведру простого, пива по 14 ведер, меду по 5 ведер. (Надо понимать, что такой объем «питий» давался Репнину в каждом Понизовом городе, где он останавливался. – А.Ш.) Стольникам вина по полведра двойного, по ведру простого, пива по три ведра, меду по ведру человеку, а в некоторых городах двойного вина нет, давать вместо двойного, простого вина вдвое.

Ротному писарю и солдатам (из комиссии) на день вина по две чарки, пива по кружке человеку, – в том числе солдатам 16 человекам меду по кружке, сверх пива, тем, которые посланы будут для ученья. О чем и дать указы воеводам и бурмистрам…»

Князю А.И. Репнину как главе комиссии «по набору» приходилось не только набирать людей и формировать новоприборные солдатские полки, обучать строю и ратному делу, снаряжать по форме, но и заботиться об их вооружении. То есть полностью готовить свое «генеральство» (дивизию) к службе не мирного, а военного времени. Считается, что в этом деле Аникита Иванович преуспел, и государь был им доволен.

«Новоприборные тысячные полки» имели по штату полковника (командира), подполковника («полуполковника»), майора, 9 капитанов, капитан-поручика, 11 поручиков, 12 прапорщиков, полкового обозного, полкового писаря, 36 сержантов, 12 каптенармусов, 12 подпрапорщиков (знаменосцев), 48 капралов, 12 ротных писарей, 46 денщиков. Младший командный состав – сержантов, каптенармусов, подпрапорщиков и капралов – «полковникам велено выбрать из рядовых солдат».

По штату в солдатском (пехотном) полку насчитывалось 1152 человека из нижних чинов. А вместе с офицерами и музыкантами (барабанщиками и сиповщиками) – 1238 человек.

Вооружение и снаряжение каждого солдатского (пехотного) полка состояло из: «…12 знамен полковых (по числу рот), одно с гербом (считалось знаменем полка), да походных по 12, итого 24; алебард 24, полупик 36, фузей с багинетами и перевязями, и с лядунками, и с сумами, и с багинетными пясьми 1152; по 24 барабана (два на роту), по 24 сиповок, по 12 фурм (фур, ротных повозок), свинцу весом 1152 человекам по фунту, итого 28 пудов 32 фунта».

Между пехотой русской армии в сравнении с европейскими армиями была одна существенная разница. Причем положительная во всех отношениях. Пикинеры в петровской регулярной армии отсутствовали с момента ее создания. Каждый ее пехотный солдат, равно как и конный солдат-драгун, был стрелком из «мелкого ружья».

После того как комиссии князя А.И. Репнина и А.М. Головина (последними из трех таких комиссий) прекратили свою работу, царь Петр I возложил комплектование регулярной армии на Военный приказ (Приказ военных дел). Он действовал совместно с приказами – Поместным, Разрядным, Монастырским и другими. Все дела комиссий были переданы Военному приказу.

После первого набора в регулярную русскую армию она состояла на день получения Петром I известия о заключении мира с Оттоманской Портой, то есть на 9 августа 1700 года, из трех «генеральств». Ведомость о них гласила следующее:

«…1. Генеральство Автонома Михайловича Головина

Сберегательные царские полки или:

Преображенский (число людей) 3460

Семеновский 2450

Новоприборные солдатские 8 (полков) 9286

Драгунский (Преображенский) 996

Итого: 11 (полков) 16.192 (человека)

2. Генеральство Адама Адамовича Вейде

Генеральский (старый) Лефортовский (полк) 1100

Новоприборные солдатские 9 (полков) 9414

Драгунский (полк) 800

Итого: 10 (полков) 11.314 человек

3. Генеральство князя (А) Никиты Ивановича Репнина

Генеральский (старый) Бутырский (полк) 1279

Новоприборные солдатские 9 (полков) 9400

Итого: 10 полков 10 679 человек

Да у князя Трубецкого

Новоприборные солдатские 2 (полка) 1071 человек

Всего (в регулярной армии) 33 полка 39 886 человек…»

Солдатские полки назывались «новоприборными». «Старый» Бутырский полк, которым когда-то командовал военный учитель Петра I генерал Патрик Гордон, шотландец на русской службе, назывался «генеральским» (или лейб-региментом князя Репнина).

Интересна судьба набранных князем А.И. Репниным в «низовых» городах (Поволжья) полков, начинавших Северную войну в составе его «генеральства». И те полки, которые вошли в дивизию несколько позднее. В силу этого они стали со своими биографиями одними из старейших в Русской Императорской армии. Правопреемниками репнинских полков (до 1708 года они носили имена своих полковников) стали следующие полки, носившие свои славные в прошедших войнах имена до начала 1918 года:

1. Бутырский (Гордоновский) – 13-й Лейб-гренадерский Эриванский полк.

2. Кашпира Гузица – 2-й гренадерский Ростовский полк.

3. Ивана Буша – 45-й пехотный Азовский полк.

4. Ивана Фонвердена (фон Вердена) – 19-й пехотный Костромской полк.

5. Захарья Кро – расформирован в 1707 году.

6. Алексея Дедюда (де Дюда) – 17-й пехотный Архангелогородский полк.

7. Петра Фонуковена (фон Уковена) – расформирован в 1707 году.

8. Ивана Бернера – 77-й пехотный Тенгинский полк.

9. Павла Бернера – 62-й пехотный Суздальский полк.

10. Ивана Англера – 131-й пехотный Тираспольский полк.

11. Романа Брюса – 12-й гренадерский Астраханский полк.

12. Ивана Кулома – 85-й пехотный Выборгский полк.

С этими полками инфантерии князь А.И. Репнин начинал Северную войну в составе молодой петровской армии. Пусть не удивляют имена и фамилии полковых командиров – все они были служилыми иноземцами. Но в своем большинстве уже ставшие подданными Московского царства, взявшими себе русские имена и отчества, связав свою дальнейшую судьбу с Россией, ставшей им вторым Отечеством.

Два полка из первоначального репнинского «генеральства» были расформированы в 1707 году после очередного переустройства Петром I русской армии. Солдаты и офицеры этих полков вместе с личным оружием пошли на доукомплектование других пехотных полков, которые доводились до полного штата.

Государь Петр I оценил усердие Аникиты Ивановича Репнина в деле создания регулярной армии, его немалый организаторский талант и способности военного человека. В июне 1700 года тот производится в чин генерала от пехоты (соответствующий чину генерал-аншефа). Князю было тогда всего 32 года, и он первым из лиц московской знати, да еще в таком возрасте, столь высоко поднялся при царе Петре Алексеевиче на военном поприще.

В проигранном Нарвском сражении 1700 года Репнин участия принять не успел. Его дивизия (одна из трех в русской армии) только начинала выдвижение из глубины России, собираясь воедино в Москве, и успеть к «первой Нарве» не могла. «Третье генеральство» выступило в поход из первопрестольной столицы Русского царства последней. Узнав о поражении под Нарвой, князь повернул свою дивизию от озера Самры назад и пришел на реку Лугу.

Так уж случилось, что на Северную войну генерал от пехоты князь А.И. Репнин со своей дивизией (12 тысяч человек) прибыл только в конце первой кампании. Дивизия состояла из 10 сформированных им солдатских полков в «понизовых городах» (в волжских городах). Для усиления ее пополнили хорошо обученным «старым» Бутырским полком, называемым еще и как «генеральским». К слову говоря, репнинские новоприборные солдатские полки отличались обученностью в хорошую сторону. Но только начальной обученностью, поскольку боевого опыта они еще не имели.

После «Нарвской конфузии» князь А.И. Репнин был назначен генерал-губернатором (воеводой) Новгорода. Царь Петр I повелел тогда: «В неделю укрепить Новгород и посадить в осаду дивизию Аникиты Репнина». В петровской инструкции («Статьи») Репнину, кроме сбора и обучения войск, приказывалось следить за охраной границы от шведов:

«Естли где уведомится о неприятельском приходе, посылать проведывать немедленно, кого пристойно, и, смотря по вестям, посылать во оборону служилых, конных и пеших людей, чтоб оборонить. А того смотреть, велеть накрепко, чтоб тех служилых не растерять такими посылки».

Сухие строки документов той поры говорят о том, как древний город Новгород стараниями генерала от пехоты князя Аникиты Репнина превращался в еще более сильную крепость и что за этим стояло:

«…Рвы копали и церкви ломали… Палисады ставили с бойницами, а около палисадов окладывали с обеих сторон дерном…»

«А на работе были драгуны и солдаты, и всяких чинов люди, и священники, и всякого церковного чина – мужеска и женска пола…»

«А башни насыпали землею, сверху дерн клали, – работа была насыпная. А верхи с башен деревянные и со стен кровлю деревянную же всю сломали… И в то же время у приходских церквей, кроме соборной церкви, служеб не было…»

«В Печерском монастыре велено быть на работе полуполковнику Шеншину. И государь пришел в монастырь и, не застав там Шеншина, велел бить его нещадно плетьми у раската и послать в полк, в солдаты…»

«И в Новгороде был повешен начальник Алексей Поскочин за то, что брал деньги за подводы, – по пяти рублей отступного, чтоб подводам у работы не быть…»

По петровскому указанию новгородский генерал-губернатор приводил в порядок («пересмотреть и исправить») отошедшие от Нарвы полки русской действующей армии численностью 23 тысячи человек. Отвечал за оборону Новгорода, Пскова, Печор, Гдова, занимался формированием здесь новых войск и их ускоренным обучением. Он же отвечал за безопасность русского приграничья.

«Малая война», развернувшаяся после ухода в Речь Посполитую главной королевской армии Карла XII, оказалась шведами проигранной. Их нападения на пограничные Гдов, Ладогу и Печоры успешно отражались, после чего ответные военные действия разыгрывались уже на территории противника, которые опустошались столь же безжалостно.

Крупный бой произошел за село Сары близ Ладоги, которое от 6-тысячного шведского отряда из пехоты и кавалерии защищало всего 300 стрельцов. Они держались стойко, отказавшись отступить перед более сильным неприятелем, и стали защищать Сары. Совсем иначе поступил тогда стольник Никита Путятин, который при приближении шведов ушел с конным отрядом в Ладогу. Князь А.И. Репнин своевременно направил в Ладогу помощь – два солдатских полка и отряд конницы в 68 человек. Шведы были оттеснены от села Сары, и стрельцы вышли из окружения.

Вскоре генералу от пехоты князю А.И. Репнину и самому пришлось отправиться на поле брани. К тому времени, к весне 1701 года, численность русской армии возросла до 65 тысяч человек. Больше половины ее (38 тысяч человек), в том числе и репнинский корпус, располагались в древнем Пскове с его древней мощной крепостью, за свою историю выдержавшую не одну жестокую осаду.

События на восточном театре Северной войны ширились. Князь Репнин, находившийся в подчинении генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева, 18 апреля 1701 года получил приказ во главе 19 полков (отдельного корпуса) выступить походом в Прибалтику, или, как тогда говорили, на «Литовский рубеж». Путь лежал к Динабургу, где ожидалось соединение с саксонскими войсками польского короля.

Предстояло оказать помощь саксонской армии курфюрста Саксонии и польского короля Августа II, союзника Петра I, начавшего военные действия в Курляндии против города-крепости Риги, в которой находился сильный шведский гарнизон. В своей книге о Репниных уже в наши дни потомок полководца князь М.И. Репнин пишет следующее:

«…Репнин получил предписание направиться со своими войсками к Динабургу для соединения с армией саксонцев. Петр предоставил Августу право решать, оставить ли русский корпус в королевской армии автономной единицей или распределить русские полки по саксонским частям. В последнем случае Репнин должен был остаться в Саксонии в качестве волонтера и наблюдать за военными действиями».

Произошла задержка с выступлением в поход: ожидалось прибытие драгунских полков, поскольку корпус был чисто пехотным, от чего его мобильность страдала. Но король Август II прислал к князю А.И. Репнину своего генерал-адъютанта с просьбой выступить как можно быстрее в направлении на Кокенхаузен.

Аникита Репнин, так и не получивший кавалерии, подошел к осажденной союзниками крепостной Риге. Четыре полка русской пехоты (4 тысячи человек) приняли участие в осадных земляных работах, возводя траншаменты. Остальные полки составили резерв саксонской армии Августа II, расположившись походным лагерем в 10 верстах от Риги на берегу реки Западная Двина.

Вскоре саксонцы потерпели поражение от шведов, внезапно переправившихся через реку Западная Двина в неожиданном для противника месте. В том случае король Карл XII во всем превзошел своего соперника в лице польского монарха. Саксонская армия «была сильно помята», и ее командующий Штейнау принял решение отступить.

В том деле русские войска не участвовали. Осада города-крепости Риги саксонской армией была снята. Князю А.И. Репнину пришлось увести свои полки сначала к Динабургу, а оттуда обратно в Псков, вновь поступив под командование генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева, соединившись с ним 15 августа 1701 года.

…В последующих боевых действиях близ Невы генералу от пехоты А.И. Репнину довелось принять самое деятельное участие. В 1702 году (его дивизия квартировала в Пскове и Новгороде) он привел свои дивизионные 9 пехотных полков к Нотебургу, приняв участие в осаде и штурме этой крепости на Ладожском озере.

После овладения древним новгородским Орешком князь Репнин возвратился с полками в Новгород. Затем участвовал во взятии крепости Ниеншанц. Его полки стояли гарнизоном в строящемся Санкт-Петербурге, защищая его от вражеских «диверсий».

В походе на Ниеншанец репнинская дивизия (10 полков 2-батальонного состава) участвовала в полном составе. Ее поход из Новгорода до Шлиссельбурга, где воедино собиралась русская армия, оказался крайне тяжел. Солдаты, за неимением подвод для перевозки тяжестей, должны были нести на себе запасы провианта. Репнин писал царю 13 апреля, когда заканчивалась первая походная неделя:

«Преображенский и Семеновский полки идут впереди меня, а я с первыми своего генеральства з двумя полкми сего числа пришел в д. Шалгино, до Ладоги за 40 верст. А достальные, государь, полки все один за другим. А мешкота, государь, великая чинитца за великми грязми и за частыми переправы, и на малых речках за водопольем делаем плоты. А тягостей, государь, воистино нет никаких: идем без телег, и идем с великим поспешанием, и запас солдаты несут на себе».

Весной 1704 года царь Петр I вверил князю, помимо его дивизии, лейб-гвардии Преображенский и Семеновский, Ингерманландский пехотные полки. Они были тогда лучшими в русской армии по боевой выучке. Предстояла экспедиция вверх по Неве на город Корелу, стоявший на западном берегу Ладожского озера.

Но этот поход не состоялся, так как стало известно, что на выручку осажденной русскими Нарвской крепости идет сильный корпус генерала Шлиппенбаха. А перед устьем реки Наровы во всей своей силе появился королевский флот с десантом на борту. Поэтому Петр I вернул репнинские полки назад, приказав князю А.И. Репнину спешить от берегов Невы к Нарве. Тот прибыл туда в конце мая, 26-го числа.

Генерал от пехоты Репнин стал деятельным участником всех важнейших событий «второй Нарвы». Сначала в ходе розыгрыша военной хитрости с переодеванием части петровских войск (2 пехотных – гвардейский Семеновский и Ингерманландский и 2 драгунских полка – Асафьева и Горбова) в трофейное шведское обмундирование, уничтожил и пленил ту часть крепостного гарнизона, которая участвовала в вылазке на помощь «своим». Пришлось лафеты полковых пушек перекрасить из зеленого в желтый цвет. В дело пошли трофейные желтого цвета королевские знамена и штандарты.

Комендант крепости генерал-майор Горн попался на хитрость: он действительно ожидал скорого подхода на выручку корпуса Шлиппенбаха. Из шведов под командой полковника Маркварта, которые вышли за крепостные стены, чтобы ударить «сражавшимся» русским в спину, в Нарву бежало совсем немного людей. В плен попала и толпа горожан, которые вышли из города, чтобы грабить русский лагерь.

Затем пехотинцы репнинских полков приняли участие в победном штурме Нарвы. В их рядах нашлось много «охотников», пожелавших добровольно участвовать в кровавом приступе. Советский писатель граф Алексей Толстой в романе «Петр Первый» так описал участие князя А.И. Репнина в штурме крепости:

«…Третья колонна – Аникиты Иваныча Репнина – с осадными лестницами бросилась на штурм полуразбитого бастиона Глория. Со стен бегло стреляли, бросали камни и бревна, зажгли бочки со смолой, чтобы лить на осаждавших. Аникита Иваныч в горячке топтался на низенькой лошади у подножья воротной башни, подсучив огромные обшлага – потрясая кулачками и кричал тонким голосом, подбадривал – из опасения, чтобы солдаты его не оплошали на лестницах. Один и другой и еще несколько, подшибленные и подколотые, сорвались с самого верха…

Но – бог миловал – солдаты лезли на лестницы густо и зло. Шведы не успели опрокинуть огненные бочки – наши были уже на стенах…»

Из-под Нарвы дивизия князя Репнина вернулась в Псков стеречь российское порубежье со стороны Эстляндии и Лифляндии, все еще находившихся в руках шведов. Но вскоре Аниките Ивановичу вновь пришлось выступить на помощь королю Августу II Саксонскому. Шведский король Карл XII разбил его и лишил польской короны, посадив на варшавский престол своего ставленника познанского воеводу Станислава Лещинского, ставшего Станиславом I. Польша и Литва раскололись на две Речи Посполитые.

Принимая такое решение, Петр I исходил из того, что князь Репнин был уже знаком с Августом II под Ригой и поэтому хорошо знает полководческие достоинства союзного монарха. Репнину вверялся сводный корпус, состоявший из 6 пехотных и 6 драгунских полков (всего 10 тысяч человек). Приказывалось совершить дальний поход в Польшу, устроить там тыловую базу и действовать оттуда совместно с литовскими гетманами, оставшимися на стороне Августа II.

Одновременно генералу от пехоты А.И. Репнину предписывалось вести «малую войну», не ввязываясь в сражения с главной шведской армией, ограничиваясь «содействием в частных битвах» союзным полякам, сторонникам Сандомирской конфедерации. В полученной от царя строгой инструкции говорилось:

«Остерегаться… двух дел:

Первое, чтоб не зело далеко зайтить.

Второе, что если захочет король дать генеральный бой со всем войском шведским, на то не поступай и скажи, что именно того делать тебе не велено».

Оказавшись в белорусском Полоцке, тогда части Великого княжества Литовского, князь Репнин так и стал действовать. Союзниками его стали литовские гетманы, противники Станислава Лещинского. Расположившись в окрестностях Полоцка в конце 1704 года на зимних квартирах, повел «малую войну». В его распоряжении находилось 9 пехотных и 5 драгунских полков, уже имевших неплохой боевой опыт.

Генерал от пехоты князь А.И. Репнин теснил шведов всюду, где только мог, посылая мобильные («летучие») воинские отряды то к Биржам, то «в Жмудь», то есть в Литву. В одном из таких боев русская драгунская кавалерия под командованием полковника Флюга наголову разбила польскую конницу магната Сапеги, союзника Станислава Лещинского. Полки Репнина участвовали во взятии Митавского замка.

…Затем Репнин со своим корпусом по распоряжению Петра I прибыл в Гродно, где сосредотачивалась русская армия. Ею командовали тогда два человека. Формально – наемный полководец фельдмаршал барон Георг Бенедикт Огильви. Фактически – царский фаворит генерал-поручик А.Д. Меншиков, имевший чрезвычайные полномочия от Петра I. Между собой эти два человека не стали ладить с первых же дней: двоеначалие шло русской армии только во вред.

Полки генерала от пехоты князя Репнина походным порядком прибыли в Гродно 12 октября 1705 года. Ознакомившись на месте со сложившейся ситуацией, Аникита Иванович писал А.Д. Меншикову:

«Слышал я неподлинно, будто господин фельдмаршал писал о разорении от наших войск к полякам; истинно не могу я признать, какого нраву стал человек перед прошлым годом; зело неприступен, живет в кляшторе езувицком, и по всяк час они (иезуиты. – А.Ш.) у него. Дай боже, милость твоя к нам изволит приехать и все сам увидит. А разорения поляков, если б какое было, милость твоя уже давно сам здесь изволил бы слышать и видеть».

В этой простой ситуации среди армейского командования князь А.И. Репнин недвусмысленно принял сторону Меншикова. Впоследствии он объяснял свою позицию тем, что фельдмаршал на русской службе барон Г.Б. Огильви начал «подозрительное» маневрирование силами русской армии перед лицом короля Карла XII, что только ухудшало ее положение вдали от российских границ.

Когда король Август II со своей конницей (600 телохранителей-драбантов: саксонцы и поляки-сандомирцы) и 4 русскими драгунскими полками ушел к Варшаве, а Меншиков убыл из Гродно на встречу с царем Петром I, Аникита Иванович как старший в чине стал фактически во главе русской армии, хотя и не был ее командующим. Следует заметить, что старшие офицеры были готовы подчиняться только ему.

Грозные события не заставили себя ждать. Карл XII, после того как шведская армия отдохнула, пополнилась и решила за счет контрибуций свои денежные проблемы, перешел в наступление. Вместе со шведами шли шляхетские отряды Станислава Лещинского. Стремительно, если так можно движение марш-бросками, подошедшая сюда королевская армия блокировала противника в Гродно, расположившись всего в 10 верстах от города. Дело происходило так.

В январский день шведы перешли по льду на правую сторону Немана, верстах в трех ниже Гродно, оттеснив спешенных драгун к городу. Они расположились в боевом порядке у деревни Дзевятовцы по Виленской дороге и здесь провели всю ночь на снегу при жестоком морозе. На другой день шведы перешли на несколько верст к востоку и, простояв по несколько дней в разных местах, не находя здесь продовольствия, отошли к местечку Желудок, верстах в одиннадцати от Гродно.

Все это время Карл XII занимался изучением и гродненских укреплений, и подходов к ним. Результаты рекогносцировок для короля оказались неутешительными. Его смущало и то, что русская армия изготовилась к отбитию приступа, находясь на выгодных позициях. Поэтому король перешел к дальней блокаде, оставаясь в таком положении более двух месяцев. Сильными партиями кавалерии шведы прервали пути сообщения противника, но это дело было поставлено ими плохо.

Сам король Карл XII одно время имел штаб-квартиру в Желудке. Он окончательно отказался от мысли брать Гродно с его новыми полевыми укреплениями штурмом после последних проведенных лично рекогносцировок. Монарх решил одержать викторию «измором» русских войск, лишив их снабжения и коммуникаций. Город шведами и их союзниками был блокирован: они отошли от начального местоположения походного лагеря сперва на пять верст, затем еще дальше, на десять верст.

Петр I встревожился положением русских войск, блокированных в Гродно: там находилось больше половины пехоты полевой армии. Как писал историк С.М. Соловьев, царь прозорливо видел выход из той опасной для них ситуации прорывом блокадного кольца, изложив эту мысль в письме единственному из оставшихся в Гродно русских генералов – князю А.И. Репнину:

«Зело удивляемся, что по ся поры от вас жадной (никакой) ведомости нет, что нам зело печально; также объявляем, ежели, конечно, надеяться можно, и совершенную подлинную ведомость о приближении саксонских войск имеете, к тому же провианту месяца на три имеете и конский корм (хотя с небольшою и нуждою), то будьте у Гродни; буде ж о приближении саксонских войск верного известия нет, а обнадеживают польскою правдою, то, хотя и Реншильда не чаят, и довольства в провиантах и кормах конских есть, отступить к русской границе всеконечно не испуская времени, куды удобнее и безопаснее, и сие учинить конечно, и объявить о том всем генералам, начевши от фельдмаршала (Огильви); ибо неприятель уже почитай что отрезал войско наше от границ, когда идет к Вильне, и потому в Гродне ждать нечего, ежели верной ведомости о саксонцах нет, как выше объявлено: однако же все сие покладаю на ваше тамошнее рассуждение, ибо нам, так далеко будучим, невозможно указ давать, понеже пока опишемся, уже время у вас пройдет, но что к лучшему безопасению и пользе, то и чините со всякою осторожности.

Тако же не забывайте слов господина моего товарища (Меншикова), который приказывал вам при отъезде своем, чтоб вы больше целость войска хранили, неже на иных смотрели. О пушках тяжелых не размышляйте; ежели за ними трудно отойтить будет, то, оные разорвав, в Неметь бросить».

С царским письмом был ознакомлен фельдмаршал Г.Б. Огильви. В феврале 1706 года Петр I получил от него письмо, в котором говорилось, что в эти дни покинуть Гродно войскам невозможно: реки скованы льдом, что дает возможность шведской кавалерии «легко взять верх над нами». Огильви намеревался дожидаться на месте или прихода саксонцев, или ухода шведов от Гродно. Фельдмаршал жаловался царю на непослушание Меншикова и Репнина, на «дурное состояние войск».

Генерал от пехоты князь А.И. Репнин отписал Петру I, что барон Огильви, в плохо скрытой тайне от него, постоянно ведет переписку с королем Августом II и что поговаривают, что они ведут речь о походе на Варшаву:

«По отъезде короля с нашими 4 драгунскими полками, у фельдмаршала с ним беспрерывная корреспонденция, которой нам не открывают; также не сказывают, что говорят языки… Просим о тайном указе его величества, что нам делать, когда увидим противное интересу государственному?»

Царь Петр I, понимая опасность задумываемого предприятия, быстро ответил князю А.И. Репнину, который по случаю оказался в Гродненском лагере за старшего в русском командовании:

«Как слышим, что итить к Варшаве – весьма не надобно, и отнюдь того не делать; тако ж ежели о саксонцах такой подлинной ведомости не получите (при принятии сего письма), что оные конечно Вислу перешли и идут к вам, а неприятель от вас тем часом ежели отделится так, что вам возможно будет без всякого труда отойтить, тогда, для Бога, не мешкая, подите к рубежам, куда удобнее».

Письмо с таким же приказанием было отправлено и фельдмаршалу Г.Б. Огильви. Положение в Гродненском лагере быстро ухудшалось: там находилось около 35 тысяч русских войск (45 батальонов пехоты и 4 драгунских полка). Таяли собранные в городе запасы провианта и фуража. Репнин еще в первой половине января 1706 года доносил государю: «Большая скудность провианта: более как на полмесяца не будет».

Были приняты все меры, чтобы доставить блокированным войскам в Гродно продовольствие. Сначала через блокадное кольцо удачно прошел транспорт, который вез 2640 мешков. Затем из Бреста пришел транспорт с провиантом на 900 подводах. Репнин писал А.Д. Меншикову, организовавшему эти доставки: «Слава Богу, теперь у нас всего довольно – хлеба, вина, пива».

В довершение всему пришло известие о новом серьезном поражении саксонцев от шведов. То есть теперь о соединении для совместных действий с армией курфюрста Саксонии не могло быть и речи. В силу этого Гродненский укрепленный лагерь становился ловушкой для русских войск, оказавшихся далеко от пределов России.

Царь Петр I приказал русским войскам покинуть Гродно перед самым вскрытием ото льда Немана. Более того, он вновь указал путь, по которому лучше всего можно держать путь на юго-восток через белорусские земли к пограничному городу Киеву. Петр I писал Аниките Ивановичу:

«После несчастной саксонской баталии уже там делать нечего. Мой совет, когда Неман скроется (а ранее заготовить мост), немедленно перейти на эту сторону и идти на Слуцк, где есть фортеция изрядная с доброю артиллериею. Мы же, имея в Минске 12.000 стройной пехоты (которой половина на лошадях, а остальные на санях), кроме конницы Гетманской, будем вместе с Гетманом следить за вашим походом, чтобы дать вам отдых. Старайтесь вывезти больных, хотя бы на быках. С собою берите только полковые пушки, прочие орудия и всякие лишние тяжести бросьте в воду, ничего не жалейте, только берегите людей».

Собственно, это была программа на прорыв из Гродненского лагеря. После 75-дневной блокады генерал от пехоты князь А.И. Репнин блеснул своим полководческим дарованием. Он организовал скрытную переправу войск на левый берег Немана по заранее устроенному мосту (который потом был сразу уничтожен) и отошел на юг, к Бресту, умело прикрывшись от неприятеля болотами Полесья. При этом из Гродно была вывезена вся артиллерия, раненые и больные, сохранен армейский обоз («все лишнее надлежало кидать»). Шведам мало что досталось в брошенном лагере: самого главного для них – провианта они там не нашли.

Русская армия, проделав путь по скверным весенним дорогам несколькими походными колоннами, сосредоточилась в городе Бресте и его окрестностях в мае 1706 года. Она полностью сохранила свой состав, организованность и готовность к боевым действиям. Была восстановлена коммуникационная линия с российскими пределами. За связь и провиантское снабжение теперь не приходилось опасаться.

Военный историк-белоэмигрант А.А. Керсновский не без восторга писал: «…Отступление русских войск от Гродны является высоким образцом военного искусства. В то время оно вызывало восхищение иностранцев – и в первую очередь – самих шведов. Быстрота и скрытность маршей этой армии, ослабленной 75-дневным сидением и насчитывавшей в своих рядах добрую половину больных, сохранение ею своей артиллерии и обозов – все это явилось показателем ее высокой боеготовности и воинского духа…»

Гродненский маневр русской армии стал одним из самых ярких эпизодов Северной войны. Шведский король Карл XII оказался не в состоянии ни помешать выходу русских из Гродно, ни повести их преследование, хотя для этого сил он имел вполне достаточно. Когда шведские саперы навели мост через Неман (при сильном ледоходе он потеряли времени целую неделю) и армия короля перешла на противоположный берег, то стало ясно, что время для ведения преследования ими окончательно упущено: русские войска уже подходили к Бресту.

Шведы все же затеяли преследование русских войск, так удачно вырвавшихся из Гродненской «западни». Но когда преследователи оказались в труднопроходимой болотистой местности, то остановились после первого же дневного перехода. Путь им преградили не только болота, но и разлившаяся река Припять.

Тогда Карл XII повернул армию в другую сторону. Она вышла из Пинских болот, опустошила этот и без того бедный край тогда, когда русская армия в главных силах остановилась на отдых в окрестностях пограничного города Киев. Шведский король дал своему воинству отдых на Волыни, в районе городов Луцк – Дубно.

Вскоре монарх-полководец занялся преследованием короля Августа II Саксонского, которого вместе со своим генералитетом считал в идущей войне главным врагом Швеции и организатором против нее Северного союза. Карл XII все еще не видел в петровской армии самую большую для себя опасность: он жил воспоминаниями торжества «первой Нарвы». В августе 1706 года шведы двинулись в Саксонию и вскоре овладели там главными городами курфюрства – Лейпцигом и столичным Дрезденом.

Чтобы обезопасить свой тыл, Карл XII оставил в Речи Посполитой 7-тысячный корпус генерала А.А. Мардефельда и 20-тысячную армию польской шляхты, сторонников короля Станислава I (Станислава Лещинского). Такой противник для петровской армии угрозы не представлял, и появиться у российских границ он не мог.

Царь Петр I не мог не порадоваться такой большой и поучительной удаче в исполнении своего сподвижника князя Аникиты Ивановича. Он писал Г.И. Головкину, которому в скором времени предстояло стать государственным канцлером и президентом Коллегии иностранных дел: «…Воистинно ныне уже весело жить по уведомлению сего».

Государь с запозданием понял, что на наемного фельдмаршала барона Г.Б. Огильви полагаться больше нельзя, и в сентябре 1707 года отправил его в отставку, тем самым уволив с русской службы. Такое решение порадовало и Репнина, и Меншикова: бездарность личности наемника таила в себе на идущей войне опасность, что они прекрасно понимали и в том переубедить царя не смогли.

…В 1707 году генерал от пехоты князь А.И. Репнин командовал войсками правого (северного) фланга русской армии, располагавшимися в Вильно (Вильнюса), Ковно (Каунаса), Гродно и Меречи, то есть на территории современной Литвы и Гродненской области Белоруссии. В июне того года царь посылал его к Быхову, который осаждали полки генерала Боура. Туда же спешил отряд генерала Аларта. Но Репнин не успел подойти – город взяли до его прибытия.

Репнину ставилась задача подготовить вверенные ему полки к новой военной кампании, собрать для них провиант и фураж. Часть собранного он должен был отправить в Минск, куда подходили войска генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева. С собой продовольствия они везли мало, надеясь на местные ресурсы.

Такое построение частей русской армии случайным назвать было никак нельзя. В тот год усиленно охранялись все возможные направления, по которым могла двинуться на Россию главная королевская армия, отдохнувшая и набравшаяся сил в побежденной Саксонии, пополнившая там свои ряды наемниками, в том числе и саксонцами. Карл XII стал высказываться за Московский поход, считая ситуацию в войне благоприятной для осуществления такого стратегического замысла.

Петр I и его окружение, командование русской армии понимали, что в войне близится день генеральной баталии с главными силами Швеции. Государь в письмах наставлял князя Аникиту Ивановича, к которому благоволил еще с юности:

«…Ныне мы получили подлинную ведомость, что шведы из Саксонии тронулись, а хотя подлинно еще не знаем, что сюда или еще в Шлезии останутся, однако ж таким лукавцам, как дьяволу, верить нельзя.

А ежели подлинно выдут, то сам можешь ведать, что генеральной баталии далеко от рубежа быть невозможно ради многих случаев; то для Орша – наиудобнейшее место, тут надлежит на все войско сбирать провиант (тако ж несколько в Минске).

И того ради ныне немедленно сие учини…»

Репнин, который рассылал по округе для разведки и сбора информации конные разъезды, со своей стороны, сообщал Петру I о всех известных ему перемещениях шведских войск. Делал он это оперативно, имея разведданные вполне достоверные и от самых разных лиц. Царь писал А.Д. Меншикову из Станислава 5 сентября:

«Я сего часу получил письмо от князя Репнина, в котором пишет, что Левенгаупт еще в Курляндии и будто конечно пойдет далее, о чем из его письма можешь сам выразуметь (чего я не чаю)».

Петр I постоянно напоминал своим военачальникам о необходимости отслеживать действия неприятеля, «не так для моей езды» (он постоянно передвигался тогда на театре войны с места на место), «как я для генерала князя Репнина, понеже сами можете знать, какая в октябре погода бывает около Курляндии. И ежели в сем месяце не пойдет, то, чаю, лучше до зимы отложить ради великих грязей».

В октябре Аникита Иванович снова получил царские «пункты» – указания о передвижениях его полков, сборе провианта и фуража. Репнин знал, что государь ситуацией владеет вполне и «пустых» приказов не отдает, думая о ходе военных действий за своих военачальников. И за него тоже. Да и потом царские указы исполнялись неукоснительно, иначе можно было попасть в опалу.

В той стратегической ситуации инициативой владел король Карл XII. Его соперник не знал замыслов шведского монарха, кроме того, что после военного разгрома Дании, Саксонии и августовских поляков боевые действия грозили российским границам. То есть речь шла о вражеском нашествии на Россию, что за два года до Полтавы становилось реальностью.

В конце декабря 1707 года шведская армия неспешно начала движение на Гродно и Новогрудок, задержавшись там на три месяца, занимаясь реквизицией продовольствия. Иначе говоря, шведы привычно «объедали» одну область за другой, где пребывала их армия. Русские войска (в том числе дивизия Репнина) предусмотрительно оставили район Гродно. Они снялись с зимних квартир и отступили от линии реки Западная Двина. Зима и весна 1708 года проходила для воюющих сторон в постоянном маневрировании.

Русская армия заняла новую позицию. Ее левым флангом командовал А.Д. Меншиков, правым – сам Петр I. Когда армия отошла за реку Уллу, Репнин с полками своей дивизии в середине марта остановился в районе Чашники – Копысь – Орша. Стоянка здесь длилась три месяца, так как наступательное движение шведской армии приостановилось: она отдыхала и набиралась сил для нового движения.

В ходе той стоянки князь А.И. Репнин получает под свое командование еще и регулярную кавалерию – драгунские полки. Время им не терялось зря: он доукомплектовывает полки своей дивизии новобранцами, занимается обучением солдат, решает хозяйственные вопросы. Одновременно велось наблюдение за противником, чтобы не прокараулить начало его движения и определить направление, в каком двинулась армия Карла XII.

27 мая «на консилии» (очередном военном совете) репнинскую дивизию назначили в войска северного участка позиции русской армии – от Уллы до Лукомля. В июне, в соответствии с новым решением «консилии», русская армия стала собираться у Черен. Теперь дивизия Репнина стала на временный постой в районе от Бобра до Рожок.

Между тем королевская армия беспрепятственно форсировала реку Березину. Русская армия продолжала медленное отступление к Днепру. 21 июня репнинская дивизия вошла в город Могилев. Царь был недоволен тем, что полки князя Аникиты Репнина слишком далеко оторвались от остальных войск. В письме от 28 июня Петр I пишет А.Д. Меншикову:

«И ныне уже у вас неприятель перед взял, почитай, для чего я советую лучше пехоте иттить немедленно к Витебску, а и кавалерии туда же больше правиться. А что Репнин при Могилеве, и то зело недобро, понеже зело отдаляла пехота от Двины. А когда пехота ускорит к Витебску, тогда неприятель не может оную никуда предварить, ежели пойдет к Полоцку или к иному на Двине месту. А буде хотя б (кроме чаяния) и на Украину пошел, то б от Витебска к Стародубу возможно онаго так же предварить».

Король Карл XII в те дни не спешил делиться своими стратегическими планами с ближним окружением. Он опасался утечки информации к противнику. Только его главный тайный советник граф Карл Пипер мог вполне определенно знать, куда двинется главная королевская армия после трехмесячного отдыха в новых для нее местах. Первый министр Швеции, начальник походной канцелярии монарха, обер-маршал уже давно настраивал своего монарха против России, о чем царь Петр I знал доподлинно. Поэтому к графу Пиперу он относился откровенно недоброжелательно.

Ситуация на театре войны, где друг перед другом маневрировали две большие армии, постоянно менялась. На каждое движение шведской армии в ее Московском походе русская армия отвечала ответным движением, каждый раз становясь на пути неприятеля. Маршевая нагрузка на войска, особенно на пехоту, виделась огромной.

…Когда Карл XII в начале 1708 года двинулся на восток, отходившая пока без боя русская армия, по пути стягиваясь в единое целое, в июне занимала оборонительную позицию у села Головчино близ Могилева по реке Бабич (Бибич), притоке реки Друть на Могилевщине. Головчинская позиция перекрыла походный маршрут наступавшей шведской армии. Собственно говоря, выбирать ее не приходилось.

23 июня «на генеральной консилии положили с общего совета для удержания пасов при Головчине идти Меншикову и Репнину», «да на пас в Староселье» – генералам Аларту и Флюку»; «и те пасы от неприятеля держать по всякой возможности». Русская армия вновь пришла в движение. 29 июня генерал князь А.И. Репнин сообщил генерал-фельдмаршалу Шереметеву, что пришел с полками на головчинскую позицию и занял назначенное ему место.

Целью главнокомандующего армией Б.П. Шереметева и петровского фаворита А.Д. Меншикова, веское слово которого чувствовалось на войне во всех делах, виделось следующее. На военном совете было решено оборонять к западу от Днепра линию между городами Могилев, Шклов. При выборе головчинской позиции они надеялись (считается – как максимум) задержать Карла XII при переправе через реку Бабич. Река летом была не очень глубокая, но имела болотистые берега. К тому же переправы (мосты) через нее можно было пересчитать по пальцам.

Русская позиция была столь вытянутой среди лесов и болот, что не позволяла неприятелю совершить глубокий фланговый обход. Таким своим любимым маневром на поле боя король-полководец у Головчино воспользоваться не мог: ему предстояло переходить рубеж реки Бабич только фронтальной атакой, что грозило заметными потерями в людях.

Исследователи замечают: «Эта неблагоприятная позиция (русских войск) была выбрана, среди прочего, еще и потому, что она не позволяла частному столкновению превратиться в генеральное сражение. Этого Петр хотел избежать любой ценой». Действительно, царь Петр I прозорливо решил здесь генеральную баталию главной королевской армии не давать, поскольку до дня Полтавской битвы было еще далеко.

Волей судьбы восемь пехотных полков репнинской дивизии (около 7,5 тысячи человек), стоявших в центре армейской позиции, оказались на направлении главного удара королевской армии. В полках – Гренадерском, Лефортовском, Рязанском, Ростовском, Вятском, Нарвском, Тобольском и Копорском – оказалось много солдат, вчерашних рекрутов. Они, как говорится, на войне еще не нюхали пороха. К тому же в полках значилось много людей в различных командировках, что сказалось на их боевой силе.

Позиция, выбранная князем Репниным и его советниками, оказалась крайне неудачной. Она находилась на болотистой лесистой местности: «такое худое место, что ничего неможно управлять». К тому же наемные военные инженеры-иностранцы совершенно неверно возвели полевые укрепления, удалив их от речного берега на пятьсот – семьсот шагов. Хотя было ясно, что шведы будут наступать из-за реки Бабич. Земляные работы велись медленно: шанцевого инструмента не хватало. Ретраншаменты (окопы) тянулись в одну линию, второй не было. Часть полевых укреплений закончить не успели по самым различным причинам.

В довершение всех бед в полках репнинской дивизии на ночь не выставляли боевого охранения. В ту дождливую ночь его не оказалось ни на самом берегу реки Бабич, ни на ее противоположной стороне, хотя выслать туда конные и пешие дозоры возможность была. Вина здесь лежала на командире дивизии, который «не отдал диспозиции», как полагалось. И Репнин, и его помощники, прежде всего генерал И.И. Чамберс, охрану в ту ночь не проверяли, поскольку не ожидали назавтра наступления шведов, а те позаботились о внезапности атаки как нельзя лучше.

Авангард шведской армии оказался перед Головчино по ту сторону реки Бобр в день 29 июня. Но Карл XII не торопился атаковать, решив подождать до 3 июля подхода других частей армии. Эти несколько дней позволили шведам достаточно хорошо изучить позицию противника и открыть для себя ее слабые места. На войне любая позиция где-то имеет слабину – ее надо только разведать и умело использовать в столкновении.

Конная разведка шведов смогла установить эти промахи противной стороны. Были разведаны подходы к реке Бабич и ее берега, найдено место для устройства понтонного моста. Далее события развивались так, как это довольно кратко записано в «Гистории Свейской войны»:

«В 14 день (июля. – А.Ш.) в 3 часу пополуночи при случившемся тумане и дожде неприятель с пехотою при пунтонах чрез реку между дивизии Репнина и корпуса фельдмаршала (Б.П. Шереметева. – А.Ш.), где было болото, перешел и чрез оное (где не чаяли) на дивизию Репнина (от которого из дивизии много было командированных к переправам и мостам для куманикации чрез переправы с протчими дивизиями) напал перво с пехотою, потом и кавалериею.

И тщались оного отрезать от главного войска, которой того им не допусти, но по довольном сопротивлении ретировался к лесу, а кавалерия тогда напала на генерал-фельдмаршал-лейтенанта Гольца, который также ретировался.

Тогда наши, видя что сей пост уже неприятель перешел, ретировались всем войском к Копыси и оттоль к Горкам».

На отдельном, тоже рукописном, листе «Гистории Свейской войны» написано дополнение к событиям у села Головчино, где говорилось о понесенных в ночном бою потерях сторон:

«…И силно (король Карл XII. – А.Ш.) напал на тражемент, где стоял с дивизиею генерал князь Репнин. И оного генерала Репнина из транжамента ево выбил (для того, что фельтмаршал-лейтенант Гольц и генерал Рен с конницею на сикурс к нему не поспели).

Где пропало тогда наших 7 пушек и людей до 500 человек, однако ж неприятель не меньше нашего людей потерял в то время, когда через реку перебрался…»

К этому можно добавить следующее. Шведы незамеченными выстроились в боевой порядок под дождем, когда стоял густой предутренний туман. В русских траншеях забили тревогу только в половине третьего утра. 22 шведских орудия открыли огонь, которые палили три часа. Король Карл XII лично повел в атаку гвардейских гренадер, Делакарлийский и Уппландский пехотные полки. Королевские солдаты продвигались вперед с трудом, увязая порой по пояс в болотной жиже.

Когда в полках ударили тревогу, князь А.И. Репнин сам во главе Гренадерского полка бросился к мосту через реку Бабич и занял ближнюю к окопам его часть. Часть дивизионной артиллерии выдвинулась к речной переправе. Завязалась артиллерийская дуэль, в которой русские полковые пушки проигрывали атакующей стороне, которая заранее стянула сюда орудия более крупных калибров. Орудия шведов стояли на заранее выбранных батарейных позициях.

Поскольку из устроенных траншей шведов, форсировавших Бабич, достать ружейной пулей было невозможно, русскую пехоту стали выводить из ретраншамента вперед, выстраивая в стрелковую цепь. В утреннем тумане она два часа нестройно, почти не целясь, палила в шедшего в атаку неприятеля. После этого в полках репнинской дивизии то там, то здесь люди стали отходить в лес, который темнел за спинами. При этом терялась организованность рот и полков. Генерал от пехоты Репнин так и не решился своим приказом поднять полки в общую контратаку, нанести шведам удар в штыки.

В головчинском бою сам Аникита Иванович во главе Гренадерского полка до последней возможности удерживал мост через реку Бабич. Но шведы, имевшие гораздо больше орудий, одновременно приступив к наводке понтонного моста через реку, атаковали сильно и настойчиво. Ожесточенный бой здесь шел полчаса: Репнин и его гренадеры храбро отражали вражеский натиск. Потом, разломав мост, сколько было возможно, начали отходить, обстреливая шведов, которые неподалеку уже заканчивали наводку понтонного моста.

Шведы рвались вперед, наращивая свои усилия новыми батальонами и полками, переходившими через реку Бабич. Князь А.И. Репнин, опасаясь за свой правый фланг, перебросил сюда с левого фланга Нарвский пехотный полк. Для связи с северной частью позиции он выдвинул еще два полка – Копорский и Тобольский. Остальные полки дивизии по-прежнему стояли в ретраншаменте, ведя ружейный огонь и ожидая общей фронтальной атаки королевской армии, наступавшей в этой части головчинской позиции главными силами.

Репнин в начале боя послал за помощью к своим соседям – генерал-фельдмаршалу Шереметеву, генералам Гольцу, Генскину и Инфланту. Однако ни их мобильная драгунская кавалерия, ни пехотные полки не подходили. Уже совсем рассвело. Накал боя все поднимался: шведы, наращивая силы, беспрепятственно переходили на противоположный берег Бабича и строились там для новых атак. Артиллерийская канонада не утихала.

Между тем бой у сломанного моста продолжался. Шведы здесь сумели по наведенному понтонному мосту перейти Бабич в большом числе. Их пехота пошла «прямо на отрез», то есть в обход фланга позиции репнинской дивизии. Князь Репнин приказал Гренадерскому полку отступить в силу такой опасности, а сам поскакал на крайний фланг к Копорскому полку, который стойко отбивался от атакующих шведов, имевших здесь заметное превосходство над русскими числом.

Когда князь Репнин прискакал к копорцам, их командир полковник Головин, видя подход колонны шведской пехоты, стал готовить общую контратаку полка. Речь шла об ударе в штыки. Но подоспевший Репнин отменил его приказ. В ответ на настояния Головина охрипший от крика командир дивизии едва выговорил ему:

«Что мне делать, коли мочи моей нет, сикурсу нет, меня не слушают, а коли гнев Божий на нас?»

Гренадерский, Тобольский и Копорский полки отступили от реки Бабич через лес в полном порядке, не позволив шведам пресечь их путь. Остальные пять полков дивизии, которым Репнин не отдал никаких приказов, выбитые из окопов, тоже отступили «через тыловой мост», но уже в беспорядке, отошли в лес, где в ночи перемешались. На то время патроны в репнинской дивизии находились на исходе, и ее огонь стал «угасать», что только взбодрило атакующего неприятеля.

В лесу русская пехота оказала сопротивление следовавшим за ней шведам. Серьезного боя там не случилось. Король Карл XII приказал прекратить наступление, поскольку опасался, что в лесной чащобе его солдаты начнут поражать из ружей своих же, а русские будут там устраивать противнику хитрые засады. Можно сказать, что шведы оказались не готовы атаковать в лесах, да еще в сильно заболоченных.

К этому можно добавить, что ко времени полного оставления позиции русская пехота расстреляла почти все носимые патроны. И то, что отступление командир дивизии осуществил без особых потерь в людях, что делало ему «похвалу». Шведы не смогли воспользоваться сумятицей в рядах части репнинской дивизии, которая сумела все-таки избежать разгрома и вышла из боя на позицию генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева. Потом отступила вместе с его полками к Горкам, полностью восстановив свою организованность.

Король Карл XII в итоге выигранного им боя 3 июля 1708 года стал обладателем головчинской позиции русских и переправы через реку Бабич, но это было для него в Московском походе лишь тактическим успехом, не имевшим своего продолжения. И не более того. Развить успех после прорыва центра позиции русской армии шведская армия в тот день не смогла, ограничившись малым, неполным боевым успехом.

В целом можно считать, что огневой бой на берегу реки Бабич русские провели неплохо. Потери их составили 350 убитых, 675 раненых, 630 пропавших без вести или попавших в плен. У шведов было убито 255 человек и 1219 – ранено. Однако дивизия князя А.И. Репнина потеряла десять орудий, немало боевых зарядов к ним и всякого снаряжения, часть дивизионного обоза.

Отход дивизии князя Репнина повлек за собой отход войск Шереметева и Меншикова к городу Шклову. Они отошли почти без людских потерь, организованно, в готовности отбить возможное преследование, которого при всех ожиданиях так и не последовало.

Генерал от пехоты князь А.И. Репнин в реляции Петру I попытался было оправдаться перед ним за свои ошибки при устройстве полевых укреплений и нераспорядительность в бою. Аникита Иванович писал, что держать позицию более того, чем это сделала его дивизия (более двух часов), было невозможно, не получая помощи для отражения многочисленного противника. При этом он послал на оба своих фланга адъютантов с просьбой о немедленной помощи, которая в том и другом случае запоздала.

Оправдательное письмо разгневанному государю заключалось следующими словами верноподданного генерала с княжеским титулом: «В течение всего этого времени я сопротивлялся врагу, ожидая поддержки с обеих сторон, достаточной для успешного развития сражения со шведами». Должной же поддержки он не получил.

Однако разгневанный поражением царь Петр I не внял прошению командира дивизии, понесшей поражение в неравном для себя бою, отправив из Горок генерал-поручику А.Д. Меншикову следующее приказание:

«Указ генералу господину князю Меншикову.

Понеже в прошедшей оказии под Головчиным дивизии генерала князя Репнина многие полки пришли в конфузию и, не исправя должности своей и покинув пушки, непорядочно отступили, а иные и не бився, а которые и бились, и те казацким, а не солдатским боем, и про сие злое поведение вышереченному генералу накрепко разыскать, начеши с перваго до последняго, со всякою правдою, не маня, ниже посягая, но истенною, как стать перед судом Божиим, ибо должен будет над сим розыском присягу чинить.

В Горках, июля 16 дня».

Меншиков по царскому указу возглавил спешно созданную следственную комиссию. Она не учла того, что дивизия была атакована главными силами королевской армии, не получила своевременной помощи от соседей (прежде всего от кавалерии генерала Гольца) и сумела нанести атакующим шведам немалый урон в людях. Комиссия, однако, выявила действительные причины поражения пехотной дивизии в оборонительном бою при селе Головчино. Приговор комиссии, имевший явно назидательный характер, был таков:

«По тому злому поступлению и знатному погрешению господин генерал Репнин по воинским многих потентатов артикулам достоин быть жизни лишен. Но понеже из дела является, что он… уступление не из робости принял… то ж его погрешение не из злости, но из недознания происходит, он же сим случаем, вперве, аки генерал, при потребе обретался, того ради он от смертнаго наказания освобождается; однако ж по содержанию Римскаго государства права, в 89-м артикуле изображеннаго, да будет он от чину своего и команды, которую таким худым поведением управлял, публично, ему в штраф, другим же на приклад, отставлен».

Известно, что при разборе «головчинского позора», генерал от пехоты князь А.И. Репнин вел себя удивительно для той опасной для него лично ситуации благородно. Всю вину он взял на себя, не перекладывая ее на подчиненных ему офицеров. Хотя, как считают исследователи, в понесенном поражении виделась великая вина генерал-лейтенанта И.И. Чамберса.

Приговор комиссии был зачитан войскам. Командира пехотной дивизии князя Репнина в чине генерала от пехоты самодержавный государь разжаловал в рядовые солдаты, но не рядового пехотного полка, а гвардии (в лейб-гвардии Преображенский полк). Меншиковская же комиссия приговорила Репнина к смертной казни. Решение военного суда, утвержденное государем, гласило:

«…Кончить суд над князем Репниным по последнему их приговору: за бесчестный уход от неприятеля чести, чины и команды лишение, також должной ради потерянных пушек и амуниции платеж и суду принадлежащие деньги».

Царь Петр I, любивший Аникиту Ивановича, князя с древней родословной, сделал такое разжалование в назидание другим армейским военачальникам: «Петр согласился с суровым приговором, особенно в отношении разжалования, поскольку это должно быть наукой для других высших армейских кадров». Назидательная суть вынесенного приговора состояла в следующем царском требовании: пора воевать со шведами всерьез, позади – Россия-матушка.

В более чем 300-летней истории русской регулярной армии это был уникальный случай, связанный с именем известного российского генерал-фельдмаршала. Да еще по происхождению из древнего княжеского рода Рюриковичей. Столь сурово с армейским генералитетом за поражения в российском Отечестве никогда не обходились.

По делу о поражении под Головчино перед военным судом предстал еще один генерал – Иван Иванович Чамберс, бывший командир лейб-гвардии Семеновского полка, человек известный среди царских «потешных». Его лишили должности, чина и ордена Святого апостола Андрея Первозванного. Впоследствии чин генерал-майора Чамберсу вернут, и он дослужится в русской армии до генерал-поручика.

Делая разбор «Головчинского дела», государь пошел на беспрецедентные шаги. Три драгунских полка – Санкт-Петербургский, Троицкий и Белозерский, имевшие до того хорошую репутацию, за позорящие в бою на реке Бабич действия были расформированы. Их солдаты и офицеры пошли на доукомплектование других полков армейской кавалерии.

Репнинские полки, даже те, кто бился и отходил достойно, были включены в разные дивизии. Иначе говоря, дивизию полностью «раскассировали». Царь Петр I этим показательным судом и приговором дал урок многим в своей армии – за «нерегулярство» в ведении боя, «старый обычай», за «безстроицу», «варварский мерзкий крик и казацкие обычаи». То есть он требовал от русской армии воевать «по-европейски», сражаться стойко и отступать только по приказу свыше.

Поражение на берегах Бабича стало предметом урока и для самого Петра I, бывшего в истории Северной войны полководцем номер один России. По горячим следам понесенного поражения он составил знаменитые «Правила сражения». В них монарх, будущий победитель в Полтавской битве, определил порядок действий войск на всех этапах полевого боя, обратив особое внимание на взаимодействие пехоты, кавалерии и артиллерии. Петр Великий учил созданную им регулярную армию побеждать на уроках из понесенных поражений. Прежде всего, на уроках «первой Нарвы» и Головчино.

Что же касается короля-полководца Карла XII, то Головчинская виктория стала в его биографии последней большой победой в Северной войне, что признано в военной истории фактом. За ней последовали одни поражения и крах армии Швеции на поле битвы под Полтавой и на берегу Днепра у Переволочны, где она прекратила свое существование.

Война длилась еще тринадцать лет. Дело при селе Головчино, последний крупный успех шведского оружия, сослужило «свеям» плохую службу: они и их монарх еще больше укрепились в «варварской» оценке русской армии. «Первая Нарва» продолжала туманить взор самолюбивого Карла XII, хотя шел уже 1708 год. За достойного для себя соперника царя московитов он не считал, равно как и его полководцев.

…«Головчинская оказия» ненадолго «приземлила» полководца петровской армии. Уже вскоре царь сменил гнев на милость. В сражении при деревне Лесной в сентябре 1708 года князь Аникита Иванович Репнин участвовал простым солдатом в рядах «летучего корпуса» – корволанта. Как солдат, он служил в своей роте примером для других.

В том бою при Лесной эпизод, когда в разгар схватки стоявший в пехотном строю рядовой с княжеским титулом, с фузеей в руках осмелился просить оказавшегося на коне рядом с ним царя, чтобы тот «дал грозное повеление». Суть просьбы заключалась в том, чтобы казаки и калмыки, стоявшие за регулярной пехотой, «кололи всех, кто подастся назад». Петр I в ответ сказал тогда рядовому гвардейцу Аниките Репнину:

«Товарищ! Я еще от тебя первого слышу такой совет и чувствую, что мы не проиграем баталии…»

После Лесной отчасти помилованный и «возвращенный в офицерство» князь А.И. Репнин командует драгунским полком, «показав дело свое мужественно, старый ранг свой достал». Затем по царскому указу проводил на Смоленщине набор в драгунскую кавалерию, которой требовалось пополнение в людях.

Генеральство Аниките Ивановичу вернули после того, как за него заступился один из героев победы при деревне Лесной князь М.М. Голицын, бесстрашно сказавший царю Петру I о том, что в его армии «в рядовых» ходит Рюрикович. О великодушии поступка Голицына, обласканного царем на поле брани, пишут почти все исследователи Северной войны. При этом называется, что отношения между двумя петровскими генералами с княжескими титулами желали быть много лучше: в царском окружении и в жизни они соперничали друг с другом, но никогда не порочили один другого.

Репнин получает высочайшее государево прощение и чин генерал-поручика, но не рядового генерал-майора. К слову говоря, та кратковременная царская опала Аникиты Ивановича не затронула его родных и близких, как то часто бывало в отечественной истории. Но это уже делало честь самодержцу Петру I.

После победы при Лесной помилованному военачальнику в октябре 1708 года возвратили командование дивизией, но уже над другой. Однако в ней, к его большому сожалению, не оказалось ни одного полка, отступившего перед шведами у Головчино и хорошо знакомого ему по войне. Дивизию князь А.И. Репнин принял в декабре, когда возвратился в действующую армию из Смоленска, где успешно закончил набор «в драгуны».

Аникита Иванович вновь оказался среди высшего генералитета русской армии. Боевыми делами он смог скоро восстановить свою полководческую репутацию. И к чести Петра I, он никогда не напоминал близкому ему человеку, одно время бывшему в царской опале, его ошибки в Головчинской баталии, и то, что тому пришлось на глазах у всей русской армии «походить в солдатах».

Перед Полтавой репнинская дивизия находилась в составе главных сил русской армии. В течение октября 1708 года она проделала путь из Смоленска через Брянск в Глухов, что было довольно далеко от театра военных действий. Связано это было отчасти с тем, что подвоз провианта и фуража в одно место для целой армии был затруднен. Да и местоположение дивизии делало ее армейским резервом, созданным на непредвиденный случай.

Всю зиму князь Репнин и его дивизия простояли на квартирах в Богодухове и соседних с ним местах. Шло обучение нижних чинов, вчерашних рекрутов. От Богодухова репнинская дивизия двинулась за реку Ворсклу, составляя арьергард русской армии в силу отдаленности своего зимнего расквартирования.

Когда же шведская армия встала на зимние квартиры в междуречье Псела и Ворсклы с генеральной квартирой в Будищах, полки пехоты и драгун, которыми командовали Репнин и Меншиков, расположенные вокруг Богодухова, жили тревожной жизнью, в постоянной настороженности к недалеко стоявшему неприятелю. Тогда уже стало ясно, что генеральное сражение между двумя армиями уже не за горами.

Весной 1709 года король Карл XII переместил шведскую армию поближе к осажденной Полтавской крепости. Петр I решил атаковать шведов в Опошне, чтобы разорвать кольцо окружения вокруг Полтавы. Но такое намерение закончилось неудачей.

Тогда русская армия тоже подвинула свой походный лагерь еще ближе к Полтаве, к селению Семеновка. В ночь на 19 июня началась переправа через Ворсклу у Петровки. Переход через водную преграду арьергардная дивизия князя А.И. Репнина проделала в числе последних, организованно, заслужив похвалу от главнокомандующего русской армией генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева. Пехотинцы, меняясь сменами, занялись окапыванием нового армейского полевого лагеря.

Однако эта позиция оказалась временной, поскольку была удалена от осажденной Полтавской крепости. Царь Петр I переместил армию еще ближе к Полтаве, построив новый укрепленный лагерь у деревни Яковцы. Репнинские полки, как и полагалось, деятельно участвовали в его фортификационном обустройстве. Земляные работы велись с рассвета до заката солнца.

В Полтавской битве 27 июня 1709 года князь А.И. Репнин командовал двадцатью пехотными полками, стоявшими в центре позиции русской армии. Натиск шведов здесь был отражен так успешно, что вторая боевая линия русской пехоты почти вся (кроме 2-го батальона Новгородского полка) не успела вступить в дело и участвовала только в последующей общей контратаке петровской армии.

В сражении был эпизод, когда Петр I отправил на усиление казачьих войск недавно избранного вместо изменника Ивана Мазепы украинского гетмана Ивана Скоропадского 6 драгунских полков. Тогда царские военачальники Меншиков и Репнин обратили внимание государя на такое дело, как на ослабление армии, на что тот ответил им так:

«С умом и уменьем мы победим увереннее, чем числом…»

Генерал от пехоты князь А.И. Репнин оказался в числе избранных героев сражения при Полтаве. Находившаяся под его командованием пехота центра русской позиции с честью выдержала атакующий удар неприятеля. Он стал одним из немногих, кто был награжден за «полное истребление» королевской армии Швеции орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Высочайшее пожалование виделось всем вполне заслуженным. К орденской награде государем была добавлена «землица с деревеньками».

…В июле того же 1709 года русская армия в главных силах под командованием генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева выступила с Украины под Ригу. В ее состав вошла и репнинская дивизия. Оставив армейский лагерь под Полтавой 15 июля, Репнин 9 октября прибыл на место назначения. Его полки с артиллерий и обозами проделали еще один дальний переход по времени почти в три месяца.

По пути к осажденной русскими войсками Риге генерал-поручик князь А.И. Репнин отрядил против шведов, уничтожавших в Курляндии любые запасы продовольствия и фуража, восемнадцать драгунских полков генерала Боура, прибывшего в Динабург. Репнин имел над ним генеральское старшинство, и тот выполнил приказ.

В конце октября репнинская дивизия сосредоточилась под Ригой. Ее полки были расставлены в Юнгфергофе, Коборе и Кирхгольме и в окрестностях самой Риги. Было ясно, что осада города с многотысячным гарнизоном и сильным артиллерийским вооружением, с «открытым морем» затянется. Капитулировать Рига тогда явно не желала. Брать же ее «открытым» штурмом пока не предполагалось.

Прибывший в осадный лагерь в начале ноября царь Петр I лично сделал три выстрела из пушки по городу-крепости Риге. Он остался доволен состоянием армейских сил, в том числе репнинской дивизии. Ее полки, в которых рабочие команды солдат-землекопов регулярно сменялись, вели осадные работы в опасности вылазок шведского гарнизона. Следует заметить, что князь А.И. Репнин был готов к их отражению.

Тогда ближней осады Риги не получилось в силу многочисленности ее гарнизона, его сильной артиллерии, собранных запасов, а главное, приближения зимы. Войска не могли зимовать в палатках и шалашах. Поэтому на военном совете было решено перейти к длительной блокаде хорошо укрепленного большого города, имевшего выход в балтийские воды.

Князь А.И. Репнин принял участие в блокаде и осаде города-крепости, а во время отъезда командующего генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева на зиму в Москву начальствовал над армией, из состава которой под Ригой оставалось всего 7 тысяч человек: 6 тысяч пехоты и тысяча кавалерии. Это был своего рода обсервационный (наблюдательный) корпус, созданный «для отдыха людей, а паче для зимнего времени».

Остальные русские войска разошлись на зимние квартиры, часто удаленные от места событий, большей частью в Курляндию, где было легче с провиантом. Зимой военные действия, по существу, не велись из-за тяжелых погодных условий и отсутствия подножного корма для лошадей и плохих дорог. Это было как бы традицией для больших и малых войн на европейском континенте той эпохи. Зима «закрывала и море на замок» своей штормовой погодой и льдами в северных морях.

Репнин провел под Ригой всю зиму, укрепляя фортификационные сооружения, возводя новые. Он не имел стычек со шведами, поскольку крепостной гарнизон, несмотря на свое двукратное превосходство над оставленным для блокады города русским корпусом, не осмеливался на вылазки. На такое дело крайне осторожный рижский комендант генерал Штромберг не решался. Князь А.И. Репнин же ограничивался в основном тем, что препятствовал контактам шведов с осажденной Ригой. Драгунские партии достаточно бдительно стерегли все дороги к городу.

Но… активные боевые действия под Ригой не могли вестись еще по одной весьма веской причине. В тот год, особенно в его конце, Лифляндию вместе с Ригой и окрестными землями порзила «чумная» эпидемия тифа. Болезнь в осадном корпусе носила повальный характер. В русской армии принимались самые энергичные меры по пресечению ее распространения. Были созданы так называемые карантинные линии, довольно далекие от Лифляндии. Одну из них по реке Луге держали полки лейб-гвардии Преображенский и Семеновский.

Озабоченный ситуацией под Ригой, царь Петр I послал в корпус А.И. Репнина поручика гвардии Андрея Ушакова для проверки, исполняется ли его указ, данный всем войскам, о соблюдении карантинных правил и для удостоверения, достаточно ли имеется медикаментов и лекарей. О состоянии болезней и смертности Ушаков обязан был доносить государю дважды в неделю. Офицеры с такими поручениями были посланы и в другие места.

Военные действия под Ригой возобновились с возвращением командующего армией Б.П. Шереметева 11 марта 1710 года. Подошли войска русской армии, оставившие зимние квартиры и вновь разместившиеся в осадном лагере, который следовало только привести в прежний порядок. Блокадное кольцо вокруг неприятельской крепости сжалось, начались ее артиллерийские обстрелы.

На этот раз осадные дела подвигались быстро, подталкиваемые эпидемией чумы, которая поразила и стан русских войск, и осажденный город. Наконец, после интенсивной бомбардировки, шведский гарнизон капитулировал. К такому решению его командование подтолкнули волнения среди горожан-ополченцев, которые стали требовать открыть городские ворота перед русскими, которые обещали рижанам почетные условия сдачи на милость российского монарха.

Комендант города-крепости генерал Штромберг опасался вооруженного «возмущения» горожан и уже перестал ждать помощи из Стокгольма. Да и к тому же эпидемия чумы ополовинила рижский гарнизон, равно как и осадный корпус генерала от пехоты князя Репнина. Большой урон эпидемия принесла и гражданскому населению Риги.

После принятия капитуляции шведского гарнизона князь А.И. Репнин торжественно вступил в город-крепость во главе нескольких полков, назначенных для несения гарнизонной службы. Такую честь оказал ему главнокомандующий русской армией генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев. Русские в один световой день сменили по всей Риге шведские караулы. В полководческой биографии Аникиты Ивановича это был триумфальный день. Рига тогда являлась главным городом шведской Прибалтики.

После того как Петр I отправил генерал-фельдмаршала Шереметева с войсками в поход на запад по побережью Балтики, князь Репнин был назначен генерал-губернатором Риги. Одновременно он ведал гражданским и военным управлением в завоеванной Лифляндии. Ему приходилось заниматься сбором военной контрибуции и борьбой с эпидемией чумы, подвозом в действующую армию провианта, сгонкой леса по Западной Двине и постройкой стругов в Витебске. На рижском генерал-губернаторстве князь Репнин показал себя умелым администратором, что отмечено в «Гистории Свейской войны».

Смена на посту генерал-губернаторства в Риге состоялась 17 октября 1710 года. Царским указом Аникита Иванович был освобожден от гражданских хлопот, передав их тайному советнику барону Г.-И. фон Левенвольду, назначенному рижским управителем. Он же возглавил русскую администрацию в Лифляндии.

…Генерал от пехоты князь А.И. Репнин со своей дивизией принял участие в неудачном Прутском походе 1711 года. Приказ о выступлении в поход его дивизии он получил 2 февраля того года. Война же Оттоманской Портой была объявлена России намного раньше, 20 ноября 1710 года. Султан пошел на такой шаг, будучи подталкиваемым к тому королем Карлом XII, нашедшим убежище в турецких владениях. В силу этого в отечественной истории неудачный Прутский поход стал как бы частью Северной войны.

Дивизия из Риги шла на юг через Минск. В молдавских Сороках она соединилась с подходившими главными силами. Репнинские полки составляли арьергард русской армии и в силу этого деятельного участия в боевых действиях с турками не принимали, в том числе в сражении на берегах реки Прут.

На военном совете бывший при государе Аникита Иванович, когда на берегах Прута решалась судьба петровской армии, одним из первых военачальников подал голос:

«Лучше умереть, нежели поддаться…»

После Прутского похода князь Репнин принимал рекрутов в Смоленске, с которым был хорошо знаком. После этого прибыл с войсками в Киев, где встал было на зимние квартиры, но ненадолго. Петр I приготовил испытанному войной генералу от пехоты новое поручение. Аниките Ивановичу предстояло «идти в Европу».

…В январе 1712 года он во главе 14 отборных полков русской армии (включая лейб-гвардии Преображенский и Семеновский полки) совершил поход в Померанию, область на севере германских земель, на балтийском побережье. После короткого отдыха в Смоленске князь А.И. Репнин прибывает в Минск и оттуда следует дальше, к месту назначения. Поход занял много времени.

Полевых сражений в тот год на южных берегах Балтийского моря не случилось: шведские войска укрывались за крепостными стенами, будучи часто в неоправданной надежде прибытия подкреплений из-за моря, из недалекой Швеции. Королевство же удерживало же их за собой немало: Штеттин, Штральзунд (Стральзунд), Висмар, Бремен с Верденом. Каждый из них имел сильные гарнизоны, поддерживался и снабжался шведским флотом. Союзники России в Северной войне тогда особо не упорствовали в ожидании подхода русских войск. С наступлением нового, 1713 года война «оживилась».

В том походе князь Репнин участвовал во взятии шведских крепостей Штеттина и Фридрихштадта (был на время занят русскими в январе 1713 года после ожесточенного столкновения). Позднее под Фридрихштадтом Аникита Иванович отличился тем, что 19 августа сумел успешно отразить сильную вылазку осажденного гарнизона за городские стены против редутов репнинских полков с целью их «изничтожить». Вылазка была отражена с немалыми потерями для шведов.

Затем участвовал в осаде и штурме приморского Штеттина, важного по своему местоположению, который, в конце концов, был взят и шведам уже не возвращался. В «Гистории Свейской войны» о начале новой осады города-крепости Штеттина сказано так:

«В 11 день (июля 1713 года. – А.Ш.) пехотные две дивизии под командою (полного) генерала князя Репнина и генерал-лейтенанта князя Долгорукова к Штеттину пришли и лагерь свой поставили в тех местах, где в 1712-м году стояли».

После взятия Штеттина полки князя Репнина снова отправляются на зимние квартиры в далекий от Померании город-крепость Смоленск. От своего корпуса он оставляет на зиму в Померании отряд в 7 (или 6) тысяч человек под командованием хорошо знакомого ему генерал-майора П.И. Яковлева, служившего когда-то поручиком в родном для Аникиты Ивановича лейб-гвардии Семеновском полку.

В 1714 году репнинскую дивизию вернули в Ригу, где она, разместившись в окрестностях города, составила стратегический резерв действующей армии. По царскому повелению дивизия получила усиление из шести драгунских полков и Киевского пехотного полка. Генерал от пехоты избрал тогда своей штаб-квартирой полюбившийся ему город Смоленск.

Царь, прибывший в Ригу, 6 февраля 1714 года писал А.И. Репнину в Смоленск, «чтоб он отправил ко Пскову от своего корпусу семь полков и велел оными разположиться от Лук до Пскова и во Пскове и чтоб они поспели на вышереченныя места в половине марта». В начале будущего года полки дивизии вновь собрались воедино в Риге. Дивизия составляла резерв действующей армии.

Зиму родовитый князь Аникита Иванович Репнин провел в Санкт-Петербурге, в окружении Петра I, состоявшего из российских вельмож и «птенцов гнезда Петрова». Он вновь, как в былые годы молодости, участвует в шумных царских «утехах». Государь продолжал относиться к нему весьма благосклонно.

В следующем, 1715 году на генерала от пехоты князя А.И. Репнина возлагается защита балтийского побережья Курляндии и Лифляндии от ожидавшихся десантов с кораблей королевского флота, еще господствовавшего в море. Но теперь в Стокгольме больше думали о защите своего побережья от русских десантов, чем о высадке своих на территориях, отвоеванных у них Россией.

Затем ему в тот, 1715 год довелось вновь действовать в Померании; туда Репнин был снова направлен во главе 30 батальонов пехоты и трех драгунских полков. Держа путь из Гродно через Торунь, он прибыл в Данциг. Оттуда в феврале 1716 года направился в северогерманскую область Мекленбург, где союзники России осаждали крепость Висмар.

Участвовать в ее осаде Репнину не довелось: шведский гарнизон капитулировал незадолго до подхода русских войск. Согласно принятым ранее договоренностям, новый гарнизон города должен был состоять из войск всех союзных государств, но, несмотря на это, русских в Висмар не пустили. Не желая доводить ситуацию до обострения, Аникита Иванович дипломатично предпочел отойти в герцогство Мекленбург-Стрелицкое.

Зимой 1716 года дивизия стояла в Мекленбурге на «прокормлении». По царскому указу князь «снаряжал суда» в портовом городе Ростоке. В октябре привел транспорт с пехотой и кавалерией в Варнемюнде. В начале 1717 года, когда воевать было не с кем, начальник дивизии во главе вверенных ему войск (почти одной пехоты), по царскому повелению, ушел из герцогства на польские земли.

1717 год полки князя А.И. Репнина провели в Польше, став гарнизонами в воеводствах: Хельминском, Плоцком, Мазовецком и Любельском. Дивизия находилась в готовности вновь оказаться на южном балтийском побережье, но царского указа на то так и не последовало. Да и союзники России об этом не просили.

В 1718–1719 годах генерал от пехоты князь А.И. Репнин занимался взиманием военной контрибуции и субсидий с торгового города Данцига. Это был богатый город (ныне польский Гданьск. – А.Ш.), который притягивал к себе внимание не одного монарха. Наблюдал за тем, как его жители выполняли свои обязательства по снаряжению морских судов. Дела у Репнина шли хорошо, и он уже в январе 1719 года отправил в столичный Санкт-Петербург большую часть собранной контрибуции – 140 тысяч ефимков серебряной монетой.

В марте полки Репнина выступили обратно в Ригу. К обязанностям рижского генерал-губернатора (на пять последующих лет) Аникита Иванович вернулся весной 1719 года, сменив на посту главы Лифляндии князя П.А. Голицына, направленного на такой же пост в Киев. На этом его личное участие в Северной войне завершилось: она подходила к концу и велась уже только на водах Балтики.

Считается, что Аникита Иванович был хорошим петровским администратором на завоеванных территориях. В Риге он управлял по установленному им принципу: «Правда – сильнейшая подпора удовольства». Сумел наладить взаимоотношения русских войск и населения завоеванной и присоединенной к России Лифляндии, которых не было до него. Уважительно относился к привилегиям горожан и лифляндского (большей частью немецкого) дворянства. Много сделал для развития коммерции в этом большом торговом городе и создания там торгового флота. С этой целью он заложил Рижскую верфь и смог обеспечить ее корабельным лесом.

Петр I высоко ценил успехи Репнина в управлении завоеванной Лифляндией. Высочайшим указом от 24 марта 1720 года под управлением князя были переданы все дела, касающиеся «охранения города Риги», включая вопросы фортификации, артиллерии, оружейных дворов, магазинов, содержания гарнизона и «городовой пехоты». Но надо сказать, что шведский флот с десантом на борту уже давно не угрожал Риге. Лифляндия виделась всем при новой власти умиротворенной жизнью. Несколько позже царским указом обязанности лифляндского генерал-губернатора по гражданским делам заметно расширили.

Петр I, посетивший Ригу в марте 1721 года, остался доволен состоянием города и Лифляндии. Государь ездил туда для встречи по союзным делам с герцогом Голштинии, который ехал «инкогнито». Аникита Иванович сумел подготовиться к визиту монарха из немецких земель достойно, поскольку о приезде был из Санкт-Петербурга извещен заранее:

«И для того марта в 1 день послан указ к генералу и губернатору князю Репнину в Ригу, чтоб его светлости приготовил в Риге квартиру и в протчем чинил бы все к его удовольствию».

Один из крупнейших историков русского зарубежья А.А. Керсновский по-своему оценил роль полководца Репнина в ходе Северной войны. Среди петровских воителей полководческого уровня он выделяет только трех человек – Меншикова, Шереметева и Репнина. В его «Истории русской армии» отмечается:

«Крупную величину представляет и старший из трех Репниных XVIII столетия – князь Аникита Иванович. Его заслуги не были оценены надлежащим образом, а между тем ему обязана русская армия своим спасением из гродненской мышеловки».

…Князь А.И. Репнин сумел своей «примерной службой» полностью вернуть к себе расположение Петра Великого. Только этим можно объяснить императорский указ от 20 января 1724 года о назначении Аникиты Ивановича президентом Военной коллегии. Он сменил на этом высоком государственном посту петровского фаворита генерал-фельдмаршала светлейшего князя Ижорского А.Д. Меншикова, который стал терять свое влияние на государя, будучи к тому же уличенным в многочисленных растратах казенных средств.

В майский день 7-го числа 1725 года Петр Великий «объявил» свою походную жену Екатерину I всероссийской императрицей. В связи с этим государственным торжеством жаловалось много чинов и иных наград. Князь Аникита Иванович Репнин получил от государя производство в генерал-фельдмаршалы. Это была высокая честь для петровского полководца. Следует заметить, что на то время в Российской империи оказалось всего два обладателя драгоценных фельдмаршальских жезлов – светлейший князь Ижорский А.Д. Меншиков и А.И. Репнин. Полководца Б.П. Шереметева уже не было в живых.

Во время болезни императора, когда началась борьба дворцовых группировок, родовитый Репнин оказался на стороне родовитых князей Голицына, Долгорукова и Волконского. Они выступали за решение вопроса престолонаследия следующим образом: поскольку государь завещания о том после себя не оставил, монархом, по их мнению, должен был стать внук Петра I. Великий князь Петр Алексеевич, сын царевича Алексея, кончившего свою жизнь в одном из мрачных казематов Петропавловской крепости. А его мать, «вдова-имератрица» – регентшей при еще несовершеннолетнем сыне.

Однако усилиями светлейшего князя Ижорского А.Д. Меншикова и двух полков лейб-гвардии – Преображенского и Семеновского (основы столичного гарнизона, несшего дворцовые караулы) – на всероссийский престол была возведена Екатерина I, жена покойного императора. Перечить желанию императорской гвардии никто не решился. Кровь в день дворцового переворота не пролилась.

В день кончины Петра Великого ставший генерал-фельдмаршалом в день коронации его вдовы князь А.И. Репнин перешел в решающий момент на сторону Меншикова, который олицетворял собой «птенцов гнезда Петрова». Такое объяснение дается многими исследователями той эпохи, и оно действительно достовернее всех других мнений на этот счет. Репнин лично сделал много, чтобы возведение на престол Екатерины I произошло без осложнений. Его примеру последовали и другие петровские вельможи, бывшие в оппозиции светлейшему князю А.Д. Меншикову.

Поступок Аникиты Ивановича по достоинству был оценен воцарившейся Екатериной I. Новоявленная всероссийская императрица одарила его среди прочих богатыми подарками, подтвердила сохранение за ним должности президента Военной коллегии и генерал-губернатора Лифляндии. Князь продолжал постоянно бывать во дворце и присутствовать на всех официальных приемах.

Вместе с другими андреевскими кавалерами (обладателями ордена Святого апостола Андрея Первозванного) генерал-фельдмаршал князь Аникита Иванович Репнин был пожалован учрежденным Петром Великим в самом конце своей жизни орденом Святого Александра Невского, которым тот не успел еще никого наградить.

Эта орденская награда по петровскому замыслу должна была вручаться чисто за военные заслуги. Его вдова-императрица изменила орденский статут, став награждать им и государственников из числа знати, военных мундиров не носивших. Придет время, и императрица Екатерина II Великая учредит чисто Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия четырех степеней.

Вскоре, 7 мая 1725 года, во время коронационных торжеств, князь из рода Рюриковичей стал в отечественной истории пятым по счету генерал-фельдмаршалом России. Этот высокий чин в высшем генералитете был дан ему, прежде всего, за немалые личные заслуги в Северной войне 1700–1721 годов. Во второй ее половине Аникита Иванович был по делам и должностям подлинным полководцем.

Став полновластным временщиком, А.Д. Меншиков вскоре добился того, что важная для государства должность президента Военной коллегии вновь оказалась у него. Светлейший князь Ижорский опасался усиления при дворе и среди «птенцов гнезда Петрова» авторитетного петровского полководца, любимого в лейб-гвардии. Репнин был под благовидным предлогом отстранен от руководства Военной коллегией.

Обиженный такой несправедливостью и не желая участвовать в непрекращающихся дворцовых интригах, князь Аникита Иванович Репнин оставил столицу и уехал в Ригу «для осмотра ее крепостных сооружений», где и скончался на 58-м году жизни, 3 июня 1726 года, еще далеко не старым человеком, деятельным и энергичным. Надо сказать, что он страдал от болезни три последних года жизни.

Историки старой России по-разному оценивают личность одного из ближайших сотрудников Петра Великого. Особенно это касается суждений о его полководческом даровании. Считалось, что генерал-фельдмаршал князь А.И. Репнин сохранил до конца своей военной деятельности «недознание» в области регулярного боя, оставаясь, как генерал-фельдмаршал Б.П. Шереметев, «воеводой» в строю петровских «генералов». Но с таким суждением трудно согласиться.

Такая оценка одному из «птенцов гнезда Петрова» дана в Русском биографическом словаре издания 1913 года. Безвестный автор статьи о генерал-фельдмаршале князе А.И. Репнине был сурово настроен против его личности, давая ему такую, возможно и правильную, характеристику:

«В кругу ближайших сотрудников Петра I Аникита Иванович оставался всю жизнь на вторых ролях. Смелый в бою при исполнении данных ему приказаний, он не обладал ни выдающимися способностями, ни широтой взгляда, ни особенностью к личному почину…»

…Княжеский род Репниных, потомков Аникиты Ивановича, дал России немало славных имен. Он имел четырех детей: Ивана, Василия, Юрия и Анну. Один из его сыновей, Василий Аникитович, дослужился до чина генерал-фельдцейхмейстера. В 1747–1748 годах он был командующим русскими войсками (экспедиционный корпус в 36 тысяч человек), направленными на помощь австрийской императрице Марии-Терезии, воевавшей против Франции. Появление русских войск на театре войны способствовало заключению Ахенского мира. Пользовавшийся доверием императрицы Елизаветы Петровны, он к концу жизни растерял его.

Внук петровского полководца, Николай Васильевич Репнин, стал, как и дед, генерал-фельдмаршалом. Во время Первой Екатеринской турецкой войны командовал отдельным армейским корпусом, взяв ряд крепостей (Килию, Журжу). В ходе Второй Екатерининской турецкой войны в 1791 году на время отсутствия Г.А. Потемкина-Таврического был назначен главнокомандующим русской армией. Разбил турок в большом сражении на правом берегу Дуная при Мачине, заставив их пойти на перемирие, после чего в том же году был подписан Ясский мирный договор.

В Екатерининскую эпоху он известен и как победоносный полководец, и как искусный дипломат. По отзывам современников, был честен и щедр до расточительности. Находился послом в Турции, занимал ряд генерал-губернаторских постов. Фельдмаршальский же жезл, вполне заслуженный, он получил не от Екатерины II Великой, а от воцарившегося ее сына Павла I, вскоре став у него опальным вельможей. Поэт Г.Р. Державин посвятил ему оду «Памятник герою».

В 1801 году по смерти последнего мужского представителя рода генерал-фельдмаршала князя Н.В. Репнина озабоченный пресечением знаменитой в отечественной истории княжеской фамилии Репниных император Александр I издал указ, который гласил:

«В ознаменование отличного нашего уважения к воинским и гражданским подвигам покойного генерал-фельдмаршала князя Репнина, в память добродетели его и любви к отечеству, коими в мире и на войне, и на службе, и в уединении, до самого конца жизни своей, был он преисполнен, и в свидетельство, что истинные заслуги никогда не умирают, но, живя в признательности всеобщей, переходят из рода в род, согласно желанию его, ближним его родственникам и нам самим известному, соизволяем, чтобы родной его внук, от дочери его рожденный, полковник князь Николай Волконский принял фамилию его и отныне потомственно именовался князем Репниным.

Да род князей Репниных, столь славно отечеству послуживших, с кончиною последнего в нем не угаснет, но, обновляясь, пребудет с именем и примером его в незабвенной памяти российского дворянства».

Так будущий генерал от кавалерии, герой сражения при Аустерлице, командир дивизии в Отечественной войне 1812 года, занявший в 1813 году Берлин, кавалер двух орденов Святого Георгия 3-й и 4-й степеней стал продолжателем славного рода князей Репниных, приняв фамилию деда по линии матери Александры Николаевны, обер-гофмейстерины императрицы Марии Федоровны.

Княжеский род Голицыных вел свою родословную от великого князя Литовского Гедимина. Основателем рода был его второй сын Наримонт (Глеб), князь Пинский, Мозырский, Новгородский, Ладожский, Ореховский и Карельский, умерший в 1348 году. Один из его праправнуков, боярин князь Иван Васильевич Булгак, имел сына князя Михаила Ивановича Булгакова, получившего прозвище Голица, которое, по преданию, произошло от его привычки носить железную перчатку только на одной руке.

Князья Голицыны в отечественной истории многочисленны, славны до эпохи Петра I Великого и боярством, и воеводством. Родовитость давала им право быть «при государях». Службу свою они, как правило, начинали в царских комнатных стольниках. Род князей Голицыных был кровно связан с великими князьями Московскими из династии Рюриковичей. Князь Михаил Голица и царь Иван IV Грозный были четвероюродными братьями.

Князья Голицыны находились также в родстве и с царствующим Домом Романовых. Внучка князя Михаила Голицы была женой боярина Александра Никитича Романова (брата патриарха Филарета), то есть теткой первого царя из Романовых Михаила. Князь Федор Иванович Голицын в 1725 году вступил в брак с двоюродной сестрой императора Петра I Великого Марией Львовной Нарышкиной.

…Отцом будущего генерал-фельдмаршала России был курский воевода боярин Михаил Андреевич Голицын (умер в 1687 году), который до этого воеводствовал также в Смоленске и Киеве. Имел четырех сыновей, в том числе Михаила Михайловича (старшего) и Михаила Михайловича (младшего).

Его первый из Михаилов сын, появившийся на свет 1 ноября 1675 года, в родительском доме получил неплохое для той поры домашнее образование. Но сколько-то прослужить при царском дворе ему не довелось: он пошел «в солдаты». Суровая военная служба, начатая с самого нижнего чина, с ее невзгодами ему как-то сразу пришлась по душе.

В 1687 году 12-летний княжич Михаил Голицын стал барабанщиком «потешного» Семеновского полка. Таково было решение «самого» царевича Петра Алексеевича. Он стал одним из «потешных ребяток» 15-летнего царя. Так что детство у родовитого аристократа («гедиминовича») оказалось на удивление коротким. Взрослеть же ему пришлось быстро.

Это событие вошло первой строкой в военную биографию полководца Петра Великого. В «Экстракте о службах генерала кавалера князя Голицына» отмечено: «И за малолетством был в науке барабанной». Что ни говори, красивые слова в генерал-фельдмаршальской судьбе.

Другой не менее привлекательной строкой в голицынской биографии смотрится запись, что в 1689 году родовитый князь служил с царем Петром Алексеевичем в знаменитом Троице-Сергиевском монастыре «солдатом». То есть надо понимать, что он уже «вырос» из барабанщиков в «потешные» солдаты, будучи не преображенцем, а семеновцем.

Далее следует новая биографическая запись. В 1693 году князь Михайло Голицын «был в Переяславле-Залесском, как строили корабли, да в Семеновском на потехе, солдатом же». То есть он имел прямое отношение к «потешному» кораблестроению и ко всем «потешным» играм будущего всероссийского императора Петра Великого.

Семеновский полк, равно как и другой «потешный» Преображенский, родоначальники русской гвардии, изначально формировались из дворянских детей (недорослей), которые в скором времени составили костяк офицерского корпуса петровской регулярной армии. Выучка же «потешных» преображенцев и семеновцев, как показала Северная война 1700–1721 годов с первого сражения под Нарвой, смотрелась выше всяких похвал.

Солдатская служба со всеми ее тяготами для юного барабанщика с княжеским титулом длилась долгих семь «годиков». Первый офицерский чин прапорщика Михаил Голицын получил от царя уже в 19 не мальчишечьих лет, в 1694 году. Такая немалая выслуга лет службы в нижних чинах в рядах «потешных» полков Петра I для производства в офицеры видится привычной практикой.

… В первом Азовском походе «потешный» самый младший офицер Михаил Голицын за проявленную доблесть и бесстрашие во время штурма земляного города заслужил производство в чин поручика. Во втором Азовском походе князь был ранен в ногу и «за отличия» произведен царским указом в капитан-поручики, продолжая оставаться в рядах «потешного» Семеновского полка.

В 1698 году офицер из семеновцев «примерно» участвовал в деле у стен Иерусалимского (Воскресенского) монастыря под Истрой. Там в бою с царскими войсками были разбиты четыре стрелецких полка, «возмутившиеся» в Великих Луках и пытавшиеся войти в первопрестольную Москву. Это была, как считают историки, попытка бывшей правительницы царевны Софьи Алексеевны, заточенной в Новодевичий монастырь, вернуться к власти. Ее родной брат по отцу Петр Алексеевич в это время совершал вместе с Великим посольством поездку по Европе.

Петр I рано приблизил к себе Михаила Голицына, который стал его единомышленником в создании регулярной армии и государственных преобразованиях. Во время демонстрационного похода русской корабельной эскадры по Азовскому морю от Азова до турецкой крепости Керчи в 1699 году князь находился при особе государя, состоя в его свите. Тогда Стамбул убедился в силе новопостроенного русского флота, готового выйти на просторы Черного моря.

…С началом Северной войны князь Михаил Голицын находился в гуще событий. Уже в первый ее год производится в капитаны гвардии (они стояли выше армейского капитана). В проигранном сражении 1700 года под Нарвой отважно бился в рядах семеновцев и преображенцев, несмотря на полученные ранения пулей навылет в ногу и легко в руку. Тем днем князь М.М. Голицын гордился даже тогда, когда уже имел драгоценный фельдмаршальский жезл.

В тот несчастливый для русского оружия день вчерашние «потешные», ставшие петровской гвардией, отбили все атаки шведов на защищаемый ими вагенбург и мост через реку Нарову. Король Карл XII лично водил в атаку свои лучшие батальоны, но так и не смог сломить стойкость Преображенского и Семеновского полков, в рядах которых не было ни одного старшего офицера, а только младшие офицеры, такие как капитан гвардии с княжеским титулом Михайло Голицын.

Герой «первой Нарвы» рос в чинах быстро. В 1701 году он получает производство сперва в майоры, а затем в подполковники, оставаясь в рядах царской лейб-гвардии. Во всех боевых делах, где ему довелось участвовать, неизменно выказывал «примерную» храбрость и поразительное бесстрашие и, что было немаловажно, – умение вести за собой «на смертный бой» людей. Личная популярность князя в рядах петровской армии, прежде всего в гвардии, смотрится в документальных источниках через века огромной.

О его значимости для государя и для армии говорит тот факт, что он в 26 лет (!) был уже командиром лейб-гвардии Семеновского полка, одного из двух родоначальников российской гвардии. То есть входил в состав генералитета петровской армии, будучи не просто приближенным к государю Петру I человеком, а его доверенным лицом.

Подлинная слава к подполковнику лейб-гвардии князю Михаилу Голицыну пришла в день 12 сентября 1702 года во время штурма Нотебурга (бывшего новгородского Орешка, затем Шлиссельбурга, а ныне Петрокрепости). Под Орешек он прибыл во главе батальона своего полка, оказав помощь отряду преображенцев (400 человек) занять позицию на берегу против крепости и став участником огневого боя против двух неприятельских судов с пушками на борту, приблизившихся к берегу в целях рекогносцировки.

Под Нотебургом полки петровской лейб-гвардии расположились походным лагерем в верстах двух ниже крепости, на мысу, по берегу Невы. Начались земляные осадные работы и возведение батарейных позиций. На эти работы ушло два дня. Орудия (31 пушка и 12 мортир) ставились на них ночью, чтобы поутру неприятель получил неприятный сюрприз.

Подполковник князь Голицын участвовал в переправе на другой берег Невы до тысячи солдат преображенцев и семеновцев. Они, высадившись с лодок под предводительством самого царя, «ударили на неприятельский шанец, которым овладели без всякой потери».

Каменный Нотебург являлся сильной крепостью. Его стойкий гарнизон насчитывал 450 человек при 140 орудиях под командованием полковника Шлиппенбаха (брата начальника королевских войск в Лифляндии). В самом начале прихода русских к острову подошли три шкута, которые доставили войска и припасы. Попытка «охотников» овладеть этими судами под крепостными стенами окончилась неудачей с потерей 15 человек: шкуты оказались прикрепленными цепями к прибрежным камням. Суда привели в негодность, забрав провиант, который еще не успели разгрузить.

Шведы отвергли предложение сдать крепость на почетных условиях («на договор», с правом выхода гарнизона) и изготовились мужественно отбивать яростный штурм. В полках русской армии «кликнули охотников» для первого броска атакующих на остров Ореховый. В лейб-гвардии Семеновском полку добровольцев набрался целый отряд.

Защитники Нотебурга отбили первый приступ, и штурмующие отхлынули от крепостных стен, оказавшись на узкой береговой кромке, поражаемые с крепостных стен пулями и ядрами. Но командир гвардейского Семеновского полка приказал изготовиться к новой атаке. Штурмовые лестницы оказались коротки, путь на стены виделся один – через проломы в них. Возглавляемый князем сводный отряд из добровольцев-«охотников» насчитывал около 2500 человек.

В эти минуты от Петра I, наблюдавшего за ходом штурма с одной из береговых осадных батарей, прибыл посланный офицер с приказом отступить с Орехового острова. Командир гвардейцев-семеновцев велел посланнику передать царю: «Скажи государю, что я теперь принадлежу не Петру, но Богу». Эти слова князя Михаила Голицына вошли в историю Северной войны.

Он приказал оттолкнуть от берега острова лодки, на которых «охотники» десантировались под крепостные стены. Теперь его бойцы не могли помышлять ни о бегстве, ни о спасении. И подполковник князь Михаил Голицын снова повел своих солдат на приступ, завязав рукопашный бой в проломах древней каменной стены, вновь пытаясь взойти на нее по штурмовым лестницам.

Подоспевшая помощь (500 человек во главе с бомбардир-поручиком А.Д. Меншиковым) помогла гвардейцам овладеть Нотебургом. Петр I решил переименовать крепость в «ключ-город» – Шлиссельбург. Неприятельская крепость, сильно поредевший гарнизон которой выбросил белый флаг, пала после яростного 12-часового штурма. Его подлинным героем, бесспорно стал князь Михаил Михайлович Голицын: со шпагой в руке он бился в первых рядах среди своих подчиненных.

Победа русским далась большой ценой: при осаде и штурме Нотебургской крепости было убито и умерло от ран 538 человек и 925 – ранено. Иначе говоря, из строя выбыл каждый второй участник того кровавого приступа. Взятие древнего новгородского Орешка дорого обошлось победителям.

По условиям капитуляции крепость беспрепятственно покинули под барабанный бой и с распущенными знаменами оставшиеся в живых 239 шведов (в том числе 156 раненых). Их отпускали вместе с женами и детьми. Королевские солдаты уходили с личным оружием и пулями во рту – в знак своей храбрости, унося с собой четыре железные пушки малых калибров. Остатки нотебургского гарнизона с провожатыми отпустили в Ниеншанц (Канцы).

Штурм Нотебурга описан современниками. Имя князя М.М. Голицына упоминается всегда как главного творца той победы русского оружия в начале Северной войны. Так, в «Истории лейб-гвардии Преображенского полка. 1683–1725» военного историка П.О. Бобровского говорится:

«Шведы оборонялись упорно, стреляя картечью и калеными ядрами. Выдерживая непрерывный огонь в течение 13 часов, с раннего утра до четырех с половиной часов вечера, русские не могли ворваться в проломы, так как лестницы оказались слишком короткими (в иных местах на полторы сажени от пролома), шведы спускали со стен зажженные бомбы и каркасы, отчего наши несли громадные потери.

Петр, наблюдавший за ходом штурма и не видя успеха, послал повеление отступить, но посланный, по тесноте, не мог пройти до командира подполковника князя Голицына, (который) заметив, что некоторые солдаты собираются отъехать от крепости, приказал отпихнуть от берега порожние суда и продолжал приступ. К тому же на помощь явился со свежими людьми бомбардирский поручик Меншиков.

Дальнейшее сопротивление комендант счел бесполезным и в половине пятого, после тринадцатичасового геройского боя, приказал бить «шамад». Царь, бывший на своей батарее, сам ударил в барабан; пальба прекратилась; открылись переговоры, и к вечеру заключена капитуляция…»

За славную победу на Ладоге, на Ореховом острове, близ истока Невы, командир лейб-гвардии Семеновского полка получил чин полковника гвардии (обычно он давался членам царствующего дома), триста душ крепостных крестьян («деревеньки»), три тысячи рублей серебром. И специально выбитую в честь взятия крепости Нотебург золотую медаль. Награды по тому времени были действительно царскими.

В последующем князь М.М. Голицын участвовал во взятии крепостей Ниеншанц близ устья Невы в 1703 году и хорошо знакомой ему Нарвы в 1704 году, Митавского замка в 1705 году. Во всех этих эпизодах Северной войны он стоял во главе родного ему лейб-гвардии Семеновского полка. Здесь следует заметить, что в ходе войны два бывших «потешных» полка – Преображенский и Семеновский отделялись друг от друга крайне редко. Они составляли гвардейскую бригаду вплоть до начала 1918 года, когда старая русская армия прекратила свое существование.

Затем князь воевал на территории Речи Посполитой, на польской земле. Во время Гродненского маневра русской армии в чине бригадира Голицын командовал пехотной бригадой, показав при этом «примерную» распорядительность и умение организовать походное движение пехотных полков. Рано проявил дарование перспективного военачальника.

…Генерал-майором Михаил Михайлович стал в 1706 году с одновременным назначением дивизионным начальником. В состав дивизии вошел его гвардейский Семеновский полк, а также солдатские полки – Ингерманландский, Вятский и Черниговский. Вскоре князю Голицыну подчинили и второй полк русской гвардии – Преображенский, в бомбардирской роте которого значился царь Петр Алексеевич.

В 1707 году служил в составе корпуса генерала барона Л.-Н. Аларта. Продолжал усердно выполнять царские указы: занимался сбором провианта и фуража для действующей армии, постройкой мостов (и гатей) на путях ее походного движения через болота.

Происходили столкновения со шведами. В середине августа король Карл XII с частью своей армии двинулся к Чирикову (Черикову), а другую часть направил вниз по Днепру к Гомелю. Возникла опасность, что шведы переправятся через реку Сож (Сожь) у Кричева, в 35 верстах от Чирикова. Туда был направлен генерал-майор М.М. Голицын с гвардией. Преображенский и Семеновский полки упредили замысел неприятеля.

У Чирикова и Кричева прошли бои, которые ограничились жаркой перестрелкой. Стороны понесли потери. Так, лейб-гвардии Преображенский полк потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести 381 человека, в том числе 13 офицеров. В этих августовских событиях гвардейцам пришлось делать форсированные переходы, по 40–50 верст в сутки по дорогам, испорченным непогодой, пересекаемым многими болотистыми ручьями.

В итоге проведенных боев русская армия отошла к Мстиславлю. Шведский король, попытавшийся разбить главные силы противника по частям, далеко не прошел. Тепрь стороны разделяли болотистые речки – Белая Напа и Черная Напа, имевшие в здешних местах всего три переправы. У шведов на правом фланге расположился отряд генерала Росса, удаленный от штаб-квартиры Карла XII на три версты.

Первую самостоятельную победу на поле брани князь М.М. Голицын добыл в ночь с 29 на 30 августа 1708 года близ берегов Днепра при селе Добром. Там оказалось на походном постое правое крыло королевской армии – около 5 тысяч пехоты и несколько тысяч кавалерии. Это был отряд генерал-майора Карла Густава Росса (Роза), во время походного движения отделившийся от главных сил Карла XII и ставший лагерем вне видимости из королевского стана. Причиной такого удаленного расположения стали трудности с фуражировкой.

Такого удобного случая царю Петру I упускать было никак нельзя, было принято решение атаковать вражеский стан в Добром. Генерал-майор М.М. Голицын, имея всего 8 батальонов гвардейской пехоты, выступил в бой. «И к той атаке командировали генерала-маеора и полковника от втарого полку гвардии князя Голицына и с ним восемь баталионов пехоты».

Голицынский отряд состоял из преображенцев и семеновцев и по одному батальону от Ингерманландского и Астраханского пехотных полков. То есть это были отборные силы. В литературе часто эти батальоны называют гренадерскими, что не верно. Им предстояло перейти Черную Напу, которая чертой разделяла походные станы двух армий.

Под покровом еще не ушедшей с неба темени (было около 6 часов утра) князь Голицын решительно атаковал лагерь шведов. Его солдаты, удачно скрываясь в предутреннем тумане от вражеских дозоров (те не смогли поднять тревоги), вплотную подошли к неприятельскому стану и неожиданно напали на него. Перед этим русские с помощью фашин и плетеных щитов (по всей видимости, они были заготовлены заранее) перебрались через две речки и болото у села Доброе.

В начале дела русская пехота ружейными залпами разила шведов, выбегавших из палаток и в суматохе пытавшихся выстроиться для боя, что им не совсем удалось. Затем завязался огневой и рукопашный бой уже в самом лагере, отличавшийся крайней ожесточенностью, который длился два часа. Батальоны генерал-майора Голицына «при двухчасовом непрестанном огне оных гордых неприятелей сломили и в лагерь их вошли».

Князь Михаил Михайлович руководил боем, имея обыкновение нестись в атаку впереди своих людей с трубкой в зубах. Для своих и чужих он на поле брани виделся приметной фигурой. Его батальоны в суматохе боя у Доброго не перемешались, не потеряли стройность в атаке и были послушны приказам командира царской гвардии. Такое было результатом воинской выучки, сколачивания рот и батальонов в единый коллектив, послушный воле старшего.

Отряд Росса понес полное поражение, потеряв только убитыми более 2 тысяч человек («а достальные разогнаны») и лишившись шести знамен. Только шведской пехоты было разбито четыре полка и еще полк артиллерийский. Росс так и не сумел организовать ни оборону полевого лагеря, ни организованного отступления из него.

Русские с гораздо меньшими потерями возвратились за речку Черную Напу. Генерал-майора Росса от полного разгрома спас в той ситуации лично король, по тревоге поспешивший ему на выручку. Но в «победный» бой Карл XII и ведомые им несколько полков кавалерии вступить так и не успели, хотя спешили. Батальоны князя М.М. Голицына в тот час уже заметно отошли «в добром порядке» от села Доброго. Они отходили к главным силам русской армии в самом приподнятом настроении, прикрывшись с тыла одним батальоном, построенным в каре, которому приходилось с упорством отбиваться от наседавшей шведской кавалерии на переправах через болота.

Одержанная победа была знатной и бесспорной. Петр I был чрезвычайно обрадован одержанным успехом. В одном из своих писем он сообщал: «И тако сия акция в лице всей неприятельской армии с помощию Божиею зело мужественно учинена».

Русская пехота отходила от Доброго с трофеями, которыми стали 6 знамен и 3 пушки. Потери в людях были, и немалые. Один лейб-гвардии Преображенский полк лишился выбывшими из строя 430 человек, в том числе 17 офицеров.

Поражение шведских войск в бою у села Доброго могло быть более впечатляющим, если бы не одно обстоятельство. Генерал Г. Флюк, который с 30 драгунскими эскадронами должен был соединиться с пехотой Голицына у Доброго, этого сделать не сумел. Перейти болото кавалерия, как ни пыталась, не смогла. Пехотинцам пришлось идти на штурм вражеского стана без поддержки кавалерии, что серьезно осложняло их положение в бою: они атаковали меньшими силами.

В честь одержанной на глазах шведского короля виктории в походном лагере русской армии провели запуск пороховых ракет. Их полет через реку Белая Напа наблюдали в шведском походном лагере. Думается, что король Карл XII сразу понял, отчего у русских такой фейерверк. Голицынская виктория была прозвана «добрым случаем под Добрым». Она стала своеобразным реваншем за Головчино.

Значимость боя у села Доброго состояла в том, что русская пехота, атакуя, одержала верх над численно превосходящими силами шведов. Одержанная победа привела в восторг и окрылила царя Петра I. И серьезно озадачила короля-полководца Карла XII. Монарх-полководец такого смелого и упорного противника в начавшемся походе на Москву встретить никак не ожидал. К слову говоря, имя русского князя Голицына ему было уже знакомо. Монарх «свеев» гордился своей гвардией не меньше московского царя.

Убедительный успех русского оружия в том бою очень обрадовал и обнадежил Петра I: «…Как почал служить, – с откровением писал он, – такова огня и порядочного действа от наших солдат не слыхал и не видал (дай боже и впредь так)». Что же касается Карла XII, то русскую армию после боя у Доброго он перестал «узнавать». Так писали шведские историки.

Сложившаяся ситуация стала добрым предвестником Полтавской виктории. Победитель в том бою удостоился из царских рук ордена Святого апостола Андрея Первозванного, высшей орденской награды старой России и современной Российской Федерации.

…В сражении у белорусской деревни Лесной, где полному разгрому подвергся Лифляндский корпус рижского генерал-губернатора А.Л. Левенгаупта, Михаил Михайлович Голицын действовал блистательно. Свидетелем тому стал сам Петр I, командовавший в этой баталии русскими войсками.

Полки царской лейб-гвардии и один батальон Астраханского пехотного полка (всего 7 батальонов, которые составляли колонну, которой командовал сам Петр I) во всем превзошли шведскую пехоту. Начальник гвардии находился в самой гуще кровавых событий, весь день стоял под пулями, командуя своими полками выше всяких похвал. Все приказы, исходившие лично от царя, выполнялись неукоснительно.

В начале сражения у деревни Лесной был эпизод, когда шведы стали теснить левую колонну, которой командовал генерал-поручик А.Д. Меншиков. Военный историк и писатель П.О. Бобровский так описал действия голицынских гвардейских полков в том эпизоде:

«Около полудня полки левой колонны русских войск, приблизясь к лесу, были встречены неприятельским арьергардом. Пользуясь численным превосходством, шведы обогнули правый фланг Ингерманландского полка и стали теснить его. Вскоре прибыл Семеновский полк, потеснивший обходную колонну шведов; но неприятель так люден был, что и у оного фланга захватывать стал, того ради послали Преображенский полк (которого тогда только 3 батальона было, а четвертый был, как выше помянуто, на Дону), да батальон Астраханский.

Эти четыре батальона, обойдя левый неприятельский фланг, дружно ударили в штыки, так что неприятель, не выждав атаки, стал отступать к главной позиции, преследуемый сквозь лес, причем наши захватили 3 пушки и 4 знамени и взяли в плен полковника Шталя и несколько офицеров.

Петр, пройдя перелесок, устроил все свои войска и, имея на правом фланге пехоту, а на левом драгун, повел решительную атаку на главную позицию. Упорный бой продолжался до 3 часов пополудни; успех долго не склонялся ни на ту, ни на другую сторону, наконец, шведы подались назад, потеряв еще 8 орудий, отступили к вагенбургу…»

Князь М.М. Голицын командовал своими полками, как говорится, прямо на передовой, под хорошо знакомый ему свист мушкетных пуль. Командного пункта не имел, будучи всегда там, где кипели схватки. Он лично поднимал батальоны в атаки и контратаки. Распоряжался настолько умело, что вызывал восхищение подчиненных ему офицеров. Более того: нижние чины верили в звезду своего генерала.

Растроганный царь Петр I тут же, на поле брани, произвел Михаила Михайловича Голицына в чин генерал-поручика, наградил «персоной» – своим драгоценным миниатюрным портретом, украшенным бриллиантами, для ношения на шее. И высочайше представил ему право просить у него, чего только он пожелает еще в награду.

Голицын, отличавшийся прямотой суждений, на удивление всем окружающим сказал царю на то твердо: «Прости, государь, князя Репнина».

Разжалованный за поражение в головчинском бою в рядовые генерал от пехоты А.И. Репнин, сражавшийся у Лесной в рядах лейб-гвардии Преображенского полка, к числу друзей Голицына не принадлежал. Более того, отношения между князьями были неприязненными. Петр I об этом знал, и потому высказанная просьба его немало удивила. Но новоиспеченный генерал-поручик ему пояснил:

«Что значит вражда личная между нами, когда Отечество и ты, государь, нуждаетесь полезными людьми?»

Князь Репнин был прощен царем. А Михаил Михайлович за высказанное благородство получил от Петра I еще одну награду – 800 дворов крепостных крестьян. Два князя, которые очень гордились своей родословной, после этого помирились и все оставшиеся годы между собой ладили. Один не вспоминал тот свой «прямой» разговор с царем-батюшкой, другой – о снятой с него в тот день царской опалы. Но о том были прекрасно наслышаны близкие им люди, гвардия да и царский (императорский) двор.

Обычно пишут, что все сражавшиеся в битве при Лесной были пожалованы медалью с изображением Петра I на коне; над его головой две Славы держали корону с надписью: «Достойное достойному». Но в том случае памятная серебряная медаль вручалась только наиболее отличившимся из числа старших и младших командиров. В лейб-гвардии Преображенском полку, например, такими медалями за отличие в сражении наградили только 39 офицеров, 19 сержантов, 16 каптенармусов и 53 капрала. То есть всего 127 человек.

…В генеральном сражении Северной войны, разыгравшемся под осажденной шведами Полтавской крепостью, генерал-поручик князь М.М. Голицын вновь командовал гвардией, полками Преображенским и «своим» Семеновским. Петр I перед битвой обратился к любимым им «потешным» с призывным словом, говоря о несчастьях, которые угрожают Отечеству в случае победы «свейского» короля Карла XII.

Этот эпизод описан генералом от инфантерии и членом Правительствующего сената Российской империи военным историком П.О. Бобровским так: «Объезжая войска, Государь остановился перед гвардией, вызвал вперед всех штаб– и обер-офицеров и, сняв шляпу, сказал:

«Вы были самовидцы, колико дерзкие неприятели храмов Божьих православного нашего закона в конския обратили стойла, колико осквернили алтари, попирая ногами святыню, на которую и зрети недостойны, ругаясь обрядом святым и посмеяваяся истинной нашей вере. Вам известно, что кичливый и прозорливый их король войску своему расписал уже в Москве квартиры, генерала своего Шпарра пожаловал генерал-губернатором Московским и любезное наше отечество определил разделить на малые княжества и, введя в оное еретическую веру, совсем истребить.

Оставим ли такие ругательства и прегрешение наше без отмщения? Да не будет!»

В ответ ему подполковник лейб-гвардии Семеновского полка князь Михаил Михайлович Голицын, выходец из «потешных, сказал от имени преображенцев и семеновцев:

«Царь-государь! Ты видел труды и верность нашу, видел храбрость добрых твоих солдат на Левенгауптской баталии, когда они целый день стояли в огне, шеренг не помешали и пядени места не уступили. Четыре раза от стрельбы ружья разгорались, четыре раза сумы и карманы патронами наполняли. Ныне войско у тебя то же, и мы – те же рабы твои. Уповаем на Бога такой же иметь подвиг и ныне, какой и тогда».

В начале битвы дивизия князя М.М. Голицына в составе лейб-гвардии Преображенского и Семеновского, Ингерманландского и Астраханского пехотных полков, а также гренадерские батальоны находились на правом фланге общего расположения русской пехоты. По задумке царя Петра I, этот фланг, составленный из лучших полков инфантерии, должен был при фронтальном столкновении сторон первым взять верх над неприятелем и тем самым создать перелом в сражении.

Когда в 9 часов утра русские полки первой линии двинулись вперед, шведские пошли им навстречу. На дистанции действительного ружейного выстрела с обеих сторон по всей линии «открылся» убийственный огонь. Шведская пехота, атаковавшая правый фланг русских колоннами, оказалась бессильной добиться хотя бы малого успеха. Она была отброшена на исходные позиции.

Петровская гвардия, элита русской армии, в Полтавской битве вновь продемонстрировала «примерную» стойкость и мужество. Они повторили свой солдатский подвиг, как это было под Нарвой, Нотебургом и Лесной. Там, где атакующие шведы сошлись в штыковых схватках с русскими гвардейцами, успеха они не имели никакого. Петр I и военная история (не только отечественная) дали им за тот викториальный день самую высокую оценку.

Когда на поле битвы в тот викториальный день 27 июня 1709 года после торжественного молебна, отслуженного около полудня, состоялся торжественный обед в царском походном шатре с приглашением на него пленных шведских генералов, Михаил Михайлович был одним из тех, кто сидел во главе стола. В начале застолья князь Голицын от имени русских генералов сказал приветственное слово Петру I, государю-самодержцу и полководцу, подняв в его честь заздравный кубок.

Царский обед завершился к пяти часам вечера победного дня. И только тогда Петр I приказал начать преследование разбитой шведской армии. В погоню за ней отряжалась гвардейская бригада (лейб-гвардии Преображенский и Семеновский полки) и шесть драгунских полков (всего около 12 тысяч человек). Гвардейцы были посажены на лошадей, превратившись по такому случаю в «ездящую пехоту». Начальство над погоней поручалось генералам князю М.М. Голицыну (командиру Семеновского полка в чине полковника) и голштинцу на русской службе Р.Ф. Боуру. Старшим из них двоих был Голицын, гвардейский генерал с княжеским титулом.

Князь М.М. Голицын оказался героем не только самой битвы под Полтавой. Совсем не случайно именно ему государь Петр I поручил преследование разбитой королевской армии и низложенного гетмана Ивана Мазепы с его приверженцами и запорожцами, бежавшими с поля брани к переправе через Днепр. Король Карл XII спешил укрыться с остатками своей армии в турецких пределах, во владениях крымского хана.

Преследование бежавшей от Полтавы королевской армии началось не сразу. «Неожиданное счастье так поразило, что забыли о необходимости преследования шведов, поспешно отступавших вниз по правому берегу Ворсклы». Царю Петру I не пришлось размышлять над тем, кому из генералов поручить погоню за Карлом XII. Он сразу назвал имя князя Михайлы Голицына, бывшего рядом с ним.

Генерал-поручик М.М. Голицын отправился в погоню за королевской армией именно с гвардией (преображенцы и семеновцы были посажены на коней), в рядах которой он возмужал, и драгунскими полками генералов Боура и князя Волконского. Путь бегства шведов в степи был отмечен сотнями брошенных обозных телег, пушек, воинской амуниции, различными армейскими тяжестями и… карет со сломанными колесами.

То, что преследование началось не сразу, сослужило шведам самую хорошую службу. За три-четыре часа они проделали, поспешая, путь около 30 километров. О каких-то передышках в ходе бегства от Полтавы в рядах королевской армии и речи не было.

Совершив быстрый переход, преследователи 30 июня настигли шведов в Переволочне, у переправы через Днепр. Карл XII вместе с Мазепой и небольшим числом своих людей уже находился на противоположном речном берегу. Больше переправочных средств у Переволочны, брошенной жителями, не находилось даже знавшими эти места запорожцами.

Погоня появилась перед Переволочной утром 30 июня. Около трех тысяч человек отстало по пути, и на берег Днепра пришло менее 9 тысяч всадников, измученных 100-километровым побегом не менее шведов. Отставшие конники подтягивались медленно, кто группами, кто в одиночку.

Появление русских на окрестных высотах ошеломило шведов: они не ожидали увидеть столь быстро своих преследователей. На берегу началась паника, часть солдат перестала слушать приказы своих офицеров. Кто-то бросался в днепровскую воду, чтобы на подручных средствах – бревнах, бочках, сломанных повозках – переплыть Днепр. Но такие отчаянные люди, попадая на речную быстрину, тонули.

Михаил Михайлович, командовавший погоней, оказался в затруднительном положении, поскольку неприятеля у Переволочны было заметно больше. Тогда он пошел на военную хитрость. На удаленных от берега холмах Голицын построил для атаки спешенных всадников, а на более удаленных флангах приказал расставить лошадей. Создавалась видимость «многолюдства» преследователей. По всему фронту «атаки» стали бить в барабаны. Шведская армия оказалась прижатой к воде.

О последствиях голицынской военной хитрости в «Дневнике военных действий Полтавской битвы» записано так: «По положении ружья и по сдаче познал неприятель, что видимый фрунт – лошади, на которых приехала Гвардия, а не войско, и того ради многие драли на себе волосы, грызли пальцы и скрежетали зубами. При той здаче взято бунтовщиков Мазепского войска 220-ть человек».

Несмотря на то что неприятель имел хорошо видимое превосходство числом людей, князь М.М. Голицын решительно потребовал от него безоговорочной капитуляции. Шведские военачальники не сразу приняли такое предложение русских, которые окружали королевскую армию, прижатую к Днепру со всех сторон. Царский генерал дал им совсем немного времени на размышление.

Подоспевший с новыми силами светлейший князь А.Д. Меншиков взял командование на себя. Он вынудил генерала Левенгаупта, которого король Карл XII назначил за себя командующим разбитой армией, сложить оружие. О том, чтобы шведам бежать от Переволочны на юг, прорываться к туркам, речи в их стане на речном берегу уже не велось.

Во время торжеств в первопрестольной Москве по случаю победы под Полтавой состоялся триумфальный вход в столицу полков русской армии. Вслед за трубачами и литаврщиками по улицам и площадям города шел батальон лейб-гвардии Семеновского полка, особо отличившегося в сражении при Лесной. Семеновцев вел генерал-поручик князь Михаил Михайлович Голицын, хорошо узнаваемый москвичами.

Другой гвардейский полк, которым он командовал в битве – Преображенский, – открывал «полтавскую» часть торжественного шествия. И здесь имя командира петровской гвардии было у всех на устах.

…В следующем, 1710 году Голицын был отправлен с полками на север, под осажденный город-крепость Выборг. Он содействовал там генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину в овладении этой сильной крепостью, которую русские войска за несколько веков не раз безуспешно осаждали. Взятый Выборг обезопасил строящийся Санкт-Петербург со стороны Карельского перешейка, то есть со стороны Финляндии, бывшей тогда частью Шведского королевства.

Через год князь М.М. Голицын воевал уже на южных рубежах государства, на украинской земле, защищая их от набегов крымских татар. Одновременно ему пришлось усмирять бунтующих против царской власти запорожцев, атаман которых Костя (Константин) Гордиенко оказался на стороне изменника гетмана Мазепы и шведского монарха, нашедших убежище во владениях турецкого султана.

Затем последовало участие в Прутском походе 1711 года: гвардейские полки традиционно сопровождали в войне и походах царя Петра I. Если не всем полком, то одним из батальонов. Преображенцы и семеновцы являлись телохранителями государя «всея России». Исходя из этого, можно сказать, что Михаил Михайлович был негласным начальником личной охраны самодержца из Романовых.

Путь к берегам Прута для полков голицынской дивизии в силу весенних невзгод оказался труден, о чем Михаил Михайлович извещал главнокомандующего генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева. Тот в ответ на царские «поторапливания» писал Петру I о том, как трудно идет сбор войск на войну с турками. В одной из таких отписок говорилось:

«Пишет ко мне Семеновского полка полуполковник Голицын, что марта 26 числа в Бобруйске будет реку Березу перебираться на судах, и пишет, что многие лошади померли и достальные все стали: от самого Шклова, не токмо сена, и оржаной соломы с довольством не бывало. Писал же ко мне, что будет сбираться в Глуске».

Когда русская армия, столкнувшись с армией великого визиря и крымской конницей, стала отходить к берегу реки Прут, до которого надо было пройти семь верст, дивизия князя А.И. Репнина шла в ее арьергарде. Гвардия – Преображенский, Ингерманландский и Семеновский полки – «обложась с обе стороны от неприятеля рогатками, которые несли на себе», отбивала один наскок вражеской конницы за другим. Военный историк П.О. Бобровский писал о том отходе:

«Турки, ободренные отступлением русской армии, с рассветом устремились с разных сторон бесчисленными толпами, замедляя движение; каждую минуту наши войска должны были останавливаться и отбивать нападения. В течение шести часов русская армия могла пройти не более семи верст; наконец, утомленная чрезмерным зноем и жаждой, принуждена была остановиться на обширной равнине, прилегающей к р. Прут…»

Когда турки – янычарская пехота и конница спагов (подобие поместного ополчения) – трижды атаковали защищенный рогатками русский походный лагерь, полки голицынской дивизии отбивались ружейной стрельбой почти в упор и пальбой полковых пушек в толпы нападающих. Они заряжались двойными зарядами, ядрами и картечью. Каждый раз турки в «не малой силе к рогаткам приходили», но были всегда и везде отбиваемы.

В тех четырехдневных боях у Прута русские потеряли убитыми 752 человека, без вести пропавшими 732, ранеными 1388, а всего выбыло из их рядов 2872 человека. Большие потери значились в голицынской дивизии. Так, ее лейб-гвардии Преображенский полк в один день, 9 июля, потерял 443 человека (убитыми 63, умершими от ран 13, пропавшими без вести 69, ранеными 298). В тех боях судьба хранила командира дивизии, который всегда находился там, где было всегда жарче. О личной храбрости князя Михаила Михайловича русская армия знала давно.

Генерал-поручик князь М.М. Голицын был в числе тех военачальников, которые на военном совете в походной палатке у заросшего камышом берега Прута решительно высказались за готовность сражаться до конца и умереть в бою, но не осрамиться перед османами. У историков сомнений нет в том, что свое слово они бы сдержали вместе с подчиненными им нижними чинами и офицерами. Михаил Михайлович на том военном совете ручался за свою дивизию.

Когда после заключенного перемирия русская армия двинулась к речной переправе через Днестр у местечка Могилев, царь Петр I находился в рядах голицынской дивизии «При Преображенском полку шел сам Его Царское Величество с обнаженною шпагою». На устройство моста ушло четыре дня, и все это время войска стояли в боевой готовности.

После возвращения из Прутского похода Голицын направился со своими полками к Смоленску, встав в городе-крепости на временные квартиры. Недоставало только 1-го батальона преображенцев подполковника князя В.В. Долгорукого, который вошел в личный конвой государя. Потом по царскому указу он оказался в Ингерманландии, чтобы вписать в свою полководческую биографию еще одну яркую страницу.

…Свои последние победы в Северной войне полководец князь М.М. Голицын добыл для России на земле Финляндии и на водах Балтийского моря. Волей судьбы командиру петровской гвардии довелось блеснуть и своим адмиральским дарованием. Такое в мировой военной истории встречается нечасто.

В 1712 году царь Петр I решил начать наступательные операции в восточной части Шведского королевства – в Финляндии. Там неприятель держал значительные армейские силы, а в прибрежных водах сильный корабельный и гребной флот. Шведы бдительно и с достаточной надежностью стерегли выход из Финского залива в открытое море.

Понимая необходимость свободного выхода на просторы Балтики и завоевания Финляндии, которая должна была стать «козырной картой» российских дипломатов на предстоящих переговорах со Швецией о мире, Петр I озаботился продолжением в этом регионе войны. Сюда были направлены дополнительные войска, стали усиляться крепости, ускорилась кораблестроительная программа, и были направлены лучшие военачальники.

Среди них был и генерал-поручик князь М.М. Голицын, продолжавший командовать полками лейб-гвардии Преображенским и Семеновским, сведенными в гвардейскую бригаду. Петровские гвардейцы на протяжении всей Северной войны выступали то в роли ездящей (конной) пехоты, то в роли морского десанта, то в роли рядовых гребцов на галерах, скампавеях и мореходных лодках, то в роли простых землекопов на строительстве фортификационных сооружений.

Голицын по царскому указу, передав часть полков своей дивизии в Померанский корпус князя А.И. Репнина, прибыл в хорошо знакомую ему Ингерманландию. Там он становится ближайшим помощником (по армейской части) генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина. Воевать им предстояло и на море, и на суше.

В Санкт-Петербург Михаил Михайлович прибыл в мае 1712 года и за отсутствием Апраксина принял под свое командование полевые войска (Ингерманландский корпус). Как опытный военный администратор, он сразу же навел в корпусных войсках «ревизию»: в полках вместо 11,8 тысячи человек оказалось всего 9 тысяч солдат и офицеров. То есть недокомплект армейских сил, которым предстояло выступить в поход от берегов Невы в Финляндию, оказался огромен.

О результатах «ревизии» было доложено Правительствующему сенату. Тот, рассмотрев представленный на рассмотрение «табель» и опасаясь царского гнева, принял самые решительные меры. В столицу стали спешно собирать рекрут, лошадей, недостающее воинское имущество. Но такое мобилизационное дело по разным причинам шло трудно и медленно.

Пополненные и дообученные полки Ингерманландского корпуса смогли выступить из Санкт-Петербурга к близкой от столицы финляндской границе только в июле. Намечался поход на крепость Выборг. В начинающейся военной кампании задумывались наступательные действия не только на суше, но и десантные операции галерного (гребного) флота. Десант был из армейской пехоты.

Однако из-за медлительности генерал-адмирала Ф.М. Апраксина при усилении гребного флота для действий в шхерах Финляндии и затяжки выступления армейских войск в поход полкам осенью пришлось возвратиться на зимние квартиры. С трудом решались проблемы со снабжением, строительством большого числа новых гребных судов. Голицын и Апраксин сумели объяснить царю вескость причин такого их решения. Петр I повелел им более основательно готовиться к следующей кампании.

По мнению историка старой России А.З. Мышлаевского, в подготовке этого неудачного похода в Финляндию наибольшую деятельность «проявили государь и кн. М.М. Голицын». Они же сумели понять сделанные ошибки, чтобы избежать их в начинающейся войне на территории Финляндии, бывшей частью Шведского королевства.

В тот год Михаил Михайлович оказался одним из авторов разработки правил походной службы. Он же внедрил их в подчиненных ему войсках. Пришлось много заниматься устройством воинских лагерей и караульной службы, разработкой тактики действий гребного флота с десантом на борту на водах Финского залива и открытого моря, при атаках неприятельского побережья.

Ход Северной войны на берегах Финского залива в наступившем 1713 году резко изменился. Решительно настроенный Петр I в мае, когда воды очистились ото льда, предпринял поход на Гельсингфорс (ныне Хельсинки, столица Финляндии) силами гребного (галерного) флота, имевшего большой боевой опыт действий в прибрежных районах (шхерах) среди множества островов и подводных опасностей – мелей и камней.

Подготовленный к походу гребной флот состоял более чем из двух сотен различных парусно-гребных судов. Среди них оказалось много судов новой постройки. На борту находилось 17 тысяч солдат и офицеров, в том числе гвардейские Преображенский и Семеновский полки. Были отлажены вопросы снабжения провиантом и боеприпасами, связи. Велась морская дозорная служба.

Арьергардом внушительного галерного каравана командовали генерал-поручик князь М.М. Голицын и шаутбенахт (контр-адмирал) галерного флота И.Ф. Боцис. Им и предстояло начинать поход на запад вдоль морского берега Финляндии.

Сражение за Гельсингфорс не состоялось: шведский гарнизон счел за благо своевременно покинуть укрепленный город. Угрозой для него стало появление на Гельсингфорсском рейде армады русских гребных судов (скампавей – малых галер и островных лодок) и начало высадки многотысячного десанта, в решительности действий которого сомневаться не приходилось.

В октябре того же 1713 года русские войска отличились в сражении при финском местечке Пелкине. Здесь князь М.М. Голицын рискованно вывел в тыл неприятельской позиции на плотах по озеру 6-тысячный отряд. Шведы, уже принявшие фронтальный бой, вскоре от такой «диверсии» русских «пришли в конфузию» и ударились «в бегство по лесам как зайцы». Михаил Михайлович оказался героем той искусно выигранной битвы.

С начала 1714 года генерал-поручик князь Михаил Михайлович Голицын (в отсутствие генерал-адмирала Ф.М. Апраксина) принял на себя командование сухопутными войсками в Южной Финляндии. Ему ставилась задача развернуть здесь наступление и разбить окончательно потрепанный в прошлую кампанию шведский корпус генерала Армфельда и, если представится возможность, «оного выгнать с берега через море, то б зело изрядно; буде же с берегу сбить невозможно, то загнать от Вазы к Торну».

Генерал барон Карл Густав Армфельд смотрелся серьезным соперником. Прослужив пятнадцать лет во французской армии и получив в ней признание как смелый военачальник, с началом Северной войны перешел на службу в армию Карла XII. По оценкам современников, отличался «личным мужеством и низкой оценкой достоинств противника».

То есть речь шла о том, чтобы очистить от шведов Ботническое побережье между Умео и Васой. Завладев восточными берегами Ботики, Россия могла без особых усилий перенести войну на собственно территорию Швеции, то есть на западное побережье залива и даже на окрестности столичного Стокгольма. Там уже хорошо понимали значимость продолжения боевых действий на земле Финляндии, но оказать серьезную поддержку генералу Армфельду не могли из-за отсутствия воинских сил и пополнений.

Предприняв наступление в начале февраля, когда дороги были еще в снегах, на город Васу, 19 февраля 1714 года князь М.М. Голицын дал сражение 12—14-тысячному (называется и меньшая цифра, 8 тысяч) корпусу генерала Армфельда у деревни Лапполо. Основу корпуса составляли шведские войска, многочисленным было местное финское ополчение. Поскольку Северная война близилась к закату, европейских наемников в армии Швеции становилось все меньше и меньше. Они стоили во все времена дорого, а казна королевства уже многие годы пустовала.

Михаил Михайлович в том деле имел под своим командованием 5588 человек пехоты и 2907 человек кавалерии. С таким числом людей он выступил в поход к Васе. Естественно, что какое-то число людей и лошадей было уже утрачено. Иначе говоря, силы сразившихся противников не были равными (или, по другим данным, были почти равными, но опять же с некоторым преимуществом шведов).

Генерала Армфельда не испугало приближение русских к Васе, поскольку он получил сведения о их примерной численности. К тому же королевский военачальник имел строжайший приказ из Стокгольма держаться в Финляндии сверх своих возможностей. Позицию у деревни Лапполо шведские войска заняли заранее, еще 16 февраля, и сумели ее укрепить полевыми фортификациями. Подступы к позиции были хорошо разведаны.

Армфельд, имевший под своим командованием сильный числом людей корпус, решил дать сражение на позиции, сильной от природы. Позиция была обустроена (шведы имели на то два дня) на равнине между двумя лесными опушками на обоих берегах замерзшей реки Кюро. В центре позиции находилась деревня Лапполо, превращенная в полевое укрепление. Шведский командующий держал в ней свою штаб-квартиру.

Шведские войска заранее были построены в две боевые линии. Позади второй линии располагался резерв, состоявший из финского ополчения. Шведы в этой позиции ожидали подхода русских войск три дня, зная, что им не миновать деревни Лапполо, стоявшей на перекрестке дорог.

Узнав расположение главных сил корпуса Армфельда, генерал-поручик князь М.М. Голицын принял решение, прикрывшись кавалерией с фронта, основными силами своей пехоты совершить обходной маневр и нанести удар по левому флангу и тылу шведов. В ночь на 19 февраля русские войска под прикрытием темноты пошли в обход вражеской позиции и сумели выйти ей во фланг.

Обнаружив далеко не сразу обходное движение русских, шведы успели перестроить свой боевой порядок в две развернутые линии фронтом на север. Пехота стала в центре, кавалерия на флангах. Генерал Армфельд умело поменял позиционое построение корпуса и опять был готов начать сражение на выгодной для него позиции. Можно сказать, что шведы горели желанием вступить в бой, чего было нельзя сказать о финских ополченцах.

В сражении у Лапполо князь М.М. Голицын блеснул своим несомненным полководческим дарованием. Он построил свои войска не по канонам линейного боевого порядка, давно принятым в европейских армиях. Пехота была выстроена им в две линии развернутых батальонов, позади нее опять же в две линии стояла кавалерия. Артиллерия расположилась на флангах. Такое построение войск на поле битвы создавало большую глубину боевого порядка. Сосредоточение всей артиллерии на флангах обеспечивало их от возможности охвата с учетом того, что противник имел видимое превосходство в числе людей.

Но это было еще не все. Голицын приготовил своему сопернику Армфельду военную хитрость. Он одновременно и скрытно (на первое время) направил три драгунских полка в обход по левому берегу озера Кюро. Лесистая местность «скрадывала» движение русской кавалерии. Конные солдаты умело действовали и в пешем строю, будучи к тому же хорошими стрелками.

Князь М.М. Голицын уже в начале сражения тактически переиграл своего соперника. Когда русские только начали атаку, шведы явно поторопились с контратакой: дав ружейный залп, они бросились в штыки. Ими лично руководил генерал Армфельд. Видя это, Голицын остановил свои идущие вперед батальоны пехоты, приказав встретить неприятеля залповым ружейным огнем. Этот неудачный маневр на поле боя принес шведам большой урон в людях, и их лихая контратака захлебнулась. Они расстроенными рядами отступили к деревне Лапполо, в свои полевые укрепления.

Теперь контратаковали русские. Шведы дважды отбивали их атакующую пехоту. Но когда королевская кавалерия обратилась в бегство, оголив фланги занимаемой позиции, князь Голицын спешил четыре драгунских полка, которые дружно ударили по деревне Лапполо с неприкрытого тыла. Успех этой атаки конных солдат петровской армии превзошел все ожидании. В ходе 3-часового боя шведов, сражавшихся храбро, ожидал разгром. Остатки корпуса разрозненно бежали от Лапполо в северном направлении; их по дороге преследовали русские драгуны. Преследование велось до тех пор, пока уставшие за день лошади не потеряли ход.

Поражение королевского корпуса генерала Армфельда, в рядах которого было много финнов, оказалось полным. Окруженный со всех сторон неприятель оставил на поле брани 5133 человека убитыми. О раненых сведений нет. 534 человека попало в плен. Трофеями победителей стали 20 знамен, 7 пушек и 1 (или 4) гаубица, личное оружие побежденных и большая часть их обоза.

Потери победителей оказались в соизмерении очень малы. Они исчислялись в 421 человека убитыми и 1047 человек ранеными.

В донесении об одержанной победе генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину, как старшему на театре войны в Финляндии и ее прибрежных водах, генерал-поручик князь М.М. Голицын писал 28 февраля:

«Такого скорого и тяжелого огня на мою особу никогда не бывало. Но милостию Божиею и Его Царского Величества счастием над неприятелем учинена виктория…

И, надеюсь, армия их (шведов. – А.Ш.) во всеконечное разорение пришла».

Действительно, неприятельские войска в Финляндии, после понесенного у Лапполо разгрома оказались деморализованными. Это дало возможность русскому командующему на суше нанести удары в сторону Нюкарлеби и Якобстада. После новых успехов Голицын отвел свои полки к Ништадту, Тавастгусу и Або, опустошив часть финской территории.

На севере Финляндии генерал Армфельд не без труда собрал остатки своего корпуса. Подкреплений из Стокгольма не ожидалось. Большая часть финского ополчения после сражения у Лапполо разошлась по домам. Но было ясно, что впереди еще будет не один год боевых действий.

За полный разгром шведского корпуса генерала Армфельда у деревни Лапполо князь Михаил Михайлович Голицын был пожалован государем Петром I в долгожданный чин генерал-аншефа. Царь просил узнать, где находятся остальные шведские войска, «не можно ли их далее отбоярить?»

…В конце Северной войны Шведское королевство получило ряд чувствительных ударов на балтийских водах. Новоиспеченный генерал-аншеф на этот раз оказался героем морских баталий. 27 июля 1714 года он отличился в морском сражении у мыса Гангут. Королевский флот под флагом вице-адмирала Г. Ватранга из 28 вымпелов (16 линейных кораблей, 8 галер, 2 бригантин, 2 галиота с 832 орудиями) имел приказ не пропустить русский гребной флот из Финского залива.

Неприятельская эскадра заняла позицию у мыса Гангут, который среди прибрежных шхер далеко выдавался в море. Русский гребной флот (99 скампавей, 15 тысяч человек десанта) под флагом генерал-адмирала Ф.М. Апраксина мог пройти в Балтику из Финского залива, только миновав этот мыс. В дальнейшем ему предстояло действовать совместно с армейскими войсками генерал-аншефа князя М.М. Голицына.

С прибытием к Гангуту царя Петра I русский гребной флот почти без потерь прорвался мимо мыса Гангут в западные прибрежные воды Финляндии. Участие князя М.М. Голицына выразилось в том, что он командовал арьергардом гребного флота с десантом на борту и довольно удачно. Его арьергард прорывался мимо мыся Гангут последним, под гром пушечной пальбы с кораблей шведской эскадры.

В довершение всего у Гангутского мыса в заливе Рилакс-фьорд была разгромлена и пленена эскадра (отряд) контр-адмирала Н. Эреншильда, состоявшая из фрегата, шести галер и двух шхерботов. Вице-адмирал Ватранг, узнав о ее поражении, ушел от Гангута к Аландским островам.

В итоге боевых действий на суше и на море в 1714 году почти вся территория Финляндии (за исключением ее малонаселенной северо-восточной части) оказалась под контролем России. Но до ее полной победы в Северной войне было еще далеко: Стокгольм на мир не соглашался.

…В последующие годы генерал-аншеф князь М.М. Голицын вместе с генерал-адмиралом Ф.М. Апраксиным руководил действиями отрядов гребного флота против прибрежной территории собственно Швеции. «Диверсии», носившие сперва разведывательный характер, постепенно расширились до высадки значительных по силе десантов с моря, большей частью через мелководный, со множеством скалистых островов и подводных опасностей Ботнический залив (Ботику).

Десантные операции против побережья Швеции начинались с малого. В 1715 году генерал-аншеф князь М.М. Голицын с Аланд посылал небольшие отряды быстроходных скампавей, чтобы добыть «языков», в том числе знающих шведские шхеры лоцманов. Занимался он организацией десантов и в последующие года своего начальствования над русскими армейскими отрядами на земле Финляндии.

Так, в 1719 году была проведена одна из таких крупных операций с высадкой десанта у города Евле, недалеко от столичного Стокгольма. Десантный отряд численностью в 2400 человек под командой наемника-ирландца генерал-майора П.П. Ласси (командовал Гренадерским полком под Полтавой) беспрепятственно произвел высадку на берег и начал «опустошать» округу. Находившиеся у Евле шведские войска сочли за благо с русскими в серьезный бой не вступать, и те потерь в людях почти не понесли. Местные жители при появлении русских у берегов всегда бежали прочь.

Тот же генерал-майор П.П. Ласси в мае 1721 года, под самый конец Северной войны, руководил еще более крупной десантной операцией. Его сводный отряд «в 5000 человек на 30 галерах и на 30 лодках островных» совершенно «разорил» два города Швеции – старый и новый Питео с их военными заводами.

Много сил у командующего сухопутными войсками князя М.М. Голицына уходило на наведение порядка в занятой Финляндии, где местное население подвергалось насильственным действиям (реквизициям продовольствия и фуража) со стороны русских и шведских войск и финских партизан-кивкикесов. Следует заметить, что жители Финляндии отдавали должное усилиям генерал-аншефа М.М. Голицына по успокоению юга завоеванной страны.

Свидетельств тому много, в том числе и то, что в Финляндии восстанавливалась хозяйственная жизнь и продолжали действовать законы этой страны. Финны, узнавшие петровского генерала поближе, немало удивлялись его качествам человека и полководца, к тому же еще и наделенного большими правами на завоеванной территории. Так, «Абоский Мнемозин» писал о русском генерале следующее:

«Князь Голицын приобрел славу великодушием и справедливостью, наказывая все бесчинства своих войск, которые за то называли его финским Богом. Он сохранил финнам религию их и законы и старался все устроить к лучшему».

Голицыну приходилось заботиться о постоянной готовности армейских войск, стоявших на территории Финляндии, к действиям: война еще шла. В начале кампании 1720 года генерал-аншеф по царскому указу провел смотр войскам, которые находились под его командованием. Часть из них составляла десантные отряды гребной флотилии.

…В годовщину Гангутского сражения, ровно через шесть лет, 27 июля 1720 года в Северной войне произошло последнее значительное столкновение воюющих сторон – морская битва у острова Гренгам в Аландском архипелаге. Здесь встретились шведская эскадра под флагом вице-адмирала К. Шёблата и русская гребная флотилия под командованием генерал-аншефа князя М.М. Голицына, сыгравшего в том ярком событии роль победного флотоводца. Дело обстояло так.

По петровскому повелению 12 июня русские флоты поменяли свое местоположение. Корабельная эскадра отошла от острова Котлин и приступила к крейсированию между мысом Гангут и Рогервиком. Гребной флот под командованием генерал-аншефа князя М.М. Голицына переместился из гавани острова Лемланд на Аландах на финские берега Финского залива. Царь решил держать галерный флот с десантом в одном месте для удобства управления им.

После ухода русского галерного флота от острова Лемланд там появились пришедшие на разведку шведские галеры. Петр I получил донесение, что три галеры неприятеля захватили в Аландском архипелаге одну из семи русских островных лодок, севших на мель среди островов. Было ясно, что шведский флот пришел в наступательное движение.

Несмотря на то что из экипажа той островной лодки никто не пострадал и не попал в плен, царь выразил недовольство потерей гребного судна. Он приказал князю М.М. Голицыну провести разведку и очистить Аландские острова от шведов.

24 июля русская флотилия в составе 61 скампавеи и 29 островных лодок под командованием князя М.М. Голицына с 10 941 человек десанта на борту вышла в море и направилась к Або. Она намеревалось быстро достичь Аландских островов. О том, что в их водах уже находится шведский корабельный флот, тревожных известий не поступало.

На Аландах недалеко от острова Лемланд уже находились две шведские эскадры. Одна под командованием вице-адмирала К. Шёблада (Шёблата) состояла из 1 линейного корабля (флагмана), 2 фрегатов, 2 галер, галиота и 2 шхерботов. Другая эскадра, под командованием К. Вахмейстера, насчитывала в своем составе 3 линейных корабля, 12 фрегатов, 8 галер, 2 бригантины, 3 шхербота, галиот, шняву и брандер.

26 июля голицынская гребная флотилия, войдя в воды Аландского архипелага, подошла к проливу близ Лемланда и у острова Фрисберг обнаружила перед собой эскадру Шёблада. Разведку сил шведов проводил авангардный отряд (9 скампавей и 15 островных лодок) полковника Стрекалова. Он был отправлен вперед «для тщательного осмотра расположения неприятельских судов».

Сильный ветер и большие волны помешали ее атаковать, как то сразу решил генерал-аншеф князь Голицын. Русская флотилия, «стеснившись», встала на якорь у берегов в затишье, выжидая удобного момента для атаки. Но ветер весь день и ночь не стихал, дул с прежней силой. На сторожевых судах никто не спал, напряженно вглядываясь в глубь пролива, по которому прокатывались волна за волной.

Шведы тоже вовремя заметили приближение противника. «Неприятельская галера, стоявшая на карауле» у одного из островов (Ризаеран) в проливе, «зделала сигнал шестью пушечными выстрелами» и «ретировалась к своей эскадре». Вице-адмирал Шёбалд приказал поднять тревогу. Он уже знал, что у русских парусников нет, а только малые гребные суда: это придало ему известную смелость начать бой среди островов Аланда.

На следующий день (27 июля) поутру состоялся консилиум командиров гребной флотилии, на котором было принято решение: отойти к более удобной якорной стоянке у острова Гренгам и, «когда погода будет тихая, а оные суда далече не отступят, чтоб абордировать». Речи о том, чтобы с неприятелем разойтись миром, не шло: только атака, как ветер стихнет, а волны улягутся.

События того дня развивались быстро. Как только первые русские скампавеи стали выходить из-под прикрытия острова Рёдшер с плеса Гренгама по направлению к проливу между островами Брёнде и Флисё, эскадра вице-адмирала Шёблада снялась с якоря и, подняв все паруса, устремилась в погоню за голицынской гребной флотилией. Она это делала с явным намерением навязать ей бой, имея полное превосходство в пушках крупного калибра и дальности их стрельбы.

Эскадра Шёблада за ночь в ожидании морского сражения заметно усилилась за счет части кораблей эскадры Вахмейстера. Теперь в ее составе значились не восемь, а четырнадцать вымпелов: 1 линейный корабль, 4 фрегата, 3 галеры, шнява, галиот, бригантина и 3 шхербота. На водах пролива Фёгле-Фьорда Аландского архипелага эта корабельная армада, пришедшая в движение, выглядела внушительно.

Русские скампавеи втянулись в пролив между островами, изобилующий мелями и рифами. Четыре шведских фрегата, шедших первыми, попав в узкое место пролива, с трудом лавировали и управлялись. Князь М.М. Голицын, уже опытный предводитель гребных флотилий, искусно заманил все четыре вражеских фрегата на мелководье Ламеландского пролива, где они лишились свободы маневра. Другие корабли эскадры Шёблада, в том числе его флагманский линейный корабль, оказались зрителями того, как их фрегаты под парусами теряли ход.

Уловив ситуацию, Голицын условным сигналом приказал скампавеям, держа строй, остановиться, развернуться и атаковать неприятеля. Получив боевой приказ, русские скампавеи, легкие на ходу и маневренные, устремились на шведские фрегаты, несмотря на жестокий огонь из 104 корабельных орудий, который обрушился на них.

Вице-адмирал Шёблад, который шел на линейном корабле сразу за фрегатами, видя начало атаки, дал сигнал своим фрегатам построиться в боевой порядок – развернуться бортами к быстро приближающимся скампавеям русских, чтобы встретить их разящими залпами бортовой артиллерии.

Крупные и глубоко сидящие корабли шведов с большим радиусом циркуляции оказались в узком проливе беспомощными. Фрегаты «Венкерн» и «Шторфеникс» («Штор Феникс»), разворачиваясь, сели на мель и были окружены русскими скампавеями. Завязался упорный абордажный бой. Стреляли из ружей, летели ручные гранаты, в упор стреляли пушки. Ни высокие борта фрегатов, ни абордажные сетки не остановили порыв атакующих. Шведские корабли попали в плен.

Два других фрегата, «Кискин» и «Данскери», пытались на всех парусах вырваться из западни, но им помешал маневр флагманского линейного корабля командующего эскадрой вице-адмирала Шёблада. Увидев решительную атаку русской гребной флотилии во всем ее множестве, не обращая внимания на отчаянное сопротивление команд фрегатов, севших на мель. Шёблад пытался сделать фордевинд (поворот по ветру) и, поймав в паруса направление ветра, уйти в открытое море. Иначе говоря, умело спастись бегством, бросив вверенную ему эскадру на произвол судьбы.

Шёблад, надо отдать ему должное, оказался опытным моряком. Инерция хода, ограниченное время для переноса парусов до нужного угла неминуемо закончились бы пленением флагманского корабля. Вице-адмирал приказал бросить якорь, не опуская парусов. Его корабль совершил поворот на месте, поймав ветер в паруса. Приказав обрубить якорный канат, Шёблад повел огромный парусник из пролива в открытое море.

Этот маневр флагманского линейного корабля перекрыл путь фрегатам «Кискин» и «Данскери»: им пришлось уменьшить ход, чтобы не врезаться во флагмана. Это и решило их судьбу. И эти два шведских фрегата («Шторфеникс» и «Венкерн») были пленены в ходе не менее ожесточенного абордажного боя.

Генерал-аншеф князь М.М. Голицын не терял нитей управления гребной флотилией в шедшем морском сражении. Видя бегство линейного корабля, он подал условный сигнал, и более десятка скампавей под началом полковника Чубарова пустились в погоню за шведским флагманом, уходившим в открытое море на всех парусах. То же самое до него сделали остальные корабли эскадры Шёблада.

Погоня могла иметь успех, но ее успеху помешал свежий ветер, гулявший по морю, что вызвало большое волнение открытых морских вод. Все же выстрелами носовых пушек с русских скампавей у флагманского корабля были отбиты доски кормы. Но эти повреждения не помешали его бегству. Скампавеям же в штормовом море делать было нечего, и они не без труда развернулись и ушли под надежную защиту скалистых островов Аландского архипелага.

Морское сражение при Гренгаме закончилось полной победой гребной флотилии князя М.М. Голицына. В ходе ожесточенного абордажного боя шведские фрегаты (два сели на мель, а еще два не сумели вырваться из пролива и уйти от погони) были захвачены. Это были 34-пушечный «Шторфеникс», 30-пушечный «Венкерн», 22-пушечный «Кискин» и 18-пушечный «Данскери».

В плен попало 407 человек экипажа фрегатов, в том числе 37 офицеров. Шведы в ходе абордажного боя потеряли убитыми 103 человека. Самые большие потери понес экипаж «Венкерна»: здесь из 157 человек было «побито» 59 «морских и сухопутных служителей». Потери экипажа флагманского корабля вице-адмирала Шёблада при артиллерийском обстреле в ходе погони не известны.

Трофеями русских на фрегатах стало 104 пушки разных калибров. «На тех же фрегатах взято пушечных ядер, картечь, ручных ядер (гранат), пороху и протчей амунции немалое число». Сами фрегаты, после необходимого устранения боевых повреждений, можно было поставить в строй.

Русские потеряли под Гренгамом 82 человека убитыми и 246 ранеными. Абордажный бой был ожесточенным и решительным для той и другой стороны. Об этом свидетельствует и тот факт, что более 40 человек были обожжены раскаленными пушечными газами. 43 скампавеи получили серьезные повреждения большей частью от артиллерийской пальбы.

Трофейные фрегаты, в том числе и снятые с мели, с триумфом были приведены в Санкт-Петербург. По такому победному случаю в северной столице России берега Невы три вечера небо озаряли праздничные фейерверки, гремели пушечные залпы.

Признательный царь Петр I наградил победителя в Гренгамском морском сражении князя Михаила Михайловича Голицына, имевшего не адмиральский чин, а армейский генеральский, драгоценными золотой шпагой, украшенной алмазами, и тростью, осыпанной бриллиантами («с алмазным убором»).

Наградные пожалования получили все участники морског сражения: и офицеры, и нижние чины. Старшим и младшим офицерам, бывшим в сражении, «даны золотые монеты с цепями», а унтер-офицерам и рядовым – «деньги по морскому регламенту». Посланный князем Голицыным к государю в Санкт-Петербург с известием о виктории у Гренгама майор Шипов был произведен в подполковники. В таких случаях Петр I отличался «обычной щедростью». Она распространялась и на генералитет, и на офицеров, и на нижних чинов армии и флота.

По случаю убедительной победы у острова Гренгам государь приказал выбить специальную медаль для участников морской баталии. На лицевой стороне ее был выбит портрет Петра I Великого. На оборотной стороне – картина сражения на море с надписью: «Прилежание и храбрость превосходят силу».

Победа в Гренгамском морском сражении оказала большое влияние на исход Северной войны. Шведские эскадры после понесенного поражения покинули Аландские острова и ушли к Стокгольму. Швеция уже не могла возлагать на свой корабельный флот прежних надежд. К тому же она не получила от Англии обещанной союзной помощи.

После морского сражения при Гренгаме русский корабельный флот возвратился на стоянку в Ревеле и Котлинской гавани (в Кронштадт). Гребной флот отошел на финские базы, обеспечивая безопасность побережья Финляндии. Главные силы русских сухопутных войск в этой стране (15 полков) расположились в городе Абои и его окрестностях. Еще 5 полков составили гарнизон в Гельсингфорсе.

Так завершилась военная кампания 1720 года. Теперь вопросы окончания Северной войны решались на дипломатическом поприще. Генерал-аншефу князю М.М. Голицыну оставалось только заинтересованно наблюдать за ходом переговоров. И не забывать о том, что война со Швецией еще не закончиласьи следовало быть готовым ко всему.

…Переговоры о мире между Россией и Швецией начались в финском городе Ништадте в мае 1721 года. Шведские уполномоченные просили от имени своего монарха, чтобы военные действия были приостановлены. Было ясно, что Стокгольм занял выжидательную позицию, не зная о том, что мог предпринять английский король Георг I в помощь Швеции.

Английский флот пришел в движение на восток. 13 апреля он под командованием адмирала Д. Норриса взял курс к балтийским проливам. Флот «владычицы морей» насчитывал в своем составе 25 линейных кораблей и 4 фрегата. В конце апреля британская корабельная армада прошла мимо Копенгагена и встала на якорь у острова Бронхольм.

Российские дипломаты вовремя оповестили о том Петра I. В письме от 4 мая 1721 года царь извещал генерал-аншефа князя М.М. Голицына, что «английский флот… пошел в море и чаю его быть ныне в Зунде, того имейте осторожность».

Петр I решил усилить русские войска на территории Финляндии: «И для того из Ревеля послать к нему (Голицыну) в Финляндию в прибавку два полка и корпус ево дополнить… а на место помянутых двух полков в Ревель велено послать из Риги от корпуса генерала князя Репнина».

Чтобы «подтолкнуть» ход переговоров в Ништадте, принимается решение направить к берегам Швеции десантный отряд под командованием генерал-майора П.П. Ласси: 30 скампавей, 9 островных лодок, 33 шлюпки и один бот. Отряд состоял из 5 тысяч человек пехоты и около 400 конных казаков. Ласси действовал на шведских северных берегах Ботнического залива с конца мая до середины июня.

Результаты этой десантной операции по подробному рапорту генерал-майора П.П. Ласси были таковы: «побито и взято в полон» 147 человек, сожжено 33 различных судна, в том числе две новые галеры, трофеями стали 497 фузей и 4906 аршин «парусного нового полотна», сожжено и разорено «один оружейный завод, на котором делано было на всякий год 8000 фузей», «железных заводов 12», сожжено 509 деревень и 79 мыз, взято «разной меди» более 600 пудов, олова 78 пудов, «железа шин» более 2600 пудов…

Серьезных военных столкновений с высаживаемым десантом не имели. Неприятельская территория «опустошалась», как и ранее, вполне безнаказанно. По окончании похода генерал-майор П.П. Ласси в рапорте генерал-аншефу князю М.М. Голицыну отметил и моральное воздействие высаженных десантов на противную сторону:

«В здешней земле великий страх происходит, а войско, кроме двух полков, кои здесь в Вестерботе (район городов Евле, Умео и Питео. – А.Ш.), пошло все к Стокгольму…»

Шведские уполномоченные за столом переговоров в Ништадте продолжали тянуть время. 30 июля князь М.М. Голицын получил из Санкт-Петербурга приказ: со всем гребным флотом с десантом на борту идти к Аландским островам и действовать по указаниям русских уполномоченных в Ништадте. В конце августа гребной флот в составе 124 судов прибыл на Аланды. Голицын провел разведку берегов Швеции, что было предвестником начала новых десантных операций.

В Стокгольме поняли, что единственным средством избежать вторжения русских десантов на шведскую территорию стало теперь заключение мирного договора на условиях России. Ништадтский мир был подписан 30 августа 1721 года. Великая Северная война получила свое логическое окончание.

Гребной флот генерал-аншефа Михаила Михайловича Голицына покинул Аландский архипелаг. К слову говоря, в конце Северной войны он был видной фигурой на военном поприще, успешно командуя русскими войсками в Южной Финляндии с 1714 по 1721 год. Это дало ему и полководческую, и флотоводческую славу. Голицын в этом был схож с другим соратником Петра Великого – генерал-адмиралом Ф.М. Апраксиным, имевшим тоже большие заслуги как полководца, так и флотоводца.

…Во время Персидского (Каспийского) похода Петра Великого Михаил Михайлович командовал войсками в Санкт-Петербурге, оберегая столицу, а с 1723 года – войсками в Малороссии. И то и другое назначение свидетельствовали о высоком личном доверии первого всероссийского императора к князю М.М. Голицыну, обладавшему дарованием и полководца, и флотоводца.

Здесь следует сказать, что соратники и современники Михаила Михайловича достаточно единодушно отмечали его человеческие достоинства: образованность, ум и храбрость, честность и обходительность с людьми любого ранга. Справедливость способствовала его большой популярности среди нижних чинов, особенно в императорской гвардии. В жизни князь Голицын был привлекательным человеком.

Сам царь Петр I называл своего боевого генерала, которого он хорошо знал с детства и до последних дней жизни, «прямым сыном Отечества». Это было не столько похвальным словом государя, сколько характеристикой человеку, верно служившему царю и государству Российскому.

Такая деталь. Известно, что в ближайшем окружении Петра I было только два человека, которых самодержец не принуждал пить на застольях в наказание кубок «большого орла». Это были особо уважаемые им люди – генерал-фельдмаршал граф Б.П. Шереметев и генерал-аншеф князь М.М. Голицын. Свою признательность им Петр Великий подчеркивал при каждом удобном для того случае.

Михаил Михайлович, воспитанный в патриархальных старомосковских традициях, чтил «устроение» русских семей. Уже будучи в высоких чинах и отцом большого семейства, не смел садиться в присутствии старшего брата Дмитрия Михайловича. Тот был на десять лет старше его, служил губернатором в Киеве и президентом Камер-коллегии. К петровским реформам относился отрицательно, но лично пользовался лучшими плодами этих реформ. Сам Петр I не раз обращался к нему с поручением перевести на русский язык ту или иную книгу.

Женат был дважды. Первый раз – на Евдокии Ивановне Бутурлиной, которая подарила мужу семь детей. Овдовев, он женился во второй раз, на княжне Татьяне Ивановне Куракиной, став отцом еще десяти детей. Из его семерых сыновей один, Александр Михайлович, в царствование Екатерины II тоже станет генерал-фельдмаршалом России. Самый старший сын, Петр Михайлович, из поручика «потешного» Семеновского полка дослужится до генерал-поручика петровской армии.

…Воцарившись, Екатерина I пожаловала князя Михаила Михайловича Голицына в генерал-фельдмаршалы. Указ о том был подписан 21 мая 1725 года. Первая всероссийская императрица воочию знала, как верно служил вельможа с древней княжеской родословной покойному мужу, командуя лейб-гвардией, которая без крови утвердила ее, безродную, на престоле.

При императоре Петре II стал членом Правительствующего сената и Верховного тайного совета, президентом Военной коллегии. Относился к числу самых уважаемых сенаторов.

При вступлении на российский престол Анны Иоанновны (Ивановны) генерал-фельдмаршал оказался в числе «верховников», одним из лидеров которых был его старший брат князь Д.М. Голицын. Участвовал в составлении «кондиций», которые должны были ограничить самодержавную власть Анны Иоанновны. Попытка членов Верховного тайного совета утвердить «кондиции» обернулась для них политическим крахом и опалой. Столкновение интересов вельмож-аристократов и дворянства закончилось в пользу последних.

Однако опала не сразу коснулась генерал-фельдмаршала М.М. Голицына. Императрица Анна Иоанновна обласкала его и одарила землями в Можайском уезде. Но постепенно он оказался отстраненным от государственных дел и удален от двора императрицы. Умер князь Михаил Михайлович Голицын в любимой им первопрестольной Москве в 1730 году, будучи в 55 лет еще в расцвете сил. В тот год его уволили в полную отставку. Был похоронен с подобающими ему почестями в Богоявленском монастыре.

Генерал-фельдмаршала князя М.М. Голицына в отечественной истории часто называют «старшим». Так его отличают от известного государственного мужа князя тоже Михаила Михайловича Голицына младшего (или Меньшого), генерал-адмирала, сенатора и президента Адмиралтейств-коллегии, закончившего службу в начале царствования Екатерины Великой. Он, обучавшийся морскому делу в Голландии, в 1717 году возвратился в Россию, получив производство в подпоручики. Участвовал в Северной войне (с 1717 года), в Гренгамском морском бою командовал отрядом галер (скампавей). Возвышение по службе началось только в царствование Екатерины I, сделавшей его в 40 лет советником Адмиралтейств-коллегии.

В летописи долгой Великой Северной войны (так ее назвал историк русского зарубежья А.А. Керсновский) Михаил Михайлович Голицын, князь, полководец со славой воителя на водах Балтики, оставил яркий след и своими победами, и своей личной доблестью. Верный соратник Петра Великого в создании русской регулярной армии, командовавший ее лейб-гвардией на поле брани, оставил в воспоминаниях современников самый добрый след.

В истории петровской России князь М.М. Голицын (старший) одно из самых узнаваемых действующих лиц «гнезда Петрова», достойно служивших Отечеству. Такая честь дана ему по истинным заслугам.

Биография одного из ближайших соратников преобразователя России, последнего русского царя и первого всероссийского императора Федора Матвеевича Апраксина для отечественной истории примечательна. Он происходил из старинного рода Апраксиных и был братом царицы Марфы – жены царя Федора Алексеевича. В жизни был государственником, флотоводцем и военачальником с немалыми заслугами перед Отечеством.

По преданию, старинный род Апраксиных вел свою родословную от выезжего знатного золотоордынца Салхомира (Солохмира, в крещении – Иван), который приехал в 1371 году к великому князю Олегу Ивановичу Рязанскому, став служить у него. Его правнук Андрей Иванович имел прозвище Опракса. Он и дал своим потомкам родовую фамилию Апраксины.

У Апраксиных, известных сподвижников преобразователя государства Российского Петра Великого, богатая родословная. Они перебрались в свое время из Рязани в возвысившуюся над Русской землей Москву, поступив на службу великому князю «всея Руси» Ивану III Васильевичу, расселившись в Муромском уезде. Служилые люди Апраксины отличились при взятии Казани в 1532 году, отличались в других походах и сражениях. Служили в стольниках, дьяках и даже ходили в боярах. Но больших воеводских должностей они никогда не знали, хотя и были дворянами, записанными в поместное ополчение.

Возвышение рода Апраксиных началось, как тогда говорили, «по кике». Кикой в ту эпоху называли женский головной убор. В начале 1682 года дочь царского стольника Матвея Васильевича Апраксина (умер в 1668 году) 17-летняя Марфа Матвеевна стала второй женой государя «всея России» 21-летнего Федора Алексеевича, старшего брата Петра I по отцу. Правда, тяжелобольной царь вскоре (через два с половиной месяца) умер, но Марфа сохранила и титул русской царицы, и почет, с ним связанный. Прожила она до конца 1715 года.

Царица Марфа имела трех братьев – Петра, Федора и Андрея Матвеевичей. Их карьера – служба при дворе началась в 80-е годы XVII столетия, когда после свадьбы сестры братьев сразу взяли к ней комнатными стольниками. С 1686 года они стали комнатными стольниками 14-летнего Петра Алексеевича, который с уважением относился к вдовой царице. Младший из братьев Апраксиных – Андрей по службе продвинулся мало, не блистая дарованиями. Старшие братья на царской службе далеко его превзошли, особенно Федор Матвеевич.

…Самый старший из братьев Апраксиных – Петр Матвеевич (родился в 1659 году), в конце правления царевны Софьи Алексеевны стал окольничим, а потом и ближним боярином. В петровское царствование получил графский титул, а затем и в правление императора Петра II чин действительного статского советника. В 1717 году вошел в состав Правительствующего сената. В 1722 году возглавил Юстиц-коллегию. Пользовался большим доверием и уважением последнего русского царя и первого всероссийского императора Петра Великого, с которым его связывали родственные связи.

Карьеру графа Петра Матвеевича Апраксина можно с полным на то основанием считать блестящей. Причем он отличился не только на ниве гражданского дела, но и на военном поприще, став в годы Северной войны известным делами военачальником русской армии. Заслуги его в ратном деле таковы.

В 90-е годы, уже во время единодержавия Петра I, воеводствовал в Новгороде Великом. Известно, что окольничий П.М. Апраксин в начале февраля 1698 года принял 150 пушек первой статьи (общим весом 5731 пуд) и 150 пушек второй статьи (общим весом 4052 пуда), привезенных из Швеции. Это свидетельствует о том, что в начале Северной войны петровская армия имела на вооружении и шведскую артиллерию.

В декабре 1699 года, когда уже ожидалась война за отвоевание выхода в Балтийское море, царь вытребовал его в Москву. После «конфузии» под Нарвой воевода П.М. Апраксин вернулся в Новгород, чтобы стать на страже северных границ России от ожидавшихся нападений шведов. Его отряд состоял из двух солдатских полков, набранных на Новгородчине, и нескольких местных стрелецких полков.

Петром I ему ставилась задача не только оборонять приграничье, но и при «доброй» возможности переходить к активным действиям: наступать по ту сторону границы. Воевода сумел в первые два года войны разбить несколько неприятельских отрядов. В июне 1702 года истребил шведскую флотилию на Ладоге. У реки Ижоры, в боях 11 и 12 августа одержал победу над корпусом генерала Кронгиорта, отбросив его от реки Невы. Весной следующего года своими полками прикрывал с севера русскую армию, осадившую крепость Ниеншанц.

Театр войны ширился. В марте 1704 года по царскому указу П.М. Апраксин прибыл в Ямбург, откуда ему предстояло действовать против шведской Эстляндии. Высланные им по Колыванской (Ревельской, ныне Таллинской) дороге к Нарве драгуны разбили неприятельский отряд, который потерял более 200 человек убитыми и 30 – пленными. Другой отряд, посланный вперед, успешно вел разведку.

Апраксинский корпус состоял из 2 драгунских, 5 солдатских и 2 стрелецких полков. Во время «второй Нарвы» он блокировал устье реки Наровы. Когда сюда в апреле подошла королевская эскадра, чтобы высадить для осажденного гарнизона подкрепления и свезти на берег доставленный провиант, то полки П.М. Апраксина и умело расставленные им батареи не позволили шведам сойти на берег. Нарва была надежно отрезана от моря, где господствовал вражеский флот.

В мае того же, 1704 года, когда корпус был отправлен к Ладожскому озеру для осады города-крепости Корелы, к устью Наровы подошла новая эскадра, состоявшая из более чем тридцати вымпелов. Ею командовал вице-адмирал Я. де Пру. Получив известие о том, царь Петр I вернул под Нарву начавший походное движение апраксинский корпус. Шведам вновь не удалось подать помощь осажденному гарнизону.

В конце мая, направляя генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева к Дерпту, царь велел ему послать на помощь Апраксину три драгунских полка. Но уже в следующем месяце их вернули под осажденный город-крепость Дерпт.

Когда с прибытием под Нарву Петра I началось сосредоточение под ее стенами русской армии, апраксинский корпус, стоявший у устья Наровы, перешел к Ивангороду и блокировал его. Таким было Петра Матвеевича участие во взятии крепостных городов Нарвы и Ивангорода, капитулировавшего последним.

Царь Петр I был доволен действиями старшего из братьев Апраксиных, показавшего хорошие способности военачальника в ранге корпусного командира. Он писал младшему, Федору Матвеевичу: «Итак, при помощи Божией Ингрия в (наших) руках».

Когда началось Астраханское восстание, царь повелел П.М. Апраксину ехать на помощь генерал-фельдмаршалу Б.П. Шереметеву. После долгой осады и взятия города Астрахани он стал в нем воеводой. Здесь пригодились его дипломатические способности. В сентябре 1708 года заключил договор с ханом Аюкой. Согласно его условиям, Калмыцкое ханство обязалось быть в вечном подданстве у России. Калмыцкая конница стала частью иррегулярных войск царства Петра I, приняв участие в Северной войне.

Впоследствии Апраксин служил воеводой в Казани. По царскому указу организовывал строительство судов на Волге, доставку корабельного леса в далекий Санкт-Петербург, лошадей – для действующей армии, ходил в походы против крымских татар, совершавших грабительские набеги на южные границы государства.

В 1713 году Петр Матвеевич был вызван в Санкт-Петербург и там «обласкан» государем: его «за труды» пожаловали графским титулом и в сенаторы. Казалось, что и дальше он будет пользоваться царскими милостями, но неожиданно последовала опала.

Она пала на Апраксина в феврале 1718 года: Петр I заподозрил сенатора с графским титулом в пособничестве бегству из России в Вену царевича Алексея. Опального вельможу лишили имений и выслали в Москву. Но проведенное следствие доказало его невиновность, и в том же году граф Петр Матвеевич, как член Верховного уголовного суда, в числе прочих лиц подписал смертный приговор Алексею Петровичу, таинственно ушедшему из жизни в одном из казематов Петропавловской крепости.

В конце недолгого правления императора Петра II сенатор П.М. Апраксин получил чин действительного тайного советника. Старший брат генерал-адмирала Ф.М. Апраксина ушел из жизни в 1728 году.

…Биография Федора Матвеевича Апраксина во многом созвучна с жизненными путями других полководцев Петра Великого в Северной войне, получившей от историка-белоэмигранта А.А. Керсновского более звучное название Великой Северной войны. В отечественной истории генерал-адмирал из «птенцов гнезда Петрова» знаменателен многими делами, но прежде всего викториальным днем – победой в Гангутском морском сражении и участием в создании военного флота государства Российского.

Получив хорошее домашнее образование, Федор Апраксин рано начал служить при дворе. В 21 год стал комнатным стольником Петра I, с которым его связывали не только родственные, но и до конца жизни дружеские отношения. Царь Петр Алексеевич в годы своей ранней юности, когда он со своей матерью Натальей Кирилловной проживал в царском селе Преображенском, называл Федора из Апраксиных своим другом: тот стал его любимцем.

Имел прямое отношение к петровским детским «потешным» играм и созданию «потешных» (будущих лейб-гвардии) Преображенского и Семеновского полков. Был среди тех царских «спальников», которые составили «потешную роту» для военных игр (экзерциций) маленького царя Петра Алексеевича. В скором времени она станет основой «потешного» Преображенского полка. Основу другого «потешного» полка – Семеновского составят царские сокольники.

Летом 1683 года Федор Апраксин сопровождал царя в его поездке в Архангельск. Царская свита состояла почти из ста человек, в том числе десяти «потешных» (среди них значился сержант Апраксин) с трубачом и 40 стрельцов во главе с их полковым командиром полковником Сергеевым, пользовавшимся царским благоволением.

Тогда путь из Вологды до двинского устья был проделан на карбасе. После торжественной встречи Петр I поспешил выйти на просторы Белого моря, чтобы посетить особо почитаемый Соловецкий монастырь на одноименных островах: для него в Архангельске была построена 12-пушечная яхта «Святой Петр». Она вышла в море вместе с караваном английских и голландских купеческих судов. В состав экипажа вошли «потешные»: почти все он впервые в жизни видели море.

Близость к царю отразилась на карьере Федора Апраксина. В 32 года он, сержант «потешного» Преображенского полка, становится двинским воеводой и губернатором портового города Архангельска, единственных на то время морских ворот Русского царства. Петр I, уезжая в Москву, мог быть уверен, что начатое на Русском Севере мореходное дело находится в надежных руках его единомышленника.

С моря (когда оно освобождалось ото льда) в Архангельск в лучшие годы приходило более 100 кораблей из Голландии, Англии, Гамбурга, Бремена и других мест. Иноземные негоцианты, продав свои товары, закупали в большом числе традиционные русские товары. Это были: пенька, лен, хлеб, юфть, сало, поташ, смола, икра, рыбий клей. Как морской торговый центр, город отличался бурной повседневной жизнью.

На Русском Севере, где жили потомственные мореходы, Ф.М. Апраксин прослужил верой и правдой три года (с 1693 по 1696), «прикипев там к морю». Наблюдал за постройкой первого казенного торгового корабля на Соломбальской верфи. Интересовался всем, что относилось к флоту, которого Русское царство еще не имело.

О близости Ф.М. Апраксина к юному царю Петру Алексеевичу говорит следующий факт. Самодержец устроил в 1691 году «потешную» войну на берегах Москвы-реки у села Кожухово. Она вошла в историю как Кожуховский поход (Кожуховскими маневрами ее назвали гораздо позже). В военной истории до того эти учения аналогов не знали. Петр приказал своему военному наставнику шотландцу на русской службе Патрику Гордону срисовать план устроенной на речном берегу земляной полевой крепости («фортеции»).

Когда чертеж «Безымянной крепости» был готов, Петр I направил сей план в Архангельск своему единомышленнику, человеку из числа самых близких двинскому воеводе Федору Апраксину, мнение которого интересовало царя-самодержца «всея России». В сопроводительном письме среди прочего говорилось:

«…Да посылаю я к вашей милости книгу и чертеж станов, и обозов, и боев, которые были под Кожуховом».

В 1694 году царь Петр I совершил свою вторую поездку в Архангельск, о чем двинский воевода Федор Апраксин был уведомлен заранее. Туда заранее было отправлено две тысячи пудов пороха и тысяча «исправных» самопалов (ружей), а также сделанные на корабль блоки. От Вологды «царский караван» плыл на 22 карбасах, специально построенных по такому случаю. Везли с собой 24 пушки, доставленные из Москвы.

На место караван речных судов на всех парусах с пушечной пальбой и развевающимися флагами прибыл в полдень 18 мая. Карбасы бросили якорь у Английского моста. В Архангельске царю-батюшке была устроена самая праздничная встреча. Государь был по-дружески рад встрече с Федором Апраксиным.

Царь посетил верфь в Соломбале и присутствовал при торжественном спуске на воду новопостроенного корабля, названного в его честь «Апостол Петр», выходил в штормовое Белое море, вновь посетил Соловки, пробыв там три дня. Во все дни пребывания Петра I двинский воевода находился рядом с ним.

На пути к Соловецким островам корабль попал в жестокий шторм. Царь-шкипер с бесстрашием встал за руль. Но чтобы войти в Унскую губу мимо подводных камней, ему пришлось передать руль опытному лодейному кормщику Антипу Тимофееву, стрельцу Соловецкого монастыря. Корабль благополучно дошел до места, встав на якорь у берега в безопасном месте. Лоцман Антип был награжден «значительной суммой денег». Получил он и «благодарность» от воеводы Федора Апраксина.

Петр I «…в воспоминание своего избавления собственными руками сделал деревянный крест в 1,5 сажени вышиной и сам отнес его на своих плечах к тому месту, где сошел на берег». На этом кресте царь собственноручно вырезал надпись на голландском языке: «Сей крест сделал капитан Петр в лето от Рождества Христова 1694». Впоследствии по просьбе жителей Архангельска этот крест был перенесен в городской собор Святой Троицы, а на бывшем месте его поставили такой же новый.

Построенный архангельскими корабелами корабль «Апостол Петр» вместе с закупленным в Голландии 44-пушечным фрегатом «Святое пророчество» и яхтой «Святой Петр» составили первую русскую военную эскадру на Беломорье. Если на первом из них часть команды составляли прибывшие из Голландии матросы в числе 40 человек, то экипажи двух других кораблей состояли из «потешных» солдат-преображенцев, которые уже не раз исполняли роль гребцов на речных судах (как Федор Апраксин), а теперь осваивали искусство работы с парусами.

Царь Петр Алексеевич совершил выход в Северный Ледовитый океан, эскортируя купеческий караван, состоявший из 4 немецких и 4 английских судов с русскими товарами. От берегов Мурмана «купцы пошли в Европу» самостоятельно. Для русской эскадры это был первый учебный поход на Белом море с выходом в Северный Ледовитый океан.

Во время второй поездки в Архангельск у Петра I родилась мысль начать на Русском Севере собственную морскую торговлю. Он приказал своему другу детства архангельскому воеводе, ставшему впоследствии прославленным российским адмиралом, Ф.М. Апраксину нагрузить отечественные корабли «Апостол Петр» и «Святое пророчество» русскими товарами и отправить их в заграничные порты. Благо, торговать было чем.

Считается, что воеводская деятельность Федора Матвеевича на Русском Севере, организация кораблестроения в Архангельске была по достоинству оценена царем. И с той поры начинается быстрое его возвышение в петровском окружении. В отечественную историю они вошли единомышленниками.

В 1695 году Ф.М. Апраксин, оставаясь еще на своем воеводском посту в Архангельске, получил чин поручика «потешного» Семеновского полка. Тогда это была высокая государева награда.

В первом Азовском походе Апраксин не участвовал, но на посту двинского воеводы отношение к подготовке ко второму походу на Азов имел самое непосредственное. Об этом свидетельствует письмо к нему царя Петра I, датированное 30 ноября 1695 года и писанное «с Москвы». В нем говорилось о следующем государевом поручении:

«…После возвращения от невзятия Азова, с консилии господ генералов, указано мне в будущей войне делать галеры, для чего удобно, мню, быть шхиптимерманом (корабельным плотником) всем от вас сюды, понеже они сие зимнее время будут туне препровождать, а здесь могут великую пользу в войне учинить, а корм и за труды заплата будет довольная, и ко времени отшествия кораблей возвращены будут без задержания; и тем их обнадеж, и подводы дай, и на дорогу корм.

Также и иноземцы, которые отсель, об оных, кроме тимерманов, будут писть, также подводы (дай) и корм, а именно Унтиену Тимману, и сколь скоро возможно пришли их сюды».

После этого, в 1696 году, Федор Апраксин, отозванный с воеводства в Архангельске, участвовал в победном втором Азовском походе и в Керченском морском походе 1699 года. За взятие крепости Азов жалуется сразу чином полковника. Петр I много раз имел случай оценить достоинства своего товарища по делам «потешным», много раз доверяя ему высокие должности при своей особе. И на молодом, создаваемом флоте государства Российского: Апраксин на море Азовском продемонстрировал высокое знание флотского дела.

Перед своим убытием в Европу с Великим посольством царь поручает Ф.М. Апраксину руководство строительством кораблей в Воронеже. Тот успешно справился с задачей: Азовский флот рос с каждым годом, что вызвало немалую тревогу в Стамбуле (Константинополе). Там считали Черное и Азовское моря своими внутренними «водоемами». Иноземные суда через Босфор в Черноморье почти не заходили. Если и заходили, то такой видится случайностью.

…В начальном периоде Северной войны Ф.М. Апраксин не участвовал, будучи на государевой службе далеко от театра военных действий. Но из переписки с царем он был в курсе всех важнейших дел и событий. В день (22 августа) выступления гвардии из Москвы под Нарву Петр I написал своему другу Федору Апраксину, бывшему сержанту Преображенского полка, письмо, в котором сообщал, что он 19 августа объявил войну Швеции:

«…И сего числа пойдем с господином генерал-майором Иваном Бутурлиным в поход на подводах, а с ним полки: наш, Семеновский, старой Лефортов, да новоприборных 3 полка, в которых во всех будет 8 000 человек…

За сим Петр. С Москвы, августа в 22 день 1700-го».

В 1700 году Федор Апраксин назначается главным начальником Адмиралтейского приказа со званием «адмиралтеец». Первоначально флотскими делами у царя Петра I руководили самые различные «государственные мужи». Затем государь, чтобы избежать такого распыления руководящих функций, в 1700 году переименовывает Владимирский судный приказ в Приказ адмиралтейских дел, поставив во главе его своего сподвижника Ф.М. Апраксина, который в не столь далеком времени успешно управлялся с кораблестроением в Архангельске, а теперь «рубит» корабли на воронежских верфях.

Почти одновременно Федор Матвеевич назначается азовским губернатором, став тем самым одним из руководителей кораблестроения в городе Воронеже. И не только в нем. За шесть лет его кипучей деятельности Азовский флот обогатился новыми кораблями. Был перестроен крепостной Азов, основан город-порт Таганрог с гаванью для военных судов, построены верфи в основанном Апраксиным городе Таврове и пушечный завод в Липцах. Углублены мелководные протоки устья Дона, что облегчило и обезопасило выход новопостроенных кораблей в открытое море.

Адмиралтеец Апраксин организовал гидрографические работы в Азовском море. Он строил гавань Таганрог, способную принимать большие парусники. Рядом возводилась Троицкая крепость. Одновременно шло возведение Павловской крепости в устье реки Миус. Открылись новые верфи в Таврове и Новопавловске, обеспеченные и мастеровыми людьми, и корабельным лесом.

Всеми этими делами полковник лейб-гвардии Семеновского полка упорно занимался до 1706 года. Результаты его созидательной деятельности были налицо, оставалось только их достойно продолжать. Потом Федора Матвеевича отозвали с российского юга в Москву, где его ждало новое поприще царского управленца.

С 1706 года Ф.М. Апраксин управлял Оружейным и Ямским приказами, Монетным двором. Заботился о вооружении регулярной армии и молодого флота, финансовой системе царства и дорожными делами. Через Федора Матвеевича проходили огромные суммы бюджета воюющего на суше и на море государства Российского.

Царь Петр I не отрывал своего любимца от державного морского дела. Когда в феврале 1707 года из жизни ушел боярин и граф, канцлер и адмирал Федор Алексеевич Головин, то Апраксин стал президентом Адмиралтейства и был пожалован адмиральским чином. Петр Великий не ошибся с выбором главного строителя флота Балтийского моря.

Работоспособность Федора Матвеевича как петровского государственника видится поразительной. Он постоянно находился в переписке с Петром I, который извещал его о главных событиях на театре войны и давал все новые и новые поручения. Когда Россия в Северной войне осталась без союзников, а шведская армия уже изготовилась выступить в Московский поход, царь 4 января 1707 года писал другу своего детства, ища у него одобрения своих действий, следующее:

«Уже вам то доподлинно известно, что сия война над одними нами осталась: того для ничто так надлежит хранить, яко границы, дабы неприятель или силою, а паче лукавым обманом не впал (и хотя еще не думает из Саксонии идти, однако, все лучше управить заранее) и внутреннего разорения не принес; того для ничем так не чаю сему забежать, что от границ указ дать, дабы в начале весны хлеб ни у кого явно не стоял в житницах, ни в гумнах, також и сена – или в ямах, или инако как (а лучше в ямах) спрятан был…»

Царские поручения самого разного характера даются президенту Адмиралтейства в адмиральском чине постоянно. Так он исполнял поручение Петра I о доставке провианта в крепость Азов. Задача видится не из простых, если знать, что на казачьем Дону тогда еще землю под хлеба не пахали. Хлеб везли на речных судах по Волге, перегружали в Царицыне, а дальше путь шел по Дону опять же на судах.

В силу подобных государственных забот на Северную войну против Шведского королевства Федор Матвеевич Апраксин попал не сразу, а только в 1708 году. Ему вверяется командование отдельным корпусом русской армии, который вел боевые действия в Ингрии (Ингерманландии) и в южной части Финляндии, то есть на берегах Финского залива Балтики.

Вверенный адмиралу Ингерманландский корпус был силой в отдельную маленькую армию: в нем числилось 24,5 тысячи человек. Он состоял из семнадцати полков. Пехоты значилось 20 тысяч солдат и офицеров, кавалерии – 4,5 тысячи человек. Главные корпусные силы располагались на линии Нарва – Санкт-Петербург.

Царь поручил адмиралу Ф.М. Апраксину командование не только одним Ингерманландским корпусом. Ему подчинялся также 16-тысячный корпус голштинца на русской службе генерал-лейтенанта Рудольфа Феликса (Родиона Христиановича) Боура. Его пехота стояла под Дерптом, а кавалерия – под Ригой. В прямом подчинении был и большой гарнизон города-крепости Пскова, где зимой квартировали полки значительные числом людей и лошадей, которых требовалось обеспечить провиантом и фуражом.

Ситуация на театре войны складывалась в кампании 1708 года следующая. Петр I не исключал того, что его соперник король Карл XII, соединившись с корпусом рижского губернатора А.Л. Левенгаупта, двинется через Ингрию на Санкт-Петебург, что было вполне вероятно. Если же главная королевская армия не пойдет в поход к берегам Невы, то тогда на силы Апраксина, возможно, будет наступать 16-тысячный Лифляндский корпус Левенгаупта. В таком случае его удар будет подкреплен наступлением из Финляндии на Санкт-Петербург 14-тысячного корпуса генерала Любикера, стоявшего у Выборга и Кексгольма.

Петр I, владевший стратегической ситуацией, определил местоположение Ингерманландского корпуса и его задачи. Адмиралу Ф.М. Апраксину предписывалось находиться «в середине» своих войск для «повеления в обе стороны».

Речь в первую очередь шла о защите строящегося Санкт-Петербурга, который король Карл XII не раз требовал «истребить» и сровнять с землей. Царь наделил Апраксина широкими полномочиями на театре военных действий: он получил право самостоятельно и оперативно, в силу сложившихся обстоятельств, наступать и защищать город на Неве. И, разумеется, нести весь груз ответственности за такие дела.

Русская действующая армия в основных силах в то время стояла у Чашников в ожидании вероятного приближении отдохнувшей и пополнившейся за зиму главной королевской армии. Войска располагались так, чтобы отражать наступательные удары Карла XII, у которого в то время руки были свободны: Саксония побеждена, а в Варшаве на престол сел прошведский король Станислав Лещинский. Вопрос был только в том, состоится ли Московский поход шведского монарха-полководца или нет?

В той ситуации на Ф.М. Апраксине лежала обязанность следить за действиями корпусов генералов Левенгаупта и Любикера в прибалтийской зоне. Командир армейского корпуса в адмиральском чине начал с дальней разведки: сильные конные отряды Боура, Шоумберга, Монастырева и Манштейна высылаются вперед на пути, ведущие к Риге, Ревелю и Выборгу. Одновременно они вели «малую войну», опустошая вражескую территорию.

Разведка велась и на водах Финского залива отрядами скампавей, которыми командовали полковник Толбухин и подполковник Островский. Они контролировали обстановку в шхерах и на побережье Южной Финляндии, которое в набегах следовало «разорять».

О русских скампавеях (малых галерах) стоит сказать особо. Они отличались от галер Средиземноморья своими меньшими размерами и гораздо большей маневренностью. Их прообразом была купленная царем Петром I во время Великого посольства венецианская галера, распиленная на части и в таком виде доставленная в Россию. Она называлась малой галерой, или скампавеей, и стала самой массовой в петровском гребном флоте на Балтике в годы Северной войны. По традиции гребной флот назывался галерным, хотя в нем было только небольшое число полугалер.

В начале мая отряд Толбухина (300 человек на мореходных лодках) «разорил» на Березовых островах и на побережье у крепости Выборг несколько населенных пунктов. Десантники захватили два шкута и один бот и предали огню заготовленный «для заморского отпуска» корабельный лес в виде ста тысяч напиленных брусьев. С такими же целями к Березовым островам и устью реки ходил Островский. Отряд его состоял из 200 человек на 7 мореходных лодках.

Вскоре Апраксин из приходивших к нему донесений окончательно убедился, что с Левенгауптом ему столкновений не ждать. Лифляндский корпус получил повеление короля Карла XII идти из Риги на соединение с его армией, которая двинулась на восток. Вследствие этого сильный по составу корпус Боура был изъят из подчинения адмиралу и выдвинут к главной квартире русской армии.

События не заставили себя долго ждать. В начавшейся кампании шведы избрали два объекта для активных действий: строившиеся Санкт-Петербург и морская крепость Кронштадт на острове Котлин с фортом Кроншлот на фарватере, который вел в невское устье. Карл XII продолжал требовать их «истребления» и возвращения в лоно Шведского королевства Ингерманландии.

Весной 1708 года, когда с вод Финского залива окончательно сошел лед, к Березовым островам подошла шведская корабельная эскадра и заняла там позицию. Поскольку она прикрыла с моря крепость Выборг, то можно было ожидать выступления корпуса генерала Любикера.

Однако боевые действия на суше начал не он, а генерал Штромберг, командовавший корпусом, стоявшим в Эстляндии, в Ревеле. Апраксин, создав достаточно сильный отряд, пошел ему навстречу и в бою 28 сентября 1708 года в Ижорской земле у Ракобора (Везенберга, современный Реквере) разбил шведов, отбросив их на исходные позиции к Ревелю. После такого урока Штромберг засел за ревельскими стенами и большой активностью о себе не напоминал.

Лето прошло в небольших стычках, но было ясно, что неприятель готовит крупную операцию против Санкт-Петербурга. Король Карл XII все требовал от Стокгольма уничтожить строящийся город на Неве. Такая информация приходила и по дипломатическим каналам.

В середине октября корпус генерала Любикера (13 тысяч человек) повел наступление со стороны реки Сестра. Одновременно на виду у Кроншлота показалась эскадра адмирала Корнелиуса Анкерштерна в составе 22 вымпелов. Было ясно, что операция одновременно начиналась и на суше, и на море. Но ни Любикер, ни Анкерштерн не смогли взять ни Санкт-Петербург, ни остров Котлин со строившимся там Кронштадтом.

Русские встретили шведский корпус 16 октября у Копорского залива. Адмирал В.М. Апраксин пошел на военную хитрость. Он сделал так, чтобы письмо, в котором речь шла о подходе большой русской армии, попало к неприятелю. Письмо возымело должное действие и на генерала Любикера, и на адмирала Анкерштерна. Они, поддавшись панике, стали спешно сажать корпусные войска на корабли в Копорском заливе. Однако перевозка людей лодками затянулась.

Узнав об этом, Апраксин напал на шведский походный лагерь. В завязавшемся бою противник потерял девятьсот человек убитыми и более двухсот пленными. Остальные, не успевшие погрузиться на корабли, в полном расстройстве бежали из лагеря за реку Сестру.

Две убедительные победы – у Ракобора и Копорского залива обезопасили не только Санкт-Петербург и Кронштадт, но и спасли молодой Балтийский флот от «истребления» в случае удачи задуманной шведами наступательной операции.

Одержанные победы произвели сильное впечатление на царя Петра I. По сему случаю он приказал выбить серебряную медаль за «сбережение Петербурга». На ее лицевой стороне был помещен грудной портрет Ф.М. Апраксина с надписью: «Царского величества адмирал Фе Ма Апраксин. На оборотной стороне изображен флот, построенный в линию, с надписью: «Храняй сие, не спит, лучше смерть, а не неверность. 1708».

В том же 1708 году Федор Матвеевич Апраксин получает высокий чин генерал-адмирала, которого на то время можно считать главнокомандующим морскими силами России на водах Балтики в условиях идущей Русско-шведской войны. На этом высоком посту он оставался до последних дней своей жизни.

В 1709 году по царскому указу новоиспеченный генерал-адмирал вновь руководил кораблестроением на воронежских верфях, занимаясь усилением Азовского флота. Корабелы в Воронеже вновь стали трудиться не покладая рук. За государственные заслуги генерал-адмиралу жалуется чин действительного тайного советника.

За выдающиеся государственные заслуги Федор Матвеевич Апраксин одним из первых «птенцов гнезда Петрова» получает графский титул. Графское достоинство давалось и его прямому потомству.

Находясь в Воронеже, Федор Матвеевич знал о том, как развиваются события в начавшемся Московском походе короля Карла XII, как говорится, из первых рук. Его переписка с царем долгие годы не прерывалась, где бы они ни находились. Так, 24 октября 1708 года Петр I сообщал своему старому и верному соратнику о том, как трудно приходится шведской армии, вступившей на землю Малой России:

«…Неприятель был у Стародуба и всяко трудился своею обыкновенною прелестию, но Малороссийский народ так твердо с помощию Божиею стоит, чево болше ненадобно от них требовать».

Тогда граф Ф.М. Апраксин в силу своего положения не мог участвовать в боевых делах русской действующей армии, которая противостояла главной армии шведского короля Карла XII, начавшего свой Московский поход. Но когда в битве под Полтавой 27 июня 1709 года была одержана великая победа русского оружия, он в числе первых адресатов получит письмо от государя «всея России». Оно датировалось тем же викториальным днем воинской славы России. Всего же было писано царской рукой в тот день несколько писем.

Для Федора Матвеевича это была действительно большая честь. Царь-победитель, еще не имея полных сведений о результатах победной баталии, писал ему из-под Полтавы следующее:

«Господин Адмирал.

Извещаю вас о великой и важной виктории, которую всемогущему Богу, при неописанной храбрости наших солдат, угодно было даровать, при малой потери крови с нашей стороны. Утром на рассвете неприятель с большим… напал (атаковал) на нашу кавалерию со своей кавалерией и своей пехотою, которая (то есть наша кавалерия) сопротивлялась по возможности, но принуждена была отступить, что послужило к погибели неприятеля, ибо он стал фронтом против нашего лагеря, откуда тотчас наша пехота выступила из траншей (ретраншаментов), став глаз на глаз с неприятелем; наша же кавалерия построилась по обеим флангам. Неприятель стал нас атаковать, но наши пошли на него (тронулись) и так его приняли, что живо разбили.

Взято много пушек, генерал-фельдмаршал Реншильд и 4 другие генерала – Шлиппенбах, Штакельберг, Гамильтон и Розен; взят в плен министр граф Пипер со своим сенатором, Гемерлин и Сидергельм тоже взяты, взято несколько тысяч офицеров и солдат, о чем теперь обстоятельно нельзя писать, чтоб сказать кратко, то неприятель совершенно разбит. Что касается короля, то неизвестно еще, у нас ли он или среди разбитого неприятеля, котораго преследуют с кавалериею генералы-лейтенанты князь Голицын и Баур.

С этой у нас неслыханной новой вестью желаю вам много счастья… «чтобы послужило к великой чести». Морскм и сухопутным служителям сим пожелается много счастия.

Питер.

Из лагеря, 27 Июня 1709 года.

P. S. Теперь во истину основание помощью Божиею Петербурга положено. Еще приведен в плен князь Виттенбергский, родственник шведскаго короля».

В 1710 году генерал-адмирал Ф.М. Апраксин командует осадным корпусом русской армии, совершившим ранней весной переход по льду Финского залива с острова Котлин из морской крепости Кронштадт с целью овладеть мощной по тому времени шведской крепостью Выборг. Петр I пытался взять этот город-крепость еще в 1706 году, но неудачно в силу самых разных, прежде всего природных причин. Тогда от Выборга петровским войскам пришлось отступить обратно к Неве.

Приморская крепость Выборг на Карельском перешейке являлась как бы ключом к шведской Финляндии и потому занимала стратегическое положение. Опираясь на нее, шведская армия и флот постоянно угрожали Санкт-Петербургу и Кронштадту. К тому же Выборг являлся удобной базой для базирования флота, в первую очередь гребного, галерного для действия в шхерах южного побережья Финляндии.

Поход на Выборг вытекал из международных обязательств России. Согласно союзному договору с Данией, заключенному 11 октября 1709 года, Петр I дал согласие, помимо тех операций, которые велись на территории Прибалтики, предпринять наступление в Финляндии и взять там «крепкий город». Этим городом являлся Выборг.

Русский царь, как известно, ответственно относился к обязательствам в ходе Северной войны. 4 февраля 1710 года он в письме русскому послу в Копенгагене князю В.Л. Долгорукому предписывал сообщить союзникам-датчанам следующее:

«Блокада Выборху еще по сей зиме и вступление в Финлант учинено будет, а формальная атака, богу изволишу, при стаянии снега начнется, то есть в последних днях апреля»

Россия выполнила свои обязательства перед Северным союзом: операция против города-крепости Выборг началась с середины марта того же 1710 года. Подготовка ее поручалась генерал-адмиралу графу Ф.М. Апраксину. Сам Петр I прибыл под Выборг тогда, когда операция вступила в завершающую стадию.

Расположенный на Карельском перешейке в глубине залива, доступного для корабельного флота, Выборг был от природы труднодоступен для войск противной стороны. Почти со всех сторон он был окружен водами замерзающего Выборгского залива и озера Суомен-веден-селка. На небольшом острове располагался Выборгский замок с мощной каменной башней «Лангерман» высотой в 50 метров, которая и по сей день является городским символом.

Сама крепость состояла из двух частей: Каменного города и Нового города. Каменный город представлял собой старинную крепость, окруженную башнями и стенами, сложенными из дикого камня и построенными еще в Средневековье. Новый, или Земляной, город возводился при короле Густаве-Адольфе. Для атаки с суши была доступна только восточная часть, обращенная в сторону Санкт-Петербурга часть Нового города. Ее укрепления представляли собой сплошной бастионный фронт с равелином. Со стороны моря и с северо-запада Выборг был укреплен слабее.

Оборонительные сооружения Выборгской крепости отвечали самым строгим требованиям долговременной фортификации своего времени и хорошо сочетались с природными особенностями местности – островами и перешейками. Современники считали Выборг первоклассной крепостью, одной из сильнейших в Шведском королевстве. Карл XII в ходе Северной войны возлагал на нее большие надежды как на сильного стража Финляндии, важной части его династических владений.

Гарнизон Выборга насчитывал до 4 тысяч человек, ее комендантом являлся полковник Магнус Стиеристроле (Шернштраль). На вооружении крепости стояло 141 пушка, 8 мортир и 2 гаубицы. Причем артиллерия была установлена на крепостной ограде так, что имела возможность вести фланкирующий огонь. С моря Выборгскую крепость поддерживал корабельный флот Швеции: огнем корабельных орудий, доставкой подкреплений, боевых запасов и провианта и нарушений коммуникаций русских в прибрежье Финского залива.

В силу всего вышесказанного овладение Выборгской крепостью являлось чрезвычайно сложной задачей, что прекрасно понимали и царь Петр I, и генерал-адмирал Ф.М. Апраксин. Без взятия этой крепости было невозможно перенести военные действия на территорию Финляндии, что было, как говорится, уже не за горами. Гарнизон Выборга оставлять в тылу русских войск, даже блокированным, было никак нельзя.

Походу на Выборг предшествовала тщательная и всесторонняя подготовка с учетом опыта прошлой, неудачной попытки взять крепость. В начале декабря 1709 года Петр I послал Ф.М. Апраксину собственноручно составленный план Выборгского похода. Считается, что план согласовывался с генерал-адмиралом. Предусматривалось осуществить в начале марта 1710 года переход русских войск по еще крепкому льду Финского залива к городу-крепости, с тем чтобы внезапно осадить его.

На Балтийский флот, парусный и гребной, возлагались задачи с наступлением навигации доставить осадному корпусу подкрепления, артиллерию и провиант с фуражом. Флот также должен был противодействовать морским силам противника в Выборгском заливе, надежно блокируя Выборг со стороны очистившегося ото льда моря.

Формирование осадного корпуса проходило под личным руководством Апраксина в Санкт-Петербурге. Туда сходились войска и накапливались различные припасы. Царь, прибывший на берега Невы из Москвы, застал подготовку к походу в полном разгаре. Он с полным удовлетворением писал А.Д. Меншикову: «…И ни в чем остановки нет».

На месте Петр I с генерал-адмиралом составили план похода Балтийского флота к Выборгу. Основная его идея заключалась в том, чтобы по вскрытии льда со всем флотом идти от Кроншлота мимо восточной оконечности острова Котлин к Березовым островам (Беркен-Ейлант). Важно было опередить королевский флот, который последние годы обычно крейсировал вблизи Бьёрского архипелага, блокируя выход из Финского залива и не заходя в него слишком далеко к востоку.

Таким образом, Выборгский поход замышлялся как комбинированная операция сил русской армии и флота. Исследователи отмечают его хорошую продуманность и умелую подготовку. И стратегическое значение в ходе Северной войны.

К середине марта осадный корпус сосредоточился на острове Котлин. Он насчитывал 13 тысяч человек, 24 полевые пушки и 4 мортиры. В его состав входила и пехота, и кавалерия. Во главе корпуса стоял генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин: ему поручалось начать Выборгскую операцию.

Прибывший 15 марта в Кронштадт царь Петр I лично провел смотр корпусных войск, оставшись ими доволен. На следующий день русские войска выступили в поход, сойдя с земли в холодный день на ледяную гладь. Вперед ушли конные сторожевые дозоры. Пушки, боеприпасы, провиант и прочие тяжести везли на санях.

Не все назначенные под Выборг войска ушли к крепости по ледовому пути. Часть их осталась ждать вскрытия льда, чтобы на кораблях Балтийского флота дойти до берега Выборгского залива. Так, дожидаться чистой воды в столице осталась меньшая часть личного состава лейб-гвардии Преображенского полка (1400 человек). Ей предстоял переход на 20 быстроходных бригантинах, каждая из которых могла взять на борт 69 нижних чинов под командой одного офицера с их личным оружием и снаряжением.

Датский посланник при русском дворе вице-адмирал фон Юль Юст (Юст-Юль), свидетель тех событий, удивлялся выносливости и неприхотливости русских солдат, отправившихся в поход по морскому льду. Он писал, что апраксинский корпус выступил «в самый ужасный мороз, какие бывают только в русские зимы…

Всякая другая европейская армия, наверное, погибла бы при подобном переходе. Но где предводителем является само счастье, там все удается. И то сказать, русские так выносливы, что с ними можно совершить то, что для солдат всех прочих наций казалось бы невыполнимым».

Переход осадного корпуса занял девять дней, люди и лошади ночевали в снегу на льду. Пройдя по льду Финского залива свыше 150 верст, русские полки утром 21 марта внезапно появились под Выборгом. Апраксинский «ледовый поход» прошел вполне удачно благодаря своей хорошей организации и мужеству участников.

Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин заранее решил нанести удар с северо-запада, где его меньше всего ожидал шведский гарнизон. Первым к Выборгу подошел корпусной авангард под командованием бригадира Г.П. Чернышева, который сразу же пошел в указанные ему места. На следующий день, 22 марта, здесь сосредоточились остальные корпусные войска под командованием генерал-майоров Р.В. Брюса и В. Беркгольца.

Используя фактор внезапности, русский авангард с ходу атаковал городское предместье Хиетала (Сихогниеми). Находившиеся там два шведских пехотных полка не выдержали дружный натиск и отступили в крепость, гарнизон которой был поднят по тревоге, вовремя закрыв городские ворота. В ходе этого боя были захвачены три зимовавших здесь судна. Местные жители в своем большинстве при появлении русских, бросив все, спешно оставили город и ушли в глубь Финляндии.

23 марта генерал-адмирал Ф.М. Апраксин отправил государю донесение: «За Выборг с финского берега 21 числа в седьмом часу пополуночи с кавалерией и пехотными полками прошел благополучно. И посадом при Выборге овладели и мост заняли».

Захват предместья Хиетала позволил войскам осадного корпуса приблизиться к городским стенам вплотную со стороны пролива и островного замка. В ходе тщательной рекогносцировки, проведенной лично Апраксиным, были определены места расположения полков и производства трудоемких в условиях зимы осадных инженерных работ. Они начались на глазах севших в осаду шведов без раскачки, что стало для них грозным предзнаменованием.

В 12 верстах от Выборга, в самом узком месте пролива Тронгзунд решили соорудить два шанца, разместив в них пехотный батальон, а затем соорудить здесь береговые батареи, которые должны были воспрепятствовать подходу королевского флота на помощь осажденной крепости. То есть осада Выборгской крепости с самого начала смотрелась «жесткой»: были прерваны все ее связи с Финляндией и по морю.

Войска осадного корпуса расположились на всем протяжении западного берега пролива напротив крепостных стен и приступили к осадным работам. Сильные морозы и каменистый грунт создавали немалые трудности при сооружении траншей и апрошей. Для возведения брустверов использовались даже мешки с шерстью, которые нашлись на месте. На этом участке осадного кольца командование было возложено на генерала Брюса.

С восточной стороны Выборгскую крепость осаждали войска, вверенные генерал-майору Беркгольцу. Таким образом, сообщение Выборга с Финляндией было прервано, и его гарнизон оказался отрезанным от корпуса генерала Любикера, зимовавшего в Финляндии. Первый этап операции – зимний переход осадного корпуса по льду Финского залива и обложения Выборгской крепости – закончился успешно.

Осадные работы со стороны пролива Тронгзунд велись в высоком темпе, несмотря на артиллерийский обстрел, особенно жестокий с башни «Лангерман», господствующей над округой. К концу марта устройство шанцев было завершено и начато возведение осадных батарей. 30 марта первые русские бомбы полетели в крепость, на что шведы усиленно отвечали. Главным направлением будущей атаки была выбрана западная городская стена.

Положение апраксинского корпуса под осажденным Выборгом было достаточно сложным. Недостаток артиллерии крупного калибра (орудий числом было вообще мало) оказывал отрицательное влияние на ход осады и подготовку штурма. При отсутствии орудий большого калибра осаждавшие ничего не могли предпринять решительного и только изредка бомбардировали город из своих малых мортир. 5 апреля генерал-адмирал Ф.М. Апраксин писал в донесении царю Петру I:

«Шанцами к неприятельским крепостям приближались ближе фузейной стрельбы и трудим бомбами, сколько можем, а пушки наши нам мало помогают, понеже зело мало и легки, когда мы начнем стрелять, то неприятель противу одной из десяти стреляет».

Еще сложнее было со снабжением осадного корпуса продовольствием и фуражом. В округе того и другого почти не нашлось, хотя заранее было известно (по прошлой осаде), что на местные ресурсы рассчитывать не приходится. В брошенных деревнях не находилось даже сена для лошадей. Запасы, взятые войсками с собой, были уже на исходе. Суточные рационы людям и лошадям стали заметно урезаться.

Балтийский флот уже завершил подготовку к походу под Выборг. Царь Петр I и его помощники к концу апреля приготовили у Кронштадта и на Неве к походу около 270 судов различных классов, включая даже самые малые из числа мореходных. На суда заблаговременно грузилась осадная артиллерия (более сотни орудий), боеприпасы, продовольствие, фураж. На борт этой корабельной армады было принято пять тысяч солдат и офицеров.

В Санкт-Петербурге лишь ожидали ледохода на Неве, который начался 13 апреля. Полноводная река быстро очищалась ото льда. Ломка ледяного покрова шла и в прибрежных водах Финского залива. В Выборгском заливе лед еще держался.

25 апреля Балтийский флот под флагом вице-адмирала К. Крюйса и при двух контр-адмиралах – «дворянине Петре Михайлове» (Петр I) и И.Ф. Боцисе – вышли из Санкт-Петербурга и взяли курс на форт Кроншлот и от него к острову Котлин. Из-за тяжелой ледовой обстановки путь занял четыре дня. По прибытии туда для разведки к Березовым островам «сухим путем» были высланы два офицера, а к вечеру того же дня шнявы «Дегас» и «Феникс».

Не дожидаясь возвращения разведки, царь, спешивший оказать помощь апраксинскому корпусу, оказавшемуся в трудном положении, приказал утром 30 апреля выйти в море всему флоту вместе с судовым караваном. Пройдя около 20 верст, встретили шнявы, ходившие на разведку. Их командиры доложили, что «к Березовым островам за великим льдом пройти невозможно».

Тогда Петр I на шняве «Лизет» (имя его любимой лошади) сам провел ледовую разведку. Действительно, между Березовыми островами и берегом Выборгского залива лед еще не вскрылся, хотя и истончал. К вечеру 1 мая удалось подойти к урочищу Куромы в 6 милях от Березовых островов. Сюда же с галерами и провиантскими и другими судами подошел контр-адмирал (шаутбенахт) И.Ф. Боцис. Ему было приказано встать здесь на якорь и ожидать вскрытия льда.

Корабельный флот достиг к этому времени Красный Горки и встал здесь на якорь в ожидании улучшения ледовой обстановки. Вскоре фарватер очистился ото льда, и флот смог подойти к урочищу Курома. В ночь на 6 мая началась подвижка льда. Галеры и провиантские суда «разделило от кораблей льдом» и стало уносить в море. На этих судах находилось свыше 5 тысяч человек войск, в том числе два батальона лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков и все продовольствие.

В такой критической ситуации царь Петр I принимает решение «кораблями лед разбить», что было сделано самыми крупными судами Балтийского флота – фрегатом «Думкрахтом» и бомбардирским галиотом «Ивангород». В итоге потери составили только несколько провиантских судов, раздавленных льдом, а остальные суда «все дошли в целости до Березовых островов».

8 мая часть провиантских судов и галер под командой Петра I двинулась к Выборгу. Вечером того же дня они подошли к укреплениям, сооруженным по приказу Апраксина в 12 верстах от Выборга в самом узком месте пролива Тронгзунд. Царь приказал установить в этом месте несколько корабельных орудий. На следующий день сюда подошли остальные суда с гвардией и продовольствием. Корабельный же флот встал на якорь у Березовых островов, находясь в готовности отразить нападение со стороны открытого моря.

Прибытие флота к Выборгу оказалось весьма своевременным. 7 мая генерал-адмирал Ф.М. Апраксин сообщал царю в донесении о бедственном положении осадного: «Провианту, государь, у нас остаетца почитай на нет, от девятого числа разве с нуждою будет дня на четыре».

Прибытие флота изменило ситуацию под осажденной Выборгской крепостью. Численность осадного корпуса выросла до 18 тысяч человек. На берег в течение двух дней было выгружено 80 пушек, 28 мортир и 190 ручных мортирок, амуниция, провиант и фураж. Это было то, чего не хватало для взятия города-крепости.

Пока шла высадка людей и выгрузка различного военного имущества на берег, Петр I в сопровождении Апраксина провел тщательную рекогносцировку крепости со стороны суши. В ходе обсуждения была составлена подробная инструкция «о добывании Выборга». Она предусматривала нанесение главного удара с западной стороны, а вспомогательного – с восточной стороны. В штурме крепости должен был принять участие галерный флот. 14 мая царь с транспортами и корабельным флотом ушел в Санкт-Петербург, куда прибыл 16 мая.

Командовать осадой продолжил генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин. Теперь его корпус и усилился, и был обеспечен всем необходимым. Началась энергичная подготовка к штурму. Она велась в условиях, когда крепостному гарнизону королевский флот подать помощь уже не мог. Он не мог даже войти в Выборгскую бухту через пролив Тронгзунд, фарватер которого был защищен береговыми батареями и затопленными по приказу Петра I несколькими транспортными судами.

Шведский флот в числе 19 вымпелов появился у Березовых островов только 18 мая, когда русский Балтийский флот уже закончил операцию по оказанию помощи апраксинскому корпусу. Осадка шведских парусников не позволяла им входить в прибрежные шхеры с их обилием подводных камней, мелей и маленьких островов. Королевский адмирал Г. Ватранг увел корабли от Березовых островов и занялся крейсерством в Финском заливе между Тронгзундом и островом Котлин. Это было все, что ему оставалось делать в ходе осады Выборга.

Тем временем русские войска ужесточили осаду крепости. Для прибывшей осадной артиллерии создавались батарейные позиции. С западной стороны крепостной ограды сосредоточилось более половины всех войск. Огневое обеспечение возлагалось здесь на 72 пушки, 18 мортир и 140 малых мортирок. Ведение осадных фортификационных работ на участке, где намечалось нанесение главного удара, заканчивалось.

Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин, каждодневно бывавший на позициях, послал в крепость парламентера с предложением гарнизону сдаться, «не дожидаясь жестокова штурма и кровопролития». Однако шведы, как и ожидалось, ответили категорическим отказом, надеясь на крепостные стены, сложенные из дикого камня, мощи крепостной артиллерии и на ожидавшуюся помощь от генерала Любикера и королевского флота.

Но генерал Любикер, стоявший со своим корпусом на реке Кюмень (Кимина), так и не пришел на помощь осажденному Выборгу. А шведский флот, имевший на борту десант, ограничился только крейсерством в водах Финского залива, не делая «диверсий» на его берегах.

Тогда 1 июня в 6 часов вечера с обоих направлений, главного и вспомогательного, началась бомбардировка крепости, которая длилась днем и ночью до 6 июня. В городе начались пожары, много зданий подверглось разрушениям. На главном направлении в крепостной стене пробита брешь. И хотя шведы по ночам пытались бревнами и камнем заделать ее, огонь русских мортир не позволял им это сделать.

Теперь Выборг можно было брать приступом. 6 июня на военном совете у генерал-адмирала Ф.М. Апраксина было решено «оную крепость доставать штурмом». Однако по требованию царя штурм был отложен до его прибытия: Петр I хотел лично присутствовать при овладении Выборгом и потому поспешил из столицы на место события.

Вечером 9 июня комендант Выборга прислал к русскому главнокомандующему двух штаб-офицеров с предложением начать переговоры об условиях сдачи крепости. Началось их обсуждение. 11-го числа в осадный лагерь прибыл Петр I и на другой день в «молчавшую» крепость был послан капитан гвардии Нарышкин для переговоров с выборгским комендантом. Они оказались недолгими.

В тот же день12 июня соглашение о сдаче крепости было подписано, и 13 июня Выборгская крепость капитулировала. На следующий день утром в город под барабанный бой вошел лейб-гвардии Преображенский полк во главе с царем Петром I, который являлся полковником преображенцев.

В капитулировавшей крепости победителям досталась богатая военная добыча. В числе трофеев значились 141 пушка, 8 мортир и 2 гаубицы с большим запасом боевых припасов, а также личное оружие гарнизона и много военного имущества. Выборгский гарнизон (всего 3380 человек) по царскому решению был временно задержан в качестве военнопленных.

Сразу после взятия Выборга часть осадного корпуса под командованием генерал-майора Р.В. Брюса была переброшена под Кексгольм (Корелу). Овладение этой шведской крепостью на противоположной стороне Карельского перешейка, стоявшей на берегу Ладожского озера, должно было закрепить победу под Выборгом. После более чем двухмесячной осады 8 сентября 1710 года гарнизон Кексгольма капитулировал.

По обычаям Петровской эпохи взятие Выборга широко отмечалось и в Санкт-Петербурге, и в первопрестольной Москве. Участники обоих ледовых походов – апраксинского осадного корпуса и Балтийского флота были щедро награждены за знатную викторию. Офицеров и солдат ждали денежные награды. Генерал-майорам Беркгольцу и Брюсу пожаловали нагрудные царские портреты, «осыпанные» драгоценными камнями. В честь взятия Выборга была выбита памятная медаль с изображением плана осады вражеской крепости.

Среди прочих царских милостей Федор Матвеевич Апраксин как главное действующее лицо за взятие шведской крепости Выборг был высочайше пожалован золотой шпагой, украшенной бриллиантами, и царской грамотой. Такое наградное золотое оружие, украшенное бриллиантами или алмазами, предназначалось исключительно для высшего генералитета и при Петре I являлось не парадным, а строевым оружием.

За Выборг генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин удостоился еще и ордена Святого апостола Андрея Первозванного, став в его более чем трехвековой истории одним из первых андреевских кавалеров.

Об ордене Святого апостола Андрея Первозванного как о первой отечественной орденской награде и ее значимости, следует сказать особо. Он был учрежден петровским указом от 10 марта 1699 года, что было сделано по примеру Европы. Орден был учрежден в честь святого покровителя Руси и имел девиз «За веру и верность». По мысли Петра I, орденская награда, которой его Отечество еще не знало (и в Европе той поры такие ордена можно было пересчитать по пальцам), предназначалась:

«…В воздаяние и награждение одним за верность, храбрость и разные нам и Отечеству оказанные заслуги, а другим для ободрения ко всяким благородным и геройским добродетелям, ибо ничто столько не поощряет и не воспламеняет человеческого любочестия и славолюбия, как явственные знаки и видимое за добродетель воздаяние».

Почему Петр I назвал высшую государственную награду именем Святого апостола Андрея Первозванного? Он был святым покровителем не только Руси, а значит, и ее наследницы России, но и Русской Православной Церкви. Судьба этого святого в христианстве была связана с Русской землей. В древней летописи Руси «Повести временных лет» рассказывается о том, что на одной из круч Старокиевской горы (ныне в центре Киева) апостол Андрей установил крест. Считается, что со своими проповедями он прошел весь путь «из варяг в греки».

Почему русский царь выбрал для Андреевского ордена необычный Х-образный крест? Как свидетельствует история, римский император Нерон, известный в истории своими гонениями на христиан, приказал распять на крестах многих проповедников, ставших для верующих апостолами. Такая же участь постигла и апостола Андрея: в 70 году первоученик Иисуса Христа был распят на кресте в греческом городе Патры. Крест же достался ему необычный: его брусья были скреплены наискось, Х-образно.

Андреевский крест синего цвета по воле Петра Великого украсил национальный морской флаг Российского государства (бело-сине-красное полотнище). Позднее эти цвета явили собой Государственный флаг России, а косой крест все того же синего цвета Андреевский флаг украсил собой все российские военно-морские флаги, гюйсы, вымпелы, брейд-вымпелы и флаги должностных лиц. Развевается он ныне и над кораблями ВМФ Российской Федерации.

Федор Матвеевич Апраксин как адмирал, а потом и генерал-адмирал имел свой личный Андреевский флаг. Он поднимался над тем кораблем, который становился его штаб-квартирой, его флагманским кораблем в морском походе. Это была особая честь человеку, обладавшему на петровском флоте высшей должностью. Известно, что Апраксин гордился такой честью, которой его удостоил государь Петр I.

Рукой Петра Великого был сделан эскиз ордена. Его атрибутами являлись Андреевский крест, звезда, лента и золотая цепь. В первом орденском статуте, высочайше не утвержденном, но реально действовавшем долгое время, сказано:

«Орденский знак имеет две стороны: передняя представляет изображение св. Андрея, висящего на так называемом Андреевском кресте, представленном продолговатым изображением в виде косого креста, на котором сей святой Апостол был распят…

На задней же стороне изображен двуглавый орел с тремя золотыми коронами, означенный золотою и синеватою тенью на крыльях. Грудной щит изображает Георгия Победоносца, убивающего копием змия… На одном боку орла стоит А – начальная буква имени святого Апостола Андрея, патрона сего ордена, а на другой П, в память Основателя Покровителя сего ордена. Кругом креста, на орденской цепи написано российскими буквами изречение, или девиз: «За веру и верность».

Сей крест должен быть золотой с алмазами, наведенный финифтью, украшенный алмазною короною, ценой около 85 рублей, повешен сквозь крючки на петлях из цельного золота. Ангелы, держащие над ним корону, должны быть вышиты серебром, корона – золотом, а слова «За веру и верность» служат надписью, или девизом. Однако кавалер может дать несколько алмазов и других дорогих каменьев Казначею для употребления на крест и украсить оный по своей воле.

Носить же сей крест на голубой ленте косвенно через плечо от правого на левое до пояса. Орденскую восьмиконечную звезду должно пришивать на кафтане и епанче, в середине оной золотое поле, в котором серебряный крест».

Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин, который теперь именовался кавалером Святого апостола Андрея Первозванного, знал орденский статут наизусть. Впрочем, статут ордена изучался всеми его кавалерами, поскольку правила ношения Андреевского креста, звезды, ленты и цепи были предельно строги, и какого-то незнания в этом церемониальном деле не допускалось. Давал ли Федор Матвеевич казначею для дополнительного украшения высочайшей императорской награды алмазы и другие драгоценные камни, то об этом история умалчивает.

Появление у Московии царского ордена произвело на иноземцев сильное впечатление. В дневнике секретаря австрийского (Священной Римской империи) посольства И.Г. Корба по случаю учреждения первой российской орденской награды говорилось:

«Его Царское Величество учредил Кавалерский Святаго Апостола Андрея орден… чтобы им украшались те, которые, счастливо начальствуя над армиею, храбростью своею снискали себе славу в войне с Турками. Первым кавалером этого ордена был пожалован боярин Головин…»

Вручая орден Святого апостола Андрея Первозванного своему ближайшему сподвижнику Федору Алексеевичу Головину, царь Петр I заметил: «Согласен наложить оный на себя впредь до случая, желая получить его только за военный подвиг».

Среди тех петровских вельмож и военачальников, которые присутствовали на церемонии чествования первого российского андреевского кавалера, находился и Апраксин, которому еще предстояло блеснуть ратною славою и на море, и на суше. Думается, что Федор Матвеевич воспринял слова, сказанные Петром I при награждении Головина, как призыв к начальственной доблести на идущей войне.

Петр Великий, создавая отечественную наградную (орденскую) систему, знал прекрасно ее предназначение для судьбы России. Награждение Ф.А. Головина было символично, а заслуги первого орденского кавалера перед Отечеством – несомненны. Он стоял у истоков петровской дипломатии, регулярной армии и флота. Имел чины генерал-фельдмаршала и генерал-адмирала, титул графа, командовал «генеральством» (дивизией), был президентом Посольского приказа, главным начальником Мастерской, Золотой, Серебряной палат и Монетного двора, наместником Сибирским.

Головин в 1686–1689 годах возглавлял посольство в Китай, заключил выгодный для России Нерчинский договор. Был участником обоих Азовских походов (1695 и 1696 годов). Командовал первой русской эскадрой в Азовском море. Возглавлял открытую по указу царя Петра I в Москве Школу математических и навигационных наук, то есть стоял у истоков высшего военно-специального образования в России.

Петр Великий жаловал за заслуги перед Россией орден Святого апостола Андрея Первозванного очень скупо, зная ему истинную цену. Достаточно сказать, что при его жизни, то есть за два с половиной десятка лет, этой награды удостоилось всего 38 человек, в том числе 12 иностранцев. Имя Петра Алексеевича Романова в их списке стоит всего лишь шестым. Среди первых награжденных стоит и имя Федора Матвеевича Апраксина.

Орден Святого апостола Андрея Первозванного являлся высшей государственной наградой старой России на протяжении 218 лет. И в новой России – Российской Федерации Андреевский орден занял в ее наградной иерархии высшее место…

Взятие города-крепости Выборг многое меняло в ходе Северной войны, и поэтому Петр I придавал этому событию большое значение. Во многих своих письмах тех дней государь подчеркивал: «И тако чрез взятие сего города Санкт-Питербурху конечное безопасение получено». Теперь шведы и на суше, и на море «достать» силой оружия город на Неве уже не могли: на то у воюющей Швеции не было сил.

Одержанная победа имела важное стратегическое значение, о чем удовлетворенный царь Петр I писал не раз не только своим соратникам. Так, в письме к Екатерине Алексеевне, будущей императрице Екатерине I, оценивая значимость одержанной победы, он указывал: «…уже крепкая подушка Санкт-Питербурху устроена». Петровские слова по дипломатическим каналам доходили и до союзных монархов, и не только до них. В донесениях иностранных дипломатов, аккредитованных при царском дворе, значилась и фамилия российского генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина, добывшего большую победу на суше.

Действительно, овладение Выборгом и Кексгольмом означало приобретение всего Карельского перешейка, что обеспечивало безопасность новой столицы Русского царства. Швеция лишилась важной военно-морской базы, да еще в восточной части Финского залива, откуда ее все еще господствовавший на водах Балтики флот мог угрожать Кронштадту и Санкт-Петербургу. Русская армия и флот получали хорошие условия для ведения наступательных операций в Финляндии. Падение Выборга повлекло за собой взятие русскими крепостей, сперва Кексгольма, а впоследствии и Вильманстранда (Лаппенранты).

…В 1711 году Ф.М. Апраксин снова оказался на самом юге России. Петр I, выполняя союзнические договоренности, возобновил войну с Оттоманской Портой и повел русскую армию в неудачный для себя Прутский поход. Тогда встал вопрос о сохранении за Россией завоеванной в 1696 году крепости Азов и соседних с ней земель. Нужен был проверенный жизнью человек, который мог бы на время военных действий против турок стать азовским губернатором. Выбор пал на Федора Матвеевича.

Так он на непродолжительное время вновь стал командовать таким дорогим лично для него Азовским флотом, который прекратил свое короткое существование после заключения Прутского мира. Боевые действия турками и крымским ханом тогда почти не велись, но гарнизон Азова, равно как и флот на море находились в готовности сражаться.

Русско-турецкая война на Азовском море выразилась в том, что пришедший султанский флот попытался высадить у Таганрога сильный десант, который был успешно отражен. Турки на вторую такую попытку не решились, равно как и на бомбардировку с моря Таганрога: там стоял русский флот под флагом вице-адмирала Крюйса.

По Прутскому мирному договору петровская Россия среди прочего лишалась крепости Азов (она была отдана через несколько лет в полностью разрушенном состоянии) и новопостроенной морской базы для флота в Таганроге. По условиям мира укрепления Таганрога были взорваны. Корабли были или разобраны, или «истреблены», или проданы туркам, которые желали иметь «хорошо сработанные» суда. Перестали существовать и воронежские верфи: новостроящиеся корабли предавались огню. Все флотские ценности были вывезены сперва в Черкасск, а потом на Балтику.

К началу 1711 года Азовский военный флот имел в своем составе 4 линейных корабля, 3 шнявы, 2 бригантины и 2 галеры, не считая малых судов. Их корабельные экипажи насчитывали до 10 тысяч обученных морскому делу человек.

Парусных кораблей в составе Азовского флота могло быть намного больше, но весной этого года Дон почти не разлился, и потому на воронежских верфях со стапелей не смогли спустить на воду ни одного корабля (среди них были даже 80-пушечные), а готовые не смогли пройти гирло Дона в море из-за мелководья.

Корабельные экипажи – нижние чины и офицеры, в том числе наемные иноземцы, после ликвидации Азовского флота «переехали» служить на флот Балтийского моря, где было много вакансий. Так же поменяли место жительства многие воронежские корабелы, которые, покинув берега Дона, нашли себе применение на берегах Невы, на адмиралтейских верфях Санкт-Петербурга и в других северных местах. То и другое стало прямой заботой генерал-адмирала в силу его прямых служебных обязанностей.

Для Ф.М. Апраксина все это было большим моральным ударом в силу того, что русскому Азовскому флоту и кораблестроению в Воронеже он отдал в свое время много сил и энергии. После всех этих малоприятных дел генерал-адмирал возвратился в Санкт-Петербург.

Без конкретных дел в столице ему сидеть и бывать при царском дворе долго не пришлось. Царь доверил своему ближайшему соратнику командование флотом Балтийского моря. Андреевскому кавалеру и генерал-адмиралу графу Федору Матвеевичу Апраксину предстояло самое деятельное участие в войне на территории и в прибрежных водах Финляндии. Военные действия переносились на подступы собственно к Швеции.

В том же, 1711 году генерал-адмирал Ф.М. Апраксин участвовал в экзамене, устроенном царем Петром I для «недорослей», обучавшихся за границей, в Европе. Это были, по всей видимости, лучшие ученики созданной по царскому указу в 1701 году Математико-навигационной школы для «недорослей от 12 и до 20 (и даже старше) лет». В первом наборе школы обучалось всего… 4 человека из числа «охочих». Тогда царь повелел провести принудительный набор, и к концу 1702 года в обучавшихся «навигаторах» значились уже все 200 учеников. В их число входил и племянник графа Ф.М. Апраксина, одного из «птенцов гнезда Петрова». Школа размещалась в знаменитой «на Москве» Сухаревой башне.

В Сухаревой башне обучались дети дворян и людей боярских, подьячих, церковных служителей, посадских людей, солдат и унтер-офицеров, прочих чинов и сословий русского общества, кроме крестьян. Две трети учеников были дворянскими детьми.

Московская Математико-навигационная школа стала родоначальницей военно-морского образования в России. Оно получило развитие в ходе войны со Швецией, что привело к возникновению Морской академии. Она была образована по петровскому указу 1 сентября 1715 года в Санкт-Петербурге для исключительно дворянских недорослей, то есть с самого начала своего существования это было привилегированное учебное заведение. Ее штат был определен в 300 человек. Кроме этого, 30 человек обучалось на геодезическом отделении.

В силу своего служебного положения генерал-адмирал Ф.М. Апраксин часто бывал в ее стенах, проявляя заботу о нуждах Морской академии. Он же распределял учеников на морскую практику, которая проводилась на кораблях-парусниках Балтийского флота. Генерал-адмирал радел за лучших учеников, стремясь к тому, чтобы среди командиров кораблей все больше и больше становилось «природных россиян», а не наемных иноземцев, у которых офицерские патенты не всегда соответствовали знаниям и опыту иноземцев, желавших поступить на русскую морскую службу. И такими вопросами занимался человек в ранге генерал-адмирала.

Часть навигаторов, освоивших в Сухаревой башне азы своей будущей профессии, посылалась в Европу для углубленного изучения морских наук и морской практики. Многие из них, будучи из семей знатных и богатых, получая от родителей на жизнь большие деньги при отсутствии контроля за своей учебой, «окунулись в разгульную жизнь». Об изучении военно-морского дела такие недоросли как-то не задумывались.

Царь Петр I о таком был наслышан. В 1711 году он в присутствии генерал-адмирала Ф.М. Апраксина лично принял экзамены у всех молодых моряков, возвратившихся домой из заграничного плавания. Это испытание закончилось полным конфузом для большинства экзаменуемых навигаторов. И стало наукой для организаторов военно-морского обучения.

По этому поводу Ф.М. Апраксин с нескрываемой тревогой за судьбу племянника Александра, находившегося на учебе за границей, писал ему, чтобы тот и не думал возвращаться в Отечество недоучкой:

«…Понеже (он, Александр Апраксин) не познает науку морскую от вымпела до киля, ибо из поспешивших возвратиться в Россию в прежнем чине (волонтеры получали производство в офицеры на иностранных флотах. – А.Ш.) удержался только один Конон Никитич Зотов, другие же пожалованы из поручиков в матросы».

Это был лишь один из многих примеров того, как государь радел за свое детище – военный флот, за «качество человеческого материала» на нем, за престиж чинов корабельных офицеров. И тем навигаторам знатных фамилий, провалившимся на том экзамене, пришлось не один год осваивать морское дело, прежде чем им возвратили офицерские патенты, полученные на флотах Голландии, Англии и других европейских стран.

К слову говоря, царь Петр I заботу о переучивании таких недорослей возлагал на генерал-адмирала. Федору Матвеевичу приходилось налаживать такое дело, постоянно интересоваться тем, как они осваивают морские науки и корабельное дело. При этом ему приходилось чувствовать на себе… давление именитых родителей, чьи дети по возвращении из-за границы на какое-то время лишались чинов флотских офицеров. В таких случаях неуступчивому Апраксину приходилось ссылаться только на царское повеление.

В 1712–1723 годах граф Федор Матвеевич Апраксин управлял Эстляндией, Ингерманландией, Карелией и Финляндией, то есть территориями, с которых в ходе Северной войны были изгнаны шведские войска. По сути дела, он оказался царским наместником на северо-западе России. Одновременно он являлся командующим-единоначальником над находившимися на этих территориях сухопутными войсками и морскими силами.

Во главе сухопутных войск в кампанию 1712 года генерал-адмирал совершил новый поход в шведскую Финляндию. В тот год основной удар по Швеции должны были нанести союзники России по Северному союзу: намечалась высадка десанта под прикрытием датского флота на юге Швеции. России предлагалось «диверсией» в Финляндии оттянуть на себя часть сил неприятеля – флота и армии. Но та широко задуманная десантная операция союзников не состоялась по ряду причин, к которым петровское царство отношения не имело.

Апраксину же предстояло с армейскими войсками действовать на южном побережье Финляндии, начиная от Выборга на запад. В его прямом подчинении находился гребной флот, которым командовал контр-адмирал Боцис. Ему предстояло конвоировать транспортные суда с припасами от Кронштадта до Выборга, а затем действовать в шхерах южной Финляндии, разорять «неприятеля без лености». Корабельный флот под флагом Крюйса – вести разведку на море и дозорную службу в Финском заливе.

Апраксин медлил с наступлением на суше. Более многочисленный шведский флот энергично действовал в Финском заливе: он блокировал русский Балтийский флот в Кронштадте. Однако действия в шхерах носили противоположный характер. Гребной флот высадил в тылу у Любикера десант, и тот поспешил отступить в глубь Финляндии, чтобы не быть разбитым.

Войска генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина заняли позицию у Веккелакса, оставленную без боя Любикером. Но вскоре из-за отсутствия провианта и неприступности от природы позиций неприятеля у Ярвикоски русские отошли на исходные позиции. Таким образом, удача в операции, проведенной галерным (гребным) флотом, была сведена на нет. Но мобильные действия его показали большие возможности для высадки десантов в шхерах южного побережья Финляндии. Этот урок оказался весьма полезен для Апраксина уже в ближайшем будущем.

…В 1713–1714 годах, командуя отдельным армейским корпусом, генерал-адмирал Ф.М. Апраксин добился больших успехов: овладел Финляндией, а галерный флот под его командованием – приморскими пунктами, лишив шведов последних баз в Финском заливе. События на суше и на море развивались так.

В кампанию 1713 года задачей нового похода русских войск в Финляндию стал не отвлекающий удар в пользу десантной операции союзников на юге Швеции, а завоевание обширной по территории страны. По мысли царя Петра I, завоеванная Финляндия должна была стать козырной картой, залогом в предстоящих мирных переговорах со Стокгольмом. В действительности оно так и будет.

К тому же Финляндия в годы Северной войной являлась как бы тыловой базой для королевской армии, получая оттуда значительные людские пополнения и в большом объеме провиант. Кроме того, она прикрывала от России собственно Швецию. О значении в войне Финляндии Петр I писал следующее:

«Сие главное дело, чтоб в будущую кампанию как возможно силныя действа с помощи божиею показат и итить не для разарения а чтоб овладеть хотя она нам не нужна вовсе удерживать но двух ради причин главнейших первое, было б что при мире уступить… другое что сия провинция сут теткою Швеции…; нетолко что мяса и протче но дрова оттол и ежели бог допустит летом до Абова то шведская шея мягче гнуца станет».

Апраксин загодя готовился к наступательным операциям 1713 года, обговорив с государем многие ее детали, а главное – задачи. План новой кампании предусматривал совместные, хорошо согласованные действия сухопутных войск, гребного и корабельного флота. До того в Северной войне подобные операции еще не проводились.

Сухопутным войскам (немногочисленным, до 5 тысяч человек) ставилась задача наступать вдоль побережья, от Выборга к Гельсингфорсу (ныне Хельсинки, столица Финляндии), освобождая юг Финляндии от шведских войск. Больших сражений не ожидалось, поскольку армейские силы неприятеля здесь численно большими быть не могли. К действиям на суше можно было без особых сложностей привлечь десантные войска с гребного флота. Их там было в три раза больше, чем сухопутных войск, наступавших по побережью Финского залива.

Галерный (гребной) флот с десантом на борту и запасами провианта должен был сразу же при взламывании льда в Финском заливе идти от Кронштадта к Гельсингфорсу и, поддерживая армейские войска, наступавшие по суше, овладеть этим укрепленным городом. В случае успеха дальше предполагалось захватить портовый город Або, из которого можно было действовать в Ботническом заливе.

Корабельный флот должен был прикрывать действия гребного флота со стороны Финского залива. Проведение каких-либо наступательных действий ему не предписывалось. В морские сражения ему дозволялось вступать только при своем превосходстве в силах: большие парусные корабли были дороги, и их еще имелось мало.

Корабельные силы не тратились, а копились, чтобы задействовать их тогда, когда военные действия будут перенесены на территорию самой Швеции. Кроме постройки кораблей на отечественных верфях, проходила их закупка за границей. Это тоже было заботой Ф.М. Апраксина. В итоге в 1713 году в Финском заливе русские имели 13 (линейных) кораблей и фрегатов, что было в три раза больше, чем в 1712 году.

При ведении боевых действий в Финляндии Ф.М. Апраксину как командующему на суше и на море предписывалось не разорять страну, а довольствоваться контрибуцией, накладываемой на местных жителей. Предполагалось создать прочную продовольственную базу (магазин) в Выборге, поскольку более удобного населенного пункта на побережье Финского залива не находилось.

Провиант приказывалось запасать «в то место, где шхеры начинаются, и оттуда доставлять на бригантинах по всему берегу, где не могут помешать большие шведские корабли». Быстроходные бригантины могли ходить и под парусами, и на веслах. В той операции, которую Апраксин проводил в 1713 году, они оказались незаменимыми провиантскими судами, удобными и для переброски десанта.

За зиму под наблюдением генерал-адмирала было построено 90 бригантин, 50 скампавей, 3 прама, которые к началу апреля прибыли в Санкт-Петербург. Вообще русский гребной флот на Балтике за последние годы численно заметно вырос. Отчасти это объяснялось тем, что корабельный флот Швеции все еще доминировал на море. Доступа же в шхерные прибрежные воды большие глубоко сидящие в воде парусники не имели.

Генерал-адмирал, опираясь на царские повеления, дал русскому гребному флоту четкую организацию. Он был разделен на три дивизии («шквадры», то есть эскадры), каждая из которых имела 1 полугалеру (командный пункт), 20 скампавей, 10 бригантин, 20 карбасов и экипаж пехоты в 5400 человек. Имелись и отдельные отряды гребных судов разного назначения.

Дивизии составляли походный порядок гребного флота: авангардию, кордебаталию и арьергардию. Федор Матвеевич Апраксин в походе возглавлял кордебаталию (центр), которая шла под генерал-адмиральским флагом. В таком порядке русский гребной флот и появился на рейде перед Гельсингфорсом.

Гребные суда же (в каждой из них – до пятидесяти человек и более), равно как и другие меньшие гребные и парусно-гребные суда (полугалеры, скампавеи, бригантины, карбусы, мореходные лодки), хорошо маневрировали в мелководных и извилистых шхерах. Десант и гребцы (в своем большинстве) на русском галерном флоте состояли из солдат армейских пехотных полков, в том числе из гвардейцев Преображенского и Семеновского полков.

Подобную организацию галерного флота переняли шведы, которые называли подобный род войск «береговым», или «армейским флотом». Но гребцами на шведских галерах чаще всего были или русские военнопленные, или осужденные преступники. В морском походе труд галерных гребцов был сродни каторжному.

Когда ледовая опасность на водах Финского залива исчезла, то русский галерный флот в составе 204 судов самых различных классов прибыл из Санкт-Петербурга в Кронштадт. Там он соединился с корабельным флотом, имевшим в своем составе 4 линейных корабля, 2 фрегата, бомбардирский корабль и 2 шнявы. Старшим командиром над соединенным флотом являлся генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин, имевший собственный флаг, который поднимался над тем кораблем, который был его флагманским.

Апраксинский поход вдоль южного побережья Финляндии начался поздней весной, 2 мая 1713 года. Гребная эскадра в своем множестве, выйдя с острова Котлин, прикрывалась корабельным флотом, к которому присоединилась эскадра из Ревеля в составе 3 линейных кораблей и 2 фрегатов. Прикрытие осуществлялось до прибытия к Березовым островам, где флоты разошлись. Апраксин возглавил гребной флот, который нес на борту многотысячный десант.

Гребной флот двинулся вдоль берега Финляндии на запад. Корабельный флот стал выполнять задачу крейсерования у Березовых островов. Ему приказывалось в случае появления в море «сильнейшего противника отступать, равного по силе или более слабого – атаковать, к (форту) Кроншлоту без необходимости не подходить, а ждать возвращения галерного флота».

Дальнейшие события развивались быстро. Гребной флот уже 8 мая появился на виду у Гельсингфорса. Город располагался на полуострове, соединяющемся с материком узким перешейком. Его укрепления состояли из брустверов и трех батарей. Перешеек был усилен ретраншаментом. Вал, опоясывавший город с восточной стороны, представлял собой непрерывную линию. С западной и северо-западной стороны он имел вид флешей с выступами, между которыми находились проходы. По своим фортификационным сооружениям Гельсингфорс был, конечно, не крепостным Выборгом.

В Гельсингфорсе, тогда небольшом по населению городе, располагался шведский отряд силой в 2 тысячи пехоты и 300 кавалеристов. Имелось несколько артиллерийских батарей. Гарнизоном командовал генерал-майор Армфельд. Вблизи Гельсингфорса другие шведские войска отсутствовали.

10 мая весь подтянувшийся гребной флот двинулся в Гельсингфорскую гавань. Для предстоящего боя была отдана диспозиция, явившаяся первым (!) письменным распоряжением в истории русской армии о высадке десанта. Наступление гребного флота сопровождалось сильной артиллерийской перестрелкой с обеих сторон. Главный удар наносился в тыл неприятеля юго-западнее города в основном десантными судами арьергарда.

Артиллерийская пальба вызвала пожар в городе. Когда русский десант высадился на берег, то сопротивления шведских войск он не встретил. Генерал-майор Армфельд, не дожидаясь штурма, оставил Гельсингфорс и ушел к Борго на соединение с корпусом Любикера. В городе трофеями русских стали 4 пушки и боевые припасы. Вся операция по взятию укрепленного Гельсингфорса (но не крепости) заняла 11 часов.

Шведский гарнизон Гельсингфорса преследовали малыми силами, и те смогли отступить с малыми потерями. Причинами того, что отряд Армфельда смог уйти к своим, были следующие: медленная высадка десанта, неудачный выбор места высадки, потеря времени на артиллерийскую дуэль. Сказалось то, что у командования операции не имелось плана города. Апраксин в письме вице-адмиралу Крюйсу писал:

«Правда происходило нам незнание ситуации того места; ежели б подлинно знали, тоб могли всех тамо поймать без великаго труда».

Положение русских, овладевших Гельсингфорсом, оказалось опасным. Корпус генерала Любикера (15 тысяч человек), стоявший у Борго, оказался в тылу десанта, высаженного с гребной флотилии, и теперь угрожал коммуникациям войск Апраксина. Кроме того, реальным виделось прибытие неприятельского корабельного флота к взятому городу, который мог завязать борьбу за него.

Учитывая сложившуюся обстановку, командование приняло решение оставить Гельсингфорс, занять Борго и отбросить от него шведские войска. Десант погрузился на суда гребной флотилии, и та продолжила свое движение по шхерам на запад. На другой же день королевский флот (эскадра вице-адмирала Лиллье) подошел к Гельсингфорсу: шведы нашли город пустым. И, как и русские, удерживать его за собой не стали.

К вечеру 14 мая галерный флот подошел к Борго. Для высадки десанта и атаки войск генерала Любикера была дана диспозиция. В ней указывалось о выделении передового отряда, который должен был «обозначить» назначенные места для высадки авангарда, центра и арьергарда десанта, высаженного в тот же день. Любикер отказался от боя и отошел с корпусом к деревне Мензала, заняв там удобную позицию. Апраксин решил создать у Борго временную базу для русских войск; местом ее стал остров Форсё.

К концу мая десантные войска и гребной флот сосредоточились у Форсё. Сюда же по побережью подошел 7-тысячный отряд кавалерии под начальством генерал-майора князя А.Г. Волконского. Апраксин отправил отряд из 30 скампавей под командованием контр-адмирала Боциса к Гельсингфорсу для наблюдения за эскадрой Лиллье, которая состояла из 8 линейных кораблей, 1 фрегата, 1 шнявы и отряда транспортных судов. Эскадра бросила якорь на Гельсингфорсском рейде.

Когда обстановка прояснилась, было принято решение вновь занять Гельсингфорс совместными усилиями десантных войск, гребного и корабельного флота. Город после занятия предполагалось укрепить. После этого намечался поход к Або и его взятие. В случае защиты города большими силами шведов, предполагалось обойти Або шхерами, высадить в тылу его защитников десант и завязать бой. Однако этот план удалось выполнить только частично.

В ходе той операции должно было состояться сражение двух корабельных флотов. Но оно не состоялось. На пути в Ревель эскадра вице-адмирала Крюйса в составе 7 линейных кораблей, 4 фрегатов и 2 шняв неожиданно встретила три шведских корабля из эскадры Лиллье, посланных на разведку. Во время погони и завязавшегося артиллерийского боя три русских корабля, в том числе флагманский Крюйса, сели на мель, а остальные прекратили бой, дав неприятелю возможность уйти. Два корабля были сняты с мели, а третий, сильно поврежденный, был оставлен экипажем и сожжен.

После этого было принято решение отправить корабельный флот в Кронштадт. Он не принимал участия в повторном занятии Гельсингфорса, поскольку в случившемся деле показал слабую морскую подготовку экипажей кораблей-парусников.

12 июля русские войска и гребной флот под командованием генерал-адмирала Ф.М. Апраксина сосредоточились у Гельсингфорса. На его рейде находилось 16 кораблей, несколько судов с провиантом из эскадры Лиллье. Кроме того, в море недалеко от Гельсингфорса, находился шведский отряд из семи вымпелов (5 кораблей, фрегат и шнява). Когда неприятель обнаружил сосредоточение русских войск у города, его парусники без боя ушли с рейда и заняли позицию у Тверминне, преградив путь русскому гребному флоту к Або и Аландскому архипелагу.

15 июля 1713 года русские войска и гребной флот под командованием Апраксина вторично заняли Гельсингфорс. Теперь было принято решение удерживать город любой ценой, поскольку он имел, как географический пункт, стратегическое значение. С его потерей Швеция лишалась последней базы для своих морских сил в Финском заливе. Отсюда было удобно вести наступательные действия в Финляндии.

Царь Петр I так оценил второе (и окончательное) взятие Гельсингфорса: «Неприятельская эскадра под командой вице-адмирала Лилье из Финского моря выбита… и тако – неприятелю ныне нет ближе гавани, как Готланд и Эланд».

Захватив опять без боя Гельсингфорс, генерал-адмирал Ф.М. Апраксин приступил к его фортификационному укреплению. Были возведены батареи, построены редуты, мелководные проходы между островами, кроме одного, завалены камнями. Началась постройка новой крепости. В Гельсингфорсе был устроен магазин для снабжения армейских войск и Балтийского флота. Город, будущая столица Финляндии, стараниями Апраксина стал обретать новую жизнь.

В августе Апраксин продолжил наступательные операции в Южной Финляндии. 17-го числа русские войска выступили из Гельсингфорса в поход на город Або. Сухопутный отряд численностью в 10–12 тысяч человек под командованием князя М.М. Голицына двигался вдоль берега, гребная эскадра (19 скампавей с десантом, всего около 4 тысяч человек) контр-адмирала Боциса шла к Або шхерами, не теряя связи с берегом.

В укрепленном Гельсингфорсе оставлялся гарнизон в 3 тысячи человек. На соседнем с городом острове Форсби стоял отдельный отряд – около тысячи человек. Команда тыловых транспортов имела в своем составе около 800 человек. Эти силы составляли ближний тыл русских войск, направлявшихся к Або. Больше оставить войск в Гельсингфорсе генерал-адмирал Ф.М. Апраксин не мог, чтобы не лишать себя превосходства в силах над корпусом Любикера.

28 августа русские войска, разбив арьергард отступавшего шведского корпуса, заняли Або. Любикер отвел свои войска к укрепленному Тавастгусу на удобную для себя позицию. В те дни эскадра Лиллье, стоявшая у Тверминне, преградила путь к Або русскому гребному отряду. Это лишило русские войска в Або помощи флотских сил, а также возможности получать продовольствие своевременно и удобно морским путем.

Невозможность держать крупные силы в Або, затруднения с продовольствием и фуражом, а также опасение быть отрезанными от Гельсингфорса заставили Апраксина принять решение отступить на зиму из Або в Гельсингфорс. Сюда же должен был возвратиться как в базу гребной флот. В Або оставлялся небольшой гарнизон, способный удерживать за собой в зимних условиях портовый город.

Однако на этом кампания 1713 года для русской армии и флота в Финляндии не заканчивалась. Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин не решил еще поставленную перед ними государем Петром I задачу разгрома корпуса генерала Любикера (его, неудачника, на этом посту заменил генерал Армфельд). Только в этом случае можно было считать завоеванной большую часть Финляндии.

Русские войска, численностью 14–16 тысяч человек пехоты и кавалерии, выступили в поход в конце сентября. Ими командовал Ф.М. Апраксин, удар наносился по Тавастгусту. Однако бой за него не состоялся. Шведы, узнав о приближении больших сил русских, «пометав пушки, которые в крепости были, в воду», спешно оставили ее и отступили от Тавастгуста на расстояние в 4 мили. Защитой их новой позиции служила сама природа озерного края.

Генерал Армфельд, имевший под командованием около 11 тысяч войск (в том числе 4 тысячи ополченцев-финнов), занял сильную позицию у реки Пелкина (Пелькяне). Эта позиция прикрывала пути на Васу (Вазу, Николайстад) и Таммерфорст (Тампере) и угрожала русским коммуникациям с Гельсингфорсом. В тактическом отношении новая позиция шведов, расположенная между озерами Маллас-Веси и Пелькяне-Веси, была недоступна с фронта и хорошо защищена с флангов. Фронт шведской позиции тянулся на полтора километра. Мост через реку шведы уничтожили.

Русские войска подошли к шведской позиции 2 октября. Проведенная лично Апраксиным рекогносцировка показала, что атаковать неприятеля с фронта невозможно и обойти с тыла тоже нельзя. Позиция от природы смотрелась неприступной. Казалось, что взять ее можно было только с большой потерей людей. Федор Матвеевич писал:

«Просто (с фронта. – А.Ш.) неприятеля атаковать ради зело крепкой ситуации невозможно…» «Обойти с тыла невозможно, зело далеко для великих и долгопротяженных озер…»

Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин в той ситуации блеснул полководческим даром, приняв решение нанести удар десантом в тыл корпусу Армфельда, построив для этого плоты, и одновременно провести демонстративную атаку с фронта через реку Пелкина.

Для совершения обходного маневра был выделен десантный отряд силой в 6 тысяч человек. Командование им вверялось генерал-поручику князю Михаилу Михайловичу Голицыну. Отряду командующим была отдана диспозиция, являвшаяся первым в военной истории России документом для атаки десантом в озерных условиях.

Сражение на реке Пелкина началось на рассвете 6 октября 1713 года. Десантный отряд совершил переправу на плотах через озеро Маллас-Веси. Поднявшийся туман способствовал успешной высадке. Флотилия плотов (лодок нашлось самое малое число) состояла из трех «шквадров». Стремление до минимума сократить время подхода «шквадров» к противоположному берегу озера обязывало десант высаживать широким фронтом, а не в каком-то отдельном пункте.

Шведы, обнаружив русских на «своем» берегу озера (туда подошла правая «шквадра»), направили к месту высадки кавалерию. Завязалась перестрелка. Положение головной части десанта стало еще более тяжелым, когда к месту высадки с плотов подошли два полка шведской пехоты. Бой принял здесь ожесточенный характер.

В то время, когда авангард десантного отряда упорно сражался, рядом высадились его основные силы, которые атаковали шведов во фланг. Одновременно с десантом тремя колоннами начали форсирование реки Пелкина войска под командованием самого Апраксина, стоявшие перед фронтом позиции неприятеля. Кавалерия князя Волконского перешла реку вброд и ударила с тыла по правому крылу расположения корпуса Армфельда. Пехотные полки Головина и Брюса (4 тысячи человек), переправившись на плотах через Пелкину, атаковали в штыки центр позиции шведов.

Теперь сражение велось по всему фронту шведской позиции и в ее тылу. Гремели пушечные выстрелы и ружейные залпы. Стороны ходили в штыковые атаки. Неприятель терпел поражение всюду, уступая русским в огневом бою и рукопашных схватках. Генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин не терял нити управления происходящим. Разбитый корпус Армфельда начал отступать повсюду, стараясь избежать преследования. Преследование вели драгунские полки князя Волконского: шведы, теряя по пути людей, бежали к Васе.

В петровском «Журнале или Поденных записках…» о конце сражения записано так: «И тако… по трех часовом бою от озера и чрез реку изо всех крепостей неприятеля выбили, и полную викторию получили».

На реке Пелкине шведы потеряли 577 человек убитыми, более 233 человек пленными, число раненых не известно. В любом расчете людские потери корпуса Армфельда составили около двух тысяч человек. Трофеями победителей стали 6 пушек, 2 гаубицы и 8 знамен.

Потери русских составили в тот день числом примерно треть от шведских потерь: 673 человека убитыми и ранеными. В истории Северной войны дело на реке Пелкине смотрится большим успехом русского оружия.

В этом сражении генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин действовал как успешный полководец, блестящий тактик. Исследователи отмечают, что он применил новые для того времени способы ведения боя: сочетание фронтального удара с обходом фланга противника путем высадки озерного десанта, решительный штыковой удар, атака колоннами через водную преграду.

После поражения на реке Пелкина шведский корпус отошел к Васе, не делая попыток нанесения ответного атакующего удара. Боевые действия прекратились, хотя стороны присматривали друг за другом. По распоряжению Апраксина русские войска (15 тысяч человек) под командованием князя М.М. Голицына расположились на зимние квартиры в районе Бьёрнеборга, в 120 километрах севернее Васы.

Кампания 1713 года оказалась очень удачной: русские войска с боем и без боя заняли большую часть Финляндии, прежде всего ее юг. Теперь русские утвердились на восточном берегу Ботнического залива и могли угрожать территории самой Швеции высадкой десантов и опустошением ее побережья.

Однако хотя русскими войсками под командованием Апраксина и был захвачен Або, но закрепиться там, создать базу для гребной флотилии и провиантский магазин не удалось. Этому помешал королевский корабельный флот, стоявший у Тверминне и не пропускавший далее на запад отряды шхерных судов с десантом на борту. Десантные войска помочь армейцам у Або не могли.

В ходе Северной войны кампания 1713 года оказалась значимой: к началу 1714 года сухопутная мощь Швеции была уничтожена, в том числе и на земле Финляндии. Теперь исход войны зависел от того, будут ли разгромлены военно-морские силы королевства. Только в таком случае был возможен полный успех. После того как Дания отказалась участвовать в будущей кампании и оказать помощь России своим сильным флотом, намеченный ранее план военных действий кардинально менялся. Петровская Россия могла рассчитывать только на собственные силы, однако было решено продолжать наступление на земле Финляндии.

Генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин принял самое деятельное участие в планировании кампании 1714 года: главным командующим сухопутными войсками и флотом в Финляндии оставался он. Царь Петр I был доволен его действиями и результатами. Предстояло решить проблему с Або, куда должен пройти русский гребной флот с десантом и провиантом на борту. Предстояло занять Аландские острова и начать десантные операции на территории собственно Швеции. Корабельному флоту предстояло закрыть Финский залив для королевского флота.

Сухопутными войсками в Финляндии теперь командовал генерал-поручик князь М.М. Голицын. Ему предстояло окончательно разбить войска генерала Армфельда. Апраксин свои усилия направил на действия гребного флота и десантных войск, так что Голицын в тот год действовал вполне самостоятельно и, самое главное, удачно, результативно.

Голицыным была одержана 19 февраля 1714 года убедительная победа в бою у деревни Лаппола: корпус Армфельда был разбит наголову и, по сути дела, прекратил свое существование как большая сила. Его остатки отступили на север Финляндии. Теперь у шведов на территории этой страны из настоящих крепостей оставался только Нейшлот.

Военный совет с участием генерал-адмирала принимает решение выбить из Нейшлота шведов. Это была сильная крепость. Ее окружала каменная стена неправильной треугольной формы. Западный и северный фронты крепости усиливались казематированными пристройками. Более слабыми виделись укрепления южной и юго-восточной стороны. С южной стороны к Нейшлоту непосредственно примыкало большое Сейминское озеро. К крепости вели только две дороги: из Кексгольма и Лапистранда. Другим путем сообщения являлось озеро.

Нейшлотская крепость в силу своей редкой природной защищенности не требовала большого гарнизона. Он насчитывал в своих рядах 561 человека. Артиллерийское вооружение последней не взятой русскими шведской крепости в Финляндии состояло из 31 орудия.

Проведенная русскими рекогносцировка (разведка) крепости показала, что для ее обложения необходимо было участие армейских сил и речной (лодочной) флотилии. Обширное Сейминское озеро могло стать местом боев на воде, поскольку являлось «инструментом» защиты Нейшлотской крепости. Гарнизон его имел достаточную лодочную флотилию для действий на водах озера. И для того чтобы в случае поражения оставить крепость.

Для осады Нейшлота был сформирован осадный отряд силой в 1686 человек при 30 орудиях. Во главе его был поставлен комендант Выборгской крепости полковник И.М. Шувалов. В особой инструкции от 21 мая ему приказывалось сдать командование крепостью Выборг, следовать к Нейшлоту и после присоединения отряда кавалерии блокировать крепость. И только после этого искать пути к ее плотной осаде, рассылая по округе сторожевые разъезды.

После возведения осадных укреплений Шувалову приказывалось начать артиллерийский обстрел крепости. Штурм ее разрешался лишь как крайнее средство и при условии, что он не будет сопровождаться большими потерями. В диспозиции о том говорилось так:

«Буде же крепость не в таком слабом состоянии, чтоб ее без урону своих людей и без великой тягости достать или неприятеля к сдаче на дискрецию принудить, то принуждать на какую возможно капитуляцию, а именно легче того капитуляции не чинить чтоб, крепость приняв, гарнизон отпустить, куда похотят».

Шувалов с отрядом подошел к Нейшлоту 19 июня. Выполняя указания командования, он сразу же блокировал крепость как с суши, так и со стороны Сайминского озера, в которое вошла лодочная флотилия русских.

После рекогносцировки крепостной ограды было решено вести инженерные работы, подготовляя штурм, с западной стороны. Здесь была устроена первая линия траншей и возведены две батареи. Вторая линия траншей длиной около 150 саженей проходила непосредственно по берегу озера. Она охватывала крепостную стену с севера и была удалена от нее на 80—120 саженей. На ней, как и на первой линии, были установлены две батареи. Для обеспечения правого фланга у острова Сталголм было построено сомкнутое укрепление в виде редута.

На речных судах по Сайминскому озеру была доставлена часть отряда для проведения вспомогательной атаки против северной части крепостной ограды. Здесь осаждающие заложили траншеи и также возвели две батареи. Окопные работы велись около месяца на глазах крепостного гарнизона, который на вылазки не отважился.

Посланный парламентер предложил коменданту крепости капитулировать, но получил отказ. После этого начался артиллерийский обстрел Нейшлота, продолжавшийся пять суток. 29 июля шведы сдались на почетных условиях. Гарнизон после сдачи оружия получил свободный выход и под конвоем был отпущен в Куопио. В крепости русские нашли 18 пушек чугунных, 5 пушек медных и одну гаубицу «разбитую».

В Нейшлотской крепости оставлялся гарнизон в 515 человек пехоты и 318 кавалеристов. Остальная пехота и речные суда выступили к Выборгу, а кавалерия отошла к Кексгольму. Осада Нейшлота в Северной войне стала единственной инженерной атакой, проведенной русской регулярной армией на территории Финляндии.

…В самом начале следующего, 1714 года Федор Матвеевич Апраксин сопровождал государя в его поездке в Ревель. Там Петр I вместе с генерал-адмиралом участвовали в торжественной закладке военной гавани, на которую в скором времени будет базироваться часть кораблей-парусников Балтийского флота. Ревель станет для него третьей базой после Санкт-Петербурга и Кронштадта.

В новой кампании основная тяжесть ведения военных действий легла на морские силы. В их состав входили многотысячные десантные войска. 9 мая русский гребной флот под флагом генерал-адмирала Ф.М. Апраксина вышел из Санкт-Петербурга к Кронштадту. В дальнейшем ему предстояло действовать у побережья совместно с армейскими войсками генерал-поручика князя М.М. Голицына.

В середине мая гребной флот под прикрытием парусного флота (6 линейных кораблей, 5 фрегатов, 3 шнявы и несколько малых судов) под флагом царя Петра I направился к Гельсингфорсу. Достигнув Выборга, флоты разошлись: корабельный во главе с государем пошел в Ревель, гребной – вдоль шхер в Гельсингфорс. Таким стал пролог славной в истории военно-морского флота России баталии у мыса Гангут на самом выходе из Финского залива. День битвы на море стал для Отечества викториальным днем.

Славу флотоводца сподвижник Петра Великого генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин заслужил в 1714 году, когда командовал гребным флотом в Гангутском морском сражении, которое в одночасье внесло перелом в войне на водах Балтики.

Гангутское морское сражение произошло 27 июля (по новому стилю – 8 августа) у полуострова Гангут (Ханко), который от берега Финляндии далеко вдавался в Финский залив, разрезая на части шхерное прибрежье этой страны.

В конце июня 1714 года русский гребной флот (на то время боевая основа морских сил России на Балтийском море) в составе 99 скампавей (малых галер), имея на своем борту 15 тысяч человек десантных войск под командованием генерал-адмирала Ф.М. Апраксина, получил царский приказ выйти в море. Ему ставилась следующая задача: направиться в порт Або (в 100 км к северо-западу от Гангута) на западном берегу Финляндии и доставить туда десант для усиления русского гарнизона в городе. Намечались наступательные операции на суше, в которых должен был участвовать и гребной флот. Ему предстояло действовать вдоль морского побережья, в Або-Аландских шхерах и Ботническом заливе.

Выйдя из Санкт-Петербурга, двигаясь по кромке финских шхер, гребной флот подошел к мысу Гангут. Он был вынужден остановиться у его восточного берега в бухте Тверминне, так как южнее мыса путь ему преградил шведский королевский флот (15 линейных кораблей, 3 фрегата, 2 бомбардирских корабля, отряд гребных судов). Командовал неприятельским флотом опытный вице-адмирал Г. Ватранг.

Шведы обладали сильной корабельной артиллерией крупных калибров, в то время как на скампавеях и других гребных судах стояли только малокалиберные пушки, для морской баталии малопригодные и к тому же далеко не стрелявшие. То есть противник имел серьезное (можно даже сказать – полное) преимущество в силе артиллерийского огня.

Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин, проведя рекогносцировку и оценив опасную ситуацию у мыса Гангут, послал в Ревель, где в то время находился царь Петр I, следующее донесение:

«Доношу Вашему Величеству, что мы с двумя частями гребного флота в прошедший праздник в 6 часов пополудни прибыли в залив Тверминне. 1 июля я с генералом Вейде и с нами гвардии подполковник и майоры ходили на шлюпках для осмотра шведского флота. От него были за целую милю и видели у Гангута (дальше шло перечисление парусников и малых судов. – А.Ш.), между ними немалое число провиантских судов или мужицких шкутов, подлинно рассмотреть не могли.

К Гангуту от Тверминна между каменными островами путь безопасный. Но как всего не могли рассмотреть, то завтра, взяв два или три батальона Преображенских солдат, пойдем сухим путем к Гангуту, где можно будет сделать батарею (и) обстоятельный чертеж. Ждем немедленного указа, чтобы нам праздными не быть.

1714 июля 2 дня. Ф. Апраксин».

Прибывший 20 июля на фрегате «Святой Павел» к гребному флоту в Тверминне царь Петр I устроил военный совет, на котором генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин выступил за прорыв мимо мыса Гангут. Последнее слово на военном совете принадлежало, разумеется, государю, и он предложил, внимательно выслушав всех присутствовавших, свой план морского сражения, вернее – прорыва мимо флота Швеции в шхеры за западным берегом мыса Гангут.

Не желая рисковать корабельным флотом, прорыв осуществлялся по воле Петра I только одним гребным флотом, которым командовал генерал-адмирал Апраксин. Это, как показали последующие события, было разумным, вполне оправдавшим себя решением.

Царь Петр I решил перебросить небольшое число скампавей в шхерный район севернее Гангута через узкий перешеек полуострова (всего 2,5 километра), чтобы «учинить неприятельскому флоту диверсию», зайти ему в тыл, вызвать замешательство и расстроить планы противника. Государь приказал строить переволоку, то есть деревянный настил, по которому можно было перетаскивать скампавеи.

На мыс Гангут были высажены рабочие команды. Такая работа (стук многих топоров, повал деревьев) не стала секретом для шведов, о чем и было доложено командующему королевским флотом, который сразу понял всю опасность затеи русских. Ватранг имел приказ не выпускать русских из Финского залива любой ценой.

Вице-адмирал Г. Ватранг решил и там преградить путь русскому гребному флоту. По его приказу отряд шведских гребных судов (1 фрегат, 6 галер, 3 шхербота; всего свыше 900 человек, 116 орудий) под командованием контр-адмирала Н. Эреншельда занял позицию в Рилакс-фьорде, к северо-западу от Гангутского мыса. Шведы изготовились там уничтожать суда противника на западном конце переволоки при их спуске на воду.

Еще до боя можно было сказать, что замысел Петра I воспользоваться переволокой неприятелем срывался. Тем временем вице-адмирал Г. Ватранг, понимая свое превосходство в силах, перешел к активным действиям. Флотоводец короля Карла XII без промедлений отправил большую часть шведского флота (8 линейных кораблей, 2 бомбардирских корабля) под командованием вице-адмирала Лиллье на юго-восток для нанесения удара по главным силам русского гребного флота, расположенных у Тверминне.

Под командованием вице-адмирала Ватранга у Гангутского мыса осталось 7 линейных кораблей и 2 фрегата. Они должны были не допустить русского гребного флота в Абоские шхеры. Здесь шведские корабли были построены в одну линию от берега поперек плеса.

Это была серьезная ошибка командующего флотом Швеции: он по своей воле раздробил его на три части. Да так, что в случае сражения ни одна из них не поспевала прийти на помощь другим. А на море устанавливался полный штиль, и слабеющий ветер переставал наполнять паруса. Парусники неподвижно застыли на морской глади.

Все это знали царь Петр I и его генерал-адмирал Ф.М. Апраксин. Они видели, как разделенный надвое корабельный флот Швеции замер на водной глади перед мысом Гангут, лишенный двигаться самостоятельно, под парусами. Было принято решение прорываться мимо Гангутского мыса отдельными отрядами на максимальной скорости для гребных судов. Здесь шведские корабли стояли максимально близко от берега, насколько позволяла глубина. Установившееся на море безветрие парализовало действия Ватранга.

26 июля в 8 часов утра авангард русского галерного флота в составе 20 скампавей с десантом на борту под командованием капитан-командора М.Х. Змаевича получает боевой приказ. Приказ требовал: пользуясь установившимся штилем, прорваться к Рилакс-фьорду и блокировать там гребной отряд контр-адмирала Н. Эреншельда. Прорыв осуществлялся мористее, те есть дальше от берега и кораблей неприятеля, вне досягаемости их артиллерийского огня.

Отряд Змаевича, полностью находясь вне досягаемости огня корабельных пушек вражеского флота, на полной скорости прорвался мимо мыса Гангут и ушел в шхеры западнее его. Змаевич прошел мористее шведской эскадры и, заняв позицию у острова Лаккисёр, заблокировал отряд Эреншельда. Теперь с устройством переволоки можно было не спешить.

Вице-адмирал Г. Ватранг приказал спустить шлюпки и с помощью их буксировать линейные корабли ближе к мысу Гангут, к месту прорыва, но было уже поздно. Сильный артиллерийский огонь с кораблей королевского флота не причинил вреда прорвавшемуся авангардному отряду Змаевича: ядра не долетали до русских скампавей.

Вслед за авангардом тем же способом осуществил прорыв сторожевой отряд бригадира П.Б. Лефорта (племянника генерал-адмирала Франца Лефорта) в составе 15 скампавей. После прорыва этих двух отрядов надобность в переволоке полностью отпала; рабочие команды отозвали с Гангутского мыса.

Отряд капитан-командора Змаевича во время обхода полуострова Гангут встретил шведский отряд шаутбенахта Таубе (1 фрегат, 5 галер, 6 шхерботов), шедший на соединение с главными силами Ватранга. Ошибочно считая, что перед ним весь русский гребной флот, шаутбенахт, не принимая боя, повернул обратно к Аландским островам.

В тот же день прорвавшиеся мимо Гангута отряды гребного флота блокировали отряд контр-адмирала Эреншельда, стоявшего в Рилакс-фьорде в ожидании, когда русские начнут спускать свои суда с переволоки. Эреншельд связи с Ватрангом не имел.

Королевский флотоводец, считая, что следующие отряды русских гребных судов будут прорываться таким же путем, то есть мористее шведского флота, приказал Лиллье соединиться с главными силами, что им и было выполнено. Корабли Ватранга, выстроившись в две линии, отошли от берега и тем самым освободили прибрежный фарватер. Они смогли маневрировать благодаря буксировке шлюпками и тому, что ветер стал немного наполнять паруса.

Это было то, чего ожидали в лучшем случае Петр I и генерал-адмирал Ф.М. Апраксин: они не замедлили воспользоваться ошибкой противной стороны. Было принято решение остальным скампавеям гребного флота прорываться, идя ближе к берегу Гангутского мыса. Прорыв начался на рассвете, в 4 часа утра 27 июля.

Русские скампавеи с десантом на борту в кильватерном строю двигались на предельной скорости колонной, состоявшей из трех отрядов. В авангарде шел отряд генерала А.А. Вейде, за ним следовала кордебаталия Ф.М. Апраксина (здесь находился царь Петр I), в арьергарде шел отряд генерал-поручика князя М.М. Голицына. О том, как развивались события, в «Гистории Свейской войны» записано так:

«И в 27 день поутру генерал-адмирал граф Апраксин со всем при нем будущим флотом, с полунощи пошед и того ж утра приближася к неприятелю, указ дал пробиватца сквозь оного, не огребая кругом. Что, с помощию Божиею, и учинено, и так безвредно, что только одна галера стала на мель, которую неприятель взял. А протчия все как суды, так и люди без вреда прошли, хотя со всего неприятелского флота стреляли по наших надмеру жестоко, от которой стрелбы у одного капитана ногу отбили.

А когда адмирал прошол, тогда репортовал ево капитан-командор Змаевич, что он блаковал неприятеля…»

Прорыв главных сил русского гребного флота мимо Гангутского мыса осуществлялся под звуки артиллерийской канонады с кораблей королевского флота. Ватранг и Лиллье оказались в той ситуации бессильны что-либо сделать, хотя пушкари шведов пороха не жалели. Единственным успехом шведов в тот день стал захват русской галеры «Конфай», которая «выскочила на мель», отклонившись от общего курса движения.

В Рилакс-фьорде русский галерный флот соединился воедино. Теперь перед ним стояла задача уничтожить корабли контр-адмирала Эреншельда, оказавшегося в западне: Ватранг с королевским флотом, находясь не столь далеко от места предстоящего морского сражения, на помощь Эреншельду прийти никак не мог.

Эреншельд занял сильную позицию в узком заливе Рилакс-фьорд. Он умело расположил свои корабли полумесяцем по вогнутой линии. Оба его фланга упирались в скалистые острова. В первой линии в центре стоял 18-пушечный фрегат «Олифант», по сторонам его по три галеры (16– и 12-пушечные), каждая из которых по численности экипажа и количеству орудий заметно превосходила русскую скампавею. Во второй линии стояло 3 шхербота (два 6-пушечных и один 4-пушечный). Численность судовых команд доходила до 941 человека (в том числе 25 офицеров) при 116 орудиях.

27 июля, после того как контр-адмирал Н. Эреншельд решительно отверг предложение о добровольной сдаче (к нему был послан генерал-адъютант Ягужинский), на военном совете было решено без промедлений атаковать шведский гребной отряд:

«Тогда генерал-адмирал приказал авангарду, которым командовал корабельный контр-адмирал (царь Петр I) и генерал Вейде, атаковать неприятельскую эскадру».

Малая площадь Рилакс-фьорда, наличие в нем подводных камней и отмелей не позволяло развернуть боевую линию из многих гребных судов. В атаку могло пойти столько скампавей, сколько позволяло им ломать весла друг у друга и не выталкивать крайние на камни и отмели тех островов, между которыми стоял отряд Эреншельда. Атака с тыла была невозможна по тем же причинам.

Поэтому для атаки с фронта выделялось всего лишь 23 полугалеры скампавеи. На них находилось (команды и десант) 3500 человек и 160 малокалиберных орудий. Атакующий авангард был разделен на три группы: в центре 11 скампавей, на обоих флангах уступом вперед, в две линии, по 6 скампавей.

Все остальные гребные суда составляли резерв: они могли вступить в бой только при условии, что в атакующей линии для них появится место, то есть заменить сильно поврежденную или потопленную неприятелем скампавею. Гребной флот был развернут в три боевые линии: авангард, кордебаталия и арьергард.

Командование атакой взял на себя царь Петр I, его помощником был назначен генерал-лейтенант А.А. Вейде. Генерал-адмиралу Федору Апраксину вверялись главные силы галерного флота, которые составляли второй эшелон и одновременно находились в готовности отразить удар королевского флота со стороны моря: мог задуть ветер и наполнить паруса вражеских кораблей. На поле морского боя апраксинская скампавея стояла сразу за царской скампавеей.

Атака началась в 3-м часу дня и продолжалась до 5 часов. В ходе боя 4 скампавеи были направлены в обход острова Сведьехольм для атаки противника с тыла. После продолжительной артиллерийской перестрелки русские скампавеи ринулись вперед на абордаж со шведскими судами. Две первые атаки шведы отбили огнем корабельной артиллерии. Построение судов отряда Эреншельда затрудняло подход к ним и их абордаж. Атакующие оказались под перекрестным огнем, который велся шведами одновременно с первой и второй линий.

Направление удара пришлось менять. Третья атака была предпринята против фланговых галер шведского отряда, что не позволило противнику использовать свое преимущество в артиллерии: эффективность ее огня сразу заметно упала. Теперь шведы при ведении перекрестного огня стали поражать свои же суда. Сблизившись с противником, русские повели сильную ружейную стрельбу. После этого начался абордажный бой. Последние выстрелы из шведских пушек были сделаны в упор.

Царь Петр I, который командовал Гангутским морским сражением, отмечал: «Воистину нельзя описать мужество наших, как начальных, так и рядовых, понеже абордированье так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым от пушек разорваны».

На всю баталию, разыгравшуюся в Рилакс-фьорде у мыса Гангут и закончившуюся победой русских, ушло около трех часов. В результате упорного рукопашного боя все десять шведских судов были взяты на абордаж. Среди пленных оказался и контр-адмирал Н. Эреншельд: его флагманский фрегат «Элифант» был захвачен последним.

О пленении Эреншельда в «Гистории Свейской войны» рассказывается так: «Шаутбенахт, спустя флаг, скочил в шлюпку с своими гранадеры и хотел уйтить, но от наших пойман, а именно: Ингермоландского полку от капитана Бакеева с гранодеры».

В Гангутском морском сражении потери шведов составили: 361 убитый, 580 пленных, среди которых оказалось 350 раненых. Потери победителей составили: 127 убитых, 341 раненых, всего 468 человек.

Пока в Рилакс-фьорде шло морское сражение, королевский флот в Финском заливе перед мысом Гангут оказался свидетелем полного поражения шведов. Когда задул ветер, флот вице-адмирала Г. Ватранга 28 июля взял курс к берегам Швеции, проходя мимо Аландских островов. Трофеем шведов стало только одно гребное судно противника, севшее во время прорыва на мель.

Победа в Гангутском морском сражении была достигнута во многом благодаря флотоводческому таланту царя Петра I и генерал-адмирала Ф.М. Апраксина, преимуществу гребного флота над корабельным флотом при действиях в финских шхерах. Победа показала высокие морально-боевые качества русских офицеров, моряков и морских солдат десанта. Здесь следует отметить, что в сражении участвовали оба петровских «потешных» полка лейб-гвардии – Преображенский и Семеновский в роли десантников и гребцов. Примечательно, что при Гангуте русский гребной флот нанес поражение части сил корабельного флота Швеции, имевшей в том деле общее превосходство.

В отечественной истории Гангутское морское сражение стало первой крупной победой русского флота. Она позволила в самом скором времени завоевать полное господство на водах Финского и Ботнического заливов. И перенести боевые действия на территорию самой Швеции. Это стало одним из решающих условий победы петровской России в Северной войне.

О том, что победа при Гангуте имела большое военно-политическое значение, писалось многими отечественными историками. Так, по словам А.З. Мышлаевского, «Россия по праву стала занимать место в ряду морских держав. Проводя параллель, можно сказать, что Гангут для флота был тем же, чем была Лесная для сухопутной армии».

Гангутское морское сражение стало образцом совместных действий армейских и флотских сил в прибрежных наступательных операциях. Такие операции были подчинены единой цели и согласованы по месту и времени. Во всех отношених сражение на море у мыса Гангут обогатило русское военное искусство.

Как отмечал тот же историк А.З. Мышлаевский, Гангутская победа «соединила внутренней связью две разные категории наших вооруженных сил, связала их узами боевого крещения и упрочила их единение, отражение которого встречается в дальнейших судьбах русских военных сил».

Победа при Гангуте имела далеко идущие последствия. Он произвела сильное впечатление на Швецию: в Стокгольме поняли, что королевский флот уже не хозяин вод Балтики и теперь пора думать о защите собственной территории от ударов с моря. На побережье Швеции стали возводить укрепления, а к столице стягивать войска. В ополчение ставили всех, кто был способен держать в руках оружие.

Корабельные эскадры Ватранга и Лиллье отошли к Стокгольму на прикрытие морских подступов к городу. Отряд Таубе, ушедший от Гангута к Аландам, после прорыва русских морских сил в Ботнический залив оставил эти острова и вернулся в Швецию. Там больше не помышляли о вторжениях в Финский залив.

После Гангутской победы началось занятие большого по протяженности малонаселенного финского берега Ботнического залива, но имевшего ряд удобных мест для базирования флота, прежде всего гребного, для действий в шхерах: «Августа в 1 день… генерал-адмирал пред полуднем со всем флотом галерным пошел к Абоу».

Русский галерный флот с десантом на борту, руководимый генерал-адмиралом Ф.М. Апраксиным, без боя 3 августа вечером занял город Або и Аландский архипелаг. Было принято решение укрепить Аланды, чтобы в случае попыток шведов вернуть острова, можно было отбить нападение. Аландский архипелаг с севера сторожил вход в Финский залив.

Морские силы Апраксина стали занимать восточное побережье Ботнического залива. Отряды скампавей двинулись к Васе. Оттуда десантные войска совместно с кавалерией, выступившей из Тавастгуса, должны были разбить на севере Финляндии остатки корпуса генерала Армфельда. 6 тысяч шведских войск стояли в Брагенштадте, а 800 человек кавалерии – в Нью-Карлеби.

В сентябре русский гребной флот прибыл в Васу. При приближении русских шведы без боя оставили Нью-Карлеби и Гамле-Карлеби. Генерал Армфельд отступил в Торнио. После этого вся Финляндия, кроме ее северо-востока, была занята русскими войсками. Царь Петр I не раз поздравлял деятельного генерал-адмирала Ф.М. Апраксина с успехами в водах и на суше в Финляндии.

Готовилась десантная операция («диверсия») на побережье Швеции. Для этой цели был сформирован отряд гребных судов с десантом под командованием генерал-майора А.А. Головина. В сентябре девять его скампавей отплыли к шведским берегам. Десант (1 тысяча человек) без боя занял город Умео, спешно покинутый отрядом генерала Рамза и жителями. Недостаток продовольствия, ненастная погода заставили Головина закончить операцию по «опустошению» шведского побережья, и в середине октября он возвратился обратно.

…В последующие годы – 1715 и 1716 – генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин, как флотоводец, во главе корабельного флота действовал в Балтийском море. Был совершен поход к берегам союзной Дании, осуществлена высадка десанта на остров Готланд, но шведских войск там уже не было.

В 1715–1719 годах, на финише Северной войны генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин руководил морскими и десантными операциями на Балтийском море. Десантные операции проводились с целью принуждения Швеции к миру: отряды русских войск высаживались на побережье самого королевства. Захватывались населенные пункты, велись бои с гарнизонами местных войск, разрушались железоделательные и пушечные заводы, мосты, истреблялись морские суда, сжигались запасы корабельного леса.

Из наиболее крупных операций такого рода большую значимость имели высадка десанта на оба берега пролива Стокэунд, ведущего к Стокгольму. В том деле в ходе 5-часового боя десантники наголову разбили войска, прикрывавшие столицу Шведского королевства. Во главе корабельного флота Апраксин проводил крейсерские операции в Финском заливе. Однако шведские эскадры пока не появлялись перед Аландами.

Из донесений генерал-адмирала и командиров отдельных десантных отрядов в 1719 году «о разорении на шведском берегу неприятельских местечек и железных заводов и при них слобод, мыз, деревень, учиненных в течение июля месяца», Петр мог считать цель кампании достигнутой.

Апраксин из шведского Норчепинга в донесении царю от 30 июля, что, по приблизительному расчету, неприятелю сделано убытку от разорений на «много» миллионов. В то лето только один десантный отряд генерал-майора П.П. Ласси предал огню на берегах Швеции в общей «сложности 5893 двора». Так шло «подталкивание» Стокгольма к миру с Россией, убеждение его в том, что война им проиграна уже давно.

В мае 1719 года на Балтике произошло событие, которое заставило шведов по-новому оценить боевые возможности русского корабельного флота. Да и не только шведов, но и англичан, неверных союзников Стокгольма. Речь идет об Эзельском морском сражении, которое связано с именем Ф.М. Апраксина. Дело обстояло так.

Переговоры о мире на Аландах все откладывались по вине Стокгольма, а шведский манифест о запрете торговли с Россией (принятый в апреле 1719 года) действовал, ревельской эскадре было приказано провести поиск у острова Эзель. Капитан-командор Я. фон Гофт (Фангофт), командуя 3 линейными кораблями, 3 фрегатами и пинком, провел крейсерский рейд, в ходе которого арестовал 13 шведских торговых судов. От пленного шведского шкипера были получены сведения о том, что из Пиллау в Стокгольм направляется отряд кораблей королевского флота для охраны купеческого каравана от русских крейсеров.

Получив такие сведения, генерал-адмирал Ф.М. Апраксин приказал эскадре из четырех 52-пушечных кораблей («Портсмут», «Девоншир», «Рафаил», «Ягудиил» и шнява «Наталия») выйти с Ревельского рейда на поиск отряда шведских кораблей. Командование эскадрой было возложено на капитана 2-го ранга Н.А. Сенявина (Синявина).

24 мая 1719 года в 3 часа утра на траверзе острова Эзель шедшие головными корабли «Портсмут» (командир – Сенявин) и «Девоншир» (капитан – К.Н. Зотов) обнаружили шведский отряд в составе линейного корабля, фрегата и бригантины. Не дожидаясь подхода всей эскадры, они начали преследование и, настигнув неприятеля, завязали бой. Артиллерийская дуэль шла с 5 до 9 часов утра. В ней приняли участие и подоспевшие «Рафаил» и «Ягудиил», особенно отличился второй из них. В итоге вражеский флагман потерял все мачты и был вынужден спустить флаг.

В ходе Эзельского морского сражения в плен были взяты 52-пушечный линейный корабль «Вахмейстер», 32-пушечный фрегат «Карлус-Кронванен» и 12-пушечная бригантина «Бернгардус», 376 рядовых чинов, 11 офицеров, в том числе командовавший отрядом капитан-командор А. Врангель. Их экипажи потеряли 50 человек убитыми и 14 ранеными. Потери русской эскадры составили убитыми 3 офицера и 6 матросов, ранено было 9 человек. Апраксину было о чем докладывать государю, который восторженно воспринял весть о виктории, добытой в открытом море.

Сражение у острова Эзель показало превосходные боевые качества русского корабельного флота, в чем была и заслуга генерал-адмирала Ф.В. Апраксина. Немало обрадованный царь Петр I оценил это сражение как «добрый почин российского флота». И повелел в честь долгожданной такой победы учредить памятную медаль.

Апраксин как командующий Балтийским флотом был одним из разработчиков плана кампании 1719 года. По этому вопросу с 26 по 28 июня того года заседал Генеральный совет. На нем перед корабельным и гребным флотом были поставлены конкретные задачи. Прежде всего, предписывалось произвести разведку в шхерах Ботики (Ботнического залива), то есть у берегов самой Швеции. Парусный флот направлялся к Аландским островам, чтобы под его прикрытием гребной флот приступил к военным действиям против шведского побережья.

Гребной флот разделялся на «две партии». Одна из них начинала действовать в районе города Евле, чтобы отвлечь от Стокгольма внимание и силы неприятеля. После этого вторая «партия» гребного флота начинала действовать в окрестностях Стокгольма по обе стороны от него. Если же столица будет не укреплена, то предписывалось «напасть на столичное место».

Парусный флот выделял из своего состава два отряда. Один из них должен был крейсировать от Дагерорта до Готланда и наблюдать за шведской эскадрой в Карлскруне. Другой отряд, более сильный (9 линейных кораблей, 2 фрегата и малые суда), наблюдал за эскадрой, стоявшей в Стокгольме, предупреждая там соединение двух частей шведского корабельного флота.

Разведка, проведенная у берегов Швеции, сразу же внесла коррективы в план военной кампании. Стало известно, что шведские эскадры уже соединились: 19 линейных кораблей встали в шхерных проходах у крепости Ваксхольм, преграждая путь к Стокгольму. В силу этих сведений командование русским Балтийским флотом отметило, что «ежели б так нарочитый флот был в состоянии в море дать баталию, то почто бы так глубоко внутрь заходить?»

Апраксин сделал вывод: королевский флот занял оборонительную позицию для защиты столицы с моря. Поэтому русскому парусному флоту предписывалось не становиться сразу в гавань у острова Лемланд Аландского архипелага. Ему надлежало подойти к шхерным проходам и лавировать на виду у неприятеля, чтоб тот «вышел на баталию». Если шведы не выйдут, то, следовательно, их корабли будут стоять в бездействии, охраняя шхерные проходы к Стокгольму.

России предстояли самые активные действия на Балтике. Задумывалось начать кампанию с морского сражения парусных флотов. В случае пассивности королевского флота, не принявшего вызов, предписывалось начать действия гребным флотом с десантом на борту. На севере наносился отвлекающий удар, а затем десанты высаживались близ столицы Швеции, куда были стянуты основные армйские силы страны.

В конце июня 1719 года корабельный и гребной флоты соединились у полуострова Гангут и оттуда направились на Аланды к острову Лемланд. 6 июля 132 галеры (скампавеи), 100 островных (мореходных) лодок, на борту которых находилось 26 тысяч десантных войск, прибыли к Лемланду. Во главе этой гребной армады стоял генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин, облеченный полным царским доверием.

Через два дня, 8 июля, к Лемланду подошел парусный флот, в составе которого находилось только одних линейных кораблей 21 единица с общим вооружением в 1236 орудий. На острове оборудуется временная база флотов. К западу и югу от Аландского архипелага высылаются четыре дозорных корабля под командованием Н.А. Сенявина.

Но шведский флот перед Аландскими островами не показывался. Дело было в том, что в Стокгольме не знали, где будут действовать десанты русских, и поэтому королевский флот был вынужден охранять все побережье Швеции. К тому же ожидалось прибытие английского флота, на который возлагались большие надежды: Британия проявляла открытую враждебность к России. Могло случиться, что на водах Балтики появится союзный англо-шведский флот.

9 июля 1719 года на острове Лемланд состоялся военный совет, на котором было решено идти «на швецкую сторону для воинских действ». Царь Петр I перед походом выдал генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину как командующему гребным флотом инструкцию, в которой указывалось, что надо «истреблять» военные и промышленные объекты, а «людей не токмо не брать, но не грабить с них и ничем не досаждать, но внушать, что мы воюем для того, что сенат их не склонен к миру».

В петровской инструкции Апраксину под страхом смертной казни запрещалось касаться шведских «церквей». Купеческие суда, кроме английских, голландских и французских, велено было под конвоем приводить на Аланды, а старые и строящиеся суда сжигать на месте.

В инструкции предусматривалась атака и самого Стокгольма, но в случае трудностей гребному флоту с десантом на борту предписывалось разделиться на два отряда и совершить набег на вражеский берег между Стокгольмом и Норчёпингом. Отрядам в таком случае предстояло наступать навстречу друг другу: одному от Стокгольма, другому от Норчёпинга.

Инструкция являлась не чем иным, как стратегическим планом действий сил флота и армии (десантных войск) против Швеции на ее территории. От успеха реализации ее положений зависело то, насколько скоро Стокгольм пойдет на мир на условиях победителя в длительной войне. То есть на условиях России.

К берегам Швеции русский объединенный флот двинулся к берегам Швеции 10 июля. Однако штиль задержал парусный флот, что заставило его вернуться к острову Лемланд, к своей временной базе. В такой ситуации гребному флоту, продолжавшему поход, предстояло дальше действовать вполне самостоятельно. И в самой сложной ситуации надеяться только на себя.

На следующий день, 11 июля от Лемланда в открытое море вышла эскадра под командованием Сенявина в составе 7 кораблей. Она имела задачу вести разведку шведского флота. В дальнейшем крейсерством занимался дозор из 4–5 кораблей, прикрывавший действия гребного флота у побережья Швеции.

Неожиданного появления апраксинской гребной армады у шведских берегов не случилось. Сторожевые посты на береговых высотах сигнальными огнями возвестили о появлении русских. В первую очередь эта тревожная весть пришла в королевский дворец Стокгольма.

Действия гребного флота генерал-адмирала Ф.М. Апраксина, по сути дела оставшегося без надежного прикрытия корабельного флота, проходили в накаленной международной обстановке. В конце июня английская эскадра адмирала Джона Норриса в составе двух 80-пушечных, двух 70-пушечных, трех 60-пушечых, трех 50-пушечных, одного 40-пушечного, одного 20-пушечного и двух легких кораблей прибыла в Зунд.

Секретным приказом английского короля адмиралу Джону Норрису предписывалось соединиться с флотом Швеции и действовать совместно «таким образом, какой, по вашему мнению, является наиболее эффективным, чтобы уничтожить царский флот». Англия бесплодно пыталась силой помешать России вести войну со Швецией.

В августе адмирал Норрес получает из Лондона правительственную депешу. Флотоводцу в ней указывалось, что уничтожив русский флот, он оказал бы тем самым величайшую услугу Британии. Затем адмирал получает новое подтверждение приказа короля Георга I: после подписания союзного договора со Швецией соединить свои силы с ее флотом и «предпринять все, что в Ваших силах, чтобы уничтожить русский флот».

Приказ английского монарха давал все права адмиралу Джону Норрису начать морскую войну против России. Или, иначе говоря, Англия была готова стать союзницей Шведского королевства в уже фактически проигранной им Северной войне. Лондон не мог допустить того, что мирные переговоры начнутся без его посредничества.

Адмирал Норрис, человек осторожный, старавшийся все предусмотреть заранее, не торопился покидать пролив Зунд и заканчивать подготовку к походу к российским берегам. Он понимал, что соотношение морских сил на Балтике пока складывается не в его пользу. А рисковать своей репутацией и кораблями вверенной ему эскадры он не желал. К тому же он знал, что представляет сегодня новопостроенный парусный флот царя Петра I: это была сила, с которой не считаться было просто нельзя. Приходилось учитывать и то, что русский флот, как парусный, так и гребной, по делам на водах Балтики имел способных и решительных адмиралов.

А письма из Лондона все шли и шли на английскую эскадру, стоявшую без движения в проливе Зунд у берега Дании. Политики всячески «подталкивали» королевского флотоводца. Так, в первый день сентября правительственный статс-секретарь Стенгоп не без заметного раздражения писал адмиралу Джону Норрису:

«Вы должны употребить все усилия, чтобы нанести московитскому флоту всяческий ущерб – услуга, больше которой не может быть оказана Вашей родине, и в выполнении которой я желаю Вам всяческих успехов».

Враждебность англичан была ясна, равно как и появление флота «владычицы морей» в водах Балтики. Однако это не испугало ни царя Петра I, ни его флотоводца генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. Тот приступил к реализации задуманного плана принуждения Стокгольма к заключению мирного договора и окончанию Северной войны за столом переговоров, которые шведская сторона перед этим раз за разом срывала и систематически затягивала.

Гребной флот под флагом Ф.М. Апраксина 11 июля стал на якорь у острова Капельшер, находившегося на стокгольмском фарватере от моря к материку. На следующий день генерал-адмирал отправил отряд генерал-майора Петра Петровича Ласси (Леси) в составе 21 скампавеи и 12 островных лодок с 3,5-тысячным десантом на борту для разведки и высадки десанта севернее Стокгольма. По пути следования были захвачены на море три шведа, в том числе лоцман. Их срочно доставили к Апраксину: лоцман рассказал многое, что хотел услышать от него русский адмирал.

13 июля главные силы гребного флота в составе 96 скампавей, 60 островных лодок, которые несли на борту свыше 20 тысяч войска (больше армейского корпуса!), ведомые опытным лоцманом, направились юго-восточнее корабельного фарватера. Этот путь имел свои выгоды. Идя вдоль стокгольмских шхер, русские суда имели впереди себя открытый горизонт, а со стороны моря, защищаемые группой островов от попыток нападения шведского корабельного флота, стоявшего у Стокгольма, могли осуществлять связь с русскими крейсерами. Такая связь благодаря стараниям Апраксина была отлажена.

15 июля гребной флот генерал-адмирала Ф.М. Апраксина беспрепятственно стал на якорь в 3–4 милях от крепости Даларё, расположенной на материке в 30–35 километрах восточнее столицы Швеции. От крепости к Стокгольму вели два пути – берегом и водой, узким проливом. Их надлежало разведать.

На совещании у генерал-адмирала было решено послать берегом небольшой отряд («партию») казаков и 500 человек на островных лодках. Казаки должны были вести разведку, а отряд на островных лодках – исследовать водный путь. Апраксин требовал от высылаемого отряда продвинуться к Стокгольму вплоть до городских пригородов, но в «азарт себя не давать», то есть не увлекаться, а посеять панику, насколько это будет возможно, в неравный бой не ввязываться. Главное: возвратиться назад с нужными сведениями, не теряя ни одной островной лодки.

Посылаемый на разведку лодочный отряд возвратился уже на следующий день, 16-го числа. По пути к Стокгольму он встретил сильный шведский заслон и захватил 9 «разных» людей, которые дали нужные сведения. Дело же обстояло так.

Отряд островных лодок своевременно обнаружил, что пролив заблокирован для прохода двумя затопленными судами, которые со стороны города охранялись тремя галерами с пушечным вооружением. Экипажи лодок вступили с ними в перестрелку, а затем повернули назад, к главным силам гребного флота. Апраксину стало ясно, что вдоль берега к Стокгольму ему не пройти. Но отказываться от набега на столицу Шведского королевства флотоводец не стал.

Действия против шведского побережья велись каждодневно и высадками десанта, и высылаемыми вдоль морского берега отрядами гребных судов. Всякий раз такие «диверсии» имели, пусть и малый, но реальный успех. Так, день 18 июля отмечен в апраксинской реляции следующими делами гребного флота:

«…И сожгли у неприятеля одни медные заводы и несколко знатных мыз и деревень, да один любекский флейт, которой шел из Стекхолма з железом. В то ж время взяли при урочище Руней от Далар-острова в трех милях прейс (приз), галанской флейт, имянуемой «Элизабет-Екатерина», которой имел путь свой в Стекхольм с товаром контрабантным. И потом (генерал-адмирал) пошел к местечку Содертелге».

После выяснения обстановки русский гребной флот под командованием умудренного опытом Ф.М. Апраксина 19 июля обошел крепость Даларё мористее и между островами Орно и Утта снова вышел на фарватер в шхерах, которым дошел до маяка Ландсорт. Во время похода на островах были сожжены медеплавильные и металлургические заводы, захвачено немало купеческих судов, часть которых была с грузом военной контрабанды.

Апраксин отправил отряды быстроходных островных лодок в окрестные шхеры и к материку. Теперь русские десантные отряды дерзко действовали всего в 20–30 километрах от Стокгольма, высаживаясь на берег в нужных местах. Разрушалось все, что требовалось разрушить на берегу, истреблялись любые суда, которые только находились в тех местах. Населенные пункты были совершенно пусты: их жители при виде на море русских судов привычно бежали подальше от берега, обычно в окрестные леса.

24 июля гребной флот достиг города Нечепинга, а еще через 6 дней – Норчёпинга, одного из центров металлургии в стране. В их окрестностях были уничтожены литейные заводы. По пути встречались небольшие воинские отряды и отряды местных ополченцев: при приближении русских поисковых отрядов они разбегались. Городские гарнизоны были заранее оттянуты к столице, которую следовало защитить любой ценой.

У Норчёпинга стоял кавалерийский отряд немалой силой в 12 эскадронов. Он поспешно отступил, не принимая боя, но успев затопить 27 купеческих судов, чтобы их не увели с собой русские. При отступлении шведы сами подожгли город, да так основательно, что русским солдатам, прибывшим к нему четыре часа спустя, «за великим запалением огня приступить было невозможно». Шведы оставили в Норчёпинге, который выгорел почти весь, огромное количество цветных металлов, купеческие суда, которые не успели повредить, и 300 чугунных пушек различного калибра. Часть всего этого добра стала трофеями.

Развернувшись у Норчёпинга, русский гребной флот 3 августа двинулся вдоль берега на юг снова к мысу Ландсорт. По пути к нему присоединялись отряды с десантом, производившие поиск по пути движения флота. 5 августа у острова Руней к генерал-адмиралу Апраксину присоединился отряд бригадира В.Я. Левашева (10 скампавей, 29 островных лодок, 2278 человек десанта), крейсировавший у Аландского архипелага. Левашев арестовал 8 купеческих судов, шедших в порты Швеции или покидавших их.

И на этот раз крепость Даларё была обойдена мористее, но с нее генерал-адмирал приказал на будущее снять тщательный план. В это время Апраксин получил от царя Петра I повеление идти всем флотом к Стокгольму. Выбрав там удобное место для стоянки, производить высадку десантов в окрестностях столицы с целью создания реальной угрозы нападения на главный город Швеции: «дабы тем неприятелю отдыха не дать и не почаял бы, что конец кампании».

Найдя удобную стоянку для гребного флота, флотоводец предполагал поставить скампавеи и прочие суда всего в 30 километрах от столицы Швеции и, высадив многотысячные десантные войска, идти на Стокгольм по суше. То есть им задумывалась оригинальная сухопутная наступательная операция, начинавшаяся от береговой черты. Имеемые силы позволяли ее провести.

Однако совет командиров отрядов и сам царь Петр I в письмах (переписка через море велась регулярно) нашел этот план очень рискованным. Во-первых, десантные войска почти не имели артиллерии, не считая возимых пушек малого калибра, и кавалерии, не считая малого числа конных казаков. Во-вторых, оставленный со слабым корабельным прикрытием гребной флот вполне реально мог подвергнуться нападению шведского парусного флота с его огневой мощью. Соперничать с корабельными пушками крупных калибров с их дальностью стрельбы в морском бою гребным судам не приходилось.

В итоге было решено, что в этом году под Стокгольмом следует ограничиться разведыванием фарватеров, ведущих к нему, и защищавших его крепостей, чтобы в будущем году «уже ни за чем ни стоять». По царскому указу Апраксину «из России» были присланы военные инженеры и сведущие флотские офицеры, умеющие описывать фарватер, получившие от Апраксина конкретные задачи. Они сразу же принялись за работу, будучи обеспечены «средствами передвижения» по воде и охраной.

Было выяснено, что в шхерах к Стокгольму ведут три пути. Это были: Стекзунд, севернее крепости Даларё – узкий пролив, в некоторых местах не более 30 метров шириной и до 2 метров глубиной; два пути северо-восточнее острова Капельшера и юго-восточнее замка Корсё соединялись у крепости Ваксхольм (она сторожила здесь подступы к столице), находившейся в 20 километрах к северо-востоку от Стокгольма. Этих данных для генерал-адмирала оказалось вполне достаточно.

13 августа гребной флот Апраксина подошел к фарватеру Стекзунд, и на оба берега пролива были высажены отряды князя И. Барятинского и С. Стрекалова по 3 батальона пехоты каждый. На левом берегу наступавший отряд Барятинского, пройдя чуть более километра пути, наткнулся на передовой отряд шведов, состоявший из двух полков пехоты и одного полка кавалерии. Эти полки входили в состав армии принца Ф. Гессен-Кассельского, созданной для защиты Стокгольма. Армия насчитывала около 17 тысяч солдат и офицеров.

Три батальона русской пехоты пошли в атаку на позицию противника. Шведы на первых порах не дрогнули, разгорелся ожесточенный бой. Он длился полтора часа. В конце концов, защитники столицы Швеции не выдержали накала полевого боя и, бросив позицию, обратились в бегство, растеряв всякую организованность. Наступившая темнота избавила их от преследования русской пехотой.

Бой, который провел князь Барятинский, отличался ожесточенностью. О том говорят потери трех русских пехотных батальонов: «При той акции наших на месте побито и от ран померло 104 человека, да ранено 328 человек». В числе потерь значатся 8 офицеров. Потери обращенных в бегство шведов оказались несомненно больше: «А неприятелей против того побито и ранено вдвое или втрое, чего за краткостию времени счесть их было невозможно».

На следующий день вперед по Стекзунду был выслан небольшой отряд для разведки. Он обнаружил значительные силы шведов, а фарватер – перегороженным затопленными судами – карабасами (карбусами). Получив такие данные, Апраксин приказал обследовать фарватер от острова Капельшера до Ваксхольма. Для рекогносцировки был послан сильный отряд из 21 скампавеи и 21 островной лодки под командой шаутбенахта М.Х. Змаевича и генерал-майора Дюпре (Дюпрей).

Основные силы гребного флота с 15 по 18 августа стояли у островов Мейан, дожидаясь высланного вперед отряда. Змаевич, не дойдя до крепости Ваксхольм три километра, остановился и, несмотря на пушечную пальбу, обследовал на шлюпках крепость, с которой инженеры сняли план. Под крепостью стояло 5 линейных кораблей (на одном из них развевался адмиральский флаг) и 5 прамов. Фарватер, который вел к Стокгольму, был перегорожен железными цепями.

Разведывательный отряд был вынужден повернуть назад. На обратном пути Змаевич, которого не смутило нахождение на берегу шведской пехоты и кавалерии, под прикрытием пушечного огня с скампавей высадил на берег десант, который сжег богатое имение графа Вредена. 18 августа отряд соединился с гребным флотом.

На следующий день флот генерал-адмирала Ф.М. Апраксина взял курс на Аландский архипелаг, к острову Лемланд, куда прибыл в 10 часов вечера. Там флотоводца встречал сам царь Петр I, прибывший на Аланды по такому случаю. Их торжественная встреча состоялась у вновь построенной береговой батареи. Поход к Стокгольму в целом был удачен: на шведов появление русских войск под их столицей произвело должное впечатление.

Столь же успешно действовал севернее Стокгольма отдельный отряд гребного флота под командованием генерал-майора П.П. Ласси. Он шел сеферным фарватером, высаживая десанты в Эстхаммаре и Эрегрунде, уничтожая литейные заводы. 20 июля 1400 русских пехотинцев у Капеля в равном бою разбили шведов, взяв у них три пушки.

25 июля Ласси, высадив на берег десант в 2400 человек, успешно провел бой со шведским отрядом такой же численности. Под натиском русских противник в панике отступил, бросив на укрепленной полевой позиции 7 пушек. Защищаемый шведами большой медеплавильный завод Леста-Брука был уничтожен.

1 августа были опустошены окраины города Евле, в котором укрылись войска (3 тысячи солдат и 800 ополченцев) генералов Армфельда и Гамильтона. Проход к городу был защищен 4-пушечной батареей. Ласси город брать штурмом не стал и повернул в обратный путь. 16 августа его гребной отряд прибыл на Аланды, бросив якорь у острова Лемланд. Командиру отряда было о чем доложить генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину.

Аландские острова для гребного флота безопасным для стоянки местом не виделись. Поэтому по царскому указу генерал-адмирал 26 августа увел его вместе с десантными войсками в более удобный для зимовки и хорошо защищенный Або. Его бухта отличалась вместительностью и была защищена артиллерийскими батареями. Аланды покинул и парусный флот, ушедший перед осенними штормами в Ревель. Свою задачу прикрытия с моря и поддержку связи апраксинского гребного флота он успешно выполнил.

Десантные операции русского гребного флота на побережье Швеции в большинстве случаев противодействия не встретили. Королевский флот, стоя на защите Стокгольма, активности не проявил. Шведское население было потрясено беззащитностью своей территории. Военная экономика страны оказалась сильно подорванной.

Операция по высадке десантов на побережье Швеции, под стенами ее столицы Стокгольма, проведенная русским гребным флотом под командованием генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина в июле – августе 1719 года, уникальна по своему размаху и результатам. Флотоводческое дарование позволило ему окончательно доказать, переведя военные действия на территорию собственно Швеции, что ее морская мощь ушла в прошлое и возврата к ней у королевства уже не будет. Побежденная ранее на суше северная держава теперь была побеждена и на водах Балтики. В этом и была заслуга петровского соратника Федора Матвеевича Апраксина перед Отечеством, пробившего себе в многотрудной Северной войне «окно в Европу».

В сентябре мирные переговоры были сорваны: за спиной Швеции зримо стояла Англия, и гадать, «откуда подул ветер», не приходилось. Петровская Россия решительно приступила к подготовке победно завершить Великую Северную войну. На берегах Невы понимали, что только новые виктории, прежде всего на море, вынудят Стокгольм пойти на мир.

Наступал 1720 год. Королева Ульрика-Элеонора (сменившая на престоле брата Карла XII) продолжала упорствовать при ведении мирных переговоров. Петр I решил в новой кампании продолжить десантные операции гребного флота на побережье Швеции. Легкие русские суда проникали в самые недоступные места шхер, высаживая там десанты. Как выразился генерал-фельдмаршал светлейший князь А.Д. Меншиков, «наши стерляди (скампавеи и островные лодки) везде прошли».

Шведская армия и флот оказались не в состоянии парировать удары отрядов апраксинского гребного флота с моря. Царь Петр I поставил перед Федором Матвеевичем Апраксиным новую задачу: за зиму построить столько различных судов, чтобы его гребная армада могла взять на борт 30 тысяч десантных войск. Это был уже не огромный 25-тысячный армейский корпус, а полноценная действующая на чужой территории армия со своей полевой артиллерией и небольшим числом кавалерии.

Для будущей военной кампании на Балтике было приказано построить 10 «конных галер», 12 шхерботов, а количество вместительных островных лодок довести до 150. Каждой скампавее придавалась шлюпка. Генерал-адмиралу, президенту Адмиралтейств-коллегии повелевалось не только заниматься новой кораблестроительной программой, но и заботливо сохранить зимой те гребные суда с их имуществом, которые числились в строю.

Поскольку угроза войны с Англией нарастала, Россия в условиях международной напряженности приступила к подготовке завершения военных действий. В этой работе генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин как главное должностное лицо в морских силах России принимал самое непосредственное участие. В конце 1720 года и в начале следующего, 1721 года он в государственных заботах не знал покоя, стараясь оправдать доверие государя.

Начались работы по дополнительному укреплению острова Котлин с его Кронштадтом, этих морских ворот к столичному Санкт-Петербургу, и порта Ревель как передового пункта базирования Балтийского флота. Гавани оградили бонами, в некоторых местах надстроили крепостные стены и поставили дополнительные артиллерийские батареи, благо новых и трофейных орудий имелось в достатке.

На берегах Финляндии, Эстляндии и Лифляндии в удобных (возвышенных) местах размещались наблюдательные посты, отрабатывалась система сигнализации. Берег патрулировался конными дозорами из драгун и казаков. Усиливалась корабельная дозорная служба, которую несли в море быстроходные парусники, чаще бригантины.

Для защиты Ревельской гавани было установлено на батарейных позициях 300 орудий, имевших надлежащий запас боезарядов. Для защиты Кронштадтской гавани на острове Котлин было дополнительно устроено две «сильные» батареи из ста и восьмидесяти 18—24-фунтовых пушек.

Для скорострельности орудий были приготовлены пергаментные (пороховые) кортузы, благодаря которым после выстрела пушечный ствол не надо было банить, и со складов отпущены в войска скорострельные трубки. Было предписано стрелять ядрами и картечью и вернее целиться, «дабы действительно были выстрелы, а не гром один». Проводились соответствующие учения как в полевой артиллерии, так и на кораблях.

Апраксин много сил отдал подготовке своего гребного флота к зимовке и к отражению возможного нападения на места ее стоянки. Скампавеи и островные лодки стояли в готовности с целью отражения неприятеля, если он высадит десант на шлюпках или мелких судах в обход фарватера. Одновременно шла подготовка к предстоящей военной кампании.

С наступлением весны и по вскрытии льда генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину было предписано подготовить парусный флот и морские базы к возобновлению военных действий. В марте 1720 года Апраксин дал инструкцию капитан-командору В. фон Гофту провести поиск у берегов Швеции с целью определения мест стоянок для русского гребного флота. В инструкции было указано не входить в конфликт с иностранными торговыми судами, но с особой строгостью отнестись к осмотру шведских торговых судов.

Апраксин предписал капитан-командору внимательно отслеживать приход в Балтику английских военных кораблей, даже отдельных. С этой целью из ревельской эскадры выделялся один корабль для крейсерства в районе Дагерорта. С появлением англичан эскадре Гофта было велено идти к Наргену (остров перед Ревелем. – А.Ш.) и послать сообщение об английском флоте в Ревель.

14 апреля 1720 года эскадра В. фон Гофта в составе 7 линейных кораблей и одного фрегата вышла на поиск к берегам Швеции. Фрегат «Ландздоу» (экипаж 50 матросов и 100 солдат) под командой капитана (капитан-поручика) П. Бенса был направлен из Ревеля с целью перехвата 11 торговых судов, на которых шведы намеревались из Голландии перевезти медные пушки. Фрегат Бенса, не обнаружив судов, прибыл в Копенгаген и оставался в датской столице в распоряжении русского посла князя В. Долгорукого до сентября 1720 года.

4 марта был утвержден план кампании, в основе которого лежали действия пртив территории Швеции. Им предписывалось треть гребного флота послать к городе Васе, перейти там Ботнический залив и открыть военные действия в районе города Умео. Но это был отвлекающий удар. Раньше задумывалось послать для этой цели по льду казачьи партии, но теплая зима и слабый ледовый покров не позволили осуществить задуманное.

Главным силам гребного флота предстояло идти проливами Аландского архипелага к шведскому побережью в район города Гевле, «чтоб какой возможно убыток неприятеля учинить, дабы тем обнадеживание английское опровергнуть», но в «азарт себя не допускать, дабы ежели проиграем… более неприятелей самим на себя не подвигнуть».

Ревельской эскадре капитан-командора В. фон Гофта надлежало с началом кампании «прикрыть флот галерный» и иметь надежную связь (через посыльные суда) с командующим русским флотом на Балтике генерал-адмиралом Ф.М. Апраксиным. Местом его нахождения, то есть штаб-квартирой, с началом военных действий являлся Ревель. Сюда должна была доставляться вся событийная информация даже из самых отдаленных уголков Балтийского моря.

В конце апреля, когда ледовая обстановка опасностей уже не вызывала, русский гребной флот из 105 скампавей (из них 19 «конных»), 110 островных лодок, 8 (парусно-гребных) бригантин с десантом численностью в 24 199 человек вышел из Або. Он направлялся к западным островам Аландского архипелага.

Русские послы из Гааги и Копенгагена сообщали, что и шведы готовят ответную десантную экспедицию, но Стокгольму было трудно набрать большое число войск из-за «малолюдства». Судов же для перевозки десанта, предполагаемого в 24 тысячи человек, в королевстве находилось вполне достаточно. К этим сведениям добавлялась информация о том, что английский флот (21 линейный корабль и 10 фрегатов) под флагом адмирала Джона Норриса взял «не поспешая» курс к берегам Швеции.

Петр I решил действовать на опережение назревающих событий: 11 апреля он дал указание генерал-адмиралу Апраксину о подготовке десантов к боевым действиям. Царь писал Федору Матвеевичу:

«Приход Норрисов не так чается быть скор, как разглашали, и для того писали мы к господину кн. Голицыну, ежели возможно до его (адмирала Норриса) прибытия делать, чтоб не опуская времени делали осмотр по тамошним случаям».

Во исполнение царского предписания 24 апреля к шведскому побережью из Або вышел гребной отряд под командованием бригадира Ивана фон Менгдена. Отряд состоял из 35 скампавей (из них 9 «конных») с 6282 солдатами и офицерами (в том числе 162 казака). Пройдя шхерами до Васы, отряд пересек Ботнический залив и приблизился к побережью Швеции в районе городов Старый и Новый Умео.

Конные казаки были высажены на берег и произвели дальнюю разведку побережья. Десант, сошедший с скампавей, углубился на неприятельскую территорию более чем на 30 километров. Так далеко на земле собственно Швеции русские войска еще не заходили. Разорялись магазины (склады), захватывались торговые суда. Шведы всюду не принимали боя. 8 мая отряд бригадира Менгдена благополучно возвратился в Васу.

Английский флот только 12 мая прибыл в Швецию. Соединившись с флотом шведским, стоявшим в Карлскроне, адмирал Джон Норрис двинулся к берегам России. Англичане тогда еще не знали, что русские десанты «хозяйничают» за их спиной на шведском побережье. Результаты же экспедиции бригадира Менгдена были оценены следующим образом:

«Хотя сей поиск над неприятелем не может в велико почтен быть, ежели бы то в иной случай было учинено; но при сем случае, когда английский флот обещал их оборонить, пред которых очьми то учинено, за знатное дело почтен быть может».

Беззащитность шведских берегов заставила Стокгольм не распылять войска для действий против портов России. В стране утвердилось понимание, что новоявленные союзники-англичане не могут избавить Швецию от действий десантов с русского гребного флота. Дело же обстояло именно так.

Апраксин, будучи в Ревеле, сумел достаточно хорошо подготовиться к встрече неприятеля. Когда в конце мая англо-шведский флот появился у Ревеля, там все было готово к его защите. Береговые батареи изготовились к открытию огня. Помимо гарнизона, в строй встали городские ополченцы, получившие от губернатора Эстляндии (им являлся по петровскому указу Ф.М. Апраксин) ружья, имея еще и собственное, личное оружие. Вскоре союзная корабельная армада приблизилась к городу и стала на якорь в трех милях от него.

Подошедший к Ревелю английский флот насчитывал в своем составе 18 линейных кораблей (от 50 до 90 пушек на каждом), 3 фрегата, 2 бомбардирских корабля и один брандер. Шведский флот состоял из 7 линейных кораблей (от 64 до 70 пушек на каждом), пинка, бомбардирского корабля и 2 брандеров. Такого по силе флота портовый город Ревель перед собой еще не видел.

Командующий русским флотом Балтийского моря граф Ф.М. Апраксин немедленно отправил адмиралу Джону Норрису официальный запрос, с какой целью прибыл английский флот к берегам России. В запросе указывалось следующее:

«…Такое ваше приближение к оборонам здешних мест принадлежащим, не инако как за явной знак неприятства от нас принято быть может и мы принуждены будем в надлежащей осторожности того себя содержать».

Адмирал Норрис написал ответ на царское имя Петра I, но Апраксин, не имея полномочий непосредственно принимать письма своему государю, не взял послание англичанина. Так Норрис был вынужден объясняться с русским генерал-адмиралом.

Между ними завязалась «служебная» переписка. В письме Федору Матвеевичу адмирал Норрис писал, что приход английского флота на Балтику совершен исключительно с целью посредничества в переговорах России и Швеции о догожданном мире.

Апраксин в своем ответе напомнил Норрису о дипломатических правилах и указал, что если английский король желает что-либо предложить русскому царю, то он может прислать официального посланника или самого адмирала Норриса с полномочной грамотой, как это принято между государствами. Получая такие письма от Апраксина, флотоводец английской короны каждый раз попадал в затруднительное положение с ответом на письма такого содержания.

Пока шла такая переписка между королевским адмиралом и царским генерал-адмиралом, посланные с кораблей союзного флота команды на шлюпках занялись промерами глубин между Наргеном и Вульфом. Цель была ясна: выяснялась возможность высадки десанта на берег у Ревеля или даже в городской черте.

Предпринимались и другие враждебные действия. Высадившись на острове Нарген, англичане и шведы сожгли «избу да баню, которые сделаны были для работных людей». Совершив на суше такой «подвиг», союзники не знали, что делать дальше. Реалии не позволяли им помышлять о десантах близ Ревеля.

Адмирал Джон Норрис, как опытный военный человек, убедился, что нападение на хорошо укрепленный город-порт невозможен без достаточного числа десантных войск. Положение англо-шведского флота осложнялось в действиях близ берега еще и тем, что он довольно слабо знал акваторию тех мест, где устроил себе якорную стоянку, уже не говоря о подходах к Ревельской гавани.

О том, что союзная экспедиция к Ревелю была подготовлена из рук вон плохо, свидетельствует такой факт. Советником английского флотоводца был хорошо известный Ф.М. Апраксину еще несколько лет назад француз барон Сент-Илер, бывший директор Морской академии в Санкт-Петербурге, уволенный с русской службы по несостоятельности. Член Правительствующего сената известный отечественный дипломат граф А.А. Матвеев, президент Юстиц-коллегии в декабре 1716 года писал о знаниях французского барона следующее:

«С. Илер, во время своего пребывания в академии, ни одного кадета в дальнейшую науку не произвел, и успехов в самой меньшей науке свидетельствовать не может, не только не превосходит профессоров, но и навигаторской науки не знает…»

Борон старался прослыть в России деятельным и знающим специалистом по морским делам. В свое время один из проектов Сент-Илера заслужил от царя Петра I следующую резолюцию: «По сему мочно знать, что не много ума, понеже всех глупее себя ставить».

Англичане и сами дивились разрекламированными знаниями советника адмирала Норриса с баронским титулом. «Знаток России» на карте Ревельского рейда, составленной им лично, указал речку Бригитовку (Пириту), якобы протекающую через гавань. Такова была глубина профессиональных знаний бывщего директора российской Морской академии, нанявшегося на русскую службу за большие деньги.

Англо-шведский флот стоял в бездействии под Ревелем три дня. 3 июня адмирал Норрис получил из Стокгольма неожиданное известие о нападении русского десанта (отряда Менгдена) на побережье королевства. Союзный флот вынужден был спешно сниматься с якоря и идти к Стокгольму на его защиту. Джон Норрис даже не стал дожидаться в тот день ответа царского генерал-адмирала на свое второе письмо.

Так закончился бесплодно и без единого выстрела поход англо-шведского флота к российским берегам, на Ревель. Переписка же генерал-адмирала Ф.М. Апраксина с адмиралом Джоном Норрисом стала достоянием истории.

Кампания 1720 года как начиналась на море, так и закончилась на водах Балтики, среди островов Аландского архипелага. 27 июля состоялось Гренгамское морское сражение, в котором разгрому подверглась эскадра вице-адмирала К. Шёблада (и часть эскадры Вахмейстера): в плену оказались 4 шведских фрегата, остальные корабли спасались бегством от острова Гренгам.

Победителем в этой славной для отечественной истории морской баталии стал князь М.М. Голицын, который командовал гребной флотилией в составе 61 скампавеи и 29 островных лодок с десантов в 10 941 человек. Для генерал-адмирала Апраксина это было весьма радостное известие: яркую победу одержал «его» гребной флот Балтийского моря, в который он вложил много сил, знаний и энергии. И который во всей его силе водил к берегам неприятельской Швеции, добывая там окончательную победу Отечества в Северной войне.

После Гренгамского морского сражения русский корабельный флот возвратился на стоянку в Ревель и Котлинскую гавань. Гребной флот разошелся в порты Финляндии на зимовку, чтобы обеспечивать безопасность финского побережья. Так завершилась кампания 1720 года. Генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин с чувством исполненного долга отбыл из Ревеля в Санкт-Петербург, чтобы там вернуться к обязанностям президента Адмиралтейств-коллегии. Россия продолжала строить корабли в большом числе, пополняя ими Балтийский флот.

К слову говоря, президент Адмиралтейств-коллегии занимался не только «чистым» кораблестроением, но и обеспечением его рядом сопутствующих производств. Так, «к примеру», кораблестроение «тянуло за собой» бочарное дело. Бочки – 60-, 35– и 20-ведерные – требовались для флота в «тысячных размерах». К примеру, на линейном корабле только на питьевую воду имелось 320 дубовых и сосновых бочек, которые хранились в водяном трюме. Этой питьевой воды экипажу хватало на три-четыре месяца.

Кроме этого числа бочек для питьевой воды, к примеру, на 52-пушечном линейном корабле типа «Архангел Рафаил» имелось еще почти 400 бочек для хранения различного провианта: ржаных сухарей (180 бочек), крупы, гороха, солонины и трески сушеной (по 45 бочек), масла коровьево, уксуса, соли, вина…

В 1721 году мирные переговоры в финском городе Ништадт шли трудно и нервозно. Чтобы ускорить переговорный процесс, к берегам Швеции был послан отряд гребного флота под командованием генерал-майора П.П. Ласси в составе 30 скампавей, 9 островных лодок, 33 шлюпок и одного бота. На борту их находилось десанта 5 тысяч человек пехоты и около 400 казаков. Отряд действовал в районе городов Евле и Умео в мае, июне и июле, когда он возвратился в город Васу.

В последнем году Северной войны Федор Матвеевич отметился на адмиралтейском поприще. Чтобы показать несговорчивому Стокгольму мощь русского флота, в феврале – марте на воду в зимних условиях были спущены еще три корабля. Для этого во льду сделали огромные проруби, котрые заполнили мелкими кусками льда. Спуск огромных парусников прошел благополучно. Для иностранных дипломатов в Санкт-Петербурге это стало большим сюрпризом.

На начало 1721 года русский Балтийский корабельный флот состоял из 29 линейных кораблей, 6 фрегатов, вооруженных 2128 орудиями. Экипаж флота насчитывал 16 121 человека. Строительство кораблей на российских верфях продолжалось в большом числе: на столичном Адмиралтействе работало свыше 10 тысяч человек. Об этом знали и в Стокгольме, и в Лондоне. Такое «знание» прямо влияло на ход переговоров в Ништадте.

Ништадтский мир был подписан 30 августа 1721 года. Этот праздничный день стал памятным в биографии петровского флотоводца Федора Матвеевича Апраксина.

…История свидетельствует: победный финиш России в Великой Северной войне 1700–1721 годов прошел под славным Андреевским флагом. Война заканчивалась усилиями детища Петра Великого – Балтийского флота. И не сколько корабельного, парусного, а гребного с армейским десантом на борту. Гребным (галерным) флотом командовал генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин. С его именем связаны десантные операции на побережье Шведского королевства.

Решительные и удачные действия морских сил России на водах Балтики и у берегов Шведского королевства, прежде всего в Ботническом заливе, на самом финише Северной войны во многом способствовали заключению выгодного для России Ништадтского мирного договора. Русское царство стало Российской империей. И в этом была личная заслуга петровского флотоводца, который воевал не только на балтийских водах.

В те последние годы Северной войны генерал-адмирал с графским титулом руководил укреплением Кронштадта, главной базы Балтийского флота, крупнейшей тогда морской крепости России. Во многом благодаря Федору Матвеевичу морская крепость на острове Котлин стала одной из сильнейших из всех ей подобных в истории старой России. Сравниться с Кронштадтом могли только Севастополь на Черном море и Порт-Артур на море Желтом.

Одновременно с непосредственным участием в войне на водах Балтики Апраксин с 1717 по 1728 год (то есть до конца жизни) являлся президентом Адмиралтейств-коллегии. Эта должность сравнима с должностью министра военно-морского флота (морского министра). Одновременно граф Федор Апраксин являлся сенатором, членом Правительствующего сената.

Как генерал-адмирал и главный адмиралтеец, Ф.М. Апраксин продолжал заниматься строительством кораблей для Балтийского флота, способствуя этому важному государственному делу. Тот огромный опыт кораблестроения, который он получил в Воронеже, немало пригодился на севере. Другой его заботой стало продолжение возведения Ревельской гавани. Работы по ее обустройству затянулись на многие годы.

О том, как было поставлено кораблестроительное дело в последние годы Северной войны, свидетельствует английский посланник в Санкт-Петербурге Дж. Джефферис. Собирая сведения о русском флоте, он постоянно извещал о том официальный Лондон. Он настойчиво просил правительство Англии отозвать своих корабельных мастеров из России с целью нарушения кораблестроения на русских верфях.

«Если же не принять этой… меры, – предостерегал Джефферис, – против развития царского флота, нам придется раскаяться… Недавно царь открыто высказал в обществе, что его флот и флот Великобритании – два лучших в мире; если он сейчас ставит свой флот выше флотов Франции и Голландии, отчего же не предположить, что лет через несколько он признает свой флот равный нашему или даже лучше, чем наш? Короче – корабли строят здесь так же хорошо, как и где либо в Европе…»

Английского дипломата пугало и то, что царь Петр I принимает всевозможные меры с целью изучить морскую науку и сделать из своих подданных настоящих моряков. Пугало Джеффериса и то, что у России, только-только вернувшей себе берега былого Варяжского моря, появились победные адмиралы. Такие как, к примеру, граф и андреевский кавалер Ф.М. Апраксин.

Царь, а затем всероссийский император Петр Великий продолжал давать своему верному единомышленнику самые различные поручения. Причем тому порой приходилось выполнять то, что касалось имени государя. Так, в 1718 году граф Ф.М. Апраксин был включен в комиссию, которая вела следствие по делу царевича Алексея Петровича, и участвовал в его допросах. На смертном приговоре царевичу вторая подпись (после подписи А.Д. Меншикова) принадлежит генерал-адмиралу.

20 мая 1719 года следует назначение генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина губернатором Эстляндии, и он стал чаще бывать в Ревеле, который являлся одной из двух главных баз Балтийского флота.

Победное завершение Северной войны Ништадтским миром ознаменовалось для российского флотоводца редким высочайшим пожалованием. Петр Великий в знак уважения его заслуг перед государством Российским дал Федору Матвеевичу Апраксину право поднимать на мачтах любых кораблей, где он находится, личный кайзер-флаг. В ту эпоху это была высшая морская награда для людей военных.

…Во время Персидского (Низового или Каспийского) похода Петра Великого в 1722–1723 годах генерал-адмирал Ф.М. Апраксин, как ближайший единомышленник государя, «многотрудно» командовал Каспийской военной флотилией, базировавшейся на портовый город Астрахань. До похода здесь базировалась небольшая военная флотилия, поскольку Персия на Каспии военного флота не имела, хотя обладала возможностью использовать для этой цели многочисленные купеческие суда.

Адмиралтеец Федор Матвеевич принял самое деятельное участие в подготовке похода, вернее – его морской части. По императорскому указу Каспийская флотилия начала расширяться… на Верхней Волге. Там в Ярославле, Казани и Угличе, Твери и Волочке построили 200 островных лодок и 45 ластовых (грузовых) судов. Каждая островная лодка брала на борт до 50 человек с их личным оружием и снаряжением. Эту мореходную лодочную армаду вполне можно было сравнить с Балтийским гребным флотом с той лишь разницей, что волжские островные лодки не несли на себе пушек малого калибра.

Новопостроенные для похода суда несколькими большими караванами спустились вниз по Волге к Астрахани. Там они поступали под начальство генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. Город-крепость Астрахань стала базой сбора экспедиционных сил. К этому тоже был причастен командующий Каспийской военной флотилией.

Император Петр I прибыл в Астрахань летом 1722 года, в торжественной обстановке заложив здесь морской порт. На месте пришлось доделывать многие пришедшие по Волге суда, большей частью построенные в немалой спешке: указ государя во времени был строг. Для хранения в походных условиях питьевой воды дополнительно изготовили тысячу бочек. С лесом же на Нижней Волге было «скудно».

Генерал-адмирал Апраксин еще в начале доделочных работ доложил государю, что на ремонтные корабельные «труды» ему не хватает много людей, даже не мастеровых, а простых работников. Тогда Петр I приказал «пересмотреть» всех колодников, содержавшихся в немалом числе в астраханском остроге:

«Колодников, которые содержаться в смертных убийствах, оставить в остроге, а остальным составить списки и определить в адмиралтейские работы».

Каспийский военный флот достраивался при прямом участии императора Петра I, правой рукой которого в этом государственном деле являлся генерал-адмирал Ф.М. Апраксин. Но надо зметить, что корабельная армада, сосредоточенная в Астрахани, в отличие от Балтийского или Азовского флотов, какой-то стройности в классификации не имела. Связано это было отчасти с тем, что на Каспии противника не было. Один из исследователей отечественного флота Петровской эпохи Б.Г. Островский по этому поводу замечал следующее:

«Большое количество судов петровского флота не должно вводить нас в заблуждение. Суда того времени, все эти двухдонные, трехдонные фрегаты, гекботы, шнявы, корабли бомбардирские, бригантины, галеры, яхты, галиоты, боты, флейты и так далее, отнюдь не отличались боевыми и мореходными качествами. Они имели массу дефектов, с современной точки зрения совершенно недопустимых и приводивших тотчас к немалым бедствиям во время плаваний и сражений.

Суда обычно были малого водоизмещения, осадка не соответствовала расчетам, рангоут был слаб, множество всяких ненужных надстроек мешали управлению парусами и артиллерией. При лавировке суда требовали большого искусства от моряков, и потому заслужить звание опытного капитана было в то время делом не легким».

Персидский поход Петра I начался 15 июля 1723 года. В тот день суда Каспийской флотилии один за другим стали выходить из Астрахани, держа курс к волжскому устью. Оттуда путь их лежал к кавказским берегам. В море суда сбивались в корабельные эскадры.

Поход начинался одновременно и на море, и на суше. Суда флотилии несли на себе пехоту, артиллерию и тылы, всякого рода припасы. Конница, как иррегулярная, так и регулярная драгунская, двигалась вдоль берега моря, таким образом, войдя в дагестанские земли. На борту кораблей Каспийской военной флотилии находилось 22 тысячи войск, в том числе гвардия. По берегу, параллельно ей и отставая, шло 9 тысяч драгун, не считая казачьей и другой иррегулярной (калмыцкой) конницы.

Первую высадку на берег Петр I сделал в Астраханском заливе, где он осмотрел город-крепость Тарки. С судов были свезены пехота, артиллерия и часть припасов. Здесь состоялось объединение с отставшей по пути конницей. Войска, соединившись, дальше на юг двинулись общей колонной. Флотилия шла вдоль берега.

Корабли Каспийской флотилии ходили вдоль побережья Кавказа с войсками на борту до Дербента и Баку. В состав флотилии входило большое число провиантских судов, многие из которых штормовой Каспий погубил. Осенью 1723 года император Петр Великий возвратился неспокойным морем в Астрахань. Подняться вверх по Волге на галере до Царицына не удалось, и дальнейший путь в первопрестольную Москву первого всероссийского императора лежал по суше от Ступина Яра. Апраксин остался с флотилией у кавказских берегов, обеспечивая войска на суше, прежде всего, провиантом, подвозимым из Астрахани. На море сражаться было не с кем.

После начала строительства в Дагестане на реке Сулак крепости Святой Крест 15 октября 1723 года «с последним эшелоном (флотилии) явился (в Астрахань) генерал-адмирал граф Апраксин». Так закончилось его участие в военных действиях (вернее – их обеспечение) на берегах Каспия.

Персидский поход и утверждение России на персидских берегах Каспийского моря завершали другие, в том числе и флотские люди. Каспийская военная флотилия с каждым годом «умалялась» числом вымпелов. В ее историю, связанную с Российской империей, Федор Матвеевич Апраксин вошел особенной строкой, заглавной строкой.

После возвращения в Санкт-Петербург, которое триумфальным назвать нельзя, генерал-адмирал Ф.М. Апраксин снова стал командовать Балтийским флотом. Ему регулярно приходилось бывать то в Кронштадте, то в Ревеле. Флотоводца постоянно лицезрели на капитанском мостике то линейного корабля, то фрегата, то скампавеи.

Апраксин, как верный соратник, тяжело перенес кончину Петра Великого, продолжая снова служить России и династии Романовых. В том же году Федор Матвеевич Апраксин как старейший член Правительствующего сената провозгласил вдову любимого государя Екатерину Алексеевну «императрицею Всероссийскою с той же властию, какую имел государь, супруг ее».

Благодарная новоиспеченная императрица наградила генерал-адмирала орденом Святого Александра Невского. Граф Апраксин остался одним из близких к трону людей, как то было при Петре Великом.

По 1726 год, в царствование Екатерины I, командовал Балтийским флотом, основой морской силы Российской империи той эпохи. Последней его службой стал поход корабельной эскадры в Ревель, где он должен был охранять город-порт и его гавань вторично от английского флота. Однако на сей раз второго адмирала Джона Норриса у англичан не нашлось.

Сделал лично много, чтобы боеспособность флота Балтийского моря не упала, равно как и отечественное кораблестроение. Но новые лица на императорском престоле флотом уже не интересовались, как его венценосный создатель. Флот России стал приходить в упадок. Так продолжалось до начала царствования Екатерины II Великой.

Последние два года жизни граф Федор Матвеевич Апраксин, президент Адмиралтейств-коллегии с 1725 года, являлся членом Верховного тайного совета, высшего органа государственной власти тогдашней России. От государственных дел он отошел за год до смерти, в 1727 году.

Верный и талантливый соратник Петра Великого, который доверил ему флот и морское дело, ушел из жизни в Москве, в своем родном городе, в возрасте 67 лет 10 ноября 1728 года. Был похоронен в московском Златоустовском монастыре, под Благовещенской церковью, рядом с отцом и братьями. В 30-е годы храм XX века был разрушен, и от могилы первого российского генерал-адмирала, человека прославленного в отечественной истории, не осталось и следов.

…Царствование Петра Великого дало отечественной истории много великих людей. В их числе и Ф.М. Апраксин, один из ближайших сотрудников, сподвижников государя-реформатора. Об их близости свидетельствуют личная переписка того и другого, документы самого разного характера, сообщения современников. Считается, что Апраксин не был человеком выдающихся способностей, но он верно и хорошо исполнял то, что ему поручалось самодержцем, в чем тот убеждался почти всегда.

Федор Матвеевич слыл человеком добросердечным, он сумел до последних дней жизни Петра I сохранить с ним доверительные отношения, равно как и хорошие отношения с царским окружением, с императрицей Екатериной I. Истории известен такой показательный пример из биографии Петра Великого.

Однажды царь, проезжая по Северной столице, увидел такую сцену: на Мойке забивают сваи дворянские недоросли! Петр I тут же наказал их за то, что они на службу не идут, уклоняются от нее. И вдруг он заметил рядом с недорослями работающего генерал-адмирала. Тот снял свой адмиральский сюртук и повесил его на стоящее неподалеку дерево. Так вельможа Апраксин молча выразил своего рода протест против царского распоряжения, и государь тут же его отменил, оценив поступок своего соратника.

Известно, что Апраксина несколько раз привлекали к следствию по его морскому ведомству. Однако в отличие от царского фаворита светлейшего князя А.Д. Меншикова, известного казнокрада, современники считали графа Федора Матвеевича человеком порядочным, к тому же добрым и хлебосольным. Но все же разного рода комиссии какой-то непорядок в Адмиралтействе сыскивали и тогда его главу царским словом призывали к ответу.

Однажды, а это случилось после победы при Гангуте, его приговорили к уплате денежного штрафа. И он заплатил. Пораженный таким шагом генерал-адмирала Петр I тут же пожаловал ему все поместья, оставшиеся после смерти родной сестры братьев Апраксиных – царицы Марфы Матвеевны. Тогда ее брат Федор и стал действительно лично богатым человеком.

Флотоводец и государственник Федор Матвеевич Апраксин был избалован высочайшими пожалованиями. И орден Святого апостола Андрея Первозванного, и золотая шпага, «осыпанная» бриллиантами, давались ему не за близость к особе царя-самодержца, а за действительно большие ратные заслуги в ходе Великой Северной войны.

Как говорится, генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин «звезд с неба не хватал» и они на него не сыпались как из рога изобилия. В этом он был очень похож на другого соратника Петра Великого генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, тоже одаренного графским титулом и Андреевским орденом.

День Гангутского морского сражения в современной Российской Федерации объявлен викториальным днем – Днем воинской славы. Наряду с Полтавской битой и Бородинским сражением. Эта победа в отечественной истории связана с именами двух великих славой людей России – самодержца Петра I Великого и генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина. За то им честь и слава в отечественной истории.

Государственник-реформатор Петр Великий до последних дней своей бурной жизни держал Ф.М. Апраксина в своем ближайшем окружении, продолжая нагружать его разного рода непростыми поручениями. Известен такой факт. Незадолго до своей смерти, будучи уже больным, император спешно написал инструкцию Камчатской экспедиции Витуса Беринга. Ей поручалось расследовать, не соединяется ли Азия на северо-востоке с Америкой. Передавая составленный своей рукой документ, Петр I сказал генерал-адмиралу:

«Нездоровье заставило меня сидеть дома; на днях я вспомнил, о чем думал давно, но чему другие дела мешали, – о дороге в Китай и Индию. В последнюю поездку мою за границу ученые люди там говорили мне, что найти эту дорогу возможно. Но будем ли мы счастливее англичан и голландцев? Распорядись за меня, Федор Матвеевич, все исполнить по пунктам, как написано в этой инструкции».

Федор Матвеевич ушел из жизни бездетным. Его младший брат Андрей Матвеевич был пожалован императором Петром I графским титулом в 1722 году в силу больших заслуг старших братьев. От него и продолжился, умножаясь, род Апраксиных.

Из носителей графских титулов Апраксиных в отечественной истории, в том числе военной, известные следующие лица. Ф.А. Апраксин, сын младшего брата, дослужился до чина генерал-поручика. Его правнук С.Ф. Апраксин, генерал-адъютант императора Николая I, получивший производство в генералы от кавалерии в 1840 году, во время восстания декабристов на Сенатской площади в Санкт-Петербурге командовал элитным Кавалергардским полком, а во время царствования Александра II был председателем Александровского комитета о раненых. Его сын генерал-лейтенант А.С. Апраксин являлся одним из первых военных журналистов и практиком по вопросам воздухоплавания. Его троюродный брат А.Д. Апраксин, писатель-прозаик в 1886 году был лишен графского титула за подделку векселей.

Существовала и другая ветвь Апраксиных, но не графская, а дворянская, которая шла от второго внука Андрея Апраксы – Ивана Матвеевича Темного. В этом роду наиболее известен С.С. Апраксин, дослужившийся в 1798 году до чина генерала от кавалерии. После него примечательных лиц для истории государства Российского в роду Апраксиных больше не находилось.

Родословная Апраксиных, графов и дворян, была связана с теми губерниями Российской империи, где они имели свои имения: Орловской, Курской, Владимирской, Симбирской и Санкт-Петербургской. Все они гордились своими родословными связями с генерал-адмиралом Петра Великого, что делало им немалую честь.

Адамович Б.В. Осада Выборга 1710 год // Военный сборник. 1903. № 9.

Андерсон М. История Швеции. М., 1951.

Андреев В. Создание русского флота на Балтийском море и его боевые действия в Северную войну 1700–1721 гг. // Морской сборник. 1938. № 9.

Адрианов П.М. Петр на Пруте: По поводу 200-летия. СПб., 1911.

Артамонов В.А., Кочегаров К.А., Курукин И.В. Вторжение шведской армии на гетмащину в 1708 г. СПб., 2008.

Баиов А.К. История русского военного искусства. Т. 1. М., 2008.

Бантыш-Каменский Д. Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование государя императора Петра Великого. М., 1812.

Барсуков А.П. Род Шереметевых. Кн. 1–8. СПб., 1881–1904.

Баскаков В.И. Северная война 1700–1721 гг.: Кампания от Гродна до Полтавы 1706–1709 гг.: Критико-историческое исследование. СПб., 1890. Вып. 1.

Берх В.Н. Жизнеописание генерал-адмирала графа Федора Матвеевича Апраксина. СПб., 1825.

Берх В.Н. Собрание писем императора Петра I к различным лицам с ответами на оные. СПб., 1829.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М., 1958.

Бобровский П.О. Завоевание Ингрии Петром Великим (1701–1703 гг.). СПб., 1891.

Бобровский П.О. «Потешные» и начало Преображенского полк. СПб., 1889.

Богданович М.И. Замечательные походы Петра Великого и Суворова. СПб., 1846.

Болдырев В.Г. Взятие Риги в 1710 году: К 200-летней годовщине, 1710–1910. Рига, 1910.

Бородкин М.И. История Финляндии. Время Петра Великого. СПб., 1910.

Бороздин К.М. Опыт исторического родословия дворян и графов Апраксиных. СПб., 1841.

Бутурлин Д.И. Военная история походов россиян в XVIII столетии. Т. 1. СПб., 1819.

Васильев М.Н. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953.

Веселаго Ф. Очерк русской морской истории. СПб., 1875. Ч. 1.

Веселовский Г.М. Колыбель русского флота. Исторический очерк. Воронеж, 1888.

Витберг Ф.А. Мнение иностранцев-современников о Северной войне // Русская старина. 1893. Август.

Военная энциклопедия Д.И. Сытина. СПб., 1911–1914.

Военные уставы Петра Великого: Сборник документов. М., 1946.

Волынский Н.П. Постепенное развитие регулярной русской конницы в эпоху Петра Великого с самым подробным описанием участия в Великой Северной войне. СПб., 1912.

Гилленкрок А. Современное сказание о походе Карла XII в Россию // Военный журнал. 1845. № 6.

Гистория Свейской войны. Т. I, II. М., 2004.

Голикова Н.Б. Астраханское восстание 1705–1706 годов. М., 1975.

Голицын М.И. Князья Голицины в истории Отечества. М., 2009.

Голицын Н.Н. Материалы для родословной росписи князей Голицыных. Киев, 1880.

Голицын Н.С. Русская военная история. Ч. 1. СПб., 1877.

Дворянские роды Российской империи. Князья. Т. 1, 2. СПб., 1993, 1995.

Дирин И.Н. История Лейб-Гвардии Семеновского полка. Т. 1. СПб., 1883.

Дмитриев С.И. Генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин. Пг., 1914.

Дневник Петра Великого, мудрого преобразователя России. Ч. XII. М., 1789.

Документы, относящиеся к деятельности графа Б.П. Шереметева, 1704–1722 гг. // Сборник Русского исторического общества. Т. 25. СПб., 1878.

Документы Северной войны: Полтавский период (ноябрь 1708 – июль 1709 г.). СПб., 1909.

Жизнеописание русских военных деятелей. СПб., 1885.

Записки Желябужского с 1682 по 2 июня 1709 г. СПб., 1840.

Журнал, или Поденная записка блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадтского мира. СПб., 1770–1772. Ч. 1–2.

Елагин С.И. История русского флота. Период азовский. СПб., 1864.

История Северной войны. 1700–1721 гг. / Под ред. И.И. Ростунова. М., 1987.

Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1989.

Керсновский А.А. История русской армии. В 4 т. Т. 1. М., 1992.

Книга Марсова или Воинских дел от войск царского величества российских во взятии преславных фортификаций и на разных местах храбрых баталий, учиненных над войски его королевского величества свейского. СПб., 1766.

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1956.

Ковалевский Н.Ф. Российские полководцы, флотоводцы и военачальники. Исторические портреты. М., 2003.

Копысский З.Ю., Клок Л.Д., Мигулин И.С. Битва под Лесной в 1708 году. Минск, 1958.

Кротков П.А. Взятие шведской крепости Нотебург на Ладожском озере Петром Великим в 1702 году. СПб., 1898.

Кушнарев Е.Г., Фарафонов М.М. Победа у Гренгама: (К 250-летию) // Морской сборник. 1970. № 7.

Леер Г.А. Обзор войн России от Петра Великого до наших дней. Ч. 1. СПб., 1885.

Лященко А.И. Взятие Ниеншанца и основание Петербурга. СПб., 1903.

Макаров А.В. Историческое известие о морской Гренгамской баталии. СПб., 1828.

Мамышев М.Н. Генерал-фельдмаршал князь Михаил Михайлович Голицын. СПб., 1904.

Марков А.С. Петр и Астрахань. Астрахань, 1994.

Марченко М.К. Головчино. 3 июля 1708 г.: (По документам Меншиковского архива Академии наук) // Военный сборник. 1901. № 12.

Масловский Д.Ф. Записки по истории русского военного искусства. Вып. I. СПб., 1891.

Материалы Военно-ученого архива Главного штаба. Т. I. СПб., 1871.

Материалы для истории Гангутской операции. Вып. 1–4. Пг., 1914–1918.

Материалы для истории русского флота. Ч. 1–4. СПб., 1865–1867.

Молчанов Н.Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1984.

Мышлаевский А.З. Петр Великий. Война в Финляндии в 1712–1714 годах. Совместная операция сухопутной армии, галерного и корабельного флотов. СПб., 1896.

Мышлаевский А.З. Северная война: Летняя кампания 1908 г. СПб., 1901.

Мышлаевский А.З. Северная война, 1708 г.: От р. Уллы и Березины за р. Днепр. СПб., 1901.

Новиков М.Н. Гангут: Кампания 1713 и 1714 гг. на Финляндском театре. Гангутская операция и бой 27 июня 1714. М., 1944.

Павленко Н.И., Артамонов В.А. 27 июня 1709. М., 1989.

Павлов А.Б. Из прошлого. Исторические материалы лейб-гвардии Семеновского полка. СПб., 1911.

Переписка и бумаги графа Бориса Петровича Шереметева. 1704–1722 гг. СПб., 1879.

Письма и бумаги Императора Петра Великого. СПб., 1887–1912.

Письма Петра Великого к генерал-фельдмаршалу, тайному советнику графу Борису Петровичу Шереметеву. М., 1774.

Победы Петра Великого над шведами 200 лет назад: Лесная – Полтава. СПб., 1908.

Полевой Н.А. Русские полководцы, или Жизнь и подвиги российских полководцев от времени Петра Великого до царствования Николая I. СПб., 1845.

Полководцы, военачальники и военные деятели в «Военной энциклопедии» И.Д. Сытина. Т. 1–3. СПб., 1995–1997.

Полтава: К 250-летию Полтавского сражения. Сборник статей. М., 1959.

Попов Н.Н. К бою Апраксина на реке Ижоре, 1708 г. Б. м., б. г.

Походный журнал Петра I. 1695–1725. СПб., 1853–1855.

Разин Е. История военного искусства. СПб., 1994.

Полтавской баталии 300 // Родина. 2009. № 7.

Русский биографический словарь. Т. 1—25. СПб., 1896–1918.

Санглен де Я.И. Подвиги русских под Нарвою в 1700 году. М., 1831.

Сборник Русского исторического общества. Т. 34, 40, 50, 61. СПб., 1881–1888.

Северная война. Документы. 1705–1708. СПб., 1892.

Соколовский А. План местности Полтавского боя 27 июня 1709 года. Полтава, 1909.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. В 15 т. Т. 7. М., 1991–1995.

Стилле А. Карл XII как стратег и тактик в 1707–1709 гг. СПб., 1912.

Сухотин Н.Н. Обзор войн России от Петра Великого до наших дней. Ч. 1. СПб., 1898.

Тарапыгин Ф.А. Известные русские военные деятели. Краткое их жизнеописание. СПб., 1911.

Татищев В.Н. История Российская. М. – Л.,1962. Т. I.

Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1706 гг. СПб., 1899.

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. СПб., 1901.

Толстой А.Н. Петр Первый. Любое издание.

Труды и дни Александра Даниловича Меншикова: Повседневные записки делам князя А.Д. Меншикова 1716–1720, 1726–1727 гг. М., 2004.

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. I–IV. СПб., 1858–1863.

Устрялов Н.Г. Осада Нарвы в 1700 г. М., 1860.

Шереметев Б.П. Военно-походный журнал 1711–1712 гг. СПб., 1898.

Шереметев С.Д. Фельдмаршал Шереметев. М., 1899.

Шишов А.В. Военные реформы Петра I // Отечественные военные реформы XVI–XX веков. М., 1995.

Шишов А.В. Государь Петр I – учредитель Российской империи. М., 2020.

Шишов А.В. От царства к империи. М., 1998.

Шишов А.В. Патрик Гордон. Слуга четырех царей. М., 2002.

Шишов А.В. 100 великих военачальников. М., 2004.

Шишов А.В. Ратные поля Отечества. М., 2009.

Шишов А.В. Фельдмаршалы России. М., 2007.

Шкваров А.Г. Полтавская битва. К 300-летию «Преславной баталии». М., 2009.

Юнаков Л.Н. Операция Петра Великого против Левенгаупта // Военный сборник. 1908. № 2.

Энглунд П. Полтава. История гибели одной армии. М., 1995.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Биографии. М., 1993.

Пётр I в форме офицера лейб-гвардии Преображенского полка.

Художник П. Деларош

Военные игры потешных войск Петра I под селом Кожухово.

Художник А.Д. Кившенко

Солдат Бутырского полка.

Художник А.И. Шарлемань

Фузилер Драгунского полка, с 1700 по 1720 год.

Старинная гравюра

Портрет воеводы Б.П. Шереметева. Художник В. Аравицкий

Азов и его окрестности в конце XVII в.

Взятие крепости Азов в 1696 году. Гравюра конца XVII в.

Аудиенция, данная в Вене в 1697 году ближнему боярину, наместнику вятскому Б.П. Шереметеву Леопольдом, императором римским. Старинная гравюра

Б.П. Шереметев со свитой на о. Мальта в 1698 году.

Старинная гравюра

Б.П. Шереметев. Художник И.П. Аргунов

Атака шведов ярославскими драгунами у деревни Эрестфер

29 декабря 1701 года. Художник М.Б. Греков

Сражение под Нарвой 19 ноября 1700 года. Художник А.Е. Коцебу

Петр I усмиряет ожесточенных солдат своих при взятии Нарвы в 1704 году.

Художник Н.А. Зауервейд

Въезд Шереметева в Ригу после изгнания шведских войск. 1710 год.

Художник А.Е. Коцебу

Портрет А. Меншикова, написанный в Голландии во время Великого посольства в 1698 году. Художник М. ван Мюссхер

А.Д. Меншиков. Неизвестный художник

Князь А.Д. Меншиков командует русскими войсками в Калишской битве. Старинная гравюра

Схема сражения при Калише

А.И. Репнин. Неизвестный художник

М.М. Голицын (Старший).

Неизвестный художник

Штурм Нотебурга. 1702 год

Ф.М. Апраксин. Художник В.Н. Бовин

Гангутское сражение. Старинная гравюра

Пленные шведские корабли, введённые в Санкт-Петербург после Гангутского сражения. Гравюра А.Ф. Зубова

Полтавская баталия. Художник Ш.-Л. Симоно

Полтавская победа. Художник А.Е. Коцебу