В давние-предавние времена, когда люди еще говорили на совсем забытых ныне языках, в теплых странах уже существовали большие и прекрасные города. Там возвышались дворцы королей и императоров; тянулись из конца в конец широкие улицы; извивались узкие переулочки и тупички; стояли великолепные храмы с золотыми и мраморными статуями богов; шумели пестрые базары, где предлагали товары со всех концов света; простирались широкие площади, где люди обсуждали новости, произносили или просто слушали речи. Но прежде всего славились эти города своими театрами.

Театры эти похожи были на нынешний цирк, только построенный целиком из камня. Ряды для зрителей располагались ступеньками друг над другом, как в огромной воронке. И если поглядеть сверху, то одни из этих строений были круглыми, другие образовывали овал или половину круга. Называли их амфитеатрами.

Некоторые из них были огромные, как футбольный стадион, другие вмещали не больше двух сотен зрителей. Одни были роскошными, с колоннами и статуями, другие скромными, без всяких украшений, Крыш у амфитеатров не было, все представления давались под открытым небом. Впрочем, в театрах побогаче над рядами натягивали золототканые ковры, чтобы защитить публику от солнечного зноя или внезапного дождя. В театрах победнее этому же служили тростниковые или соломенные циновки. Одним словом, имелись театры для богатых и театры для бедных. Их посещали все, потому что все были страстными слушателями и зрителями.

И когда люди, затаив дыхание, следили за смешными или грустными событиями, которые происходили на сцене, им казалось, что эта только представляемая жизнь каким-то таинственным образом кажется более правдивой, истинной и намного интереснее, чем их собственная, повседневная. И они любили внимать этой иной действительности.

С тех пор прошли тысячелетия. Города исчезли, дворцы и храмы разрушились. Ветер и дождь, жара и холод отполировали и выветрили камни, от больших театров остались развалины. В старых, потрескавшихся стенах теперь только цикады поют свою монотонную песню, похожую на дыхание спящей земли.

Но некоторые из этих старинных городов сохранились и поныне. Конечно, жизнь в них изменилась. Люди ездят в автомобилях и поездах, у них телефон и электричество. Но иногда среди новых зданий можно и сегодня еще увидеть древние колонны, арку, кусок крепостной стены или амфитеатр тех далеких дней.

В одном из таких городов и случилась эта история.

С тех пор маленькой Момо жилось хорошо, во всяком случае она так считала. Еда у нее теперь была всегда — иногда больше, иногда меньше — как придется. У нее была крыша над головой, была кровать, она могла, когда становилось холодно, развести огонь. А самое главное: у нее теперь появилось много друзей.

Казалось, Момо просто повезло, что она встретила таких хороших людей, — и она сама была того же мнения. Но вскоре люди поняли: им повезло не меньше. Они уже не могли обойтись без Момо и удивлялись, как же это они жили без нее раньше. И чем чаще люди общались с маленькой девочкой, тем незаменимее становилась она для них, так что они стали бояться, как бы она однажды не ушла.

У Момо теперь бывало много гостей. Почти всегда у нее кто-нибудь сидел и разговаривал с ней по душам. Те, кто не могли прийти к ней сами, посылали за ней. А тому, кто еще не понимал, как она нужна, советовали: «Навести Момо!»

И как обычно говорят: «Всего вам хорошего!», или «Приятного аппетита!», или «Бог его знает!» —так же точно теперь стали говорить: «Навести Момо!»

Но почему? Может быть, Момо была такой умной, что могла дать каждому хороший совет? Умела утешать людей? Принимала мудрые и справедливые решения?

Нет, Момо так же, как и всякий другой ребенок, не умела этого. Но может быть, она знала что-то такое, что приводило людей в хорошее настроение? Может быть, она очень хорошо пела? Играла на каком-нибудь инструменте? Или, может быть, она — раз уж жила в этом древнем цирке — умела танцевать или показывать фокусы?

Нет, ничего этого она не умела.

Может быть, она умела колдовать? Знала какое-нибудь таинственное заклинание, с помощью которого прогоняла все беды и заботы?

Нет.

Но что она действительно умела, как никто другой, так это слушать. Но ведь в этом нет ничего особенного, скажет иной читатель, слушать каждый умеет.

Но это заблуждение. По-настоящему слушать умеют только очень немногие. А Момо умела слушать, как никто другой.

Момо, например, умела слушать так, что даже глупым людям приходили вдруг толковые мысли. И вовсе не потому, что она им что-нибудь говорила или о чем-нибудь спрашивала, нет — она просто сидела и очень доброжелательно и со всем вниманием слушала.

При этом она смотрела на собеседника своими большими темными глазами, и говоривший чувствовал, что ему вдруг приходят в голову мысли, которых он раньше в себе не подозревал.

Она слушала так, что беспомощные и нерешительные вдруг начинали понимать, чего именно им не хватает. Робкие чувствовали себя свободными и смелыми. А несчастные и угнетенные обретали надежду. И если кто-нибудь думал, что его жизнь бессмысленная ошибка, что он ничего не значащая песчинка и не представляет из себя никакой ценности и его так же просто заменить, как какой-нибудь разбитый горшок, если с этими мыслями он шел к маленькой Момо, то, по мере того как он все это ей рассказывал, ему вдруг таинственным образом становилось ясно, что он ошибается, что и он — такой, какой он есть, — один-единственный в своем роде и поэтому ценен для мира…

Вот как умела слушать Момо!

Само собой понятно, что Момо никогда не делала различия между взрослыми и детьми — она слушала и тех и других. Но дети приходили в старый амфитеатр еще и по другой причине. С тех пор, как в театре поселилась Момо, они научились играть, как не умели раньше. И никогда больше не скучали. И вовсе не потому, что Момо предлагала что-нибудь очень интересное. Нет, просто Момо была тут и играла вместе с ними. И именно поэтому — неизвестно отчего — детям стали приходить в голову прекрасные идеи.

Каждый день изобретали они новые игры — одну лучше другой.

Если у тебя много друзей, то среди них всегда есть такие, которые тебе особенно дороги. Так было и с Момо.

Она особенно полюбила двоих, которые приходили к ней каждый день. Один был молодой, другой старый. И Момо не могла бы сказать, кого из них она любит больше.

Одного звали Беппо-Подметальщик. В действительности у него было, наверно, другое имя, но так как он был подметальщиком улиц и все звали его Подметальщиком, то он и сам стал так себя называть.

Беппо-Подметальщик жил вблизи амфитеатра в хижине, которую сам себе выстроил из кирпичей, кровельного железа и толя.

Он был очень маленького роста и всегда ходил немного сгорбившись, так что был только чуть выше Момо. Свою большую голову с торчавшими во все стороны белыми волосами он всегда держал немного косо, а на носу у него сидели маленькие очки.

Некоторые считали, что у Беппо-Подметальщика «не все дома». В ответ на вопросы он обычно только улыбался. Он думал. И если ему казалось, что ответ вовсе не обязателен, то ничего не говорил. Если же он считал, что надо ответить, то всегда долго думал над ответом. Иногда это длилось часа два, иногда целый день. Тем временем люди уже забывали о своих вопросах, и тогда слова Беппо казались им чудными.

Одна Момо умела так долго ждать и понимала его слова. Она знала, что столько времени ему требовалось для того, чтобы не говорить неправду. По его мнению, все несчастья мира происходят оттого, что люди говорят неправду — когда нарочно, когда случайно.

Каждое утро, задолго до рассвета, отправлялся он на своем визжащем велосипеде в город — к одному большому зданию. Там, во дворе, он вместе со своими товарищами ждал, пока дадут метлу и тачку и укажут улицу, которую надо подмести.

Беппо любил эти часы перед рассветом, когда весь город еще спал. Свою работу он делал с удовольствием и очень основательно. Он знал, что это очень нужная работа.

Улицу он подметал не спеша, с расстановкой: при каждом шаге — вздох, при каждом вздохе — взмах метлой. Шаг — вздох — взмах метлой. Шаг — вздох — взмах метлой. Иногда он на минуту останавливался и задумчиво смотрел перед собой. А потом опять сначала: шаг — вздох — взмах метлой…

И пока он так продвигался, посматривая на грязную улицу впереди себя и на чистую — позади, ему в голову приходили порой даже значительные мысли. Но это были мысли без слов, мысли, которые так же трудно передать, как запах, о котором остались одни лишь воспоминания, или цвет, который привиделся во сне. После работы, сидя у Момо, он объяснял ей свои мысли. И благодаря способности Момо слушать Беппо находил для объяснения нужные слова.

— Видишь ли, Момо, — говорил он, например, — дело обстоит так: вот ты видишь перед собой очень длинную улицу. И думаешь: какая же она длинная! Никогда ее не одолеть, думаешь ты.

Некоторое время он молча смотрел перед собой, потом продолжал:

— И тогда ты начинаешь спешить. И спешить все сильнее. А поглядев вперед, ты видишь, что путь перед тобой совсем не уменьшился. И тогда ты еще больше напрягаешься — от страха, и под конец ты совсем без сил и не можешь шагу ступить. А улица все еще простирается впереди. Но так делать нельзя.

Некоторое время он думал. Потом продолжал:

— Никогда нельзя думать сразу обо всей улице, понимаешь? Надо думать о следующем шаге, о следующем вздохе, о следующем взмахе метлой. Все время только о следующем.

Он опять задумался, размышляя, прежде чем добавить:

— Тогда это доставляет радость; это важно, тогда дело идет хорошо. И так оно должно быть.

И опять продолжал после долгой паузы:

— Вдруг ты замечаешь, что шаг за шагом одолел всю улицу. А ты и не заметил как, и не устал. — Он кивнул сам себе и закончил: — Вот что важно.

В другой раз он пришел и молча сел возле Момо. Она сразу заметила, что он задумался, — видно, хочет сказать ей что-то особенное.

Взглянув ей в глаза, старик начал:

— Я узнал нас с тобой.

Прошло некоторое время, пока он продолжил тихим голосом:

— Такое бывает иногда — в обед, когда все уснуло в зное. Тогда мир становится прозрачным. Как река, понимаешь? До самого дна видно!

Он кивнул, помолчал, потом сказал еще тише:

— Там, на дне, лежат совсем другие времена, — на дне, понимаешь?

Он опять долго думал, подыскивая слова. Но, как видно, не нашел, потому что заговорил своим обычным голосом:

— Сегодня я подметал возле старой городской стены. В ней пять камней совсем другого цвета. Вот так, понимаешь?

Он нарисовал пальцем в пыли большое «Т». Склонив голову набок и взглянув на букву, он вдруг прошептал:

— Я их узнал, эти камни.

Помолчав немного, он добавил:

— Это были совсем другие времена — тогда, когда строили эту стену. Много народу там работало. Но были двое, которые взяли да вмуровали эти камни. Знак такой, понимаешь? Я узнал его.

Он провел рукой по глазам. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом, и когда он вновь заговорил, слова его прозвучали тягостно:

— Они совсем по-другому выглядели, те двое, тогда, совсем по-другому. — И он закончил почти гневно: — Но я их снова узнал — тебя и себя! Я узнал нас!

Нельзя, конечно, осуждать людей за то, что они посмеивались, слушая такие речи Беппо-Подметальщика. Некоторые за его спиной крутили пальцем у виска. Но Момо любила Беппо и хранила все его слова глубоко в сердце.

Момо стала для Джиги-Гида совершенно незаменимой. Легкомысленный, непостоянный Джиги вдруг почувствовал, что горячо любит эту маленькую лохматую девочку. Он был бы рад никогда с ней не расставаться.

Его страстью, как мы уже знаем, было рассказывать разные истории. С некоторых пор он стал рассказывать намного лучше — он и сам это чувствовал. Раньше его истории получались какими-то суховатыми — видно, ничего хорошего не приходило на ум, — он часто повторялся или рассказывал про какой-нибудь виденный им фильм или о том, что прочитал в газете. Его рассказы, если так можно выразиться, шли пешком, но с тех пор как он узнал Момо — они обрели крылья.

Особенно когда Момо была рядом и слушала — тогда его фантазия расцветала, подобно весеннему лугу. Теперь вокруг него всегда толпились дети и взрослые. Он научился рассказывать истории с продолжением, которые тянулись днями и неделями. Выдумкам его не было конца, да он и сам стал прислушиваться к себе, никогда не зная, куда заведет его фантазия.

Как-то раз, когда опять пришли туристы, чтобы осмотреть амфитеатр (Момо сидела немного в стороне на каменных ступенях), Джиги повел такую речь:

— Высокочтимые дамы и господа! Императрица Страпация Августина, как вам должно быть известно, вела бесчисленные войны, защищая свою страну от нападений Трясунов и Трусоватых.

Когда она однажды снова покорила эти народы, она так разгневалась на них, что пригрозила истребить всех до последнего человека, даже до последней мышки, если их король Ксаксотраксолус не отдаст ей свою Золотую рыбку.

Должен сообщить вам, мои дамы и господа, что в те времена золотые рыбки еще не были у нас известны. Но императрица Страпация слышала от одного путешественника, что у короля Ксаксотраксолуса есть такая рыбка и она, когда вырастет, превратится в чистое золото. И этой диковиной ей непременно хотелось завладеть.

Но король Ксаксотраксолус в ответ только улыбнулся. Свою Золотую рыбку он спрятал под кровать, а императрице вместо нее переслал молодого кита в украшенной драгоценностями суповой миске.

Императрица была немного удивлена величиной рыбы, потому как представляла себе Золотую рыбку маленькой. Что же, сказала она себе, чем больше, тем лучше, такая рыба даст, в конце-то концов, и больше золота. Но на рыбе не было ни одного золотого пятнышка, и это беспокоило Страпацию. Посол же короля Ксаксотраксолуса объяснил ей, что рыба только тогда превратится в золото, когда хорошенько подрастет. Поэтому важно не мешать ее развитию. Императрица Страпация успокоилась.

Молодой кит рос день ото дня и требовал страшно много пищи. Но ведь императрица Страпация не была бедной, и поэтому рыба получала все, что только могла проглотить. Скоро она стала толстой и жирной. И суповая миска оказалась мала.

«Чем больше, тем лучше», — сказала императрица Страпация и переселила кита в ванную. Но прошло немного времени, он уже и в ванной не умещался. Он рос и рос. Тогда его перевели в императорский бассейн. Транспортировка была довольно затруднительной — рыба-то уже весила не меньше хорошего быка. Один из рабов, тащивших кита, поскользнулся, и императрица тут же повелела бросить несчастного на съедение львам — такова была ее любовь к рыбе.

Каждый день сидела она на краю бассейна и следила, как рыба растет. При этом она только и думала что о золоте, ведь, как известно, императрица вела роскошную жизнь и золота ей всегда не хватало.

«Чем больше, тем лучше», — без конца повторяла она. И слова эти были объявлены всеобщим законом, они красовались на всех государственных зданиях, набранные бронзовыми буквами.

Под конец и бассейн стал узким для рыбы. Тогда-то Страпация и повелела воздвигнуть вот это самое здание, руины которого вы видите перед собой, мои дамы и господа. Это был огромный круглый аквариум, доверху заполненный водой, в нем-то рыба и смогла наконец спокойно вытянуться во весь рост.

Самолично, день и ночь, сидела императрица вон на том месте и наблюдала за гигантской рыбой — не превратилась ли та в золото. Она не доверяла никому: ни своим рабам, ни своим родственникам, она боялась, что рыбу могут украсть. Так она там сидела, все худея от страха и заботы, и, не смыкая глаз, охраняла свою рыбу, которая весело плескалась в аквариуме, вовсе и не думая превращаться в золото. Постепенно Страпация совсем запустила государственные дела. А Трясуны и Трусоватые только того и ждали. Под водительством короля Ксаксотраксолуса предприняли они еще один военный поход и в мгновение ока завоевали всю страну, не встретив ни одного солдата. Народу было все равно, кто им управляет.

Когда императрица Страпация обо всем этом узнала, она воскликнула свои знаменитые слова: «Горе мне! О хоть бы я…» Конец этой знаменательной фразы, к сожалению, не сохранился. Но зато точно известно, что она бросилась в аквариум и утонула возле рыбы, поглотившей все ее надежды. Король же Ксаксотраксолус повелел к празднику победы заколоть кита, и восемь дней весь народ получал жареное рыбье филе.

Из этого вы видите, мои дамы и господа, к чему может привести легкомыслие!

Этими словами закончил Джиги экскурсию, и видно было, что рассказ произвел на слушателей сильное впечатление. Почтительно смотрели они на развалины. Только один сомневающийся недоверчиво спросил:

— И когда все это происходило?

Но Джиги, как известно, никогда не лез за словом в карман.

— Императрица Страпация была, как известно, современницей знаменитого философа Нойозиуса Старшего, — ответил он.

Сомневающийся не захотел, конечно, признаться, что понятия не имеет, когда жил знаменитый философ Нойозиус Старший, и поэтому только пробурчал:

— Ага, благодарю вас.

Все слушатели были глубоко удовлетворены и сказали, что они не напрасно пришли сюда, что никто еще им о тех далеких временах так интересно не рассказывал. Тут Джиги, сама скромность, протянул свою перевернутую кепку, и туристы поспешили его отблагодарить. Даже сомневающийся бросил в нее несколько монет. Впрочем, c тех пор как здесь поселилась Момо, Джиги никогда не рассказывал одну и ту же историю дважды. Это было бы слишком скучно. Когда Момо бывала среди слушателей, ему чудилось, будто у него внутри вдруг открывался какой-то шлюз, и целый поток выдумок устремлялся на свободу. Самому ему почти думать и не приходилось.

Но больше всего любил Джиги рассказывать свои истории маленькой Момо, когда они были одни. Чаще всего это были сказки, которые Момо очень любила. Почти всегда в них рассказывалось о Момо и Джиги. Эти сказки предназначались только для них, и звучали они совсем по-другому, чем все остальные рассказы Джиги.

В один прекрасный теплый вечер сидели они оба на верхнем краю каменных ступеней. В небе уже засветились первые звездочки и большая серебряная лупа поднималась над черными силуэтами пиний.

— Может, расскажешь сказку? — тихо спросила Момо.

— Хорошо, — сказал Джиги, — о чем?

— Лучше всего о Момо и о Джилорамо, — ответила Момо.

Немного подумав, Джиги спросил:

— А как она должна называться?

— Может быть: «Сказка о Волшебном Зеркале»?

Джиги задумчиво кивнул:

— Звучит неплохо. Посмотрим, как она сложится.

Он положил руку на плечо Момо и начал:

— Жила-была когда-то прекрасная принцесса по имени Момо, она ходила в шелках и бархате, а ее дворец стоял высоко над миром на покрытой вечным снегом вершине — весь из разноцветного стекла.

У принцессы было все, что только можно себе пожелать, ела она только изысканные блюда и пила сладчайшие вина. Спала на шелковых подушках и сидела на стульях из слоновой кости. Она ни в чем не нуждалась — но была совсем одна.

Все вокруг: ее слуги, горничные, ее собаки и кошки, и птицы, даже ее цветы, — все это были лишь отражения, зеркальные отражения.

Дело в том, что у принцессы Момо было большое круглое Волшебное Зеркало из чистейшего серебра. Каждый день и каждую ночь она отправляла его гулять по свету. И Зеркало парило над странами и морями, над городами и полями. Люди, видевшие его, ни капельки не удивлялись, они просто говорили: «Это Луна».

Каждый раз, когда Волшебное Зеркало возвращалось, оно отдавало принцессе все отражения, которые ему удавалось собрать во время своего путешествия.

Одни были красивыми, другие уродливыми, одни интересными, другие скучными — какие уж Волшебному Зеркалу по дороге попадались. Понравившиеся принцесса забирала, остальные выбрасывала в ручей. И отпущенные на свободу отражения быстро ускользали назад — к своим владельцам. Поэтому, когда мы наклоняемся над каким-нибудь колодцем или какой-нибудь лужей, мы там всегда видим свое отражение.

Еще я забыл сказать о том, что принцесса Момо была бессмертной.

Своего собственного отражения в Зеркале она еще никогда не видела. Дело в том, что тот, кто заглядывал в Волшебное Зеркало и видел в нем свое отражение, становился смертным. Принцесса Момо это хорошо знала. Так вот она и жила со всеми своими отражениями и была, в общем, всем довольна.

Но как-то раз Волшебное Зеркало принесло ей отражение, которое означало для нее нечто большее, чем все другие. Это было лицо юного принца. Увидев его, принцесса почувствовала вдруг такую тоску, что непременно захотела к нему отправиться. Но как это сделать? Она ведь не знала ни где он живет, ни кто он, она даже не знала его имени.

Не зная, как иначе поступить, она решила заглянуть в Волшебное Зеркало, подумав: «Может быть, оно отнесет мое отражение неизвестному принцу? Может быть, он случайно посмотрит вверх, когда Зеркало будет пролетать по небу, и увидит меня в нем? И принц последует за Зеркалом и найдет меня?»

Момо долго-долго смотрела в Волшебное Зеркало, а потом снова отправила его путешествовать по свету. Но из-за этого она, конечно же, сразу стала смертной.

Сейчас ты услышишь, что было дальше, но сперва я должен рассказать тебе о принце.

Принца звали Джилорамо. Он властвовал над огромным царством, которое сам себе создал. Где было это царство? Его не было Вчера и не было Сегодня — оно всегда находилось на день вперед — в Будущем. Потому и называлось оно Страна-Завтра. Все жившие там преклонялись перед принцем и любили его.

Однажды утром министры сказали принцу Страны-Завтра: «Ваше величество, вам надо жениться, так уж оно принято».

Принц Джилорамо не имел ничего против, и тогда прекраснейшие юные дамы Страны-Завтра приведены были во дворец, чтобы он мог из них какую-нибудь выбрать. Они принарядились, как могли, — каждой ведь хотелось стать принцессой.

Но вместе с девушками во дворец прокралась злая фея, в ее жилах текла не горячая красная кровь, а зеленая и холодная.

По ней этого, однако, не видно было, потому что она очень искусно накрасилась.

Когда принц Страны-Завтра вошел в большой тронный зал, чтобы сделать свой выбор, она быстро прошептала заклинание, и бедный Джилорамо с того мгновения видел только ее одну и больше никого. Она показалась ему такой прекрасной, что он сразу же спросил, не согласится ли она стать его женой.

— С удовольствием, — прошипела злая фея, — но с одним условием.

— Я его выполню, — необдуманно ответил принц Джилорамо.

— Хорошо, — ответила злая фея и улыбнулась так сладко, что у несчастного принца голова закружилась. — Целый год ты не должен заглядывать в Волшебное Зеркало, то самое, что летает по небу. Если же ты это сделаешь, то тут же забудешь обо всем на свете. Ты забудешь, кто ты в действительности есть, и должен будешь переселиться в Страну-Сегодня, где тебя никто не знает и где ты будешь жить неизвестным бедняком. Согласен?

— О, если только это! — воскликнул принц Джилорамо. — Условие легче легкого…

Что же происходило тем временем с принцессой Момо?

Она ждала и ждала, но принц не появлялся. Тогда она решила сама отправиться в путешествие, чтобы найти его.

Всем окружавшим ее отражениям она тут же возвратила свободу и одна-одинешенька вышла из дворца в мягких домашних туфельках. Спустившись со снежных гор в долину, она прошла через многие страны, пока не попала в Страну-Сегодня. Туфельки ее уже порвались, и она шла босиком. Но ее отражение в Волшебном Зеркале все еще витало высоко над миром.

Однажды ночью принц Джилорамо сидел на крыше своего золотого дворца и играл в шахматы с феей, в жилах которой текла зеленая холодная кровь. Малюсенькая капелька упала вдруг на руку принца.

— Начинается дождь. — сказала фея с зеленой кровью.

— Нет, — ответил принц, — это не дождь — ведь на небе ни облачка…

Он поднял голову и посмотрел прямо в большое серебряное Волшебное Зеркало, парившее над ним. В нем он увидел отражение принцессы Момо и заметил, что она плачет.

Это одна из ее слезинок упала ему на руку! И в то же мгновение он понял, что фея его обманула, что она вовсе не прекрасна и что в жилах у нее зеленая холодная кровь. Принцесса Момо — вот кого он действительно любит!

— Ты нарушил условие, — сказала зеленая фея, и ее лицо исказилось, — теперь ты за это заплатишь!

Длинными зелеными пальцами залезла она в сердце принца — он сидел словно окаменевший — и завязала там узелок. И в ту же минуту он забыл, что он принц Страны-Завтра. И покинул свой дворец и свою страну. Он долго странствовал по свету, пока не пришел в Страну-Сегодня и стал там жить никому не известным бедняком и звался отныне всего лишь Джиги. Единственное, что он захватил с собой, — это отражение из Волшебного Зеркала.

Тем временем шелковые и бархатные платья Момо тоже превратились в лохмотья. Она носила теперь слишком большой для нее мужской пиджак и залатанную юбку. И жила она в старых развалинах.

Тут-то они в один прекрасный день и встретились. Но принцесса Момо не узнала в бедняке принца Страны-Завтра. И Джиги тоже не узнал принцессу, потому что на принцессу она уже не была похожа. Но общая беда сблизила их, они подружились, помогая друг другу, и вместе им было хорошо.

Как-то вечером, когда Волшебное Зеркало, теперь уже пустое, опять проплывало по небу, Джиги достал хранившееся у него отражение и показал его Момо. Оно было уже сильно помято и смазано, но принцесса тотчас узнала свой портрет, который она когда-то посылала в мир. А в бедном Джиги она вдруг узнала принца Джилорамо, которого она всегда искала и ради которого стала смертной. И она тут же ему все рассказала.

Но Джиги грустно покачал головой:

— Не понимаю, о чем ты говоришь: в моем сердце завязан узелок, и поэтому я ни о чем не помню.

Тогда Момо взяла в руки его сердце и легко развязала узелок. И принц Джилорамо сразу вспомнил, кто он и откуда пришел.

Он взял принцессу за руку и ушел с ней далеко-далеко — туда, где лежит Страна-Завтра.

Когда Джиги закончил, оба немного помолчали, а потом Момо спросила:

— Стали они потом мужем и женой?

— Думаю, что стали, — сказал Джиги, — наверное. Но потом, позже.

— А сейчас они уже умерли?

— Нет, — уверенно сказал Джиги, — это я точно узнал. Волшебное Зеркало делает человека смертным, если он один в него заглянет. Если же заглянуть в него вдвоем, то становишься снова бессмертным. Оба так и сделали.

Большая серебряная луна стояла над черными пиниями и таинственно освещала старые камни развалин. Момо и Джиги долго смотрели на нее, сидя рядом. В это мгновение они чувствовали себя бессмертными.

Есть на свете один важный, но совсем будничный секрет. Все люди к нему причастны, каждый его знает, но только немногие о нем думают. Многие просто принимают его к сведению, ни капли ему не удивляясь. Секрет этот — время.

Для измерения времени созданы календари и часы, но от них мало толку, потому что каждый знает, что один час может показаться вечностью и вместе с тем промелькнуть как мгновение — смотря по тому, что за этот час пережито.

Ведь время — это жизнь. А жизнь обитает в сердце.

Однажды Момо сказала:

— Я не знаю, но мне кажется, будто старые друзья приходят ко мне все реже. Некоторых я уже давно не видала.

Джиги-Гид и Беппо-Подметальщик сидели рядом на поросших травой ступеньках и смотрели на заходящее солнце.

— Да, — задумчиво сказал Джиги, — со мной происходит то же самое. Все меньше людей слушают мои рассказы. Всё не как раньше. Что-то происходит.

— Но что? — спросила Момо.

Джиги пожал плечами и задумчиво стер несколько букв, которые он нацарапал на старой аспидной доске. Эту доску несколько недель тому назад нашел на помойке Беппо и принес ее Момо.

Доска лопнула посередине, но ею еще можно было пользоваться. С тех пор Джиги каждый день показывал Момо, как пишется та или иная буква. И так как у Момо была очень хорошая память, она уже научилась неплохо читать. Только с письмом получалось пока не очень.

Беппо-Подметальщик, задумавшийся над вопросом Момо, кивнул и сказал:

— Да, это правда. Оно приближается. Оно уже везде в городе. Я давно заметил.

— Но что? — спросила Момо.

Беппо немного подумал, потом ответил:

— Ничего хорошего.

И добавил после некоторой паузы:

— Становится холодно.

— Ах, брось! — сказал Джиги и положил руку на плечо Момо, утешая ее: — Зато все больше детей приходят сюда.

— Да, поэтому, — сказал Беппо, — поэтому.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Момо.

Беппо долго думал и наконец ответил:

— Они приходят не из-за нас. Они ищут прибежища.

Все трое взглянули вниз, на покрытый травой круг в середине амфитеатра, где дети играли с мячом в новую игру, которую только сегодня после обеда придумали.

Среди них было несколько старых друзей Момо: мальчик в очках, которого звали Паоло, девочка Мария с маленькой сестренкой Деде, толстяк с высоким голосом, по имени Массимо, и мальчик, похожий на беспризорника, которого звали Франко. Там были еще другие дети, которые появились здесь несколько дней тому назад, и еще один маленький мальчик, прибежавший сегодня. Как говорил Джиги: день ото дня их становилось все больше.

Момо готова была радоваться этому. Но большинство детей просто не умели играть. Они сидели недовольные, скучные, молча глядели на Момо и ее друзей. А иногда нарочно мешали играть другим. Нередко возникали споры и драки. Оканчивалось все, конечно, благополучно. Присутствие Момо оказывало действие и на них, и очень скоро они и сами придумывали какую-нибудь игру и весело играли вместе со всеми. Но дело в том, что новенькие появлялись теперь каждый день, они приходили даже издалека — из других частей города. И опять начиналось все сначала. Даже один недовольный может испортить всем настроение.

Но было еще что-то, чего Момо толком не могла понять. И появилось это совсем недавно. Все чаще теперь случалось, что дети приносили с собой различные игрушки, с которыми нельзя было по-настоящему играть. Например, управляемый на расстоянии танк: нажмешь кнопку — он и катится. Больше от него толку не было. Или космическая ракета, которая летала вокруг длинной палки на шнуре — больше с ней нечего было делать. Или маленький робот с горящими глазами — этот ковылял по земле, поворачивая голову, — он тоже ни для чего другого не годился.

Все это были, конечно, очень дорогие игрушки, ни друзья Момо, ни она сама никогда таких не имели, но они были такие совершенные, что совершенней ничего себе и представить нельзя. Дети сидели иногда часами, плененные и вместе с тем скучающие, и смотрели, как такая штука ковыляет, тарахтит или летает вокруг палки на шнуре, — но сами ничего интересного придумать не могли. В конце концов они возвращались к старым играм, в которых им вполне хватало двух коробочек, разорванной скатерти или горсточки камешков. При этом можно было себе представить все, что хочешь.

Что-то и сегодня вечером у ребят ничего не клеилось. Дети бросили игру и уселись вокруг Джиги, Беппо и Момо. Они надеялись, что Джиги им что-нибудь расскажет. Но и этого не получилось: маленький мальчик, который пришел сегодня первый раз, мешал всем своим транзистором. Он сел в сторонке от других и включил аппарат на полную мощность. Шла рекламная передача.

— Может, ты прикрутишь свой идиотский ящик? — угрожающе спросил беспризорный мальчик по имени Франко.

— Я тебя не слышу, — отвечал новенький, — мой приемник играет очень громко.

— Сейчас же прикрути его! — крикнул Франко и встал.

Новенький побледнел, но не сдавался:

— Чего это ты мне приказываешь? Я буду слушать свое радио, и нечего мне приказывать!

— Он прав, — сказал старый Беппо, — мы не можем ему этого запретить. Самое большее, что мы можем, — это попросить.

Франко опять сел.

— Пусть куда-нибудь уйдет, — сказал он огорченно, — он уже полдня нам все портит.

— Причина, наверное, есть, — сказал Беппо и посмотрел на новенького сквозь свои маленькие очки — приветливо и внимательно. — Определенно, у него есть причина.

Новенький молчал. Через некоторое время он прикрутил свой приемник и стал смотреть в другую сторону.

Момо подошла к нему и села рядом. Он выключил аппарат. Какое-то время было тихо.

— Расскажешь что-нибудь, Джиги? — спросил кто-то.

— О да, пожалуйста! — закричали все. — Веселую историю!.. Нет, лучше захватывающую!.. Нет, нет — сказку!.. Приключение!

Но Джиги не хотел рассказывать. Никогда этого раньше с ним не было.

— Лучше вы мне что-нибудь расскажите, — признался он наконец. — О вас самих, как вы дома живете. Что вы там делаете и почему пришли к нам.

Дети молчали. Их лица стали вдруг печальными и замкнутыми.

— У нас теперь очень красивая машина, — раздался вдруг чей-то голос. — В субботу, когда папа и мама свободны, мы ее моем. И если я себя хорошо веду, мне разрешают помогать. Я тоже хочу, чтобы у меня когда-нибудь была такая машина.

— А я, — сказала маленькая девочка, — я теперь каждый день в кино хожу. Когда хочу. Чтобы развиваться, потому что у папы и мамы совершенно нет времени.

После некоторой паузы она продолжала:

— Но я не хочу развиваться. Потому я тайком хожу сюда и экономлю деньги. Когда я накоплю денег, я куплю себе билет и поеду в гости к гномикам.

— Глупая ты! — крикнул кто-то. — Гномиков не бывает!

— Нет, бывает! — упрямо крикнула девочка. — Я видела их в одной рекламе путешествий.

— У меня уже одиннадцать пластинок со сказками, — сказал другой мальчик. — Я их слушаю, когда захочу. Раньше мне папа сам рассказывал, когда приходил вечером с работы. Вот было здорово! Но теперь его никогда нет дома. Или он устал, или у него нету охоты.

— А твоя мама? — спросила Мария.

— Ее по целым дням не бывает дома.

— Да, — сказала Мария. — И у нас так же. Но, к счастью, у меня есть Деде. — Она поцеловала сестренку, сидевшую у нее на коленях, и продолжала: — Когда я прихожу из школы, я разогреваю обед. Потом я делаю домашние задания. Потом… — она передернула плечами, — ну да, потом мы бегаем до самого вечера. Чаще всего мы приходим сюда.

Все закивали, соглашаясь.

— Я вообще-то рад, — сказал Франко, причем выглядел он вовсе не радостным, — я радуюсь, что у моих стариков больше нет для меня времени. Когда они дома, они всегда ругаются и меня бьют.

Тут в разговор вдруг вмешался мальчик с транзистором:

— А мне теперь дают намного больше карманных денег!

— Ясно! — ответил Франко. — Это они делают, чтобы от тебя избавиться. Они нас больше не любят. И себя они тоже не любят. Они больше вообще никого и ничего не любят. Я вот так считаю.

— Это неправда! — сердито крикнул новенький мальчик. — Меня родители очень даже любят. Они же не виноваты, что у них нету времени. Так уж получилось. Зато они подарили мне вот этот транзистор. Знаете, какой он дорогой. Значит, они меня любят!

Все промолчали.

И вдруг этот мальчик, который весь день мешал детям играть, расплакался. Силясь перестать, он вытирал глаза грязными кулачками, но слезы все текли светлыми струйками по его грязным щекам.

Другие или смотрели на него сочувственно, или стояли опустив глаза. Теперь-то они его поняли. По правде говоря, каждый чувствовал то же самое. Как будто бы их родители бросили.

— Да, — еще раз повторил старый Беппо, — становится холодно.

— Я, наверное, больше сюда не приду, — сказал Паоло, мальчик в очках.

— Почему? — удивилась Момо.

— Родители сказали, что вы здесь просто лентяи и воры. Вы воруете время у боженьки, сказали они. А потому что таких, как вы, слишком много, поэтому у других людей и не хватает времени, сказали они. И я не должен больше сюда приходить. Потому что стану таким же, как вы.

Опять некоторые кивнули, потому что им говорили то же самое.

Джиги взглянул на всех по очереди:

— И вы тоже так про нас думаете? Почему же вы тогда приходите?

После короткого молчания Франко сказал:

— Мне наплевать. Я все равно стану карманником, говорит мой старик. Я на вашей стороне.

— Ах, вот как? — сказал Джиги, приподняв брови. — Значит, вы считаете нас ворами?

Дети смущенно уставились в землю. Наконец Паоло испытующе посмотрел в лицо Беппо:

— Мои родители никогда не врут, — сказал он тихо и еще тише спросил: — Разве вы не воры?

Тут старый Подметальщик-Улиц поднялся во весь свой не слишком внушительный рост, поднял вверх три пальца и произнес:

— Еще никогда-никогда в жизни я не украл у господа бога или у ближнего своего и самой малой частицы времени. Клянусь богом!

— Я тоже! — добавила Момо.

— И я тоже! — серьезно сказал Джиги.

Дети молчали под сильным впечатлением сказанного. Никто из них не сомневался в правдивости слов трех друзей.

— А вообще сейчас я вам вот что скажу, — продолжал Джиги. — Раньше многие люди с удовольствием приходили к Момо, чтобы она их выслушала. При этом они находили здесь самих себя, если вы понимаете, что я хочу этим сказать. Но теперь они об этом больше не думают. Раньше они и меня приходили слушать. И тогда они забывали себя. И этого они теперь тоже не хотят. У нас нет больше на это времени, говорят они. И для вас у них тоже не стало времени. Ну-ка? Подумайте? На что именно у них не хватает теперь времени?!

Он прищурил глаза, потом продолжал:

— Недавно я встретил в городе одного старого знакомого, парикмахера Фузи. Я его давно не видал, я не узнал его: как он изменился. Стал каким-то нервным, брюзгливым, неприветливым. Раньше он был хорошим парнем, здорово пел, и послушать его было интересно, обо всем имел свое мнение. А теперь у него вдруг времени не стало. Сам на себя человек не похож. Это уже не Фузи, а только его тень. Был бы он один такой, я бы просто подумал, что он спятил. Но куда ни посмотришь, всюду видишь таких же. Их становится все больше. Теперь и наши старые друзья стали такими же. И я спрашиваю себя: может, сумасшествие тоже заразная болезнь?

Старый Беппо кивнул.

— Я уверен, — сказал он. — Это своего рода зараза.

Момо была ошеломлена.

— Но тогда, — сказала она, — тогда мы должны нашим друзьям помочь!

Еще долго в тот вечер обсуждали они, чем тут помочь. Но о Серых господах и их неутомимой деятельности они, конечно, ничего не подозревали.

Вечером пришли Джиги и Беппо. Они разыскали Момо в тени под стеной, где она сидела, все еще немного бледная и расстроенная. Они подсели к ней и озабоченно стали расспрашивать о случившемся. Заикаясь, рассказала Момо о своем приключении. Слово в слово повторила она разговор с Серым господином.

В продолжение всего рассказа Беппо внимательно и испытующе рассматривал Момо. Складки на его лбу углубились. Он продолжал молчать и после того, как Момо кончила.

Джиги, напротив, слушал со все возраставшим возбуждением. Его глаза заблестели, как это не раз бывало, когда он с увлечением придумывал свои собственные рассказы.

— Наш час пробил! — сказал он и положил Момо на плечо руку. — Ты разведала то, о чем пока никто не догадывался! И теперь мы спасем не только наших старых друзей, нет — мы спасем весь город! Мы трое — я, Беппо и ты, Момо!

Он вскочил и простер вперед обе руки. В мыслях он видел огромную массу людей, которая, ликуя, приветствует своего освободителя.

— Хорошо, — немного сконфуженная, сказала Момо. — Но как мы это сделаем?

— Что ты имеешь в виду? — возбужденно спросил Джиги.

— Что делать, чтобы победить Серых господ?

— Ну, этого я сейчас тоже еще не знаю! Это надо продумать. Но одно ясно: после того как мы узнали, что они есть и чем они занимаются, мы должны вступить с ними в борьбу; или ты боишься?

Момо смущенно кивнула:

— Я думаю, что они не совсем обычные люди. Этот, который был у меня, выглядел очень странно. И от него исходил такой холод. Когда их много, они, конечно, очень опасны. Я их боюсь.

— Брось! — восторженно крикнул Джиги. — Дело просто! Эти господа могут творить свое темное дело, только оставаясь неузнанными. Твой гость сам себя выдал. Надо постараться, чтобы они стали узнаваемы. Кто их однажды опознал, тот будет их помнить, а кто их помнит, тот сразу узнает их! Так что нам вообще нечего бояться: ничего они нам не сделают!

— Ты думаешь? — сомневаясь, спросила Момо.

— Конечно! — продолжал Джиги с сияющими глазами. — Иначе твой гость не бежал бы от тебя сломя голову. Они нас боятся!

— Но тогда мы их, может быть, вообще не отыщем? — сказала Момо. — Они будут прятаться.

— Весьма возможно, — согласился Джиги. — Но мы должны выманить их из укрытия.

— Но как? — спросила Момо. — По-моему, они очень хитрые.

— Нет ничего легче! — рассмеялся Джиги. — Мы поймаем их с помощью их же собственной жадности. Мышей приманивают салом, воров времени — временем. А у нас времени достаточно! Например, ты: ты просто будешь сидеть здесь вроде наживки и их приманивать. А когда они придут, мы с Беппо выскочим из укрытия и нападем на них!

— Но меня они уже знают, — вставила Момо. — Не думаю, что они клюнут на такую наживку.

— Хорошо, — сказал Джиги, обуреваемый все новыми мыслями, — тогда мы еще что-нибудь придумаем. Ведь этот Серый господин что-то говорил о Сберкассе Времени. Это, наверно, такой дом. Где-нибудь в городе. Нам только надо найти его. И мы найдем! Я уверен, что мы его сразу узнаем: серый, неуютный, наверно, без окон, огромный сейф из бетона! Я его так и вижу. Когда мы его отыщем, мы войдем туда. У каждого в руках по пистолету. «Сейчас же выкладывайте украденное время!» — говорю я…

— Но у нас нет пистолетов, — озабоченно прервала Момо.

— Тогда без пистолетов, — величественно ответил Джиги. — Это еще страшнее. Само наше появление обратит их в паническое бегство.

— Было бы неплохо, если бы нас было больше, — сказала Момо. — Пока нас только трое. Да и Сберкассу Времени мы отыскали бы быстрее, если бы нас было больше.

— Это хорошая идея, — согласился Джиги. —Надо мобилизовать всех наших друзей. И всех детей, которые к нам приходят. Предлагаю сейчас же отправиться в путь! Каждый оповестит всех, кого разыщет. А те передадут нашу весть другим. Завтра после обеда мы встретимся тут для совещания!

И они сразу же отправились в путь. Момо в одном направлении, Беппо и Джиги — в другом.

Назначенный час миновал.

Он миновал, но никто из приглашенных не пришел. Именно те взрослые, которых это больше всего касалось, должно быть, и не заметили детского шествия.

Все оказалось напрасным.

Солнце спустилось к горизонту и теперь плыло — большое и красное — в море пурпурных облаков. Его лучи еще касались верхних ступеней старого амфитеатра, в котором уже сидело в ожидании несколько сот детей. Ни хаоса голосов, ни веселого шума больше не было слышно. Все сидели тихие и печальные.

Тени быстро удлинялись, скоро станет темно. Становилось прохладно, и дети озябли. Часы на далекой церковной башне пробили восемь раз. Всем было ясно, что дело провалилось.

Никто не говорил ни слова. Разочарование было слишком большим.

Наконец к Момо подошел Паоло и сказал:

— Нет никакого смысла ждать, Момо. Никто уже не придет. Спокойной ночи, Момо.

И он ушел.

Потом подошел Франко.

— Ничего не поделаешь, — сказал он. — На взрослых нам нечего рассчитывать, это мы теперь видим. Я им никогда не доверял. Не хочу иметь с ними никакого дела.

После этого и он ушел, а за ним и другие. Когда совсем стемнело, потеряв надежду, ушли последние. Момо осталась одна с Беппо и Джиги.

Через некоторое время встал и старый Подметальщик.

— И ты уходишь? — спросила Момо.

— Я должен, — сказал Беппо. — У меня сверхурочная работа.

— Ночью?

— Да, нас назначили разгружать мусор. Мне пора идти.

— Но ведь сегодня воскресенье! И вообще — раньше ты этого никогда не делал.

— Нет, но теперь нас туда назначили.

— Жалко, — сказала Момо. — А мне бы так хотелось, чтобы ты сегодня остался здесь.

— Да и мне неохота уходить, — сказал Беппо. — Но надо. Так что до свидания, до завтра.

Он взобрался на свой визжащий велосипед и скрылся в темноте.

Джиги тихо насвистывал себе под нос грустную песенку. Он хорошо свистел, Момо слушала. Внезапно он оборвал мелодию.

— Я тоже должен уйти! — сказал он. — Сегодня воскресенье, и я ночной сторож! Я тебе не рассказывал, какая у меня теперь работа. Чуть не забыл…

Момо с удивлением посмотрела на него, но ничего не сказала.

— Не печалься, что не получилось так, как мы задумали. Я тоже представлял себе все по-другому. Но все равно — здорово было!

Момо упорно молчала. Утешая, он погладил ее по волосам и добавил:

— Не принимай это так близко к сердцу, Момо. Завтра все будет выглядеть иначе. Мы еще что-нибудь придумаем. Какое-нибудь новое приключение, ладно?

— Никакого приключения не было, — тихо сказала Момо.

Джиги встал.

— Я понимаю. Но завтра мы об этом еще поговорим, согласна? А теперь мне надо идти, я и так уже опоздал. А тебе бы надо лечь спать.

И он ушел, насвистывая свою грустную песенку.

Момо осталась совсем одна в огромном каменном амфитеатре. Ночь выдалась беззвездная. Небо было покрыто облаками. Поднялся какой-то странный ветер. Он был не сильный, но дул не переставая, и чувствовался в нем своеобразный холод. Ветер был, если можно так сказать, пепельно-серый.

Старый Беппо катил на своем визжащем велосипеде сквозь ночь. Он спешил изо всех сил. В его ушах все еще звучали слова серого судьи: «…мы этим странным ребенком займемся… Можете быть уверены, подсудимый, что этот ребенок нам больше не помешает. Об этом мы позаботимся…»

Момо была, без сомнения, в большой опасности! Надо ее увидеть, предостеречь, защитить от Серых господ — хотя он и не знал как. Но это он еще придумает. Беппо нажимал на педали. На ветру развевались его белые волосы. До амфитеатра было далеко…

Развалины амфитеатра были ярко освещены фарами бесчисленных элегантных серых автомобилей, окруживших его со всех сторон. Сотни Серых господ поднимались и опускались по заросшим травой каменным ступеням, тщательно обыскивая каждый уголок. Наконец они обнаружили в стене пролом, ведущий в комнатку Момо. Некоторые влезли туда, заглянули под кровать, даже в каменную печку. Они вылезли, отряхивая серые шляпы и пожимая плечами.

— Птичка улетела, — сказал один.

— Возмутительно, что дети по ночам где-то шляются, вместо того, чтобы лежать в своих кроватях, — сказал другой.

— Это мне не нравится, — сказал третий. — Похоже на то, что ее кто-то предупредил.

— Непостижимо! — сказал первый. —Тот, кто ее предупредил, должен был узнать о нашем решении раньше нас!

Серые господа испуганно взглянули друг на друга.

— Если этот некто действительно предупредил ее, — сказал третий, — то ее, конечно, уже нет ни здесь, ни в окрестностях. Мы только зря теряем время.

— У вас есть другое предложение?

— По-моему, надо сейчас же сообщить в Центр, чтобы он дал приказ о всеобщем розыске.

— Центр первым долгом спросит, основательно ли мы прочесали окрестности амфитеатра, и будет прав.

— Ну, хорошо, — сказал первый, — прочешем сначала окрестности. Но если девочка тем временем получит от неизвестного помощь, окажется, что мы совершили ужасную ошибку.

— Смешно! — сердито возразил ему другой. — И в таком случае Центр тоже может объявить розыск. В охоте примут участие все наличные агенты. У ребенка нет никакого шанса ускользнуть. А теперь — за работу, господа! Вы знаете, что поставлено на карту!

Многие в ту ночь удивлялись, почему вокруг не смолкает рев проносящихся автомобилей. Даже самые маленькие переулки были до рассвета наполнены гулом, как это бывает на автострадах. Невозможно было сомкнуть глаз…

А между тем маленькая Момо, ведомая черепахой, медленно брела через большой город, который теперь не спал даже в ночные часы.

Вокруг без передышки сновали люди, они толкались, ссорились или просто мрачно вышагивали в бесконечных колоннах. На мостовых толпились автомобили, грохотали громадные автобусы. На фасадах домов ярко вспыхивали рекламы, обливали толпу разноцветным светом и опять тухли.

Момо, которая этого еще никогда не видала, шла за черепахой с широко раскрытыми глазами, как во сне наяву. Они пересекали огромные площади и ярко освещенные улицы, машины проносились позади и впереди них, вокруг толпились пешеходы, но никто не обращал внимания на девочку с черепахой.

Они ни разу никому не уступили дорогу, их ни разу не толкнули, ни одна машина из-за них не затормозила. Казалось, что черепаха заранее знала, где и в какое мгновение не будет машин или пешеходов. Им ни разу не пришлось поспешить или остановиться, чтобы переждать движение. И Момо только удивлялась, как можно так медленно идти и вместе с тем так быстро продвигаться вперед…

В пепельно-сером свете бесконечных ходов и переходов сновали агенты Сберкассы Времени и возбужденно сообщали друг другу шепотом последнюю новость: все члены президиума собрались на чрезвычайное заседание!

Это значит, что существует большая опасность, говорили одни. Нет, это значит, что открылись новые непредвиденные возможности экономии времени, делали вывод другие.

В большом зале заседали Серые господа. Тесня друг друга, они сидели за бесконечно длинным столом. Перед каждым лежал свинцово-серый портфель, каждый курил маленькую серую сигару. Не было, на них только жестких шляп, и видно было, что у всех зеркальные лысины.

Настроение — если в применении к этим господам вообще можно говорить о таких вещах, как настроение, — царило подавленное.

Председатель во главе длинного стола встал. Бормотание смолкло, и два ряда серых лиц повернулись в его сторону.

— Господа, — начал он, — положение серьезно. Я вынужден познакомить вас с горькими неопровержимыми фактами.

В погоне за девочкой Момо мы использовали почти всех наших агентов. Погоня длилась целых шесть часов, тринадцать минут и восемь секунд. Все занятые погоней агенты вынуждены были пренебречь главной целью своего существования, а именно добыванием времени. К этой потере необходимо еще приплюсовать то время, которое они истратили непосредственно на поиски. По самым точным подсчетам, мы потеряли в итоге три миллиарда семьсот тридцать восемь миллионов двести пятьдесят девять тысяч сто четырнадцать секунд.

Уважаемые господа! Это больше, чем человеческая жизнь! Нет надобности объяснять вам, чем это чревато для нас.

Он сделал паузу и указал широким жестом на огромные стальные часы в стене — с бесчисленными замка́ми самого хитроумного устройства, в том числе и с шифрами.

— Наши хранилища времени не бездонны, уважаемые господа! — возвысил он свой голос. — Если бы охота за девочкой имела смысл! Но речь идет о напрасно выброшенном времени! Момо от нас ускользнула. Во второй раз такого просто не должно случиться. Я категорически возражаю против столь дорогостоящих мероприятий! Мы должны экономить время, уважаемые господа, а не разбазаривать его! Так что прошу вас соответственно планировать свои действия. Больше мне нечего сказать. Благодарю за внимание.

Он сел и выпустил изо рта облако дыма. Ио рядам прошел возбужденный шепот.

На другом конце стола поднялся второй оратор. Все лица повернулись к нему.

— Уважаемые господа, — начал он, — процветание Сберкассы Времени дорого нам всем. Но мне кажется, что не стоит слишком беспокоиться и воспринимать всю эту историю как некую катастрофу. В сущности, это пустяк. Всем нам известно, что наши хранилища накопили столько запасов, что, даже если б мы потеряли во много раз больше, это еще не было бы серьезной опасностью. Что значит для нас человеческая жизнь? Мелочь — не более того!

И все же я целиком согласен с уважаемым председателем, что это не должно повториться. Но случаи с девочкой Момо единичен. Ничего подобного еще никогда не случалось, и маловероятно, что это может повториться во второй раз.

Господин председатель был, конечно, прав, возмущаясь тем, что девочка ускользнула. Но мы ведь хотели обезвредить ее, не так ли? Это теперь достигнуто! Девочка исчезла, она покинула царство времени! Мы от нее отделались. Думаю, что мы должны быть довольны этим результатом.

Оратор сел, самодовольно улыбаясь. Раздались слабые рукоплескания.

В середине стола поднялся третий оратор.

— Я буду краток, — объявил он с перекошенным лицом. — Я считаю успокоительные слова, которые мы только что слышали, безответственными. Этот ребенок — необычный ребенок. Все мы знаем, что девочка обладает весьма опасными для нашего дела способностями. Единичность этого случая вовсе не доказывает того, что он не может повториться. Призываю вас быть бдительными! Нам нельзя успокаиваться, пока ребенок не окажется в нашей власти. Только тогда мы сможем быть уверены, что девочка не принесет нам больше вреда. Раз она смогла покинуть область времени, значит, она сможет вернуться. И она вернется!

Он сел. Остальные члены президиума втянули головы в плечи.

— Уважаемые господа, — взял слово четвертый оратор, сидевший напротив третьего, — вы меня извините, но я должен заявить, что мы все время ходим вокруг да около! Надо научиться смотреть правде в глаза и наконец понять, что в дело вмешалась посторонняя сила. Я точно вычислил все возможные варианты. Вероятность того, что человеческий детеныш может, оставаясь в живых, самостоятельно покинуть царство времени, составляет 1 : 42 миллионам. Другими словами — это практически невозможно…

По рядам пробежал возбужденный шепот.

— Все говорит за то, — продолжал он, когда шум утих, — что девочке Момо помогли от нас ускользнуть. Вы все знаете, о ком я говорю. Речь идет о так называемом Мастере Хора.

При этом имени один из Серых господ съежились, будто их ударили, другие вскочили с мест и закричали, ожесточенно жестикулируя и перебивая друг друга.

— Прошу вас, господа! — закричал четвертый оратор, простирая руку. — Я убедительно призываю вас к сдержанности! Я понимаю, что упоминание этого имени — мягко говоря — не совсем прилично… Мне это тоже не легко далось, но мы обязаны учесть все обстоятельства. Если этот Так Называемый помог девочке, то он, очевидно, имел на это свои основания. И яснее ясного: все его действия направлены против нас. Короче, господа, мы должны считаться с тем, что этот Так Называемый не только отправит девочку обратно, он еще соответственно вооружит ее против нас. И тогда опасность будет смертельной. Таким образом, мы должны быть готовы не только еще раз пожертвовать временем целой человеческой жизни — нет, уважаемые господа, мы должны, если понадобится, поставить на карту всё, я повторяю: всё! Ибо в данном случае всяческая экономия может обойтись нам слишком дорого. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Серые господа пришли в страшное волнение. Все заговорили наперебой. Но вот на стул вскочил пятый оратор и бешено замахал руками.

— Тише, тише! — закричал он. — Предыдущий оратор ограничивается, к сожалению, тем, что намекает на возможность катастрофы! По-видимому, он сам не знает, что нам делать! Он говорит, мы должны быть готовы к любой жертве — хорошо! Но ведь это пустые слова! Пусть он скажет, что нам делать! Никто из нас не знает, чем этот Так Называемый вооружит девочку Момо против нас! Мы будем противостоять совершенно неизвестной опасности! Вот в чем заключается проблема, которую надо решить!

В зале началось настоящее столпотворение. Все кричали наперебой, одни стучали кулаками по столу, другие закрыли лицо руками. Паника охватила всех.

Шестому оратору с трудом удалось обратить на себя внимание.

— Но, уважаемые господа, — то и дело повторял он, успокаивая всех, пока не наступила тишина. — Дорогие мои господа, я вынужден просить вас: будьте рассудительны! Это сейчас самое главное. Допустим, что девочка Момо вернется от этого Так Называемого, — но чем бы она ни была против нас вооружена, мы вовсе не должны вступать с ней в борьбу, тем более поодиночке. Для таких встреч мы с вами не очень-то подготовлены — как о том убедительно свидетельствует все еще стоящий перед нашими глазами растворенный агент номер БЛВ (553)ц. У нас достаточно сообщников среди людей. Если мы незаметно и ловко введем их в действие, мы избавим мир от девочки Момо и от связанной с ней опасности. Нам вовсе незачем самим ввязываться в это дело. Такой образ действий будет и экономным, и безопасным, и, без всякого сомнения, эффективным.

Раздался всеобщий вздох облегчения. Это предложение устраивало всех. Оно было бы тут же принято, если бы во главе стола не встал седьмой оратор.

— Господа, — начал он, — мы все время думаем только о том, как избавиться от девочки. Но ведь к этому нас вынуждает страх. А страх, уважаемые господа, плохой советчик. Ибо мне кажется, что мы упускаем одну очень важную, пожалуй, даже единственную возможность. Поговорка гласит: если ты не можешь победить врага, сделай его своим другом. Почему бы нам не попытаться перетянуть девочку Момо на свою сторону?

— Слушайте, слушайте! — крикнуло несколько голосов. — Объясните точнее!

— Нет сомнения, — продолжал оратор, — что ребенок действительно нашел дорогу к этому Так Называемому, — дорогу, которую мы тщетно искали с самого начала! А ребенок знает эту дорогу! Он и укажет ее нам!

Тогда мы сами сможем вести переговоры с этим Так Называемым. Я убежден, что мы очень быстро с ним поладим. Тогда нам не надо будет мучительно собирать по крохам все эти часы, минуты и секунды — мы одним ударом захватим время всего человечества! А став обладателями времени всего человечества, достигнем неограниченной власти! Мы будем у цели, уважаемые господа! И в этом нам поможет именно та девочка, которую вы хотите устранить!

В зале наступила мертвая тишина.

— Но вы же знаете, — крикнул кто-то, — вы же знаете, что девочку Момо обмануть невозможно! Вспомните агента номер БЛВ (553)ц! Каждого из нас постигла бы та же участь!

— Кто тут говорит о лжи? — спросил оратор. — Мы откровенно сообщим ей о наших планах.

— Но тогда, — зажестикулировал другой, — тогда она за нами не пойдет! Это совершенно немыслимо!

— Я бы не стал утверждать этого так категорически, — вмешался в дебаты девятый оратор, — но мы должны ей, конечно, предложить что-то, что ее соблазнит. Например, обещать подарить ей столько времени, сколько она захочет…

— Обещание, которое нам придется сдержать! — перебил другой.

— Естественно, — подтвердил девятый оратор, — ибо, если мы попытаемся ее обмануть, она это сразу поймет.

— Нет, нет! — крикнул председатель, ударив кулаком по столу. — Этого я не потерплю! Если мы дадим ей столько времени, сколько она захочет, — это будет стоить целого состояния!

— Вряд ли, — спокойно возразил оратор. — Сколько может истратить ребенок? Мы, конечно, кое-что потеряем, но подумайте — сколько мы получим взамен! Время всего человечества! Ту малость, которую истратит на себя Момо, вполне можно будет записать в статью естественных издержек. Подумайте об огромных преимуществах, дорогие господа!

Оратор сел, все стали думать о преимуществах его предложения.

— И все же так не пойдет, — сказал наконец шестой оратор.

— Почему?

— По той простой причине, что у девочки и так столько времени, сколько она хочет. Какой нам резон — стараться подкупить ее тем, чего у нее и так с избытком.

— Тогда надо сперва отнять у нее время! — сказал девятый оратор.

— Ах, милейший, — устало сказал председатель, — мы топчемся в заколдованном кругу. В том-то все и дело, что мы не знаем, как к ней подобраться.

По рядам заседавших пробежал вздох разочарования.

— У меня есть предложение, — вызвался десятый оратор. — С вашего разрешения?

— Ваше слово, — сказал председатель.

Просивший слегка поклонился председателю и начал:

— Девочка очень привязана к друзьям. Она любит дарить свое время другим. Но представим себе, что случилось бы, если бы рядом не оказалось никого, кто бы делил с ней это время? Если она не согласится добровольно поддержать наши планы, мы используем ее друзей.

Он вынул из портфеля регистрационную папку:

— Речь идет в первую очередь о некоем Беппо-Подметальщике-Улиц, а также о Джиги-Гиде. А вот еще целый список детей, которые ее регулярно посещают. Все очень просто, господа!

Мы лишим ее всех друзей. Маленькая Момо останется одинокой. Время потеряет для нее всякий смысл! Оно станет для нее никчемным грузом, даже проклятием! Рано или поздно она этого больше не выдержит. И тогда появимся мы, дорогие господа, и предъявим ей наши условия. Ставлю тысячу лет против одной десятой секунды, что она поведет нас желанной дорогой, только чтобы вернуть себе друзей.

Серые господа, недавно еще столь подавленные, воспряли духом. Торжествующая усмешка легла на их тонкие губы. Они захлопали, и шум аплодисментов прогремел в бесконечных ходах и переходах, как обвал каменной лавины.

Момо стояла в огромнейшем зале, какого она еще никогда не видела. Он был больше самой большой церкви и самого большого вокзала. Вершины мощных колонн, которые подпирали потолок в головокружительном полумраке, скорее угадывались там, нежели были видны. Окон не было. Золотой свет, пронзивший огромное помещение, исходил от бесчисленных свечей, пламя которых горело столь неподвижно, словно они были нарисованы светящимися красками, а вовсе не горели.

Тысячеголосое жужжание, тиканье и перезвон, которые Момо услышала при входе, издавали бесчисленные часы всех форм и размеров. Они стояли и лежали на длинных столах, в стеклянных витринах, на золотых консолях и на бесконечных стеллажах.

Там были малюсенькие, украшенные драгоценными камнями карманные часы, обычные жестяные будильники, песочные часы, музыкальные часы с танцующими на них куклами, солнечные часы, часы из дерева и из камня, стеклянные часы и такие, которые приводились в движение плещущими струями воды. На стенах висели все виды часов с кукушками и различные старинные часы с подвешенными к ним грузами и лунообразными маятниками; одни маятники раскачивались медленно и важно, другие же быстро мелькали туда и сюда. На высоте первого этажа вдоль всего зала тянулась балюстрада, к ней поднималась винтовая лестница. Выше тянулась вторая балюстрада, над ней еще одна и еще. И повсюду висели, лежали и стояли часы. Там были еще часы поясов времени в форме шара, которые одновременно показывали время во всех точках земли, а также большие и маленькие планетарии с Солнцем, Луной и звездами. В середине зала возвышался целый лес напольных часов, начиная с обыкновенных комнатных до настоящих башенных.

Непрестанно раздавался где-нибудь бой или играла музыка, ибо все часы показывали разное время.

Но весь этот шум и гул вовсе не был неприятным — наоборот, он напоминал равномерный шелест летнего леса.

Момо обошла весь зал, глядя широко раскрытыми глазами на все эти диковинки. Она остановилась возле богато инкрустированных музыкальных часов, на которых мужчина и женщина, вытянув руки, приглашали друг друга на танец. Она хотела было чуть-чуть подтолкнуть их пальцем, чтобы посмотреть, будут ли они двигаться, как вдруг услышала любезный голос:

— А, Кассиопея, ты вернулась! Привела ли ты ко мне маленькую Момо?

Момо обернулась и увидела в проходе между напольными часами изящного очень старого человека с серебряно-белыми волосами. Он нагнулся над черепахой, сидевшей перед ним на полу. На человеке был вытканный золотом кафтан, короткие, до колен панталоны из голубого шелка, белые чулки и туфли с большими золотыми застежками. На запястьях и шее из-под куртки выглядывали кружева, а его белые волосы были заплетены на затылке в косичку. Момо еще никогда не видела такого наряда, но более сведущий человек сразу узнал бы в этом костюме моду двухсотлетней давности.

— Что ты говоришь? — сказал старик, все еще обращаясь к черепахе. — Она уже здесь? Где же?

Он вытащил из кармана маленькие очки — вроде тех, что носит Беппо, только золотые — и посмотрел вокруг.

— Я здесь! — крикнула Момо.

Старик направился к ней с радостной улыбкой и протянутыми руками. Момо казалось, что, по мере того как он приближается, он становится с каждым шагом все моложе и моложе. Когда он наконец подошел и взял ее за руки, сердечно пожимая их, он вряд ли выглядел старше Момо.

— Добро пожаловать! — воскликнул он весело. — Рад тебя видеть в Доме-Нигде! Разреши, маленькая Момо, представиться: я — Мастер Хора, Секундус Минутус Хора.

— Ты правда ждал меня? — удивленно спросила Момо.

— Конечно же! Я специально послал за тобой мою черепаху Кассиопею!

Он вынул из жилетного кармана плоские, покрытые алмазами карманные часы, щелчок — и крышка открылась.

— Ты на удивление пунктуальна, — улыбнулся он и протянул ей часы.

Момо увидела, что на циферблате нет ни стрелок, ни чисел — две тончайших спирали пересекали друг друга в разных направлениях, медленно вращаясь. На месте их пересечения вспыхивали иногда крошечные точечки.

— Это часы звездного времени, — сказал Мастер Хора. — Они только что отметили наступление нового звездного часа.

— А что это такое — звездный час?

— В жизни мироздания бывают особые мгновения, когда все вещи и существа — до самых далеких звезд — вступают в теснейшее взаимодействие, а тогда становится возможным то, что ни до, ни после этого не может произойти. К сожалению, люди не всегда это замечают, и поэтому смены звездного часа чаще всего проходят бесследно. Но если найдется какой-нибудь человек, который это заметит, в мире могут произойти весьма важные события.

— Может быть, для этого надо иметь такие часы, — сказала Момо.

Мастер Хора засмеялся, покачав головой:

— Сами по себе часы еще никому не помогут. Нужно уметь читать их.

Он захлопнул крышку часов и опустил их в карман жилета. Заметив, с каким удивлением Момо рассматривает его одежду, он задумчиво оглядел себя, наморщил лоб и сказал:

— О, но сам-то я, как видно, немного запоздал — я имею в виду моду. Как это невнимательно с моей стороны! Сейчас я это исправлю!

Он щелкнул пальцами и тут же предстал перед Момо в черном сюртуке с высоким стоячим воротником.

— Так лучше? — спросил он с сомнением.

Но так как Момо еще более удивилась, он тут же спохватился:

— Конечно же нет! Какой я рассеянный!

Он опять щелкнул пальцем — теперь на нем оказался костюм, которого Момо тоже еще никогда не видала: это была мода столетней давности.

— Тоже не подойдет? — спросил он. — Подожди, клянусь Орионом, я должен этого добиться!

Он в третий раз щелкнул пальцами — теперь он стоял в обычном костюме современного покроя.

— Так хорошо, не правда ли? — подмигнул он девочке. — Надеюсь, я тебя не испугал. Это была маленькая шутка. А теперь, милая девочка, разреши пригласить тебя к столу. Завтрак готов. У тебя позади длинная дорога, и я надеюсь, тебе понравится мое угощение.

Он взял Момо за руку и повел ее к стоящим посреди зала часам. Черепаха последовала за ними, немного отстав. Узенький коридорчик, по которому они шли, плутал, как в лабиринте — то вправо, то влево. — и привел их наконец в маленькое помещение, огороженное задними стенками огромных часов. В углу виднелся столик на изогнутых ножках, изящная софа и мягкие стулья. И здесь все освещено было золотым светом неколеблющихся свечей.

На столике стоял пузатый золотой кувшин, две маленькие чашки, к ним тарелки, ложечки и ножи — все из чистого золота. В корзиночке лежали румяные хрустящие булочки, в одной мисочке золотистое масло, в другой мед, похожий на жидкое золото. Мастер Хора налил из кувшина в чашечки шоколад и радушно сказал:

— Прошу, моя маленькая гостья, не стесняйся!

Момо не заставила себя просить. Она до сих пор еще не знала, что существует шоколад, который можно пить. И хрустящие булочки, намазанные маслом и медом, тоже были для нее величайшей редкостью. Никогда Момо не ела так вкусно. В первый момент она целиком поглощена была завтраком, уписывая его за обе щеки, ни о чем другом не думая. Странным образом пропала и всякая усталость, Момо почувствовала себя свежей и бодрой, хотя всю ночь не сомкнула глаз. Чем дольше она ела, тем вкуснее казалась ей еда. Она подумала, что могла бы так есть целый день.

Мастер Хора приветливо смотрел на нее. Он был достаточно учтив, чтобы не мешать разговором. Он понимал, что гостья должна была сначала утолить многолетний голод. Может быть, в этом оказалась причина того, что, наблюдая за Момо, он опять становился все старее и старее, пока не стал опять стариком с белыми волосами. Когда он заметил, что Момо трудно справляться с ножом, он сам намазал ей несколько булочек и положил перед ней на тарелку, Сам он ел очень мало.

Наконец Момо насытилась. Допивая шоколад, она испытующе смотрела через край чашки на гостеприимного хозяина, размышляя, кто он, собственно, такой? Она, конечно, уже поняла, что он человек необычный, но в остальном не знала ничего, кроме его имени.

Поставив чашку, она спросила:

— Почему ты посылал за мной свою черепаху?

— Чтобы защитить тебя от Серых господ, — серьезно сказал Мастер Хора. — Они везде тебя ищут. Но у меня тебе их нечего бояться.

— Они хотят со мной что-то сделать? — испуганно спросила Момо.

— Да, девочка, — вздохнул Мастер Хора. — Это так.

— Почему? — спросила Момо.

— Они боятся тебя, — пояснил Мастер Хора.

— Я им ничего не сделала.

— Сделала, — сказал Мастер Хора, — Ты заставила их выдать себя. И ты рассказала об этом своим друзьям. Вы даже, хотели рассказать правду о Серых господах всем людям. Ты думаешь, этого не достаточно, чтобы стать их смертельным врагом?

— Но мы же прошли через весь город — черепаха и я, — сказала Момо. — Если они меня везде ищут, то могли бы легко поймать меня. Мы шли так медленно.

Мастер Хора взял на руки черепаху — она опять сидела у его ног — и пощекотал ей шею.

— Что ты об этом думаешь, Кассиопея? — спросил он, улыбнувшись. — Могли они вас поймать?

На панцире черепахи возникло слово «НИКОГДА!» — оно так весело мерцало, что казалось, слышится тихое хихиканье.

— Кассиопея умеет смотреть в будущее, — пояснил Мастер Хора. — Не на много, но примерно на полчаса вперед она отлично видит.

«ТОЧНО!» — зажглось на панцире.

— Прошу прощения, — поправился Мастер Хора. — Она видит точно на полчаса вперед! Она заранее знает, что произойдет в следующие полчаса. Поэтому-то она и знает, встретятся ей Серые господа или нет.

— Ах, — удивленно воскликнула Момо, — это очень удобно! Она знает, что там или там они могут ей встретиться и просто сворачивает в другую сторону, не так ли?

— Нет, — ответил Мастер Хора. — Дело вовсе не так просто. То, что она заранее знает, она изменить не может. Она ведь знает только то, что должна случиться. Если она знает, что встретит где-нибудь Серых господ, то она непременно их встретит. Тут она ничего изменить не может.

— Этого я не понимаю, — разочарованно сказала Момо. — Какой же тогда толк от того, что она знает обо всем заранее?

— Толк есть, — сказал Мастер Хора. — В случае с тобой она, например, знала, что пойдет именно той дорогой, где ей Серые господа не встретятся. Это все-таки уже кое-что значит. Ты не находишь?

Момо молчала. Ее мысли перепутались, как размотавшийся клубок ниток.

— Но: вернемся к тебе и твоим друзьям, — продолжал Мастер Хора. — Примите мой комплимент! Ваши плакаты произвели на меня большое впечатление.

— Ты их прочел? — обрадовалась Момо.

— Все, — ответил Мастер Хора. — Слово в слово!

— Жаль, что их никто больше не прочел, — сказала Момо.

Мастер Хора сочувственно кивнул:

— Да, к сожалению. Серые господа об этом позаботились.

— Ты их хорошо знаешь? — спросила Момо.

Мастер Хора опять со вздохом кивнул:

— Я знаю их, и они знают меня.

— Ты у них часто бывал?

— Нет, еще никогда. Я свой Дом-Нигде никогда не покидаю.

— А Серые господа, они тебя посещают?

Мастер Хора улыбнулся:

— Не беспокойся, маленькая Момо. Сюда они войти не смогут. Даже если бы они и знали дорогу в Переулок-Никогда. Но они ее не знают.

Момо задумалась. Объяснение Мастера Хора ее, правда, успокоило, но ей хотелось узнать о нем побольше.

— Откуда тебе все это известно? — начала она. — И о наших плакатах и о Серых господах?

— Я все время слежу за ними и за всем, что с ними связано, — сказал Мастер Хора. — Таким образом я наблюдал и за тобой, и за твоими друзьями.

— Но ты ведь никогда не выходишь из дому?

— В этом нет надобности, — сказал Мастер Хора и опять помолодел. — У меня есть Всевидящие Очки.

Он достал маленькие золотые очки и протянул их Момо:

— Хочешь взглянуть?

Момо надела их, заморгала, поводя глазами, и сказала:

— Я в них вообще ничего не вижу.

Она увидела в очках какой-то вихрь размытых красок, света и тенен. У нее даже закружилась голова.

— Да, — услышала она голос Мастера Хора. — Вначале это со всеми так бывает. Пользоваться Всевидящими Очками не так-то просто. Но сейчас ты к ним привыкнешь.

Он встал за спиной Момо и осторожно приложил обе руки к дужке очков на носу Момо. И картина сразу прояснилась.

Сначала Момо увидела группу Серых господ с тремя автомобилями на краю той части города, где ее поразил странный свет. Серые господа как раз толкали назад машины.

Она взглянула дальше и увидела другую группу на городских улицах — эти ожесточенно жестикулировали и кого-то звали.

— Они говорят о тебе, — пояснил Мастер Хора. — Не могут понять, каким образом ты ускользнула.

— Почему у них такие серые лица? — спросила Момо, продолжая смотреть сквозь очки.

— Потому что их существование связано с мертвечиной, — ответил Мастер Хора. — Ты ведь знаешь, что они живут человеческим временем. Дело в том, что время, если его отнять у подлинного хозяина, обречено на смерть. Ибо у каждого человека есть его собственное время, принадлежащее только ему. Оно остается живым, только оставаясь действительно его временем.

— Значит, Серые господа совсем не люди?

— Нет, они только приняли человеческий облик.

— Но кто же они тогда?

— В действительности они никто и ничто.

— А откуда они пришли?

— Они возникли, потому что люди дали им возможность возникнуть. А теперь люди еще дали им возможность над собою властвовать.

— А если они не смогут больше воровать у людей время?

— Тогда они возвратятся в Ничто, откуда пришли.

Мастер Хора взял у Момо очки и положил их в карман.

— Но к сожалению, у них уже много сообщников. Среди людей. И это самое страшное.

— Я никому не позволю отнять у меня мое время! — решительно сказала Момо.

— Надеюсь, — ответил Мастер Хора. — Пойдем, Момо, я покажу тебе мою коллекцию.

Он опять выглядел очень старым.

Взяв Момо за руку, он вывел ее в большой зал. Там он стал показывать ей разные часы, заставляя их играть, и, видя, как радуется всему этому его маленькая гостья, постепенно опять молодел.

— Любишь ты отгадывать загадки? — спросил он, ведя ее дальше.

— О да! Очень люблю! — ответила Момо. — А ты знаешь какую-нибудь загадку?

— Знаю, — ответил Мастер Хора, взглянув на нее с улыбкой. — Но она очень трудная. Отгадать ее могут лишь немногие.

— Это хорошо, — решила Момо. — Я ее непременно запомню, а потом загадаю моим друзьям.

— Интересно, отгадаешь ли ты ее, — ответил Мастер Хора. — Слушай:

В этом доме три брата, взгляни: Очень разные вроде они, Но захочешь ты их разгадать — Сразу станут друг другу под стать! Первый всегда только скоро придет, Вышел второй — никогда он не ждет, Дома лишь третий: других поджидает, Ведь без него двух других не бывает! Странен весьма этот маленький третий — Вечно вторым существует на свете. Хочешь взглянуть на него ты — и снова Ясно увидишь вдруг брата другого. Сколько же их, в самом деле, на свете? Кто из них первый, второй или третий? Назови их, дитя, поскорей — Ты узнаешь трех мощных царей! Мир, которым они управляют, Братья сами собою являют!

Мастер Хора посмотрел на Момо, ободряюще кивнув ей. Она напряженно слушала. Обладая прекрасной памятью, она повторила всю загадку — слово в слово.

— Ух! — вздохнула она под конец. — Это действительно трудно. Не имею понятия, что это значит. Не знаю, с чего начать.

— А ты попробуй, — сказал Мастер Хора. — Попробуй начни!

Момо еще раз пробормотала себе под нос всю загадку. И покачала головой.

— Не могу, — призналась она.

Тем временем их догнала черепаха. Она сидела у ног Мастера, внимательно глядя на Момо.

— Ну, Кассиопея, — сказал Мастер Хора. — Ты ведь видишь на полчаса вперед. Скажи, отгадает Момо загадку?

«ОТГАДАЕТ!» — зажглось на панцире Кассиопеи.

— Так оно и есть! — сказал Мастер Хора, обратившись к Момо. — Ты отгадаешь. Кассиопея не ошибается.

Момо наморщила лоб и стала лихорадочно размышлять. Что это могут быть за трое братьев, которые живут в одном доме? Ясно, что это не люди. Братья в загадках — это почти всегда яблочные семечки, горошины или зубы — во всяком случае, что-нибудь в этом роде. Но здесь было три брата, которые каким-то образом превращались друг в друга. Что может превратиться друг в друга? Момо огляделась. Вон стоят свечи с застывшим пламенем. В них горит воск и превращается через пламя в свет. Воск, пламя и свет — это тоже три брата. Но там их все время трое, а в загадке двух никогда нет на месте. Значит, это что-то вроде цветка, плода и семечка. Да, действительно, тут уже многое совпадает. Семечко — самое маленькое из трех. И когда оно есть, двух других — цветка и плода — еще и в помине нет. Но без семени не было бы цветка и плода. Это тоже не подходит! Семечко можно видеть. А в загадке сказано, что при взгляде на маленького брата — ты всегда видишь двух других.

Мысли Момо заблудились. Она не могла найти след, по которому двигаться дальше. Но Кассиопея сказала, что она найдет отгадку. И Момо опять начала сначала, медленно бормоча себе под нос слова загадки.

Когда она дошла до слов: «Первый всегда только скоро придет…». — она увидела, что черепаха подмигивает ей. На ее панцире появились слова: «ТО, ЧТО ЗНАЮ Я!» — и тут же погасли.

— Замолчи, Кассиопея! — усмехнулся Мастер Хора, даже не глядя на панцирь. — Не подсказывай! Момо сама справится.

Момо, конечно, увидела слова на панцире черепахи и теперь стала думать, что бы они могли означать. Что могла знать Кассиопея? Она, например, знала, что Момо отгадает загадку, — но это разгадке не помогало.

Что же она еще знает? Она знает, что должно случиться… Она знает…

— Будущее! — крикнула Момо. — Первый, который скоро придет, — это Будущее!

Мастер Хора кивнул.

— «Вышел второй — никогда он не ждет…» —продолжала Момо. — Он уже вышел — значит, это Прошлое!

Мастер Хора опять кивнул, обрадованно улыбнувшись.

— Но теперь будет труднее, — задумчиво сказала Момо. — Кто же третий? Он самый маленький из трех братьев, но без него двух других не бывает. И он единственный, кто всегда дома…

Она задумалась и вдруг воскликнула:

— Это Настоящее! Вот это самое мгновение! Ведь Прошлое — это бывшие мгновения, а Будущее — те, которые придут! Значит, их обоих не было бы, если б не было Настоящего! Это верно!

Щеки Момо порозовели от возбуждения. Она продолжала:

— Но что означают следующие слова:

Странен весьма этот маленький третий — Вечно вторым существует на свете?

Значит, Настоящее существует только тогда, когда превращается в Прошлое?! Ведь второй брат — это тот, который вышел!

Пораженная, смотрела Момо на Мастера.

— Но так оно и есть! Я еще никогда об этом не думала. Настоящего, оказывается, вовсе и нет, есть только Прошлое и Будущее? Например, сейчас — возьмем вот это мгновение: пока я о нем говорю, оно уже становится Прошедшим! Ах, теперь я понимаю, что это значит: «Хочешь взглянуть на него ты — и снова ясно увидишь вдруг брата другого». Теперь я понимаю и остальное, а именно: что всегда существует только Прошлое и Будущее сразу в одном — в Настоящем! Или нет вообще никого, потому что каждый присутствует только тогда, когда присутствуют и двое других! Голова закружится от всего этого!

— Но загадка еще не вся разгадана, — сказал Мастер Хора. — А что это за мир, которым они управляют и который и есть они сами?

Момо беспомощно взглянула на Мастера. Что бы это могло быть? Что может быть сразу и Прошлым, и Настоящим, и Будущим?

Ее взгляд скользил по тысячам и тысячам часов. Вдруг глаза Момо заблестели.

— Время! — крикнула она, захлопай в ладоши. — Да, это Время! Время, Время! — она запрыгала от радости.

— А теперь скажи мне еще: что это за дом, в котором живут три брата? — выпытывал Мастер Хора.

— Вселенная! — ответила Момо.

— Браво! — крикнул Мастер Хора и тоже захлопал в ладоши. — Поздравляю тебя, Момо! Ты знаешь толк в загадках! Это действительно доставило мне большую радость!

— Мне тоже! — ответила Момо.

Она не совсем понимала, почему Мастер Хора так рад тому, что она разгадала загадку.

Они опять стали прогуливаться по залу, и Мастер Хора показал ей еще много других редких вещей, но Момо все еще думала о загадке.

— Скажи-ка, — наконец спросила она. — Что это такое — Время?

— Ты же только что сама все объяснила, — сказал Мастер Хора.

— Нет, я говорю о другом. Само по себе время ведь тоже должно чем-то быть. Оно ведь есть. Что же оно на самом деле?

— Было бы прекрасно, если б ты сама ответила на этот вопрос.

Момо задумалась:

— Оно есть — это уж наверняка. Но потрогать его нельзя. И задержать тоже. Может быть, это что-нибудь вроде запаха? Вместе с тем это что-то такое, что все время проходит. Значит, оно должно откуда-то приходить. Может быть, оно похоже на ветер? Или нет! Теперь я знаю: это что-то вроде музыки, которую не слышно, потому что она звучит всегда. Хотя мне кажется, что я ее уже иногда слышала…

— Я знаю, — кивнул Мастер Хора. — Потому-то я и смог тебя позвать.

— Но у времени должно быть еще что-то, — сказала Момо, продолжая следовать своим мыслям. — Ведь эта музыка приходит издалека, а звучит глубоко во мне. Может быть, и со временем происходит то же самое?

Момо сконфуженно замолчала, потом беспомощно добавила:

— Так, как возникают на воде волны… Ах, это все чепуха, что я говорю!

— А я нахожу, что ты очень хорошо сказала. И поэтому я открою тебе одну тайну: отсюда — из Дома-Нигде в Переулке-Никогда, — отсюда приходит время ко всем людям на свете!

Момо взглянула на него с благоговением.

— О, — произнесла она тихо, — ты его сам делаешь?

Мастер Хора улыбнулся:

— Нет, моя девочка, я всего лишь управляющий. Моя обязанность — выделить каждому человеку столько времени, сколько ему определено.

— Не можешь ли ты тогда сделать так, чтобы Серые господа не воровали у людей время?

— Нет, этого я не могу, — ответил Мастер Хора. — Люди должны сами решать, что им делать со своим временем. И защищаться они должны тоже сами. Я только выдаю каждому, что положено.

Момо оглянулась вокруг:

— И для этого у тебя столько часов? Для каждого человека — часы, да?

— Нет, Момо, — возразил Мастер Хора. — Все эти часы — просто моя коллекция. Они всего лишь несовершенная копия того, что находится в груди у каждого человека. Ибо так же, как даны глаза, чтобы видеть свет, и уши, чтобы слышать звуки, — так же дано сердце, чтобы воспринимать время. Время, не воспринятое сердцем, пропадает так же, как пропадают краски радуги для слепого или для глухого — пение птиц. К сожалению, на свете много глухих и слепых сердец, которые ничего не ощущают, хотя и бьются.

— А если мое сердце когда-нибудь перестанет биться? — спросила Момо.

— Тогда окончится и твое время, милая девочка, — ответил Мастер Хора. — Всю свою жизнь ты как бы возвращаешься сквозь время назад — сквозь все твои дни, ночи, месяцы и годы. Ты путешествуешь, пока не придешь к большим круглым серебряным воротам, через которые ты когда-то вошла в этот мир. Через них ты опять выйдешь.

— А что там — по другую сторону этих ворот?

— Оттуда приходит музыка, которую ты уже иногда слышала. И ты тогда тоже — часть этой музыки, один из ее звуков…

Он испытующе посмотрел на Момо:

— Наверно, ты этого еще не понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответила Момо. — Думаю, что понимаю.

Она вспомнила, как шла задом наперед по Переулку-Никогда, и спросила:

— А ты — не смерть?

Мастер Хора улыбнулся, помолчав некоторое время, потом ответил:

— Если бы люди знали, что такое смерть, они бы ее больше не боялись. А если бы они не боялись, то никто больше не смог бы воровать у них время их жизни.

— А почему не объяснить это людям? — предложила Момо.

— Ты думаешь? — спросил Мастер Хора. — Я говорю им это, когда отпускаю время, — ежечасно. Но боюсь, что люди просто не хотят меня слушать. Они хотят верить только тем, кто нагоняет на них страх. И это тоже загадка.

— Страх? А я не боюсь, — сказала Момо.

Мастер Хора задумчиво кивнул. Он долго смотрел на Момо, потом спросил:

— Хочешь взглянуть, откуда приходит время?

— Да, — прошептала она.

— Я отведу тебя туда, — сказал Мастер. — Но там надо молчать. Там нельзя ни спрашивать, ни говорить. Обещаешь?

Момо молча кивнула.

Мастер Хора нагнулся и поднял Момо на руки. Он вдруг показался ей очень высоким и несказанно старым, но вовсе не человеком, а скорее деревом или скалой. Он закрыл ей рукою глаза, и она словно ощутила прикосновение прохладного снега.

Ей казалось, что Мастер Хора идет с ней по длинному темному переходу, но чувствовала себя защищенной и ничего не боялась. Вначале она думала, что слышит биение собственного сердца, но потом ей стало казаться, что это эхо шагов Мастера.

Шли они долго, Наконец Мастер опустил ее наземь. Его лицо было рядом, он смотрел на нее большими глазами, приложив палец к губам. Потом он поднялся и отступил.

Момо окружили золотые сумерки.

Постепенно она поняла, что стоит под круглым куполом, большим, как небо. Он был из чистого золота.

В самой середине купола — вверху — зияло круглое отверстие, луч света горизонтально ниспадал оттуда в круглый пруд с черной и неподвижной, как зеркало, водой.

Над самой водой в луче что-то мерцало, как ясная звезда, двигаясь с медленной важностью, и Момо разглядела огромный маятник, качавшийся над черным зеркалом. Но этот маятник ни к чему не был подвешен. Он невесомо витал в воздухе.

По мере того как маятник приближался к краю пруда, там все выше всплывал из воды большой бутон. Чем ближе к краю подвигался маятник, тем больше открывался бутон, пока он полностью не расцвел на зеркальной поверхности. Цветок был прекрасен! Момо еще никогда ничего подобного не видела. Казалось, он состоит из чистых бесплотных красок. Момо не подозревала, что такие краски вообще существуют. Звездный маятник на мгновение задержался над цветком, и Момо целиком погрузилась в его созерцание, забыв обо всем вокруг. Запах цветка казался ей чем-то таким, о чем она всегда бессознательно тосковала, не зная, о чем тоскует.

Маятник стал опять медленно-медленно возвращаться назад. По мере того как он удалялся, Момо с огорчением видела, как увядает прекрасный цветок. Один за другим отрывались и тонули в темной воде лепестки. Момо стало так больно, словно она навсегда теряет нечто невозвратимое.

Когда маятник вернулся на середину пруда, прекрасный цветок полностью растворился. Но одновременно стал возникать бутон на другом краю пруда. И когда маятник приблизился к этому краю, там расцвел еще более прекрасный цветок. Момо обошла пруд, чтобы разглядеть его вблизи.

Новый цветок был совсем другим. И таких красок Момо тоже никогда раньше не видела, ей показалось, что они еще богаче. И запах цветка был еще нежнее. И чем дольше Момо на него смотрела, тем все более удивительные оттенки находила она в его расцветке.

Но опять стал удаляться маятник, и опять стала опадать — лепесток за лепестком, — и растворяться, и тонуть в бездонной глубине вся эта красота.

Медленно-медленно вернулся маятник на другую сторону пруда, но на этот раз он качнулся немного дальше — и опять возник там, чуть подальше, новый бутон и стал постепенно распускаться.

И этот цветок был самым прекрасным! Это был цветок из цветков, единственное в своем роде чудо!

Момо хотелось громко заплакать, когда она увидела, как это совершенство красоты стало медленно увядать и погружаться в томный пруд. Но она вспомнила свое обещание, данное Мастеру Хора, и не издала ни звука.

И на другой стороне пруда маятник опять шагнул чуть дальше — и новый цветок возник из темной воды.

Постепенно Момо поняла, что каждый новый цветок не похож на предыдущий и что каждый, который только что расцвел, кажется самым прекрасным.

Бродя вокруг пруда, она смотрела, как возникали и опять исчезали цветок за цветком. Казалось, что она никогда не устанет от этого зрелища.

Но мало-помалу она заметила, что здесь постоянно происходит что-то другое, на что она до сих пор не обращала внимания.

Луч света, ниспадавший из середины купола, был не только видимым — Момо вдруг стала его слышать!

Сначала это было как шорох от дуновения ветра, пробегающего высоко по вершинам деревьев. Постепенно шум усилился, пока не стал подобен плеску водопада или грохоту бьющихся об утесы морских волн.

Наконец Момо различила в этом шуме отдельные звуки, все время заново группирующиеся, образующие все новую гармонию. Это была музыка — и вместе с тем нечто совсем иное. И вдруг Момо узнала: это была та самая музыка, которую она иногда слышала как бы издалека, когда сидела в тишине под сверкающим звездным небом.

Этот шум или звон становился все яснее и звонче. И Момо поняла, что это был тот самый звучащий свет, который вызывали из глубин темной воды расцветающие цветы — каждый раз в неповторимом и единственном сочетании.

Чем дольше она слушала, тем отчетливее различала каждый отдельный голос. Но это не были человеческие голоса — казалось, что поет золото или серебро, или другие металлы. Одновременно возникали голоса совсем иного рода, голоса немыслимых далей и неописуемой мощности. Они звучали все отчетливее, и Момо мало-помалу стала разбирать отдельные слова, слова совсем незнакомого ей языка, который она еще никогда не слышала и все же понимала. Это были голоса Солнца, и Луны и других планет, и всех звезд — они открывали ей свои подлинные имена. В этих именах заключалось значение их деятельности, в результате которой расцветали и увядали по отдельности все эти часы-цветы.

И вдруг Момо поняла, что все эти слова адресованы ей. Весь мир — до самых далеких звезд — был обращен к ней, как единое немыслимо-большое лицо, смотревшее на нее и говорившее только с ней одной!

И ее охватило нечто гораздо большее, нежели страх.

Она увидела Мастера Хора, который молча подзывал ее жестами. Она бросилась к нему, Мастер взял ее на руки, и Момо спрятала свое лицо у него на груди. Опять легли на ее глаза его руки — как беззвучно упавший снег, — стало темно и тихо, и Момо опять почувствовала себя в безопасности. И он опять пошел с ней назад по длинному переходу.

Когда они вернулись в маленькую комнату посреди стоячих часов, он уложил ее на софу.

— Мастер Хора, — зашептала Момо, — я никогда не думала, что время всех людей такое… — она с трудом подыскивала нужное слово, — такое большое, — нашлась она наконец.

— То, что ты увидела и услышала, — ответил Мастер Хора, — это не было временем человечества. Это было только твое собственное время. В каждом человеке есть такая точка — или место, — где ты только что была. Но прийти туда может только тот, кого я сам туда отнесу. И простыми глазами этого не увидишь.

— Но где же я была?

— В твоем собственном сердце, — сказал Мастер Хора, погладив ее по взъерошенным волосам.

— Мастер Хора, — опять зашептала Момо, — можно, я приведу к тебе моих друзей?

— Нет, — ответил он. — Этого пока нельзя.

— А долго я у тебя останусь?

— Пока ты сама не захочешь вернуться к своим друзьям, моя девочка.

— А можно им рассказать, о чем мне говорили звезды?

— Можно. Но ты не сумеешь это сделать.

— Почему не сумею?

— Потому что нужные слова еще должны в тебе вырасти.

— Но я очень хочу об этом рассказать. Всем рассказать! Я хочу пропеть им все эти голоса. Я думаю, что тогда все опять станет хорошо.

— Если ты действительно хочешь этого, Момо, ты должна уметь ждать.

— Ждать я умею.

— Ты должна ждать, как семя ждет в земле годового оборота солнца — прежде чем прорасти. Хочешь ты этого?

— Да, — прошептала Момо.

— Тогда спи, — сказал Мастер Хора, проведя рукой по ее глазам. — Спи!

Счастливая, Момо глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Момо проснулась и открыла глаза.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, где она находится. Ее смутило, что она лежит на поросших травой каменных ступенях амфитеатра. Не была ли она только что в Доме-Нигде — у Мастера Хора? Как она попала сюда?

Было темно и прохладно. На востоке серел рассвет. Ей стало холодно, и Момо плотнее закуталась в свой длинный пиджак.

Она ясно вспомнила все пережитое: ночное путешествие с черепахой по огромному городу, необычный свет возле ярко-белых домов, Переулок-Никогда, зал с бесчисленными часами, шоколад и булочки с медом, — она дословно вспомнила весь свой разговор с мастером Хора и его загадку. Но ярче всего запомнились ей минуты под золотым куполом. Стоило закрыть глаза — и она опять видела распускающиеся в пруду прекрасные цветы. В ее ушах все еще звучали голоса Солнца, Луны и звезд. Они звучали так ясно, что она стала подпевать им.

И пока она так напевала, в ней вдруг стали возникать слова — новые слова, точно выражавшие запахи цветов и никогда прежде невиданных красок! Воспоминания как бы сами заговорили в ней, но с этими воспоминаниями происходило что-то странное! Момо вдруг открывала в них не только то, что видела и слышала, — намного больше! Как из бездонного колодца, всплывали перед ней все новые и новые Цветы Времени. И с каждым таким цветком раздавались новые слова. Достаточно было вслушаться в себя, чтобы повторить их вслух или пропеть. Слова рассказывали о непонятно-таинственных, удивительных вещах, но стоило их повторить, как все становилось ясным.

Вот что имел в виду Мастер Хора, когда говорил, что слова должны в ней вырасти!

Может быть, ей это приснилось? И ничего в действительности не было?

Размышляя об этом, Момо вдруг заметила внизу — на поросшем травой кругу — какое-то движение. Черепаха! Она спокойно разыскивала съедобную травку.

Момо быстро спустилась и присела возле черепахи на корточки. Черепаха подняла голову, посмотрела на девочку своими древними черными глазами и опять продолжала рыться в траве.

— Доброе утро! — сказала Момо.

Никакого ответа — на панцире ничего не зажглось.

— Это ведь ты водила меня сегодня к Мастеру Хора?

Черепаха опять не ответила. Момо глубоко вздохнула.

— Жалко, — пробормотала она. — Значит, ты просто обыкновенная черепаха, а вовсе не… ах, я забыла твое имя! Красивое имя, такое длинное и редкое. Я никогда раньше такого не слышала.

«КАССИОПЕЯ!» — слабо зажглось на панцире черепахи. Момо с восторгом прочла слово по слогам.

— Да! — закричала она, захлопав в ладоши. — Точно! Ты ведь Кассиопея, не так ли? Ты черепаха Мастера Хора?

«А КТО ЖЕ ЕЩЕ?» — последовал ответ.

— Почему же ты мне сразу не ответила?

«Я ЗАВТРАКАЮ», — прочла Момо на панцире.

— Прости! — сказала Момо. — Я не хотела тебе мешать. Я только хотела знать, как это получилось, что я опять здесь?

«ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ!» — засветился ответ.

— Странно, — пробормотала Момо. — Я этого совсем не помню. А ты, Кассиопея? Почему ты не осталась у Мастера Хора, а пришла сюда со мной?

«МОЕ ЖЕЛАНИЕ!»

— Благодарю, — сказала Момо. — Это очень любезно с твоей стороны.

«ПОЖАЛУЙСТА!»

Черепаха, видно, сочла разговор оконченным, ибо поползла дальше — продолжать завтрак.

Момо уселась на каменных ступенях. Она радовалась, что опять увидит Беппо, Джиги и детей. Она опять слушала музыку, непрестанно звучавшую внутри ее. И хотя она была совсем одна и никто не мог ее слышать, она все громче, от всей души, подпевала этой музыке, глядя на встающее солнце. И ей казалось, что на этот раз ее слушают птицы, и кузнечики, и деревья, и даже камни.

Она не могла знать, что других слушателей у нее теперь долго не будет. Она не могла знать, что напрасно ждет своих друзей, что ее очень долго здесь не было и за это время весь мир изменился…

На следующий день, в обед, Момо взяла черепаху под мышку и направилась в закусочную Нино.

— Вот увидишь, Кассиопея, — говорила Момо черепахе, — сейчас все разъяснится. Нино знает, где Джиги и Беппо. И тогда мы пойдем, и всех соберем, и будем опять вместе. Нино и его жена тоже пойдут с нами. И другие тоже. Я уверена, что мои друзья тебе понравятся. Может быть, мы устроим сегодня вечером маленький праздник. Я расскажу им о цветах, и о музыке, и о Мастере Хора — обо всем. Ах, я уже радуюсь, что скоро всех увижу. А еще я радуюсь хорошему обеду. Знаешь, я по-настоящему голодна…

Так она весело болтала, то и дело ощупывая в кармане пиджака Джигино письмо. Черепаха только смотрела на нее своими мудрыми черными глазами, но ничего не отвечала.

Момо снова тихо замурлыкала себе что-то под нос, потом запела все громче и громче. Это были все те же мелодии и голоса, которые так же ясно звучали в ее памяти. Она знала, что уже никогда их не забудет.

Но вдруг она замолчала. Перед ней была закусочная Нино. В первое мгновение Момо подумала, что заблудилась. Вместо старого домика с дождевыми подтеками на штукатурке и крылечком, увитым виноградной лозой, она увидела длинный бетонный ящик с окнами во всю степу. Улица была заасфальтирована, по ней мчались автомобили. А напротив закусочной появилась бензозаправочная станция и огромный конторский дом. Перед повой закусочной стояло множество автомобилей, а над входом красовалась вывеска:

На другой день рано поутру Момо отправилась на поиски Джиги. Черепаху она, конечно, взяла с собой.

Где находится Зеленый Холм, Момо знала. Это была дачная местность, застроенная богатыми виллами. Лежала она вблизи одинаковых новостроек, то есть на другом конце города.

Идти надо было очень далеко. И хотя Момо привыкла ходить босиком, но когда наконец она добралась до Зеленого Холма, у неё заныли ноги.

Она присела отдохнуть на край тротуара.

Все здесь действительно было непривычно для Момо. Широкие, чистые, почти безлюдные улицы. В садах за высокими каменными заборами и железными решетками поднимались в небо макушки старых деревьев. Дома по большей части вытянутые, из стекла и бетона, с плоскими крышами. Гладко подстриженные, сочно-зеленые лужайки перед зданиями буквально приглашали покувыркаться на травке. Но нигде в саду или на лужайке не видно было никого, кто бы гулял или играл там. У владельцев, видно, не было времени.

— Если б я только знала, как найти дом, в котором живет Джиги, — сказала Момо черепахе.

«СЕЙЧАС УЗНАЕШЬ», — засветилось на панцире.

— Ты думаешь? — с надеждой спросила Момо.

— Эй, ты, черномазая! — раздался вдруг позади чей-то голос. — Чего ты тут ищешь?

Момо обернулась. Перед ней стоял человек в странно-полосатом жилете. Момо не знала, что такие жилеты носят слуги богачей.

Момо встала.

— Добрый день, — сказала она. — Я ищу дом, в котором живет Джиги. Нино сказал, что Джиги живет где-то здесь.

— Чей дом ты ищешь?

— Дом Джиги-Гида. Он мой друг.

Человек в полосатом жилете подозрительно посмотрел на девочку. Ворота позади него остались приоткрытыми, и Момо смогла заглянуть внутрь. Она увидела широкий газон, на котором играли борзые собаки и плескался фонтан. На усыпанном цветами дереве сидела парочка павлинов.

— О! — удивленно воскликнула Момо. — Какие красивые птицы!

Она хотела войти, чтобы разглядеть их поближе, но человек в жилете схватил ее за шиворот.

— Назад! — сказал он. — Как ты смеешь, чумазая?

Человек отпустил Момо и стал вытирать руку шелковым платком, словно дотронулся до чего-то весьма неаппетитного.

— Это все твое? — спросила Момо, кивнув за калитку.

— Нет, — еще более неприязненно ответил человек в жилете. — А теперь проваливай! Здесь тебе нечего делать!

— Нет, есть! — энергично возразила Момо. — Мне надо найти Джиги-Гида. Он меня ждет. Или ты его не знаешь?

— Здесь нет никаких гидов, — ответил человек в жилете и повернулся.

Он хотел было уйти и запереть за собой ворота, но в последний момент его осенило:

— Не имеешь ли ты в виду самого Джилорамо, знаменитого рассказчика?

— Ну да, — обрадовалась Момо. —Джиги-Гида, ведь его так и зовут! Ты знаешь, где его дом?

— И он тебя ждет?

— Да, конечно, — ответила Момо. — Он мой друг и платит за все, что я ем у Нино.

Человек в жилете приподнял брови и покачал головой.

— Уж эти мне сочинители! — сказал он с кислым выражением на лице. — Странные у них порой желания! Но если ты действительно уверена, что он оценит твой визит, то смотри: его дом вон там, наверху, в самом конце улицы.

И ворота захлопнулись.

«ПИЖОН», — зажглось и погасло на панцире черепахи.

Последний дом в конце улицы стоял за забором выше человеческого роста. Ворота и здесь были из больших железных пластин, без щелей, так что заглянуть во двор не было никакой возможности. Нигде на заборе ни звонка, ни таблички с именем

— Неужели это новый дом Джиги? — сказала Момо. — Не может быть.

«И ВСЕ ЖЕ ЭТО ЕГО ДОМ!» — стояло на панцире черепахи.

— Но почему все так плотно закрыто? — спросила Момо. — Как я войду?

«ПОДОЖДИ!» — засветился ответ.

— Ну да, — вздохнула Момо. — Ждать, видно, долго придется. Откуда он знает, что я тут стою? Если он вообще дома…

«ОН СЕЙЧАС ВЫЙДЕТ», — прочитала она на панцире.

Момо уселась прямо перед калиткой и стала терпеливо ждать. Долгое время все было тихо, и Момо подумала, что на этот раз Кассиопея, видно, ошиблась.

— Ты действительно уверена, что он выйдет? — спросила Момо.

Вместо ответа на панцире возникло слово:

«ПРОЩАЙ».

Момо испугалась.

— Что ты хочешь сказать, Кассиопея? Или ты хочешь меня покинуть? В чем дело?

«Я ИДУ ТЕБЯ ИСКАТЬ!» — еще более загадочно ответила Кассиопея.

В эту минуту ворота распахнулись и из них на полном ходу вылетел длинный элегантный автомобиль. Момо едва успела отскочить и упала на спину.

Машина еще чуточку проехала, потом затормозила так, что завизжали шины. Дверца открылась, и выпрыгнул Джиги.

— Момо! — крикнул он, простирая руки. — Это же действительно моя маленькая Момо! Это она!

Момо вскочила и побежала ему навстречу. Джиги поймал ее и высоко поднял. Он целовал Момо в обе щеки, танцуя с ней посреди улицы.

— Ты ударилась, тебе больно? — спросил он, задержав дыхание, но тут же, не дожидаясь ответа, возбужденно продолжал: — Мне очень жаль, что я так тебя испугал. Но я страшно спешу, понимаешь? Я опять опоздал. Где же ты пропадала все это время? Ты должна мне все рассказать. Я уже и не верил, что ты вернешься. Нашла мое письмо? Да? Оно еще там лежало? Хорошо! И ты пошла к Нино пообедать? Было вкусно? Ах, Момо, нам так много надо друг другу рассказать, ведь столько всего случилось за это время. Говори же наконец! А наш старый Беппо, что он делает? Я не видал его целую вечность. А дети? Ах, знаешь, Момо, я часто думаю о том времени, когда мы были вместе и я рассказывал вам разные истории. Это было прекрасное время! Но сейчас все по-другому, совсем, совсем по-другому.

Момо все время пыталась ответить на его вопросы. Но так как поток его слов не затихал ни на минуту, она стала просто смотреть и ждать. Он выглядел совсем иначе, нежели раньше, был так шикарно одет, от него пахло духами. Но почему-то он казался ей совсем чужим.

Тем временем из автомобиля вышли еще люди: мужчина в кожаном шоферском костюме и три дамы со строгими, сильно накрашенными лицами.

— Ребенок ранен? — спросила одна, скорее с упреком, чем с состраданием.

— Нет, нет, — заверил ее Джиги. — Она только испугалась.

— Нечего было слоняться у ворот! — сказала вторая дама.

— Но это же Момо! — смеясь, крикнул Джиги. — Мой старый друг — Момо!

— Ах, эта девочка действительно существует? — удивленно спросила третья дама. — Я всегда считала ее одной из ваших выдумок… Это надо сейчас же отдать в газеты! «Встреча со сказочной принцессой» — или что-то вроде этого! Я сейчас распоряжусь. Это будет сенсация!

— Нет, — сказал Джиги. — Нет, пожалуй, не стоит.

— Скажи, малышка, — с улыбкой обратилась к Момо первая дама. — Ведь ты непременно хочешь попасть в газету, не правда ли?

— Оставьте ребенка в покое! — сердито сказал Джиги.

Вторая дама взглянула на часы.

— Если мы сейчас не нажмем, — сказала она, —самолет улетит! Вы сами знаете, чего это будет стоить!

— О господи! — нервно ответил Джиги. — Неужели я не могу спокойно обменяться с Момо парой слов! После столь долгой разлуки! Но ты сама видишь, девочка, они не разрешают мне этого, эти работорговцы! Не разрешают!

— О! — язвительно заметила первая дама. — Нам-то все равно! Мы только выполняем свои обязанности. Вы же сами платите нам за организацию ваших выступлений, уважаемый маэстро!

— Конечно, конечно! — сразу согласился Джиги. — Значит, едем! Знаешь что, Момо? Ты просто поедешь со мной в аэропорт! И по дороге мы поговорим. А потом мой шофер отвезет тебя домой. Согласна?

Не дожидаясь ответа, он втащил Момо в машину. Дамы уселись на заднем сиденье, а Джиги сел рядом с шофером, посадив Момо на колени. Машина тронулась.

— А теперь рассказывай, Момо! — сказал Джиги. — Но аккуратно, по порядку. Почему тогда ты так внезапно исчезла?

Но только Момо хотела начать свой рассказ о Мастере Хора и Цветах Времени, как сзади к ним перегнулась одна из дам.

— Прошу прощения, — сказала она. — Мне только что пришла в голову гениальная идея! Надо показать Момо Обществу Паблик-Фильм. Ее недурно было бы заснять в вашей новой картине о бродягах. Ребенок-кинозвезда! Представьте себе, какая сенсация: Момо играет Момо!

— Вы что, не поняли? — резко сказал Джиги. — Я не хочу, чтобы вы втягивали в это дело ребенка!

— Я, право, не знаю, что вы, собственно, хотите! — болезненно реагировала дама. — Любой человек, если бы ему предоставилась такая возможность, пальчики бы облизал!

— Я не любой человек! — яростно заорал Джиги.

Обратившись к Момо, он сказал:

— Прости, Момо! Я не хочу, чтобы и ты попала в лапы этих подонков!

Дамы обиженно надулись.

Джиги со стоном схватился за голову, потом вынул из жилетного кармана серебряную коробочку, достал таблетку и проглотил.

Несколько минут никто не произносил ни слова.

Наконец Джиги повернулся к дамам.

— Простите, пожалуйста, — сказал он измученно, — я не имел в виду вас. Это просто нервы…

— Ну да, я так и поняла, — ответила первая дама.

— А теперь, — обратился Джиги к Момо, криво улыбнувшись, — а теперь будем говорить только о тебе.

— Минуточку! — вмешалась вторая дама. — Пока не поздно, еще один вопрос. Ведь мы сейчас приедем. Может быть, вы разрешите мне быстро проинтервьюировать девочку?

— Хватит! — заревел Джиги. — Я хочу сам говорить с девочкой! Я — лично! Это важно для меня! Долго вам еще объяснять?

— Вы же сами вечно упрекаете меня в том, что я недостаточно эффективно вас рекламирую! — тоже рассвирепела дама.

— Правильно! — простонал Джиги. — Но не сейчас! Не сейчас!

— Очень жаль! — возразила дама. — Такая реклама довела бы людей до слез! Но как хотите. Мы можем это и потом сделать, когда…

— Нет! — прервал ее Джиги. — Не сейчас и не потом — вообще никогда! А теперь помолчите, бога ради! Я разговариваю с Момо!

— Нет, позвольте! — так же ожесточенно возразила дама. — В конце концов, дело идет о вашем успехе, а не о моем! Подумайте — упустить такой случай! Можете ли вы себе это позволить?

— Нет! — в отчаяньи закричал Джиги. — Я не могу себе этого позволить! Но Момо останется вне игры! А сейчас — умоляю вас! — оставьте нас в покое! Хотя бы на пять минут!

Дамы замолчали. Джиги устало провел рукой по глазам.

— Теперь ты видишь, до чего я дошел! — обратился он к Момо с горьким смехом. — И нет мне пути назад, даже если бы захотел. Со мной все кончено. «Джиги останется Джиги!» — помнишь эти слова? Но Джиги больше не Джиги. Я скажу тебе, Момо: самое опасное в жизни — это мечты, которые исполняются. Как например, в моем случае. Мечтать мне больше не о чем. И научиться мечтать я уже не смогу даже у тебя. Я сыт по горло.

Он хмуро уставился в окно машины.

— Единственное, что бы я еще мог, — это молчать, ни о чем больше не рассказывать до конца своих дней. Или хотя бы до тех пор, пока я опять не стану бедным безвестным шалопаем. Но быть бедным и не уметь мечтать — нет, Момо, это ад! Поэтому я лучше останусь там, где я есть. Это, правда, тоже ад — ад комфортабельный… Ах, что это я говорю! Ведь ты этого не поймешь…

Момо молча смотрела на него. Она понимала, что он болен, смертельно болен. И догадывалась, что и тут не обошлось без Серых господ. Но она не знала, чем ему помочь, тем более что он сам этого не хочет.

— Но я все время говорю только о себе, — сказал Джиги. — Расскажи, наконец, что было с тобой!

Но тут машина остановилась перед аэропортом. Все вышли и поспешили в зал. Здесь, ожидая Джиги, уже стояли стюардессы в форме. Газетные репортеры защелкали фотоаппаратами, приставая к Джиги с вопросами. Но стюардессы заторопились: самолет вылетает через несколько минут.

Джиги нагнулся к Момо, посмотрел на нее, и его глаза наполнились слезами.

— Слушай, Момо, — сказал он тихо, чтобы никто вокруг не слышал, — оставайся со мной! Я возьму тебя в эту поездку, мы везде будем вместе! Ты будешь жить в моем прекрасном доме, ходить в шелках и бархате, как настоящая маленькая принцесса. Ты только должна быть рядом и слушать меня. Может, мне опять придут на ум настоящие истории, как тогда, помнишь? Скажи «да», и все будет в порядке! Пожалуйста, помоги мне!

Момо очень хотела ему помочь. У нее даже сердце заболело. Но она почувствовала, что это невозможно. Джиги не может больше стать прежним Джиги. А ему она ничем не поможет, если перестанет быть Момо. Ее глаза тоже наполнились слезами. Она отрицательно покачала головой.

И Джиги ее понял. Он грустно кивнул. Потом три дамы — которым он сам за это платил — утащили его прочь. Он еще раз помахал издалека, Момо помахала в ответ — и он исчез.

За всю свою встречу с Джиги Момо так и не успела произнести ни слова. А ведь ей столько надо было сказать ему! И ей показалось, что, найдя Джиги, она тем самым окончательно его потеряла.

Она медленно повернулась и пошла к выходу из зала. И вдруг ее пронзил страх: ведь Кассиопею она тоже потеряла!

— Итак — куда? — спросил шофер, когда Момо опять села в элегантную машину.

Момо растерянно смотрела перед собой. Что сказать? Куда она хочет? Надо найти Кассиопею. Но где? Где и когда она ее потеряла? Во время всей этой поездки с Джиги Кассиопеи уже не было, это она знала точно. Значит, перед домом Джиги! И она сразу вспомнила слова на панцире: «Прощай!» и «Я иду тебя искать!». Конечно, Кассиопея заранее знала, что они потеряют друг друга. И теперь она ищет Момо. Но где искать Кассиопею?

— Ну, так куда же? — спросил шофер, барабаня пальцами по рулю. — У меня и так дел по горло.

— К дому Джиги, пожалуйста, — ответила Момо.

Шофер озадаченно посмотрел на нее:

— Я думал, что мы поедем к тебе домой. Или ты собираешься жить у нас?

— Нет, — ответила Момо. — Мне надо кое-что найти.

Шофера это устраивало, он все равно туда ехал.

Когда они подъехали к вилле Джиги, Момо вылезла из машины и сразу стала обыскивать все вокруг.

— Кассиопея! — тихо звала она. — Кассиопея!

— Что это ты ищешь? — спросил шофер, высунувшись из машины.

— Черепаху Мастера Хора, — ответила Момо. — Ее звать Кассиопея. Она знает будущее. На полчаса вперед. А на панцире у нее зажигаются буквы. Мне непременно надо ее найти. Помоги, пожалуйста!

— Некогда мне заниматься разными глупостями, — проворчал шофер.

Машина въехала в ворота, и они захлопнулись.

Момо продолжала искать. Она обыскала всю улицу — Кассиопеи нигде не было.

«Может быть, она пошла к амфитеатру?» — подумала Момо.

Момо медленно побрела той же дорогой, по которой пришла. Она внимательно всматривалась в каждый метр пути, искала в канавах. То и дело звала она черепаху. Но напрасно.

Глубокой ночью пришла Момо в старый амфитеатр. Она обыскала все вокруг, насколько это было возможно в темноте, надеясь на чудо — что черепаха первая вернулась домой. Но нет, чудо не произошло.

Момо залезла в кровать. Впервые она оказалась совсем одна.

В последующие недели Момо бесцельно блуждала по огромному городу в поисках Беппо-Подметальщика-Улиц. Но так как никто ничего не мог ей сказать о его местонахождении, оставалась последняя надежда — что она встретит его где-нибудь случайно. Но возможность такой встречи в огромном городе была так же маловероятна, как то, что бутылка с запиской, брошенная потерпевшим кораблекрушение, будет обнаружена рыбаком где-нибудь на другом берегу океана.

«И все же, — говорила себе Момо, — может быть, мы с Беппо где-то рядом? Кто знает, может быть, я только что проходила именно в том месте, где Беппо был всего час тому назад, или полчаса, или всего лишь мгновение перед этим. Или наоборот — может быть, Беппо сейчас придет на эту вот площадь или улицу, где я сейчас нахожусь?» Поэтому она иногда ждала на одном месте по нескольку часов. Но в конце концов ей надо было идти дальше, и вполне возможно, что она в этот момент как раз разминулась с Беппо.

О, как нужна была бы ей сейчас Кассиопея! Будь черепаха рядом, она бы посоветовала: «Жди!» или «Иди дальше!» — а так Момо никогда не знала, что делать. Она боялась, что пропустит Беппо, если будет ждать на месте, и боялась, что пропустит, если не будет ждать.

И детей, которые раньше всегда приходили к ней, она тоже искала. Но ни разу никого из них не встретила. Она вообще не встречала на улицах детей. И тогда она вспомнила слова Нино: о детях, мол, позаботились.

Это по решению Серых господ Момо до сих пор не отправили в Детское Депо. Они неотступно следили за ней. В их планы вовсе не входило, чтобы ее задержали. Но об этом Момо ничего не знала.

Каждый день ходила она обедать к Нино. Но поговорить с ним толком она все равно не смогла. У него никогда не было времени.

Недели превратились в месяцы. А Момо по-прежнему жила в полном одиночестве. Один только раз, вечером, когда она сидела на перилах моста и глядела на канал, она вдруг увидела на другом мосту маленькую согбенную фигурку. Человек с таким рвением орудовал метлой, будто дело шло о его жизни. Ей показалось, что это Беппо, — она закричала и замахала руками. Но человек ни разу не оглянулся. Когда Момо добежала до другого моста, там уже никого не было.

«Наверное, это был не Беппо, — успокаивала она себя. — Нет, конечно, это не он. Я же знаю, как размеренно и спокойно он подметает».

Иногда Момо по целым дням оставалась в старом амфитеатре: все надеялась, а вдруг Беппо придет, чтобы узнать, не вернулась ли она. И если ее не будет, решит, что она исчезла навсегда. И ее опять мучила мысль, что он уже был здесь — может, неделю назад, а может, только вчера! И она ждала, но ждала напрасно. Наконец она написала на стене своей комнаты большими буквами: «Я опять дома». Но кроме нее самой, никто никогда ее надписи не прочитал.

Зато живое воспоминание о Мастере Хора, о Цветах Времени и о музыке теперь никогда ее не покидало. Достаточно ей было закрыть глаза и вслушаться в себя, как она видела пламенные краски цветов и слышала музыку звездных голосов. И снова, как в первый раз, она могла повторить слова и напеть мелодию, хотя и эти слова и мелодии никогда не повторялись.

Иногда она по целым дням сидела на каменных ступенях, напевая и разговаривая сама с собой. Но никто не слышал ее — только деревья, птицы и камни.

Одиночество бывает разное, но Момо была так одинока, как едва ли какой другой человек на свете.

Ей казалось, что она заперта в пещере, полной бесценных сокровищ, с каждым днем их становилось все больше и больше, она чувствовала, что задыхается. Но выхода не было! Никто не мог пробиться к ней, и она никому не могла дать знать о себе — так глубоко зарыта она была под горой времени.

Бывали часы, когда она начинала думать, что лучше бы ей никогда не слышать этой музыки, не видеть этих красок. И все же, если бы она могла выбирать, она ни за что на свете не отказалась бы от этих воспоминаний. Даже под страхом смерти. Теперь она поняла: бывают богатства, от которых человек гибнет, если не может разделить их с другими…

Каждые два дня ходила Момо к дому Джиги и подолгу ждала перед воротами. Она надеялась еще раз увидеть его. Теперь Момо готова была на все. Она готова была остаться у Джиги, слушать его и говорить с ним, все равно — будет все как раньше или нет. Но ворота больше не открывались.

Так прошло несколько месяцев, но никогда время не тянулось так медленно. Достаточно сказать, что если бы Момо нашла дорогу к Мастеру Хора — а она все время пыталась ее найти, — она бы попросила его не отпускать ей больше времени или разрешить навсегда остаться у него в Доме-Нигде.

Но без Кассиопеи нельзя было отыскать дорогу. А черепаха все не находилась. Может быть, она давно вернулась к Мастеру Хора. Или заблудилась где-нибудь в мире. Во всяком случае, она не возвращалась.

Но тут произошли новые события.

В один прекрасный день Момо встретила на улице трех детей, которые раньше всегда к ней ходили. Это были Паоло, Франко и девочка Мария, таскавшая за собой маленькую сестренку Деде. Все трое очень изменились. Одеты они были в серую форму, их лица выглядели странно застывшими и безжизненными. Момо их восторженно приветствовала. Но они в ответ едва улыбнулись.

— Я так искала вас, — сказала Момо затаив дыхание. — Пошли ко мне?

Трое обменялись взглядами, потом покачали головами.

— Но может быть, завтра? Или послезавтра?

Те опять покачали головами.

— Ах, ну приходите же снова! — попросила Момо. — Ведь раньше вы так часто приходили!

— Раньше! — ответил Паоло. — Теперь все по-другому. Нам не разрешают бесполезно тратить свое время.

— Но мы никогда этого не делали, — сказала Момо.

— Да, нам было хорошо, — сказала Мария. — Но теперь это невозможно.

И они заспешили. Момо побежала рядом с ними.

— И куда же вы идете?

— На занятия, — ответил Франко. — Там мы учимся играть.

— Во что? — спросила Момо.

— Сегодня мы играем в дырявые карты, — объяснил Паоло. — Это очень полезно, но надо быть дьявольски наблюдательным.

— И как это происходит?

— Каждый из нас изображает из себя перфокарту. Карта имеет различные характеристики: величину, возраст, вес и так далее. Но это не настоящий твой рост, вес и все такое, а то это было бы слишком просто. А иногда мы — длинные числа, например МУ Икс/763 Игрек. Нас перемешивают, и мы попадаем в картотеку. И тогда кто-нибудь из нас должен выбрать определенную карту. Он должен задавать вопросы, отсортировывая все другие карты, чтобы в конце осталась только одна нужная. Кто это сделает быстрее всех — тот выиграл.

— И это весело? — с сомнением спросила Момо.

— Дело не в этом, — боязливо сказала Мария. — Так говорить нельзя.

— Но в чем же тогда дело? — поинтересовалась Момо.

— В том, чтобы была польза для будущего.

Они подошли к воротам большого серого дома. Сверху висела вывеска «Детское Депо».

— Я столько могу вам рассказать. — сказала Момо.

— Может быть, мы еще увидимся, — печально сказала Мария.

Вокруг было много детей. Все входили в ворота. И все были похожи на друзей Момо: такие же грустные.

— У тебя было гораздо лучше, — произнес вдруг Франко. — Там нам самим все в голову приходило. Но так ничему не научишься, говорят они.

— А не могли бы вы попросту убежать? — предложила Момо.

Трое покачали головами и оглянулись — не слышал ли их кто-нибудь.

— Я раза два попробовал, в самом начале, — прошептал Франко. — Но это бессмысленно. Они тебя сразу же схватят.

— Так нельзя говорить, — сказала Мария. — В конце концов, о нас ведь заботятся…

Все замолчали. Момо схватилась за сердце и спросила:

— Не могли бы вы взять меня с собой? Я теперь совсем одна.

И тут произошло нечто странное: не успели дети вымолвить слова, как мощная магнитная сила втянула их в дом. Ворота за ними шумно захлопнулись.

Момо испугалась. Все же она подошла к воротам — позвонить или постучать. Она хотела попросить, чтобы ей разрешили играть вместе со всеми, все равно в какие игры. Но едва она приблизилась, как в страхе застыла на месте. Между нею и воротами возник Серый господин.

— Бесполезно! — произнес он с тонкой улыбкой, зажав в губах сигару. — И не пытайся! Не в наших интересах, чтобы ты туда попала.

— Почему? — спросила Момо.

Она опять почувствовала в себе волну холода.

— Потому что для тебя у нас припасено другое, — ответил Серый господин, выпустив кольцо дыма, которое обвилось вокруг шеи Момо, медленно тая.

Мимо спешили люди.

Момо указывала пальцем на Серого господина, пытаясь позвать на помощь, но не могла произнести ни звука.

— Оставь это! — сказал Серый господин. — Если будешь разумна, много для себя выиграешь — и для своих друзей тоже. Хочешь ты этого?

— Да, — прошептала Момо.

Серый господин тонко улыбнулся.

— Тогда давай встретимся в полночь. Поговорим.

Момо молча кивнула. Но Серого господина уже не было. Только дым его сигары еще висел в воздухе.

Где они должны встретиться, он не сказал.

Момо боялась возвращаться в старый амфитеатр: в полночь туда придет Серый господин…

При мысли, что она будет с ним одна, ее охватывал ужас.

Нет, она вообще не хочет с ним больше встречаться — ни там, ни где-либо еще. Ничего хорошего от него не дождешься. Это более чем ясно.

Но где спрятаться?

Безопаснее всего, казалось ей, быть в гуще людей. Хотя она видела, что все равнодушно проходили мимо, но если бы Серый господин ей что-нибудь сделал и она закричала о помощи, тогда ее, конечно, спасли бы. Кроме того, говорила она себе, в толпе ее труднее найти.

Она сегодня уже целый день бегала по городу. Ноги болели. Было уже поздно, очень поздно, а Момо все еще брела в полусне по улицам — все дальше, все дальше и дальше…

«Минуточку отдохнуть, — подумала она, — только одну минуточку, тогда я опять буду более внимательной…»

На обочине мостовой увидела она маленький трехколесный грузовичок, нагруженный разными ящиками и мешками. Момо забралась в кузов и прислонилась спиной к мягкому мешку. Подтянув усталые ноги и прикрыв их пиджаком, Момо облегченно вздохнула, прижалась к мешку и незаметно для себя заснула.

И сразу на нее обрушился сон. Она увидела старого Беппо — но он вовсе не подметал улицу! — он шел по канату над темной пропастью. Только вместо шеста в руках у него была метла.

«Где же другой конец? — кричал он. — Я никак не дойду до конца!»

Канат, по которому он шел, был бесконечен: оба конца терялись в темноте.

Момо с радостью помогла бы Беппо, но он не мог ее видеть. Он был слишком далеко от нее, слишком высоко…

Потом она увидела Джиги — он тянул изо рта бесконечную полоску бумаги. Он тянул ее и тянул, но бумажная лента не кончалась и не обрывалась. Джиги уже стоял на целом ворохе бумажных лент. Он умоляюще смотрел на нее — ему не хватало воздуха. Если она ему не поможет, он задохнется…

Она пытается подняться к нему, но ее ноги путаются в бумажных лентах. Она хочет освободиться, но все сильнее запутывается…

Потом она увидела детей. Они были, плоскими, как игральные карты. На каждой карте узоры из дырок. Карты перемешались, потом выстроились в новом порядке, и на них появились новые сочетания дырок. Дети-карты беззвучно плакали. Но вот их опять перемешали, и они с треском и грохотом повалились друг на друга.

«Прекратите!» — хотела крикнуть Момо, но треск и грохот заглушили ее голос. Шум становился все громче и громче, пока она наконец не проснулась…

В первый момент она не могла понять, где находится. Вокруг было темно. Потом она поняла, что сидит на грузовике. Он катится по улице, тарахтит мотор…

Момо вытерла полные слез глаза. Где она?

Очевидно, она ехала уже долго, кругом все было незнакомо. Улицы безлюдны, дома высоки и темны, словно все вымерло в этой части города.

Грузовик ехал медленно, и Момо спрыгнула наземь. Она хотела вернуться в оживленные улицы, чтобы укрыться в толпе от Серых господ. Но тут она вспомнила свои сны и остановилась.

Рокот мотора постепенно смолк, затерявшись в темноте улиц. Стало тихо.

Но Момо вдруг не захотела больше скрываться. Да, она бежала в надежде спастись от Серых господ и все это время думала только о себе, о собственном одиночестве, о собственном страхе! А тем временем в настоящей-то беде были ее друзья! Кто мог им помочь, как не она? И если осталась хоть малейшая возможность спасти их от Серых господ — она должна попытаться это сделать.

Момо вдруг почувствовала в себе странную перемену. Страх стал настолько сильным, что превратился в свою противоположность. Момо преодолела страх!

Теперь она хотела встретиться с Серыми господами. Любой ценой, но встретиться.

«Надо немедленно вернуться в старый амфитеатр, — сказала она себе. — Может быть, еще не поздно, может, он еще ждет меня там».

Но легче было решиться на это, нежели сделать. Она не знала, где находится, в каком направлении надо бежать. И побежала наугад.

Она бежала все дальше и дальше, сквозь пустые мертво-тихие улицы. Она даже не слышала собственных шагов, потому что была босая. Каждый раз, заворачивая за угол, она надеялась увидеть хоть что-нибудь знакомое, какой-нибудь ориентир, знать, где она сейчас находится. Но все впустую. И спросить было некого. Единственное живое существо, повстречавшееся ей, — худая грязная собака, рывшаяся в мусорной куче, при ее приближении в испуге убежала.

Наконец Момо оказалась на широкой пустой площади. Ни деревьев, ни фонтана — пустая ровная плоскость. Только по краям на фоне ночного неба высились темные очертания домов.

Момо пошла через площадь. Когда она дошла до середины, где-то рядом пробили башенные часы. Они пробили много раз, очевидно, была уже полночь. Если Серый господин ждет ее в амфитеатре, подумала Момо, она уже не успеет вовремя добраться. Ей придется уйти ни с чем. И другая возможность помочь друзьям, может, больше никогда и не представится!

Момо укусила себя за палец. Что она должна теперь сделать? Она не знала, как быть.

— Я здесь! — что есть силы крикнула она в темноту. Она вовсе не надеялась, что Серый господин ее услышит. Но она ошиблась.

Едва смолк последний удар башенных часов, как во всех улицах, выходивших на пустую площадь, одновременно возник бледный свет. Он стал быстро усиливаться. Момо поняла, что это горят фары множества автомобилей, которые двигались со всех сторон к середине площади. Куда бы Момо ни поворачивалась, всюду навстречу ей двигался ослепительный свет. Момо загородила глаза ладонью. Значит, они пришли!

Момо вовсе не рассчитывала на столь солидную встречу.

На какое-то мгновение храбрость покинула ее. А так как ее окружили со всех сторон и бежать было некуда, Момо запряталась, как могла, в свой огромный пиджак.

Потом она вспомнила о Цветах Времени и о великой музыке и сразу же почувствовала себя храброй и сильной.

Машины с тихим урчанием приближались — все ближе и ближе. Наконец они остановились — колесо к колесу, — образовав круг, центром которого была Момо.

И тут Серые господа вышли из машин. Момо не могла разобрать, сколько их, потому что они оставались в темноте за фарами. Но чувствовала, как много на нее направлено взглядов, и взгляды эти не обещали ничего хорошего. Ей стало очень холодно.

Целую вечность никто ре произнес ни слова — ни Момо, ни кто-либо из Серых господ.

— Значит, вот она, — послышался вдруг пепельно-серый голос, — вот она, эта Момо, решившая бросить нам вызов. Взгляните-ка на нее, на этот комок горя!

В ответ послышался странный шорох, отдаленно напоминавший многоголосое хихиканье.

— Осторожно! — придавленно произнес другой пепельно-серый голос. — Всем нам известно, сколь опасна для нас эта малютка. Но особенно церемониться с ней тоже не надо.

Момо прислушалась.

— Ну, ладно, — откуда-то из темноты за фарами откликнулся первый голос. — Попробуем начистоту.

И опять наступила долгая тишина. Момо почувствовала, что Серые господа боятся сказать ей правду. Видно, это стоило им огромных усилий. Момо почудилось, что она слышит нечто вроде многоголосого покашливания.

Наконец один из них снова начал. Голос раздался с другой стороны, но звучал так же пепельно-серо:

— Итак, будем откровенны. Ты совсем одна, бедное дитя. Твои друзья стали для тебя недосягаемы. Нет больше никого, с кем ты могла бы провести время. Так было нами запланировано. Ты видишь, как мы могучи. Нет никакого смысла сопротивляться. Эти бесконечные одинокие часы — что они теперь для тебя? Проклятье, которое тебя раздавит; груз, который тебя удушит; море, в котором ты утонешь; мука, в которой ты изойдешь. Ты обособлена ото всех людей.

Момо продолжала молча слушать.

— Настанет миг, — продолжал голос, — когда ты этого больше не выдержишь, — завтра, через неделю, через год. Нам-то все равно, мы подождем. Ибо мы знаем, что однажды ты приползешь к нам и скажешь: «Я ко всему готова, только освободите меня от этого груза!..» Или ты уже готова? Тогда скажи.

Момо отрицательно покачала головой.

— Ты отказываешься от нашей помощи? — холодно спросил голос.

Волны холода устремились к Момо со всех сторон, но она лишь стиснула зубы и кивнула.

— Она знает, что такое время, — прошепелявил другой голос.

— Это доказывает, что она действительно была у этого, у Так Называемого, — ответил первый голос, потом спросил: — Знаешь ты Мастера Хора?

Момо кивнула.

— Ты правда была у него?

Момо опять кивнула.

— Значит, ты их знаешь — Цветы Времени?

Момо кивнула в третий раз. О, как хорошо она их знала! Эти Цветы!

Опять наступила долгая тишина. И опять раздался новый голос — в другой стороне:

— Ты любишь своих друзей, не так ли?

Момо кивнула.

— И ты рада была бы освободить их из-под нашей власти?

Момо опять кивнула.

— Ты это сможешь, если только захочешь.

Момо плотно закуталась в пиджак: она дрожала от холода.

— Это действительно будет стоить тебе немногого, всего лишь одну малость — и ты их освободишь. Мы поможем тебе, и ты поможешь нам. Это же будет справедливо!

Момо внимательно смотрела в направлении говорившего.

— Мы тоже хотели бы когда-нибудь познакомиться с Мастером Хора. Но мы не знаем, где он живет, понимаешь? Мы только хотели бы, чтобы ты нас к нему проводила. Вот и все. Слушай внимательно, Момо, чтобы ты уверилась, что мы говорим с тобой откровенно и честно: за эту услугу мы вернем тебе твоих друзей, и вы опять будете жить по-старому! Это ведь стоящее предложение!

Тут Момо впервые открыла рот. Ей было трудно говорить — губы замерзли.

— Что вы хотите от Мастера Хора? — спросила она медленно.

— Мы хотим с ним познакомиться, — резко ответил голос, и холод усилился. — И больше ничего.

Момо продолжала молчать — она ждала. Среди Серых господ возникло какое-то движение — казалось, они забеспокоились.

— Я не понимаю тебя! — произнес голос. — Подумай о себе и своих друзьях! Что ты так беспокоишься о Мастере Хора? Он достаточно стар, чтобы сам о себе позаботиться. И кроме того, если он будет разумен и пойдет нам навстречу, мы не тронем на его голове ни волоска! Иначе мы вынуждены будем употребить свою власть.

— Для чего? — прошептала Момо посиневшими губами.

Внезапно раздался пронзительный, надрывный голос:

— Нам надоело собирать у человечества по крохам все эти часы, минуты и секунды! Нам необходимо время всего человечества! Мастер Хора должен отдать его нам!

Момо уставилась в темноту, откуда раздался голос.

— А люди? — спросила она. — Что станет с ними?

— Люди! — крикнул голос, на мгновение захлебнувшись. — Люди давно уже никому не нужны, они лишние! Они сами довели мир до того, что места им не осталось. Мы будем владеть миром!

Холод стал таким страшным, что Момо с трудом шевелила губами, не в силах произнести ни слова.

— Не беспокойся, маленькая Момо, — снова тихо, даже как-то вкрадчиво продолжал тот же голос. — Тебя и твоих друзей это, конечно, не касается. Вы будете единственными людьми, которые будут играть и рассказывать друг другу разные истории. Вы не станете вмешиваться в наши дела, а мы оставим в покое вас.

Голос смолк, но тут же заговорил другой:

— Ты знаешь, что мы сказали тебе правду. И мы сдержим свое обещание. А теперь веди нас к Мастеру Хора.

Момо пыталась заговорить. Холод почти лишил ее сознания. Наконец она выдавила из себя:

— Если бы я даже могла, я не сделала бы этого.

— Что это значит: если бы могла? — раздался откуда-то угрожающий голос. — Ты же можешь! Ты была у Мастера Хора, значит, ты знаешь дорогу!

— Я не найду ее снова, — прошептала Момо. — Я уже пыталась. Только Кассиопея знает ее.

— Кто это?

— Черепаха Мастера Хора.

— Где она?

Почти теряя сознание, Момо пробормотала:

— Она — со мной — вернулась — но — я ее — потеряла…

До слуха Момо — будто издалека — донесся взволнованный хаос голосов:

— Тревога! Тревога! Найти черепаху! Надо найти эту черепаху! Каждую черепаху надо проверить! Кассиопея должна быть найдена! Должна быть! Должна!..

Голоса смолкли Стало тихо. Момо медленно приходила в себя. Одиноко стояла она посреди огромной площади, над которой еще веял холодный ветер, будто дул откуда-то из пустоты, — пепельно-серый ветер.

Сколько прошло времени, Момо не знала. Порой на башне били часы, но Момо их едва слышала. Тепло медленно возвращалось к ней. Она чувствовала себя парализованной и не могла принять решения.

Вернуться в старый амфитеатр и лечь спать? Сейчас, когда всякая надежда — для нее и ее друзей — раз и навсегда потеряна? Она теперь твердо знала, что никогда уже не будет так хорошо, как раньше… никогда…

Еще она боялась за Кассиопею. Что, если Серые господа найдут ее? Момо горько раскаивалась, что упомянула о черепахе.

«Может быть, Кассиопея давно у Мастера Хора, — утешала себя Момо. — Надеюсь, она меня больше не ищет. Это было бы счастьем — и для меня и для нее…»

В этот момент что-то нежно коснулось ее босой ноги. Момо испугалась, потом медленно нагнулась.

Перед ней сидела черепаха! В темноте засветились слова: «Я ОПЯТЬ ЗДЕСЬ!»

Момо бессознательно схватила черепаху и засунула ее под пиджак. Потом она встала, вглядываясь в темноту. Она боялась, что Серые господа еще здесь.

Но все было тихо.

Кассиопея шевельнулась под пиджаком, пытаясь высвободиться. Момо крепко прижала ее к себе, заглядывая под пиджак:

— Сиди, пожалуйста, тихо!

«ЧТО ЗА ГЛУПЫЕ ШУТКИ?» — засветилось на панцире.

— Нельзя, чтоб тебя видели, — шепнула ей Момо.

«НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ РАДУЕШЬСЯ?» — засветилось на панцире.

— Радуюсь! — сказала Момо, чуть не плача. — Радуюсь, Кассиопея, и еще как! — И она несколько раз поцеловала черепаху в нос.

Слова на панцире черепахи явственно покраснели, когда она ответила: «НУ ЗНАЕШЬ ЛИ!»

Момо улыбнулась.

— Ты все это время искала меня?

«КОНЕЧНО».

— А почему ты нашла меня именно сейчас и здесь?

«ЗНАЛА ЗАРАНЕЕ».

Значит, черепаха все это время искала ее, хотя знала, что не сразу найдет? Но тогда зачем было искать? Еще одна загадка Кассиопеи! Но сейчас, во всяком случае, не время искать отгадку.

Момо шепотом рассказала черепахе обо всем происшедшем за это время.

— Что нам теперь делать? — спросила она под конец.

Кассиопея внимательно слушала. На ее панцире появились слова: «ПОЙДЕМ К МАСТЕРУ ХОРА».

— Сейчас?! — в отчаянии крикнула Момо. — Но они же тебя везде ищут! Только здесь их нет! Не лучше ли нам остаться?

Но на панцире засветилось только «Я ЗНАЮ, ИДЕМ».

— Прямо к ним в лапы? — в ужасе воскликнула Момо.

«МЫ НИКОГО НЕ ВСТРЕТИМ!» — ответила Кассиопея.

Если она так уверена, то можно на нее положиться, подумала Момо. Она опустила Кассиопею на землю. Но тут же вспомнила весь долгий мучительный путь, по которому они шли в прошлый раз, и вдруг почувствовала, что у нее не хватит на это сил.

— Иди одна, Кассиопея, — сказала она тихо, — я не могу больше. Иди одна и передай привет Мастеру Хора.

«ЭТО СОВСЕМ БЛИЗКО!» — стояло на спине Кассиопеи.

Прочитав ответ, Момо удивленно оглянулась. Мало-помалу она смутно осознала, что этот убогий и словно вымерший уголок города именно тот самый, из которого они вышли к белоснежным домам — на улицу со странным освещением. Если это так, то у нее, пожалуй, хватит сил добраться до Дома-Нигде.

— Хорошо, — сказала Момо. — Я пойду с тобой. Но разреши, я возьму тебя на руки, так быстрее дойдем.

«К СОЖАЛЕНИЮ, НЕТ», — прочитала Момо на панцире.

— Почему ты должна идти сама? — спросила Момо.

Ответ был загадочен: «ДОРОГА ВО МНЕ».

С этими словами черепаха двинулась вперед, и Момо медленно, медленно, шаг за шагом пошла за ней.

Как только черепаха и Момо скрылись в одном из ближайших переулков, на площади, в тени окружавших ее домов, сразу же наступило большое оживление. Со всех сторон доносился какой-то хруст и хрип, приглушенное хихиканье. Это были Серые господа, они подслушали весь разговор Момо с черепахой. Часть из них оставалась тут, чтобы наблюдать за девочкой. Они и не подозревали, что долгое ожидание принесет им такой успех!

— Вон они! — шепнул пепельно-серый голос. — Хватать их?

— Конечно, нет! — прошелестел другой. — Пусть бегут.

— Но почему? — спросил первый голос. — Надо же поймать черепаху. Сказано было: любой ценой!

— Правильно. Но для чего?

— Чтобы она отвела нас к Мастеру Хора.

— Вот именно! Это она и делает. Нам даже принуждать ее не надо. Она делает это добровольно.

И снова площадь, с ее мрачными тенями, наполнилась глухим хихиканьем.

— Немедленно сообщите эту новость всем агентам в городе! Поиски можно прекратить. Пусть все подключатся к нам. Но главное — осторожность, господа! Никто из нас не должен перебегать им дорогу. Освободите им путь. И всячески избегайте с ними встреч. А теперь, господа, спокойно последуем за нашими ничего не подозревающими проводниками!

Вблизи кто-то тихо разговаривал.

Момо как бы медленно всплывала из глубины сна, лишенного всяких видений. Она чувствовала себя окрепшей и отдохнувшей.

— Ребенок не виноват, — услышала она говорившего. — Но ты, Кассиопея, почему ты это сделала?

Момо открыла глаза. У столика возле софы сидел Мастер Хора. Он грустно смотрел на черепаху.

— Неужели ты не подумала о том, что Серые господа пойдут за вами?

«ЗНАЮ НАПЕРЕД, — появилось на панцире черепахи, — НО НЕ РАЗМЫШЛЯЮ».

Мастер Хора со вздохом покачал головой.

— Ах, Кассиопея, Кассиопея, ты даже мне задаешь порой загадки!

Момо приподнялась.

— Ага, маленькая Момо проснулась! — весело сказал Мастер Хора. — Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо?

— Очень хорошо, спасибо, — ответила Момо. — Прости, пожалуйста, я заснула.

— Не беспокойся, — ответил Мастер Хора. — Все в порядке. Не надо ничего объяснять. Кассиопея мне уже все рассказала.

— А Серые господа?

Мастер Хора вынул из жилетки большой голубой платок.

— Они осаждают нас. Окружили Дом-Нигде со всех сторон.

— Но войти они не могут?

— Нет, этого они не могут. Ты же сама видела, как они превращаются в Ничто, едва вступят в Переулок Никогда.

— А как это получается? — хотела знать Момо.

— Это делает воронка времени, — ответил Мастер Хора. — Ты ведь знаешь, что в этом переулке все надо делать задом наперед. Ибо вокруг Дома-Нигде время движется в обратном направлении. Обычно время входит в тебя. И чем больше его в тебе накапливается, тем ты становишься старше. Но в Переулке-Никогда время из тебя выходит. Проходя по переулку, ты становишься моложе. Не на много, конечно: ровно на столько, сколько тебе понадобится времени, чтобы по нему пройти.

— Я совсем не заметила, — удивленно сказала Момо.

— Ну да, — улыбнулся Мастер Хора, — человеку это мало заметно, ибо он есть нечто большее, чем только время. Но у Серых господ все по-другому. Они целиком состоят из украденного времени. Как только они попадают в воронку времени, оно мгновенно улетучивается из них, и тогда они лопаются, как мыльные пузыри! Но от мыльного пузыря остается хоть капля мыла — от них же вовсе ничего.

Момо напряженно думала.

— Нельзя ли тогда пустить все время на земле в обратном направлении? На короткое мгновение. Тогда все люди станут немного моложе. Для них это не беда. А воры времени исчезнут.

Мастер Хора улыбнулся:

— Это было бы неплохо! К сожалению, так не получится. Оба потока времени поддерживают в мире равновесие. Если остановить один поток, исчезнет другой. Тогда вообще не останется времени…

Он минуту помолчал, сдвинув Всевидящие Очки на лоб.

— Это значит… — пробормотал он, потом встал и, погруженный в свои мысли, принялся ходить по комнате взад-вперед.

Момо с нетерпением смотрела на него. Кассиопея тоже не отрывала от него глаз.

Наконец он опять сел и испытующе посмотрел на Момо.

— Ты натолкнула меня на мысль, — сказал он. — Но ее исполнение зависит не только от меня.

Он обратился к черепахе, сидевшей у его ног:

— Кассиопея, дорогая моя! Что, на твой взгляд, лучше всего делать во время осады?

«ЗАВТРАКАТЬ!» — ответила черепаха.

— Тоже не плохая идея, — сказал Мастер Хора.

В то же мгновение стол был накрыт.

Впрочем, может быть, он давно был накрыт и Момо просто не замечала его? Во всяком случае, на столе опять стояли золотые чашечки и весь отливающий золотом завтрак: кувшин с дымящимся шоколадом, мед, масло и хрустящие булочки.

Момо давно уже соскучилась по этим вкусным вещам и с удовольствием села за стол. Сейчас все показалось ей еще вкуснее. На этот раз в стороне не остался и Мастер Хора.

— Они хотят, чтобы ты отдал им время всего человечества, — сказала Момо, уписывая завтрак за обе щеки. — Но ты ведь этого не сделаешь?

— Нет, девочка, — ответил Мастер Хора. — Я этого никогда не сделаю. Время однажды началось и однажды окончится, но только тогда, когда оно не понадобится людям. От меня Серые господа не получат ни единого мгновения.

— Но они говорят, что могут тебя к этому принудить, — продолжала Момо.

— Прежде чем мы продолжим этот разговор, — серьезно сказал Мастер Хора, — я хочу, чтобы ты на них посмотрела.

Он снял маленькие золотые очки и передал их Момо. Она бережно надела их.

Сперва она увидела неясный вихрь красок и форм, от которых у нее, как и в первый раз, закружилась голова. Но сейчас это длилось недолго. Ее глаза быстро настроились на четкий фокус.

И она увидела осаждающее их войско!

Плечо к плечу — необозримой цепью — стояли вдали Серые господа. Они стояли не только перед Переулком-Никогда, их цепь простиралась все далее и далее — бесконечным замкнутым кругом, тянувшимся вдоль белоснежных домов. И центром этого круга был Дом-Нигде. Окружение было беспросветным.

Потом Момо заметила нечто другое, поразившее ее. Сперва она подумала, что это запотели стекла очков или она еще не настроилась на ясное изображение, потому что очертания Серых господ были какими-то размытыми. Но потом она поняла, что дело вовсе не в очках и не в зрении — что это поднимающийся над улицами города туман. Кое-где он уже стал непроглядно-плотным, кое-где еще только образовывался.

Вдали неподвижно стояли Серые господа. У каждого, как всегда, круглая жесткая шляпа на голове, в руке портфель, во рту дымящаяся сигара. Но дым сигар не таял, как это бывает в обычном воздухе. Здесь, где не было ни малейшего ветерка, дым в остекленевшем воздухе распространялся наподобие паутины, заполняя улицы, поднимался вдоль белоснежных домов, растягивался вширь наподобие флагов или занавесок. Потом собирался в противные, голубовато-зеленые облака, медленно наползавшие друг на друга, постепенно загораживая Дом-Нигде непрерывно растущей стеной.

Еще Момо увидела, что из города приходят все новые господа, сменяя стоящих в цепи. Но зачем все это? Какую цель преследовали воры времени? Она сняла очки и вопросительно глянула на Мастера Хора.

— Хорошо все разглядела? — спросил он и, надевая очки, сказал: — Ты спрашивала, могут ли они меня к чему-нибудь принудить. Меня-то им не поймать. Но они могут причинить людям нечто более страшное, чем все, что они сделали до сих пор. Этим они и пытаются меня шантажировать.

— Нечто более страшное? — испуганно спросила Момо. — То есть?

Мастер Хора кивнул:

— Я выделяю каждому человеку отпущенное ему время. Против этого Серые господа ничего не могут поделать. И задержать это время они тоже не могут. Но они могут его отравить.

— Отравить время? — растерянно переспросила Момо.

— Дымом своих сигар, — объяснил Мастер Хора. — Видела ты кого-нибудь из них без сигары? Нет, без сигар они существовать не могут.

— Что же это за сигары?

— Помнишь Цветы Времени? Я говорил тебе, что в каждом человеке есть такой золотой купол времени, потому что у каждого человека есть сердце. Потому-то Серые господа и пытаются проникнуть в человеческое сердце, — чтобы украсть как можно больше Цветов Времени. Вырванные из человеческого сердца, Цветы Времени умирают не сразу. Но жизнь их теряет всякий смысл. Всеми нитями своего существа стремятся они назад к человеку, которому принадлежали.

Момо слушала затаив дыхание.

— Ты должна знать, Момо, что зло тоже имеет свою тайну. Я не знаю, где хранят Серые господа украденные ими Цветы Времени. Я только знаю, что они замораживают их своим холодом, пока цветки не становятся твердыми, как стекло. Где-нибудь глубоко под землей спрятаны огромные склады, в которых хранится замороженное время.

Момо даже покраснела от возмущения.

— Этими запасами Серые господа и живут. Они обрывают лепестки цветов, сушат их и сворачивают из них свои сигары. Даже в этих высохших лепестках еще теплится жизнь. Но живое время Серые господа использовать не могут. Поэтому они зажигают свои сигары и курят их: в этом дыму время окончательно умирает. Этим мертвым человеческим временем они и питаются.

Момо встала.

— Ах, — сказала она. — Столько мертвого времени…

— Да, эта стена дыма — там, вдали, вокруг Дома-Нигде — это и есть мертвое время. Еще мне хватает чистого неба, еще я могу беспрепятственно посылать живое время людям. Но когда дымные облака плотно сомкнутся вокруг и над нами — тогда в каждый посланный мною час времени подмешается часть мертвого времени Серых господ. И когда люди получат это отравленное время, они заболеют — заболеют смертельно.

Момо беспомощно уставилась на Мастера Хора. Потом она тихо спросила:

— И что это за болезнь?

— Вначале она незаметна. Просто наступает день, когда тебе ничего больше не хочется делать. Все становится неинтересным, человека охватывает тоска. И это уже не проходит. Тоска усиливается — день ото дня, от недели к неделе. Человек чувствует себя опустошенным, он становится недовольным и самим собой и всем миром. Постепенно проходит и это чувство, и ты уже вообще ничего не ощущаешь. Тебе все безразлично. Весь мир становится чужим, тебе уже нет до него никакого дела. Уже нет ни гнева, ни восторга, ни радости, ни грусти, люди не умеют больше ни смеяться, ни плакать. Все окутывает ледяной холод, любви нет. Тогда болезнь становится неизлечимой. Люди мечутся с пустыми, серыми лицами, становятся такими же, как Серые господа. Да, они становятся такими же чудовищами. Смертельная Скука — вот название этой болезни.

Момо содрогнулась от ужаса.

— Значит, если ты не отдашь им все человеческое время, — спросила она, — тогда они превратят всех людей в подобных себе?

— Да, этим они меня и пугают.

Он встал с места.

— Я все еще ждал, что люди сами от них освободятся. Они бы могли это сделать, ведь в сущности, Серые господа находятся в полной зависимости от людей. Но больше ждать нельзя. Нужно что-то делать. Но один я ничего не смогу. — Он посмотрел на Момо. — Ты хочешь мне помочь?

— Да. — прошептала Момо.

— То, что ты должна совершить, связано с огромным риском, — сказал Мастер Хора. — От тебя, Момо, будет зависеть, застынет ли мир навсегда или снова начнет жить. Готова ли ты рискнуть?

— Да, — повторила Момо, и на этот раз голос ее звучал твердо.

— Тогда слушай меня внимательно. И постарайся все хорошенько запомнить. Отныне ты будешь совсем одна. Я больше не смогу тебе помочь. И никто тебе не поможет.

Момо кивнула, вся превратившись в слух.

— Ты должна еще знать, что я никогда не сплю. В тот момент, когда я засну, остановится всякое время. Мир застынет. А если не станет времени, Серым господам неоткуда будет его воровать. Некоторое время они, правда, смогут еще существовать, ведь запасы времени у них немалые. Но, израсходован его, они растворятся в пустоте.

— Но тогда все просто! — воскликнула Момо.

— К сожалению, не так просто, иначе бы я не нуждался в твоей помощи, девочка! Потому что, если не будет больше никакого времени, я не смогу проснуться. Мир застынет навеки! Но в моей власти, Момо, подарить тебе целый Цветок Времени. Конечно, только один цветок, ведь всегда цветет только один цветок. И когда всякое время в мире окончится, у тебя еще будет в запасе один час.

— И я смогу тебя разбудить! — сказала Момо.

— Этим мы еще ничего не достигнем, — возразил Мастер Хора. — Запасы Серых господ намного больше. За один час они почти ничего не истратят. Значит, они все еще будут существовать. Задачи, которые тебе придется решить, намного сложнее! Как только Серые господа заметят, что время остановилось — а они это быстро заметят, потому что подвоз сигар прекратится, — они снимут осаду и устремятся к своим подземным запасам. И ты за ними последуешь. Когда ты найдешь их тайники, ты должна помешать им туда войти. И тогда — как только у них кончатся сигары — они тоже исчезнут. Но еще останется сделать самое трудное. Когда исчезнут воры времени, ты должна будешь освободить все украденное ими время. Мир опять начнет жить, когда замороженное время вернется к людям, — и тогда я смогу проснуться… И на все это у тебя будет всего один лишь час!

Момо с испугом смотрела на Мастера Хора. Она, конечно, и не подозревала, что все настолько трудно.

— Готова ли ты попытаться — несмотря ни на что? — спросил Мастер Хора. — Это единственная и последняя возможность.

Момо молчала.

Ей казалось, что она не справится.

«Я ПОЙДУ С ТОБОЙ» — прочитала она вдруг на спине Кассиопеи.

«Чем поможет мне маленькая черепаха?» — подумала Момо. И все же это был пусть маленький, но лучик надежды. Мысль, что она будет не одна, придавала ей храбрости. Правда, эта храбрость была наивной, но она помогла ей принять решение.

— Я попытаюсь, — сказала она решительно.

Мастер Хора долго смотрел на нее, потом улыбнулся:

— Многое окажется легче, чем ты думаешь. Ты слышала голоса звезд. Ты не должна бояться.

Он повернулся к черепахе:

— А ты, Кассиопея, пойдешь с ней?

«КОНЕЧНО!» — зажглось на панцире. Потом эти слова потухли и появились новые: «КТО-ТО ВЕДЬ ДОЛЖЕН ЗА НЕЙ ПРИСМАТРИВАТЬ!»

Мастер Хора и Момо рассмеялись.

— Она тоже получит Цветок Времени? — спросила Момо.

— Кассиопее он не нужен, — сказал Мастер Хора и пощекотал черепахе шею. — Она существует вне времени. Свое собственное время она носит в себе. И когда все вокруг застынет, она все еще сможет бродить по свету.

— Хорошо, — сказала Момо, в которой вдруг проснулась жажда деятельности. — Что нам сейчас делать?

— Сейчас мы с тобой попрощаемся, — сказал Мастер Хора.

Момо судорожно глотнула, потом спросила:

— Разве мы больше никогда не встретимся?

— Мы еще встретимся. Момо. А до тех пор каждый час твоей жизни будет приносить тебе мой привет. Ведь мы остаемся друзьями, не так ли?

— Да, — кивнула Момо.

— Теперь я пойду, — продолжал Мастер Хора. — А ты останешься здесь. И не спрашивай, куда я ухожу. Ибо мой сон не совсем обычный, и тебе его лучше не видеть. И еще: как только я уйду, ты сразу открой маленькую дверь, на которой стоит мое имя, и большие ворота, ведущие в Переулок-Никогда. Потому что, как только остановится время, никакая сила в мире не сможет их отворить. Ты все поняла и запомнила, моя девочка?

— Да, — сказала Момо. — Но как я узнаю, что время остановилось?

— Не беспокойся, ты это заметишь.

Мастер Хора встал, поднялась и Момо. Он тихо погладил ее по взъерошенным волосам.

— Прощай, маленькая Момо. Я рад, что и меня ты тоже хорошо слушала.

— Я всем расскажу о тебе, — ответила Момо. — Потом.

И тут Мастер Хора вдруг сделался совсем старым, как тогда, когда нес Момо на руках к куполу времени: старым, как скала или вековое дерево.

Он повернулся и быстро вышел из комнаты. Момо слышала его удаляющиеся шаги — они раздавались все дальше и дальше, — и вот их уже нельзя было отличить от тиканья многих часов. Может быть, и он слился с этим тиканьем?

Момо подняла Кассиопею и крепко прижала ее к себе. Начиналось ее самое большое приключение.

Сначала Момо пошла и открыла маленькую дверцу, на которой стояло имя Мастера Хора. Потом она помчалась по коридору с каменными статуями и открыла ворота из зеленого металла. Они были очень тяжелыми.

Покончив с этим, она вернулась в зал с бесчисленными часами и стала ждать, с Кассиопеей на руках, что теперь будет.

И свершилось предсказанное!

Момо показалось вдруг, что начинается своего рода землетрясение, хотя нет, содрогнулась не земля — содрогнулось время: это можно было назвать времятрясением. Нет слов, чтобы описать, что Момо при этом почувствовала. Раздался звук, которого еще никогда не слышал ни один человек. Этот звук был как возникший из глубины столетий вздох.

И все было кончено.

В то же мгновение остановился ход бесчисленных часов — смолкло их тиканье, бой, хрипы и звоны. Замерли маятники. Остановилось всякое движение. Наступила тишина, какой еще никогда не бывало в мире. Больше не было времени.

Момо увидела, что держит в руках большой Цветок Времени. Как он появился, Момо не заметила. Он просто был, как будто был всегда.

Момо осторожно шагнула. Да, она могла двигаться, безболезненно, как раньше. На столике еще стояли остатки завтрака. Момо села в кресло — но странно: его обивка стала твердой, как мрамор. Глоток шоколада в чашке еще оставался, но ее нельзя было сдвинуть с места. Момо хотела окунуть палец в шоколад, но шоколад стал твердым, как стекло. И мед стал такой же. Хрустящие булочки словно приклеились к тарелке. Ничего, даже самая малая малость не могла быть изменена с тех пор, как не стало времени.

Кассиопея вдруг затопала ногами, и Момо посмотрела на нее.

«ТЫ ТЕРЯЕШЬ СВОЕ ВРЕМЯ!» — прочитала Момо на панцире.

О боже мой, действительно! Момо опомнилась. Она выбежала из зала, проскользнула в маленькую дверцу, помчалась дальше по коридору, выбежала из ворот, свернула за угол — и отпрянула назад. Сердце бешено заколотилось. Воры времени вовсе никуда не убегали! Наоборот, они шли по Переулку-Никогда, в котором исчезло время-наоборот, приближаясь к Дому-Нигде! Мастер Хора ничего об этом не сказал!

Момо побежала назад в зал и спряталась, с Кассиопеей в руках, за большими стоячими часами.

— Хорошенькое начало, — пробормотала она.

Она услышала в коридоре шаги Серых господ. Один за другим протискивались они в маленькую дверь и вот уже стояли в зале целым отрядом. Стояли и оглядывали все.

— Впечатляюще! — сказал один из них. — Итак, это теперь наш новый дом.

— Я видел, как девочка Момо открывала нам двери, — сказал другой пепельно-серый голос. — Разумный ребенок! Горю нетерпением узнать, как она уломала старика!

Другой такой же голос произнес:

— Мне кажется, что Так Называемый сам уступил. Исчезновение воронки времени означает, что он сам ее выключил. Значит, он решил нам покориться. Сейчас мы до него доберемся. Куда же он подевался?

Серые господа обшаривали глазами помещение, как вдруг раздался еще более пепельно-серый голос:

— Тут что-то не так, господа! Часы! Взгляните на часы! Они стоят! Все стоят. Даже вот эти песочные.

— Это он их остановил, — нерешительно сказал другой.

— Песочные часы остановить невозможно! — крикнул первый. — И все же — посмотрите, господа, — песок остановился прямо в горлышке стеклянной воронки! И часы нельзя сдвинуть с места! Что это значит?..

Он еще продолжал говорить, когда в коридоре раздались шаги и в маленькую дверь протиснулся еще один Серый господин. Он кричал, взволнованно жестикулируя:

— Только что поступило сообщение от городских агентов. Их машины стоят! Все стоит. Мир застыл. Невозможно вырвать ни у кого ни частички времени! Все поставки прекратились! Время больше не существует! Хора остановил время!

Мгновение стояла гробовая тишина. Потом кто-то спросил:

— Что вы сказали? Прекратились поставки? Но что станет с нами, когда мы израсходуем сигары?

— Вы это сами знаете, что с нами станет! — крикнул другой. — Господа, это катастрофа!

Все закричали, перебивал друг друга:

— Хора нас уничтожит! — Снимайте осаду! Снимайте осаду! — Бежим к складам! — Без машин? — Мы не успеем! — Моей сигары хватит всего на двадцать семь минут! — Моей на сорок восемь! — Так давайте ее сюда! — Вы с ума сошли?! — Спасайся, кто может!

Все кинулись к маленькой двери, пытаясь протиснуться в нее одновременно. Момо наблюдала из укрытия, как Серые господа в панике отталкивали друг друга, тянули, пихали, колотили — разгорелась рукопашная. Каждый дрался за свою серую жизнь, пытаясь поскорей вырваться наружу. Они наносили друг другу сокрушительные удары, сбивали шляпы, выхватывали друг у друга изо рта серые сигары. А без сигар они сразу становились беспомощными. Они стояли, вытянув руки, с гримасой страха на лице, делаясь все прозрачнее, пока не исчезали вовсе. Исчезало все, даже шляпы. Наконец в зале осталось всего трое — им удалось проскользнуть в узенькую дверь и бежать.

Момо — с черепахой под мышкой, с Цветком Времени в руке — устремилась за ними. Теперь надо было не потерять Серых господ из виду.

Выбежав из ворот, Момо увидела, что воры времени уже добежали до конца Переулка-Никогда. Там в облаках дыма стояли еще группы Серых господ, они взволнованно жестикулировали, наступая друг на друга. Увидев бегущих из Дома-Нигде, они тоже пустились наутек — вся армия бежала сломя голову. Бесконечный караван Серых господ мчался по направлению к городу вдоль белоснежных домов сонного квартала, в кутерьме беспорядочно падающих теней. Здесь тоже все изменилось: таинственное превращение скорого в медленное исчезло. Толпа Серых господ промчалась мимо высокого яйца-памятника и дальше — к первым человеческим домам, к тем серым казарменным домам, где обитали люди, жившие на самом краю времени. Но и там все застыло. Момо держалась от беглецов на приличном расстоянии. Так началась эта обратная охота — на этот раз позорно убегала армия Серых господ, а маленькая девочка — с цветком в руке и черепахой под мышкой — их преследовала.

Но как странно теперь выглядел город! Ряд за рядом стояли на улицах автомобили; неподвижно сидели за рулем шоферы — рука на клаксоне или переключателе скоростей, один из них приложил палец ко лбу и свирепо уставился на соседа, велосипедисты, протянувшие в знак поворота руку; а на тротуарах пешеходы — мужчины, женщины, дети — собаки и кошки — всё застыло на месте, даже дым из выхлопных труб. Полицейские — регулировщики движения — застыли на перекрестках, неестественно взмахнув руками, со свистками в зубах. Неподвижно парила над площадью стая голубей. Самолет — как нарисованный — распластался высоко в небе. Вода, бившая из фонтана, застыла, словно превратилась в стекло. Листья, сорвавшиеся с дерева, неподвижно лежали в воздухе. Маленький песик, задравший на фонарный столб заднюю ногу, стоял на месте, будто чучело.

Посреди застывшего, как фотография, города неслись со всех ног Серые господа. Следом за ними, стараясь, чтоб ее не заметили, бежала Момо. Но те все равно ни на что не обращали внимания, их бегство становилось все труднее и напряженнее.

Серые господа не привыкли бегать на такие расстояния. Они задыхались, им не хватало воздуха. При этом им нельзя было выпускать изо рта маленьких серых сигар — ведь без них они тут же погибали. Если у кого-то сигара вдруг догорала, он в отчаянии выхватывал ее изо рта у другого. И так их число медленно, но неумолимо уменьшалось.

Те, у которых еще имелись запасы сигар в портфелях, должны были быть очень осторожными, ибо у них сразу же все отняли бы те, у которых не осталось ничего. Драка в толпе не утихала. В надежде урвать что-нибудь из драгоценных запасов Серые господа гурьбой бросались друг на друга. На асфальте тут и там валялись серые сигары, их растаптывали в давке ногами. Страх перед исчезновением полностью лишил Серых господ самообладания.

В некоторых местах людские толпы были такими густыми, что Серые господа с трудом продирались вперед в этом человеческом лесу. Даже пушинка, повисшая в воздухе, становилась такой твердой, что Серые господа, наталкиваясь на нее, едва не разбивали себе голов. Маленькой и худенькой Момо бежать было легче.

Момо не представляла себе, как долго предстоит им еще бежать. Она озабоченно поглядывала на Цветок Времени. Но он только распустился. «Беспокоиться рано», — подумала Момо.

И тут случилось то, что сразу заставило Момо забыть обо всем: она увидела в боковой улице Беппо-Подметальщика!

— Беппо! — крикнула она, вне себя от радости, подбежав к нему. — Беппо, я тебя повсюду искала! Где ты был все это время? Почему ты ни разу не пришел? Ах, Беппо, милый Беппо!

Она хотела было кинуться ему на шею, но в страхе отпрянула, ударившись как об железо. На глазах у нее выступили слезы. Она смотрела на Беппо, тихо всхлипывая.

Фигурка старика казалась еще более согбенной, чем раньше. Он похудел и побледнел. Вокруг подбородка выросла белая щетина. В руках он держал старую метлу, стершуюся от бесконечного подметания. Так он стоял, неподвижный, как и все вокруг, и пристально смотрел сквозь маленькие очки на уличный мусор.

Вот когда Момо нашла его — сейчас, когда это бесполезно, когда он не мог ее видеть! Может быть, она видит его в последний раз! Кто знает, чем все это кончится. Может быть, он так и останется тут стоять целую вечность…

Черепаха затрепыхалась в руках Момо.

«СКОРЕЕ!» — стояло на панцире.

Момо кинулась назад, на главную улицу, — и испугалась: воров времени нигде не было! Она пробежала еще немного в том направлении, куда они улепетывали, — но напрасно.

Момо потеряла их след!

Она остановилась в растерянности. Что теперь делать? Момо вопросительно взглянула на Кассиопею.

«ТЫ ИХ НАЙДЕШЬ, БЕГИ СКОРЕЕ!» — посоветовала черепаха.

И Момо просто побежала куда глаза глядит — то вправо, то влево, то прямо…

Она была уже на северной окраине большого города — там, где выстроились одинаковые постройки вдоль широких прямых улиц — до самого горизонта. Момо бежала все дальше и дальше, но так как все дома и улицы были совершенно одинаковыми, ей стало казаться, что она не двигается с места.

Момо уже совсем пала духом, как вдруг заметила последнего из Серых господ, заворачивавшего неподалеку за угол. Он хромал, штаны были разорваны, шляпу и портфель он потерял, только в его судорожно сжатых губах еще дымился окурок серой сигары.

Момо побежала следом за ним — до того места, где в бесконечном ряду домов не хватало одного. Вместо дома возле пустыря возвышался высокий строительный забор, сколоченный из грубых досок. В заборе Момо увидела чуть приоткрытые ворота — туда и прошмыгнул последний из Серых господ.

Над воротами — объявление, Момо остановилась, чтобы прочитать его:

Момо задержалась, расшифровывая надпись. Когда она проскользнула в ворота, последний из Серых господ уже исчез.

Перед ней был огромный строительный котлован, глубиной метров в тридцать. Вокруг стояли экскаваторы и еще какие-то строительные машины. В глубину котлована вела наклонная дорога, на ней застыли внезапно остановившиеся самосвалы. Тут и там окаменели в различных позах строительные рабочие.

Куда теперь? Куда мог скрыться Серый господин? Никакого особого входа Момо не заметила. Она взглянула на Кассиопею, но и та, видно, ничего не предугадывала. Ее панцирь был пуст.

Момо спустилась в котлован и огляделась. И опять увидела знакомое лицо! Это был Никола, каменщик, нарисовавший когда-то цветы на стене ее комнаты. Конечно, и он был недвижим, как другие, но его поза была очень странной. Он стоял, приложив ко рту ладонь — словно кричал кому-то, другой рукой он указывал на отверстие гигантской трубы, торчавшей возле него из дна котлована. Казалось, что Никола смотрит прямо на Момо.

Момо сочла это за благоприятный знак. Не долго думая она полезла в трубу. Очутившись внутри, Момо сразу заскользила куда-то вниз — труба была почти отвесной. Она то и дело поворачивала, и Момо кидало из стороны в сторону. От бешеного скольжения она ничего не видела и не слышала. Иногда она входила в штопор, вертясь вокруг собственной оси, и летела вниз головой, в темноте, крепко прижимая к себе черепаху и Цветок Времени. И чем глубже она спускалась, тем становилось холодней.

«Как я отсюда выберусь?» — мелькнуло у нее в голове, но не успела она об этом хорошенько подумать, как труба вдруг кончилась, и Момо очутилась в подземном коридоре. Вокруг был разлит пепельно-серый свет, исходивший, казалось, от самих стен.

Момо вскочила на ноги и побежала дальше. Ее шаги были беззвучными, она бежала босиком, — а впереди опять раздавались шаги Серых господ.

От главного коридора расходились в обе стороны боковые ходы, все это разветвление простиралось, очевидно, далеко под кварталом новостроек.

Момо услышала голоса. Она пошла прямо на них, дошла до какого-то угла и осторожно выглянула из-за него.

Ее взгляду открылся огромный зал с длинным столом посередине. Вокруг него в два ряда сидели Серые господа — вернее, то, что от них осталось. Как убого выглядели эти последние из воров времени! Их костюмы превратились в лохмотья, серые лысины были в шишках и ссадинах, лица искажены от страха.

В бледных губах зажаты горящие сигары.

Момо разглядела в противоположной стене зала большую стальную дверь. Оттуда веяло ледяным холодом. И хоть Момо знала, что это бесполезно, она все же опустилась на корточки и закутала ноги пиджаком.

Говорил Серый господин, восседавший во главе стола на фоне бронированной двери:

— Надо экономнее обходиться с нашими запасами. Мы не знаем, как долго нам еще ими пользоваться. Мы должны себя ограничивать.

— Нас мало осталось! — крикнул другой. — Запасов хватит на годы!

— Чем быстрее мы начнем экономить, тем дольше продержимся, — продолжал оратор, не обращая внимания на выкрик. — Вы знаете, господа, что я подразумеваю под экономией. Будет вполне достаточно, если катастрофу переживут только некоторые из нас. Мы должны быть объективными! Сидящих за этим столом слишком много, господа! Число их должно быть значительно уменьшено. Так подсказывает разум. Могу я попросить вас произвести подсчет присутствующих?

Все быстро пересчитались. Председатель вынул из кармана монету и объявил:

— Кинем жребий! Решка будет значить, что останутся четные, орел — что останутся нечетные.

Он подкинул монету и поймал ее на лету.

— Решка! — крикнул он. — Господа с четными числами остаются, тех, у кого числа нечетные, прошу немедленно раствориться!

По рядам пробежал беззвучный стон, но никто не посмел воспротивиться. Воры времени с четными числами вытащили у других изо рта сигары — и осужденные растаяли.

— А теперь, — продолжал в полнейшей тишине председатель, — теперь, если я осмелюсь попросить, господа, повторим все еще раз.

Та же самая процедура повторялась во второй раз, потом в третий и даже в четвертый. Под конец осталось всего шесть Серых. Они сидели и смотрели друг на друга ледяными глазами — по трое с каждой стороны стола.

Момо наблюдала за всем этим, содрогаясь от ужаса. Она заметила, что, по мере того, как сокращалось число Серых господ, убывал и холод. Терпеть его стало намного легче.

— Шесть — некрасивое число, — сказал один из Серых.

— Хватит, — ответил с противоположной стороны другой, — сокращаться дальше нет смысла. Если шестеро не предотвратят катастрофу, то трое и подавно.

— Не скажите! — возразил другой. — Но в случае необходимости мы всегда можем к этому вернуться. Я имею в виду — потом.

Некоторое время было тихо.

— Хорошо, что дверь на склад была открытой, как раз когда началась катастрофа, — сказал один из Серых. — Если бы ее тогда захлопнули, никакая сила на свете не могла открыть бы ее! И мы бы погибли!

— К сожалению, вы не совсем правы, милейший, — ответил ему другой. — В открытую дверь из холодильных камер улетучивается холод. Цветы Времени постепенно оттаивают. А вы прекрасно знаете, что, если они оттают, мы не сможем помешать им вернуться туда, откуда они прибыли.

— Вы считаете, — сказал третий, — что мы не сможем поддерживать необходимый холод?

— К сожалению, нас всего шестеро, — ответил второй. — Подсчитайте наши возможности. Мне кажется, что преждевременно было так резко сокращаться. Этим мы ничего не выиграли.

— Надо было выбирать из двух возможностей, — крикнул первый. — И мы выбрали!

Опять наступила тишина.

— Что же мы — будем годами сидеть и глядеть друг на дружку, ничего не делая? — спросил один. — Весьма безотрадно!

Момо задумалась. Просто сидеть и ждать не было смысла. Значит, Цветы Времени сами оттают. Только бы не было здесь этих господ! Но они есть. И если она ничего не предпримет, они так тут и останутся. Но что делать: дверь на склад остается открытой, и Серые господа обеспечены сигарами?..

Кассиопея вдруг шевельнулась в ее руках, и Момо взглянула на нее.

«ТЫ ЗАКРОЕШЬ ДВЕРЬ!» — стояло на панцире.

— Ничего не выйдет! — прошептала Момо. — Она неподвижна.

«ДОТРОНЬСЯ ДО НЕЕ ЦВЕТКОМ!» — ответила черепаха.

— Я ее сдвину, если дотронусь цветком? — переспросила Момо.

«ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ!» — стояло на панцире.

Если Кассиопея предсказывает, значит, так и будет. Момо осторожно опустила черепаху на землю.

Потом она осторожно спрятала под пиджаком Цветок Времени — он уже сильно привял, лепестков на нем стало меньше.

Момо удалось незаметно залезть под стол. Там она добралась на четвереньках до другого конца и теперь сидела, съежившись, между ногами воров времени. Сердце бешено колотилось…

Момо тихонько вытащила из-под пиджака Цветок Времени, взяла его в зубы и проползла под стулом. Никто из Серых господ этого не заметил.

Вот и открытая дверь — Момо дотронулась до нее цветком. Одновременно она нажала на дверь рукой, та бесшумно повернулась на петлях — и с гулом захлопнулась!

Многократное эхо пробежало через зал и дальше — по бесчисленным коридорам и переходам.

Момо вскочила. Серые господа, которые вовсе не рассчитывали, что кто-нибудь, кроме них, может двигаться в этом окаменевшем мире, застыли от страха в креслах, уставившись на девочку.

Момо бросилась к выходу. Очнувшись, Серые господа кинулись за ней.

— Это она! — крикнул один. — Страшная маленькая Момо! Это Момо!

— Непостижимо! — крикнул другой. — Как она может двигаться?!

— У нее есть Цветок Времени! — заревел третий.

— И она закрыла им дверь! — крикнул четвертый.

Пятый с размаху стукнул себя по голове:

— Мы тоже могли бы! Ведь у нас их сколько угодно!

— Было, было! — завизжал шестой. — Но теперь дверь закрыта! Есть еще выход: отобрать цветок у девчонки! Иначе все кончено!

Момо уже пропала где-то вдали — в разветвляющихся без конца коридорах. Но Серые господа ориентировались здесь, конечно, лучше нее. Момо мчалась по переходам как попало — вкривь и вкось, иногда она бежала прямо в руки кому-нибудь из преследователей, но ей каждый раз удавалось вовремя ускользнуть.

Кассиопея тоже участвовала в этой борьбе на свой лад. Бегать она, правда, не могла, но так как заранее знала, где преследователи появятся, она вовремя оказывалась в нужном месте, где Серые господа спотыкались об нее и падали. Бежавшие следом натыкались на лежащего — и так черепаха много раз спасала Момо от неминуемой гибели.

Во время этой беготни Серые господа теряли свои сигары — они словно обезумели от желания схватить цветок — и постепенно таяли в воздухе. Наконец их осталось двое.

Момо уже вернулась в зал заседаний. Оба вора времени бесполезно гонялись за ней вокруг стола. Потом они разделились и с двух сторон устремились к девочке. Спасения не было! Момо стояла в углу зала и со страхом смотрела на преследователей. Цветок она прижала к себе. На нем оставалось всего три лепестка.

Первый из двоих поднял было за цветком руку, но второй оттолкнул его.

— Нет! — заорал он. — Цветок мой! Мой!

Они отпихивали друг друга. При этом один выбил у другого изо рта сигару — тот завертелся волчком, издал душераздирающий крик, стал прозрачным и исчез. Последний из Серых господ направился к Момо. В углу его рта еще дымился малюсенький окурок.

— Отдай цветок! — прохрипел он, но тут окурок выпал у него изо рта и откатился в сторону.

Серый бросился на пол, протянул за окурком руки, но не достал его. Он повернул свое пепельно-серое лицо к Момо, с трудом приподнялся и воздел дрожащую руку.

— Пожалуйста,— прошептал он,— пожалуйста, милая девочка, отдай мне цветок!

Момо все еще стояла, забившись в угол, держа у сердца цветок, и отрицательно качала головой, не в силах произнести ни слова.

Серый господин съежился.

— Это хорошо, — бормотал он, — хорошо — что все — теперь — прошло…

И он исчез.

Момо растерянно смотрела перед собой — туда, где только что лежал последний Серый господин. Но там появилась Кассиопея, на панцире которой стояли слова:

«ТЫ ОТКРОЕШЬ ДВЕРЬ».

Момо подошла к двери, прикоснулась к ней последним лепестком цветка и отворила ее настежь.

С исчезновением последних воров времени исчез и холод из зала.

С широко раскрытыми глазами вступила Момо в огромные камеры хранения. Будто остекленевшие, стояли на полках бесчисленные Цветы Времени — один красивее другого и ни одного похожего, — сотни тысяч Цветов Времени, миллионы часов жизни. Становилось все теплее, теплее, теплее — наконец стало тепло, как в оранжерее.

И когда в руках Момо опал с цветка последний лепесток, вокруг поднялась своего рода буря. Целый сонм Цветов Времени закружился вокруг Момо — и мимо нее, вылетая в дверь. Это была теплая весенняя буря, буря освобожденного времени!

Как во сне, оглянулась Момо вокруг и вдруг увидела возле себя на полу Кассиопею. На панцире черепахи стояла сияющая надпись: «ЛЕТИ ДОМОЙ, МАЛЕНЬКАЯ МОМО, ЛЕТИ ДОМОЙ!»

Это были последние слова, которые Момо прочла на панцире. Цветочная буря стала такой неописуемо мощной, что подняла Момо на воздух и понесла ее вдаль, будто Момо сама была цветком, понесла все дальше и дальше, вон из мрачных коридоров и переходов — наружу, наверх, в чистый воздух над землей и над большим городом. Момо летела над крышами и башнями посреди огромного облака цветов, которое все увеличивалось. Все это было похоже на веселый танец, в котором Момо парила то выше, то ниже, то вращаясь вокруг самой себя.

Потом цветочное облако тихо и нежно опустилось, и все цветы упали на застывшую землю, как хлопья снега. И как снег, они нежно растаяли и стали опять невидимыми, чтобы вернуться в сердца людей, где им и надлежало быть.

В то же самое мгновение возникло исчезнувшее время и все снова пришло в движение. Тронулись с места автомобили, засвистели регулировщики уличного движения, голуби замахали крыльями, и маленький песик возле фонарного столба опустил наземь заднюю ногу и побежал дальше. Никто из людей так и не заметил, что целый час мир стоял на месте. Для них это было — как взмах ресниц.

И все-таки что-то изменилось. Потому что у всех вдруг стало бесконечно много времени. Каждый, конечно, обрадовался этому, но никто не знал, что это было его собственное время, удивительным образом к нему вернувшееся.

Очнувшись, Момо увидела себя на той самой улице, где она видела застывшего Беппо — он все еще стоял там! Стоял к ней спиной, опираясь на метлу, задумчиво глядя перед собой. Он вдруг почувствовал, что ему больше некуда спешить, и никак не мог себе объяснить, почему он так бодр и полон надежд.

«Может быть, прошли те самые сто тысяч часов и я выкупил Момо?!» — подумал он.

В этот момент кто-то дернул его за пиджак, он обернулся — перед ним стояла маленькая Момо!

Нет таких слов, которые могли бы описать радость этой встречи. Они попеременно смеялись и плакали, наперебой рассказывая друг другу о своих приключениях, при этом, конечно, говорили и разную чепуху, как это обычно бывает с опьяневшими от счастья. Они без конца обнимались и обнимались, а проходившие мимо останавливались и тоже радовались, и смеялись, и плакали вместе с ними, ведь времени теперь всем хватало.

Наконец Беппо водрузил на плечо свою метлу — о работе он сегодня больше не думал. Рука в руке, прошли они через весь город домой — к старому амфитеатру. У них было что рассказать друг другу.

А в большом городе творилось необычайное, чего давно уже никто не наблюдал: дети играли прямо на улице, и водители машин останавливались и улыбались им. Некоторые даже выходили, весело разговаривая, внимательно расспрашивая друг друга о здоровье. А у тех, кому пора было на работу, еще оставалось время на то, чтобы полить на подоконнике цветы или покормить птичку. И у врачей оказалось достаточно времени, чтобы внимательно выслушать больного.

И рабочие трудились спокойно, с любовью к делу, им не надо было больше спешить сломя голову. У каждого было столько времени, сколько ему нужно, — ведь времени стало с избытком.

Но мало кто знал, кому он всем этим обязан и что, собственно, произошло в тот самый миг, который казался не длиннее взмаха ресниц. Да большинство людей всему этому и не поверило бы. Знали это и верили этому только друзья Момо.

Когда Момо и Беппо вернулись в старый амфитеатр, все друзья уже ждали их: Джиги-Гид, Паоло, Массимо, Франко, девочка Мария с маленькой сестренкой Деде, Клаудио и все другие дети, и трактирщик Нино с толстой женой Лилианой и ребенком, и Никола-каменщик, и все люди, которые приходили сюда раньше, чтобы Момо их выслушала.

А потом был праздник, и веселились они так беззаботно, как это умеют только друзья Момо, — пока не загорелись на небе звезды.

После всех объятий, рукопожатий, смеха и криков все уселись наконец на поросших травой каменных ступенях. Стало совсем тихо.

Момо вышла на середину травяного круга и остановилась. Она думала о голосах звезд и о Цветах Времени.

И ясным голосом запела…

А в Доме-Нигде сидел на стуле возле изящного столика Мастер Хора, разбуженный вернувшимся временем, и смотрел, улыбаясь, сквозь Всевидящие Очки на Момо и ее друзей. Он был еще очень бледен, словно только что очнулся от тяжелой болезни. Но его глаза сияли.

Он почувствовал, как что-то коснулось его ноги. Мастер Хора снял очки и нагнулся. Перед ним сидела черепаха.

— Кассиопея, — нежно сказал он и пощекотал ей шею, — вы хорошо это сделали! Ты должна мне все рассказать, потому что на этот раз я ничего не видел.

«ПОЗЖЕ!» — зажглось на панцире. И черепаха чихнула.

— Не простудилась ли ты? — озабоченно спросил Мастер Хора.

«И ЕЩЕ КАК!» — ответила Кассиопея.

— Это Серые господа простудили тебя, — сказал Мастер Хора. — Представляю, как ты устала! Тебе надо хорошенько отдохнуть. Залезай-ка в свой панцирь.

«СПАСИБО!» — ответила черепаха.

Она, хромая, отошла в сторонку, чтобы найти себе тихий и темный уголок. Там она втянула под панцирь голову и ноги, и на ее спине зажглось слово, видимое сейчас только тем, кто прочел эту книгу:

«КОНЕЦ».