На улице Лондона Ричард, герцог Глостер, произносит свой монолог. Кто таков? Брат короля Эдуарда Четвертого, самый младший. У Эдуарда есть двое братьев, средний – Джордж, герцог Кларенс, и младший – Ричард, герцог Глостер. Был, как мы помним, еще один брат, Эдмунд, но он погиб вместе с отцом. И о чем же монолог?

Ричард сперва рисует благостную картину, дескать, как хорошо! Война закончилась, тучи разошлись, на голове у Йорков венок победы, и вместо крови и ужасов под орудийный грохот – веселье и танцы под сладкую нежную музычку. Однако сам Ричард для такой благости не создан. Нет, он не жалуется, он трезво констатирует: я, мол, не создан для любовных забав, я груб, природа обделила меня ростом и красотой, зато наделила горбом и хромотой; одним словом, я убогий недоделанный урод.

Отсюда – вывод: раз мне не суждено стать героем-любовником, то стану-ка я, пожалуй, подлецом. И тут же рассказывает об одной из своих последних подлянок. Оказывается, он оклеветал Джорджа перед королем и рассорил родных братьев до состояния смертельной вражды. Навел на Джорджа поклеп и теперь стоит в сторонке и с интересом наблюдает, что же выйдет. «Если Эдуард настолько же честный и порядочный, насколько я сам лживый и лукавый, то по идее он должен сегодня же отправить братишку Джорджа в тюрьму, – задумчиво рассуждает Ричард, стоя посреди улицы. – Тем более что королю предсказали, что его погубит человек, чье имя начинается на букву «Г». (В английском языке имя «Джордж» – George как раз на нее и начинается).

Ну, рассудил-то он правильно, потому что в этот самый момент на сцене появляются Джордж Кларенс и сопровождающий его комендант Тауэра по имени Брекенбери. Ричард, натурально, делает круглые глаза и изображает полное изумление:

– День добрый, брат! Что значит эта стража вокруг вашей светлости?

Джордж отвечает сперва с сарказмом:

– Король решил позаботиться о моей безопасности и отправляет меня в Тауэр.

Ричард продолжает изображать недоумение:

– Но почему?

– Потому что меня зовут Георг, – отвечает Джордж уже более серьезно.

Ричард решает поддержать шутливый тон брата:

– Ты же не виноват, что тебя так назвали! Все претензии – к крестным, которые выбирали и одобряли твое имя. Король что, хочет, чтобы тебя в Тауэре заново крестили и дали другое имя?

Потом тоже переходит на серьезный разговор:

– Ладно, шутки в сторону. В чем дело? Что случилось?

– Да если бы я знал! Вот вбил кто-то Эдуарду в голову, что буква «Г» его погубит и отнимет трон у наследников! То ли приснилось ему, то ли чернокнижник какой-то напел – фиг знает. А король сообразил, что меня зовут Георгом, и решил, что речь обо мне. Ну и велел закрыть в Тауэре по такой вот вздорной причине.

– Все ясно, – с понимающим видом заявляет Ричард, – это происки жены короля, леди Грэй. Это она ему мозги крутит, а он, глупец, слушает и верит. Она давит на него вместе со своим братцем Энтони Вудвиллом, внушает всякие бредни. Добились же, что лорда-камергера в Тауэр отправили, хорошо еще, что его сегодня уже выпустили. Но я уверен, что с лордом-камергером тоже эта парочка постаралась. Вот какова власть женщин над мужьями! Но при таком раскладе нам с тобой тут покоя не будет, оставаться при дворе небезопасно.

– А кому здесь безопасно? – удрученно возражает ему брат. – Здесь сейчас опасно всем, кроме родственников королевы. Ну еще, может, любовнице короля миссис Шор нормально, да еще тем слугам, которые покрывают их роман. Ты слышал, как Гастингс умолял эту Шор, чтобы она заступилась за него?

О чем же идет речь в этом диалоге? И о ком?

Все упомянутые лица – реальные исторические персонажи. Эдуард Четвертый был женат на Елизавете Вудвилл, по первому мужу – Грей, вдове с двумя детьми, сыновьями. Двор и семья этот брак не одобряли, поскольку Елизавета не принадлежала к достаточно родовитому дому, и союз с ее семьей не приносил Йоркам никакой политической выгоды. Эдуард заключил этот брак поспешно и тайно, без должного количества свидетелей и без согласования с высшими чиновниками, чем вызвал, разумеется, огромное недовольство, поскольку в тот момент планировалась его женитьба на французской принцессе, сестре короля Франции. А вместо французской принцессы страна получила в королевы низкородную англичанку. Вся многочисленная родня новоиспеченной королевы немедленно осела при дворе и стала разбирать себе самые «вкусные» должности и самых выгодных женихов и невест. Понятно, что Вудвиллов не любили очень многие. Брат Елизаветы, Энтони Вудвилл, был самым близким и надежным ее помощником и советчиком, посему и недоброжелателей у него при дворе было не меньше, чем у его коронованной сестры.

Несмотря на крепкий брак и большое число рожденных в этом браке детей, король Эдуард никогда не отказывал себе в удовольствиях, и Элизабет Шор действительно была его любовницей, о чем знали все придворные, и сама королева была в курсе. Так сказать, официальная фаворитка. В ряде источников эту даму называют «Джейн Шор», хотя настоящее ее имя именно Элизабет.

Что же касается Уильяма Гастингса, то этот человек с молодости находился при дворе Ричарда Йоркского, отца нынешнего короля, дружил с тогда еще совсем юным Эдуардом, затем сопровождал Эдуарда на всем его пути к трону и оставался его преданным соратником, участвовал в битвах, следовал за ним в изгнание, а после коронации Эдуарда был назначен лордом – верховным камергером Англии и начальником монетного двора. Более того, он стал родственником короля, поскольку женился на его двоюродной сестре (родство по линии матери Эдуарда Четвертого, Сесилии Невилл). А теперь подумаем: какой же силой влияния должна обладать любовница Элизабет Шор, чтобы вынудить короля в чем-то заподозрить и обрушить репрессии на такую фигуру, как Уильям Гастингс! Ведь Гастингс – его ближайший сподвижник и надежный давний друг! Мы-то с вами понимаем, что опала Гастингса, точно так же, как опала самого Джорджа Кларенса, – дело рук Ричарда, и то, что Ричард переводит стрелки на королеву, ее брата и Элизабет Шор, – вполне объяснимо.

Но вот почему Джордж ему так безоговорочно верит? Сам глуповат и излишне доверчив? Или у Ричарда такая уж безупречная репутация честного человека?

На вопрос Джорджа о Гастингсе наш Ричард отвечает:

– Он так перед Шор прогнулся, что она посодействовала, чтобы его выпустили. Я думаю, нам с тобой тоже надо перед ней лебезить («стать слугами, носить ее ливрею»[1]), чтобы заслужить расположение короля, иначе нам не выжить. Теперь в королевстве не король главный, а эти две бабы – любовница да перезрелая вдова королева.

Тут в разговор вмешивается комендант Тауэра, Брекенбери:

– Прошу прощения у ваших светлостей, но у меня строгое указание от короля, чтобы с герцогом никто не вступал в частные беседы независимо от звания и положения.

Но Ричарда никакими строгими указаниями не собьешь. Он делает невинные глазки:

– А что такого? Мы никаких опасных разговоров не ведем, вы, кстати, тоже можете присоединиться. Мы же обсуждаем мудрость короля, благородство королевы, расхваливаем ее характер. Про миссис Шор говорим, что она красавица и остроумная, и ноги у нее хороши. Про родственников королевы мы говорим, что их обожает весь двор. В чем тут измена-то? Вы что, можете опровергнуть хоть одно наше слово? Мы кого-то оболгали?

Такой поворот для Брекенбери чрезмерно сложен, поэтому он отвечает коротко и не по существу:

– До этого мне нет дела.

Типа «я не уполномочен». Так во все времена, включая и нынешние, отвечают те, кто поставлен «на страже», если вы пытаетесь им что-то объяснить.

Ричард еще делает потуги сально острить насчет миссис Шор, но Брекенбери непреклонен, демонстративно учтив и столь же демонстративно туп:

– Прошу меня извинить, милорд, но вам придется прекратить беседу с герцогом.

– Ну что ж поделать, раз такой приказ – будем выполнять, – покорно соглашается Джордж.

Ричард тоже больше не возражает.

– Мы с тобой теперь в опале, так что придется быть послушными. Прощай, брат! Пойду к королю, попробую как-то исправить ситуацию. Надо будет – даже сестрой назову королеву, если это поможет тебя освободить. Ты даже представить не можешь, как я за тебя переживаю! Все сделаю, чтобы тебя вытащить!

– Да ладно, всем нелегко, – вздыхает Кларенс.

– Потерпи, братишка, я уверен, что это ненадолго. Костьми лягу, но тебя освобожу, – обещает ему Ричард.

– Потерплю. Прощай.

Джордж уходит в сопровождении коменданта Тауэра и стражников, Ричард остается на улице один и удовлетворенно бормочет себе под нос:

– Мечтай-мечтай, доверчивый ты мой лох! Скоро я тебя на тот свет отправлю!

А тут – откуда ни возьмись! – появляется Гастингс и весело приветствует Ричарда.

– Рад видеть вас на свободе! – воодушевленно откликается Ричард и спрашивает участливо: – Как оно в тюрьме-то? Тяжко было?

– Ничего, вытерпеть можно. Знаете ли, желание разобраться с теми, кто это провернул со мной, очень прибавляет сил и заставляет выживать.

– Тут вы правы. Кларенс точно так же попал. Подозреваю, что и вас, и его упекли в Тауэр одни и те же недоброжелатели.

– Обидно, что такие люди, как ваш брат, в тюрьме, а эти сволочи злобные на свободе и правят бал, – сетует Гастингс.

Разговор переходит на здоровье короля Эдуарда Четвертого, который, как выясняется, серьезно болен, и врачи опасаются за его жизнь. (На самом деле между смертью-убийством Генриха Шестого и смертельной болезнью короля Эдуарда Четвертого прошло почти 12 лет, но пьеса – это не учебник, так что придираться смысла нет. У Шекспира вообще полно анахронизмов, что вполне естественно для художественного произведения.) Ричард сокрушается, дескать, король давно вел пагубную жизнь и подорвал здоровье пьянством и распущенностью. Гастингс уходит навестить лежащего в постели короля, Ричард собирается идти следом, но, оставшись в одиночестве, произносит заключительный в этой сцене монолог:

Ричард Третий в исполнении актера Фрэнка Бенсона (1858–1939)

– Надеюсь, он не выживет. Хорошо бы, чтобы он успел подписать Кларенсу смертный приговор, пока сам не помер. Надо будет сейчас подлить масла в огонь, добавить какой-нибудь компры на Джорджа, чтобы король уже ни в чем не сомневался и быстренько решил вопрос, прямо сегодня же. Кларенса казнят, потом, бог даст, и сам король отойдет в мир иной, и тогда я – следующий в очереди к престолу! Надо еще для верности жениться на Анне, дочери Уорика. Правда, я убил ее отца, и мужа ее тоже убил… Да ладно, фигня это, я ее уломаю. Любую девку можно уговорить на что угодно, если пообещать ей супружескую любовь и отцовскую заботу. Ну и что, что я ее не люблю? Мне она нужна для дела, а не для семейного счастья. Что-то я размечтался раньше времени… Эдуард пока еще король, и Джордж Кларенс пока жив. Вот помрут оба – тогда мой час и настанет.

Леди Анна, дочь графа Уорика

О чем речь в монологе? Придется снова отвлечься на исторические реалии, иначе смысл останется не понятым. Анна Невилл – дочь Ричарда Невилла, графа Уорика, двоюродного брата короля Эдуарда.

Отец Ричарда Уорика, граф Солсбери, был главным сподвижником Ричарда Йоркского, отца короля, в его борьбе за власть при Генрихе Шестом.

Более того, Ричард Йоркский был женат на Сесилии Невилл, сестре графа Солсбери. Если совсем просто, то Сесилия Невилл – мать короля (и его братьев заодно), Ричард Невилл, граф Уорик – ее племянник, кузен короля, а дочь Уорика, Анна, – двоюродная племянница короля Эдуарда и его братьев, Джорджа и Ричарда. Сам же граф Уорик обладал колоссальным влиянием при дворе, был главным советником короля Эдуарда и его наставником, выдал свою старшую дочь, Изабеллу, за брата короля, Джорджа Кларенса, потом стал врагом, переметнулся на сторону Маргариты Анжуйской и организовал брак младшей дочери Анны с претендентом на престол со стороны Ланкастеров, то есть с Эдуардом Вестминстерским. Ричард Невилл, граф Уорик, погиб в битве при Барнете, сражаясь на стороне Маргариты Анжуйской против Йорков, и случилось это за три недели до битвы при Тьюксбери, в которой был убит Эдуард Вестминстерский; этим и объясняются слова Ричарда Глостера о том, что он убил отца Анны и ее мужа. Возможно, имеется в виду, что не своими руками убил, а просто участвовал в тех сражениях на стороне Йорков. Но вполне может быть, что по воле Шекспира именно Ричард собственноручно порешил и графа Уорика, и сына Генриха Шестого, юного принца Эдуарда. Так что молоденькая Анна теперь вдова. Всего за месяц с небольшим девушка потеряла отца (14 апреля 1471 года), мужа (4 мая) и свекра-короля (21 мая). Можно только догадываться, в каком тяжелом психологическом состоянии она пребывала в момент, обозначенный в пьесе.

И для чего же Ричарду так нужен этот брак? Для денег. Граф Уорик был весьма и весьма богат, и Анне причитается огромное наследство.

Вносят тело короля Генриха Шестого в гробу.

Дворяне с алебардами и леди Анна в трауре сопровождают гроб.

Анна убивается над телом свекра, просит опустить гроб и дать ей возможность еще какое-то время побыть с покойным Генрихом Шестым. Вообще-то это довольно странно: давно обезумевший и запертый под охраной Генрих вряд ли мог стать Анне близким человеком, они, скорее всего, вообще никогда в жизни не встречались. Анна утверждает, что Генрих был убит тем же человеком, который убил и ее мужа Эдуарда Вестминстерского.

То есть Анна считает (не без оснований), что короля Генриха Шестого убил все тот же Ричард Глостер. И папу, и мужа, и свекра – всех он порешил, негодяйский негодяй. В пьесе «Генрих Шестой» Шекспир и в самом деле сделал Ричарда убийцей короля, но это исключительно для красивости и драматизма. На самом деле точно не установлено, кто именно лишил жизни безумного короля Генриха Шестого, версии высказываются самые разные: и Ричард, и Эдуард, и Джордж, и все трое разом, и парами, и вообще никто из них, а нанятые убийцы.

Обвинив убийцу мужа и свекра, Анна шлет в его адрес изощренные проклятия, желает ему всяческих ужасных бед, и пусть его ребенок родится безобразным и ужасным уродом, желательно недоношенным, и пусть его вдове придется оплакивать мужа еще горше, чем сама Анна сейчас плачет по своим утратам. Потом разрешает нести гроб дальше, но тут подходит Ричард Глостер и требует, чтоб гроб с телом Генриха Шестого снова поставили на землю. Анна негодует, что кто-то тут смеет распоряжаться, кроме нее, Ричард в грубой напористой форме настаивает на своем требовании, дворяне, держащие гроб, растеряны, но все-таки в итоге подчиняются герцогу и опускают свою скорбную ношу. Анна упрекает дворян за то, что они испугались и подчинились, но затем удрученно признает:

Анна и герцог Глостер у гроба Генриха Шестого

– Увы, не осуждаю вас: вы – люди. А он – порождение ада, дьявол, вы перед ним бессильны.

И тут Ричард приступает к осуществлению задуманного плана. Вместо того чтобы продолжать демонстрировать силу и власть, он вдруг произносит:

– Молю тебя, святая, не бранись.

Он явно рассчитывает на эффект «разрыва шаблона», но эффекта нет: леди Анна продолжает осыпать его бранью, обзывает «проклятым дьяволом», призывает небеса жесточайшим образом покарать убийцу.

Но Ричард не отступает, он предпринимает следующую попытку:

– Миледи, – говорит он, – в вас нет милосердия. А ведь милосердие призывает отвечать на зло добром.

Анна, наконец, отвлекается от потока проклятий и вступает в диалог.

– Милосердие – это для людей, которые уважают человеческие и божьи законы. А ты эти законы попираешь, для тебя их нет, значит, и милосердия для тебя не будет. Даже лютый зверь может испытывать жалость, но ты – нет.

Ричард проявляет изрядную находчивость и выкручивается:

– Раз во мне нет жалости, значит, я и не зверь.

Ну, логично в общем-то… И даже Анна вынуждена это признать. Глостер чует, что рыбка попалась на крючок, и начинает развивать наступление. (А помните один из законов нейролингвистического программирования, который гласит, что партнера по переговорам нужно вынуждать произносить слово «да» и соглашаться по любому поводу? Вот это оно и есть. Оказывается, все модное на сегодняшний день уже давно придумано и широко использовалось).

– Хочу попытаться объяснить вам мои поступки и оправдаться, – говорит Ричард и начинает излагать свою продуманную версию событий.

Во-первых, мужа Анны, Эдуарда Вестминстерского, убил вовсе не он, а его брат Эдуард Четвертый. Анна не верит:

– Но Маргарита (Анжуйская) рассказывала мне, что видела у тебя в руках меч, еще теплый от крови моего мужа!

– Вранье, – убеждает ее Ричард. – Маргарита просто ненавидит меня и готова сама придумать то, чего не было, и поверить в это.

Типа «показания с чужих слов судом не принимаются», как в американских сериалах.

– Ну, допустим. А короля Генриха тоже не ты убил?

– Вот тут врать не стану, короля – да, я.

Анна торжествует, но у Ричарда и здесь заготовлено оправдание. И это уже во-вторых. По мнению герцога Глостера, человеку, потерявшему рассудок и трон, лучше покинуть эту грешную землю, ему самое место на небесах, поближе к ангелам. Эти резоны не озвучиваются Ричардом, но они как бы имеются в виду. Пока. Потому что уже через несколько реплик прорисовывается совсем другая идея, которую коварный Глостер изо всех сил старается пропихнуть в сознание Анны: оказывается, причиной смерти Эдуарда Вестминстерского и его отца, короля Генриха Шестого, является красота молодой женщины. Проще говоря, Ричард влюблен и имеет полное право радоваться гибели соперника, а также поспособствовать умерщвлению заодно и свекра Анны, который мог бы препятствовать их счастью.

Эк завернул! Показателен еще один момент в их разговоре: Ричард позволяет себе пошлости, а реакция Анны, как ни странно, вполне адекватная. Скорбящая вдова острит в ответ, а не дает ему по морде.

Каково? Вести подобные разговоры прямо над телом покойника – это как-то уж совсем не комильфо. Ну ладно Ричард, он и сам про себя говорил, что груб и не годится для светского обхождения. Но леди Анна… Насчет того, что Анна острит, – это мне не показалось, Ричард ведь тоже так считает, потому что говорит:

– Миледи, оставим остроумья поединок и к разговору мирному вернемся.

И снова завел волынку насчет того, что причина смерти Эдуарда Вестминстерского и Генриха Шестого – исключительно красота Анны, которая уж так сильно поразила его воображение, так будоражила ум герцога, что он готов был убить вообще всех людей на свете, лишь бы провести один час в ее объятиях. «Мне ваша красота – вся радость… Свет она и жизнь. <…> Ты – жизнь моя… <…>Нельзя мстить человеку, что тебя так любит» – вот перечень аргументов Ричарда.

Однако ж Анна хоть и позволила втянуть себя в диалог, но пока не впечатлилась и в ответ на каждую реплику Ричарда говорит ему грубости, шлет проклятия и твердит о своем желании отомстить за смерть мужа. И вот тут Ричард, пожалуй, сплоховал, хотя Анна этого отчего-то не заметила. Он говорит:

– Тот, кто лишил тебя мужа, поможет тебе выйти замуж более удачно. Он тебя любит больше, чем покойный, и он тоже Плантагенет, но нравом покруче.

Анна вроде как не понимает, о ком идет речь, а когда догадывается, что Глостер имеет в виду самого себя, плюет на него (только у Шекспира не указано, плюет в лицо или на ботинок). Из слов Ричарда вытекает, что Эдуарда Вестминстерского убил все-таки именно он, а не его брат-король. И совершенно непонятно, зачем было сделано это признание, если всего пару минут назад Ричард горячо уверял, что юного принца убил не он и что Маргарита Анжуйская все наврала. Оплошность автора? Неточность перевода?

Смотрим в оригинал:

Да нет, все точно, как Шекспир написал – так и перевели. Выходит, Ричард признался в убийстве. Для чего?

Анна, стало быть, плюнула на Ричарда (или в его сторону). А что же Ричард? Оскорбился? Разгневался? Да ничего подобного! Он прекрасно держит себя в руках и не выходит из образа «страстно влюбленного», он ласково (!) упрекает Анну, которая говорит:

– Тебя бы ядом оплевала я.

– Не место яду на губах столь нежных.

Если перевести с поэтического языка аллегорий на общепонятный бытовой русский, то получится примерно так: «Если б могла – убила бы тебя» – «Не может быть, чтобы такая чудесная нежная девушка решилась на убийство». Анна упорствует в своей ненависти и старается посильнее оскорбить герцога:

– Но место яду на гнуснейшей жабе.

И далее в том же духе, выражая желание убить Ричарда. Ричард перехватывает инициативу и начинает пространные рассуждения о том, что страдания по леди Анне заставляют его плакать, хотя прежде он не плакал даже в самые тяжелые минуты своей жизни.

– Я не плакал, когда Клиффорд занес меч над Ретлендом и мальчик жалобно стонал; мой отец и мой брат Эдуард рыдали, а я сдержался. Я не плакал, когда твой отец в слезах рассказывал о смерти моего отца. Горе не заставило меня плакать, а вот любовь к тебе – заставила. Я никогда никого не умолял и ни перед кем не унижался, но с тобой все иначе. Если не можешь меня простить – вот тебе мой меч, давай, убей меня.

При чем тут какие-то Клиффорд и Ретленд? Ну, здесь все не сложно. Вы же помните, что один из братьев Йорков, семнадцатилетний Эдмунд, граф Ретленд, погиб в сражении с войсками Маргариты Анжуйской во время битвы при Уэйкфилде? В той же битве был схвачен и впоследствии казнен и его отец, Ричард Йоркский, граф Марч. Сперва юношу Эдмунда взяли в плен, а вот что случилось потом – в точности неизвестно. То ли его при попытке к бегству убил Джон Клиффорд, то ли голову пареньку отрубили по приказу этого Клиффорда. Но одно установлено без сомнений: отсеченная голова, которая вместе с головами Ричарда Йоркского и Ричарда Невилла, графа Солсбери (деда Анны, между прочим) была увенчана бумажной короной и выставлена на воротах города Йорка. Этот реальный исторический эпизод запечатлен Шекспиром в пьесе «Генрих Шестой. Часть третья».

Похоже, в этом месте герцог Глостер «рвет на груди тельняшку». В буквальном смысле.

То есть обнажает грудь и встает на колени. Красиво, эффектно! И спустя четыре с половиной века этот кадр вполне успешно перекочевал в советское кино «про революцию».

Анна берет меч, но ударить им что-то не получается. То ли решимости не хватает, то ли силы, то ли умения. Ричард подзуживает ее, ловко изображая искреннее намерение умереть, если не удастся добиться любви. Он же прекрасно видит, что Анна вряд ли убьет его, так что вполне можно попридуриваться.

– Давай, смелее! Да, я убил короля Генриха, но убил из-за твоей красоты. И да, я заколол Эдуарда Вестминстерского, твоего мужа, потому что люблю тебя.

Смотрите-ка, он снова признается в убийстве принца Эдуарда! Где логика-то?! Зачем было обвинять Маргариту Анжуйскую во лжи и сваливать вину на своего братишку, правящего монарха?

Анна роняет меч и говорит:

– Встань, лицемер. Конечно, я хочу, чтобы ты умер, но грех на душу не возьму и палачом твоим не стану.

– Ну хочешь – я сам себя убью, – предлагает Ричард.

– Я же сказала, что хочу.

Леди Анна и герцог Глостер

– Нет, это ты на эмоциях говорила, в гневе. А ты подумай как следует и ответь спокойно. Вот смотри: из любви к тебе я убил твоего мужа, теперь из любви к тебе я убью себя. Тебе понравится быть причиной двух смертей?

И Анна начинает колебаться. Можно ли верить герцогу Глостеру? А вдруг он говорит правду? Она озвучивает сомнения – Ричард своими ответами решительно их отметает. Более того, Ричард дарит ей кольцо, и Анна его принимает, надевает на палец! Правда, говорит при этом, что ответного подарка делать не собирается (то есть своего кольца ему не даст). Ричард просит Анну об одолжении:

– Оставь похоронные хлопоты нам, мы сами все сделаем наилучшим образом, а ты уезжай в Кросби. Сразу после погребения короля я к тебе приеду. Пока не могу сказать, каков план, но он есть. Просто доверься мне.

– Хорошо. И я рада, что видела твое раскаяние.

Вот это уж совсем странный поворот. Анна только что сомневалась – и уже поверила в искренность раскаяния? И что же ее убедило? Кольцо? Вряд ли: ведь своего кольца она ответным жестом не дала. Тогда что? С какого перепуга она соглашается выполнить непонятное и ничем не объясненное требование Ричарда не присутствовать на похоронах свекра, уехать и покорно ждать его в Кросби?

Или же леди Анна вовсе не так простодушна и ловко притворяется, ведя какую-то свою игру?

Внимательного читателя может смутить еще одна малозаметная деталь: в начале сцены Анна говорит, что тело Генриха Шестого несут в аббатство Чертси, где оно и будет захоронено. Ричард, обещая организовать похороны, тоже говорит о Чертси, однако, когда Анна покидает сцену, командует дворянам, несущим гроб:

– В Уайт-Фрайерс, господа; меня там ждите.

Уайт-Фрайерс – тоже аббатство, только совсем другое. Очевидно, у Ричарда созрел какой-то очередной пакостный замысел. Это не совсем соответствует исторической правде, ведь прах Генриха Шестого был действительно захоронен именно в Чертси, но потом начались разговоры о том, что в месте упокоения благородного невинно убиенного короля, покровителя наук и искусства, происходят всякие чудеса. Так, через 13 лет Ричард, став королем Ричардом Третьим, перезахоронил останки (от греха подальше, а то мало ли что, сначала чудеса, а потом и народный мятеж против нового короля) в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке. Правда, Азимов в «Путеводителе по Шекспиру»[3]утверждает, что «Ричард (к тому времени уже ставший королем) распорядился перенести мощи Генриха в другое место. Куда именно, никто не знает, потому что их так и не нашли». И кому верить?

Оставшись один, герцог Глостер разражается очередным язвительным монологом, который достоин того, чтобы быть здесь детально пересказанным. Разумеется, упрощенным языком.

– Ну? У кого еще получится так уболтать женщину? Надолго она мне не нужна, но сейчас она моя! Это же надо: я убил ее мужа и отца, она прекрасно знает об этом – и все равно поддалась, несмотря на горе и ненависть ко мне. Я справился один, без поддержки, никто мне не помогал, наоборот, все было против меня, все обстоятельства, но я смог. Я сделал это! Ха-ха! Она уже и мужа любимого забыла, которого я грохнул три месяца назад. А ведь какой был парень! И умный, и красивый, и смелый, и чистой королевской крови! И она готова променять такое сокровище на меня, убийцу, сделавшего ее вдовой, уродливого, хромого. Да я мизинца его не стою! Похоже, я себя недооценивал… Вот кто поймет этих женщин! Даже объяснить не могу, как так получилось. Может, мне пора начать смотреться в зеркало?

И модную одежду надо бы приобрести. Черт возьми, я начинаю сам себе нравиться! Хотя теперь, видимо, придется пойти на некоторые издержки, чтобы соответствовать своей новой самооценке. Вот разберусь с похоронами – и пойду к Анне изображать любовь.

«Сброшу этого в могилу… Пойду стонать…» Звучит цинично, согласитесь?

Входят королева Елизавета, Риверс и Грей.

Про Елизавету Вудвилл, супругу короля Эдуарда Четвертого, мы уже говорили. А вот и один из ее сыновей от первого брака с лордом Греем: Ричард Грей, младшенький. Отцу Елизаветы был пожалован титул графа Риверса, и после его смерти титул унаследовал старший из сыновей, брат Елизаветы. Иными словами, Риверс в этой пьесе – тот самый Энтони Вуд-вилл, о котором тоже упоминалось в первой сцене.

Риверс утешает сестру:

– Потерпи, король скоро поправится.

Сын уверяет королеву, что от ее переживаний больному легче не станет, и лучше постараться развлечь его чем-нибудь веселым, чем расстраивать короля и этим усугублять его нездоровье.

Елизавета в отчаянии:

– Что со мной будет, когда он умрет?

– Потеряешь мужа, это единственная беда, которая тебя ждет, – оптимистично обещает брат.

– Такая беда хуже, чем все беды на свете…

– У вас с королем есть чудесный сынок, он будет тебе утешением, – говорит сын.

– Он совсем маленький, – сетует королева. – И король назначил Глостера его опекуном (протектором). А Глостер ненавидит и меня, и всех вас.

Граф Риверс, королева Елизавета, лорд Грей

– Что, его уже назначили правителем? – спрашивает Риверс.

– Пока нет, но решение уже принято. Как только мой муж умрет, Глостер станет правителем и опекуном принца.

Входят Бекингем и Стенли.

Еще два персонажа из реальной истории. Бекингем – дворянин с очень сомнительным бэкграундом, его дед и отец сражались на стороне Ланкастеров, то есть против Йорков. Семья была отнюдь не бедная, и когда осиротевший мальчик в пятилетнем возрасте унаследовал титул, земли и деньги, король Эдуард Четвертый пригрел «бедного сиротку», взял его ко двору и постарался воспитать в приверженности дому Йорков. Заодно и денежки его прибрал. А для верности спустя несколько лет женил его на одной из многочисленных младших сестер Елизаветы. Полное имя этого дворянина – Генри Стаффорд, второй герцог Бекингем. Несмотря на то, что он с раннего детства находился при дворе Йорков, ему все-таки не очень доверяли. Как выяснится впоследствии – не напрасно.

Стенли – это Томас Стенли, известный в истории тем, что вместе с братом Уильямом всегда ухитрялся получать политическую выгоду. При любом противостоянии братья занимали обе стороны (по договоренности), так что кто бы ни победил – семья не оказывалась в проигрыше. Упоминаемая чуть дальше в репликах графиня Ричмонд – не кто иная, как Маргарет Бофор, супруга Томаса Стенли, мать Генриха Тюдора, будущего короля Генриха Седьмого. Есть еще одно занятное обстоятельство: Томас Стенли – четвертый муж леди Бофор, графини Ричмонд, а вот ее третьим мужем был родной дядя Генри Стаффорда, герцога Бекингема. Таким образом, Маргарет Бофор считала Генри Стаффорда своим племянником и относилась к нему соответственно.

Появившись на сцене, Бекингем и Стенли приветствуют королеву и «молят бога радость ей вернуть». Елизавета относится к доброму пожеланию с нескрываемым скепсисом:

– Ваша супруга, лорд Стенли, вряд ли присоединится к вашим пожеланиям. Она нас не любит. Но это не влияет на мое хорошее отношение к вам.

Что, действительно не любит? Действительно. Маргарет Бофор – прямой потомок Джона Гонта Ланкастерского, а ее второй муж, отец ее единственного и горячо любимого сына, единоутробный брат короля Генриха Шестого Ланкастера. Как же она может любить Йорков?

Стенли кидается оправдывать жену:

– Это все клевета завистников! Но даже если вам показалось, что жена не очень душевно к вам относится, то будьте, пожалуйста, снисходительны к ней: она не вполне здорова, и ее поступки продиктованы болезнью, а не злобой к вам.

Стенли и Бекингем только что навещали короля и радостно сообщают, что государю явно лучше, он в хорошем настроении и намерен сделать все, чтобы примирить своего брата, Ричарда Глостера, с семьей королевы и наладить отношения всех их с лордом-камергером Гастингсом. Всех вызвал к себе, предстоит важный разговор.

– Дай бог, чтобы получилось. Но что-то я сомневаюсь, что получится, – говорит Елизавета. – Похоже, спокойная жизнь закончилась.

Входят Глостер, Гастингс и Дорсет.

Ричарда Глостера и лорда-камергера Гастингса мы уже знаем, а вот маркиз Дорсет – новая фигура. Это старший сын Елизаветы от первого брака, Томас Грей, которому король Эдуард Четвертый подарил титул маркиза Дорсета, специально для пасынка создал этот титул. Еще раз закрепим: Риверс – брат королевы, Дорсет – ее старший сын, Грей – младший сын (оба от первого брака). Это важно помнить, потому что в пьесе появятся и сыновья от второго брака, то есть от короля Эдуарда Четвертого.

Ричард сердится:

– Сколько можно это терпеть? Интересно, кто опять нажаловался королю, что я грубый и плохо к нему отношусь? Это ж надо так любить своего монарха, чтобы постоянно тревожить его всякой клеветой! Меня считают врагом только потому, что я не льщу, не подлизываюсь и не кланяюсь. Неужели простой и прямой человек не может спокойно жить, чтобы не стать жертвой бессовестных пройдох?

– Это вы о ком говорите? – спрашивает Риверс, брат королевы.

– О ком? Да о тебе, бесстыжие твои глаза! – взрывается Глостер. – Я что, вредил тебе когда-нибудь? Обижал тебя или твою родню? Да чтоб вы все пропали! Король дня прожить спокойно не может, чтобы ваша шайка не доставала его жалобами и клеветой на честных людей.

– Вы ошибаетесь, герцог, – успокаивает его королева. – Королю никто ничего против конкретно вас не говорил, но он же не слепой, он сам прекрасно видит, что между вами и моей семьей не все ладно. И он хочет собрать всех, поговорить, выяснить, у кого какие претензии, и помирить нас.

– Ну, не знаю, не знаю, – ворчит Ричард. – Теперь при дворе такие порядки, что не разберешь, кто есть кто, кто настоящий дворянин, а кто – из грязи в князи.

Не очень-то вежливо, но намек на новоиспеченного маркиза Дорсета читается вполне ясно. Да и Энтони Вудвиллу, брату королевы, досталось, ведь титул графа Риверса был тоже создан специально для отца Елизаветы и пожалован королем, а не унаследован от родовитых предков.

– Да вы просто завидуете нам, герцог Глостер, – отвечает Елизавета. – Вас злит, что мы, а не вы в такой милости у короля. Дай бог, чтобы мы смогли обойтись без вас и в дальнейшем, ваша дружба нам не нужна.

– Бог дал такую ситуацию, что мы, к сожалению, от вас зависим и нуждаемся в вашей дружбе, – сетует Ричард. – Мой брат в тюрьме, сам я впал в немилость, дворянство страдает от отсутствия внимания и уважения, а все почему? Потому что вы так влияете на короля, пользуясь своим положением. Титулы раздаривают каждый день, и кому? Тем, кто только вчера с печки слез!

Елизавета защищается:

– Клянусь, никогда ни единого слова против вас не сказала королю! И брата вашего Джорджа защищала, как могла. Ваши подозрения для меня оскорбительны!

– А Гастингс? Тоже будете отрицать, что его из-за вас в тюрьму упекли?

Риверс пытается вступиться за сестру, но Глостер его прерывает:

– Конечно, она все будет отрицать! А чего ж ей не отрицать? У нее хватает наглости помогать вам, Риверс, а потом сделать невинные глазки и заявить, что это вы сами всего добились и вам положена награда, а она ни при чем, это вы сами по себе такой заслуженный. Уверен, что она и не такое посмеет сделать…

Ричард на мгновение запинается, но Риверс наскакивает на него, аки бойцовый петух:

– Ну, договаривай! Что еще посмеет королева?

– У нее же хватило окаянства женить на себе милого юного мальчика королевского происхождения, хотя сама была низкородной вдовой с двумя детьми, к тому же на несколько лет старше! А чего еще ждать от такой женщины, мать которой вышла замуж вообще непонятно за кого? Стремление к мезальянсам – это у вас семейное.

В этом месте необходимо дать некоторые пояснения. Мать королевы Елизаветы и Энтони Вудвилла, графа Риверса, Жакетта Люксембургская, происходила из родовитой семьи, первым браком вышла замуж не за кого-нибудь, а за герцога Бедфорда, родного брата короля Генриха Пятого, дядю короля Генриха Шестого, регента Франции. Детей в этом браке не было, да и сам брак продлился недолго, около двух с половиной лет: Жакетте в момент свадьбы было всего 17 лет, ее жениху – на 26 лет больше. Овдовев, Жакетта тайно, не спросив согласия родни, вышла замуж за бедного рыцаря Ричарда Вудвилла, оруженосца своего покойного супруга, совсем-совсем низкого происхождения, чем снискала неодобрение света. Зато детей в этом браке появилось на свет видимо-невидимо, целых 14! И все они, кто остался жив, теперь паслись при дворе Эдуарда Четвертого.

Терпение у Елизаветы лопается.

– Лорд Глостер, я больше не намерена сносить ваши оскорбления! Я долго молчала, но теперь понимаю, что пришло время поставить короля в известность о ваших грубостях и насмешках над моей семьей. Честное слово, лучше уж быть батрачкой, чем королевой, меньше было бы на мою голову травли и пренебрежения!

И тут на сцене появляется – кто бы вы думали? Королева Маргарита Анжуйская собственной персоной! Жена, а теперь уже вдова короля Генриха Шестого, мать убиенного принца Эдуарда Вестминстерского, свекровь молоденькой Анны Уорик. Вообще-то она никак не могла там появиться, потому что давно уже отсиживается во Франции при дворе своего родственника, французского короля. Но у Шекспира чего только не бывает! Даже давно умершие или вовсе еще не рожденные действуют в пьесах, так что вполне себе живая королева, пусть и пребывающая далеко за морем, – это вообще ерунда.

Маргарита слышит последние слова Елизаветы: «Не радость быть английской королевой», и бурчит про себя:

– Вот бы и поубавить тебе этой радости! Корона должна быть моей по праву, а не твоей.

Но ее появления пока никто не замечает, и народ продолжает выяснять отношения. Ричард кидается в ответную атаку на Елизавету:

– Ты мне угрожаешь пойти и все рассказать королю? Давай, вперед! Я буду только рад. За каждое слово я могу ответить и доказать каждое обвинение, а там пусть хоть в Тауэр сажает, мне уже все равно. Я столько хорошего сделал для короля, но, видимо, оценивать поступки он не умеет, ему важны слова. Я всегда все делал молча, а теперь, судя по всему, пришло время заговорить и сказать правду, и я готов.

Невидимая для присутствующих Маргарита комментирует услышанное:

– Ага, сукин сын, знаю я твои поступки: и сына моего убил при Тьюксбери, и мужа убил в Тауэре.

А Ричард продолжает заливаться соловьем, перечисляя свои заслуги перед Эдуардом Четвертым:

– Я был вьючной клячей, пока тащил Эдуарда на всем его тяжком пути к трону, поддерживал изо всех сил его самого и его друзей, бил его врагов и проливал кровь за брата, помогал его возвышению.

Маргарита и тут не смолчала:

– Только та кровь, которую ты выпускал из других людей, была намного лучше, чем та, что течет в жилах Йорков.

– Если вы забыли, мадам королева, то я напомню вам, что все ваше семейство и ваш первый муж сражались на стороне Ланкастеров, все вы были врагами Йорков, безродными и нищими, а я по рождению был потомком Плантагенетов, правой рукой Эдуарда, первым и главным его соратником и другом, а стал изгоем благодаря вашим козням и проискам, – продолжает Ричард Глостер, обращаясь к Елизавете Вудвилл.

У Шекспира эта тирада намного короче, но при пересказе мне пришлось ее изрядно удлинить, ведь англичане Средневековья отлично понимали, о чем идет речь, и им дополнительные пояснения были не нужны. В этом коротком монологе Ричарда нет ни одного слова неправды: младший брат действительно отважно сражался за то, чтобы возвести старшего на престол, был ему верным и преданным союзником, никогда не предавал Эдуарда, всегда помогал ему и поддерживал. А вот братец Джордж, которого нам в пьесе показывают «безвинно обвиненным», как раз наоборот: предавал Эдуарда, причем по-крупному, дважды переходил на сторону его врагов. Помните отца леди Анны, графа Уорика, который переметнулся на сторону Маргариты Анжуйской? Вот на его посулы стать следующим королем Англии Джордж и повелся, родного брата бросил и связался с двоюродным. Из затеи ничего не вышло, Уорик погиб, а кругом виноватый Джордж вернулся к законному королю, поджав хвост. Правда и то, что отец и первый муж Елизаветы Вудвилл были сторонниками Алой розы, то есть Ланкастеров, и муж ее даже погиб, сражаясь за них. А вот отец и братья после удачного второго замужества Елизаветы стали ярыми сторонниками Йорков.

Маргарита, по-прежнему оставаясь в тени, комментирует:

– Кем ты был и кем ты стал? Да как был подлым убийцей – так и остался!

А вот дальше Ричард уже перевирает факты, подтасовывая их таким манером, чтобы выглядеть наилучшим образом:

– Несчастный Джордж кинул Уорика и вернулся к Эдуарду, чтобы добыть для брата корону, и теперь вместо благодарности его запихнули в тюрьму. Ах, если бы у меня было такое же жестокое сердце, как у Эдуарда, мне было бы легче мириться с такой несправедливостью! А если бы у Эдуарда было такое же нежное и сострадательное сердце, как у меня, то этой несправедливости и вовсе не случилось бы.

Интересно получается! Корону для старшего брата Джордж Кларенс добывал только один раз, когда все трое братьев отчаянно сражались с Ланкастерами за то, чтобы Йорки уселись на престол, то есть до марта 1461 г. В те времена их так и называли: Три солнца Йорков. Эдуард просидел на троне девять лет, после чего граф Уорик затеялся вернуть на трон прежнего короля Генриха Шестого, и у него получилось. Причем помогал ему в этом именно Джордж Кларенс. Так что во второй раз за свою корону Эдуард Четвертый бился уже с помощью только одного своего брата, Ричарда, а Джордж, наоборот, воевал на стороне его врагов. Уорик в результате погиб, а Джордж вернулся к королю и был прощен. А послушать Ричарда Глостера, так выходит, что Джордж перешел в стан Уорика, потом опомнился, вернулся, повинился перед братом и отвоевал утраченную Эдуардом корону назад. Вот же умеют люди передергивать!

Маргарита и этот пассаж мимо не пропускает, сопровождая его ядовитыми и злобными комментариями.

– Лорд Глостер, – говорит брат Елизаветы Энтони Вудвилл, граф Риверс, – наша семья всегда шла вслед за законным королем. Пока королем по закону был Генрих – мы воевали за него, когда королем стал ваш брат – мы шли под его знаменами, если бы королем были вы – мы точно так же бились бы за вас. Вам очень хочется выставить нас врагами и изменниками, но мы всего лишь исполняли закон и служили правящему монарху.

– Если бы королем был я?! – патетически восклицает Ричард. – Да боже упаси меня от такого! Уж лучше я буду разносчиком, чем королем, геморроя меньше.

– Точно-точно! – подхватывает Елизавета. – Если бы вы стали королем, милорд, вы бы узнали, какая это головная боль. Никакой радости, одни проблемы. Вот уж это я в полной мере прочувствовала, став королевой.

– Да уж, – цедит сквозь зубы Маргарита Анжуйская, – у королев в этой стране никаких радостей, одни несчастья, и я – живой пример. Это невозможно больше терпеть!

И тут она, наконец, выходит из тени и появляется перед изумленными взорами находящихся на сцене персонажей.

– Ну что, сволочи, переругались? Никак не можете награбленное добро поделить? И даже меня не испугались, как я погляжу? А зря, между прочим. Вы пошли против меня, когда были моими подданными, и думаете, что все обошлось? И не надейтесь! А ты, Ричард, хамская твоя рожа, не отворачивайся, в глаза смотри!

– Чего тебе надо, злая ведьма? – спрашивает Ричард.

– Хочу пересчитать твои злодейства, – отвечает бывшая королева.

– А что ты вообще здесь делаешь, между прочим? Тебя же изгнали из страны и запретили возвращаться под страхом смерти.

– Да, меня изгнали, но я лучше умру, чем буду прозябать на чужбине. Ты должен вернуть мне мужа и сына! Елизавета пусть вернет мне корону, и все вы должны вернуть мне преданность. А все мои проблемы и горести – ваши, забирайте, мне не жалко.

Ну, Ричард-то наш Глостер всегда найдет, что ответить, он и тут не смолчал, кинулся перечислять жестокие поступки Маргариты Анжуйской.

– Когда ты моего отца, взятого в плен, венчала бумажной короной, он тебя проклял. Потом ты дала ему платок, смоченный в крови нашего брата Эдмунда, которого безжалостно убил твой приспешник Клиффорд, да еще поглумилась: дескать, на тебе платочек, утри слезы. Вот теперь Бог тебе мстит за эти злодеяния.

– Бог справедлив, – поддакивает ему Елизавета, – он всегда мстит за невинно пострадавших.

Гастингс тоже вставляет свои три копейки:

– Это ж какая неслыханная жестокость – убить ребенка! Мерзость!

Что-то, господа хорошие, в этом месте логика явно захромала. Эдмунду Йоркскому, графу Ретленду, было 17 лет, когда он погиб в битве при Уэйкфилде. Эдуарду Вестминстерскому, сыну Маргариты, тоже было 17 лет, когда он пал во время битвы при Тьюксбери. То есть сторонникам Йорков убить семнадцатилетнего юношу – нормально, возраст позволяет уже давно и жениться, и воевать, и страной править, а сторонникам Ланкастеров убить точно такого же парня – это мерзость и убийство ребенка? Да полно!

Тут и все прочие участники действа отметились со своими репликами.

Риверс:

– Даже самые бездушные – и те плакали тогда.

Дорсет:

– Все просили Бога, чтобы он тебя покарал за эти прегрешения.

Бекингем:

– Герцог Нортемберленд там присутствовал, так он тоже рыдал.

Одним словом, полное единство мнений. Маргарита, конечно же, тоже замечает, что люди, только что отчаянно скандалившие друг с другом, вдруг выступили против нее единым фронтом, сплотились. Она выражает удивление такой метаморфозой, а потом «включает бухгалтера» и начинает сравнивать потери и считать убытки:

– Я потеряла мужа, потеряла сына, утратила власть, отправилась в изгнание – «и все за жалкого того мальчишку»? Нет, неравноценно. Мои потери куда больше, поэтому вы тоже должны как следует пострадать. Пусть ваш король сдохнет от обжорства! Пусть ваш маленький Эдуард, принц Уэльский, расплатится за моего сына и безвременно сгниет в могиле! А тебе, королева Елизавета, я пожелаю, чтобы ты так же, как и я, пережила свою власть и стала никем. Поживи подольше и переживи смерть своих детей. Доживи до того времени, когда на трон сядет новая королева, и прочувствуй, каково это: смотреть на ту, которая украла твои права, твою корону, твое положение. «Будь долговечней счастья своего, а умирая горестно, ты будешь не королева, не жена, не мать»! А вы, Риверс, Гастингс, Дорсет, ничем не лучше, вы же были там, вы стояли и смотрели, как моего сына убивают. Так вот, я вам желаю, чтобы никто из вас не умер своей смертью!

– Ну все? Ты закончила? – спрашивает Глостер, которому весь этот поток проклятий уже изрядно надоел.

– Забыв тебя? – ехидничает Маргарита. – Нет уж, постой и послушай, чего я лично тебе желаю. У Бога в резерве есть много всяких наказаний, так вот я прошу его, чтобы не наказывал тебя сейчас, а подождал, когда ты еще больше мерзостей наделаешь, и вот тогда пусть обрушит на тебя все полной мерой. Самые страшные муки – муки душевные, и покоя тебе не будет никогда. Ты будешь считать друзей врагами и останешься без поддержки, ты будешь считать врагов друзьями и окажешься преданным, ты не сможешь спокойно спать и будешь мучиться жуткими кошмарами.

Добрые искренние пожелания я изложила, как сумела, в прозе, а вот оскорбления, которыми Маргарита осыпает Ричарда Глостера, лучше процитировать по первоисточнику:

Согласитесь, услышать о себе такое – приятного мало. Но Ричард старается не потерять лицо и сохраняет хладнокровие, даже неловко острит в ответ. Маргарита же не унимается, у нее на очереди королева Елизавета, и здесь тоже лучше прибегнуть к прямой цитате:

В этих словах мы слышим не только выплеск ненависти, но и честное предупреждение (если, конечно, под раздувшимся пауком имеется в виду герцог Глостер): не доверяй ему, не поддакивай, не становись на его сторону, придет время – и он такое сотворит, что ты эту «кривую злую жабу» будешь проклинать так же, как я сейчас проклинаю его.

Гастингс решает прекратить такое безобразие и обращается к Маргарите:

– Хватит уже клеветать и врать! Остановись, пока нас всех до греха не довела.

Маргарита отвечает, что она в ярости (как будто это и без того не заметно), а когда Риверс (он же Энтони Вудвилл, брат Елизаветы) предлагает ей поучиться вести себя как должно, бывшая королева взрывается:

– Если бы вы все вели себя как должно, вы бы служили мне, потому что я – королева, а вы – мои подданные. Служа мне, вы бы исполняли свой долг.

– Да не слушайте вы ее, она сумасшедшая, – говорит маркиз Дорсет, старший сын Елизаветы.

Но остановить разъяренную Маргариту Анжуйскую не так просто. Теперь она обрушивается на Томаса Дорсета, пренебрежительно называет его наглым «маркизенком», попрекает тем, что его титул новый и не связан с древним родом, а новому дворянству, по ее мнению, не дано понимать чувства тех, кто получил дворянское звание от предков, и не дано проникнуться всей глубиной их страданий. «Тот, кто высоко, вихрям всем подвержен, и, падая, он вдребезги разбит».

Эдакие вариации на тему «высоко взлетишь – больно будет падать». Однако ж Глостеру и тут есть что возразить, дескать, те, кто рожден высоко, с детства приучены к высоте, им ветер – друг, а солнце – не враг, так что гуляющие в выси вихри им не опасны.

Вмешивается Бекингем, пытается остановить Маргариту, снова осыпающую Ричарда упреками и обвинениями, и Маргарита вдруг меняет тон. Теперь она говорит только с Бекингемом, причем негромко, обращаясь лишь к нему.

– К тебе у меня нет претензий, ты честный человек, и твоя семья всегда служила нам, Ланкастерам. Ты нашей кровью себя не запятнал, и я тебе желаю только счастья. Не бойся, мои проклятия тебя не коснутся.

– Пусть они никого не коснутся, – отвечает Генри Стаффорд, герцог Бекингем. – Вы же знаете: проклятия всегда обращаются против того, кто их произносит.

– О нет, – возражает Маргарита, – они летят прямо вверх, на небо, к Богу в уши. А ты, дружок, остерегайся пса, у него ядовитые зубы, и укус его смертелен. Лучше всего вообще не имей с ним дела. Рядом с ним всегда грех, смерть и ад. Послушай моего совета.

Ричард замечает, что Бекингем ведет какую-то приватную беседу с опальной королевой, и строго вопрошает:

– Лорд Бекингем, что она вам сказала? О чем разговор?

– Да так, ничего существенного, ерунда, – пытается увернуться Бекингем, но Маргарита грубо и глупо мешает ему:

– Мои слова – ерунда?! Мой добрый совет – ерунда?! Погоди, ты еще вспомнишь мои слова, когда он тебя подставит по-крупному. Вот тогда ты скажешь, что я была пророчицей. Пусть отныне среди вас царит только ненависть: Глостер будет ненавидеть каждого из вас, вы все будете ненавидеть его, а Бог – всех вас вместе.

И с этими словами Маргарита гордо удаляется за кулисы.

– От ее проклятий волосы на голове дыбом встают, – говорит Гастингс, и Риверс его поддерживает. Ричард же изображает глубокое сочувствие, мол, не судите женщину строго, она так намучилась, бедняжка, столько горестей претерпела, и даже добавляет:

– Я каюсь в том, чем перед ней виновен!

– Но я-то ни в чем перед ней не виновата, я ей никакого вреда не причиняла, – беспокоится Елизавета. – За что она меня проклинала?

Глостер отвечает довольно витиевато, но общий смысл его слов сводится к «не делай добра – не получишь зла». Вот он столько добра сделал – и в ответ черная неблагодарность, вот братишка Джордж тоже добро делал и теперь сидит в тюрьме. Однако ж нужно молиться за тех, кто виновен в такой несправедливости. Граф Риверс умиляется (или только делает вид, что умиляется?) подобному благочестию.

Входит Кетсби.

Если просто читать текст пьесы, то может сложиться впечатление, что входит слуга или лакей. Но ничего подобного! Сэр Уильям Кетсби (он же Кэтсби, он же Кейтсби) – рыцарь, приближенный Ричарда, а в годы правления Ричарда Третьего – спикер Палаты общин, один из самых богатых рыцарей Англии. То есть не кот начхал.

Кетсби приглашает всех присутствующих пройти к королю. Первой идет, само собой, Елизавета, все-таки она жена и королева, остальные тянутся за ней, но Глостер, как и в более ранней сцене, задерживается. У него тут осталось еще два дела. Первое – произнести свой знаменитый монолог «Творю я зло», чтобы те, кто еще не понял, догнали, наконец, какой он злодейский злодей и как ловко плетет интриги, делает пакости и сваливает их на других, натравливая группировки придворных друг на друга, а простаки вроде Бекингема и Стенли ему верят и сочувствуют, когда он делает вид, что переживает за брата, которого сам же и упек за решетку.

Достаточно искренне и весьма цинично. Когда этот монолог в спектакле Театра им. Вахтангова произносил гениальный Михаил Ульянов, у меня, помнится, волосы на голове шевелились.

Появляются двое убийц, и мы узнаем, какое же второе дело осталось у Ричарда и почему он не покинул сцену вместе со всеми и не поспешил к королю.

– А вот и мои парни! – радуется их приходу герцог Глостер. – Ну как, готовы дело сделать?

– Готовы, – рапортует Первый убийца. – Нам бы пропуск, а то в Тауэр не пустят.

– Пропуск есть, – отвечает Ричард. – Вот, держи. Значит, слушайте сюда: действовать надо быстро, четко, решительно. Главное – не давайте Кларенсу втянуть вас в разговор, он мастер убалтывать, разжалобит вас, и вы потом с ним не справитесь.

– Не боись, хозяин, мы не из болтливых, мы ж руками работаем, а не языком.

Глостер благословляет наемников на подвиг и отправляет убивать Джорджа Кларенса, своего родного брата.

Входят Кларенс и Брекенбери.

Ну, насчет того, что «входят» – это просто фигура речи, так у Шекспира написано. На самом деле ниоткуда они не входят, потому что место действия – комната, в которой заточен Джордж, герцог Кларенс, время действия – ночь, узник спал, теперь проснулся от кошмара. Но комендант Тауэра по имени Брекенбери (между прочим, тоже реальная историческая фигура) почему-то находится там же. По идее, в помещении не должно быть никого, кроме самого заключенного, за дверью – тюремщики, а комендант – высокое начальство, у него собственные апартаменты. Да, он может посетить любого заключенного, но почему это нужно делать посреди ночи? Если только из уважения к принцу королевской крови Брекенбери решил посидеть рядом со спящим, покараулить его тревожный сон…

Кларенс рассказывает коменданту, что провел горестную ночь, потому что ему приснился страшный сон. Будто бы он бежал из Тауэра и плывет на корабле в Бургундию. Почему именно в Бургундию? Предполагается, что зрители – современники автора сами все понимают, мне же придется пояснить: у Ричарда Йоркского, графа Марча, были не только четверо сыновей (Эдмунд погиб, трое остались), но и дочери, и одна из них вышла замуж за Карла Смелого, герцога Бургундского. Так что в своем сне Джордж плывет не абы куда, а в гости к родной сестрице. С ним вместе плывет Ричард Глостер. Ричард все время старается выманить Джорджа из каюты на палубу. Братья стоят на палубе и вспоминают битвы Йорков с Ланкастерами, все беды и тяготы войны, и вдруг Глостер сталкивает Джорджа за борт. Джордж захлебывается, тонет, умирает, и дальше в этом кошмарном сне он уже мертвый и встречается в загробном мире с покойниками: со своим тестем, графом Уориком (вы ведь не забыли, что Кларенс женился на старшей дочери Уорика), и с Эдуардом Вестминстерским, сыном Генриха Шестого и Маргариты Анжуйской. При этом Уорик называет его клятвопреступником и обещает всяческие кары, а Эдуард называет его лживым и вероломным и обвиняет в собственном убийстве. Да еще легион чертей вокруг него кружится и в уши завывает… В общем, ужасно.

К тому же продолжает висеть вопрос: кто же все-таки (по Шекспиру) убил несчастного принца Эдуарда Вестминстерского? Король Эдуард Четвертый, Ричард Глостер или Джордж Кларенс? То один брат признает за собой вину, то другой, то валят друг на друга…

Брекенбери от души сочувствует Кларенсу:

– Не удивительно, что вы испугались, мне от одного только вашего рассказа жутко стало.

– Ох, сторож, сторож, – причитает Джордж, – ведь я все это делал для Эдуарда! И где его благодарность? Пусть Господь меня покарает, если мои молитвы его не смягчат, но пусть пощадит мою жену, которая ни в чем не виновата, и детей!

Тут у нас тоже некоторая неувязочка. Жена Джорджа, Изабелла, старшая дочь графа Уорика, к моменту его смерти уже давно скончалась, не оправившись после очередных родов. Ну да ладно, таких неувязочек в исторических пьесах Шекспира полным-полно, это все-таки художественный вымысел, а не хроника. Но в целом слова Кларенса вызывают массу вопросов. Про непонятки с убийством Эдуарда Вестминстерского мы уже сказали. Теперь выясняется, что он предал своего тестя и сподвижника графа Уорика, чем заслуживает страшную месть. «Все, что сделал я и что теперь меня же уличает, – все было для Эдварда. Как он платит!» Все бы ничего, но почему уличает-то? Кто обвиняет Кларенса в убийстве и предательстве? Никто. Если следовать тексту пьесы, это действительно было сделано в интересах брата-короля. На самом деле все было, конечно, не так, и никого Кларенс не убивал, Уорика не предавал, поскольку приполз с повинной уже после поражения и гибели графа, а предавал как раз своего брата, когда переметнулся к Уорику в надежде получить корону. И за это предательство Эдуард Четвертый имел полное право выкатить Джорджу претензии. Но Шекспир-то уверяет нас, что Джордж – хороший парень, осознал ошибку, вернулся, покаялся, получил прощение и помог королю одолеть коварного Уорика.

Кларенс просит коменданта посидеть с ним, чтобы не так страшно было спать.

– Конечно, я посижу, спите, милорд, – с готовностью отзывается Брекенбери и размышляет вслух:

– Властителям многое дается: слава, титулы, внешний блеск, но за это они и расплачиваются многим. На них постоянно давит внутренняя тяжесть, огромная ответственность, бесчисленные горестные заботы.

И делает неутешительный вывод:

Входят двое убийц.

Они показывают Брекенбери бумагу, полученную от Ричарда, тот соглашается передать им узника, поскольку так написано в документе, но предупреждает:

– Конечно, не мое дело рассуждать, что означает этот приказ, как написано – так я и сделаю, но королю немедленно доложу.

И уходит. Хорош комендант, да?

Кларенс мирно спит в кресле, меж тем душегубы прямо у него над ухом держат совет: как лучше убить принца? Прямо во время сна грохнуть или все-таки сначала разбудить? Кроме того, Второй убийца принимается рассуждать насчет совести, но Первый убийца быстро ставит ему мозги на место, напомнив об обещанном гонораре за ликвидацию объекта. Вспомнив о деньгах, Второй убийца тут же находит кучу аргументов в пользу того, что иметь совесть вообще вредно, потому что если есть совесть, то никогда не будет ни денег, ни достатка и благополучия. «Совесть – опасная штука, – говорит он. – Она превращает человека в труса. Человек хочет украсть – совесть его осуждает… <…>

Совесть – стыдливый краснеющий бес, который бунтует в человеческой груди и мешает во всех делах… <…>Она всякого человека сделает нищим… <…>Всякий, кто хочет ладно жить, должен постараться прожить собственным умом и без всякого совестливого беса».

Что ж, вполне современная позиция, очень созвучная тому, что мы видим сегодня.

В ходе обсуждения Первому убийце приходит в голову идея стукнуть спящего рукоятью меча по голове, оглушить и потом бросить в бочку с мальвазией. Пока сообщники уточняют детали, Кларенс просыпается, спрашивает, где его тюремщик, и требует себе стакан вина. Королевские замашки не покидают принца даже в узилище. Потом замечает двоих незнакомцев и начинает задавать вопросы: кто такие, откуда и зачем здесь околачиваются. Убийцы мнутся, жмутся, слова выдавить не могут, и только на прямой вопрос Джорджа: «Вы пришли, чтобы меня убить?» блеют:

– Да, да.

– У вас едва хватило духу это произнести, а уж сделать – точно запала не хватит, – замечает герцог Кларенс. – Чем я вас обидел? За что хотите меня убить?

– Вы не нас обидели, а короля, – объясняет Первый убийца.

– Да бросьте, мы с королем родные братья, помиримся, не в первый раз.

– Нет, милорд, не прокатит. Готовьтесь к смерти, – говорит Второй убийца.

Вот тут и начинается то, о чем предупреждал своих наемников Ричард Глостер: Кларенс заговорил.

– Вот же не повезло вам, ребята: столько людей на свете – и именно вас выбрали на исполнение этого заказа, чтобы на вас потом пало проклятие за убийство невинного. В чем я виноват? Вы обвинение читали? Доказательства видели? Приговор, подписанный судьей, в руках держали? Никто не имеет права угрожать мне смертью, пока нет вступившего в законную силу приговора. Вы, ребята, сильно рискуете быть проклятыми и навлечь на себя огромные неприятности.

Убийцы, чистые душою, честно признаются, что у них есть приказ, и приказ этот подписан самим королем.

– Вот же ты глупый! – восклицает Кларенс. – Король-то – он только третий после Бога, а первый, сам Господь, на скрижалях написал: не убий. Ты что, собрался нарушить божеский закон в угоду бумажке, написанной человеком? Тогда берегись: рука господня карает так, что мало не покажется.

Тут убийцы вступают в пререкания, дескать, ты сам все божеские законы понарушал сто раз, ты клялся защищать дом Ланкастеров, а сам убил их принца, Эдуарда Вестминстерского, так что не надо ля-ля.

Герцог Кларенс и убийцы

– Да, – признается Джордж Кларенс, – я его убил, но сделал это ради брата, короля Эдуарда Четвертого. И я никогда не поверю, что это он вас нанял, чтобы меня убить, потому что смерть принца Ланкастера была и в его интересах тоже, и он в этом грехе виновен так же, как и я. Если Бог считает нужным меня покарать – он и так покарает, не сомневайтесь, без вашей помощи обойдется. Не спорьте с божьим промыслом, он сам разберется, кому что причитается, и уж, во всяком случае, он не станет избирать беззаконных путей.

Ох ты ж боже мой! Так кто же все-таки убил Эдуарда Вестминстерского? Сначала Ричард утверждает, что это сделал король Эдуард Четвертый, потом – что он сам, а теперь и Кларенс пишет явку с повинной. Полная каша!

Но киллеры уперлись намертво: у нас приказ от короля, мы его любим и уважаем, так что наш долг – выполнить, что велено.

– Так я тоже люблю короля, он же мой брат, – продолжает уговаривать Кларенс. – Слушайте, а может, дело вовсе не в приказе, а в деньгах? Вам заплатили за меня, что ли? Тогда все еще проще: идите к другому моему брату, герцогу Глостеру, он заплатит намного больше за то, чтобы вы оставили меня в живых.

Тут Второй убийца (который про совесть рассуждал) расслабился и всех сдал.

– Не выйдет. Именно Глостер вас и заказал.

Но Кларенс не верит.

– Да быть не может! Он меня любит! Идите к нему, он решит вопрос.

– Ага, идем, шнурки только погладим, – ехидничает Второй убийца.

Но Кларенс в запале и волнении не почуял подвоха.

– Идите, конечно, идите скорее! Напомните ему, как наш отец, Ричард Йорк, благословил нас, троих сыновей, и наказал нам любить друг друга! Разве мог он тогда думать, что наша дружба разобьется… «Скажите Глостеру, и он заплачет».

Ну можно ли быть таким наивным? Просто удивительно! Заплачет Глостер! Здесь, наверное, более уместны были бы слова: «Скажите Глостеру, и он заплатит».

Первый убийца замечает в ответ на последнюю реплику насчет «Глостер заплачет»:

– Ага, камнями, он и нас этому учил.

Кларенс возмущенно возражает:

– Не клевещите на него – он нежен.

Но Первого убийцу с дороги не сбить.

Но Кларенс все еще не верит:

– Не может такого быть! Когда мы расставались, он обнимал меня, плакал и обещал сделать все, чтобы меня освободить.

– Он так и делает, освобождает вас от земных тягот, чтобы вы могли спокойно предаваться райским благам, – рассудительно замечает Второй убийца.

Кларенс предпринимает последнюю отчаянную попытку убедить киллеров, выдвигая аргументы о том, что они же погубят свою душу, если убьют невинного, и взывая к милосердию и жалости. Второй убийца в какой-то момент дрогнул и слегка заколебался (все-таки он же знает слово «совесть», хоть, возможно, и не совсем верно его трактует), но Первый быстро пресек намек на проявление слабости:

– Жалеют только бабы или трусы, – сурово произносит он и требует, чтобы Второй не стоял без дела, а помогал: – А не то скажу герцогу, что ты ленился.

В общем, все дело провернул именно Первый убийца, а Второй струсил-таки.

– Забирай себе весь гонорар, – говорит он Первому, – и скажи заказчику, что я горько раскаиваюсь и жалею, что вообще во все это ввязался.

– А я не раскаиваюсь, – спокойно заявляет Первый. – Вали отсюда, трус! Так, куда бы мне труп запрятать, пока не дали команду, куда его зарывать? Получу деньги и смоюсь из этих краев подальше, пока все не открылось.

Входят больной король Эдуард, королева Елизавета, Дор-сет, Риверс, Гастингс, Бекингем, Грей и другие.

Эдуард Четвертый строит из себя великого миротворца, радуется, что сделал доброе дело, уладил конфликты, всех примирил, а то ведь ангелы со дня на день его призовут, так что уйти на небеса он сможет с легким сердцем.

– Риверс и Гастингс, пожмите друг другу руки и дайте слово, что перестанете враждовать и отныне будете дружить, – требует король.

Риверс и Гастингс протягивают руки и клянутся в вечной любви. Король доволен, но предупреждает, чтобы они не вздумали лукавить и обманывать его:

– Господь сверху все видит, и если клятву нарушите – покарает вас.

Риверс и Гастингс бьют себя в грудь и божатся, что такого у них и в мыслях не было. Тогда король обращается к жене:

– Теперь ты, Елизавета, а также наш сын Дорсет и герцог Бекингем, давайте миритесь с Гастингсом и честно обещайте любить его. И вы, Гастингс, отвечайте тем же.

Все по очереди обнимаются, жмут руки и дают клятвы. Особенно много обещаний вечной преданности и дружбы дает королеве Бекингем, мол, если я вас когда-нибудь обману – пусть Бог меня накажет и пусть все друзья от меня отвернутся и откажут в помощи.

Эдуард сияет:

– Ваши слова, лорд Бекингем, прямо бальзам на мою душу! Для полного счастья мне не хватает только брата Ричарда, чтобы его тоже со всеми помирить.

– А вот он как раз идет! – говорит Бекингем.

Входит Глостер, вежливо здоровается, всех приветствует.

– Мы тут все ссоры погасили, доброе дело сделали, – сообщает ему король.

Ричард Глостер не отстает от высокого собрания:

– Если кого ненароком обидел – простите, если вам про меня чего наплели – не верьте, всех люблю, никого врагом не считаю. Вас, королева, прошу о милости в первую очередь, буду вам верно служить. Бекингем, Риверс, Грей, все герцоги и лорды, не относитесь ко мне, как к врагу, я всех вас люблю.

Елизавета радуется, что все разногласия позади, и просит мужа для полного комплекта простить Джорджа Кларенса и выпустить его из тюрьмы. Родной брат как-никак!

Король Эдуард, лорд Стенли и другие

– Вы что, издеваетесь? – сурово спрашивает Ричард. – Я вам только что в любви и верности поклялся, а вы меня перед королем специально подставляете? Все знают, что благородный герцог Кларенс умер! «Не оскверняйте прах его насмешкой».

– Как это – умер? – недоумевает Энтони Вудвилл, граф Риверс, брат королевы. – Он же жив!

Елизавета, Бекингем и Дорсет от ужаса бледнеют. Похоже, они – единственные из присутствующих, кто догадывается, что на самом деле случилось. А вот король впадает в гнев:

– Как такое может быть? Я же отменил приказ!

– Ну, знаете, как оно бывает, приказ о казни доставили в Тауэр немедленно, а приказ о помиловании где-то задержался, вот и вышло… – разводит руками Глостер. – Человеческий фактор.

На сцене появляется лорд Стенли и кидается королю в ноги с просьбой помиловать слугу, который в драке случайно убил дворянина. Причем дворянин не рядовой, а приближенный самого герцога Норфолка. Норфолки, как известно, были очень-очень родовитыми и влиятельными, входили в тройку самых богатых землевладельцев Англии, и трогать тех, кто принадлежал к их свите, весьма рискованно. Король в ярости.

– Ну уж нет! По моему неосторожному слову убили моего брата, а теперь хотите, чтобы по моему слову простили раба? Куда вы все смотрели, когда я подписывал Кларенсу смертный приговор? Почему никто меня не остановил? Почему никто не умолял меня простить Джорджа? Почему никто из вас не напомнил мне, что он покинул Уорика и перешел на мою сторону, чтобы помочь мне вернуть корону? Как он отдал мне свою одежду, когда мы замерзали на поле, а сам дрожал от холода? Кто хотя бы попытался смягчить мой гнев? Никто! Все промолчали! Зато когда конюхи и слуги напиваются и убивают высокородных дворян, вы готовы на коленях выпрашивать прощение для них. Не будет этого! Вы не просили за Джорджа, и сам я ничего не вспомнил и не смягчился, теперь мы все за это будем наказаны божьим гневом. Гастингс, помогите мне дойти до спальни.

Бедный Кларенс!

Король Эдуард и королева Елизавета с несколькими лордами уходят.

Вообще-то концы с концами не сходятся. Король же отправил в Тауэр приказ об отмене казни Джорджа, так почему же он сейчас попрекает всех в том, что «никто за него не попросил», а себя корит за то, что «не вспомнил»? Откуда же тогда помилование появилось, если «не просили» и «не вспомнил»? Чудеса, да и только!

– Видали? – спрашивает Глостер. – Заметили, как побледнела королева и ее родственнички, когда объявили о смерти Джорджа? Вот то-то. Именно они и виноваты в том, что король послал родного брата на казнь. Ничего, Бог все видит и всем воздаст. Пойдемте к королю, постараемся его поддержать.

– Конечно, пойдемте, – тут же подхватывает Бекингем.

Входит герцогиня Йоркская с двумя детьми Кларенса.

Это новые лица в пьесе, придется на них остановиться. Герцогиня Йоркская – это Сесилия Невилл, супруга покойного Ричарда Йоркского, графа Марча, и мать короля Эдуарда и его братьев Джорджа и Ричарда. Заодно она является теткой графа Уорика (ныне тоже покойного) и родной сестрой его отца. Именование «миледи матушка короля» или «королева-мать» появилось позже, его придумала и ввела в оборот Маргарита Бофор, мать короля Генриха Седьмого, а до того момента либо мать короля была раньше супругой предыдущего короля и считалась королевой, либо, если отец короля не был коронован и не сидел на престоле (как в случае Эдуарда Четвертого), именовалась герцогиней, то есть носила титул покойного супруга.

Теперь дети Кларенса. С ними сложнее. Мы уже говорили о том, что время действия пьесы весьма условно: с одной стороны, события происходят вскоре после битвы при Тьюксбери и смерти Генриха Шестого (1471 год), но с другой стороны – король Эдуард смертельно болен и впоследствии умирает, а это уже 1483 год. Джордж Кларенс убит в Тауэре в 1478 году, на Изабелле Невилл, дочери графа Уорика, он женился в 1469 году, дочь Маргарет родилась в 1473 году, сын Эдуард – в 1475 году, а в 1476 году Изабелла умерла вскоре после родов. Так какого же возраста должны быть те дети, которые появляются в настоящей сцене? Если события привязаны к битве при Тьюксбери, то они не только еще не родились, но Изабелла даже еще не беременна дочерью Маргарет. Если же судить по их речам, то ребятишкам должно быть никак не меньше семи-восьми лет, то есть дело плавно перемещается к дате болезни и смерти короля Эдуарда. В общем, ничего не понятно. Ясно только одно: герцогиня Йоркская, Маргарет и Эдуард – реальные исторические фигуры и в описываемый период имели место быть. Шекспир в своей пьесе называет их имена только один раз, в самом начале, в перечне действующих лиц; в основном тексте дети фигурируют как «Дочь Кларенса» и «Сын Кларенса». Так и будем их называть при изложении.

Сын с тревогой спрашивает:

– Бабушка, наш папа умер?

– Нет, малыш, папа не умер, – успокаивает его старая герцогиня.

– А почему тогда вы плачете и приговариваете: «Кларенс, бедный мой сыночек»?

– Почему называете нас горькими сиротками, если папа жив? – подхватывает Дочь.

– Да нет же, внучата мои милые, я плачу не о вашем папе, а о короле, он ведь очень болен и он тоже мой сын. Какой смысл плакать о том, кого уже нет? Слезами его не вернешь.

Опрометчивая фраза, и умненький Сын ее не пропускает.

– Значит, бабуля, наш папа все-таки умер… И виноват в этом наш дядя-король. Я помолюсь и попрошу боженьку, чтобы он наказал короля за это.

– И я тоже помолюсь, – поддакивает Дочь.

Герцогиня останавливает их благие порывы:

– Не надо так, дети! Не надо так говорить. Вы еще слишком маленькие и не понимаете, кто на самом деле виноват в смерти вашего отца.

– Мы все понимаем! – уверенно заявляет Сын Кларенса. – Нам добрый дядя Глостер все рассказал и объяснил. Это плохая злая королева наговорила королю про нашего папу, а король послушался и отправил папу в тюрьму. Дядя Глостер так плакал, когда рассказывал! Ему так жалко было папу! Он меня обнимал, целовал и обещал любить как собственного сына.

Герцогиня хорошо знает цену своему младшему сыну Ричарду и не обольщается.

– Ложь всегда прикрывается лаской, а порок притворяется добродетелью, – вздыхает она. – Ричард – мой позор, не пойму только, в кого он такой уродился. Уж точно не в меня.

Мальчик удивляется:

– Бабушка, ты хочешь сказать, что наш дядя говорит неправду?

– Да, мальчик мой.

– Я тебе не верю.

За сценой раздается шум, входит королева Елизавета с распущенными волосами; за нею Риверс и Дорсет, то есть брат и старший сын от первого брака.

Королева в исступлении рвет на себе волосы и с рыданиями сообщает, что король Эдуард Четвертый скончался. Герцогиня выражает соболезнования и описывает свои страдания:

Королева Елизавета

– Я тоже скорблю, ведь Эдуард не только твой муж, он – мой сын. Какая горестная у меня судьба!

Сначала я оплакивала мужа, но у меня оставались сыновья, и теперь двое из троих мертвы. Остался только один, на которого глаза б мои не глядели! Ты овдовела, но у тебя остались дети, они тебя утешат, а у меня после потери мужа судьба отняла то, что меня поддерживало, две мои подпорки: Эдуарда и Джорджа.

Твои страдания, Елизавета, практически ничто по сравнению с моими.

Интересно, это так принято было в те времена – сразу «включать бухгалтера» и начинать оценивать баллами чувства и подсчитывать, у кого чего больше или меньше? Кстати, еще одно любопытное наблюдение: у Сесилии Невилл и Ричарда Йоркского было ведь четыре сына, а не три. И нам об этом неоднократно напоминали на протяжении всего первого акта пьесы.

Куда в стенаниях герцогини подевался Эдмунд Йорк, граф Ретленд, чья голова красовалась на воротах Йорка вместе с головой его отца? Почему Сесилия вспоминает о том, как оплакивала мужа, но не говорит ни слова о сыне?

– Тетя Елизавета, – говорит Сын Кларенса, – вы о нашем папе не плакали, вот и мы теперь не будем плакать о вашем муже.

Господи, дети, оказывается, тоже считать умеют! «Сдачи не надо!» Брату вторит девочка:

– Вы нас не пожалели, когда мы стали сиротами, а сейчас вы стали вдовой, и мы вас тоже жалеть не будем.

Жестокий век! Жестокие сердца!

Елизавета в долгу не остается:

– Мне не нужна помощь, чтобы оплакать мужа, у меня слез достаточно, чтобы весь мир затопить в память о моем любимом Эдуарде.

– А в память о нашем папе? – требовательно спрашивают дети хором.

– А о моих двух сыновьях? – вторит им герцогиня.

В последующей короткой перепалке выясняется, что крыть Елизавете совершенно нечем, ведь каждое слово, подтверждающее ее страдания, с полным правом применимо и к герцогине, и к малышам. Королева потеряла человека, бывшего ей опорой? – Они тоже. Королева пережила внезапную смерть близкого? – Они тоже. В целом этот разговор очень напоминает спор на тему «у кого длиннее» и, с учетом трагических обстоятельств, выглядит более чем странно и неуместно. Окончательный баланс подводит герцогиня Йоркская:

– Хуже всех мне. Ты, Елизавета, потеряла только мужа, а мой Джордж для тебя никто. Дети потеряли отца, но по своему дядюшке Эдуарду они не убиваются. Каждый из вас плачет по кому-то одному, и только одна я страдаю по двоим сыновьям.

Маркиз Дорсет пытается утешить Сесилию, называет ее «любезной бабушкой» (что вполне справедливо, ведь король Эдуард считает пасынков членами своей семьи), Риверс же старается поддержать сестру и заставить ее не убиваться, а думать о насущном:

– Подумай о сыне: его нужно как можно скорее привезти в Лондон и короновать. Ты оплачешь Эдуарда, похоронишь его, а потом будешь радоваться, глядя на сынишку, взошедшего на престол.

В этот момент входят Глостер, Бекингем, Стенли, Гастингс и Ретклиф.

С первыми четырьмя вы уже познакомились, а кто такой Ретклиф? Ричард Ретклиф (Рэтклифф) – рыцарь, благодаря дружбе с Ричардом Глостером ставший одним из богатейших землевладельцев Англии. Его дядя был при Эдуарде Четвертом не кем-нибудь, а управляющим королевским двором (типа управделами президента). Помните Уильяма Кетсби, который приглашал наших персонажей пройти к королю для серьезного разговора? Вот они, Кетсби (Кейтсби) и Ретклиф (Рэтклифф), были самыми надежными и близкими товарищами Ричарда Глостера, пользовались его покровительством, всеми благами, разбогатели просто неприлично, но взамен выполняли для него всякие темные поручения и решали «нехорошие» задачи. Оба погибли в битве при Босуорте (она у нас будет в конце пьесы) и отметились еще в одном хитром деле, о котором мы поговорим чуть позже.

Итак, все вышеперечисленные персонажи выходят на сцену. Глостер выражает соболезнования Елизавете, называя ее сестрой (а он ведь в первом акте именно это и обещал, помните?), и матери, а также просит у герцогини благословения. Герцогиня благословляет сына, как положено, однако Ричарда этим не обмануть, он отлично знает, как мать в действительности к нему относится, поэтому бросает в сторону:

Бекингем призывает присутствующих «утешиться взаимною любовью» и вспомнить о принце Уэльском, сыне короля, которого надлежит привезти из Ладлоу и подготовить к коронации в Лондоне. Почему принц в Ладлоу? Потому что так принято. Ладлоу – королевская резиденция в Уэльсе, и принцу Уэльскому надлежит как можно с более раннего возраста жить там и учиться управлять доверенным ему краем.

Бекингем предлагает послать за принцем небольшую свиту.

– Почему же небольшую? – удивляется Энтони Вудвилл, граф Риверс.

Его удивление понятно: принца предстоит переправить из Уэльса в Лондон, путь неблизкий, а дороги полны опасности. Все же речь идет не о простом смертном, купце каком-нибудь или ремесленнике, а о короле, каковым маленький Эдуард Йоркский стал с момента оглашения факта смерти его отца. Но у Бекингема есть резонное объяснение: чем больше народу в свите – тем выше риск возникновения конфликтов внутри группы сопровождения, а сейчас, когда прежний король умер, а новый еще совсем дитя, страна пребывает в неустойчивом положении. Риверс соглашается, считая такой подход достаточно разумным, и даже возражает Глостеру, который говорит, что, мол, какие могут быть конфликты, мы же все только что помирились и никакой вражды между нами нет.

– Да, – произносит Риверс, – мы помирились, но именно только что, совсем недавно. Нашему перемирию считаные часы, оно еще не окрепло, поэтому не будем подвергать его лишним испытаниям. Я соглашаюсь с лордом Бекингемом: отряд, посланный за принцем, должен быть небольшим.

Бедный граф Риверс даже не замечает, как ловко «сделал» его коварный Ричард Глостер. Теперь выходит, что на малочисленном отряде сопровождения настаивал именно брат королевы, а он, Ричард, был как раз против. Тут еще и Гастингс удачно подпел: он, дескать, тоже соглашается с Бекингемом, и Ричард с облегчением произносит:

– Пусть будет так. Маленький отряд – значит, маленький. Давайте обсудим, кого мы в него назначим.

И тут же обращается к Елизавете и к герцогине:

– Сестра, поможете нам советом? У вас есть соображения по кандидатурам? А вы, матушка?

Те, разумеется, сразу соглашаются и уходят «работать над списком» в сопровождении лордов. На сцене остаются только Глостер и Бекингем.

– Кто бы ни поехал в итоге за принцем, нам с вами нельзя тут сидеть и ждать, – говорит Бекингем. – Надо ехать. По дороге я придумаю, как нам отделить принца «от наглых родственников королевы».

– Дело говоришь! – соглашается Ричард. – Поехали в Ладлоу.

Входят с разных сторон два горожанина.

Позже к ним присоединяется третий горожанин.

В этой сцене ничего не происходит, кроме обмена мнениями, вероятно, для того, чтобы дать общую картину умонастроений в народе. О чем же рассуждают горожане?

О том, что король умер и теперь жизнь может пойти прахом. Новый король – совсем дитя, «беда стране, где царствует ребенок». Конечно, ситуация для Англии не нова, так уже случалось, например король Генрих Шестой тоже занял трон во младенчестве (Генриху Шестому было меньше года, когда скончался его отец, Генрих Пятый), но тогда ситуация была совсем иной: рядом с королем находились его дядья, родные братья покойного короля, зрелые мужи и опытные политики и военачальники, и даже деды по линии Бофоров (внебрачных детей Джона Гонта Ланкастера). А теперь что? Теперь дядья тоже есть, только уж не такие. Они по разные стороны баррикад, Йорки не любят семью Елизаветы, у которой есть братья и взрослые сыновья от первого брака, и вся эта компания быстро перессорится между собой и не доведет страну до добра. Ну да что поделать, придется надеяться на лучшее и положиться на Господа.

Горожане

Входят архиепископ Йоркский, малолетний герцог Йоркский, королева Елизавета и герцогиня Йоркская.

Вы ведь не забыли, что старший сын правящего монарха получает титул принца Уэльского, а все последующие сыновья являются герцогами (Йорками, Кларенсами, Глостерами и т. д.)? В данном случае герцог Йоркский – это второй сын Эдуарда Четвертого и Елизаветы Вудвилл, мальчик по имени Ричард. Он на два года младше своего братика, принца Уэльского. А что архиепископ Йоркский? Его гражданское имя – Томас Ротерхем, он был духовником королевы Елизаветы и близким ей человеком, а архиепископом стал почти за три года до смерти Эдуарда Четвертого.

Архиепископ докладывает известия о продвижении кортежа с принцем: где отряд был вчера, куда приедут сегодня, «здесь завтра или послезавтра будут». Бабушке-герцогине не терпится увидеть внука:

– Он, наверное, сильно вырос, – говорит она.

Елизавете приходится разочаровать свекровь:

– Насколько я знаю, не сильно. Похоже, Ричард уже его перерос, хоть он и младше.

– Мама, я бы не хотел быть высоким, – вдруг заявляет маленький герцог.

– Почему? – удивляется бабушка. – Разве плохо быть высоким?

– Дядя Риверс недавно за ужином сказал, что я уже выше брата Эдуарда, а дядя Глостер ему ответил:

На что бабушка-герцогиня замечает, что поговорка эта совсем не подходит тому, кто ее процитировал. Этот человек в детстве был хилым и плохо рос, и если бы поговорка была правильной, то он вырос бы милейшим человеком. И снова мы видим, до какой степени скверно относится старая герцогиня к своему младшему сыну Ричарду.

– Но так же и вышло, герцогиня, – возражает ей архиепископ, – милейший ведь человек получился.

– Да, – соглашается пожилая дама. – Но у матери есть определенные сомнения на этот счет.

Что это? Архиепископ мило шутит? Едко язвит? Или он искренне заблуждается и ничего не видит и не понимает?

Мальчик принимается упражняться в остроумии насчет дяди Глостера, причем говорит не умно, но зло, к тому же обнаруживает склонность к фантазированию, чтобы не сказать – ко лжи. Елизавета строго осекает сына.

– Не сердитесь на него, – вступается за маленького Ричарда архиепископ, – он же ребенок.

– У стен есть уши, – отвечает королева.

Н-да, похоже, мадам Вудвилл живет в постоянном напряжении и страхе.

Входит гонец, он принес, к сожалению, плохие новости:

Здесь снова останавливаемся для разъяснений. Сэр Томас Воген (Воган) – рыцарь, приближенный короля Эдуарда Четвертого, участник сражений на стороне Йорков во время Войны Алой и Белой розы. Он родился в 1410 году и к моменту событий, описанных в пьесе, ему от 60 до 70 лет, возраст весьма солидный для тех времен. То есть старый вояка, преданно служивший дому Йорков, оказался выбранным для ответственной миссии сопровождения малолетнего короля из Уэльса в столицу. И не случайно: Воген симпатизировал королеве Елизавете и поддерживал Вудвиллов.

– Кто приказал? – спрашивает герцогиня Йоркская.

– Два герцога, Глостер и Бекингем.

– Но за что? – недоумевает Елизавета.

Гонец разводит руками:

– Что знал – то сказал, а за что и почему – я не в курсе.

Обе женщины понимают, что дело плохо: снова начинается вооруженный конфликт ради борьбы за трон. Королева быстро принимает решение:

– Сынок, пойдем в храм.

– Я с вами! – тут же откликается герцогиня.

– А вам-то зачем? – спрашивает Елизавета. – Вам ведь ничто не угрожает.

Елизавету можно понять. Во время правления ее мужа Эдуарда Четвертого такие же острые ситуации, когда приходилось опасаться за свою жизнь, уже складывались, и спастись можно было только в аббатстве, обитатели которого считались неприкосновенными. Так что дорожка проторена, решение опробовано и проверено. Архиепископ Йоркский поддерживает Елизавету, советует ей прихватить все свои драгоценности и уводит присутствующих «в храм святой».

Трубы. Входят маленький принц Уэльский, Глостер, Бекингем, кардинал Борчер, Кетсби и другие.

Здесь появляется еще одно новое лицо – лорд-кардинал Борчер (Бучер), архиепископ Кентерберийский, который занимает этот пост очень давно и даже короновал Эдуарда Четвертого. То есть, как мы понимаем, является убежденным сторонником Йорков.

Глостер и Бекингем приветствуют принца, заботливо спрашивают: как добрался, не устал ли с дороги.

– Дорога была, конечно, скучной и муторной, но я не устал, – отвечает принц и удивленно тянет: – А почему вас только двое? Я думал, все мои дядья придут меня встречать.

«Я больше дядей ожидал при встрече». Интересно, скольких? Вообще-то у королевы всего два брата, один из которых уже давно погиб в сражении, остался только Энтони Вудвилл, граф Риверс, которого «отправили в Помфрет», о чем принц Уэльский не может не знать: все происходило у него на глазах. Но сыновья Елизаветы от первого брака лет на 20 старше маленьких сыновей, рожденных в браке с Эдуардом Четвертым, так что мальчик вполне может называть их дядями. И снова: один из этих двоих сыновей, лорд Грей, тоже арестован и помещен в замок Помфрет, как и Риверс. Есть еще дядя по отцовской линии, Джордж Кларенс, но он убит в Тауэре. Может, ребенок об этом еще не знает?

– Они – плохие люди, – начинает свою партию Ричард Глостер. – Ты еще маленький и не понимаешь, какие они плохие и лживые, тебе кажется, что раз они симпатичные и приятные внешне, то добрые и хорошие. А это не так. Внешность часто не совпадает с характером.

Но принц не может в это поверить.

– Неправда! Они не лживые!

Глостер не вдается в объяснения и отвлекает мальчика на лорд-мэра, который приходит поприветствовать будущего короля и сразу уходит со сцены.

– Я думал, мама и братик придут меня встречать, – недовольно канючит принц, которому явно не хватает торжественности и внимания. – Где там Гастингс застрял? Почему он до сих пор не выяснил, когда мама и брат Ричард приедут?

А тут как раз и Гастингс вбегает. По замечанию Бекингема, «весь в поту». Видно, сильно спешил.

– Привет, милорд. Ну что? Когда моя мама приедет?

– Ваша матушка и братик укрылись в храме, – торопливо объясняет Гастингс. – Я не знаю, почему они там спрятались, но они не выходят. Ваш брат хотел ехать встречать вас, но матушка его не пустила.

– Фу, какая странная сварливая причуда! – презрительно восклицает Бекингем и обращается к кардиналу Борчеру, архиепископу Кентерберийскому: – Может, вы сходите к королеве и уговорите ее отпустить сына повидаться с братом? Если начнет упираться – пусть Гастингс применит силу и приведет мальчика сюда.

– Я поговорю, – обещает Борчер, – но если у меня не выйдет убедить королеву, то я даже не знаю, что еще придумать. Силу применять нельзя, мы не можем нарушать священное право убежища, которое предоставляют храмы. Грех на душу не возьму.

Бекингем в ответ выдвигает вполне стройную систему аргументов. Убежище – для тех, кому грозит опасность. Оно для тех, кто совершил какие-то действия и кого преследуют за это. Ребенок – он и есть ребенок, он пока еще ничего не совершил, и преследовать его не за что, никакая опасность ему не грозит. Когда взрослый человек прибегает к убежищу, это хотя бы понятно, и нарушать такое право действительно нельзя. Но какое право на убежище может быть у ребенка? Это право нужно заслужить определенными поступками, достойными преследования. Так что если мы заберем мальчика из храма, то священное право убежища нарушено не будет.

Как ни странно, подобная схоластика убеждает кардинала, и он приглашает Гастингса вместе идти в храм за маленьким герцогом Йоркским. Принц Уэльский просит их поторопиться и тут же обращается к Ричарду Глостеру:

– А когда братик придет, где мы с ним будем жить до коронации?

– Где захотите, – добродушно разрешает Ричард. – Но я бы посоветовал пару дней пожить в Тауэре, отдохнуть с дороги и не торопясь выбрать «здоровое, приятное жилище».

– Тауэр – отстой, – заявляет принц и тут же демонстрирует начитанность и втягивает дядюшку в обсуждение Юлия Цезаря, начавшего строительство Тауэра, его подвигов и увековечивания посмертной славы. Увлеченный и вдохновленный Цезарем, мальчик сообщает Бекингему, что обязательно станет выдающимся королем-воином и отвоюет у Франции все земли, которые когда-то принадлежали Англии. В общем, планов у ребенка – громадье!

На что Ричард Глостер «оптимистично» прогнозирует:

Входят малолетний герцог Йоркский, Гастингс и кардинал Борчер.

Хорошо быть Шекспиром! Р-раз – и все сделалось, как по мановению волшебной палочки. На самом деле на «изъятие» младшего мальчика из Вестминстерского аббатства ушло около шести недель. В переговорах действительно самое активное участие принимал лорд-кардинал Борчер (Бучер), он же архиепископ Кентерберийский, но тянулись эти переговоры довольно долго: Елизавета понимала всю опасность и не хотела отдавать еще одного сына в лапы Ричарда Глостера и его приспешников, но инструментов сопротивления и непослушания у нее не было.

Маленькие братья встречаются сдержанно, как и положено особам королевской крови.

– Как поживает Ричард Йорк, наш брат? – спрашивает принц Уэльский.

– Прекрасно, государь, – отвечает младший братик, но тут же добавляет: – Теперь я тебя так должен называть.

– К сожалению, да. Наш отец умер, и теперь государь – я.

Малыш Ричард начинает задирать дядюшку Глостера, цепляется к словам и ведет себя совершенно неподобающе. Реакцию герцога Глостера на эту эскападу можно только угадывать (внешне он снисходителен и сохраняет чувство юмора, но что делается у него внутри – большой вопрос), а вот Бекингем открыто умиляется:

Принцы Эдуард и Ричард, кардинал Борчер, герцог Бекингем, герцог Глостер

Герцог Глостер, принц Ричард, принц Эдуард, герцог Бекингем и другие

– Надо же, какой остроумный ребенок! Такой маленький – и уже такой лукавый, просто на удивление!

Глостер предлагает принцам проследовать в Тауэр.

– А мы с Бекингемом пойдем к вашей матушке и попросим ее встретить вас в Тауэре, – обещает он.

– А мы что, в Тауэр идем? – пугается младший брат.

– Так хочет милорд-правитель, – поясняет принц Уэльский.

– Я там спать не смогу, – хнычет младший.

– Почему? – спрашивает Глостер. – Ты чего-то боишься?

– Там призрак дяди Кларенса бродит. Бабушка сказала, его там убили.

– А я не боюсь мертвых дядей, – самоуверенно заявляет старший брат.

– Надеюсь, живых тоже? – добродушно улыбается герцог Глостер.

Мальчики уходят под фанфары (звуки труб), на сцене остаются Глостер, Бекингем и Кетсби. И тут выясняется, что умиление Бекингема остроумием и лукавством маленького Йорка было наигранным и притворным. Едва дети скрылись из виду, он заявляет:

– Я уверен, что это Елизавета подучила младшего мальчишку так непристойно насмехаться над вами, милорд.

– Само собой, – соглашается Глостер. – Бойкий, дерзкий, хитрый – весь в мать.

– Ладно, бог с ним. Давайте к делу, – говорит Бекингем и подзывает Кетсби: – Как ты думаешь, удастся нам убедить Гастингса, что для страны будет лучше, если на трон взойдет лорд Глостер, а не маленький принц Уэльский?

– Вряд ли, – качает головой Кетсби. – Гастингс очень любил короля, и принца любит. Не пойдет он против маленького Эдуарда.

– А насчет Стенли что скажешь?

– Он поступит так же, как Гастингс. Стенли всегда на него смотрит.

– Хорошо. Тогда сделаем так: иди-ка к Гастингсу, якобы ты пришел пригласить его на завтра в Тауэр поговорить о процедуре коронации, а сам осторожно прощупай, как он отнесется к идее короновать Глостера, а не принца Уэльского. Если увидишь, что ему эта идея нравится, расскажи все как есть. Если же почуешь, что он будет категорически против, – сворачивай разговор и уходи. И сразу же сообщи нам, какова была его реакция. Завтра мы соберем совет и поручим тебе важное ответственное дело.

– И еще добавь, – вставляет Глостер, – что куче злых врагов Гастингса, этим сторонникам Вудвиллов, завтра в Помфретском замке пустят кровь. Вот уж он порадуется! Может, даже миссис Шор покрепче поцелует.

Существует непроверенное мнение, что Элизабет Шор, официальная фаворитка короля Эдуарда, была и любовницей Гастингса. Похоже, Шекспир это мнение разделял.

– Ты уж постарайся как следует, Кетсби, – напутствует его Бекингем.

– Постараюсь изо всех сил, милорды, – обещает рыцарь.

– До конца дня дадите информацию? – уточняет Глостер.

– Дам, милорд.

– Имей в виду, мы оба вечером будем в Кросби.

Тут Бекингем начинает беспокоиться:

– А что будем делать, если Гастингс не захочет участвовать?

– Что делать? Голову отрубим ему – и всего де-лов, – невозмутимо отвечает Ричард Глостер. – Когда я стану королем, напомни, чтобы я тебе отписал графство Херифорд. Ты его заслужил. Ладно, пошли поужинаем, переварим еду и обсудим наш заговор.

Что за графство Херифорд (Херефорд)? Семейство Бекингемов когда-то получило эти земли по наследству, но поскольку дед и отец нынешнего Генри Стаффорда, герцога Бекингема, сражались за Ланкастеров и считались «изменниками», король Эдуард Четвертый, взяв под крыло осиротевшего малыша, земли-то прибрал в свой карман. Вот теперь Ричард, герцог Глостер, и обещает вернуть сподвижнику своему Бекингему его законное наследство.

Входит гонец.

Стучит в дверь дома Гастингса, зовет хозяина, объявляет, что у него сообщение от лорда Стенли.

Гастингс спрашивает, который час.

– Четыре скоро.

Гастингс, наконец, выходит из дома.

– Чего это лорду Стенли не спится ночью? – спрашивает он.

– Лорд шлет вам поклон и просит передать, что видел сон, будто вепрь сорвал у вас с головы шлем. Но это не все. Еще он велел сообщить, что сегодня будут проведены два разных собрания, и на одном из них будет принято такое решение, которое на втором собрании вас обоих подставит. Лорд Стенли говорит, что чует недоброе, и спрашивает вас, не хотите ли вы с ним вместе прямо сейчас уехать на север, подальше от неприятностей.

Гастингс ничуть не обеспокоен.

– Возвращайся к своему лорду и скажи ему, что это все полная фигня. На одном собрании мы с ним заседаем оба, а на другом будет заседать мой друг Кетсби. Если там будут приниматься какие-то опасные для нас решения, мы немедленно все узнаем, Кетсби нас не подведет. Так что пусть не беспокоится. И скажи Стенли, что верить снам – последнее дело. Мы с ним пойдем на заседание в Тауэр, и он увидит, что оснований для опасения нет никаких. Вепрь, которого он видел во сне, будет с нами очень даже ласковым.

И что это они все про вепрей толкуют? Да все просто: голова кабана, то есть того самого вепря, красуется на знамени Ричарда Глостера. Вепрь, срывающий с чьей-то головы шлем, вполне логично трактуется как «Ричард Глостер отрубит этому человеку голову». Понятно, что страшно.

Гонец обещает передать все в точности и уходит, но появляется Кетсби.

– Что-то вы рано встали, Кетсби, – замечает Гастингс. – Что нового в нашем королевстве?

– Да ничего хорошего, – отвечает рыцарь, – все с ног на голову, все разваливается. Если Ричард не возьмет управление на себя, страна рухнет.

Гастингс ушам своим не верит.

– Ты имеешь в виду, что Ричард должен стать королем?

– Ну да.

– Да я лучше сдохну, чем позволю такое! А что, Ричард действительно нацелился на корону?

– Действительно. И он уверен, что вы его поддержите. Он даже просил вам сказать, что всех ваших врагов – родственников королевы – сегодня казнят в Помфрете.

– Вот это хорошо, – радуется Гастингс, – вот за такое известие спасибо! Они меня всегда ненавидели и всячески вредили. Но за Ричарда я все равно голосовать не стану. Не могу я обездолить прямого наследника престола, лучше пусть меня казнят. Но как же хорошо! Все-таки дожил я до светлого момента, когда казнят людей, которые поссорили меня с королем! И знаешь что, Кетсби…

– Что?

– Еще неделька-другая – и я поквитаюсь еще кое с кем, кто и не ждет.

– Наверное, для него это будет полной неожиданностью, – осторожно предполагает Кетсби. – Тогда получится еще более болезненно.

– Еще как болезненно! – воодушевленно подхватывает Гастингс. – С Риверсом, Вогеном и Греем так уже получилось, и с этим тоже получится, хотя он пока уверен, что находится в полной безопасности, ну, как мы с тобой. Нам-то с тобой ничего не грозит, ведь мы в фаворе у Глостера и Бекингема.

– Да, оба герцога вас любят и очень высоко ценят, – говорит Кетсби, а про себя думает: «И голову твою воткнут тоже высоко».

Похоже, рыцарь Кетсби уверен, что Гастингса не только обезглавят, но и наденут его голову на кол и выставят в людном месте. Эта забава была обычной для англичан того времени.

– Ну, я хорошее отношение к себе честно заслужил, – самоуверенно заявляет Гастингс.

В этот момент появляется Стенли, и Гастингс обращается к нему с язвительной шуткой:

– А чего ж вы без рогатины? Вы же так боитесь вепря! Надо было вооружиться.

Но Стенли к шуткам не расположен, он встревожен и озабочен.

– Не нравится мне эта история с двумя разными заседаниями, – говорит он.

– Милорд, – отвечает Гастингс, – мне жить еще не надоело. Если бы я чувствовал хоть малейшую опасность для себя или для вас, неужели я сидел бы ровно?

– Те лорды, которые поехали за принцем в Ладлоу, тоже сидели ровно и чувствовали себя в полной безопасности, а где они теперь? В Помфрете, ждут казни. И все это меня очень пугает. Дай бог, конечно, чтобы я ошибался и дул на воду. Ну что, пора идти в Тауэр? Уже утро.

– Ничего не бойтесь, ведь я с вами, – ободряет его Гастингс. – А кстати, вы знаете, что этих господ в Помфрете сегодня оставят без голов?

– Не могу сказать, что меня это радует. Ладно, пойдемте.

Появляется рассыльный, и Гастингс отправляет Кетсби и Стенли вперед, обещая догнать их, как только поговорит с рассыльным.

Из короткого диалога Гастингса с рассыльным мы узнаем, что они давно знакомы и в последний раз виделись, когда Гастингса под стражей вели в Тауэр (вероятно, незадолго до начала действия пьесы, потому что в первом же акте Гастингс уже выходит из Тауэра, с него сняты все обвинения). В тюрьму его тогда определили «по наущенью злых родственников королевы», и сейчас Гастингс искренне радуется, что сегодня им всем отрубят головы. Он вручает рассыльному кошелек с деньгами и прощается с ним. Поскольку никакого поручения Гастингс рассыльному не дает, приходится делать вывод, что поручение давалось раньше и уже выполнено, но мы не знаем, в чем оно заключалось. Хотя, возможно, это был аванс за будущие услуги. Ну, посмотрим.

Рассыльный уходит, но появляется священник, которого Гастингс благодарит и обещает в субботу заплатить за последнюю службу. А тут и Бекингем нарисовался. Оживленненько так у них там с утра пораньше, если учесть, что вся сцена (не забываем про единство места и времени в классической драматургии) началась в 4 часа ночи.

– О, у вас тут священник! – говорит Бекингем. – А вам он зачем? Вам еще рано исповедоваться. А вот вашим друзьям в Помфрете он бы не помешал.

– Вы правы, я тоже о них подумал, когда священник пришел. Вы в Тауэр?

– Да, у меня там небольшое дельце, заскочу на пять минут.

– Я тоже туда, но я там обедать останусь.

«Ага, и ужинать тоже, только ты еще об этом не знаешь», – злорадно думает Бекингем, а вслух произносит:

– Тогда нам по пути, пойдемте вместе.

И они уходят.

Вопрос на засыпку: а зачем, собственно говоря, приходил священник? Ничего не сказал, ничего не сделал… Только для того, чтобы дать герцогу Бекингему основания для одной-единственной реплики? Кто как думает?

Входит Ретклиф со стражей, ведущей Риверса,

Грея и Вогена на казнь.

Для тех, кто уже забыл, напоминаю: Ричард Ретклиф (Рэтклифф) – рыцарь, приближенный Ричарда Глостера; Риверс – брат королевы, Энтони Вудвилл; Грей – Ричард Грей, один из сыновей королевы от первого брака; Воген – сэр Томас Воген, пожилой рыцарь, сторонник Вудвиллов.

Ретклиф указывает место, куда следует выводить узников.

– Что ж, сэр Ричард Ретклиф, сегодня ты увидишь, как умирают за долг, честь и верность королю, – говорит Риверс.

– Вы – проклятая шайка кровопийц! – кричит Грей. – Боже, убереги от них маленького принца!

– Вам жизнь так отомстит – взвоете, – сурово предупреждает немолодой Воген.

Но Ретклиф сохраняет хладнокровие.

– Кончайте базар, ваше время вышло.

Риверс произносит короткий монолог о Помфрете, кровавой тюрьме, за стенами которой пролито много крови, в том числе и королевской (имея в виду убийство короля Ричарда Второго, которое произошло именно в этом замке); Грей считает, что на них пало проклятье, наложенное Маргаритой Анжуйской за то, что они помогали Ричарду Глостеру в убийстве ее сына, Эдуарда Вестминстерского. (И снова этот каверзный вопрос о том, кто же все-таки убил принца. Никак автор пьесы не определится окончательно). Риверс добавляет, что Маргарита прокляла заодно и самого Глостера, и Бекингема, и Гастингса, и выражает надежду, что Господь ничего не забудет и их тоже покарает.

Ретклиф торопит приговоренных: время идет, пора расставаться с головами.

Узники обнимаются и прощаются «до новой встречи в небесах».

Уходят на казнь.

Входят Бекингем, Стенли, Гастингс, епископ Илийский, Ретклиф, Ловел и другие лорды и садятся за стол.

Здесь у нас целых два новых лица. Епископ Илийский – это Джон Мортон, который был сторонником Ланкастеров, потом переметнулся на сторону Йорков, верно служил королю Эдуарду Четвертому, особенно помогал в переговорах с Францией. С Ричардом Глостером отношения у епископа были натянутыми: Ричард вообще не склонен был особенно доверять перебежчикам, Мортона же настораживали личностные качества герцога Глостера.

Френсис Ловел (Ловелл) – примерно то же, что Ретклиф и Кетсби. Он был незнатного происхождения, но благодаря верности и преданности получил титул виконта и позицию советника при Ричарде Глостере. В общем, были такие «Три товарища». Азимов в «Путеводителе по Шекспиру» приводит даже стишок, который ходил в то время по Англии: «Крыса, Кот и Пес Ловел правят всей Англией под началом Борова». Крыса по-английски Rat (начало имени Ретклиф), Кот – Cat (Кетсби), Боров – сам Ричард Глостер, на знамени которого красовалась голова кабана. Для Ловел буквенной аллюзии не нашлось, поэтому его поименовали просто Псом Ловелом.

Собрание открывает Гастингс.

– Господа, мы собрались здесь, чтобы назначить день коронации.

– А для коронации все готово? – спрашивает Бекингем.

– Все готово, – докладывает Стенли. – Осталось только дату определить.

Епископ Илийский предлагает провести коронацию прямо завтра, ему кажется, что день будет подходящим.

– А каково мнение правителя? – спрашивает Бекингем. – Кто-нибудь из присутствующих знает, что думает по этому поводу герцог Глостер?

Напоминаю для рассеянных: король Эдуард Четвертый перед смертью назвал своего брата Ричарда Глостера правителем и лордом-протектором при малолетнем короле.

– Вам, Бекингем, проще всех было бы узнать, – подсказывает епископ.

– Кому? Мне? – делано удивляется Бекингем. – Да вы что? Мы с герцогом Глостером знакомы только шапочно, друг друга узнаем в лицо, но не более того. Так что его мнение мне не известно. Лорд Гастингс, вы же с ним дружите.

– Ну, ко мне герцог действительно хорошо относится, – отзывается Гастингс, – но я про день коронации у него не спрашивал, а сам он мне ничего не говорил о том, какой день для него предпочтительнее. Так что вы называйте дату, а я проголосую за герцога, надеюсь, он не обидится на меня за это.

А тут и сам Глостер входит. Веселенький такой, благостный.

– Извините за опоздание. Проспал. Надеюсь, мое отсутствие ничему не помешало, и дела обсуждаются своим чередом.

– Если бы вы сейчас не пришли, вместо вас голосовал бы Гастингс, он сказал, что вы не будете в претензии, – немедленно проинформировал правителя Бекингем.

Глостер в ответ отпускает весьма двусмысленную реплику:

– Только Гастингс мог на такое решиться. Он меня любит и хорошо знает.

Гастингс расплывается в благодарной улыбке:

– Спасибо, милорд.

Затем Ричард для чего-то вспоминает, какую прекрасную клубнику он недавно видел в саду у епископа Илийского, и просит сейчас же за ней послать. Естественно, епископ тут же уходит, чтобы отдать соответствующие распоряжения.

– Отойдем на пару слов, – говорит Глостер Бекингему и отводит его в сторонку. – Кетсби поговорил с Гастингсом, там полный облом: Гастингс скорее сдохнет, чем согласится отнять трон у королевского сына.

– Понял. Выйдите, я почти сразу выйду за вами, там и поговорим.

Глостер и Бекингем уходят, высокое собрание продолжается без них.

– В принципе можно проводить коронацию и завтра, – говорит Стенли, которому, судя по всему, поручали заниматься оргвопросами, – но есть небольшие недоработки. Если немного сдвинуть дату, то все будет готово просто идеально.

Возвращается епископ Илийский и видит, что Глостера в зале нет.

– А где же правитель? Я за клубникой послал…

– Сегодня герцог в хорошем настроении, – говорит Гастингс ни к селу ни к городу, поскольку никто его об этом не спрашивал и настроение Ричарда не обсуждалось. – Наверное, его что-то очень порадовало. У герцога вообще все на лице написано, и сразу можно определить, с любовью он относится к человеку или со злобой.

– И что вы сегодня видите на его лице? – интересуется Стенли. – Что ваше сердце подсказывает?

– Сегодня он ни на кого из нас не сердится. Если бы сердился – по глазам было бы видно, – уверенно отвечает Гастингс.

– Дай бог, чтобы вы не ошибались, – вздыхает Стенли.

Входят Глостер и Бекингем.

– Ну-ка скажите мне, какое наказание следует назначить тому, кто пытается меня убить или подорвать мое здоровье колдовством? – свирепо вопрошает Ричард.

Нам становится понятно, что во время коротких тайных переговоров Глостер и Бекингем придумали какую-то каверзу.

– Кто бы он ни был – он заслуживает смерти! – решительно выступает Гастингс.

– Отлично! Тогда смотрите: у меня рука сохнет, не слушается. Думаете, почему? Потому что эта ведьма, жена нашего покойного короля, вместе с его шлюхой, этой Шор, наложили на меня колдовство!

Герцог Глостер обвиняет королеву Елизавету и Джейн Шор в колдовстве

Гастингс растерян. Ведь Элизабет Шор была любовницей не только короля, но и самого Гастингса (так, по крайней мере, считают Шекспир и некоторые историки), и это обвинение бьет по нему самому. Правда, крайне маловероятно, что Гастингс посмел бы вступить в интимную связь с официальной фавориткой еще здравствующего короля. Если их роман и имел место, то только после смерти Эдуарда Четвертого, а прошло-то времени всего ничего: пока отряд доехал до Уэльса да пока вернулся с принцем. Максимум пара недель. Хотя, конечно, все бывает в этой жизни. На самом деле король скончался в апреле 1483 года, а коронацию маленького принца назначили на конец июня, но у Шекспира время перепутано и сжато, поэтому события в пьесе частенько входят в противоречие с историческими реалиями. К слову заметить, миссис Шор ни в чем себе не отказывала и была в разное время любовницей не только короля Эдуарда и его ближайшего соратника Гастингса, но и пасынка короля, того самого Томаса Грея, маркиза Дорсета, который действует в пьесе. Одним словом, ложилась поближе к трону.

Портрет Джейн (Элизабет) Шор (1790)

Гастингс растерян, он не понимает, что происходит, и не знает, как правильно реагировать.

– Ну, если они действительно это сделали… – невнятно блеет он.

Ричард Глостер блестяще ведет свою партию:

– Как это «если»?! Что значит «если»?! Ты предатель! Ты покровитель гнусной шлюхи! Голову тебе надо отрубить! Да мне кусок в горло не полезет, пока мне не принесут твою голову! Ретклиф, Ловел, займитесь. Все, кто меня здесь уважает, идемте за мной.

Уходят все, кроме Гастингса, Ретклифа и Ловела.

Гастингс в ужасе.

– И почему я, дурак, не прислушался к Стенли, когда он рассказал свой сон про вепря! И мой конь три раза спотыкался, пока я ехал в Тауэр, а перед самыми воротами встал на дыбы! Все приметы говорили: опасность, опасность, а я так верил, что Глостер хорошо ко мне относится и мне ничто не угрожает… И еще радовался, что моих врагов сегодня казнят в Помфрете, а я тут в полном шоколаде. И ведь священник приходил, а я не исповедовался. Вот когда меня настигло проклятие Маргариты Анжуйской!

Ретклиф по-военному хладнокровен и циничен:

– Давай быстрей исповедуйся, а то герцогу пора обедать, а он же сказал, что куска не проглотит, пока твою голову ему не принесут.

Гастингса уводят на казнь

с горечью произносит Гастингс и предрекает:

Стало быть, Гастингсу сейчас отрубят голову, и больше он в пьесе не появится. А у нас, между прочим, вопросы остались. За какие услуги Гастингс платит рассыльному? Если это не имеет значения, то зачем вообще нужна была эта сцена и этот диалог? С кем Гастингс намеревался поквитаться через неделю-другую? Против кого он замышлял месть?

Если личность его врага тоже не имеет значения, то можно предположить, что Шекспир просто хотел добавить красок в характер этого персонажа, обозначить его мстительность и коварство. Ладно, допустим. Но для чего был рассыльный? И зачем приходил священник?

Вопросы без ответа…

Входят Глостер и Бекингем в заржавленных, очень плохих доспехах.

– Бекингем, у тебя как с актерским мастерством? Сумеешь сделать вид, что ты ополоумел от страха? – спрашивает Ричард Глостер.

– Да легко! Так изображу, что весь Голливуд будет нервно курить в углу. А где Кетсби? Ушел?

– Вон он идет вместе с лорд-мэром.

Входят лорд-мэр и Кетсби.

И наши герцоги начинают разыгрывать спектакль. Бекингем якобы дрожащим голосом пытается что-то объяснить главе города, в то время как Ричард отдает приказания, свидетельствующие о том, что всем грозит опасность и нужно немедленно организовать оборону. «Спустить подъемный мост!», «Гляди назад и защищайся, – враг!».

Входят Ретклиф и Ловел с головой Гастингса.

Глостер устраивает показной «плач Ярославны»:

– Как я его любил! Как я ему доверял! Какой хороший был человек! Ведь кроме его связи с миссис Шор – ни единого пятнышка на репутации! Это же надо так уметь притворяться, что никто не заметил его подлого двуличия!

Бекингем поддакивает:

– Да уж, он был самым скрытным и лукавым изменником на свете. Вы только представьте: он ведь собирался сегодня прямо на совете убить меня и герцога Глостера.

Лорд-мэр поражен в самое сердце:

– Неужели он мог такое задумать?

– А неужели вы думаете, что мы просто так его казнили, ни за что? – парирует Глостер. – Нас вынудила к такой мере только крайняя опасность для наших жизней и для Англии в целом.

– Ну, если так, то вы, конечно, поступили совершенно правильно. И Гастингс заслужил смерть, и другим изменникам неповадно будет. Вот с тех пор, как он связался с миссис Шор, я от него не ожидал ничего хорошего.

Ричард Третий в исполнении актера Джорджа Фредерика Кука (1756–1812)

– Мы хотели, чтобы вы присутствовали при казни, – продолжает нагло врать Ричард, – но вот мои ребята что-то поторопились, не дождались вас. А мы планировали, что вы сами услышите признания Гастингса и его объяснения, как он нам изменил и почему, и потом расскажете всем гражданам, чтобы не было никаких слухов и сплетен, а то ведь народ – он такой, сразу все переврет и придумает, чего не было.

– Что вы, что вы, – машет руками лорд-мэр, – я вам верю, герцог. Если вы сказали – значит, именно так все и было. Я всем скажу, что вы поступили правильно и честно.

Бекингем на всякий случай еще раз выражает надежду, что лорд-мэр донесет до общественности именно ту информацию, которую только что огласили.

Лорд-мэр уходит.

– Давай за ним, – говорит Глостер Бекингему. – Он пошел в ратушу, там полно народу, ты смешайся с толпой и начни словно невзначай распространять слух, что дети короля Эдуарда – ублюдки незаконнорожденные. Во-первых, все знают, что Эдуард был жутким бабником, лез под каждую юбку, но людям надо об этом напомнить. Во-вторых, шепни, что сам Эдуард тоже был бастардом, потому что когда мать его рожала, наш отец сражался во Франции. И вообще Эдуард на него не похож, не йорковской он породы.

В этом монологе сомнительно все от первого до последнего слова. Какое отношение к законности происхождения принцев имеет похотливость их отца? Никакого. То есть на самом деле имеет, конечно, но в монологе об этом не сказано. Принцы рождены в законном браке, а у их папы были многочисленные любовницы. Ну и где связь? Об этой связи мы с вами поговорим чуть позже. Дальше: разговоры о том, что Эдуард Четвертый был рожден не от Ричарда Йоркского, а от лучника, действительно были, и этот аргумент в самом деле использовался для того, чтобы поставить под вопрос право Эдуарда быть королем. Но! Использовался он в первый раз задолго до событий, происходящих в пьесе, графом Уориком и Джорджем Кларенсом. Если Эдуард – бастард, то корона автоматически переходит к следующему по старшинству брату, то есть к Джорджу, и именно этим Уорик и переманил когда-то Кларенса на свою сторону: пойдешь за мной – я тебя сделаю королем. Джордж, конечно, доверился опытному кузену, недаром же за Ричардом Невиллом, графом Уориком, закрепилось прозвище «Делатель королей». Уж что он умел – то умел, не отнимешь и не оспоришь. В его резюме и Генрих Шестой, и Эдуард Четвертый, а в планах стояли Джордж Кларенс и Эдуард Вестминстерский (с кем больше повезет). Ричард же берет на вооружение аргумент, ранее использованный, и пускает его в дело во второй раз, что вполне соответствует историческим фактам. Но позиция Ричарда Глостера ущербна по другим причинам. Если Ричард Йоркский отсутствовал в Англии в момент рождения сына Эдуарда, то это совершенно не означает, что он отсутствовал и в момент зачатия, а об этом Ричард почему-то ничего не говорит. Кроме того, если муж герцогини отсутствовал дольше положенных девяти месяцев до рождения сына, то почему он первым не усомнился в собственном отцовстве? Должен был, но ведь не усомнился! Получается, аргумент-то не очень надежный: сплетни породить может, а вот доказательством не является.

– Только выражения выбирай деликатно, – напутствует Бекингема Ричард. – Все-таки моя мать еще жива.

Тоже неоднозначная реплика. Азимов, например, считает, что эти слова выдают любовь Ричарда Глостера к матери, герцогине Йоркской. Сын не хочет ее ранить и предавать позору. А вот я с Азимовым не согласна. В переводе Анны Радловой указанная реплика звучит так: «Но этого касайтесь осторожно: вы знаете, что мать моя жива». Если слово «осторожно» трактовать как «деликатно», то – да, можно считать, что Азимов прав. Если же «касайтесь осторожно» означает «подавайте информацию аккуратно, так, чтобы вас не обвинили в клевете и диффамации», то смысл кардинально меняется. Мать-то действительно жива, и если до нее дойдут такие сплетни – клеветникам мало не покажется. Тогда выходит, что Ричард не материнские нервы бережет, а охраняет собственную шкуру. Впрочем, те, кто этим моментом заинтересуется, вполне могут сами прочесть английский оригинал и сделать самостоятельные выводы. Или, на худой конец, сравнить разные переводы, ведь их немало.

Бекингем обещает проделать все в лучшем виде:

– Так сыграю, что «Оскара» дадут.

– Хорошо. Когда все получится – тащи всех в Бейнардский замок, я там буду общаться с епископами и всякими учеными.

– Ну, тогда я пошел. Думаю, часам к трем или к четырем вы уже получите от меня вести из ратуши.

Бекингем уходит.

Так-с, Бейнардский замок, значит. И почему же Ричард назначил свидание Бекингему именно там? Замок старинный, его и разрушали, и восстанавливали, и перестраивали. В данном случае важно то, что в период Войны Алой и Белой розы этот замок стал резиденцией Йорков и именно в нем был провозглашен королем Эдуард Четвертый. То есть Ричард Глостер собрался туда явно не случайно, имея за пазухой очередной коварный замысел.

Глостер посылает Ловела за неким Шоу, а Кетсби – за братом Пенкером, и велит обеспечить явку обоих в Бейнардский замок через час. Разбираемся, кто тут есть кто. В те годы лорд-мэром Лондона был сэр Эдмунд Шоу. Получается, Ловел должен идти за ним и приглашать в Бейнардс? Но следом за ним, во-первых, уже пошел Бекингем, а во-вторых, лорд-мэр направился в ратушу, чтобы оповестить горожан о справедливом возмездии, настигшем предателя Гастингса. Дело важное, ответственное, торопливость может только помешать, тем более у Бекингема такое задание, что чем дольше лорд-мэр продержит народ в ратуше и вокруг нее, тем лучше для успешного распространения нужных слухов. Если этот загадочный Шоу должен уже через час быть в Бейнардском замке, то указания, которые раздает Ричард Глостер, выглядят противоречащими друг другу. Но нет, речь, оказывается, идет не о лорд-мэре, а о его брате, докторе богословия Ральфе Шоу. Он, как и монах по имени Пенкер, – исторические персонажи, монахи-августинцы, известные проповедники, публично подтвердившие, что дети Эдуарда Четвертого являются незаконнорожденными и права на престол не имеют.

Ловел и Кетсби уходят выполнять поручения, Ричард же строит дальнейшие планы. Теперь ему нужно решить две задачи. Первая – разобраться с детьми своего брата Джорджа Кларенса; вторая – обеспечить полную изоляцию маленьких принцев, детей Эдуарда Четвертого, чтобы ни одна живая душа к ним не допускалась. Ладно, с принцами более или менее понятно, но при чем тут дети Кларенса? А вот при том. Вы же помните порядок наследования короны: сначала старший сын, если умер – то его потомки мужского пола, потом средний сын и его потомки-мальчики, а потом уже и младший сын. Эдуард Четвертый умер, следующие в очереди – его сыновья Эдуард и Ричард, за ними идет Джордж Кларенс, который тоже уже умер, но вместо него в очередь встают его дети, а уж только за ними придет черед Ричарда Глостера. Долго ждать-то придется! А ждать герцог Глостер не желает. Детей Эдуарда объявить бастардами и лишить их права на трон – первый этап. Убрать с пути следующих за ними детей Джорджа – второй этап. И тогда он – король!

Входит писец с бумагой в руке.

В этой сцене нет ничего, кроме монолога писца. Бумага, которую он держит, – приговор лорда Гастингса. Длинный, объемный, красиво переписанный набело. «Заметьте, как подстроено все ловко», – озадаченно рассуждает писец. Ну в самом-то деле, на переписывание у него ушло одиннадцать (!) часов, черновик писцу принес Кетсби «прошлой ночью», а сколько времени ушло на сам этот черновик? Уж точно никак не меньше тех же одиннадцати часов. Итого на всю бумагу – как минимум 22 часа, то есть сутки. И при этом еще пять часов назад лорд Гастингс был жив, спокойно гулял на свободе с чистой совестью, и никто его ни в чем не обвинял. Как это вообще может быть? По всему выходит, бумагу подготовили сильно заранее и втайне от всех. Если Гастингс ничего о ней не знал, значит, не было и суда. А разве приговор может быть без суда?

– Нас держат за идиотов, – ворчит писец, – за лохов и за быдло. Неужели они там, во власти, думают, что могут так нагло врать и мы ни о чем не догадаемся? С другой стороны, мы все видим, все понимаем, но вякать не смеем.

Как странно… Пять веков прошло, а ничего не меняется…

Входят с одной стороны Глостер, с другой – Бекингем.

– Ну как? – спрашивает Ричард Глостер. – Что горожане говорят?

– Прикиньте: ничего не говорят, – удрученно отвечает Бекингем.

– Но ты им сказал, что дети Эдуарда – ублюдки?

– Да сказал я все! И про брачный договор с французской принцессой говорил, и про тайный брак с леди Люси, и о том, что Эдуард был сволочью, насильником и совсем не похож на вашего отца, а вы, дескать, вылитый отец, и такой же отважный и умный, как он, и вообще вы хороший человек, щедрый, добродетельный. В общем, не упустил ничего, что могло быть вам на пользу, честное слово. А в конце предложил всем, кто хочет лучшей жизни для нашей страны, кричать: «Да здравствует король Ричард!»

– Ну? А они что? – нетерпеливо спрашивает Глостер. – Кричали?

– Молчали, будто воды в рот набрали. Бледные все, друг на друга посматривают и ни слова не говорят.

Здесь мы сделаем небольшую паузу в рассказе Бекингема и кое-что уточним. Объявить ребенка бастардом можно было не только потому, что его отцом являлся не законный муж матери, а кто-то еще. Мать и отец могут быть «правильными», а вот сам их брак – недействительным, и рожденные в этом браке дети тоже считаются незаконнорожденными. Именно этим основанием и пользуются в данном случае герцоги Глостер и Бекингем. До того, как Эдуард Четвертый женился на Елизавете Вудвилл, он собирался вступать в брак с французской принцессой Боной Савойской, и граф Уорик долго вел очень непростые переговоры, утрясая детали брачного договора. Договор был подписан, и вдруг Уорик узнает, что пока он колотился и старался, юный Эдуард женился по собственному усмотрению. Это, конечно, подпортило отношения с королем Франции, но не смертельно. Однако ж сам факт подготовки брачного соглашения вполне можно было подавать как свидетельство твердого намерения вступить в брак, а коль так, то любой другой брак должен считаться незаконным, если нет письменного доказательства того, что все стороны согласны с расторжением помолвки. Кроме того, нашлись свидетельства того, что Эдуард Четвертый, большой охотник до женского пола, имел обыкновение фиктивно жениться на тех девушках, которые отказывали ему в близости без штампа в паспорте. Изображал тайное венчание, приглашал «своего» священника, просил никому не говорить, короче, понятно. И ходили упорные разговоры о как минимум двух таких тайных браках короля, состоявшихся до его женитьбы на Елизавете Вудвилл: с Элеонорой Батлер, дочерью графа Шрусбери, и с леди Элизабет Люси. Именно о Люси и упоминает Бекингем в своей речи. Если был предыдущий тайный брак, то женитьба на Елизавете недействительна, и все дети Эдуарда и Елизаветы, таким образом, автоматически становятся бастардами и не могут претендовать на корону.

Возвращаемся к рассказу Бекингема.

– Ну вот, значит, стоят они, молчат. Я мэру говорю, мол, что это у вас народ такой не активный, плохо работаете с населением, а он в ответ: «Так они вас не слышат, тут нужен глашатай». Я ему велел самому все людям сказать, чтобы было громко, внятно и авторитетно. А он как болванчик, тупо повторил мои слова, даже от себя ничего не добавил. Стоит и выдавливает из себя: «герцог то», «герцог се»… Когда он закончил, мои люди сразу подключились, начали шапки вверх бросать и кричать: «Король наш Ричард!» Но получилось жидковато, честно говоря, их же не много там было. В общем, я выжал из ситуации все, что мог, сказал: «Друзья и граждане, спасибо! Ваши аплодисменты и восторженные крики – это знаки любви и признания нашего Ричарда». На этом все, я ушел.

– Вот глыбы безъязычные! – злится Ричард. – Неужели так и молчали?

– Молчали, – подтверждает Бекингем.

– Ладно. Лорд-мэр со своими людьми придет сюда?

– Обещал скоро быть. Значит, так, герцог: изображайте страх, а когда они придут – не соглашайтесь сразу же разговаривать с ними. Возьмите в руки молитвенник, встаньте между двух священников и делайте вид, что беседуете с ними о высоком. Будут просить вас взять власть – отказывайтесь, как девственница от секса, но точно уловите момент, когда пора соглашаться. Всё поняли?

– Ну, если вы будете просить меня так же упорно, как я буду отказываться, то мы быстро договоримся, – цинично усмехается Глостер.

– Бегите на галерею! – шипит Бекингем. – В ворота стучится лорд-мэр.

Глостер уходит (мы же помним, что разговор происходит во дворе замка, а герцогу нужно сделать вид, что он всецело поглощен молитвами о благе страны и разговорами о божественном).

Входят лорд-мэр и горожане.

Бекингем приветствует их и говорит, что сам тоже ждет, не согласится ли герцог их принять. Тут появляется Кетсби, соответствующим образом проинструктированный.

– Ну что? – спрашивает его Бекингем. – Что сказал милорд? Он нас примет?

– Милорд очень просит вас зайти завтра или послезавтра. Сейчас он очень занят, он предается святым размышлениям в обществе преподобных отцов, и ему не хотелось бы прерывать свои благочестивые занятия ради мирских дел.

Как по нотам! Сценарий хорошо написан, все отрепетировано.

– Передайте герцогу, пожалуйста, что пришел лорд-мэр с горожанами, у них важное дело и серьезный разговор, – говорит Бекингем.

– Ладно, сейчас передам, – послушно отвечает Кетсби и уходит.

– Вы видите, до какой степени наш герцог не похож на покойного короля! – начинает петь Бекингем. – Он не валяется в койке с бабами, а молится, стоя на коленях, он проводит время не с парой куртизанок, а с двумя монахами. Если бы у нас был такой король, Англия бы горя не знала! Но, боюсь, нам Глостера не уговорить.

– Будем надеяться, что он согласится, – говорит лорд-мэр.

– А вот я боюсь, что откажется, – возражает Бекингем.

Возвращается Кетсби.

– Ну? Что сказал герцог?

– Он очень удивился, что пришла такая толпа граждан. Он не понимает, зачем вы все пришли, и боится, что вы затеяли что-то дурное.

Бекингем принимается бить себя в грудь:

– Да как герцог мог подумать, что я приведу к нему людей со злым умыслом! Клянусь, что мы сюда пришли с чистым сердцем! Идите к герцогу и объясните ему.

Когда Кетсби снова уходит (гоняют бедолагу туда-сюда, бессердечные!), Бекингем продолжает лить елей:

– Вот что значит набожная душа! Как начнут молиться – так их не оторвешь от четок.

Наверху (на галерее) появляется Глостер между двумя епископами.

Тут уже спектакль разворачивается в полный рост. Бекингем умиляется благочестию герцога, герцог Глостер просит извинить его за то, что не сразу принял посетителей, увлекшись молитвами, и спрашивает, не обидел ли чем горожан и не жаловаться ли они пришли.

– Да, обидели, – заявляет Бекингем. – Вы всех нас обидели тем, что собираетесь передать трон в руки недостойных людей, которые погубят нашу страну. Англия катится в тартарары, и вы должны взять правление в свои руки и спасти нас всех от катастрофы. Вы – королевской крови, вы – достойный наследник, и вы должны править державой.

Бекингем и другие просят герцога Глостера стать королем

Глостер ломается, как свинья на веревке.

– Даже и не знаю, как лучше поступить: промолчать или высказать вам, насколько вы неправы? – затягивает он. – Если промолчу, вы решите, что я надменный и гордый, принимаю ваше предложение молча, а я ведь на самом деле его не принимаю. Если выскажусь – вы обидитесь, что я отказываю вам. Ладно, придется все-таки объясниться. Спасибо за доверие, но я не заслужил. Даже если бы трон был совершенно свободен и не было бы никаких препятствий, я все равно отказался бы, ибо недостоин. «Так нищ я духом, а мои пороки так велики и так многообразны!» Одним словом, не такой уж я хороший, чтобы быть королем. «Я слишком слаб, чтоб вам помочь в нужде». У нас есть юный принц, он подрастет и с достоинством примет власть. А меня увольте.

– Милорд, – возражает Бекингем, – вы очень совестливы, и мы это уважаем. Но ваши доводы не имеют силы. У нас фактически нет принца, законного наследника. Ваш брат Эдуард был тайно женат на леди Люси, ваша матушка может это подтвердить. Потом он обручился с принцессой Боной Савойской. Жалкая стареющая вдова Елизавета Вудвилл всех оттеснила, коварством влезла в душу королю и женила на себе неопытного пылкого юношу. Фактически она вынудила его пойти на двоеженство, и рожденные в их браке дети не могут считаться законнорожденными. Просим, милорд, возьмите на себя управление страной.

Лорд-мэр и Кетсби тоже не молчат, вставляют по реплике, чтобы не получилось, что они не просят. Но соглашаться, видимо, еще рано, потому что Глостер продолжает упорствовать:

– Зачем мне эти проблемы? Я не создан для трона. Мне бы чего попроще… Не обижайтесь, пожалуйста, но – нет.

Тут Бекингем выбрасывает козырную карту, чтобы дать Глостеру понять: пора.

– Мы понимаем, как сильно вы любите маленького принца Эдуарда, ведь он ваш племянник, сын вашего родного любимого брата. Конечно, ваше нежное женственное сердце не позволяет вам отнимать трон у мальчика. Но имейте в виду: королем Эдуарду не бывать! Если вы откажетесь – мы кого-нибудь другого посадим на престол, но не принца Уэльского, и пусть потом все говорят, что Йорки бросили страну на произвол судьбы. Не хотите – как хотите, мы уходим. «К чертям все просьбы!»

С этими словами Бекингем гордо разворачивается и уходит вместе с горожанами.

– Что вы стоите?! – в отчаянии восклицает Кетсби. – Верните их и говорите, что согласны.

– Ваш отказ – настоящая беда для всей Англии, – вторит ему еще один из приближенных Глостера.

– Вы хотите столько забот на меня взвалить… Ладно, – вздыхает Ричард, – зовите их обратно, так и быть. Хоть и не хочется мне быть королем, но они уж так просят, так просят… А сердце не камень.

Когда возвращаются Бекингем, лорд-мэр и горожане, Ричард объявляет:

– Вы решили доверить мне власть. Я не хочу ее, но придется принять на себя бремя, ибо больше некому. Только имейте в виду: если из-за этого начнутся всякие разговоры и злословие в мой адрес, вам придется защищать меня от клеветы и бесчестья при помощи оружия и репрессий. Я рискую своей репутацией, так что вы уж, будьте любезны, соответствуйте. Ох ты боже мой, мне все это совсем не надо… Ну сами видите.

– Видим-видим, – кивает лорд-мэр. – И сами видим, и остальным скажем.

Бекингем радостно поздравляет Ричарда.

– Да здравствует король английский Ричард! Не возражаете, если мы завтра вас коронуем?

– Коронуйте когда хотите, – безучастно отвечает Ричард Глостер. – Раз уж все равно решили, то какая теперь разница.

Все прощаются до завтра, причем Ричард не забывает упомянуть, что он сейчас вернется «к набожным занятьям». Ну чисто святой!

Входят с одной стороны – королева Елизавета, герцогиня Йоркская и маркиз Дорсет; с другой – леди Анна, герцогиня Глостерская, с леди Маргаритой Плантагенет, маленькой дочерью Кларенса.

Судя по тому, что леди Анна уже названа герцогиней Глостерской, Ричард Глостер успел на ней жениться. Интересно, когда? В первом акте он отсылает ее в Кросби и велит ждать его там, в дальнейшем нет никаких упоминаний, что он туда вообще ездил, и ни один из персонажей даже не заикается о том, что Ричард женат.

Герцогиня Йоркская, она же Сесилия Невилл, мать Ричарда, радуется, увидев внучку Маргариту и невестку Анну: она уверена, что те направляются в Тауэр, чтобы приветствовать принцев, сыновей покойного Эдуарда Четвертого. Анна подтверждает и ей, и Елизавете Вудвилл, что идет в Тауэр поздравить «благородных принцев наших». Все дамы веселы и счастливы, а завидев коменданта Брекенбери, справляются о самочувствии и настроении принцев.

– Мальчики здоровы, – сдержанно отвечает комендант, – но пустить вас к ним я, к сожалению, не могу. Так приказал король.

– Король? Какой король? – не понимает Елизавета.

– Простите, я оговорился: лорд-протектор… – мнется Брекенбери, понимая, что ляпнул явно лишнего.

Елизавета прекрасно понимает, о ком идет речь, поэтому в следующей реплике даже не называет Глостера по имени, ограничиваясь местоимением «он»:

– Он не король и не может быть королем! Какое право он имеет запрещать мне видеться с детьми? Я мать, и запретить мне никто не может!

– А я – бабушка, и тоже хочу видеть мальчиков, – добавляет герцогиня.

– А я – тетка, – вступает леди Анна. – И я тоже их люблю. Давай веди нас к детям. Под мою ответственность.

О том, что она супруга короля и имеет право приказывать, Анна отчего-то не упоминает. Скромная? Или не в курсе политических устремлений мужа?

Но Брекенбери не поддается.

– Простите, дамы, не могу. У меня приказ. Я связан клятвой.

И уходит.

Появляется Стенли и говорит леди Анне, что ей давно пора быть в Вестминстере, где Ричарда и ее саму будут венчать на царство, то есть короновать.

Елизавета в ужасе, Анна тоже не отстает, для нее новость оказывается неожиданной. (Верите, что так может быть?) Маркиз Дорсет бросается к матери, пытается успокоить.

– Не трать слова, – торопит его Елизавета, – беги отсюда, пока с тобой тоже не расправились. Отправляйся на материк, к Ричмонду, здесь оставаться опасно, слишком много трупов легло за последнее время. Не дай сбыться проклятию Маргариты Анжуйской, которая напророчила, что я всех детей похороню при жизни.

Елизавету полностью поддерживает лорд Стенли:

– Мудрый совет, – говорит он. – Я напишу сыну письмо, возьмете с собой. Поторопитесь, маркиз, не теряйте время.

«К Ричмонду беги» и «Я сыну напишу». О чем же речь? Вернее, о ком? О Генрихе, графе Ричмонде, сыне Маргариты Бофор и ее второго мужа Эдмунда Тюдора. А поскольку Маргарита Бофор в данный исторический момент является супругой лорда Стенли, то Генрих Тюдор, граф Ричмонд – его пасынок. Генрих уже 22 года находится в изгнании, а его матушка леди Бофор давным-давно считает, что место ее сыночка не где-нибудь, а на английском престоле. Почему? Да потому, что Эдмунд Тюдор – сын Екатерины Валуа и Оуэна Тюдора, проще говоря – единоутробный братец короля Генриха Шестого, и если уж кто-то должен наследовать английский трон после несчастного безумного Генриха, так именно граф Ричмонд, а не какие-то там Йорки, отстоящие по родству намного дальше от короля. Сама леди Бофор – потомок третьего по старшинству сына Эдуарда Третьего Плантагенета, а Йорки – потомки четвертого сына, так что и по линии матери Генрих Тюдор должен иметь преимущественное право на корону.

Герцогиня Йоркская в отчаянии причитает, сожалея о том, что ее «проклятая утроба… выкинула василиска в мир». Типа «лучше б я Ричарда не рожала». Стенли просит леди Анну поторопиться: коронация скоро начнется.

– Лучше бы мне умереть до того, как я услышу: «Боже, храни королеву!» – с горечью говорит Анна.

Елизавета ей искренне сочувствует, а Анна сетует на свою слабость, вспоминая, как Ричард Глостер «в столь краткий срок медовыми словами» овладел ее женским сердцем, хотя встретились они при печальных обстоятельствах и Анна знала, что он прямо причастен к смерти ее мужа и свекра.

Елизавета, Анна, Дорсет и старая герцогиня тепло прощаются, жалея друг друга и желая друг другу удачи. Герцогиня отправляет Дорсета к графу Ричмонду, Анну – на коронацию, Елизавету – назад в аббатство.

– А мне пора в могилу, – печально говорит она. – Восемьдесят лет, зажилась уже, пришло время отдохнуть. Радостные минуты быстротечны, зато горькие тянутся долго.

Вообще-то Шекспир несколько просчитался: Сесилия Невилл родилась в 1415 году, и к моменту смерти Эдуарда Четвертого в 1483 году ей было всего 67 лет. Умерла она действительно в 80 лет, но это случилось только в 1495 году.

Елизавета просит свекровь еще немного постоять вместе с ней перед Тауэром.

– Давайте побудем здесь, хоть на камни посмотрим, будем представлять, как там наши мальчики… Эти каменные стены видели столько крови и жестокости, будем надеяться, что к моим сыновьям они будут милосердны.

Входят Ричард, одетый как король, с короной на голове;

Бекингем, Кетсби, паж и другие.

Ричард, опираясь на руку Бекингема, садится на трон.

– По твоему совету и с твоей помощью я стал королем. Как думаешь, надолго? – коварно спрашивает Ричард.

– Надеюсь, навсегда, – отвечает Бекингем.

– Ну что ж, испытаю тебя на верность, герцог. Маленький принц Эдуард жив. Ты меня понял?

– Скажите, милорд… – начинает Бекингем неуверенно, но Ричард обрывает его:

– Я уже сказал. Хочу быть королем.

– Да вы же и так король!

– Я-то король, это да. А вот Эдуард пока жив.

Но Бекингем упорно не желает понимать столь прозрачный намек.

– Да, это правда, он жив.

– Это плохо, – многозначительно произносит Ричард. – Ты что, совсем тупой? Тебе прямым текстом сказать? Я хочу, чтобы ублюдки умерли. И чтобы это выполнено было как можно скорее. Ты меня понял? Отвечай быстро, коротко и по существу.

– Как вашему величеству угодно, – сдержанно отвечает Бекингем, никак не давая понять, что он вообще думает по этому поводу.

– Достал ты уже со своей ледяной учтивостью! Скажи прямо: ты согласен на их смерть или нет?

– Я не готов сразу ответить, мне нужно подумать, – говорит Бекингем и уходит.

Кетсби шепчет одному из присутствующих:

– Король сердится. Видишь, как он кусает губы? Верный признак!

А Ричард и вправду осерчал.

– Иногда лучше иметь дело с тупыми и прямолинейными идиотами, чем с такими вот вежливыми и хитрыми. Что-то Бекингем стал боязлив не в меру. Эй, малый! – окликает он пажа.

Ричард склоняет Бекингема к убийству маленьких принцев

– Слушаю, милорд.

– Не знаешь случайно кого-нибудь, кто за гонорар согласится убить человека?

– Есть один дворянин, денег нет совсем, а жить хочет на широкую ногу. Думаю, он бы согласился, если за хорошие деньги-то.

– Как его зовут?

– Тиррел.

– Да, вроде знаю такого. Ну-ка позови его.

Паж уходит.

– Да, с Бекингемом придется что-то решать, – задумчиво рассуждает Ричард. – Очень уж он увертливый и хитрый, не надо мне таких советников. Конечно, он всегда был рядом, помогал, поддерживал, но теперь, похоже, хочет соскочить.

Появляется Стенли и сообщает, что лорд Дорсет сбежал на материк и присоединился к графу Ричмонду. Ричард немедленно делает стойку и отдает распоряжения Кетсби:

– Слей всюду информацию, что леди Анна тяжело больна, а я обеспечу ей охрану, чтобы она никуда не выходила и ни с кем не общалась. Для дочки Кларенса, маленькой Маргариты, поищи какого-нибудь мужа из совсем захудалых дворян. Сын мне не страшен, он умственно отсталый. Ты меня вообще слушаешь?! Я сказал: распусти слухи, что королева Анна умирает. Давай, живее, шевелись! Мне очень важно в корне пресечь любые мысли о том, что есть способы мне навредить.

Маргариту Плантагенет, маленькую дочку Джорджа Кларенса, действительно выпихнули замуж за совсем незаметного, неродовитого и небогатого дворянина по фамилии Поул, который прекрасно понимал, что цель этого брака – убрать с глаз долой подальше от трона девушку-претендентку на престол и лишить ее фамилии Плантагенетов, сделав просто леди Поул. Он до самой смерти делал все возможное, чтобы его жена и дети не попадались на глаза королям и их приближенным, семья жила тихо и вполне счастливо. Но закончилось все плохо: Генрих Восьмой спустя много лет все равно испугался и казнил Маргариту Поул, которой было уже далеко за 60. Что касается ее младшего брата Эдуарда Плантагенета, то мальчика, которого действительно считали слабоумным, заперли в Тауэре, продержали там почти полтора десятка лет и тоже казнили. На всякий случай. Но это все произойдет намного позже…

Кетсби уходит выполнять наказ. А Ричард оглашает свои дальнейшие планы.

– Значит, вопрос с Анной скоро порешаем, и я женюсь на дочке своего брата Эдуарда, иначе трон подо мной зашатается. Не очень-то здорово я придумал: братьев зарезать, а на их сестре жениться… Но отступать некуда, грехом больше, грехом меньше – уже без разницы. Снявши голову, по волосам не плачут.

Паж приводит сэра Джеймса Тиррела, и Ричард начинает его выспрашивать:

– Тебя зовут Тиррелом?

– Да, Джеймс Тиррел, ваш покорный слуга.

– Точно – покорный? – недоверчиво уточняет Ричард.

– Испытайте меня и убедитесь.

– Сможешь убить моего друга?

– Легко. Но лучше бы, конечно, двух врагов, а не одного друга.

– Хочешь двоих? – улыбается Ричард. – Да пожалуйста! У меня есть два кровных врага, жить мешают, спокойно спать не дают. Ублюдки, которые сидят в Тауэре. Отдаю их тебе.

– Нужен ваш приказ, чтобы меня к ним пустили, – деловито говорит Тиррел.

Ричард удовлетворен:

– Приятно разговаривать с умными людьми, которые все понимают и делают без лишних рассуждений. Вот тебе пропуск. Подойди поближе, кое-что скажу.

И шепчет на ухо Тиррелу:

– Как сделаешь дело – сразу доложи. Буду благодарен. Не пожалеешь.

– Все сделаю, не волнуйтесь, – отвечает Тиррел.

– До вечера успеешь обернуться?

– Успею, милорд.

Здесь тоже возникает вполне закономерный вопрос: а для чего Ричард шепчется с Тиррелом? Ведь он, не понижая голоса, спрашивал у пажа, не знает ли тот человека, готового стать наемным убийцей, причем делает это в присутствии Стенли и Кетсби; потом разговаривает с будущим киллером, и этот разговор слышат и паж, и Стенли. То есть никаких секретов, «все свои пацаны». И вдруг ни с того ни с сего Ричард делает секрет из указания «сразу доложить» и из своего обещания быть благодарным за работу. Для чего? Почему? Ответа нет. Логики тоже не видно.

Ричард Третий в исполнении актера Томаса Кина (1840–1898)

Теперь Джеймс Тиррел. Тоже реальная историческая фигура, военный и придворный, участвовавший в битве при Тьюксбери, приближенный короля Ричарда Третьего. Томас Мор и Уильям Шекспир были убеждены, что именно он убил принцев в Тауэре, хотя кто их убил на самом деле и вообще убиты ли они были – до сих пор не установлено.

Ну ладно, Тиррел, значит, ушел исполнять заказ на убийство, и тут возвращается Бекингем.

– Я подумал над вашими словами, государь.

– Забудь, – отмахивается Ричард. – Проехали. Есть вопросы поважнее. Дорсет свалил к Ричмонду.

– Да, я слышал.

– Стенли, он же ваш пасынок. Вам грозит опасность, – обращается Ричард к лорду Стенли.

Но Бекингему не до этого, у него своя песня:

– Милорд, вы обещали, что, когда станете королем, вернете мне графство Херифорд. Помните?

Ричард как будто не слышит. То ли и вправду озабочен побегом маркиза Дорсета, то ли делает вид, потому что не хочет Херифорд возвращать законному владельцу. Глостер не обращает на Бекингема никакого внимания и продолжает разговаривать с лордом Стенли, словно Бекингема тут вообще нет.

– Стенли, ты там за своей женой присматривай, и если она напишет сыну письмо и отправит – тебе головы не сносить.

– Милорд, что вы ответите на мою просьбу? – не унимается Бекингем.

Ричард продолжает игнорировать герцога.

– Помнится, покойный Генрих Шестой когда-то предрекал, что Ричмонд станет королем. Тогда Ричмонд был еще хнычущим пацаненком, а вот поди ж ты…

– Мой государь! – снова влезает Бекингем, пытаясь обратить на себя внимание.

– Но если Генрих Шестой мог видеть будущее, как же он не увидел, что я его убью? – рассуждает Глостер.

Однако Бекингем на удивление настойчив:

– Государь, вы обещали мне графство…

– Ричмонд… Я вот недавно был в Эксетере, их мэр показал мне один замок и назвал его Руджмонтом, так я прямо вздрогнул: очень созвучно с Ричмондом оказалось, а мне однажды какой-то ирландский бард предсказал, что если я увижу Ричмонд, то после этого долго не проживу. Вот я и решил в тот момент, что уже видел. Неприятно было.

– Государь! – все еще теребит его Бекингем.

– А который час? – вдруг спрашивает Ричард.

– Ваша милость, осмелюсь напомнить вам о вашем обещании вернуть графство.

– Да-да… Так который час-то?

– Как раз бьет десять.

– Ну и пусть себе бьет.

Бекингем окончательно сбит с толку. Очевидно, за извилистой мыслью своего патрона он никак не поспевает.

– Почему «пусть бьет»? – глупо спрашивает он.

– Да потому, что ты, как дурак, бьешься тут, колотишься, клянчишь… Только думать мешаешь! Сегодня у меня нет настроения делать подарки.

– И все-таки: да или нет? Скажите мне определенно, – требует Бекингем.

– Тише, – морщится Ричард. – Тсс… Думать мешаешь… Я же ясно сказал: я не расположен.

И уходит, уводя за собой всех, кто был на сцене.

Кроме Бекингема.

– Вот, значит, как, – качает головой Бекингем. – Я его сделал королем, и за это такая награда? Стало быть, все плохо. С Гастингсом уже расправились, надо мне поберечься. Лучше всего немедленно уехать в Брекнок.

В Брекнок – это куда? Это в Уэльс, от Лондона до Брекнока примерно 225 км, можно считать, что более или менее безопасно. В общем, подальше от злобного мстительного короля.

Входит Тиррел.

Пока что он на сцене один и рассказывает нам об убийстве принцев. «Кровавое свершилось злодеянье». Сам Тиррел, конечно, ручонок марать не стал, нанял двоих исполнителей, а сам выступил в роли организатора. Эти исполнители, Дайтон и Форрест, аж слезами заливались, когда описывали Тиррелу в подробностях, как убивали спящих мальчиков, душили их.

Убийство принцев Эдуарда и Ричарда

Кошмарная история… Так что же в ней правда, а что – выдумка? Шекспир опирается на сведения, содержащиеся в трудах Томаса Мора. Ага, того самого, который написал «Утопию» и был казнен Генрихом Восьмым. Дело в том, что Тиррел сначала был верным и близким прислужником Ричарда Третьего, а после битвы при Босуорте принес присягу новому королю, Генриху Седьмому Тюдору, ему тоже верно служил, но, вероятно, не добился полного доверия, потому что Генрих Седьмой все-таки обвинил Тиррела в измене и приговорил к казни. Перед казнью (в 1502 году) Тиррел якобы сознался в убийстве принцев и назвал имена подельников: Майлз Форрест и Джон Дайтон. А вот комендант Тауэра Роберт Брекенбери, согласно все тому же Томасу Мору, отказался убивать детей, когда Ричард ему приказал, однако ж ключи Тиррелу тем не менее выдал. Можно ли верить этой информации? Вопрос открытый. Томас Мор во время описываемых событий был еще совсем ребенком (он родился в 1478 году, а Ричард стал королем в 1483 году), своими глазами ничего такого видеть не мог, знания свои черпал из устных рассказов, слухов, сплетен и немногочисленных письменных источников, достоверность которых ничем не подтверждена. Детских трупов не нашли, поэтому выяснить, что же именно там произошло и куда делись принцы, до сих пор невозможно. Правда, во время раскопок в Тауэре уже в наше время (во второй половине ХХ века) нашли какие-то костные останки, сочли, что это и есть принцы Йоркские, и с почестями захоронили. Но исследования ДНК не проводили, так что полной ясности все равно не наступило.

Тауэр. Тайные похороны принцев Эдуарда и Ричарда

Итак, Джеймс Тиррел явился к королю с отчетом. Входит Ричард и спрашивает:

– Порадуешь меня хорошими новостями?

– Ну, если отчет о выполнении задания – хорошая новость, то да, порадую, – рапортует Тиррел.

– Ты трупы видел?

– Видел.

– Закопал?

– Их похоронил священник Тауэра. А где именно – не знаю.

– Хорошо, зайди ко мне после ужина, расскажешь все в деталях. И заодно подумай, какую хочешь награду. Получишь все, что попросишь.

Тиррел уходит, и Ричард начинает подводить итоги прошедшего дня:

– Значит, так: сынишку Кларенса я запер в Тауэре, дочку кое-как пристроил замуж, детей Эдуарда отправил на тот свет, королеву Анну – туда же. Насколько мне известно, граф Ричмонд нацелился жениться на дочери Эдуарда, Елизавете. Это как раз понятно, брак с девочкой из Йорков полезен, если претендуешь на корону. Мне надо его опередить.

Достойный отчет о проделанной работе и отличный план на будущее! Если вспомнить, что Ричард, делая Тиррелу заказ на убийство принцев, просил управиться до вечера, а ужин еще только предстоит, получается, что так много полезных дел наш король успел спроворить всего за один день. Наш пострел везде поспел! О детях Джорджа Кларенса я уже рассказывала. Королева Анна действительно умерла за тот короткий срок, который Ричард Третий просидел на престоле (с 1483-го по 1485 год), и после ее смерти действительно ходили разговоры о том, что ее отравили по инициативе Ричарда. Но, как всегда, ничего не доказано. Старшая дочь Эдуарда Четвертого и Елизаветы Вудвилл принцесса Елизавета Йоркская действительно была помолвлена с графом Ричмондом. Это была идея Маргариты Бофор, которая делала все, чтобы ее сын стал королем Англии. Супруга из семьи правящей династии – хорошее подспорье в этом непростом деле. Но ведь что хорошо для Генриха Тюдора, то хорошо и для Ричарда. Поэтому намерение Ричарда Третьего жениться на дочери покойного короля более чем оправданно. Одна засада: король-то покойный – его родной брат, стало быть, Елизавета – племянница. А это инцест. Нехорошо выходит.

Появляется Кетсби.

– С чем приперся? – не особенно вежливо спрашивает Ричард. – С хорошими новостями или с плохими?

– С плохими, – признается Кетсби. – Джон Мортон тоже сбежал к Ричмонду. Бекингем поднял валлийцев и выступил против вас, причем его войско быстро увеличивается.

О как! Джон Мортон, епископ Илийский, уже, оказывается, успел добраться до Дувра, доплыть до материка и доехать до города, где пребывает в своей ссылке Генрих Тюдор, граф Ричмонд. Герцог Бекингем тоже проделал немалый путь до Уэльса, набрал армию из валлийских воинов и двинулся на Лондон. А ведь только сегодня утром он стоял в этом самом зале и пытался поговорить с королем насчет имения. Скорости поистине космические!

– Бекингем со своим сбродом мне не страшен, – говорит Ричард, – а вот союз Ричмонда и епископа Илийского – это настоящая опасность. Ладно, не будем сопли жевать, чем дольше рассуждаешь – тем хуже бывает результат, а наш девиз: быстрота и натиск. Собирай войска, медлить нельзя!

Входит королева Маргарита.

Из небольшого монолога Маргариты Анжуйской мы узнаем, что она собирается уехать во Францию, а пока ищет место, где можно отсидеться. Бывшая королева радуется, что дела в Англии плохи, власть Ричарда шатается и вот-вот рухнет. Стало быть, до светлого часа Маргарита дожила.

Входят королева Елизавета и герцогиня Йоркская, Маргариту они пока не видят.

Елизавета и герцогиня оплакивают маленьких принцев, вспоминая и недавние утраты: Джорджа Кларенса и Эдуарда Четвертого, ломают руки, рвут на себе волосы, заливаются слезами. Маргарита слышит их и злобно комментирует каждое слово:

Королева Маргарита, королева Елизавета и герцогиня Йоркская

– Все правильно, кровь за кровь, ваших принцев – за моего сыночка, вашего Эдуарда – за моего Эдуарда.

В общем, радуется чужому несчастью. Рыдающие женщины садятся на землю, их от горя ноги не держат. Тут Маргарита выходит из тени и появляется перед ними. Начинается все тот же базар: кто кому больше должен, кто перед кем больше виноват, кто из них больше страдает – кто меньше. Маргарита Анжуйская открыто заявляет, что вид страданий Елизаветы и герцогини доставляет ей наслаждение:

Более того, она требует большего уважения к своим страданиям, поскольку сына и мужа она потеряла раньше, чем понесли утраты ее собеседницы, стало быть, горюет она дольше. Короче, бухучет в полный рост.

Не зря, видно, в средневековой Англии Маргариту Анжуйскую называли «злой королевой». Ей мало того, что Елизавета и ее свекровь горюют, похоронив близких, она с упоением сыплет соль на раны и ковыряется в этих ранах ржавым ножом, стремясь еще больше обидеть и унизить королеву:

– Ты посмотри, чем ты была и чем стала! Была королевой – стала никем, была женой – стала вдовой, была матерью – потеряла сыновей, была сестрой – потеряла братьев, ты дарила милости – теперь сама о них умоляешь, тебя все боялись – сейчас ты сама всех боишься. Ты все потеряла, можешь только вспоминать о том, как хорошо жила раньше.

Это я еще очень коротко пересказала. На самом деле монолог ужасно длинный и оскорбительный. Елизавета на эту тираду отвечает:

– Вот бы мне так научиться оскорблять и проклинать.

– Настрадаешься – научишься, – говорит Маргарита.

В этом диалоге Маргарита Анжуйская произносит весьма примечательные слова, которые имеет смысл процитировать:

То-то я удивлялась, зачем Шекспир сделал ангела из довольно-таки противного Джорджа Кларенса! А оно вон в чем дело-то оказалось! Шекспиру нужно было кровь из носу нарисовать Ричарда Глостера таким исчадием ада, чтобы победа Тюдоров воссияла небесным светом. Тут все средства хороши. В общем, что драматург думал – то Маргарита и сказала.

Маргарита Анжуйская покидает сцену.

– Зачем столько слов? – недовольно спрашивает герцогиня Йоркская. – Страдаешь – страдай молча.

– Слова хоть не помогут ничему, но с ними легче сердцу моему, – отвечает ей Елизавета.

– Ну, если тебе охота поговорить, то пойдем задушим моего проклятого сына горькими словами, пусть послушает, – говорит герцогиня. – Слышишь барабанный бой? Ричард приближается. Давай вопи погромче.

Входит под звуки труб и барабанов король Ричард.

– Кто это тут мешает мне пройти? – строго вопрошает король.

– Та, кто могла бы с самого начала помешать тебе сотворить все злодейства, гад ты эдакий, если бы задавила тебя прямо в утробе, – гордо ответствует его мать.

Елизавета и герцогиня наперебой принимаются перечислять королевские жертвы: граф Риверс, маленькие принцы, Ричард Грей, Джордж Кларенс и его сын Эдуард, Гастингс, Воген… Список немаленький получается. Ричард злится и велит громче бить в барабаны и трубить в трубы, чтобы заглушить вопли «глупых баб, что лают на помазанника божья».

– Или вы будете обращаться ко мне вежливо и приветливо, или вас вообще никто не услышит.

– Я – твоя мать, – говорит герцогиня, – и тебе придется выслушать меня и не злиться.

– А я весь в вас, матушка, я плохо переношу упреки, – язвит Ричард. – И слушать вас я не стану.

Король Ричард и герцогиня Йоркская

– Ладно, я буду говорить спокойно, – обещает мать.

– И покороче, я тороплюсь.

– Да ну? Торопишься? А вот я тебя терпеливо ждала целых девять месяцев, пока была беременна. Мучилась, страдала, но ждала. Думаешь, мне легко было?

– Вот я и родился, чтобы ты перестала мучиться, – дерзит Ричард.

– Да, родился, но лучше бы не рождался. Я с тобой ни одного счастливого дня не видела! Ты был бешеным и диким ребенком, неукротимым и дерзким подростком, а когда стал взрослым – сделался хитрым, коварным, высокомерным, кровавым и опасным, ты под простотой скрывал злобу. Не сын, а адовая мука! Ты можешь назвать хоть один момент, когда порадовал меня?

– Наверное, нет, – усмехается Ричард. – Если только в те дни, когда я не выходил к завтраку и вы могли спокойно поесть без меня. Я вас так раздражаю, матушка, что освобожу от своего присутствия. Мне на войну надо.

– Подожди, – останавливает его герцогиня, – еще буквально одно слово – и я тебя отпущу.

– Ну?

– Либо ты проиграешь битву и погибнешь, либо я умру от старости и горя, но в любом случае мы с тобой больше не увидимся. Так вот имей в виду: я тебя проклинаю, и это проклятие гирями на тебе повиснет. Я от всей души желаю победы твоим врагам.

Впечатляющее материнское благословение сыну, идущему на бой, не находите?

Герцогиня уходит, Елизавета собирается идти следом за ней и бросает Ричарду:

– Мне и добавить нечего, уже все сказано.

– Подождите, мне нужно с вами поговорить, – останавливает ее король.

– О чем? Моих принцев ты уже убил, остались только дочери, они тебе не угроза.

– У вас есть дочь Елизавета, она такая красавица…

– И что? За это ты собрался и ее тоже убить? Да я готова лицо ей изуродовать, только бы ты ее не трогал. Или хочешь – скажем, что я изменила Эдуарду и родила Елизавету не от него, а? Пусть позор, только не лишай ее жизни.

– Зачем же ее позорить? В ней течет королевская кровь.

– Я готова отречься от этого, чтобы спасти девочку.

– Да глупости какие! – успокаивает королеву Ричард. – Королевская кровь – лучшая защита для принцессы.

– Так я и поверила! Ее маленькие братья как раз за эту кровь и погибли.

– Ну, им просто не повезло, так звезды встали.

– Не звезды так распорядились, а враги, – упорствует Елизавета.

– Против судьбы не попрешь, – замечает Ричард. – А вы все намекаете, будто бы это я их убил.

– А кто же, если не ты? Конечно, не сам, ты нанял людей, но за убийцами стоял именно ты, твое намерение, твое приказание.

– Неправда, я вашей семье желаю только добра.

– Да? И какого же еще добра ты нам желаешь?

– Разве вы не хотите возвышения своих детей? Не хотите им величия, счастья, славы?

– Откуда они возьмутся, хотела бы я знать… – сердито огрызается Елизавета.

– Я люблю твою дочь, – начинает излагать свой план король Ричард.

– Ага, любишь, так же, как любил ее маленьких братьев. Вот уж спасибо тебе большое!

– Не передергивай. Повторяю: я люблю твою дочь и собираюсь дать ей корону.

– Да неужто? И женой какого короля она станет?

– Того, кто даст ей корону.

– То есть ты? – уточняет Елизавета.

– То есть я, – подтверждает Ричард. – Что скажете?

– Ты собираешься к ней посвататься?

– Собираюсь. И очень надеюсь, что вы мне посоветуете, как лучше это сделать, чтобы она не отказала. Все-таки вы – мать, вы лучше знаете ее характер.

– И ты готов выслушать мои советы?

– Готов. И буду благодарен.

– Тогда слушай. Пошли к ней того, кто убил ее братьев, и пусть он прихватит с собой два их сердца, на одном пусть вырежет имя «Эдуард», на другом – «Йорк». Она, конечно, расплачется, тогда протяни ей платок. Помнишь, как Маргарита Анжуйская дала твоему отцу платок, смоченный в крови вашего брата Эдмунда? Вот и ты так же сделай. И не забудь сказать, что платок пропитан кровью ее братьев. Пусть она этим платком вытрет глаза. А уж если и это не поможет – ну, тогда пошли ей список своих прекрасных подвигов: мол, убил твоего дядю Кларенса, убил твоего дядю Риверса и исключительно из страстной любви к ней убил ее добрую тетушку Анну.

– Издеваетесь надо мной, да?

– А что еще остается? Ты – Ричард, все эти грехи на тебе, девочка об этом знает, и изменить это невозможно.

– Скажи дочери, что я все это сделал из любви к ней.

Да уж, Ричард Третий явно не страдает избыточной изобретательностью. Эту формулу «да, я убил, но из любви к тебе» он уже использовал, когда соблазнял леди Анну, и не считает нужным придумать что-нибудь новенькое. Типичный англичанин, для которого слово «прецедент» свято: один раз сработало – будет работать всегда.

– Без толку. Человека, который покупает любовь такой кровавой ценой, можно только ненавидеть.

Тут Ричард разражается монологом, используя систему аргументов первого порядка:

Он, дескать, раскаивается в том, что отнял корону у принцев и убил их, но зато готов надеть корону на голову их сестре.

– Вы будете матерью королевы, бабушкой наших с ней детей, которые унаследуют трон. Конечно, я не смогу вернуть вам все, что отнял, но примите хотя бы то, что я могу вам дать. Например, вашего сына, маркиза Дорсета. Сейчас он мается на чужбине, одинокий и неприкаянный, а ведь он может вернуться, стать братом королевы, воссоединиться с вами. И я, король, буду называть его любимым братом. Разве это плохо? Многое разрушено, это правда, но у нас с вами есть возможность хоть что-то восстановить. Поговорите с дочерью, Елизавета, обрисуйте ей всю картину, объясните, что если она согласится выйти за меня – так будет лучше для всех.

Но Елизавета продолжает сопротивляться и ехидничать:

– Что ты предлагаешь ей сказать? Что на ней хочет жениться родной брат ее отца? Или лучше назвать тебя дядей? Или жестоким убийцей ее родных? Под каким именем тебя представить, чтобы склонить девочку в твою пользу?

– Скажите ей, что в этом союзе – мир для всей Англии. Скажите, что она станет великой королевой и я буду любить ее всю жизнь. Я король, я мог бы просто приказать, но я смиренно умоляю. Я – властитель для всей страны, но для вашей дочери я – покорный подданный.

Все эти аргументы выдвигаются Ричардом по очереди, и на каждый у Елизаветы есть ответ, уничтожающий их убедительность.

– Ей противна эта власть, – сухо отрезает королева, – и она не хочет твоей любви и твоих упрашиваний.

– Ну, уговорите ее, – требует Ричард. – Проявите красноречие.

– Честные простые слова дают лучший эффект.

– Ладно, тогда просто расскажите ей о моей любви.

– Если просто – то получится грубо.

– Слушайте, вы меня совсем запутали, – сердится Ричард. – У вас на все есть ответ, но в ваших словах ни капли смысла.

– О нет, смысл есть, только он спрятан так глубоко, как ты закопал моих сыновей.

Ричард недоволен.

– Опять вы об этом! Мы же договорились не трогать эту тему.

– Я не забуду об этом, пока жива.

С этой системой аргументов не вышло, и Ричард переходит к аргументам второго порядка: он начинает клясться всем по очереди, и снова у Елизаветы на каждую клятву находится опровержение. Он клянется Святым Георгом, орденом Подвязки, короной, могилой отца, самим собой и своей жизнью, Богом, своим будущим – на все у Елизаветы находится язвительный ответ, делающий клятву ничтожной. Тогда в ход идут аргументы третьего порядка: судьбы страны.

– Без брака с принцессой Елизаветой всю нашу страну ждут беда, разрушение и смерть! Предотвратить катастрофу может только мой союз с вашей дочерью. Я хочу иметь право называть вас матерью и надеюсь, что вы объясните ей насчет блага государства. У меня великие замыслы, и они сейчас в ваших руках, от вас все зависит.

И Елизавета начинает колебаться. Про благо Англии ей все понятно и звучит убедительно, но ведь невозможно забыть об убитых сыновьях и брате… Последней каплей становятся слова Ричарда о том, что ее сыновья возродятся во внуках, рожденных ее дочерью.

Елизавета обещает поговорить с принцессой и известить Ричарда о результатах. Когда она уходит, Ричард довольно ухмыляется:

– Растаяла, пустая дура-баба!

Входят Ретклиф и Кетсби, докладывают сводку: у западного побережья Англии появился сильный флот, туда стекаются те, кто недоволен правлением Ричарда и надеется, что флот ведет Генрих Тюдор, граф Ричмонд. Корабли пока не швартуются, они, судя по всему, ожидают, когда герцог Бекингем с сухопутными войсками подоспеет на подмогу.

Опять непонятно. Если корабли с войском Генриха Тюдора только-только появились на побережье и еще даже не пришвартовались, то на какую войну шел Ричард?

Ричард отдает распоряжения:

Король Ричард, Ретклиф и Солсбери

– Кетсби, срочно поезжай к Норфолку. Ретклиф, ты поезжай к Солсбери. Кетсби, идиот, ты все еще здесь? Что ты стоишь? Я тебе куда велел мчаться?

– Так вы же не сказали, что передать Норфолку.

– Ах, ну да, верно… Извини. Скажи, чтобы собирал войско и шел в Солсбери, я буду там его ждать.

– Понял, – говорит Кетсби и уходит.

– А мне какие будут указания? – спрашивает Ретклиф. – Что я должен сделать в Солсбери?

– А что тебе там делать? Я сам туда еду!

– Вы же велели мне туда ехать… – удивляется Ретклиф.

– Я передумал, – отрезает Ричард.

Похоже, король изрядно растерян и впадает в панику. У него явно нет четкого плана действий, он придумывает решения на ходу и тут же забывает их. Герцог Норфолк – преданный дому Йорков дворянин, отважно сражался вместе с Эдуардом Четвертым, верно служил ему, за что был пожалован обширными земельными владениями. В описываемое время входил в тройку самых богатых лордов Англии. На коронации Ричарда Третьего сын Норфолка-старшего нес государственный меч и был стюардом на коронационном банкете. Норфолки – род старинный, известный и очень влиятельный. Герцог Норфолк это, как вы сами понимаете, всего лишь титул, а вот родовое имя у них (то есть фамилия) – Говарды, и они станут еще более значимыми фигурами во времена Генриха Восьмого (целых две девушки из этой семьи будут по очереди королевами, женами Генриха Восьмого). Если вы помните историю или хотя бы пьесу Шекспира «Ричард Второй», то помните и Томаса Моубрея, герцога Норфолка, который по приказанию короля втихую удавил в крепости Кале королевского дядюшку (тоже реальный факт). Джон Говард, нынешний герцог Норфолк, является его внуком.

Появляется Стенли и приносит очередные новости: Дорсет и Бекингем поддерживают Генриха Тюдора, который вышел в море, все вместе они направляются сюда «требовать венца». Но это все не точно, пока лишь предположения.

Ричард в ярости:

– Они хотят корону? А она что, свободна? Что, в Англии уже нет короля? Он умер? В стране нет власти? Скажи-ка, куда граф Ричмонд направляется морем? В каком направлении?

Вообще-то вопрос более чем странный. Всего несколько минут назад Кетсби и Ретклиф совершенно определенно доложили, что флот Ричмонда приблизился к западному побережью. Правда, они не были уверены, что руководит этими кораблями именно граф Ричмонд, они говорили только о том, что перебежчики на это надеются. И все равно реакция короля на информацию Стенли в известной степени лишена последовательности.

На вопрос Ричарда о направлении, в котором двигается флот, лорд Стенли отвечает:

– Я этого не знаю, государь.

Складывается впечатление, что с информационным обменом большие проблемы. Кетсби и Ретклиф уже знают, что какой-то флот подошел к берегам Англии, а Стенли только-только получил известия о том, что флот выдвинулся от материка… Черт знает что!

– Ричмонд идет сюда, чтобы стать королем, это понятно, – говорит Ричард. – А зачем Бекингем сюда тащится? Сильно подозреваю, что ты собираешься к нему переметнуться.

– Вы напрасно меня подозреваете, – обижается Стенли.

– Напрасно? Тогда где твои войска, чтобы меня защищать? Где они? А я тебе скажу где: они на западном побережье, чтобы помочь высадке мятежников!

Что ж, для подозрительности у короля Ричарда есть, по-видимому, некоторые основания: не забываем, что Генрих Тюдор все-таки приходится лорду Стенли пасынком.

– Вы ошибаетесь, государь, мои войска на севере.

– И что они там делают? Почему они на севере, когда должны быть на западе и служить короне в борьбе против мятежников?

– Не было вашего приказа. Прикажете – я немедленно передислоцирую своих воинов туда, куда вы скажете.

– Ну да, ты хочешь поближе к Ричмонду подобраться, все понятно. Ты вышел из доверия, предатель!

Чуете, как ведется диалог? Что бы Стенли ни ответил – все толкуется королем только в одном смысле: лорд Стенли – изменник. Войска на западе – ты бежишь к врагу, войска на севере – ты не хочешь защищать меня на западе. Всяко лыко в строку. В общем, это очень напоминает… сами знаете что.

Стенли, натурально, возмущен:

– Государь, у вас нет причин меня подозревать. Я не изменник и никогда им не был.

– Ну ладно, иди собирай войска. Но для верности оставь здесь своего сына в заложниках, чтобы я в тебе не сомневался. Если только заподозрю измену с твоей стороны – сыну голову снесу. Ты понял?

– Не сомневайтесь во мне, – обещает лорд Стенли и уходит.

Чтобы вы окончательно не запутались в родственниках Стенли, поясню, что Маргарита Бофор, мать Генриха Тюдора, графа Ричмонда, была у Стенли не первой женой. От предыдущего брака у лорда имелся сын Георг (Джордж). Вот этого-то сына, родного, кровиночку, Ричард и потребовал оставить у себя в заложниках. Это реальный исторический факт, именно так все и происходило в действительности. Ну и вообще братья Стенли, как уже говорилось в самом начале, были известны своей ловкостью и изворотливостью, умением извлекать выгоду из любого поворота событий и всегда оказываться на стороне победителя. Поэтому Ричарда, в общем-то, можно понять.

После ухода лорда Стенли к Ричарду начинают по очереди прибывать гонцы с вестями. У первых двоих вестников новости плохие: в ряде графств вспыхнули восстания, и силы мятежников растут с каждым часом. Третьего гонца Ричард даже слушать не хочет и для начала бьет его вместо того, чтобы вникнуть:

– Не желаю ничего слышать! Неси новости получше!

Но, как оказалось, король погорячился: у третьего гонца новости и впрямь неплохие. Отряды Бекингема рассеялись из-за сильной бури с ливнями, и сам герцог сбежал неведомо куда. Ричард на радостях дает третьему гонцу денег «на лечение» (похоже, король сильно избил несчастного парня).

– Награда тому, кто найдет Бекингема, объявлена? – спрашивает Ричард.

– Объявлена, государь, – рапортует третий гонец.

Тут появляется четвертый гонец. Плохая новость: лорд Дорсет и сэр Томас Ловел подняли бунт в Йоркшире (Ух ты! Ну ладно маркиз Дорсет, он сын королевы Елизаветы, сбежал от Ричарда на материк, ему сам бог велел оказаться среди мятежников, но Ловел? С чего бы?). Хорошая новость: из-за бури флот Ричмонда не смог пристать к берегу, и хотя на берегу ждали дружественные войска Бекингема, Генрих Тюдор не поверил в реальность их поддержки, развернул корабли и уплыл назад в Бретань. Ричард воодушевляется, он намерен не только биться с врагом-захватчиком, но и сурово покарать врагов-перебежчиков и изменников.

Входит Кетсби,

у него тоже есть известия.

– Бекингема поймали, – сообщает он. – Но есть новости похуже: Ричмонд все-таки высадился в Англии, только в другом месте, в Милфорде.

Не удивляйтесь, пьеса – это всего лишь пьеса. На самом деле между первой неудачной попыткой высадки и появлением Ричмонда в Милфорде прошло два года. В первый раз, когда из-за бури пришлось развернуться и уплыть, флот Ричмонда подошел к западному побережью (кратчайший путь от Бретани, где жил Генрих Тюдор, до Англии), во второй же раз он привел свои войска в Уэльс и высадился в Милфорде. Путь дольше, зато вариант более надежный: Оуэн Тюдор, второй муж вдовствующей королевы Екатерины Валуа и дед нашего Генриха Тюдора, был родом именно из Уэльса, и Генрих вполне справедливо полагал, что на этой территории встретит мощную поддержку и понимание.

– Скорее в Солсбери! – командует Ричард. – Нечего тут рассиживаться и болтать, впереди решающая битва! А Бекингема пусть туда привезут. За мной!

Трубы. Все уходят.

Входят Стенли и священник Кристофер Эрсуик.

Кристофер Эрсуик тоже реальный персонаж, он был духовником и другом Маргариты Бофор, матери Генриха Тюдора, и постоянно ездил из Англии в Бретань и обратно с посланиями, обеспечивая бесперебойную связь матери и сына и помогая им готовить заговор с целью узурпации английского трона. Многие достоверные детали о жизни Генриха Тюдора записаны Полидором Вергилием в его «Истории Англии» именно со слов Эрсуика, дружившего с итальянским писателем-историком.

– Передай Генриху, что король оставил у себя в заложниках моего сына Георга, поэтому я не могу пока примкнуть к восставшим. Если Ричард хоть что-то заподозрит, голова Георга слетит. Если бы не это, я бы уже давно был с Генрихом, – говорит Стенли, отправляя священника к пасынку. – Кстати, где наш царственный граф Ричмонд сейчас?

– В Уэльсе.

– Кто еще с ним из тех, кого мы знаем?

Священник старательно перечисляет имена знатных лордов, в том числе упоминает и брата лорда Стенли, Уильяма. Ну, здесь все как обычно: один брат на стороне короля (по крайней мере, с виду), другой – на стороне его противников. Так оно и было в действительности.

– Передавай Генриху привет и скажи, что королева Елизавета будет рада отдать ему в жены свою дочь, принцессу Йоркскую. Я в письме все изложил.

Входят шериф Уильтширский и стража с Бекингемом, которого ведут на казнь.

Сцена совсем коротенькая, Бекингем спрашивает шерифа, нельзя ли поговорить с королем, шериф с сожалением и сочувствием отказывает. Герцог произносит монолог, в котором признает, что сбывается проклятие Маргариты Анжуйской и что он заслужил свою судьбу.

И уходит.

Входят с барабанами и знаменами Ричмонд, Оксфорд, Блент, Херберт и другие военачальники с войсками.

Ну наконец-то мы воочию видим Генриха Тюдора, графа Ричмонда! А то все только одни разговоры да угрозы… Оксфорд, Блент и Херберт – это именно те военачальники, которых перечислял Кристофер Эрсуик, отвечая на вопросы лорда Стенли. Все они – реальные лица, по тем или иным причинам поддерживавшие Ланкастеров (Тюдоров).

Генрих обращается к друзьям с пламенной речью, благодарит за преданность, сообщает, что получил бодрое письмо от лорда Стенли, своего отчима, из которого узнал, что «кровавый, злой и беззаконный боров» находится неподалеку, в городе Лестере, на расстоянии одного дня пути. Боров это, само собой, король Ричард Третий (с головой кабана на знамени). Оксфорд, Херберт и Блент выражают уверенность в победе, ибо друзей и сподвижников у Ричарда становится с каждым днем все меньше. Генрих с ними согласен, и все уходят.

Входят король Ричард, вооруженный, герцог Норфолк, граф Серри и другие.

Насчет герцога Норфолка вы уже более или менее в курсе. Граф Серри – это на самом деле лорд Суррей (Серри – написание в переводе Анны Радловой), он является сыном Джона Норфолка.

Ричард собран, сосредоточен, готов к бою и к большим потерям. Попутно замечает, что лорд Сур-рей что-то не в настроении. Велит разбить шатры, заявляет, что будет здесь ночевать, спрашивает, есть ли сведения о численности сил противника.

– Не больше шести-семи тысяч, – докладывает Норфолк.

– Значит, у нас в три раза больше, – удовлетворенно констатирует король. – К тому же мы будем биться за правое дело, с нами имя короля! Давайте возьмем спецов, осмотрим местность и сделаем распоряжения.

Они уходят.

Но вместо них на то же поле выходят Ричмонд, сэр Уильям Брендон, Оксфорд и другие военачальники. Солдаты ставят шатер Ричмонда.

Генрих Тюдор, граф Ричмонд, просит принести перо и бумагу: он будет чертить план сражения и определять место каждого военачальника. Рисует схему и каждому указывает его позицию на плане местности.

– Блент, сходите к графу Пембруку и попросите его прийти ко мне в шатер в два часа утра. Да, и еще: вы не знаете, где стоит лорд Стенли со своим полком?

– Если я не перепутал знамена, то его полк стоит на полмили южнее основных войск короля, – отвечает Блент.

– Найдите возможность передать ему письмо, только будьте осторожны, – просит Генрих.

– Не беспокойтесь, все сделаю. Отдыхайте, милорд.

Блент уходит исполнять поручение, а Генрих Тюдор уводит полководцев в свой шатер поговорить «о завтрашнем сраженье».

То есть у нас на сцене (на одном и том же Босуортском поле) стоят два шатра, один – короля Ричарда Третьего, второй – претендента Генриха Тюдора. Теперь действие перемещается к королевскому шатру, к которому подходят король Ричард, Норфолк, Ретклиф, Кетсби и другие.

– Который час? – интересуется Ричард.

– Уже девять. Пора ужинать, – отзывается верный Кетсби.

– Ужинать не буду. Неси бумагу и чернила. Мой шлем исправили? Оружие принесли?

– Все сделано, государь.

Ричард отправляет герцога Норфолка подобрать надежных часовых и велит ему встать «с жаворонками», то есть очень рано. Норфолк уходит.

– Кетсби, пошли человека к Стенли, пусть передаст ему, чтобы он свои войска привел до восхода солнца, иначе его сыну Георгу не сносить головы.

Кетсби тоже уходит. Ричард отдает приказания одному из слуг: налить вина, подать ночник, к завтрашнему бою оседлать белого коня, проверить копья. После чего обращается к Ретклифу:

– Грустного Нортемберленда видел?

– Видел, – отзывается Ретклиф. – Они вместе с Томасом Сурреем обходят войска, разговаривают с солдатами, стараются их подбодрить.

Что-то назревает… То граф Суррей не в настроении, то Нортемберленд грустный, а теперь они вместе что-то обсуждают… Не должны военачальники грустить накануне решающего боя! Они могут быть радостными или злыми, спокойными или встревоженными, но уж никак не грустными. Оказывается, и сам король жалуется на отсутствие веселья духа и бодрости. Ох, не к добру это все!

– Дай мне стакан вина и иди, – говорит Ричард. – Заодно и стражу там мою проверь. На рассвете приходи, поможешь мне надеть доспехи.

Ретклиф и другие слуги уходят.

Действие снова перемещается в шатер Генриха Тюдора. Там присутствуют сам граф Ричмонд, Стенли, лорды и слуги.

Ричмонд и Стенли радостно встречаются, Стенли желает пасынку победы.

– Как там моя мать? – спрашивает Генрих.

– Я принес тебе ее благословение, она молится за твою победу. Буду краток, скоро рассветет, мне нужно возвращаться. Я приду к тебе на помощь, как только смогу, Генрих. Пока мой сын у Ричарда, я не имею права рисковать, ты уж прости. Если я открыто перейду на твою сторону, твоего брата Георга казнят прямо на моих глазах. Но даю слово: я найду возможность тебе помочь. Все, мой дорогой, на нежности нет времени, мне нужно бежать. Удачи тебе!

Генрих относится к позиции отчима с пониманием и без претензий, называет его «мой отчим благородный», велит лордам проводить Стенли (то есть выказывает уважение).

– На душе беспокойно, но надо попытаться поспать хоть немножко, – говорит он. – Завтра нужна будет свежая голова. Спокойной ночи, господа.

Все уходят, оставив Генриха в одиночестве. Тюдор произносит короткий монолог, в котором просит Господа о победе в битве, после чего засыпает.

И вдруг начинают являться… Духи. Много всяких. По очереди. И каждый из них обращается с разными пожеланиями и к Ричарду Третьему, и к Генриху Тюдору.

Первым является Дух принца Эдуарда Вестминстерского, сына Генриха Шестого. Королю Ричарду Дух принца желает, само собой, страшной гибели в отместку за собственную смерть. «Отчайся и умри!» Претенденту же добрый Дух обещает, что души убитых принцев будут стоять за него горой, и советует сохранять веселость.

За ним следует Дух Генриха Шестого, потом Дух Джорджа Кларенса, потом духи Риверса, Грея и Во-гена, потом Дух Гастингса, потом духи двух маленьких принцев. А не слабая компания жертв всего-то одного Ричарда Глостера, правда? Все эти духи говорят одно и то же: Ричарду – «Отчайся и умри!», Генриху – «Будь счастлив и живи!»

Король Ричард и призраки

Затем настает очередь невинно убиенной леди Анны, которая мужу желает «выронить меч, отчаяться и умереть», а Тюдору сообщает, что будет молиться за его победу.

И последним является дух герцога Бекингема:

– Я был первым, кто помогал тебе взойти на трон, и последним, кого ты казнил. «Лишившись сил, в отчаяньи умри!» – говорит он королю.

И произносит, обращаясь к Генриху:

Ричард Третий просыпается в холодном поту, в первый момент не может отличить сон от яви, кричит, требует сменить коня и перевязать раны. Потом постепенно приходит в чувство и произносит душераздирающий монолог «о трудностях самоидентификации»: то ли любить себя за все те блага, которые он сам себе добыл, то ли ненавидеть; то ли он подлец, то ли нет;

– У совести моей сто языков, все разные рассказывают сказки, – жалуется король. – Отчаянье! Никто меня не любит, никто, когда умру, не пожалеет. Как им жалеть, когда в самом себе к себе я жалости не нахожу? Души всех, кого я убил, пришли сюда, чтобы призвать возмездие на мою голову.

Его горестные размышления прерывает Ретклиф: петухи дважды пропели, пора вставать, воины уже вооружились.

– Мне приснился страшный сон, – говорит Ричард. – Как ты думаешь, друзья нас не кинут?

Король Ричард и Ретклиф

– Конечно, нет, – уверенно отвечает рыцарь.

– Что-то мне страшно…

– Не бойтесь, государь, все будет в порядке.

– Вот же черт, этот кошмарный сон нагнал на меня страху больше, чем Ричмонд со своими жалкими войсками… Пойдем послушаем, что люди говорят, не собирается ли кто-нибудь слиться.

Они уходят.

Действие перемещается в шатер Генриха Тюдора.

Генрих просыпается, в его шатер входят лорды. Тюдор, в отличие от своего противника, спал сладко и крепко, во сне к нему приходили души людей, убитых Ричардом, и говорили всякое приятное. Он даже проспал от удовольствия и приносит извинения лордам за то, что еще не встал. Услышав от пришедших, что уже четыре часа утра, решительно заявляет:

– Пора в бой!

Выходит к войскам и произносит воодушевляющую речь, мол, Бог и право на нашей стороне, Ричард – кровавый тиран и убийца, «не разбиравший средств, ведущих к цели». Если убьете тирана, Бог вас сохранит, а родная страна воздаст вам сторицей за ваши подвиги. Вперед!

Заканчивает речь мотивирующими лозунгами и уходит.

На сцене появляются король Ричард, Ретклиф, свита и войска.

Ричард и его верный рыцарь обсуждают воинскую репутацию Генриха Тюдора: Нортемберленд, например, считает, что граф Ричмонд не умеет воевать, и Суррей с такой оценкой полностью согласен. Оба приходят к выводу, что это очень хорошо и им на руку. Ричард удивляется, что солнце до сих пор не появилось и кругом царит темнота, хотя «по книге уж час тому назад оно взошло». Ричард немного нервничает из-за этого, но успокаивает себя тем, что это, конечно, плохо для его армии, но точно так же плохо и для войск Тюдора.

Входит Норфолк и сообщает, что враги уже в поле, пора браться за оружие. Ричард отдает последние указания: как разворачивать фронт, кому где стоять и что делать. Требует, чтобы Стенли привел свои полки. Норфолк одобряет предложенную тактику боя и показывает королю записку, которую только что нашел в своем шатре: «Джек Норфолк, ты дерзок, но все равно: хозяин твой Дикон уж продан давно». Джек – уменьшительное от имени Джон, Дикон (Дик) – от имени Ричард. То есть тон записки довольно-таки фамильярный, если учесть, что речь в ней идет о короле и герцоге. Но король не хочет верить, что его предали (продали), он убежден, что записка – обычная провокация, направленная на то, чтобы посеять смятение и неверие в собственные силы. «Придумана врагами эта штука», – говорит Ричард.

Знакомые слова, не правда ли? Мы уже нечто подобное слышали из уст наемного убийцы, посланного убивать Джорджа Кларенса.

Ричард Третий в исполнении актера Людвига Дефуара

Ну, Ричард ведь полководец, посему он тоже должен произнести напутственную речь своим воинам. Эту речь Шекспир под завязку набил нелицеприятными терминами, которыми король награждает своих противников: стадо плутов, беглецов, бродяг;

бретонская сволочь; жалкая гниль; французские крысы; голодные попрошайки; бретонские выродки. Генрих же Тюдор – жалкий нахлебник и молокосос. В общем, Шекспир разошелся во всю мощь, стараясь подчеркнуть разницу между воодушевляющей речью Генриха «о прекрасном и высоком» и площадной бранью низкого душою короля Ричарда.

Входит гонец и сообщает, что лорд Стенли отказывается вести полки на поле боя.

– Ах так?! – ревет Ричард. – Отрубите голову его сыну Георгу! Немедленно!

– Не время, – останавливает его Норфолк. – Враги уже перешли болото, нужно действовать. Казнить Георга вы успеете и после боя, никуда он не денется.

И то правда.

Ричард уходит.

Входит Норфолк с войском, к нему навстречу – Кетсби.

Кетсби отчаянно призывает Норфолка на помощь королю: Ричард сражается, как лев, под ним уже убили коня, он бьется пеший. Если Норфолк немедленно не бросит в бой свои полки, то всему конец. «На помощь, добрый лорд, иль все погибло!»

Ричард Третий в битве на Босуортском поле

Входит король Ричард и произносит самые, наверное, известные из всей пьесы слова:

– Коня, коня! Венец мой за коня!

Кетсби обещает достать коня и умоляет государя поберечь венценосную жизнь. Но Ричард проявляет стойкость:

– Я слишком многое поставил на карту, чтобы отступать. Буду биться до конца! За коня сейчас все отдам!

Входят король Ричард и Ричмонд, сражаясь;

Ричмонд убивает короля Ричарда и уходит.

Отступление войск короля Ричарда. Трубы. Входят Ричмонд, Стенли, несущий корону, лорды и войско.

Вы не подумайте, что это я от лени все сократила. Нет, именно так написано у Шекспира в экспозиции сцены. Слово в слово.

Генрих Тюдор, граф Ричмонд, торжествует:

– Победа наша; сдох кровавый пес.

Лорд Стенли надевает на голову Тюдора корону со словами:

– Ты оправдал наши надежды. Вот корона, которую давным-давно незаконно украли у дома Ланкастеров, я ее сорвал с головы кровавой твари, чтобы увенчать ею тебя. Носи ее всем нам на радость и на благо.

Вообще-то лорд Стенли привирает (но он не виноват, это Шекспир заставил его слегка исказить события). Король Ричард действительно сражался с маленькой короной, надетой поверх боевого шлема. Когда коня под ним убили и Ричард упал, корона свалилась и так и валялась в грязи, пока король не погиб и бой не кончился. И вот тогда лорд Стенли действительно поднял корону и прямо на поле боя надел ее на голову Генриху Тюдору. То есть с «кровавой твари» он ее не срывал.

Лорд Стенли держит корону над телом Ричарда Третьего

Лорд Стенли коронует Генриха Тюдора на поле Босуортской битвы

Граф Ричмонд участливо спрашивает у Стенли, жив ли его сын, оставленный Ричардом у себя в заложниках.

– Жив, – радостно сообщает Стенли, – ждет нас в Лестере.

– Кто из знати погиб в сражении? – интересуется Генрих.

Стенли перечисляет имена знатных лордов с той и с другой стороны, в том числе называет Джона Норфолка и Роберта Брекенбери, коменданта Тауэра.

Генрих Тюдор, граф Ричмонд, произносит финальный монолог, общий пафос которого сводится к следующему: Война Алой и Белой розы раздирала страну, вынуждая брата идти против брата, а отцов против сыновей; отныне с этим покончено, и союз Ричмонда с Елизаветой Йоркской навсегда свяжет дома Ланкастеров и Йорков, а их дети будут править мирной и процветающей страной, в которой не должно быть места междоусобицам.

Вот, собственно говоря, и все. На этих словах Генриха Тюдора, графа Ричмонда, пьеса и заканчивается. Но у меня как у человека, читающего много детективов, остались неразрешенные вопросы, ответов на которые я так и не получила.

Во-первых, записка, которую Норфолк нашел в своем шатре и принес королю Ричарду Третьему. Единственная реакция Ричарда, которую показал нам Шекспир, это неверие: «Провокация, происки врагов». И все? Ричард, который на протяжении всей пьесы показан человеком, готовым подозревать всех и каждого и по поводу, и без такового, вдруг не обращает внимания на предупреждение о предательстве?

Тело Ричарда Третьего уносят с поля боя под Босуортом

Более чем странно… Кроме того, нам так и не рассказали, кто же все-таки предал короля. Ну, Стенли, да (тоже исторический факт: лорд Стенли стоял со своими полками и выжидал, не вступая в бой, и только когда увидел, что войско короля проигрывает, двинул солдат на поддержку Тюдора. Братья Стенли, как мы помним, всегда принимали сторону побеждающего). А еще кто? Узнал ли Ричард об этом? Как отреагировал? И кто написал записку, кто предупредил и почему анонимно? Ответа нам автор пьесы не дает. Как и не дает ответа на вопрос, почему Нортемберленд и Суррей ходили с постными лицами и грустили.

Во-вторых, нет полной ясности в истории с принцессой Елизаветой Йоркской. Из единственной реплики лорда Стенли в конце четвертого акта мы узнаем, что Елизавета Вудвилл готова отдать свою дочь в жены Генриху Тюдору. А что же король Ричард? Он ведь договорился с королевой, что та поговорит с дочерью и отпишет Ричарду, как там и что. Ну, понятно, что королева его вроде как обманула и на уговоры не поддалась. Но ведь Ричард-то считал, что он молодец, уболтал вдову брата, «растаяла, пустая баба-дура». Стало быть, он должен был с нетерпением ожидать от нее ответа, ведь брак с принцессой из дома Йорков – дело крайне важное и полезное для легитимизации его правления. Получил Ричард ответ от Елизаветы? Если получил, то какой? Если не получил, то как отреагировал? Проглотил такое явное пренебрежение и промолчал? Или что-то предпринял? Ответов тоже нет.

На самом же деле все происходило не совсем так. Ряд исследователей уверены, что у Ричарда и его племянницы Елизаветы Йоркской был страстный роман, другие исследователи выражают определенные сомнения в «страстности» отношений, но что-то между ними определенно было, потому что в реальности Ричард Третий вынужден был оправдываться перед парламентом, который обвинил его в намерении вступить в инцестуальный брак с дочерью родного брата. Стало быть, основания для подобных обвинений все-таки были. Одни авторы убеждены, что принцесса была по уши влюблена в своего дядюшку и пошла дальше, чем допустимо благородной девице, другие же полагают, что Ричард рассматривал брак с ней исключительно в политическом аспекте, дабы укрепить свои позиции на престоле. К сожалению, сама юная Елизавета Йоркская в пьесе так и не появилась, у нас нет для анализа ни одного произнесенного ею слова, поэтому мы, наверное, так никогда и не узнаем, как эта ситуация виделась самому Шекспиру.

И еще один вопрос: рука короля Ричарда, которая будто бы «сохла». Вообще-то у реального Ричарда с руками все было в порядке, и воином он был тренированным, сильным и умелым. Но ведь он, обвиняя Гастингса в потворстве колдовству, что-то показывал собравшимся лордам, что-то предъявлял, мы это хорошо помним! Так что с рукой-то? Что это было? Что он им показал? Больше о проблемах с рукой Ричард не обмолвился ни разу ни перед боем, ни в ходе самой битвы. И его приближенные тоже молчат, как будто ничего не было, хотя вполне естественным было бы хотя бы мельком отметить, что, мол, у государя рука не в порядке, как же он будет сражаться, или, наоборот, как ловко Ричард всех обманул с этой рукой. Ну хоть что-то! Ничего… Похоже, правило о висящем на стене ружье, которое обязательно должно выстрелить, в те времена еще не придумали.

И в конце еще одно маленькое замечание. Вы обратили внимание на то, что Ричарда Второго спихнул с трона Генрих Болингброк, а Ричарда Третьего – Генрих Тюдор? Генрих Болингброк положил начало династии Ланкастеров, а Генрих Тюдор положил ей конец. Ричарды и Генрихи… Неужели работает закон парных случаев?

Входят с одной стороны герцог Норфолк, с другой – герцог Бекингем и лорд Эбергенни.

Если вы читали «Ричарда Третьего», то два имени из трех покажутся вам знакомыми. И Норфолк там был, и Бекингем… Так, но не совсем. Все-таки много лет прошло. В «Ричарде Третьем» действовал первый герцог Норфолк, Джон, а нынешний – уже второй, его сын Томас. Впрочем, мы действительно встречали его в «Ричарде», только там он именовался графом Серри (Сурреем). Но папа Джон умер (погиб в битве при Босуорте), и титул плавно перекочевал к старшему сыну, как и полагается. Правда, папа Джон сражался на стороне Ричарда, и сам Томас тоже, даже был тяжело ранен, воюя против Генриха Тюдора, потом сидел в тюрьме, но затем Генрих его простил и выпустил, хотя титул «понизил на один градус»: сел в тюрьму герцог Норфолк, а вышел всего лишь граф. Томас Норфолк доблестно сражался за милостивого короля Генриха, потом за интересы его сына, и за его военные заслуги Генрих Восьмой вернул Норфолку титул герцога. Если кто забыл – напоминаю, что герцог Норфолк – титул, а родовое имя персонажа – Томас Говард. Эта деталь может сейчас показаться вам избыточной и не достойной запоминания, но уверяю вас: если запомните – не пожалеете. Очень пригодится.

Герцог Бекингем тоже не «тот самый», а его сын. «Того самого» Ричард Третий, если помните, казнил за измену, то есть за переход в стан Тюдоров. Ну, Тюдоры пришли к власти и отплатили благодарностью: малолетнего сынишку привечали и любили, так что Эдуард Стаффорд, третий герцог Бекингем, ходил в любимчиках и у Генриха Седьмого, и у его сына Генриха Восьмого.

Сцена начинается со встречи Норфолка и Бекингема и их разговора о недавней поездке короля во Францию.

– Давно не виделись! – приветствует Бекингем Норфолка. – Как поживаете?

– Благодарю вас, хорошо. Но что я видел во Франции! До сих пор в себя не могу прийти от восхищения.

– Жаль, я не смог поехать, – вздыхает Бекингем. – Лихорадка меня замучила, когда два короля встречались.

– А я был, видел, как они обнимались. Если бы они и вправду объединились, то стали бы страшной силой в Европе.

– Черт, а я в постели провалялся в такой важный момент!

Тут герцог Норфолк, он же Томас Говард, начинает в красках живописать картину, известную в истории под названием «Поле золотой парчи». Речь идет о встрече Генриха Восьмого и французского короля Франциска Первого. Встреча состоялась в июне 1520 года и вошла в историю благодаря невиданной пышности и роскоши. Разговор о встрече дает нам основания считать, что действие пьесы начинается именно в 1520 году, хотя дальнейшие события в такую датировку не очень-то укладываются. Ну ладно, разберемся по ходу.

А Норфолк прямо захлебывается от восторга, описывая наряды, маскарады и турниры.

Что означает «поверить в Бевиса»? Был такой средневековый роман, назывался «Бевис Хэмтонский» (Bevis of Hampton), и в нем описывались уж такие невероятные битвы и такие невозможные ранения, такие чудеса и волшебники, что текст воспринимался не более серьезно, чем обычная сказка.

Соответственно, Бекингем и не верит в восторженные россказни Норфолка.

– Ну, это вы хватили, – скептически замечает он.

Норфолк чуть ли не обижается:

– Я дворянин, лгать не умею! На самом деле все было даже роскошнее, потому что слова не могут передать этого великолепия!

– И кто же все это организовал? – ревниво интересуется Бекингем.

– Прикиньте: тот, от кого меньше всего можно было ожидать, – делится Норфолк. – Кардинал Йоркский.

– Черт бы его побрал! – взрывается негодованием Бекингем. – В каждой бочке затычка этот кардинал! И чего он всюду лезет? Если бы мог, он бы в свою жирную тушу даже солнечный свет утолкал, чтобы нам ничего не досталось.

Ох, сколько ненависти! И кто же такой этот кардинал Йоркский? О, это фигура, скажу я вам! Гражданское имя его – Томас Вулси (Уолси). Мало того что кардинал (то есть ставленник Папы Римского, назначенный следить за соблюдением католического порядка в Англии), так еще и лорд-канцлер, самый могущественный человек в Англии после короля. Особую неприязнь у дворян вызывало не только могущество Вулси, но и его происхождение: сын мясника, вы только подумайте! И это ничтожество ими управляет и вынуждает жить в страхе! Н-да, король Генрих Восьмой, судя по всему, снобом не был и ценил людей не столько за происхождение и родовитость, сколько за их личные качества и умения. Вулси начал свою карьеру очень давно, даже был духовником предыдущего короля в последние два года его жизни. Когда на престол взошел восемнадцатилетний Генрих Восьмой, Вулси довольно ловко позволил парню без ограничений удовлетворять свои молодецкие желания, развлекаться, охотиться и танцевать, а сам потихоньку прибрал к рукам все государственное управление и чудовищно разбогател. Именно на происхождение «из мясников» и невероятную алчность и намекает Бекингем, когда говорит:

Норфолк вроде бы и поддакивает, соглашаясь с оценкой Бекингема, но как-то… не в ту сторону, что ли. Судите сами:

– Конечно, он словно создан для подобных дел. Он не опирается на предков, семья ему не помогает продвинуться при дворе. Связей со знатными дворянами у него нет, никто его не поддерживает. Его карьера – личные заслуги, ему природа подарила такие способности, и в результате он ближе всех к трону.

Занятная реплика, не находите? Сначала идет слово «конечно», на первый взгляд, выражающее согласие с позицией собеседника, а дальше все получается в защиту Вулси. Никто ему не помогал, всего сам добился, и его нынешнее положение главного советника короля – исключительно личная заслуга.

Тут к разговору присоединяется третий персонаж, который присутствовал на сцене с самого начала, но пока молчал. Это лорд Эбергенни, который женат на дочери Бекингема и приходится ему зятем. Лорд Эбергенни – тоже титул, родовое же имя этого человека – Джордж Невилл. Сесилию-то Невилл, герцогиню Йоркскую, мать королей Эдуарда Четвертого и Ричарда Третьего, еще не забыли? Вот лорд Эбергенни из той же семейки. Вообще-то его имя – Абергавенни (Abergavenny), но Шекспир его зачем-то подсократил и слегка облагозвучил.

Эбергенни вовсю подпевает дорогому тестюшке:

– Уж не знаю, какие там у него способности от природы, это пусть специалисты решают, «но вижу я отлично, что надменность в нем так и прет на свет из каждой щели». Откуда только он набрался этих замашек?

– Какого черта он посмел составить список выезжающих на встречу во Францию, не согласовав ни с королем, ни с советом? – продолжает бушевать Бекингем. – Он ни с кем не считается!

– У меня, по меньшей мере, трое родственников обнищали из-за этого Вулси, – жалуется Эбергенни.

– Да он вообще всех приличных людей разорил, обложил страшными поборами, чтобы оплатить эту поездку со всеми развлечениями! – негодует Бекингем.

А вот Норфолк высказывается куда более сдержанно и взвешенно:

– Жаль, что такие большие затраты не окупились и отношения с Францией все еще остаются непрочными.

Оказывается, Франция расторгла военный союз и конфисковала в Бордо товары английских купцов, и из-за этого послу было отказано в приеме. Только из реплик персонажей непонятно, о каком после идет речь. Французского посла не принял король Генрих или английского посла не принял король Франции?

– Дороговато приходится платить за мир, – ворчит Эбергенни.

– А за это скажите спасибо нашему кардиналу, – язвит Бекингем.

Норфолк, он же Томас Говард, уже очень немолод (он родился в 1443 году, и в 1520 году ему исполнилось 77 лет). Опытный военачальник и политик, повидавший всякого и посидевший в тюрьме, он явно не одобряет злословия в адрес могущественного кардинала Вулси и предостерегает своих более молодых собеседников (Бекингему в то время – 42 года, его зятю Эбергенни – 51; вообще-то тоже уже не пацаны):

– Ребята, вся Англия знает о ваших разногласиях с кардиналом. Я вам желаю только добра, поэтому очень советую не забывать: кардинал – сильный и коварный противник. Если он кого-то возненавидит – я этому человеку не позавидую. И руки у Вулси длинные, он любого достанет. Так что проявляйте осторожность.

Входит кардинал Вулси. Перед ним несут сумку. За ним следуют несколько телохранителей и два секретаря с бумагами. Кардинал, проходя мимо, смотрит пристально на Бекингема, а тот – на него, оба – весьма презрительно.

Многовато авторских ремарок, правда? Не то что в других пьесах: «входит такой-то», и все. Аникст считает, что такие пространные подробные ремарки свидетельствуют об отсутствии автора пьесы в Лондоне и невозможности лично присутствовать на репетициях и давать указания актерам. Вполне возможно, ибо Шекспир действительно в этот период (пьеса впервые была поставлена в 1613 году) уже вернулся в свой родной Стратфорд-на-Эйвоне.

А что за сумку несут перед кардиналом? В сумке хранится Большая государственная печать.

Вулси на ходу разговаривает с секретарем:

– Он управляющий герцога? Так, так… А где его доклад?

– Здесь, ваша светлость.

– А сам он где? Здесь?

– Да, ваша светлость.

– Отлично. Значит, еще кое-какую информацию соберем – и наглый Бекингем свянет.

Кардинал Вулси и герцог Бекингем

И уходит со свитой. То есть кардинал тут как бы «мимо проходил».

Бекингем злобно шипит ему вслед:

– Сука мясницкая, ишь как взбесился, прямо ядом брызжет. А у меня не хватает ресурсов ему противостоять. Ладно, пусть пока живет спокойно. Как говорится, не будите спящую собаку.

– Вам бы сдержанности побольше, – укоряет его мудрый Норфолк. – Она всегда полезнее, чем гнев.

Но Бекингем не унимается:

– Нет, Вулси явно что-то замыслил против меня. Вы видели, как он на меня посмотрел? Он пошел к королю. Я тоже пойду и там с ним поговорю при всех.

– Погодите, герцог, – пытается удержать его Норфолк, – не спешите, сперва подумайте как следует. Остыньте и прикиньте, что к чему. Вы же мне давали такие разумные советы, а сейчас можете сами себе навредить.

– Я пойду к королю и выскажу все, что думаю об этом ипсуичском нахале!

Вулси у нас родом из города Ипсуича, отсюда и «ипсуичский нахал».

– Спокойней! – строго произносит Норфолк. – Не порите горячку, а то такой костер запалите своей несдержанностью, что сами и обожжетесь.

Бекингему кое-как удается взять себя в руки.

– Вы правы, – признает он. – Последую вашему совету. Но у меня есть веские доказательства, что Вулси изменник, он продался нашим врагам.

– Изменник? – удивляется Норфолк. – Я бы так не говорил.

Тоже любопытная реплика. Что имеется в виду? «Я этого не знал?» Или «Этого не может быть»? Или «Не сомневаюсь, что так и есть, но этого нельзя говорить королю»? Или, как вариант, «Да, это правда, но подавать такую информацию следует в другой формулировке»? Поистине загадочная реакция герцога Норфолка. А попробуем-ка справиться в английском оригинале.

Вот теперь понятно. Бекингем говорит:

– Я знаю, что он взяточник и изменник (предатель).

А Норфолк отвечает:

– Не говорите «предатель».

То есть в коррумпированности можете обвинять, а в предательстве – не стоит.

– Нет, я все-таки скажу, – упорствует Бекингем. – У меня и доказательства есть. Этот лис только прикидывается святым, а сам хитрый и жадный. Подбил короля на союз с Франциском, устроил встречу и всех нас разорил, чтобы покрыть расходы и пустить пыль в глаза всему миру. Эта затея все деньги сожрала, а толку – ноль. Полный пшик!

Норфолк против этих слов не возражает. Судя по всему, он просто хочет, чтобы Бекингем уже заткнулся, наконец, и не ляпнул чего-нибудь такого, за что придется поплатиться головой. Но Бекингем неправильно расценивает сдержанность Норфолка и продолжает распаляться:

– Я еще не все сказал! Договор, который составил Вулси, совершенно бесполезен, он как мертвому припарка, но кто же посмеет критиковать документ, который составил и подписал сам Вулси! Наш кардинал не может ошибаться! Все, что он делает, хорошо априори. А что происходит дальше? В Англию приезжает в гости император Карл, якобы повидаться со своей теткой Екатериной, а на самом деле ему нужно было пошептаться с Вулси. Они встретились потихоньку, перетерли, Карл сунул кардиналу денег, чтобы Вулси уговорил короля нарушить мирный договор с Францией. Голову готов дать на отсечение, что именно так все и было! И король должен об этом узнать от меня!

О чем базар? У Екатерины Арагонской имелась сестра Хуана, вышедшая замуж за Филиппа Красивого и родившая в этом браке сыночка Карла. Карл стал королем Испании и правителем много чего другого, потом был избран императором Священной Римской империи (если вы помните, император Священной Римской империи – должность не наследственная, а выборная). То есть император Карл – родной племянник королевы Екатерины, супруги Генриха Восьмого. Франция, Англия и Испания – три главных действующих лица в Европе того времени, их короли – самые могущественные и влиятельные персоны, и там постоянно происходили терки на тему «кто с кем против кого дружит», потому что альянс любых двоих автоматически ставил под угрозу третьего. Понятно, что союз Англии с Францией заставил Испанию напрячься.

– Очень жаль, если это так, – осторожно отвечает Норфолк. – Я бы хотел, чтобы вы ошибались.

Вот же старый дипломат! Ни к единому слову не придерешься, кто бы ни попытался: сторонники ли Вулси, или его противники. Учитесь, дети, как люди умеют оберегать собственную шкуру в бурных политических водах.

– Ни на грамм не ошибаюсь! – опрометчиво клянется Бекингем. – Вот как я вам тут рассказал – так и есть, и пусть все об этом узнают!

Входит Брендон, предшествуемый судейским приставом и двумя или тремя стражами.

Что это за фигура? Реальный человек или плод авторского воображения? При дворе Генриха Восьмого был такой, по фамилии Брендон, но его ли имел в виду Шекспир? Если мы посмотрим на перечень действующих лиц в начале пьесы, то обнаружим там герцога Саффолка, родовое имя которого – Чарльз Брендон. Значит, в данный момент на сцене появляется совсем не он. Однофамилец? Бывает. Но зачем это Шекспиру? Опрометчивость автора? Ошибка? Крайне маловероятно, если учесть повышенные требования к политкорректности в те времена. Не мог Шекспир забыть, что в пьесе есть и другой Брендон, герцог Саффолк. Может, хотел этим что-то сказать? На что-то намекнуть? Как думаете? Азимов, например, считает, что дежурный офицер Брендон – полностью выдуманная личность, потому что Бекингема арестовал совсем другой человек по имени Генри Марни. Возможно, так и есть. Но что-то я сомневаюсь, что Шекспир, придумывая несуществующего персонажа, по оплошности дал бы ему имя того, кто в тот момент реально блистал при дворе и был близок к главе государства. Более того, Чарльз Брендон был женат на младшей сестренке короля Генриха, то есть был монарху не только старинным другом, но и родней, членом семьи, в связи с чем и титул герцога Саффолка получил.

– Выполняйте свой долг! – командует Брендон.

И пристав объявляет:

– Герцог Бекингем, вы арестованы по обвинению в измене! Это приказ короля.

Бекингем вроде как и не удивлен. Во всяком случае, он не кричит и не возмущается.

– Ну вот, милорды, я и попался, – говорит он. – Теперь погибну от коварных козней.

Брендон проявляет сочувствие:

– Мне очень жаль, что так вышло. Но вам придется отправиться в Тауэр, так король приказал.

– Мне теперь не отмыться, – констатирует Бекингем, – свою невиновность я все равно не докажу. Ладно, повинуюсь. Прощайте, лорд Эбергенни.

– Не прощайтесь, – вдруг заявляет Брендон, – лорд Эбергенни тоже пойдет с нами. Король велел, чтобы вы оба сидели в Тауэре, пока он будет решать, что с вами делать.

Эбергенни покорен, против желания короля у него козырей нет. Брендон перечисляет свидетелей, чьи показания положены в основу приказа об аресте. И кто же в этом списке? Какой-то лорд (управитель Бекингема, если по-нашему – управляющий), священник герцога, его писец и еще монах. Эти люди дали показания против Бекингема. Герцог в ярости:

– Мой управляющий меня предал! Кардинал ему заплатил, чтобы он меня сдал! Теперь мне точно конец.

Все уходят.

Трубы.

Входят король Генрих, опираясь на плечо кардинала Вулси, вельможи и сэр Томас Ловел. Кардинал садится справа от короля, у его ног.

Любопытно, почему король опирается на плечо кардинала? Генрих молод, ему всего 30 лет, он великолепный спортсмен, постоянно тренирующийся на турнирах и охотах. Да, у него были травмы и ранения ноги, и к сорока годам это действительно превратилось в огромную проблему: рана не заживала, гноилась, король с трудом ходил и страдал от сильных болей. Но в 30 лет он еще был здоров и силен.

Генрих благодарит присутствующих за своевременное раскрытие заговора и требует, чтобы служитель Бекингема пришел и огласил свои признания, которые свидетельствуют об измене герцога.

Шум за сценой, крики: «Дорогу королеве!» Герцоги Норфолк и Сеффолк вводят королеву Екатерину. Она опускается на колени. Король встает, поднимает ее, целует и усаживает рядом с собой.

– Нет, я не встану с колен, – говорит королева. – У меня к вам просьба.

Что-то с ремарками тут не заладилось. Король уже поднял жену и усадил рядом с собой, а она говорит, что не встанет с колен? Или действия, обозначенные в ремарках, должны перемежаться ближайшими репликами?

– Садись рядом со мной, – отвечает Генрих. – Мы с тобой делим власть, так что половину своей просьбы ты сама можешь выполнить, а другую половину просто назови и считай, что дело сделано.

С чего это король так уважителен к жене? «Мы вместе делим власть», – говорит он. И неспроста. Екатерина была умной, энергичной и волевой женщиной, в ней был поистине железный стержень, который помог ей не сломаться в течение тех семи лет вдовства, которые она провела в нищете вдали от двора, находясь в подвешенном и унизительном положении. И Генрих чрезвычайно высоко ценил ее качества лидера и руководителя. Когда он ушел воевать с Францией, он оставил регентом именно жену, а не кого-то из мужчин-министров, и Екатерина, будучи беременной, сумела собрать войска и вдохновить их на военные действия с Шотландией, которая напала на Англию, надеясь воспользоваться отсутствием короля. Та эпопея закончилась битвой при Флоддене (1513 год), король Яков Четвертый Шотландский был убит, а его окровавленную одежду Екатерина отправила мужу во Францию в качестве доказательства своей победы. В том походе главную роль сыграл Томас Говард, второй герцог Норфолк, за что и получил назад конфискованный ранее титул герцога. Говард вообще всегда поддерживал Екатерину, был ее советчиком и опорой, и королева платила ему любовью и уважением.

Генрих Восьмой и королева Екатерина

Екатерина вежливо, деликатно и осторожно приступает к изложению своей просьбы: не отталкивать от себя население неразумными указами, не провоцировать народного негодования непомерными налогами, которые с разрешения короля постоянно вводит кардинал Вулси. Королева выражается так аккуратно, что мы сразу понимаем, чью школу она прошла: конечно же, старого Норфолка.

Герцог полностью поддерживает свою талантливую ученицу:

– Королева права, – говорит он. – Бунт вот-вот разразится. Все суконщики поняли, что такие налоги им не потянуть, и поувольняли весь персонал своих фабрик: прядильщиков, ткачей, чесальщиков и всех прочих. Люди оказались на улице, есть нечего, денег нет, другой профессии в руках тоже нет, так что и работы им не найти. Вот они от отчаяния и готовы на мятеж.

Король удивлен. Или только делает вид?

– Налоги? Какие такие налоги? На что? Лорд-кардинал, это же в ваш адрес претензии, ну-ка расскажите мне, о каких налогах речь.

Вулси начинает строить из себя невидимку:

– Простите, сэр, я всего лишь скромный служащий, о государственных делах почти ничего не знаю.

Но Екатерину так просто не сбить.

– Эти налоги, – спокойно продолжает она, – губительны для страны, они могут сломать хребет всей промышленности. Говорят, что их ввели именно вы, кардинал. Но, возможно, это неправда? На вас наговаривают?

Генрих раздражен, он вообще не очень любит заниматься государственными делами. Король у нас больше по части охоты, турниров, балов с танцульками, маскарадов и прочих приятных развлечений. Ну и повоевать, конечно, любит. А тут какая-то скучная внутренняя политика…

– Опять налоги? Какого рода налоги-то? В чем суть проблемы?

– Государь, вы заранее обещали меня простить, поэтому возьму на себя смелость дать разъяснения, – говорит королева. – Недовольство народа вполне понятно: издан указ всем внести в казну шестую часть своего имущества. Причиной дополнительного налогообложения названа война с Францией. Ваши подданные отказываются платить даже под страхом наказания. Верность в сердцах людей постепенно сменяется холодной ненавистью. Если раньше за вас молились, то теперь проклинают. Ситуация становится крайне опасной, и я очень прошу вас тщательно ее обдумать. Сейчас нет дела важнее, чем это.

Король не то растерян, не то врет:

– Клянусь, что этого совсем мы не хотели, – произносит он.

У Вулси, конечно же, находится своя система аргументов. Дескать, не я придумал эти налоги, я только проголосовал, когда умные и знающие советники вынесли вопрос на обсуждение (такое ощущение, что кардинал прибыл к королю прямиком с заседания нашего современного кабмина или Госдумы; там тоже голосуют «просто так», не разбираясь в вопросах и не вникая ни во что, а зачастую даже и подремывая или вообще отсутствуя). Кто меня ругает? Те, кто не в курсе, как все было на самом деле. Это же беда всех, кто находится во власти: если они хоть что-то делают, всегда находятся недовольные, которым кажется, что можно было сделать лучше. Люди ничего не понимают в государственных решениях, ни в чем не разбираются, но поругать власть – это они в первых рядах! Конечно, проще ничего не делать, тогда и критиковать не будут. Но если мы будем стоять на месте и ничего не предпринимать, опасаясь критики, то зачем вообще мы нужны? Можно просто каменные статуи поставить, эффект будет таким же.

Однако король не ведется на эти аргументы. Шекспир в данной ситуации показывает нам Генриха разумным правителем, мудрым и справедливым.

– Если решение правильное и тщательно продуманное, то оно всегда вызовет одобрение в народе, – строго заявляет он. – А вот беспрецедентные решения, не основанные на уже существующих законах, – это действительно опасно. Такой высокий налог когда-нибудь раньше вводился? Уверен, что нет. Мы не имеем права отрывать наших подданных от наших же законов, если в какой-то момент нам так захочется. Люди должны понимать, что есть закон, за рамки которого никто никогда не выйдет, только так можно обеспечить стабильность в стране. Шестая часть имущества! От таких цифр просто в дрожь бросает! Значит, так: разослать по всем графствам письма, разъяснить обстановку, объявить амнистию всем, кто не хотел платить этот налог. Вулси, поручаю вам этим заняться.

Что-то эта сцена мне напоминает… Уж не то ли, что нам регулярно показывают по ТВ? Как все похоже!

Вулси тихонько шепчет своему секретарю:

– Составьте короткие письма о том, что милостивый монарх всех прощает. Общины меня не любят, поэтому распространите слух о том, что именно я ходил к королю и добился отмены налога и амнистии для неплательщиков. Потом дам вам дальнейшие указания.

Секретарь уходит. Входит управитель Бекингема.

Королева обращается к мужу:

– Мне жаль, что с Бекингемом так вышло. Он вас прогневал.

– Да, – вздыхает Генрих, – многим жаль. Он образованный человек, прекрасный оратор, щедро одарен природой, мог бы быть замечательным наставником для других. И вот поди ж ты: такие качества герцог использовал в неблаговидном деле. Не уходите, посидите с нами, сейчас доверенное лицо герцога будет давать показания, чтобы все могли услышать подробности изменнической деятельности Бекингема. Слушать неприятно, конечно, но нужно.

Вулси обращается к управителю:

– Иди сюда и смело рассказывай все, что узнал о Бекингеме.

Король тоже требует рассказ.

Ну, управитель и запел:

– Герцог каждый день повторял, что если король умрет бездетным, то на трон сядет он сам. И лорд Эбергенни тоже это слышал. Еще герцог клялся отомстить кардиналу.

«Бездетность» в данном случае подразумевает отсутствие сына, которому можно передать корону. Дочь-то у Генриха и Екатерины уже есть, принцесса Мария, только она не в счет: женщин на английском престоле пока еще не сиживало. Попытка была, да, с Матильдой, дочерью Генриха Первого, но закончилась эта попытка не коронацией, а долгой гражданской войной. Доселе все королевы Англии были супругами или матерями королей, но не правящими монархами.

Вулси, натурально, не смолчал:

– Заметьте, государь, насколько опасен Бекингем: он так хочет сесть на трон, что готов вредить и вашему величеству, и всем вашим друзьям.

– Прошу, достойный кардинал, в речах быть милосердным, – произносит Екатерина.

Ни протеста, ни согласия. Упрекнуть королеву не в чем, если кто вдруг потом захочет. Однако отношение выражено: «Я не оцениваю суть, но мне не нравится ваш тон». Вот что значит выучка у Норфолка!

– Говори! – требует король. – Как он обосновал свое право на престол? Бекингем что-нибудь говорил на этот счет?

– Его подбил на это Никлас Хопкинс, прорицатель-шарлатан.

– И кто он такой?

– Монах-картезианец. И еще духовник герцога, он тоже Бекингему все уши прожужжал про трон.

Стало быть, основания претендовать на корону у Бекингема все-таки есть. Какие же? О, весьма слабенькие: он прямой потомок Плантагенетов, только уж больно далекий. Король Эдуард Третий Плантагенет приходится Бекингему прапрапрапрадедушкой (кому лень считать – четыре «пра»), это родство по линии пятого, самого младшего сына Эдуарда Третьего, того самого Томаса Вудстока, которого втихую удавили в крепости Кале по указанию Генриха Четвертого. Кроме того, бабушкой, матерью отца Бекингема, была дама-потомок Джона Гонта, третьего сына Эдуарда Третьего. Правда, это родство не по линии Ланкастеров, а по линии Бофоров, то есть внебрачных детей Гонта, но все равно кровь-то королевская. Так что Бекингем хоть и весьма относительный Плантагенет, но других-то все равно не осталось, папаня нынешнего короля об этом позаботился, когда казнил Эдуарда Уорика. И если к моменту кончины Генриха Восьмого наследника мужского пола не появится, то герцог Бекингем – следующий.

Генриху это все не нравится.

– Откуда ты знаешь? – подозрительно спрашивает он.

Из управляющего информация льется, как из дырявого корыта:

– Перед тем как вам ехать во Францию, герцог вдруг у меня спрашивает, дескать, что лондонцы говорят про эту поездку? Ну, я ему все обсказал, как есть: народ считает, что французы вас обманут и вам грозит опасность. Тогда герцог говорит: «Пожалуй, монах-то прав, тут есть чего бояться». А этот монах много раз приходил и все просил меня, чтобы я устроил ему встречу с капелланом герцога, мол, у него важное дело. Ну и однажды он мне все-таки сказал по большому секрету, что это за дело. «Передайте, – говорит, – герцогу, что ни королю, ни его потомкам не будет счастья. Если герцог сумеет завоевать любовь народа, то станет королем Англии».

Екатерина мягко, но уверенно ставит рассказ управляющего под сомнение:

– Насколько мне известно, вы были управляющим у герцога, и он вас уволил из-за того, что на вас поступило слишком много жалоб от крестьян. Так что я вам от всего сердца советую: если вы из мести пытаетесь оклеветать Бекингема – лучше остановитесь.

– Нет, пусть продолжает, – настаивает Генрих. – Говори.

– Да чтоб я пропал, если вру! – божится управляющий. – Я так герцогу и сказал тогда, мол, монах несет чушь, ему дьявол нашептывает, не верьте, и что опасно далеко заходить в таких мечтах: стоит только поверить в них – и наделаешь непоправимых глупостей. А он мне отвечает: «Ерунда! Мне тут бояться нечего!» И потом так намеками, намеками дал понять, что если бы король не справился с последней болезнью, то кардинал и сэр Томас Ловел лишились бы голов.

Сэр Томас Ловел пока еще не появился на сцене как действующее лицо, это впереди, но поскольку о нем зашла речь, придется объяснить, кто он такой. Томас Ловел – комендант Тауэра, правда, в реальности он уж года три как в отставке. Так написано у Азимова. А вот в Википедии написано иначе, там про Тауэр ничего вообще не говорится, зато указано, что Томас Ловел до самой смерти в 1524 году был министром финансов. В других же источниках есть указание на то, что этот человек числился в списках констеблей Тауэра с 1513-го по 1524 год, то есть время выхода в отставку мы с точностью определить не можем. В «Ричарде Третьем» мы видели мимолетное упоминание о Томасе Ловеле, когда перечисляются имена лордов, восставших против короля Ричарда. Вероятно, речь идет именно об этом человеке, который в свое время встал на сторону Тюдоров и честно трудился в администрации новой королевской династии. Не перепутайте этого персонажа с Фрэнсисом Ловелом, который был приспешником Ричарда Третьего и активно действовал в соответствующей пьесе! Они хоть и родственники, но все же разные люди.

Услышав о том, что Бекингем мечтает о смерти короля, Генрих говорит:

– Вот это славно! Герцог прямо злобой дышит. Еще что-нибудь расскажешь?

– Да.

– Валяй!

– Когда вы разгневались на герцога из-за той истории с Уильямом Бломером…

Что за история? Да проще пареной репы! Вернее, яйца выеденного не стоит. Король уволил своего рыцаря-телохранителя (в действительности его имя – Уильям Балмер). По некоторым данным, не король его уволил, а Балмер сам уволился, потому что не смог терпеть несносный и мстительный характер своего патрона. Бекингем показался Балмеру человеком более приличным и спокойным, и рыцарь предложил герцогу свои услуги. Бекингем принял Балмера, но король страшно разозлился, что ему, такому замечательному и лучше-всех-на-светному, предпочли кого-то другого. (По свидетельствам историков и хронистов, Генрих Восьмой совершенно не терпел, когда кто-то его не любил. Он с раннего детства был красивым умненьким мальчиком, захваленным-перехваленным, к тому же одаренным от природы всякими талантами, писал стихи и музыку, получил отличное образование. И вырос в святом убеждении, что достоин только любви, восхищения и преклонения.) В итоге Генрих устроил так, что Бал-мера арестовали, посадили в Тауэр, и несчастный рыцарь вынужден был на коленях умолять государя о помиловании. Король его, так уж и быть, пощадил, но заковырял на обоих: на Балмера за то, что отказался ему служить, а на Бекингема за то, что тот взял перебежчика под свое крыло.

– Да, помню. Я его уволил, а Бекингем взял к себе на службу. И что дальше?

– Бекингем тогда сказал: «Если бы меня за это посадили в Тауэр, я бы сделал то, что моему отцу не удалось проделать с убийцей Ричардом. Когда моего отца арестовали по приказу Ричарда Третьего, он просил встречи с королем и собирался на этой встрече подойти к Ричарду и заколоть его ножом. Но отцу, к сожалению, не разрешили войти к королю».

Частично это правда, после ареста отец нынешнего Бекингема действительно просил об аудиенции у короля Ричарда, но ему было отказано. А вот о его намерении воспользоваться ситуацией и прикончить злобного монарха нигде не сказано. Да и как бы он смог это проделать? Он ведь арестован, значит, никакого оружия при нем быть не могло.

– Ну и предатель! – восклицает Генрих и обращается к Екатерине: – Ну и как, любезная супруга, мне жить спокойно, если Бекингем гуляет на свободе?

– Все в руках божьих, – уклончиво отвечает королева.

– Еще что-нибудь расскажешь? – спрашивает Генрих у управляющего.

А тот уже вошел в раж, ведь король слушает внимательно, а угодить ему так хочется!

– Когда герцог произносил слова «отец» и «нож», он так выпрямился, одной рукой за кинжал схватился, другую к сердцу прижал, а глаза к небу поднял, типа он Господу нашему клянется, что если бы его так оскорбили, как Балмера, и в тюрьму засунули, он бы точно сделал то, что не удалось его отцу.

Короче, управляющий разошелся вовсю, фантазию уже не сдержать. Генрих все это выслушал и вынес вердикт:

– Вот и пришло время Бекингему вонзить в нас нож, он как раз в тюрьме. Пусть ищет милосердие и спасение в законах, а если там не найдет – ко мне пусть не приходит за этим. Теперь я совершенно убежден, что он – лютый враг и предатель.

Все уходят.

Входят лорд-камергер и лорд Сендс.

Лорд-камергер у нас без имени, поэтому будем считать, что автору важна именно должность. А вот лорд Сендс – это на самом деле Уильям Сэндис, один из рыцарей-телохранителей короля Генриха Восьмого еще в первые годы правления. Генрих пожаловал Сэндису звание рыцаря Подвязки, назначил казначеем Кале, в общем, не обделял. Считается, что Сэндис сыграл немаловажную роль в организации встречи на Поле Золотой парчи и был у короля в числе фаворитов. Однако ж есть сомнения в том, что в 1520–1521-м году этот человек уже был лордом. Титул барона он получил несколько позже, не раньше 1523 года. Ну да ладно.

Камергер и Сендс насмешливо и неодобрительно обсуждают царящую при дворе моду на все французское, которую «наши англичане из этих путешествий привезли». Входит Томас Ловел и сообщает о новом указе, который на днях вывесили на воротах замка для всеобщего ознакомления.

– Всем кавалерам, которые ездили во Францию и притащили оттуда новые привычки и манеры, «предложено отбросить прочь все перья и причуды, и прочую такую чепуху, французские дуэли и петарды… страсть к теннису и длинные чулки», моду на короткие «вздутые штанишки» и снова стать достойными людьми. А ежели кто не захочет – пусть катится от двора подальше и предается распутству в менее достойной компании. «Правильный указ, пора всем этим кавалерам дать урок», – удовлетворенно констатирует Томас Ловел.

– Наши дамы не переживут, лишившись своих франтоватых ухажеров, – усмехается камергер.

– А как же! – соглашается Ловел. – Вою не оберешься. Эти «сукины сыны в постельку дам валить-то обучились». Все французские песенки им в ушки напевают.

– Черт возьми! – радуется Сендс. – Я рад, что их уберут подальше. Таких, как они, все равно не переделать. Теперь честный сельский дворянин вроде меня снова сможет нормально ухаживать за дамами, и вполне достаточно будет старых добрых английских песен.

– Прекрасно сказано! – одобрительно кивает камергер и спрашивает у Ловела:

– А вы куда идете, сэр Томас?

– К кардиналу. Вы ведь тоже приглашены к нему.

– Да, приглашен. Сегодня кардинал дает роскошный ужин, весь цвет королевства соберется. Я назначен одним из распорядителей.

И все трое наперебой принимаются петь осанну кардиналу Вулси: и добрый-то он, и щедрый, и благородный, а если кто говорит иначе – это исключительно по злобе; такие, как Вулси, должны быть примером для всех, но, к сожалению, таких прекрасных людей очень мало.

Так, расстановка сил теперь более или менее понятна. В одной группировке – Бекингем и его зять Эбергенни, они ненавидят Вулси, но уже обезврежены. В другой – камергер, Сэндис и Ловел, готовые облизывать кардинала с головы до ног. Но пока неизвестно, насколько они искренни. Возможно, кто-то из них притворяется? Или даже все трое? Обстановка при дворе Генриха Восьмого к откровенности отнюдь не располагала, ибо король подозрителен, мстителен и готов в каждом углу увидеть шпиона и предателя. Темной фигурой пока остается герцог Норфолк: его дипломатическая сдержанность не дает оснований судить о том, что же он думает на самом деле.

Все уходят.

Гобои. Небольшой стол под балдахином для кардинала, большой для гостей.

Входят в одну дверь гости – кавалеры и дамы, среди которых Анна Болейн; в другую дверь – сэр Генри Гилдфорд.

Сэр Генри Гилдфорд (Гилфорд) тоже реальное лицо, придворный Генриха Восьмого, мастер конницы (конюший) и контролер королевского двора (типа администратора-управителя). На кардинальском приеме он назначен распорядителем вместе с лордом-камергером.

Гилдфорд воодушевленно приветствует вошедших:

– Хозяин приема очень надеется, что вы прекрасно проведете время и получите удовольствие.

Тут входят лорд-камергер, лорд Сендс и сэр Томас Ловел.

– Вы опоздали, – с упреком обращается Гилдфорд к камергеру. – А я вот пришел пораньше, очень хотелось скорее увидеть всю эту красоту.

– Вы еще так молоды, – снисходительно отзывается лорд-камергер.

Вообще-то Гилдфорд родился в 1489 году и к моменту описываемых событий ему пошел четвертый десяток. Но для весьма возрастного лорда-камергера он, наверное, действительно выглядит сопляком. Хотя имя камергера нам не названо, мы можем полюбопытствовать, кто же на самом деле исполнял эти обязанности в то время, и увидим, что это был Чарльз Сомерсет, граф Вустер, родившийся в 1460 году и ко времени описанных событий разменявший седьмой десяток. Теперь понятно, почему тридцатидвухлетний Гилдфорд кажется ему молодым.

Сэр Гилдфорд на приеме во дворце кардинала Вулси

Ловел и Сендс перебрасываются сальными шуточками по поводу присутствующих дам: такие красотки – настоящий цветник! Вот бы попользоваться!

Камергер суетится, рассаживая гостей и следя за тем, чтобы за столом у каждого был приятный собеседник. По дружбе устраивает для Сендса местечко между двумя прелестными дамами, одна из которых – Анна Болейн. Сендс с благодарностью усаживается между молодыми красавицами и с ходу принимается любезничать:

– Заранее простите, если ляпну какую-нибудь глупость, я весь в отца.

– Он что, был сумасшедший? – иронично интересуется Анна.

– Ага. Как влюбится – так совсем голову теряет. Вас, например, он раз двадцать подряд поцеловал бы.

И с этими словами целует Анну. Вы только представьте, какая свобода нравов! И это человек, который только недавно участвовал в поругании французских куртуазных вольностей. То есть выходит, что английские сдержанные манеры, столь милые сердцам нашей троицы вулси-поклонников, вполне допускают приставание с поцелуями к совершенно незнакомой девушке.

Камергеру подобное поведение тоже кажется абсолютно нормальным.

– Прекрасно сказано, милорд, – одобряет он Сендса. – Ну все, я гостей рассадил как надо. Теперь, господа, постарайтесь, чтобы дамы не скучали.

– Уж как-нибудь. Вы только не мешайте, – отзывается Сендс.

Гобои. Входит кардинал Вулси со свитой и занимает свое место.

Он приветствует гостей и шутливо предупреждает: кто сегодня не будет веселиться – тот ему не друг.

– Господа, развлекайте дам, а то они что-то заскучали, – говорит кардинал.

Сендс балагурит и заигрывает с Анной, та с удовольствием поддерживает легкий застольный флирт. Похоже, тот поцелуй ее ни на йоту не испугал, не рассердил и не оскорбил. Что ж, уже какая-то характеристика.

Ну, коль Анна появилась, придется остановиться на ней подробнее. Если исходить из предположения, что на сцене 1521 год (именно в том году был казнен чрезмерно болтливый герцог Бекингем) или, в крайнем случае, 1522 год, то сколько же лет Анне? Среди историков нет единогласия по поводу года ее рождения, называются даты от 1501-го до 1507 года. Источники, настаивающие на 1507 годе, выглядят на сегодняшний день более убедительными, так что попробуем опираться именно на них. Итак, нашей Анне примерно 15 лет. Для нас – сущее дитя, по тем временам – молодая дама брачного возраста. Папа – сэр Томас Болейн, дипломат, полиглот. А мама – Элизабет Говард. Ага. Дочка родная Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка. Иными словами, Анна приходится старому Норфолку внучкой. С 1513 года Анна находилась в свите Маргариты Австрийской, дочери тогдашнего императора Священной Римской империи, то есть пребывала за границей. Год спустя Анну и ее старшую сестру Марию определили в свиту принцессы Марии, сестры Генриха Восьмого: принцессу отправили к французскому двору, поскольку предстояла ее свадьба с королем Франции. Король-то после свадьбы вскорости умер, овдовевшая Мария вернулась в Англию, а вот Анна еще семь лет прожила во Франции при дворе короля Франциска Первого и вернулась домой только в январе 1522 года, а в марте состоялось ее представление ко двору Генриха Восьмого на приеме в честь испанских послов. О банкете у кардинала Вулси никаких сведений у историков нет. Вот вам и «высокая правда»…

Банкет идет своим чередом, народ выпивает и веселится, и вдруг за сценой раздаются звуки – трубы, барабаны и пушечные выстрелы.

– В чем дело? – спрашивает хозяин приема Вулси.

Камергер посылает слугу посмотреть, что случилось.

– Дамы, не бойтесь, – говорит кардинал. – Если это война, то женщин не тронут.

Слуга возвращается и докладывает, что там идет отряд каких-то вельмож, похожих на послов из другой страны.

Вулси обращается к камергеру:

– Вы же говорите по-французски, пойдите встретьте гостей и проводите сюда. И слуг возьмите, чтобы смотрелось уважительно.

Камергер и еще несколько человек уходят. Все встают, слуги отодвигают столы.

Вулси успокаивает гостей, сожалеет, что пришлось прервать пир, и обещает, что банкет и веселье непременно продолжатся.

Гобои. Входят маски в костюмах пастухов, среди них – король Генрих. Их вводит лорд-камергер. Они направляются прямо к кардиналу и почтительно кланяются ему.

– Какое общество! – делано удивляется кардинал. – И что им угодно?

– Они не говорят по-английски, – сообщает камергер. – До них дошел слух, что здесь сегодня необыкновенный пир и самые красивые дамы королевства, и они просят разрешения провести здесь часок-другой.

– Переведите им, что для меня их визит – большая честь, я их благодарю и приглашаю чувствовать себя как дома.

Ох, милые мои, корпоративы-то придумали уже давно, оказывается! И сценарии заранее писали, и умело делали вид, что страшно удивлены и всему верят.

Гости приглашают дам на танец. Король Генрих приглашает Анну Болейн.

Король тут же принимается за дело:

– Какая прелестная ручка! – воркует он. – Такой красавицы я раньше не встречал.

Музыка. Танцы.

Вулси начинает подозревать, что среди «пастухов» находится и сам король. Он окликает камергера:

Генрих Восьмой и Анна Болейн

– Скажите гостям, что среди них, похоже, находится человек, который имеет больше прав называться хозяином, чем я. Если бы я его узнал, то склонился бы перед ним с любовью и почтением.

Камергер отходит пошептаться с масками и возвращается:

– Они признались, что среди них действительно есть одна особа… Если вы сможете его узнать, он снимет маску и займет место хозяина праздника.

Ах-ах-ах, можно подумать! Генрих Восьмой славился своей любовью к переодеваниям, маскам и чужой одежде. Ему ужасно нравилось появиться где-нибудь на турнире, на маскараде или на празднике, всех победить, приковать к себе всеобщее внимание своими выдающимися талантами, «завоевать первое место», а потом показать лицо, чтобы все поразились и восхитились: это же король! Сам король! Вот, оказывается, кто этот самый лучший рыцарь (поэт, музыкант, танцор, стрелок из лука)! Ох, какой же у нас замечательный государь! Первый во всем! Разумеется, высокого широкоплечего массивного Генриха все сразу узнавали в любом костюме и под любой маской, особенно когда он начал прихрамывать из-за раны на ноге. Но все усердно делали вид, что сначала не узнают, а потом падают в обморок от изумления. Тщеславный же король принимал все это за чистую монету.

Так что кардинал в данном случае тоже ловко притворяется.

– Посмотрим! – говорит Вулси.

Он подходит к маскам и безошибочно указывает на Генриха. Король снимает маску.

– У вас тут весело! Отлично! Если бы вы, кардинал, не были священником, я бы бог знает что о вас подумал.

Ну в самом-то деле! Рукоположенный католический священник – это вам не фунт изюму. Скромность, сдержанность, благочестие, бытовой аскетизм, целибат – все это не очень-то вяжется с пышным праздником, обильным застольем и танцами. И дамы, сидящие вперемежку с кавалерами, – это вообще за гранью. Мужские и женские столы должны стоять отдельно. Действительно, все это можно принять за роскошный бордель, если не знать, что хозяин – кардинал.

– Я рад, что вы изволите шутить, – подобострастно улыбается Вулси.

Король подзывает камергера:

– Что это за прелестная особа, с которой я танцевал?

– Это дочь Томаса Болейна, виконта Рочфорда. Она одна из фрейлин королевы.

Что правда – то правда, Анна действительно была фрейлиной Екатерины Арагонской. Но была ею с 1522 года, когда вернулась из Франции. А сейчас пока еще 1521 год, судя по тому, что Бекингем не казнен и даже суд над ним не состоялся.

Генрих Восьмой и Анна Болейн

– Дорогая, – обращается Генрих к Анне, – было бы с моей стороны крайне неучтиво потанцевать с вами и не поцеловать.

И целует ее.

Вулси спрашивает у Ловела, накрыт ли стол в «отдельном кабинете», и приглашает короля проследовать туда.

– Вы, наверное, устали от танцев, а там воздух посвежее, – говорит он Генриху.

Оказывается, традицию принимать особо высоких гостей в специальных отдельных кабинетах завели давным-давно…

Но Генрих не собирается покидать веселую компанию.

– Пейте! – командует он. – Веселитесь! Я буду танцевать с каждой из присутствующих здесь дам! Пусть угадывают, кто из них мне больше всех понравится. Музыку!

И все уходят под музыку.

Вестминстер, улица Встречаются два дворянина.

Эти два безымянных персонажа обсуждают суд над Бекингемом, состоявшийся то ли накануне, то ли прямо в тот же день. Стало быть, действие происходит по-прежнему в 1521 году. Первый дворянин присутствовал на суде и пересказывает Второму, «что там было». Герцог Бекингем признан виновным и приговорен к смерти, о чем оба собеседника искренне сожалеют. Мы, глупые зрители, понимаем, что они тоже не любят кардинала Вулси и точно знают, что эти чувства разделяют очень многие англичане.

Второй дворянин

Мне очень жаль.

Первый дворянин

Не одному вам жаль.

Первый подробно излагает весь ход суда. Герцог отрицал свою вину, защищался очень умело и приводил множество убедительных доводов, опровергающих обвинение, но королевский обвинитель сослался на показания свидетелей. Герцог потребовал очной ставки с ними, и эти свидетели – управляющий, писец, духовник и монах – явились и дали устные показания. От этих показаний Бекингем отбиться не сумел, и его признали виновным в государственной измене. Когда огласили приговор, герцог ужаснулся, весь «облился потом, что-то крикнул в гневе», но потом сумел взять себя в руки и снова стал смиренным и благородным. Он, конечно, не робкая девица, смерти не боится, «но все же как-то жалко».

Во всем этом, по мнению обоих собеседников, видна рука кардинала Вулси. Они припоминают кадровые перестановки, проведенные в Ирландии по инициативе интригана-кардинала: дескать, прежнего руководителя, Килдера, сняли и заменили графом Серри (Сурреем), чтобы тот не смог помочь тестю. Речь здесь идет о сыне герцога Норфолка. Вы же помните, что титулов у одной семьи может быть целая куча: герцог такой-то, он же граф такой-то и еще к тому же барон сякой-то. Томас Говард-старший носил титул 2-го герцога Норфолка, а его сын, тоже Томас и тоже Говард, был пока еще только графом Сурреем (или Серри, как у Шекспира и его переводчиков), но как только папа покинет эту грешную землю, Говард-младший получит его титул и станет 3-м герцогом Норфолком. В «Ричарде Третьем» нынешний Норфолк именовался графом Серри, потому что еще был жив его батюшка, Джон Говард, 1-й герцог Норфолк. Понимаю, что нудно, трудно и путано, но если усвоить один раз – дальше будет легче.

Так вот, этот граф Серри (Суррей), сын нынешнего Норфолка, женился на одной из дочерей Бекингема. Дворяне-собеседники, очевидно, полагают, что если бы граф был в Лондоне во время суда над тестем, то непременно помог бы ему, а злобный кардинал Вулси специально заблаговременно отправил Серри в Ирландию, дабы лишить герцога родственной поддержки. Ну, тут Шекспир, положим, хватил лишку. Во-первых, по датам не сходится, но это бог с ним, главное, что не сходится по логике. Герцог Норфолк, отец графа Серри, является лицом куда более авторитетным и могущественным, нежели его сынок, а он-то никуда не уезжал. Более того, он был в составе суда и зачитывал приговор Бекингему. И даже он ничем не смог помочь герцогу. А уж сын-то…

Дворяне уверены, что граф Серри непременно отомстит кардиналу за тестя, когда вернется из Ирландии. И вообще, давно замечено, что стоит кому-нибудь стать фаворитом короля – кардинал тут же находит этому человеку должность подальше от столицы. Убирает конкурентов. Герцога Бекингема население страны любит и жалеет, а кардинала ненавидит. «Да провались он! – общее желанье!»

Входит Бекингем, возвращающийся из суда. Перед ним стража с секирами, обращенными в его сторону; стража с алебардами – по обе стороны от него. За ним – сэр Томас Ловел, сэр Никлас Вокс, сэр Уильям Сендс и народ.

Мы уже знаем всех, кроме Никласа Вокса. На самом деле он – Николас Вокс, барон, родившийся в 1460 году и воспитывавшийся в доме Маргарет Бофор, матери Генриха Тюдора, будущего короля Генриха Седьмого. Участвовал под началом Генриха в победоносной битве при Босуорте, верно служил королю, а потом и его сыну Генриху Восьмому. Когда Бекингема обвинили в измене, под подозрение попал и Вокс, но доказательств не нашли, и сэра Николаса даже включили в комиссию, рассматривавшую дело опального герцога.

Бекингем обращается с речью к тем, кто пришел проводить его в путь до тюрьмы и эшафота. Он благодарит всех за сочувствие и клянется в своей невиновности. К судьям у герцога нет претензий, они всего лишь опирались на улики, которые были им предоставлены. А вот тем, кто организовал эти улики и тем самым обеспечил смертный приговор, он ничего хорошего не желает.

Томас Ловел просит Бекингема:

– Милорд, если я чем-то вас рассердил – простите.

– Конечно, я вас прощаю, – великодушно отвечает герцог. – Я всех прощаю! Меня в жизни не так уж много обижали, так что перед смертью мне не трудно со всеми примириться. В могилу я ухожу без черных чувств на сердце. Передавайте привет королю, я буду за него молиться, пока жив. Пусть он живет и правит долго и счастливо!

– Я вас провожу до реки, – говорит Ловел, – а там передам вас сэру Никласу Воксу, который уже будет с вами до самого конца.

«Провожу до реки» означает, что Бекингема доставят по Темзе в Тауэр, где во внутреннем дворе обычно строили эшафоты и проводили казни. В Тауэр вели водные ворота, туда можно было добраться только по воде на лодке или барке.

Вокс отдает команды лодочникам:

– Эй вы, там! Готовы? Герцог уже подходит! Украсьте лодку так, как подобает его особе.

– Не нужно, сэр Никлас, – говорит Бекингем. – Это выглядит как насмешка в моих нынешних обстоятельствах. Еще совсем недавно я был герцогом и лордом-констеблем Англии, а теперь я просто Эдвард Бун.

Эдвард Бун? Почему? Да все несложно. Когда-то очень-очень давно пятый, самый младший сын Эдуарда Третьего, Томас Вудсток, герцог Глостер, женился на Элеоноре Бун (Богун). Вы же не забыли о королевском происхождении Бекингема? А сестричка Элеоноры, Мария, вышла замуж за Генриха Болингброка, который потом выгнал противного Ричарда Второго и сам стал королем Генрихом Четвертым. То есть Бун – фамилия, крепко-накрепко связанная с королевской кровью. И слова Бекингема, адресованные присутствующим, можно перевести как «я иду на смерть не потому, что сделал что-то неправильное, исполняя свои должностные обязанности при дворе, а исключительно потому, что во мне течет кровь королей и я являюсь наследником престола, опасным для правящего монарха».

– Мой отец, славный Генри Стаффорд, помог когда-то Генриху Тюдору в его борьбе с Ричардом Третьим и был за это казнен, – продолжает между тем Бекингем. – Генрих Седьмой его оплакал, воздал почести и вернул мне все, что конфисковал Ричард. А теперь сын того Генриха снова отнимает у меня все: и честь, и имя, и жизнь. Мне повезло больше, чем отцу, у меня хотя бы были достойные судьи, а отца казнили вообще без всякого суда. Но судьба у нас одна: мы расстаемся с жизнью из-за того, что нас предали слуги, которых мы очень любили, которым доверяли. Вот вам мой последний совет: щедро дарите людям свою любовь, но не доверяйте им. Ваши друзья, которым вы открываете сердце, отвернутся от вас при первом же намеке на то, что у вас проблемы, а если все-таки окажутся рядом, то не для того, чтобы вас поддержать, а чтобы окончательно потопить. Молитесь за меня! Прощайте! Да простит меня Господь!

Бекингем и провожающие его уходят.

Уже знакомые нам дворяне снова вступают в беседу. Теперь они не только сожалеют о безвременной гибели герцога, но и обсуждают еще более серьезную беду, нависшую над Англией: развод Генриха с Екатериной Арагонской.

Первый дворянин сначала не верит:

– Да это же просто слухи! Да, об этом поговаривали, но король узнал о глупых беспочвенных сплетнях, разъярился и велел лорд-мэру принять меры, чтобы прекратить это безобразие.

– Были слухи – стало правдой, – отвечает Второй дворянин. – Все считают, что король решил рискнуть. Видать, кто-то, может, кардинал, может, кто другой, дал королю понять, что шанс есть и можно попробовать. Вот и кардинал Кампейус приехал из Рима наверняка по этому вопросу.

Ну здрасьте! Бекингема только-только на казнь повели, это май 1521 года, а уже и кардинал явился обсудить развод? На самом деле Лоренцо Кампеджо (Кампейус) был прислан папой Климентом Седьмым в октябре 1528 года. Приехал он и в самом деле для того, чтобы порешать проблемы с королевским разводом, но о самом разводе Генрих Восьмой начал подумывать только за год до того, в 1527 году, когда разгорелся его страстный роман с Анной Болейн.

В общем, собеседники сходятся во мнении, что «это все устроил кардинал» в отместку императору Карлу. Оба дворянина считают, что камнем преткновения стало назначение Вулси архиепископом в Толедо: якобы Карл сперва пообещал кардиналу поддержку, а потом кинул его, и теперь Вулси пытается отыграться на королеве Екатерине, которая, как вы помните, приходится императору Священной Римской империи родной теткой. Мы не знаем точно, на что именно так разобиделся Вулси, на пролет с Толедо или еще на что (он ведь хотел стать Папой Римским, и у Карла были все возможности это устроить), но то, что отношения с императором у него были крайне напряженными, – исторический факт.

Оба дворянина еще не исчерпали темы для разговора, но Первый вдруг спохватывается, что «здесь, пожалуй, могут нас подслушать», и предлагает:

– Ко мне пойдемте, там поговорим.

На этой оптимистической ноте оба персонажа покидают сцену.

Входит лорд-камергер, читая письмо.

Письмо в руках у камергера написано его слугой, которого хозяин отправил выбирать лошадей. Поскольку о цене не говорится ни слова, можно предположить, что слугу послали не покупать этих лошадей, а отобрать из имеющихся. То ли из конюшен самого лорда-камергера, то ли из поместий его вассалов в виде подати. Но сие не суть важно. Так вот, когда молодых, красивых, породистых лошадей уже снабдили сбруей и полностью подготовили к перегону, явился слуга кардинала Вулси и нахально забрал их, сославшись на то, что у него есть приказ кардинала и соответствующие полномочия. И добавил при этом, что его господин требует, чтобы ему служили лучше, чем даже самому королю. «И вот это-то, сэр, и заткнуло нам рты», – заканчивает слуга свою объяснительную записку.

– Н-да, – задумчиво, но зло говорит лорд-камергер. – Ладно, пусть берет коней. Он берет все, что захочет, и с этим ничего не сделать.

Входят герцоги Норфолк и Сеффолк.

А вот и Чарльз Брендон, герцог Сеффолк (Саффолк, Суффолк) нарисовался, давний, с юности еще, дружбан нашего короля Генриха Восьмого. Они вместе в молодецких развлечениях зажигали, потом породнились. У Генриха была младшая сестренка Мария, ее удачно выдали замуж за короля Франции, но тот был старенький и быстро помер, а Мария тут же выскочила замуж повторно как раз за этого Чарльза Брендона. Ей как принцессе английской королевской крови и вдовствующей королеве Франции полагалось испрашивать разрешения на брак у правителей, но она этого не сделала, поскольку понятно, что никакого разрешения ей не дали бы. Такая «аппетитная» вдовушка должна приносить пользу политике страны, а не любовью развлекаться. Ей подобрали бы правильного во всех отношениях мужа. Но Мария захотела Чарльза и получила его самовольно. Обычно в таких случаях ослушников отлучали от двора и загоняли «в деревню, в глушь, в Саратов», как писал Грибоедов, но король великодушно простил любимого друга и младшую сестренку, хотя и наложил на них огромный штраф. Супруги остались при дворе, а Брендон так и продолжал быть ближайшим к королю дружком.

В первом акте пьесы имя «Брендон» уже мелькало, но то был дежурный офицер, который пришел арестовывать Бекингема. Просто однофамилец. Мы на этом останавливались, если помните.

Лорды здороваются, и Сеффолк интересуется у камергера:

– Чем занят король?

– Сидит один в печали и тоске, – отвечает камергер.

– А что случилось? – удивляется Норфолк.

– Думаю, переживает из-за того, что женился на вдове брата.

Ага, щас. Столько лет в браке – и вдруг начал переживать. Совесть пробудилась. Сказочки для дураков.

Ну и Сеффолк-то не дурак, его такими россказнями не проймешь.

– Да нет, – усмехается он, – в нем совесть пробудилась не из-за брака с королевой, а из-за новой дамы сердца.

А Норфолк якобы не понимает, что речь идет о его внучке Анне Болейн! Делает постную мину и причитает:

– Ах, это все происки кардинала! Он всеми вертит, как пожелает! Но когда-нибудь король поймет, что это за птица!

– Дай бог, – хмыкает записной циник Сеффолк. – А пока что наш король сам себя не понимает, не то что кардинала.

– С виду кардинал такой благочестивый, дела ведет так усердно, – продолжает Норфолк. – А что мы видим? Союз с племянником королевы, императором Карлом, он разорвал, отношения испортил, королю нашептывает всякие глупости про его брак с Екатериной и порождает в Генрихе «укоры совести, тревоги, страх». И внушает, что единственный способ избавиться от душевных метаний – развод. Вы только представьте! Чтобы успокоить совесть, нужно развестись с женщиной, с которой прожил двадцать лет в счастливом браке и которая все эти годы его любила и до сих пор любит! Ничего себе представления о благочестии у нашего кардинала!

В этом месте нам с вами придется сделать небольшую остановку и призадуматься. Нужно прояснить два вопроса.

Первый: так когда все-таки происходит действие? Генрих Восьмой и Екатерина Арагонская вступили в брак в 1509 году. Если, как утверждает герцог Норфолк, они 20 лет прожили в браке, то на дворе (в смысле – на сцене) 1529 год. Ну, возможно, между Сценой 1 (казнь Бекингема в 1521 году) и Сценой 2 второго акта прошли годы, это бывает, но обычно случается между актами, а никак не между сценами внутри одного акта. Допустим. Но позвольте, а как же Норфолк? Он же умер еще в 1524 году! А тут он, получается, живой-здоровый…

Второй вопрос: а что это у нас с герцогом Норфолком? В первом акте мы видели его осторожным, дипломатичным, предусмотрительным даже в беседе со своими сторонниками-антивулсистами. И вдруг в разговоре с лордом-камергером, человеком, преданным кардиналу (по крайней мере внешне), старый герцог позволяет себе открыто критиковать всесильного Вулси? Более того, здесь же присутствует ближайший и любимейший дружок самого Генриха Восьмого, Чарльз Брендон, герцог Сеффолк, а король, как мы знаем, обожает Вулси, доверяет ему полностью и не потерпит ни одного неуважительного слова в адрес кардинала. Ежу понятно, что Сеф-фолк донесет до Генриха каждое сказанное слово. С чего это Норфолк так осмелел? Или утратил бдительность?

Камергер тоже не выражает особой преданности кардиналу и поддакивает Норфолку:

– Избави нас боже от таких советов! Вся страна говорит о разводе короля и все сожалеют, никому эта идея не нравится. Те, кто поумнее, понимают, конечно, что наш король нацелился на французскую принцессу, сестру Франциска, надо же укреплять союз с Францией. Но все равно это безобразие!

Этот наглец королю глаза застит, но Генрих рано или поздно прозреет и не даст кардиналу сделать нас рабами.

Во как заговорил-то наш лорд-камергер! Поистине, что-то неладное происходит, раз Вулси столь стремительно теряет сторонников и его перестают бояться. Или Шекспир уже вообще забыл, о чем написал в первом акте пьесы и какими вывел своих персонажей? Тоже возможный вариант.

– В общем, нам нужно молиться о своем спасении, – говорит Норфолк, – иначе этот властелин из всех вельмож сделает пажей. Он творит, что хочет.

А вот Сеффолк чувствует себя куда более уверенно:

– Я не люблю кардинала, но и не боюсь его. Все, что у меня есть, мне дал не Вулси, а король, и пока король ко мне благосклонен, я в полной безопасности. Кардинал для меня – пустое место, «его проклятья и благословенья – все это миф, мираж, я им не верю». Я хорошо знаю Вулси, он мне не страшен. Пусть Папа им занимается, это по его части.

– Пойдемте к королю, попробуем отвлечь его от грустных мыслей, – предлагает Норфолк. – Милорд камергер, вы с нами?

– Извините, меня король послал с поручением, так что побегу выполнять. Удачи вам!

Лорд-камергер уходит. Отдергивается занавес, за которым в задумчивости сидит король Генрих; он читает.

Генрих Восьмой и герцог Норфолк

Сеффолк замечает, что король расстроен и мрачен. Генрих не видит вошедших и окликает:

– Кто там еще?

– Дай бог, чтоб он не был в гневе, – осторожно шепчет Норфолк.

– Я спрашиваю, кто там?! – повторяет король сердито и громко. – Как вы смеете вламываться ко мне и мешать думать? Я, по-вашему, кто?

– Вы – король, который настолько милосерден, что легко простит невольные обиды, – выходит из положения Норфолк. – Мы вас осмелились побеспокоить по очень важному государственному делу.

– Много себе позволяете! Осмелели! Вон отсюда! – бушует Генрих. – Вы что же думаете, я сейчас начну заниматься вашими пустяками? У меня есть приемные часы, вот тогда и приходите.

Входят кардиналы Вулси и Кампейус.

И Генриха как подменили!

И обращаясь к Кампейусу, папскому легату, произносит:

– Добро пожаловать к нам в королевство, почтенный сэр! И я, и вся страна сейчас к вашим услугам. Милорд Вулси, прошу вас позаботиться о том, чтобы кардиналу Кампейусу было предоставлено все, что он пожелает.

– Все будет сделано, – отвечает Вулси. – Только попрошу вас уделить нам хотя бы час для беседы.

Генрих вспоминает, что тут топчутся Норфолк и Сеффолк. Надо бы их убрать отсюда, чтобы не мешали беседе с кардиналами, которая в данный момент для короля важнее всего на свете.

– Я сейчас занят, – говорит он своим лордам, – ступайте.

Герцоги уходят, по пути обмениваясь впечатлениями о поведении Вулси: кардинал не продемонстрировал своей обычной надменности, но все равно так дальше продолжаться не может.

– Я все-таки рискну пойти против него, – говорит Норфолк.

– Я с вами, – обещает Сеффолк.

Норфолк и Сеффолк уходят.

Вулси заводит хвалебную песнь мудрости короля:

– Вы, государь, всем подали пример, когда приняли решение передать свои сомнения на суд церкви. Кто теперь посмеет клеветать на вас? Если церковный суд признает ваши желания справедливыми, то даже испанцы не смогут ни слова против сказать. Рим – источник истины, если Рим одобрил, значит, все правильно. Поэтому сюда и прислали достойного ученого судью кардинала Кампейуса.

– Вот именно такой человек мне и нужен! – с надеждой восклицает Генрих. – Благодарю за это святой конклав.

Кампейус отвечает взаимным комплиментом, вручает королю свои документы, подтверждающие полномочия, и говорит, что в Риме принято решение назначить кардинала Вулси быть судьей в этом деле вместе с ним, Кампейусом. Король вполне доволен таким выбором. Еще бы ему не быть довольным! Ведь идея развода принадлежит самому Вулси, он за нее и порадеет.

– Нужно поставить в известность королеву, – озабоченно говорит король. – Где Гардинер?

Генрих Восьмой и кардинал Вулси

Вот и еще одно новое имя. Стивен Гардинер – секретарь Вулси, такой же «худородный», как и сам кардинал: сын суконщика, проявивший блестящие способности во время обучения в семинарии, замеченный кардиналом и приближенный к нему. Гардинер сделал великолепную карьеру, отлично проявил себя в переговорах с Папой по поводу королевского развода и стал в итоге секретарем самого Генриха Восьмого. Засада, однако, снова в датах: секретарем Вулси этот человек был с 1525-го по 1529 год, а с 1529 года он уже работал на Генриха, поскольку сам Вулси попал в опалу, был отправлен в изгнание, затем предан суду, а штат кардинала был распущен. Судя по дальнейшим репликам короля, Гардинер уже «продвинулся» поближе к монарху, но Вулси-то пока еще при полной власти! Опять ничего не понятно.

Вулси теперь играет роль доброго защитника королевы Екатерины:

– Уверен, государь, что вы не откажете королеве в праве взять себе ученых адвокатов, вы же так ее любите!

– Конечно, мы ей выделим самых лучших защитников! Самому выдающемуся от меня будет награда, – обещает Генрих. – Как же иначе? Любезный кардинал, пожалуйста, пришлите сюда Гардинера. Мой новый секретарь – умелый парень.

Значит, и вправду переход к новому хозяину уже состоялся, но недавно, если верить слову «новый».

Вулси уходит и тотчас же возвращается с Гардинером.

Кардинал тихо напутствует своего бывшего сотрудника:

– Ну, с богом. Желаю вам успеха. Отныне вы – лицо, приближенное к королю.

– Но я всегда жду ваших указаний, – так же тихо отвечает Гардинер. – Я не забыл, сколько вы для меня сделали.

Генрих подзывает Гардинера и прохаживается с ним по залу. Они вполголоса о чем-то беседуют, но о чем именно – неизвестно. Между тем Кампейус заводит с Вулси разговор о человеке, который был его секретарем до того, как на эту должность взяли Гардинера.

– Вашим секретарем раньше, до Гардинера, был, кажется, некий доктор Пейс? – спрашивает папский легат.

– Да.

– И как он, справлялся с работой?

– Вполне.

– На этот счет о вас, кардинал, ходят нехорошие разговоры.

– Неужели? – удивляется Вулси.

– Вот представьте себе. Говорят, вы ужасно завидовали его способностям и деловой репутации, поэтому старались, чтобы король как можно меньше с ним контактировал, боялись конкуренции в глазах монарха. И якобы он от горя сошел с ума и умер.

– Ну и пусть упокоится с миром. Пейс был ученым, но по-человечески глупым, а Гардинер мне в рот смотрит и делает, как я говорю. Был бы он другим – я бы его к королю так близко не подпустил. Запомните, любезный брат: ничтожные людишки не должны мешать нашему общему делу.

На самом деле Ричард Пейс, который служил секретарем кардинала Вулси до Гардинера, был в тот момент вполне себе жив и процветал, а умер он только в 1536 году, то есть почти через шесть лет после смерти самого Вулси.

Король и Гардинер закончили, наконец, свою приватную беседу, и Генрих громко произносит:

– Вот так и доложи королеве.

Гардинер уходит.

– Я думаю, заседания суда лучше всего проводить в Блекфрайерсе, – обращается король к кардиналам. – Вулси, позаботьтесь обо всем. Ах, если бы вы знали, господа, как тяжело мне расставаться с любимой супругой!

Все уходят.

Входят Анна Болейн и пожилая леди.

Анна причитает на тему того, как несправедливо обходятся с королевой.

– Сердце болит, когда думаю об этом! Она такой хороший человек, о ней никто дурного слова никогда не сказал! Король столько лет с ней прожил, и вот теперь она вынуждена слышать, как ей говорят: уйди. Да тут кто угодно прослезится!

– Да, – соглашается Пожилая леди, – даже суровые сердца – и те сочувствуют королеве в такой ситуации.

– Лучше бы ей не становиться королевой вообще, – говорит Анна. – Жила бы себе спокойно и не знала такого болезненного падения.

– Бедняжка, – вторит Пожилая, – теперь она снова станет иностранкой.

– Лучше уж родиться в нищете, но жить достойно и скромно, чем вот так взлететь на самый верх и потом разбиться при падении. Я бы не хотела быть королевой, вот чем хотите поклянусь.

Однако Пожилая леди сомневается в искренности Анны:

– Не хотели бы стать королевой? А я вот хотела бы, и отдала бы даже девственность за это. И не надо лицемерить, милочка, я уверена, что вы тоже отдали бы и девственность, и все, что у вас есть. Вы – женщина, и это означает, что вы непременно хотите богатства, власти, положения, всяких прочих благ. Так что не надо песен.

– Клянусь, что нет! – восклицает Анна.

– Да ну? Прямо вот клянетесь? Не тянет быть на троне?

Анна Болейн

– Ни за что на свете!

– Странно, – пожимает плечами Пожилая. – А я вот даже за три пенса согласилась бы сесть на трон. Ну а герцогиней быть тоже не хотите?

– Нет, клянусь, не хочу.

– Да вы трусиха! – смеется Пожилая леди. – Ладно, понизим планку: а титул графини вас устроит? Неужели сможете устоять, если какой-нибудь красивый молодой граф в вас влюбится и сделает предложение? Ну, если сможете, если вам и титул графини кажется слишком тяжелым, то сына вам никогда не родить.

Анна смущена:

– Как вам не стыдно такое говорить? Еще раз повторяю: я не стану королевой ни за какие блага на свете.

Но Пожилая леди слишком давно живет при дворе, чтобы поверить в искренность юной фрейлины. Она прекрасно знает цену всем этим «нет» и «ни за что на свете».

– Да бросьте! Говорите «за все блага мира», а сами и за крошечную Англию согласитесь, я уверена. Кто там идет?

Входит лорд-камергер.

– Мое почтение, дамы! О чем секретничаете?

– Какие секреты, милорд! Мы переживаем за королеву, – отвечает Анна.

– Вот это достойно и благородно! Не переживайте, еще есть надежда, что все образуется.

– Ох, дал бы бог! – вздыхает Анна.

– Вы добрая, – говорит камергер, – и король очень это ценит. Поэтому он жалует вам титул маркизы Пембрук плюс тысячу фунтов в год содержания.

Анна многословно и цветисто благодарит короля за щедрость и великодушие и просит передать Генриху слова о ее преданности, самые добрые пожелания и молитвы «о здравии его и процветанье».

– Непременно передам, – обещает камергер. – Король очень высокого мнения о вас, и ваши приветы и пожелания это еще раз подтвердят.

А про себя думает:

Короче, политкорректность в полный рост. Бедный Шекспир! Елизаветы, дочери Анны Болейн и Генриха Восьмого, уже лет 10 как нет на престоле, теперь в Англии правит Яков Первый Стюарт, сын Марии Стюарт, которую как раз Елизавета и казнила. В принципе перед Елизаветой можно бы теперь и не прогибаться и честно писать о ее маменьке всю правду, как есть. Якову это, наверное, было бы приятно. В годы написания «Ричарда Третьего» Елизавета Тюдор еще правила вовсю, поэтому нужно было во всех красках расписать, каким плохим был Ричард Йоркский и каким благородным и хорошим – Генрих Тюдор, тут все понятно. Но сейчас-то чего? Может быть, близкое окружение покойной королевы Елизаветы до сих пор при власти и обладает немалым могуществом? Или у Шекспира были какие-то претензии к королю Якову, чей двор славился пышностью и откровенным развратом, и автору хотелось показать всем, с какими нравственными терзаниями зарождалась англиканская церковь, и как хорошо было жить при экономной и сдержанной королеве-девственнице?

Лорд-камергер прощается и уходит.

Пожилая леди не скрывает иронии:

– Во как, поглядите-ка! Я шестнадцать лет служу при дворе, и все эти шестнадцать лет выклянчиваю хоть какую-нибудь милость или привилегию, а в ответ слышу только или «еще рано», или «уже поздно», а вы при дворе без году неделя – и все получили на блюдечке с голубой каемочкой!

– Да я сама удивилась, – произносит Анна. – Все это так странно…

– Ой, да не надо! Вам дали – и вы взяли, даже не поморщились. И за что только вам такая везуха? Титул маркизы Пембрук и тысяча фунтов в придачу за одни только красивые глаза, без всяких обязательств с вашей стороны – это ли не счастье? Потом денег еще добавят и всяких почестей тоже. Нравится? Что, теперь уже титул герцогини не кажется вам таким уж неподъемным? С маркизой-то вы, я смотрю, легко справляетесь.

– Миледи, если ваши шуточки кажутся вам забавными, так и смейтесь над ними сами, а меня увольте, – с достоинством отвечает Анна Болейн. – Даже страшно подумать, что будет дальше. Королева там горюет, а мы о каких-то пустяках болтаем. Очень вас прошу, не говорите ей о том, что здесь сейчас было.

– Да за кого вы меня принимаете? – с возмущением откликается Пожилая дама.

Уходят.

Трубы и рога

В ремарке очень подробно описывается, в каком порядке входят в зал участники сцены, кто где стоит или сидит. Не буду все это переписывать, просто перечислю присутствующих: жезлоносцы, писцы, архиепископ Кентерберийский, епископы Линкольнский, Илийский, Рочестерский и Сент-Асафский, дворянин, два священника, гофмаршал королевы, судейский пристав, еще два дворянина, кардиналы Вулси и Кампейус, еще двое вельмож, король Генрих и королева Екатерина со своими свитами.

Короче, суд. Значит, все-таки идет 1529 год, поскольку дело о разводе слушалось 18 июня 1529 года.

Начинает Вулси.

– Прошу сохранять тишину, пока будут зачитываться полномочия представителя из Рима!

Генриху не терпится поскорее начать судилище и выйти из зала уже разведенным.

– Зачем еще раз зачитывать? – недовольно замечает он. – Документ уже оглашали публично, и он признан законным. Не мешкайте.

– Хорошо, – соглашается Вулси. – Тогда начнем слушания.

Писец дает команду глашатаю вызвать в суд короля.

– Генрих, король Англии, предстань перед судом! – торжественно выкрикивает глашатай.

– Я здесь, – послушно отзывается Генрих.

То есть ведет себя король с показной демократичностью, мол, все равны перед законом, и я не лучше других. Ну а как иначе-то? Представитель Папы здесь, нужно соблюдать приличия, выглядеть белым и пушистым.

Писец велит вызвать Екатерину.

– Екатерина, королева Англии, предстань перед судом! – снова орет глашатай.

Королева не отвечает; она встает с кресла, проходит мимо судей, подходит к королю и преклоняет перед ним колени, затем говорит.

– Сэр, я умоляю о справедливом суде. Я родилась не в Англии, я здесь чужая, у меня нет друзей, и здесь не найдется для меня беспристрастных судей. Чем я вас оскорбила, государь? Чем вызвала ваше недовольство? За какие провинности вы меня теперь отвергаете? Я всегда была вам верной и смиренной женой, во всем покорялась вашей воле, никогда не перечила. Я старалась любить всех ваших друзей, даже если они плохо ко мне относились, и я никогда не оставляла в своем окружении тех, кто не нравился вам. «Заметьте, вмиг я удаляла их». Я двадцать лет была вам верной женой и родила много детей. Если у вас есть доказательства моей неверности, измены, предательства, – я готова понести наказание, и пусть меня судит самый строгий суд. Но подумайте сами, государь: ваш отец, король Генрих Седьмой, был очень умным и осмотрительным человеком; мой отец, Фердинанд, король Испании, считался на протяжении многих лет самым мудрым правителем Европы; оба они привлекали ученых советников, когда обсуждали вопрос заключения брака между вами и мной. И наш брак был всеми сторонами признан абсолютно законным. Я смиренно прошу предоставить мне некоторую отсрочку, чтобы я смогла написать друзьям в Испанию и попросить у них совета и помощи. Если откажете – что ж, так тому и быть, «пусть будет, как угодно вам».

Но Вулси не склонен идти на уступки:

– Миледи, здесь собрались те, кого вы сами выбрали: священники и ученые, в чьей честности никто не сомневается. Лучшие умы нашей страны явились, чтобы осуществлять вашу защиту. Какая еще помощь вам нужна? Какие еще советы? Вашу просьбу об отсрочке я считаю неуместной.

Кампейус поддерживает позицию Вулси. Тогда Екатерина обращается уже к самому лорду-кардиналу Вулси. Она говорит очень поэтично, но в ее словах слышится прямая угроза: не забывайте, что я дочь могущественного и авторитетного короля, и если вы меня обидите, то вспыхнет такой пожар, какой вам уже не погасить. Впрочем, судите сами:

От упоминания о том, что она не только дочь короля, но и родная тетка императора Карла Пятого, Екатерина воздерживается, но дураков в зале нет. Все отлично понимают, что именно стоит за ее словами. Отец-то помер, а вот племянничек очень даже жив и в полной силе. Есть кому за нее заступиться.

– Я бы посоветовал вам успокоиться, – говорит Вулси.

– Я успокоюсь, когда добьюсь своего. Я считаю вас, кардинал Вулси, своим врагом. Вы не можете быть беспристрастны на этом суде, поэтому я заявляю вам отвод. Всей душой, всем сердцем я отвергаю вас как судью, вы умышленно рассорили меня с королем. Повторяю еще раз: «Вы – мой самый злобный враг на свете».

– Миледи, вы вышли из себя. Вы всегда славились умом, кротким нравом и милосердием, – и вдруг такие заявления! Я на вас не сержусь, но ваши обвинения для меня оскорбительны! Вы утверждаете, что я раздул огонь неприязни между вами и королем, а это неправда, и сам король может это подтвердить. На все, что я делаю, у меня есть одобрение всей римской консистории. Смиренно прошу вас, королева, отказаться от ваших слов.

– Милорд, «я женщина простая, куда мне с вашей хитростью бороться?» Вы с виду такой кроткий и высоконравственный, но внутри у вас «наглость, желчь и спесь». По милости короля и в силу удачи вы смогли подняться из самых низов, и теперь вами руководит только тщеславие. Еще раз повторяю: вы мне не судья! Я обращусь к Папе и все ему изложу, пусть он решает, кто здесь прав.

Генрих Восьмой, кардинал Вулси и королева Екатерина

Королева кланяется Генриху и намеревается покинуть зал. Кардинал Кампейус недовольно бормочет:

– А она упрямая! Пытается сопротивляться, хочет скомпрометировать суд. Это плохо.

Генрих требует вернуть Екатерину, глашатай выкрикивает требование королеве предстать перед судом.

– Миледи, вас зовут, – говорит Гриффит, ее гофмаршал.

– А вам что за дело? – злобно огрызается Екатерина. – Лучше собой займитесь! И бегите, ломая ноги, когда вас вызовут для дачи показаний. Боже мой, они выведут меня из терпения! Я не останусь и перед этим судом больше никогда стоять не буду!

Уходит со своей свитой.

Генрих же твердо решил ни за что не снимать с себя костюмчик белого пушистого кролика. Ну, если совсем честно, то это сам Шекспир решил так одеть короля. У автора свои резоны.

– Ох, Кэт, – вздыхает король. – Вот это женщина! Вот это я понимаю! Если кто-нибудь когда-нибудь посмеет сказать, что на свете есть женщина сильнее, умнее и благороднее, чем моя жена, – считайте его отъявленным лгуном! Таких, как она, больше нет, не было и не будет!

Вулси просит Генриха прямо здесь публично заявить, что кардинал-де ни одного худого слова о королеве сроду не произносил, и идея развода принадлежит вовсе даже не ему, и он про эту идею ни сном ни духом не ведал, а король сам решил разобраться в вопросе законности своего брака. Он же, Вулси, всегда любил и почитал королеву Екатерину и благодарил творца за нее.

В ответ Генрих произносит очень-очень длинный монолог, суть которого сводится к следующему: лорд-кардинал Вулси ни в чем не виноват; да, у него много врагов, хотя они и сами не знают, за что его не любят; но к тому, в чем его обвинила королева, он совершенно не причастен; наоборот, он постоянно старался замять это дело, не раздувать, замедлить. «Клянусь честью, лорд-кардинал мною полностью оправдан».

– Чтобы вы поверили, что идея развода не принадлежит Вулси, мне придется подробно рассказать вам, как и почему эта идея родилась в моей собственной голове, – продолжает Генрих. – Когда мы обсуждали с французским послом возможность брака между принцем Орлеанским и моей дочерью, принцессой Марией, этот посол вдруг попросил отсрочку и пояснил, что ему нужно проконсультироваться с королем насчет того, законнорожденная ли моя дочь. Ведь если наш с Екатериной брак был незаконным, то и Мария – незаконный ребенок.

А законность нашего брака поставлена им под сомнение именно в связи с тем, что Екатерина ранее была супругой моего брата. И вот тогда во мне впервые поселилась тревога, «я заблудился в лабиринте дум». И чем больше я об этом думал, тем сильнее становилась уверенность в том, что эта тревога не беспочвенна. Моя супруга неоднократно была беременна мальчиками, но все они или рождались мертвыми, или умирали, едва родившись. Я утратил благоволение небес, и они отказываются посылать мне наследника мужского пола. И получается, что королевство, достойное самого лучшего наследника престола, не получит его. В моем бесплодии скрывается опасность для всей страны. Если бы вы знали, как я мучился от этой мысли! Как я страдал! И мне нужно получить ответ: есть ли моя собственная вина в том, что у меня не рождаются сыновья, или так Бог распорядился? Против воли божией я пойти не посмею, но если есть моя вина, то я должен искупить ее и все исправить. А моя вина может состоять только в том, что я вступил в незаконный брак. Вот потому я и прошу самых почтенных священников и ученых разобраться и вынести вердикт. Милорд Линкольнский, вы помните, как я вызвал вас и делился своими переживаниями?

– Помню, государь, – с готовностью отвечает епископ Линкольнский.

– Я тогда долго с вами говорил. Расскажите всем, в каком я был отчаянии и как вы меня утешали.

Епископ Линкольнский блеет и мямлит что-то невразумительное, мол, вопрос, конечно, важный и серьезный… он поставил меня в тупик… я сначала дал совет, не подумав как следует… потом просил вас обдумать и другие варианты…

В общем, совершенно непонятно, как тот епископ на самом деле отреагировал и что именно он посоветовал королю Генриху. Скорее всего, тот разговор, если он действительно имел место, носил такой характер, что оглашать его в судебном заседании даже как-то неприлично. Или опасно. Либо епископа Линкольнского «попросили» солгать, а он плохо подготовился. А может, просто совестливый…

Далее Генрих призывает в свидетели архиепископа Кентерберийского. Отличный выбор! Архиепископ (его гражданское имя – Уильям Уорхэм) когда-то короновал Генриха и Екатерину, то есть изначально считал их брак законным. Он уже очень стар и вряд ли сможет быть сильным противником для Вулси, даже если захочет. Но на всякий случай (кто их знает, этих стариков!) Генрих слова ему не дает и ловко переводит разговор на всех присутствующих.

– Вы, милорд Кентерберийский, согласились участвовать в судебном заседании, как и все почтенные лица, которых сюда пригласили. Мне нужно ваше решение, поэтому давайте продолжать. Если вы докажете, что наш брак с Екатериной законен, я буду счастлив провести всю жизнь со своей прекрасной любимой женой.

Но с ушлым Кампейусом справиться не так легко, как со стареньким архиепископом Кентерберийским:

– Государь, в связи с уходом королевы мы должны перенести судебное заседание на другой день. Но нужно как следует поработать с королевой, чтобы она отказалась от мысли пожаловаться Папе.

Похоже, в этой сцене папский легат Кампейус пытается усидеть одной попой на двух стульях. С одной стороны, он боится открыто нарушить процессуальный порядок, чтобы впоследствии не вызвать нареканий Рима, то есть не идет навстречу Генриху, уже совершенно обалдевшему от собственной безнаказанности. С другой стороны, он вроде как потакает королю и старается добиться нужного Генриху решения, для чего и советует «поработать со свидетелем» и пресечь попытки Екатерины прибегнуть к защите Папы.

Генрих сердито ворчит:

– Ненавижу я эти проволочки! Вечно из-за Рима и его каверз у меня проблемы. Скорей бы уж Кранмер вернулся! Я уверен, что он привезет хорошие вести.

И громко объявляет:

– Судебное заседание откладывается! Все могут удалиться!

Все уходят в том же порядке, в каком пришли.

Прежде чем переходить к третьему акту, сделаем небольшую остановку и поговорим о «высокой правде», которую нам обещал Шекспир. Именно в этой сцене он свое обещание сдержал целиком и полностью. Если обратиться к трудам Питера Акройда, который опирается исключительно на документальные и научные источники, то можно увидеть, что сцена суда написана Шекспиром строго в соответствии с протоколом судебного заседания. Чтобы не быть голословной, процитирую самого Акройда:

«– Генрих, король Англии, предстань перед судом!

– Присутствует, – ответил он.

– Екатерина, королева Англии, предстань перед судом!

Она молча встала и подошла к королю, оставив позади небольшой круг советников и адвокатов; она встала перед ним на колени и заговорила так, чтобы все собравшиеся могли расслышать. “Я бедная женщина, чужая в ваших владениях, – я не могу рассчитывать ни на хорошего адвоката, ни на беспристрастных судей. Все эти годы я была вам верной женой, и желаю знать, чем я могла вас обидеть”. Затем она заявила о своей невинности до союза с королем и о том, что родила ему нескольких детей (лишь один из которых, как уже известно, выжил). “Если я в чем-либо перед вами провинилась, то приму свое позорное изгнание… С вашего позволения, я удаляюсь до тех пор, пока не получу новостей из Испании”. С этими словами она встала, сделала низкий реверанс королю и покинула зал суда. Кардиналы кричали ей вслед, но она не ответила на оклики.

Затем король обратился к собравшимся и заявил, что Екатерина всегда была ему верной и послушной женой. Уолси (Вулси) встал и опроверг сообщения о том, что он был инициатором бракоразводного процесса. Король поддержал его слова и признался, что за этим шагом стоят его собственные угрызения совести. Если бы этот союз признали законным, он с радостью продолжил бы жить в браке с королевой. Мало кто из присутствующих в суде поверил ему»[6].

Вот какая документальная точность! Эх, были бы у Шекспира все пьесы сплошь такими – можно было бы учебники не читать.

В своей последней реплике Генрих Восьмой упоминает о некоем Кранмере, приезда которого он с нетерпением ждет и от которого надеется получить приятные известия. Томас Кранмер – ученый-клирик, интересовавшийся идеями Мартина Лютера и склонявшийся к протестантизму. Когда Генрих заподозрил, что Папа не поддержит его в стремлении развестись с Екатериной, он отправил Кранмера в Европу, чтобы тот тщательно обсудил проблему с учеными крупнейших университетов. Авось кто-нибудь да подскажет выход, найдет теологическую зацепку, которая позволит обосновать правомерность расторжения брака. К моменту суда Кранмер находился на континенте уже два года и вскорости должен был вернуться. Как надеется король, «с добрыми вестями».

Королева Екатерина с несколькими женщинами за работой.

Если вы думаете, что «за работой» означает что-то вроде «работы с документами» или бытовые хлопоты типа уборки и готовки, то вы не правы. В своих покоях знатные дамы, окруженные фрейлинами, занимались рукоделием: шили (обычно рубашки для бедных) или вышивали. Одна из фрейлин при этом могла читать вслух что-нибудь религиозно дозволенное, либо, как в этой сцене, музыкант наигрывает приятную музыку, кто-то поет. В общем, такая домостроевская идиллия.

Екатерина просит фрейлину оставить работу, взять лютню и что-нибудь спеть. Девушка поет незамысловатую песенку о том, как «музыка волшебной властью гонит мысли о несчастье». Входит придворный и сообщает, что на прием к королеве явились два кардинала, хотят поговорить с ней.

– Пускай войдут, – разрешает королева. – Ох, не нравится мне все это. Я и без того в опале, ну что им еще нужно?

Входят кардиналы Вулси и Кампейус, приветствуют Екатерину.

– А мы тут рукодельем занимаемся, – говорит королева. – Ничего хорошего от вашего прихода я не жду. Что вам угодно, милорды?

– Миледи, давайте поговорим наедине в вашем кабинете, – предлагает Вулси.

– Поговорим здесь, – твердо отвечает она. – У меня нет секретов. Моя жизнь чиста, и я могу ответить на любые ваши вопросы, ничего не пытаясь скрывать от своего окружения. Мою жизнь и мои поступки сейчас и без того вся страна рассматривает под микроскопом.

Вулси отвечает длинной фразой на латыни, мол, мы, светлейшая государыня, о вас плохо не думаем и пытаемся сделать, как лучше для вас же. Екатерина – женщина весьма образованная, латынью, конечно же, владеет, но попытки кардинала вести беседу, понятную только троим, безжалостно пресекает.

– Милорд, «я попрошу вас – без латыни». Я так давно живу в Англии, что английский язык выучила достаточно хорошо и хочу, чтобы все здесь присутствующие понимали каждое сказанное слово. Если я в чем-то и согрешила, то вы вполне можете отпустить мне этот грех по-английски.

– Мне очень жаль, что вы так превратно понимаете цель нашего визита, – принимается выкручиваться Вулси. – Мы пришли с добрыми намерениями, мы не собираемся ни в чем вас обвинять. Мы только хотим выслушать ваши аргументы и понять, в чем именно и по какой причине вы не согласны с доводами короля. Мы готовы представить вам наши соображения и подумать, как и чем вам помочь.

Тут вступает Кампейус со своими тремя копейками:

– Лорд-кардинал готов забыть о том, что вы плохо к нему относитесь и считаете своим врагом, он пришел с миром и готов дать вам добрый совет.

Ага, можно подумать, что кто-нибудь в это поверит! Екатерина и не верит: «Он даст мне такой совет, который меня же и погубит», – думает она.

Но вслух произносит:

– Я очень благодарна вам, милорды, и очень хочу верить, что вы меня не обманываете. Но вряд ли я смогу вот так, с ходу, ответить на ваши вопросы. Вы такие ученые мужи, такие знающие, а я что? Простая глупая женщина, вон рукодельем с девушками занимаюсь. А к такой важной беседе, на которую вы рассчитываете, я не готова. Мне нужно время, чтобы подумать, все взвесить, подготовиться, ведь от моих ответов зависят моя честь и моя жизнь. У меня нет друзей, которые могли бы меня проконсультировать.

Помните, у Чехова? «Я женщина слабая, беззащитная…» Оказывается, дамы испокон веку используют этот приемчик, чтобы мужчины перестали упираться и уже сделали, наконец, так, как хочет женщина.

– Ну зачем вы так! Разве король давал вам повод опасаться за свою жизнь? Это несправедливо! Он вас очень любит! И друзей у вас много, – пытается увещевать ее Вулси.

– Много, – соглашается Екатерина, – но не в Англии. Все мои друзья далеко, за границей. А в Англии разве найдется хоть один человек, который рискнет сейчас дать мне добрый совет? Сегодня нужно обладать незаурядной смелостью, чтобы быть честным.

Впрочем, не только в Англии и не только тогда… Но это просто к слову.

– Послушайтесь моего совета, – говорит Кампейус, – отдайтесь под защиту короля, он добр и милосерден, он не причинит вам вреда, если вы пойдете ему навстречу. И всем будет лучше. Поймите: если суд вынесет решение не в вашу пользу, вам придется уйти с позором. А если вы сделаете так, как хочет король, то сохраните и честь, и жизнь.

Все звучит очень обтекаемо: «отдайтесь под защиту государя», «так будет лучше для вашей выгоды и вашей чести». На самом же деле речь идет о том, чтобы королева публично заявила, что светская жизнь ее утомила и она хочет уйти в монастырь. Там она посвятит себя служению Господу, поэтому нижайше просит монарха освободить ее от уз супружества. Генрих относится к просьбе с пониманием и милостиво уступает ее желанию. Королева уходит в монастырь и живет долго и счастливо, король вступает в новый брак и тоже живет долго и счастливо, и все довольны. Никаких скандалов, один сплошной профит.

Королева Екатерина и кардинал Вулси

– Да-да, он прав, – поддерживает Вулси своего коллегу.

– Это и есть ваши добрые советы? – презрительно спрашивает Екатерина. – И вам не стыдно? Ничего, Господь на небесах все видит и всех рассудит.

– Вы нас неправильно поняли… – блеет Кампейус.

Королева в ответ разражается гневной тирадой:

– Я считала вас святыми, а вы мне такое предлагаете! Вы что, действительно считаете, что это наилучший выход для женщины, которая переносит и презрение, и насмешки, и унижение?

– Вы просто вне себя, миледи, поэтому видите злой умысел в каждом добром слове, – говорит Вулси.

– А вы во мне не видите вообще ничего! – с негодованием парирует Екатерина. – Послушайте, если в вас есть хоть что-то человеческое, хоть что-то нормальное, то как же вы можете советовать мне, чтобы я отдала свою судьбу в руки того, кто меня ненавидит? Король уже давно не приходит ко мне в постель, а не любит меня еще дольше. Да, я старая, я это понимаю, и никаких отношений между нами больше нет. Что может быть хуже этого? Разве я не была королю верной женой? Разве я хоть раз дала повод для подозрений? Я ему всю душу отдала, молилась на него, обожала. И где награда за все это?

По современным меркам – довольно смело: обсуждать свою интимную жизнь с двумя государственными чиновниками, к тому же настроенными явно недружественно. Но это не признак фривольности и распущенности, отнюдь. Для женщины той эпохи главное дело жизни – рожать детей, для королевы – подарить стране наследника престола, посему сексуальная активность монаршей пары находилась под пристальным наблюдением и считалась чуть ли не публичным делом. Фрейлины (в особенности леди опочивальни) и служанки регулярно докладывали «в инстанции» о состоянии королевских простыней, о пятнах на белье, о расставленной шнуровке на корсаже и прочих всевозможных признаках, по которым можно судить о том, чем занимались супруги, если король соизволил посетить спальню королевы, и наступили ли у этих занятий долгожданные последствия. Кроме того, покои короля и королевы обычно находились довольно далеко друг от друга, иногда в противоположных крыльях дворцов, а поскольку монаршие особы не могли (и сами не хотели, и права не имели) перемещаться в одиночестве, их всегда кто-то сопровождал. Таким образом, визит в супружескую постель ни при каких условиях не мог остаться «личным делом мужа и жены», о нем всегда и обязательно кто-то знал, как минимум человека три-четыре, но, как правило, намного больше. Посему делать великую тайну из того, спит король со своей женой или нет, бессмысленно. Все равно весь двор в курсе, да и вопрос, как уже было сказано, государственной важности.

На выпад Екатерины Вулси с сожалением констатирует, что королева не хочет принять добрые советы. На что она отвечает, что они с королем венчаны перед Богом, и она не возьмет на себя смелость разрушить то, что скрепил Господь.

– Нас разведет только смерть, – твердо заявляет королева. И дальше, не слушая доводов и возражений Вулси, который пытается что-то ей объяснить, Екатерина начинает причитать: – Лучше бы мне никогда сюда не приезжать и не становиться королевой! Я самая несчастная женщина на свете! Что теперь со мной будет? Мне в этой стране не на что надеяться, не на кого опереться, нет родственников, которые меня пожалели бы.

Наконец, Вулси удается прорваться сквозь бурный поток жалоб.

– Поймите же, у нас нет цели навредить вам. Нам это не нужно. Мы – священники, наша задача исцелять страдания, а не причинять их, поверьте. Ну подумайте сами, миледи, вы же таким поведением вредите сами себе! Короли любят покорность, вам ли не знать. Своим упрямством вы только злите короля и провоцируете его ярость. У вас спокойный, кроткий нрав, вот и проявите его на радость королю. Постарайтесь не видеть в нас врагов, мы на самом деле миротворцы и ваши друзья, мы стремимся уладить конфликт бескровно.

– И мы постараемся вам это доказать, – добавляет Кампейус. – Ваш страх – чисто женский, иррациональный, так пусть ваш разум его отбросит «как фальшивую монету». Король вас любит. И у вас есть возможность эту любовь не потерять. Если вы готовы нам доверять, мы со своей стороны сделаем для вас все, что возможно.

– Поступайте как знаете, милорды, – говорит Екатерина. – Простите, если была резкой. Я ведь женщина, я не очень-то умею обсуждать серьезные проблемы с такими важными людьми. Передайте королю, что я послушна и что буду любить его и молиться за него, пока жива. И я готова принять ваш совет.

Что же это выходит, граждане? Что Екатерина сломалась? Устала сопротивляться и отступила? Опустила руки? Или только делает вид, что готова покориться мужней воле, а сама планирует бунт? Пока неясно, но посмотрим, что будет дальше.

У вдумчивого читателя может возникнуть еще один вопрос: а чего Вулси-то так старается? Он – истинный католик, ему должна претить сама мысль о разводе, тем более королевском. Хочет угодить Генриху? А вот и нет. Тут вопрос чисто политический. Еще несколько лет назад Англия была кровно заинтересована в союзе с Испанией, но теперь обстановка переменилась, силы перегруппировались, и Англии гораздо интереснее мир и дружба с Францией. Вулси-то, наивный, уверен, что Генрих хочет развестись с Екатериной (поскольку Испания больше не нужна), чтобы жениться на французской принцессе и тем самым укрепить отношения с Франциском. Наш милый кардинал даже не подозревает, что на уме у Генриха одни лишь прелести Анны Болейн. Кстати, неосведомленность Вулси тоже выглядит несколько странно. Чтобы у человека, прибравшего к рукам такую огромную власть, не было по три шпиона в каждой щели? Вы можете в это поверить? Я – с трудом.

Входят герцог Норфолк, герцог Сеффолк, граф Серри и лорд-камергер.

Норфолка и Сеффолка (Саффолка) мы уже встречали, а вот и граф Серри (Суррей), сынок Норфолка, о котором мы уже говорили, когда рассматривали сцену с двумя дворянами, обсуждающими суд над Бекингемом. Когда Норфолк скончается, Серри станет герцогом Норфолком, а его старший сын, соответственно, получит титул графа Серри. И так далее.

Норфолк руководит операцией по свержению Вулси:

– Если вы объедините свои жалобы и проявите твердость, кардиналу не устоять. Упустите возможность – я вам успеха не обещаю. Зато обещаю кучу неприятностей.

– Да я буду рад любой возможности отомстить Вулси за смерть моего тестя Бекингема! – возбужденно откликается Серри.

Все вспомнили? Одна дочка Бекингема была замужем за Эбергенни (Абергавенни), а другая – за Серри (Сурреем).

– У нас вообще не найти приличного человека, которого бы не обидел кардинал, – вступает Сеф-фолк, он же Чарльз Брендон. – Он же считает себя самым лучшим и самым достойным!

А вот лорд-камергер настроен весьма пессимистично и сомневается в успехе предприятия:

– Милорды, вы предаетесь пустым мечтаниям. Вряд ли мы сможем что-то сделать, пока кардинал открывает дверь ногой в королевские покои. Случай, конечно, нам выпал удачный, не спорю, но пока король смотрит ему в рот – у нас ничего не выйдет.

О как! У них там какой-то удачный случай выпал, оказывается. Интересно, какой? Будем надеяться, Шекспир нам сейчас все разъяснит.

– Да нефиг нам бояться! – уверенно заявляет герцог Норфолк. – Власти кардинала приходит конец. У короля есть такой документ, после которого Вулси в своем кресле не удержаться. С ним покончено.

– А вы повторяйте, повторяйте, – медоточиво тянет Серри. – Век бы слушал такие радостные известия.

– Дело верное, – продолжает вещать Норфолк. – В деле о разводе он страшно прокололся.

– И как это всплыло? – любопытствует его сынок Серри.

Нам тоже любопытно. Сейчас все и узнаем!

– Вообще-то история более чем странная, – задумчиво рассказывает Сеффолк. – Вулси написал Папе письмо, а оно каким-то образом попало к королю. Ну, король и прочитал, само собой. А в письме Вулси прямо умоляет Папу притормозить дело о разводе и не утверждать его, потому что король собирается жениться не на французской принцессе, как мы с вами думали, а на Анне Болейн, фрейлине королевы.

«Мы с вами думали»! Особенно Сеффолк, конечно, думал. Ближайший многолетний друг короля – и не знал, с кем Генрих шуры-муры крутит и ради кого затеял развод? Сомнительно как-то.

– Ух ты! Выходит, король теперь знает о двуличии кардинала? – спрашивает Серри.

– Именно что! – подтверждает Сеффолк.

– Думаете, из этого что-то выйдет? – снова спрашивает Серри. – Уверены, что король отреагирует так, как нам надо?

– Король не потерпит, чтобы кто-то действовал у него за спиной ему же во вред, – говорит камергер. – И даже если Вулси попытается исправить ситуацию, все его потуги будут как мертвому припарки: король-то уже обвенчался с Анной.

– Ох, хорошо бы, чтобы так и вышло, – с надеждой вздыхает Серри.

– Да выйдет, не сомневайтесь, – заверяет его Сеф-фолк.

Все трое радуются, не скрывая. Сеффолк, будучи лицом, приближенным к королю, знает больше всех и щедро делится информацией:

– Уже есть приказ готовить коронацию Анны. Но это совсем свежая новость, мы ее пока разглашать не будем.

И начинает петь панегирик Анне: уж так она прелестна, так хороша, и от ее правления на Англию сойдет благословение на долгие годы. Ну как же без этого!

А Серри то ли трусоват, то ли чрезвычайно предусмотрителен, то ли большой пессимист по жизни. Все никак не успокоится со своими тревогами:

– А вдруг король не разберется в письме?

– Да не трясись ты, – говорит всезнающий Сеф-фолк. – Там не одно только письмо, вокруг короля куча народу, и все жужжат в правильном направлении. Кардинал Кампейус вообще свалил обратно в Рим и ни с кем даже не попрощался. Это о чем говорит? Они с Вулси были заодно, пока думали, что речь идет о французской принцессе, а как только выяснилось, что союза с Францией не будет, Кампейусу вся возня перестала быть интересной, он бросил дело о разводе на полдороге и уехал. Генрих как узнал об этом – так прямо зарычал от злости.

– А когда вернется Кранмер? – интересуется Норфолк.

– Так он уже вернулся, – информирует Сеф-фолк. – Все известнейшие ученые Европы сошлись во мнении, что королю необходим развод. Так что скоро, наверное, будет оглашение второго брака и коронация Анны. И Екатерину теперь нельзя больше называть королевой. Надо говорить «вдовствующая принцесса», типа вдова принца Артура.

– Хороший парень этот Кранмер, – замечает Норфолк. – Отлично потрудился на благо нашего короля.

– Вот посмотрите, он еще архиепископом станет, – прозорливо предрекает Сеффолк.

Входят кардинал Вулси и Кромвель.

Вот и еще одно новое лицо в пьесе: Томас Кромвель, поверенный Вулси, личность необыкновенно интересная. На данный момент он служит у Вулси (хотя момент весьма условный, ибо настоящий Томас Кромвель перешел на службу к королю Генриху года за четыре до того, как тот женился на Анне Болейн). Выходец из низов, как и сам Вулси, сын кузнеца, с малолетства зарабатывавший себе на пропитание, сбежавший от побоев отца куда глаза глядят, воевавший в качестве наемника во французской армии, работавший… да кем только не работавший! Человек, сделавший себя сам полностью. Владеющий несколькими языками и обладающий невероятной памятью. Вот такой у нас Томас Кромвель.

Норфолк тихонько замечает своим друзьям, что у кардинала весьма мрачная физиономия.

Вулси спрашивает у Кромвеля, отдал ли он королю пакет.

– Да, вручил ему в опочивальне.

– Он посмотрел документы?

– Да, пакет сразу же распечатал и первую бумагу прочитал очень внимательно. Видно было, что встревожен. Потом велел вам передать, чтобы вы его ждали в приемной.

– И скоро он выйдет? – нетерпеливо спрашивает Вулси.

– Думаю, что ждать осталось недолго.

– Ладно, иди, – говорит кардинал, отпуская своего поверенного.

Вулси размышляет:

– Я женю короля на герцогине Алансонской, сестре короля Франции. Какая еще Анна Болейн? Кто вообще это такая? Ну, милая мордашка, и дальше что? Болейн! Просто смешно! Никаких Болейнов возле трона нам не надо! Маркиза Пембрук, ядрена кочерыжка! Что ж Рим так долго не отвечает на мое письмо?!

– Он раздражен, – отмечает востроглазый герцог Норфолк.

– Наверное, узнал откуда-то, что король на него зуб точит, – предполагает Сеффолк.

– Вот бы ему небо с овчинку показалось, – мечтает о кренделях граф Серри.

А кардинал между тем продолжает жевать свои тревожные мысли:

– Дочь простого рыцаря, фрейлина королевы – и вдруг встанет на несколько ступеней выше самой Екатерины! Да мыслимое ли дело? На такую хилую свечку достаточно один раз тихонько дунуть – и она погаснет. Ну, допустим, она действительно достойная и добродетельная девица, но ведь она лютеранка! Королем и без того уже становится трудно управлять, а что будет, если еретичка-лютеранка пролезет к нему в постель? А тут еще Кран-мер этот, тоже записной еретик, королю нашептывает…

Норфолк, внимательно наблюдающий за кардиналом, сообщает друзьям, что Вулси разъярен. Серри, как обычно, мечтает:

– Хоть бы у него от этого аорта лопнула!

– Король идет! – предупреждает Сеффолк.

Входят король Генрих, на ходу читающий бумагу, и Ловел.

Генрих на ходу продолжает разговор:

– Да уж, наворовал он прилично и тратит, не считая. Надо же, как ловко он все это обстряпал!

Генрих Восьмой читает опись имущества кардинала Вулси

Замечает присутствующих лордов и спрашивает, не видели ли они кардинала.

Вот уж непростая задачка для режиссера и декораторов: организовать мизансцену в приемной короля так, чтобы лорды видели Вулси, сам Вулси не замечал бы, что лорды за ним наблюдают, король видел бы лордов, но не видел Вулси (иначе откуда бы взяться вопросу лордам о кардинале), кардинал не слышал бы того, что говорят лорды, а зрители видели бы и слышали всех. Кошмар! Мое скудное воображение такую картину представить не может. Разве что приемная имеет форму лабиринта…

Норфолк пространно описывает королю состояние кардинала:

– Мы тут за ним понаблюдали, милорд, он какой-то встревоженный, весь дрожит, кусает губы, то глазами в пол упрется и замрет, то виски трет, то мечется туда-сюда, то бьет себя в грудь. В общем, странный он какой-то и беспокойный.

– Ну ясное дело, что беспокойный, – отвечает король. – Он сегодня мне прислал бумаги на подпись, и среди них по чьему-то недосмотру оказалась опись его имущества. Полный перечень всего, что у него есть: посуда, мебель, дорогие ткани и так далее. И на такую сумму, что я ахнул! Такие суммы никак не могут находиться у моих подданных, это просто неприлично!

– Бог шельму метит, – философски замечает Норфолк. – Нам кажется, что это неосторожность, но на самом деле случай – орудие в руках Господа, который счел нужным открыть вам глаза.

Портрет кардинала Вулси (1730-e)

Генрих решает поиграть в язвительное остроумие:

– Наш кардинал – святой отец, его мысли всегда высоко, и видит он в основном бесплотных духов, так что не будем его отвлекать. Но подозреваю, что в данный момент он с нами на грешной земле, которая, конечно же, не достойна его серьезных мыслей.

Король садится и что-то шепчет Ловелу. Ловел подходит к Вулси.

Вулси понимает, что предстоит не самый приятный разговор, но полагает, что речь пойдет о новом браке короля. «Ну, Господи, благослови!» – говорит он сам себе и обращается к королю с приветствием. Генрих продолжает язвить, хотя это понимают все (в том числе и зрители), кроме кардинала.

– Мой добрый лорд, вы заняты только святыми думами и мыслями о милосердных делах. Я понимаю, что вам трудно оторваться от них и заняться нашими мирскими проблемами.

– Я нахожу время и для священных дел, и для государственных забот, которые вы мне поручили, – со смиренным видом ответствует Вулси. – Да и природа своего требует, я ведь такой же человек, как все, мне нужно и питаться, и отдыхать, чтобы не умереть раньше времени.

– Хорошо сказали, – одобрительно кивает Генрих.

– Хочу надеяться, что для вас, милорд, у меня всегда найдутся и хорошие дела, и хорошие слова.

– Снова удачное высказывание. А удачно сказанное слово равно удачно выполненному делу. Мой отец вас любил, и когда я стал королем, я вас приблизил к себе, назначал туда, где можно было получить высокие доходы. А порой и от себя отрывал, чтобы вам побольше досталось.

Вулси не понимает, к чему эти странные речи. «Что все это значит?» – в недоумении спрашивает он сам себя.

Ну а наш граф Серри, великий мечтатель, бросает в сторону реплику в привычном репертуаре: «Дай бог, чтоб и дальше шло так же!» Радуется, гаденыш, что король расставил силки и кардинал послушно плетется прямо в ловушку.

– Я сделал вас первым человеком в стране, разве не так? – продолжает Генрих плести свою коварную вязь. – Ответьте мне, да или нет? И если да, то вот мой второй вопрос: вы мне за это обязаны?

– Государь, не могу не признать, что я получил королевских милостей больше, чем заслуживал. Я никогда не смогу расплатиться! Я трудился во имя вашего блага изо всех сил, всего себя вкладывал в выполнение каждого вашего поручения, но результат все равно был меньше, чем мне хотелось бы. Я не искал личной выгоды, я действовал только для вашего блага и на пользу государству. Чем мне вам за это отплатить? Все, что могу, это быть бесконечно благодарным и молиться за вас.

Кардинал Вулси пытается оправдаться перед Генрихом Восьмым

– Отлично сказано! Вы от меня получили любовь, почет и материальное вознаграждение, и за это вы, кардинал, должны стать олицетворением самой преданной любви ко мне. Разве нет?

Ловушка вот-вот захлопнется, однако бедняга Вулси ничего не видит, хотя и подозревает, что дело нечисто. Поэтому на всякий случай разражается очередным потоком клятв в верности, весьма красочным и эмоциональным. Генрих выслушивает все это словоблудие с благосклонностью.

– Вот это самая благородная речь! Заметьте, лорды, насколько предан мне кардинал Вулси.

С этими словами он протягивает кардиналу документы.

– А теперь прочитайте эти бумаги. И можете идти завтракать, если у вас аппетит не пропадет.

Король уходит, бросив грозный взгляд на Вулси. Придворные толпою следуют за ним, улыбаясь и перешептываясь.

Вулси остается один со своими паническими мыслями.

– Что это значит? Из-за чего король впал в такую ярость? Он так на меня посмотрел, когда уходил, словно хотел в порошок стереть. Надо посмотреть, что там, в этих документах. Вот же черт! Как я погорел! Здесь полный список всего, что я накопил. Мне эти деньги нужны были на взятки, чтобы подкупить тех, от кого зависит избрание меня Папой. Как же это я так оплошал! Сам лоханулся, сам виноват. «Я олух и достоин быть в опале». Как же я мог положить эти документы в пакет для короля! Идиот! Ладно, нечего причитать, нужно срочно придумать, как исправить ситуацию. Должен быть способ, должен! И я его найду!

Тут Вулси, перебирая документы, замечает еще одну бумагу.

– А это еще что такое? Блин, это же мое письмо Папе, в котором я изложил его святейшеству свои соображения и планы… Ну все, теперь точно мне конец.

А тут и наши добрые приятели-заговорщики возвращаются:

герцог Норфолк, герцог Сеффолк, граф Серри и лорд-камергер.

Норфолк со строгим видом объявляет:

– Кардинал, король велит вам сдать мне Большую государственную печать и удалиться в Эшер-хаус. Дальнейшие указания вам доставят туда.

Н-да, печать – это серьезно. Как вам наверняка известно, лорд-канцлер – это приблизительно то же самое, что в современном мире премьер-министр, а Большая печать – символ этой должности. Если у тебя в руках нет печати, то ты – никто, хоть как себя называй.

– Минуточку! А где ваши полномочия? Одних слов недостаточно, эдак кто угодно может что угодно приказать именем короля. Документ должен быть! – не сдается Вулси.

– Вы что, отказываетесь выполнить волю короля? – удивляется Сеффолк.

– Я вижу тут не волю короля, а исключительно вашу злобу, лорды-лизоблюды! Вы думаете, я не смогу вам ответить? Вы всегда завидовали мне и искали способ от меня избавиться. Ничего, придет день – и все вы получите по заслугам, вот увидите. Государственную печать мне вручил сам король, своими руками, и велел хранить ее пожизненно. Даже документ соответствующий подписал. Ну что, посмеете отнять у меня печать? Потому что добровольно я ее не отдам.

– Король дал вам печать и теперь немедленно требует ее обратно, он в своем праве, – говорит граф Серри.

– Вот пусть сам и возьмет, – гордо отвечает Вулси.

– Ты наглый предатель! – возмущается Серри.

– А ты наглый лорд! Ты лжешь! Еще вчера ты бы скорее язык себе откусил, чем посмел назвать меня предателем!

– Ты ограбил всю страну! – продолжает осмелевший Серри. – Ты погубил моего тестя, благороднейшего Бекингема, да все головы твоих кардиналов вместе с твоей не стоят одного волоска этого человека, которого казнили с вашей подачи! Ты же специально меня отправил в Ирландию, чтобы я не смог ему помочь снять ваши тупые обвинения!

– Вся твоя болтовня – пустое вранье. Герцог Бекингем осужден совершенно законно. Любой суд подтвердит, что я никаких козней против него не строил. В вас, лорд Серри, нет ни честности, ни чести.

– Скажи спасибо, что тебя ряса защищает, все-таки мы священников уважаем, иначе я бы тебя уже мечом на куски порубил! – рычит расхрабрившийся Серри. – Милорды, почему мы до сих пор терпим эту наглость? Если мы станем пасовать перед этим куском красной тряпки, тогда всем вельможам скоро придет конец! Лорд Норфолк, вы благородный и уважаемый человек, перечислите-ка нашему кардиналу все его прегрешения, о которых нам стало известно. Да, и о том, что он девиц портит, тоже не забудьте упомянуть.

Вулси кое-как пытается отбиться, но ничего более внятного, чем «вы врете, этого не было», сказать не может. Ну а что тут скажешь? Например, что касается «порчи девиц», то всем было известно, что Вулси не соблюдает целибат и не скрывает наличия незаконнорожденных детей. Наша дружная компания меж тем начинает наперебой (в смысле – по очереди) перечислять провинности кардинала.

Во-первых, он «дерзко, без ведома иль воли короля» захотел стать папским легатом и ущемить права английских епископов.

Во-вторых, в письмах, которые кардинал направлял в Рим и европейским монархам, он ставил подпись «Я и мой король», что выглядело так, будто «Я», то есть кардинал Вулси, тут главный, а король – так, погулять вышел.

В-третьих, когда кардинала отправили послом к императору Священной Римской империи, он «без ведома монарха и совета» взял с собой Большую государственную печать, тем самым давая самому себе возможности и полномочия подписать любой документ без согласования с Генрихом.

В-четвертых, он посмел «без воли короля и всей страны» передать третьему лицу полномочия по заключению мира с Феррарой.

В-пятых, повелел чеканить на монетах кардинальскую шапку.

В-шестых, Вулси давал взятки людям, имеющим влияние в Риме, чтобы обеспечить голосование и свое избрание Папой.

В-седьмых, совершил еще множество других проступков, называть которые не хочется из гигиенических соображений.

заканчивает обвинительный хор граф Серри.

Серри так раздухарился, упиваясь представившейся возможностью унизить ненавистного кардинала, что камергеру даже неловко стало.

– Зачем же бить лежачего, милорд? – укоризненно произносит он. – Вина кардинала и так понятна всем, пусть суд решает и выносит приговор, а вам негоже устраивать самосуд. «Мне больно видеть, как его величье бесследно тает».

Жалостливый, стало быть, у нас лорд-камергер. Ну, об этом чуть дальше.

– Я его прощаю, – великодушно изрекает Серри.

Слово берет герцог Сеффолк:

– Лорд-кардинал, ваши действия в качестве папского легата подпадают под действие закона о конфискации имущества. В связи с этим король дал мне поручение конфисковать все ваше состояние и объявить вас вне закона.

– Теперь у вас есть много времени, чтобы подумать, как жить дальше, – добавляет Норфолк. – Думаю, король будет в восторге от того, что вы упрямо отказываетесь вернуть ему Большую печать. «Прощайте же, ничтожный кардинал».

Все, кроме Вулси, уходят.

Оставшись в одиночестве, кардинал произносит горестный монолог о том, как человек старается, надеется, рассчитывает на что-то, и когда ему кажется, что все уже получилось и вершина достигнута, все внезапно рушится и он оказывается в самом низу, одряхлевший, ослабевший и никому не нужный. Жалок и несчастен тот, кто зависит от монарших милостей: от момента взлета до момента опалы вся жизнь этого человека наполнена только страхом и мучениями.

Входит Кромвель и останавливается в смущении.

Кардинал Вулси и Томас Кромвель

– Сэр, у меня нет слов…

– Что, не ожидал? Думал, такой великий человек, как я, застрахован от падения?

– Как вы себя чувствуете?

– Я-то? Отлично! Я прекрасно себя чувствую! Спасибо огромное его величеству, он снял с меня груз. Должность-то была высокой, а к высокой должности прилагаются большие заботы и большая ответственность. Наконец-то я свободен от всего этого! Спокойная совесть – главное счастье, вот что я теперь понял.

– «Рад, что из бед вы пользу извлекли», – осторожно отвечает Кромвель.

– Ну, я сильнее, чем кажусь, и вынести могу намного больше, чем эти мои злопыхатели придумают. Какие новости? Рассказывай!

Кромвель принимается добросовестно перечислять:

– Король в гневе.

– Это понятно.

– На ваше место уже назначили Томаса Мора.

– Быстро они… Что ж, он – человек образованный, ученый, бог ему в помощь, «пусть добро творит, всегда в ладу и с совестью, и с правдой». Что еще?

– Кранмер вернулся, и его сразу назначили архиепископом Кентерберийским.

– Ничего себе! – похоже, Вулси и в самом деле сильно удивлен.

Смотрите-ка, новость о назначении Кранмера поразила кардинала куда больше, нежели известие о назначении Томаса Мора лордом-канцлером. В случае с Мором кардинала задела лишь скорость, с которой была проведена кадровая замена. Да, все правда, Томас Мор был известным ученым и писателем, кроме того, он был давним противником Вулси, сопротивлялся многим его решениям, оспаривал их в парламенте, выступал категорически против любых поползновений расторгнуть брак Генриха и Екатерины. Так что выбор кандидатуры на должность премьер-министра не был для Вулси неожиданным. А неправда в том, что Мор стал преемником Вулси еще в 1529 году, когда сам Вулси попал в опалу, и поскольку новый лорд-канцлер вопреки ожиданиям Генриха Восьмого никак не помогал королю получить развод, более того, всячески препятствовал этому, Генрих его и отстранил от должности в 1532 году, то есть до того, как в январе 1533 года женился на Анне Болейн. Мор, истинный католик, сидел в заключении и упорно отказывался подписать «Акт о супрематии», в соответствии с которым король признавался главой церкви Англии и больше не подчинялся Папе Римскому. В конце концов Генриху это надоело, и он с полным удовольствием казнил Томаса Мора в 1535 году. А вот Томас Кранмер действительно стал архиепископом Кентерберийским в марте 1533 года, через два месяца после заключения королем своего второго брака. И это назначение произвело фурор, поскольку до того Кранмер занимал какие-то незначительные второстепенные должности. Томас Мор был известен всей Европе, Томаса же Кранмера не знал почти никто за пределами близкого окружения короля.

– И последняя новость: король тайно обвенчался с леди Анной, а сегодня она уже появилась рядом с ним на публике как королева. Теперь все кругом говорят только о предстоящей коронации.

– Вот что меня погубило, Кромвель! – с отчаянием восклицает кардинал Вулси. – Король меня обманул, все мои беды из-за этой женщины! И тебе, дружок, лучше держаться от меня подальше, поскольку я в опале. Постарайся пролезть поближе к королю, так будет безопасней для тебя. Я всегда хорошо о тебе отзывался, хвалил твою честность. Если понравишься королю – будешь в шоколаде, Генрих тебя не обделит. Не упускай момент, дружок, подумай о своем будущем.

– Как же я вас оставлю, когда вы в такой беде? Наверное, вы правы… Нужно сделать, как вы советуете, но мне так больно от этого! «Служить я буду королю, но вечно за вас молитвы буду возносить».

И здесь тоже правда. Томас Кромвель искренне и преданно любил Вулси, верно служил ему, высоко ценил его ум, политическую хватку и трудолюбие, делал все возможное, чтобы помогать кардиналу, когда тот находился в изгнании, глубоко горевал, когда Вулси умер. И это при том, что сам Кромвель был сторонником лютеранства, то есть в смысле религиозной идеологии являлся непримиримым противником Вулси. Правда, тайным, поскольку до «Акта о супрематии» Англия считалась католической страной, а лютеранство подвергалось гонениям как ересь.

В финальном монологе кардинал благодарит Кромвеля за преданность и дает ему последние наставления:

Кардинал Вулси

– Не повторяй моих ошибок, извлеки из них урок. Меня погубило тщеславие. Это большой грех, и если ты сможешь его избежать, то все будет хорошо. Побольше люби людей и поменьше – себя самого, тогда тебе не будут завидовать, а не будут завидовать – не станут и подсиживать. Будь справедлив и ничего не бойся, и у тебя все получится. Посвяти свою жизнь стране, правде и Богу. А уж если и при таких вводных попадешь в немилость, то наверняка примешь смерть как святой мученик. Ладно, пойдем составлять опись моего имущества, теперь все это принадлежит королю, нужно передать ценности. Зря я служил монарху с таким рвением! Лучше бы я так же усердно служил Богу, тогда он не бросил бы меня, старого и беззащитного, на растерзание моим врагам. На земле мне уже никто не поможет, теперь вся надежда только на Бога.

На этом третий акт заканчивается, и самое время сделать несколько замечаний по характерам персонажей, пока все еще свежо в памяти. С Норфолком и Сеффолком не происходит ничего нового, с ними все понятно, они как не любили Вулси изначально – так и не любят, строят против него козни и открыто радуются падению всесильного кардинала. А вот с самим кардиналом, а также графом Серри и лордом-камергером не все так однозначно.

Собственно, по поводу Вулси вопрос возникает только один: он действительно искренне раскаивается в своих ошибках или придуривается? Поскольку на сцене кардинал больше не появится, никакой новой информации мы уже не получим. Так что выводы придется делать из того, что прочитано (сыграно в первых трех актах). У кого какие мнения?

Далее: лорд-камергер. При первом его появлении в пьесе мы слышим из его уст слова о кардинале: «Он, право, благороден. Лишь злые языки твердят иное». Когда его собеседник Сендс рассыпается в похвалах Вулси, камергер полностью согласен: «Да, это верно. Но мало ведь таких, как кардинал». Более того, камергер горд и счастлив, что получил приглашение быть распорядителем на званом ужине у Вулси, а во время самого ужина (в следующей сцене) суетится и лебезит, чтобы угодить хозяину. Варианта у нас два: либо этот человек искренен в своем восхищении кардиналом, либо ловко притворяется, являясь на самом деле скрытым диссидентом. Затем, спустя какое-то время, камергер получает письмо насчет лошадей, которых у него отобрали, ссылаясь на приказ Вулси: «Когда они были уже приготовлены к отправке в Лондон, слуга лорда-кардинала забрал их у меня по его полномочию и приказу, заявив при этом, что его господин требует, чтобы ему служили лучше, чем любому подданному, если не лучше, чем самому королю, – и вот это-то, сэр, и заткнуло нам рты». Прочитав это, камергер угрюмо комментирует: «Боюсь, что так он хочет. Ну и пусть берет коней! Он все возьмет, я знаю!» И уже через пару минут в разговоре с Норфолком и Сеф-фолком лорд-камергер высказывается о Вулси весьма нелицеприятно. Так что же, он сильно обиделся на историю с отнятыми лошадьми? Или эта история вдруг открыла камергеру глаза на истинную сущность алчного и тщеславного кардинала? Или он всегда думал о нем плохо, но только сейчас решил открыться предполагаемым единомышленникам? А вот вам еще вариант: наш камергер всегда держит нос по ветру, не имея собственных принципов, и пока Вулси пользовался любовью короля – пелась одна песня, а когда стало понятно, что король не отступится от Анны и в политическую силу войдут ее родственники Говарды (герцог Норфолк и его сын граф Серри), слова у песни кардинально поменялись. Но как бы там ни было, в третьем акте камергер уже открыто примыкает к бунтовщикам – Норфолку, Сеффолку и Серри, вместе с ними с наслаждением наблюдает за расправой над Вулси и вдруг… проявляет сочувствие к попавшему в беду кардиналу и просит графа Серри не добивать упавшего: «Мне больно видеть, как его величье бесследно тает». Если «больно видеть», значит, раньше действительно были и уважение, и восхищение. Или нет? Кто как думает?

Но самым, на мой взгляд, занятным персонажем является здесь граф Серри. Судя по тому, что его посылали наместником в Ирландию, он должен быть не совсем уж зеленым пацаном. Смотрим биографические данные: Томас Говард, 3-й герцог Норфолк (пока жив папа, 2-й герцог, сын именуется графом Сурреем, это вы не забыли, надеюсь), родился в 1473 году. То есть к моменту женитьбы Генриха Восьмого на Анне Болейн ему 59 лет. Нехило так. Леди Элизабет Стаффорд, дочь герцога Бекингема, – вторая жена, первой супругой была одна из дочерей короля Эдуарда Четвертого и Елизаветы Вудвилл. Титул герцога Норфолка он унаследовал в 1524 году, когда скончался его отец, 2-й герцог Норфолк. Но у Шекспира этот 2-й герцог до их пор жив-здоров и вовсю плетет интриги, поэтому его «литературному» великовозрастному сыночку приходится пока ходить в графьях. Согласитесь, для Англии шестнадцатого века 59 лет – возраст более чем солидный, а шекспировский Серри ведет себя, как пацан, ей-богу! Во 2-й сцене третьего акта, когда заговорщики толкутся в приемной короля и ждут, сработает их план или нет, граф мечется между нервическим страхом («Но действие окажет ли письмо?»; «А вдруг король в письме не разберется?») и типичным подтявкиванием из-за спины сильного. Смотрите, какие замечательные у него реплики в этой сцене:

– Весь век бы слушал я такие вести!

– Ох, если бы и вправду было так!

– Пусть божий гнев как острый меч сверкнет!

– Хоть оттого бы в сердце у него аорта лопнула!

– Дай бог, чтобы и дальше так же шло!

Я не великий филолог и уж тем более не лингвист, но все эти «хоть бы», «пусть бы» и вообще бесконечные «бы» наводят на определенные мысли. За перечисленными репликами мне, например, слышится следующее: «Хорошо бы, чтобы все сделали за меня и без меня, а я буду стоять и смотреть, как получается, и если получится хорошо, то первым подскочу и урву свой кусок». В общем-то, просматривается позиция труса, что и подтверждается последующим поведением графа, когда появилась возможность продемонстрировать власть над Вулси. Если раньше он «тявкал за спиной сильных», то теперь вырвался вперед и бесстрашно нападает на поверженного врага. А чего бояться-то? Вот и стало лорду-камергеру неловко за поведение графа. Испанский стыд. Заметьте: обвинения во всеразличных должностных прегрешениях предъявляют кардиналу Вулси и Норфолк, и Сеффолк, и Серри, но замечание камергер делает только графу. Вероятно, из-за излишней эмоциональности высказываний, что отразилось и в интонациях, и в выбранной лексике («Но вашей мерзостью я не желаю марать себе язык»).

Но самое смешное – сам герцог Норфолк, действующий в пьесе, является дедом Анны Болейн, а его сын граф Серри – ее родным дядей, ибо мать Анны – дочь герцога и родная сестра графа. С Анной король Генрих возится уже много лет, и вот, наконец, женитьба состоялась, герцог и граф – близкая родня королевской жены, так чего им вообще бояться? Но Шекспир как-то ловко уходит от упоминания этих родственных связей. Во всяком случае, пока.

Что ж, идем дальше.

Встречаются два дворянина.

А вот и наши старые знакомые, те самые, которые обсуждали суд на Бекингемом. Сегодня они тоже пришли посмотреть, только если в прошлый раз они наблюдали, как герцога Бекингема ведут на казнь, то сегодня они собираются полюбоваться торжественным возвращением леди Анны после коронации:

«Пришли сюда взглянуть, как леди Анна прошествует обратно королевой». Из их беседы зритель (читатель) узнает, что торжество организовано превосходно, все очень красиво и нарядно, народу нравится, потому что народ вообще любит праздники, зрелища и игры; чем больше ярких зрелищ – тем выше приверженность народа престолу. Это первое. Второе: герцоги Норфолк и Сеффолк получили новые должности, более высокие. И третье: бывшая королева Екатерина, которую теперь следует именовать вдовствующей принцессой, была недавно вызвана на судебное заседание по делу о разводе, но не явилась. Ввиду ее неявки и в соответствии с желанием короля суд вынес решение: «ей дать развод». Брак Генриха Восьмого и Екатерины Арагонской отныне признан незаконным. До судебного заседания Екатерина пребывала в Данстебле, где ждала решения своей судьбы, а после суда ее перевезли в Кимболтон, и там она заболела.

В этих сведениях все более или менее точно. Во время второго суда, который состоялся весной 1533 года, Екатерина действительно находилась в Данстебле, а после суда – в Кимболтоне. И «вдовствующая принцесса» действительно болела, только болеть она начала куда позже, уже в конце 1535 года, за несколько месяцев до кончины.

Звучат трубы и гобои, начинается шествие под фанфары.

Перечисление участников шествия и порядок их следования с указанием, кто за кем идет и что несет, – дело утомительное и длинное, в книге оно занимает треть страницы петитом, поэтому если кому интересно – сами посмотрите.

Наши дворяне-собеседники рассматривают знатных вельмож и обмениваются информацией: кто есть кто. Глядя на новоиспеченную королеву, Второй дворянин замечает, что прелестнее лица он не видал и что она – чистый ангел во плоти, и вообще те, кто идет рядом с ней, счастливцы! Одним словом, очередной реверанс автора перед матерью королевы Елизаветы.

Шествие удаляется под громкие звуки фанфар.

Входит третий дворянин.

Наш Третий весь красный и запыхавшийся. Оказывается, он бежал из Вестминстерского аббатства, где проходила коронация. Там толпа и жуткая теснота, зато он своими глазами видел всю церемонию. Первый и Второй, сгорая от любопытства, просят рассказать в подробностях. Третий живописует в красках, какая красавица новая королева и как народ ревел от восторга, увидев ее неземную красоту, как летели в воздух «плащи и шляпы, даже и камзолы». Далее следуют подробности церемонии: королева смиренно приблизилась к алтарю «и, как святая, взор воздела к небу, и на коленях вознесла молитву»… елей… корона… жезл… голубь… хор пропел… В общем, бла-бла-бла на церемониальные темы. Потом все отправились в Йоркский дворец, где начнется пир.

– Не Йоркский, – поправляет рассказчика Первый дворянин, – а Уайтхолл. Йоркским он назывался, пока принадлежал Вулси, архиепископу Йоркскому. Когда Вулси впал в немилость, король у него все отобрал, в том числе и дворец, и переименовал в Уайтхолл.

– Да я знаю, просто по привычке назвал по-старому, – оправдывается Третий.

Что ж, все верно, за одним исключением: время. Ну, мы это уже проходили. Уайтхолл стал резиденцией английских королей еще в 1530 году.

– А вот там рядом с королевой шли два епископа. Это кто? – интересуется Второй.

– Один – Стоксли, епископ Лондонский, другой – Гардинер, епископ Винчестерский, – поясняет Третий.

Далее собеседники принимаются живо обсуждать последние назначения в верхах и расстановку сил в политических кланах. Обычный такой разговор троих мужиков, как всегда. Католик Гардинер противостоит Кранмеру, которому ближе лютеранство. Противостояние это пока мягкое, спокойное, но если конфликт обострится, то у Кранмера есть сильная поддержка – Томас Кромвель, новый любимчик короля. «Он верный и достойный друг», и король его высоко ценит, дал ему пост хранителя сокровищницы и сделал членом Тайного совета. Но Кромвель, безусловно, достоин большего.

Вообще-то Кромвель стал королевским секретарем, то есть занял ту должность, которая ранее принадлежала Гардинеру. Ротация там, видимо, шла по одной и той же схеме: сначала человек служит у Вулси, проявляет себя наилучшим образом, потом становится королевским секретарем. И Гардинер, и Кромвель прошли в этом смысле один и тот же путь. Но хранителем сокровищницы и членом Тайного совета Томас Кромвель тоже был, в этом пункте Шекспир нас не обманывает. И намек на то, что Кромвель «большего достоин», не случаен: автор пьесы прекрасно знал, что через два года королевский секретарь станет лордом-канцлером Англии, сменив на этом посту казненного Томаса Мора.

Третий дворянин приглашает приятелей к себе домой, обещая кое-чем угостить и закончить рассказ о коронации.

Все уходят.

Гриффит и Пейшенс вводят Екатерину.

Гриффит – гофмаршал Екатерины, Пейшенс – ее служанка. Оба персонажа вымышленные.

Отвечая на заботливый вопрос Гриффита о самочувствии, Екатерина говорит, что смертельно больна и предчувствует скорую кончину, затем интересуется: правда ли, что кардинал Вулси умер?

Снова неразбериха в датах, но мы уже привыкли. Вулси давным-давно умер, еще в 1530 году, а Екатерина, как мы недавно упоминали, скончалась в начале 1536 года, а тяжело болела с конца 1535 года.

Гриффит подтверждает, что так и есть, Вулси действительно умер. Екатерина просит подробности, и гофмаршал рассказывает, что после предъявления обвинений кардинал разнервничался и занемог, отправился в Лестер, попросил пристанища в местном аббатстве и через три дня скончался, не дожив до суда. (Все это правда, за исключением датировки).

– Пусть упокоится с миром, – говорит Екатерина. – У меня нет на него злобы, хотя он был надменным, равнял себя с королями, стремился держать в узде всю страну, собственное мнение считал законом, был способен на ложь и двуличие. Обещал много, делал мало. Еще и плоть свою услаждал не в меру, подавая этим дурной пример духовенству.

– Дурные дела помнятся долго, – замечает Гриффит, – а хорошие быстро забываются. «Дела дурные мы чеканим в бронзе, а добрые мы пишем на воде». Можно мне сказать несколько слов в защиту кардинала?

– Конечно. Я же не злопамятна.

– Он вырвался на самый верх из низкого сословия, проделал огромный путь, и это само по себе говорит о многом. «Он был ученый, зрелый и глубокий, весьма умен, блистательный оратор». К врагам кардинал был суров, но к друзьям – ласков. Да, он был ненасытен в стяжательстве, это правда и это большой грех, но вспомните, насколько щедрым он умел быть! Один только Оксфорд чего стоит! Он пока не достроен, но уже великолепен, и слава о нем будет жить в веках, я уверен. Из своего падения Вулси извлек счастье и душевный покой, «в судьбе ничтожной обретя блаженство».

Королева Екатерина

При чем тут Оксфорд? Вулси, оказывается, откусил изрядный кусок от собранных налогов плюс присвоил имущество трех десятков монастырей, закрытых по его указанию, и из этих денег начал строительство колледжа Крайст-Чёрч в Оксфорде. Это один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.

– Хорошо бы, чтобы после моей смерти нашелся человек, который скажет обо мне такие же добрые слова, – вздыхает Екатерина. – Я ненавидела Вулси, пока он был жив, но ты меня переубедил.

Она просит служанку Пейшенс помочь ей сесть поудобнее, а Гриффиту велит позвать музыкантов, чтобы сыграли печальную мелодию.

Звучит грустная и торжественная музыка.

Королева засыпает, Гриффит и Пейшенс стараются не шуметь, чтобы не разбудить ее.

Екатерина видит сон. В этом сне шесть фигур в белых одеяниях, с лавровыми венками на головах и золотыми масками на лицах танцуют вокруг нее, держа над головой бывшей королевы скромный венок. Все изящно, красиво и чарующе. Танцующие исчезают, но музыка продолжается.

Екатерина просыпается, видит перед собой не прекрасных «духов мира», а всего лишь своих слуг, и спрашивает:

– Никто не входил, пока я спала?

– Нет, – отвечает Гриффит.

– Значит, приснилось… Сонм серафимов звал меня на пир и обещал вечное блаженство. Я пока не достойна носить их венок, но уже скоро, скоро…

– Это хороший сон, сударыня, я рад, что вам снятся такие сны.

Сон королевы Екатерины

Екатерина просит прекратить музицирование: «Пусть музыка умолкнет. Мне режет слух она». Музыка прекращается. Служанка тихонько шепчет гофмаршалу:

– Посмотрите, как госпожа изменилась: лицо стало землисто-бледным, черты заострились.

– Она умирает, – отвечает Гриффит. – Молись.

Тут является слуга и обращается к Екатерине:

– Позвольте, ваша милость…

Екатерина вспыхивает гневом и отчитывает слугу за дерзость и неуважение. Видя, что слуга не понимает, чем провинился, Гриффит сердито объясняет ему:

– Ты что, не понимаешь, как больно ей любое напоминание о том, что ее лишили сана королевы?

Ну да, «ваша милость» это обращение к королевской особе, а Екатерина теперь вдовствующая принцесса, и обращаться к ней следует «ваше высочество». Слуга смиренно просит прощения за свою оплошность и сообщает, что прибыл посланец от короля. Екатерина обращается к Гриффиту:

– Пусть он войдет. «Но вот его чтоб никогда я больше не видала».

«Его». Слугу, стало быть. За простую оговорку, более чем простительную, учитывая обстоятельства. Сурово.

Гриффит и слуга уходят. Гриффит возвращается вместе с Капуциусом.

В этом месте снова сделаем небольшую остановку, иначе невнимательный любитель скорочтения может запутаться. У нас уже фигурировал кардинал Кампейус, который у Шекспира поименован латинизированной формой имени, тогда как в подавляющем большинстве источников это кардинал Кампеджо. В данной сцене ситуация точно такая же: речь идет о Шапюи, который был послом императора Священной Римской империи и которого автор пьесы называет «Капуциус». Поскольку «Кампейус» и «Капуциус» выглядят при написании довольно похоже, я буду называть этого персонажа «Шапюи» для облегчения чтения и понимания.

Итак, гофмаршал Гриффит вводит в покои Екатерины посла Шапюи.

– Кажется, вы – Шапюи, посол моего племянника императора? – спрашивает Екатерина.

– Он самый, госпожа, к вашим услугам.

Екатерина не пропускает мимо ушей обращение «госпожа». Когда-то этот человек называл ее «ваша милость», она не забыла.

– Ах, сэр, с тех пор, как мы встретились впервые, все изменилось: и времена, и титулы. Так что же вам угодно?

– Король просил навестить вас и передать сердечный привет. Он знает, что вы больны, очень переживает за вас «и просит вас утешиться в печали».

– Поздновато утешать меня. Это примерно как прощение преступника после того, как его уже казнили. Лекарство помогает, если принимается вовремя. Теперь мне нужны не утешения, а молитвы. А как здоровье короля?

– Отлично, – рапортует Шапюи.

– Пусть так и будет всегда. А я уже скоро буду гнить в могиле, и меня все забудут. Пейшенс, вы отправили письмо?

– Нет, – служанка подает Екатерине письмо.

Екатерина просит посла передать письмо королю.

– В этом письме я прошу короля позаботиться о нашей дочери Марии и дать ей строгое воспитание. Она хорошая девочка, скромная и благородная. Пусть король ее хоть немножко любит. Кроме того, я прошу Генриха позаботиться о моих фрейлинах. Они служили мне много лет и в счастье, и в беде, за свою честность, смиренность и красоту души они заслуживают хорошей жизни и хороших мужей. И последнее касается моих слуг: я прошу выплатить им жалованье и в память обо мне прибавить доплату. Прошу вас, мой добрый Шапюи, попросите короля выполнить мои последние просьбы.

Вообще-то принцессу Марию воспитывать уже поздновато, ей на момент смерти Екатерины почти 20 лет. Но девушка действительно нуждается в «королевской милости», потому что Генрих мало того что отлучил ее от матери, так еще и признал незаконнорожденной и не имеющей права наследовать престол. Раз брак короля недействителен, то и ребенок, рожденный в этом браке, – бастард.

Перед смертью Екатерина действительно написала Генриху письмо, в котором просила позаботиться о дочери и о нескольких слугах, самых преданных, бывших с ней в изгнании до самого конца. О том, в какой именно момент король получил это письмо, в источниках единства нет. Одни считают, что Генрих получил послание и попросил Шапюи навестить Екатерину и передать его устный ответ и добрые пожелания. Другие полагают, что было так, как написано у Шекспира: Шапюи приехал и увез письмо с собой. Но два факта установлены точно: визит Шапюи имел место незадолго до смерти Екатерины, и письмо с просьбами тоже было.

Екатерина благодарит посла за согласие и готовность выполнить поручение.

– Передавайте королю мой прощальный привет и скажите, что «из мира исчезает забота, тяготившая его». Я посылаю ему свое благословение. В глазах темнеет… Прощайте, милорд.

Екатерина слабеет, просит уложить ее в постель и отдает последние распоряжения: после смерти осыпать ее цветами и забальзамировать. Пусть ее и развенчали как королеву, но она по рождению дочь короля и имеет право на королевские похороны.

Ее уводят.

Закончился четвертый акт, Екатерина больше не появится на сцене, так что самое время подвести промежуточный итог по характеристике этого персонажа. Перед Шекспиром стояла непростая задача: показать развод Генриха Восьмого в максимально благородных красках и при этом хоть как-то соблюсти историческую правду, пусть и не в полном объеме. Существует, как вы наверняка знаете, расхожая формула, шаблон для мелодрам: «он – козел, она – святая». Проще говоря, если между мужчиной и женщиной отношения не складываются, то в основном по вине мужчины. Делать Генриха «козлом» ни в коем случае нельзя, он же папаня великой королевы Елизаветы. Стало быть, для сохранения «благородства картинки» следовало бы поменять местами роли и сделать его «святым». Но превращать Екатерину в «козу», чтобы оправдать развод, тоже как-то не комильфо: придется слишком отдалиться от реальности. Разумеется, на первый план выводятся государственные соображения, ведь стране нужен наследник престола. Однако же чисто теоретически такой наследник имеется, Генрих Фицрой, бастард, рожденный любовницей короля Бесси Блаунт. Когда Генрих Восьмой отчаялся дождаться сына от законной жены, он официально признал Фицроя, представил его ко двору и одарил титулом герцога Ричмонда. Таким образом, сын, пусть и незаконнорожденный, у короля все-таки был, и в случае смерти монарха именно этот юноша должен был унаследовать престол. Так что по соображениям «блага страны» можно было с Екатериной и не разводиться. Шекспир об этом нюансе умалчивает, и у зрителя-читателя должно сформироваться четкое убеждение, что «он – святой, она – святая, но судьбы родины важнее».

На всякий случай, дабы оттенить «святость» Генриха Восьмого, автор пьесы позволяет нам увидеть небольшие трещинки в светлом образе Екатерины. Уж такая она разумная в политике, заботится о народе (сцена, в которой королева просит разобраться с избыточным налогообложением во избежание бунта), смиренная в семейной жизни, добрая и внимательная к тем, кто верно ей служил, – ну чисто икона! При этом вспомните, пожалуйста, сцену суда, когда королева грубо и совершенно незаслуженно срывается на своего гофмаршала, дескать, не указывай мне, лучше о себе подумай, тебя призовут давать показания – так первый побежишь, ломая ноги, доносить на меня. А ее жестокость по отношению к слуге, допустившему случайную оговорку без малейшего намерения обидеть или унизить свою госпожу? Екатерина Арагонская – королева по крови и по воспитанию, королева до мозга костей, и все, что задевает ее королевское самоощущение, мгновенно приводит в ярость. Гофмаршал посмел ее окликнуть и попросить не покидать зал суда. Ее, королеву! Слуга невольно напомнил ей о том, что она больше не королева. Вон отсюда, чтоб я тебя больше не видела!

С одной стороны, можно и понять, и оправдать, но с другой – нам показывают, что и на солнце есть пятна. На образе Генриха Восьмого – ни одного пятнышка, а на образе Екатерины пусть крохотные, но все ж заметны. И на образе Анны Болейн пятен тоже не видать, как ни всматривайся, так что новый брак короля при таком раскладе отторжения у публики вызывать не должен.

Входит Гардинер, епископ Винчестерский, и перед ним – паж с факелом. Навстречу им входит сэр Томас Ловел.

Гардинер сетует на то, что уже глубокая ночь, и по-хорошему надо бы отдыхать, а не растрачивать силы на бессмысленное бодрствование.

– Вы от короля? – спрашивает Ловел.

– Да, он там с герцогом Сеффолком в карты играет.

– Пойду к нему, пока он спать не лег.

– А что случилось? – настороженно интересуется Гардинер. – Что за спешка? Простите мое любопытство, но если в ночное время возникает срочное дело, то это должно быть нечто очень важное.

– Ну что вы, какие у меня могут быть от вас секреты, – добродушно отзывается Ловел. – Мы же друзья. Так вот: королева рожает, дело идет очень туго, и врачи опасаются за ее жизнь.

– Пусть бы ребенок выжил. А жизнь матери в данном случае не важна.

– Я бы в целом согласился с вами, – говорит Ло-вел, – но все-таки эта девица такая милая, совесть не позволяет желать ей смерти, она заслуживает лучшей доли.

Гардинер начинает осторожно подбираться к вопросу, который волнует его больше всего.

– Послушайте, сэр Томас, мы с вами думаем одинаково. Вы умны и набожны, поэтому поделюсь с вами своими опасениями, вы меня поймете. Хорошей жизни в стране не будет, пока эта троица – Кромвель, Кранмер и Анна – не сойдет в могилу.

Здесь у нас с вами снова небольшой «привал странников». Наверняка найдутся многие, кого написанные подряд имена «Кромвель и Кранмер» введут в ступор. Уверена, что некоторые из вас в этом месте досадливо поморщатся, потому что уже запутались и забыли, кто из них кем является, тем более что и тот и другой – Томас. Не переживайте, вы не одни такие. Во времена, описанные в пьесе, некоторые европейские политики и дипломаты вообще были уверены, что это один человек, и зовут его «Кранмель». Именно так было написано во многих официальных письмах. Поэтому коротко повторим пройденное: Томас Кромвель в прошлом поверенный, работавший у кардинала Вулси, затем стал королевским секретарем; Томас Кранмер – ученый-богослов, которого Генрих Восьмой отправил к европейским ученым для поисков обоснования развода. Кранмер эти обоснования нашел, за что был обласкан Генрихом и возвышен до архиепископа Кентерберийского. Помимо одинаковых имен, похожих фамилий и любви монарха, этих двух человек объединяло еще одно, самое главное: оба были сторонниками Реформации церкви и делали все, что могли, дабы вывести англиканскую церковь из-под власти католического Папы. Они не очень любили Лютера, но многое из его учения считали правильным и стремились утвердить эти воззрения в англиканской вере. Анна Болейн была, как известно, лютеранкой. И Генрих в те годы активно поддерживал Реформацию, допускавшую не только разводы, но и разрешавшую священникам вступать в браки, чего категорически нельзя было делать в католичестве. Томас Кранмер, кстати, был тайно женат, но супругу свою от всех прятал и очень боялся, что об этом узнают. Признался он только Кромвелю, который его покрывал. Все-таки Реформация тогда еще только начиналась, с Папой-то вроде как расплевались, Генриха Восьмого провозгласили главой Англиканской церкви, но браки священнослужителей пока не разрешили.

Гардинер же был убежденным католиком. И Томас Ловел, судя по всему, тоже.

– Да, – соглашается Ловел, – вы назвали двух самых влиятельных людей в королевстве. У Кромвеля уже три важных поста: он королевский секретарь, хранитель сокровищницы и начальник архивов, и полагаю, король на этом не остановится, еще какие-нибудь значительные должности ему отсыплет. Архиепископ тоже имеет огромное влияние на короля. Кто ж посмеет хоть слово против него сказать?

– Смельчаки всегда найдутся, – туманно намекает Гардинер. – Я, например, сегодня на совете заявил лордам, что Кранмер – гнуснейший еретик и необходимо объяснить королю, насколько недопустимо, когда архиепископ Кентерберийский исповедует нечто отличное от католичества. Лорды, конечно, тут же побежали с этим к королю, и король, дай бог ему здоровья, приказал завтра снова собрать совет. Наверняка будет возить Кранмера мордой по столу. И очень хорошо! Это безобразие нужно выкорчевать с корнем! Ох, простите, я вас задерживаю, а вы же торопитесь… Спокойной ночи!

– И вам спокойной ночи, – прощается Ловел.

Гардинер уходит вместе со своим пажом, а тут на галерею выходят король Генрих и Сеффолк, он же Чарльз Брендон.

– На сегодня все, Чарльз, – говорит король, – я больше не играю. Ты отличный игрок, а я что-то рассеян.

– Да я вообще впервые у вас выиграл, – великодушно произносит Сеффолк. – Мне прежде никогда это не удавалось. Один раз не в счет.

– Да, один раз – не показатель, – соглашается король. – Ты у меня никогда больше не выиграешь, я буду повнимательнее.

Генрих замечает Ловела и спрашивает:

– Что там у королевы? Есть новости?

– Меня к ней не допустили, так что я не смог ей лично сказать все, что вы велели, пришлось передавать через служанку. Она вас покорно благодарит и просит молиться за нее.

– Что ты сказал? Молиться? – встревоженно переспрашивает Генрих. – Да что ты? Неужели роды уже начались?

– Служанка сказала, что у королевы мучительнейшие схватки.

– Ах, бедняжка! – сочувствует король.

– Дай бог, чтобы роды прошли легко и благополучно и у нас появился наследник, – говорит Сеффолк.

– Уже полночь, Чарльз, иди спать. И помолись за бедную нашу королеву. Иди. А мне нужно побыть одному и кое-что обдумать.

Сеффолк обещает помолиться, прощается и уходит. Входит сэр Энтони Денни.

Очередное новое лицо в нашей пьесе. Сэр Энтони Денни – английский придворный, занимавший пост камергера стула при Генрихе Восьмом. Камергер стула – это придворный, помогающий королю отправлять естественные надобности. Генрих не знал меры в еде, страдал чревоугодием и имел огромные проблемы с кишечником (это не сплетни, а установленные факты), проводил много времени «на горшке» и мучился тяжелейшими запорами. Понятно, что камергер стула был ближайшим доверенным человеком короля, допущенным к самым интимным сторонам его жизни, лицом влиятельным и очень богатым. Кроме того, Энтони Денни поддерживал Реформацию и противостоял консерватизму епископа Гардинера.

Король, увидев Денни, спрашивает:

– Ну что?

– Архиепископа привезли, как вы и велели, – докладывает камергер стула.

– И где он?

– Ждет за дверью.

– Приведи его.

Денни уходит за Кранмером, а наблюдающий за всем этим Томас Ловел бормочет себе под нос:

– Вот об этом и говорил епископ Гардинер. Как кстати я здесь оказался!

Входят Денни и Кранмер. Король велит всем уйти из галереи, он, видимо, хочет поговорить с Кранмером без свидетелей, даже самых доверенных. Ловел стоит молча, надеется, что король его не заметит и можно будет подслушать. Но Генриха не проведешь, он всех видит и всех выгоняет. На сцене остаются только король и архиепископ Кранмер, который видит недовольное выражение лица Генриха и волнуется:

Генрих Восьмой и Кранмер

– Он хмурится, это признак гнева. Что-то мне страшно…

– Ну что, милорд? – начинает король. – Хотите узнать, зачем я вас вызвал?

Кранмер преклоняет колени: он готов смиренно ждать изъявления королевской воли.

– Встаньте, любезный архиепископ, давайте пройдемся и немного поговорим. Давайте руку, – король помогает Кранмеру подняться. – Есть новости. Мне очень жаль это говорить, но против вас выдвинуто много тяжких обвинений. Мы на совете их рассмотрели и решили вас допросить сегодня утром. Я понимаю, что для вас это неожиданно, и вам трудно сразу же собраться с мыслями и найти оправдания, поэтому решил предупредить вас заранее. Пока суд будет разбираться в ваших ответах на обвинения, вам следует удалиться в Тауэр и там терпеливо ждать. Полагаю, вам не о чем беспокоиться, я уверен, что против вас свидетелей не найдется.

Кранмер снова опускается на колени.

– Государь, я благодарен за испытание, которое лишь укрепляет дух. Я ведь знаю, что клеветники с удовольствием будут меня травить.

Король снова велит архиепископу встать.

– Я знаю, что ты верный и неподкупный. Да встань же ты! Давай руку. Ну что ты за человек, ей-богу! Я думал, вы сейчас начнете требовать очную ставку с обвинителями, чтобы я мог выслушать ваши оправдания.

– Я не боюсь никаких наветов, мое оружие – преданность и честность, государь. Чего я стою без этих добродетелей?

– Неужели вы действительно не знаете, что о вас говорят люди? У вас очень много опасных врагов, которые могут причинить огромные неприятности. На суд особо не надейтесь, он далеко не всегда выносит справедливый приговор даже при абсолютно ясном ходе дела. Продажные клеветники без проблем находят продажных лжесвидетелей, примеры вам прекрасно известны. Против ложных обвинений даже Иисус ничего не смог сделать, а вы думаете, вам повезет больше? Уверены, что можно прыгнуть в пропасть и не разбиться? Да вы самоубийца!

– Я надеюсь, что Господь и вы, государь, защитите меня и не позволите осудить невиновного.

– Не бойтесь, – ободряет Кранмера король, – мы вас в обиду не дадим. Не надо тревожиться, все будет хорошо. Завтра утром приходите в совет, и если там вас начнут обвинять – приводите любые доводы, какие только ваш ум подскажет. Если это не поможет – предъявите вот этот перстень, он означает, что вы находитесь под моей защитой. Все поймут.

Кранмер растроган и благодарен, а король причитает, глядя на него:

– Смотрите-ка, да он расплакался, бедняга! Конечно же, он честен, я ему полностью доверяю, он самый верный человек в стране.

И обращаясь уже к архиепископу, говорит:

– Ступай и сделай, как я сказал, и все будет в порядке.

Кранмер уходит.

За сценой слышен голос придворного, который пытается кого-то не пустить к королю. Но не пустить не удается, и на галерее появляется Пожилая леди, та самая, которая в разговоре с Анной Болейн все поверить не могла, что девушка не хочет быть королевой и даже герцогиней, и жаловалась, что за шестнадцать лет службы при дворе почти никаких милостей и благ не получила.

– Вы меня не остановите! – твердо заявляет она тому, кто пытался ее не пропустить. – У меня для короля такая новость, ради которой меня куда угодно впустят.

– Я догадался! – радостно откликается Генрих. – Родила? Это мальчик? Ну конечно, мальчик, я уверен!

– Это девочка, государь, но королева обещает вам в дальнейшем непременно родить много мальчиков. Благослови ее Господь сыновьями! Королева очень хочет вас видеть и познакомить с дочерью, которая как две капли воды похожа на вас!

Вообще-то реплика может иметь двойное толкование. У Шекспира в переводе Томашевского родить мальчиков обещает «она», и не совсем понятно, кто имеется в виду: королева Анна или ее новорожденная дочь. Смотрим оригинал: «’tis a girl, promises boys here after». «Это девочка, обещает впоследствии мальчиков». Азимов, например, считает, что в данном случае Пожилая леди говорит именно о дочери Елизавете, то есть «Анна родила девочку, но эта девочка подарит Англии много сыновей». Но мне почему-то кажется, что речь идет все-таки о самой королеве, мол, да, сейчас девочка, но Анну Господь непременно благословит еще и сыновьями. Впрочем, решайте сами, посмотрев в английский первоисточник. И коль речь у нас зашла о местоимениях, замечу (хотя следовало бы сделать это намного раньше, еще в самом начале): пусть вас не смущает, что персонажи говорят друг другу то «ты», то «вы». В английском языке для второго лица есть только одна форма местоимения, в отличие от русского языка, где предусмотрены две разные формы для единственного и множественного числа, а также для уважительного обращения. Поэтому переводчик сам решает, «ты» или «вы», и выбирает соответствующее местоимение для поддержания размера и ритма стихотворной строки.

– Эй, Ловел! – зовет король.

Входит Томас Ловел.

– Что угодно, государь?

– Дай ей сто марок. Я иду к жене.

Король уходит.

Пожилая леди недовольно ворчит, оставшись одна:

– Сто марок! Жалкая подачка для лакея, а не достойное вознаграждение за добрую весть о том, что ребенок похож на отца. Пусть раскошелится, иначе буду всем говорить, что ребенок вообще на него не похож.

Слуги. Привратник и прочие ждут у дверей. Входит Кранмер, архиепископ Кентерберийский.

– Надеюсь, я не опоздал, – озабоченно произносит Кранмер. – Посыльный из совета просил меня торопиться, я сразу же явился. «Что? Заперто? Гм, что же это значит?»

Он в недоумении обращается к привратнику:

– Ты же меня знаешь? Почему не впускаешь?

– Я вас знаю, конечно, но помочь ничем не могу.

– Как так?

– Подождите, вас вызовут.

– Ах, вот как!

В этот момент входит доктор Бетс.

Доктор Бетс (или Баттс) – тоже историческая фигура, королевский врач. Увидев толкущегося перед дверьми архиепископа, он с горечью говорит себе:

– Да они просто издеваются над ним! Хорошо, что я здесь оказался. Надеюсь, король обязательно поймет, что происходит.

Доктор уходит (и пока непонятно, почему же «хорошо, что здесь я очутился», если он не остался).

Кранмер размышляет:

– Доктор Бетс мимо прошел и так странно на меня посмотрел… Наверное, понял, что я в опале, раз меня заставляют ждать, и теперь всем раззвонит. Мои враги оболгали меня, а ведь я от них зла не ждал, ну да Бог им судья. И вот теперь они не постыдились заставить меня ждать у дверей. Меня, вельможу, человека, равного им по статусу, вынудили стоять тут «среди пажей, прислужников, лакеев»… Ну что ж, «пусть будет так, придется потерпеть!»

Наверху у окна появляются король Генрих и Бетс.

– Не угодно ли взглянуть на такое зрелище? – говорит доктор.

Генрих Восьмой и Бетс

– Какое зрелище? – не понимает король.

– Да посмотрите же, архиепископ, человек такого высокого ранга, ждет за дверью среди пажей, лакеев и простых просителей…

Вот теперь понятно, почему доктор сказал: «Хорошо, что здесь я очутился». Хорошо, что увидел свинство и имеет возможность сказать об этом королю.

Король приходит в негодование.

– Вот, значит, что они делают! Я-то понадеялся, что у них хватит чести и учтивости, чтобы не заставлять человека, которого я так высоко ценю, томиться у дверей, как будто он какой-то слуга. Какая гнусность! Черт с ними, Бетс, пойдем. То ли еще будет.

Все уходят.

Входят лорд-канцлер, герцог Сеффолк, герцог Норфолк, граф Серри, лорд-камергер, Гардинер и Кромвель. Лорд-канцлер садится в верхнем конце стола слева; одно кресло подле него, предназначенное для архиепископа Кентерберийского, остается незанятым. Остальные садятся по обе стороны; Кромвель на нижнем конце в качестве секретаря.

Канцлер предлагает секретарю огласить порядок заседания.

– Первым пунктом в повестке дня стоит слушание дела милорда архиепископа Кентерберийского, – докладывает Кромвель.

– Он вызван? – спрашивает Гардинер.

– Да.

– А кто там ожидает за дверью? – интересуется герцог Норфолк.

– Милорд архиепископ. Он уже полчаса ожидает, когда его вызовут, – сообщает привратник.

Наверное, у зала заседаний Тайного совета есть и тайная дверь для входа участников совещания. Иначе как можно объяснить вопрос Норфолка? Они же только что вошли, проходили через приемную. Получается, вообще не видели, «кто там ожидает»? По сторонам не смотрят, размышляют о проблемах государства, целиком погружены в тяжкие заботы о судьбах страны… Ничем, кроме наличия другого, специального, входа, реплики объяснить нельзя. Но у Шекспира, столь подробного в описании мизансцен, об этом ни слова не говорится.

Портрет Генриха Восьмого (1542)

– Пусть войдет, – командует канцлер, и привратник приглашает Кранмера, который входит и подходит к столу.

Судилище начинает лорд-канцлер.

– Мне очень жаль, милорд архиепископ, видеть вас здесь не в качестве члена совета, как мы все привыкли, а в качестве ответчика. К сожалению, все мы – люди, и человеческие слабости никому не чужды, так что святых среди нас нет. К вам это тоже относится. Вы должны были служить примером для всех, но вы по слабости и скудоумию совершили очень много проступков и перед королем, и перед всей страной. Нам стало известно, что вы и ваши капелланы распространяете новые воззрения, которые являются опасной и пагубной ересью. На нас возложена обязанность этот вред исправить.

– Да, исправить! – с готовностью подхватывает Гардинер. – И притом немедленно, ибо если мы проявим мягкотелость и добродушие по отношению к распространяющейся заразе, то вскоре получим смуту и бунт. Наши немецкие соседи нам недавно очень ярко показали, как это бывает.

О чем речь? О крестьянской войне в Германии 1524–1525 годов, разразившейся под влиянием пропаганды учения Лютера. Мартин Лютер выступал против католической церкви, но необразованные массы крестьян восприняли его пламенные речи как призывы к свержению власти и взялись за оружие. Восстание подавили, но жертв оказалось очень много: победители безжалостно расправлялись с побежденными, усеивая трупами землю районов Верхнего Рейна. У Шекспира в этом моменте мы видим очередной анахронизм, потому что заседание Тайного совета, на котором обвиняли Кранмера, имело место в 1540 году, а не в 1533 году, когда родилась принцесса Елизавета. Ну да нам не привыкать.

Кранмер в ответ на выпады канцлера и Гардинера говорит:

– Мое учение должно вести только к добру, и я очень тщательно за этим следил и в службе, и в частной жизни. Вы не найдете на свете человека, который сильнее меня ненавидел бы «пагубных зачинщиков крамолы» и боролся с ними. И точно так же вы не найдете на свете человека, который был бы больше предан нашему королю, чем я. Я прошу вас, милорды: кто бы ни был мой обвинитель – пусть он придет на суд и на очной ставке открыто предъявит свои обвинения.

– Ну что вы, милорд, это невозможно! – возмущенно восклицает герцог Сеффолк. – Вы же член совета, никто не посмеет вас обвинять!

Вот что это? Язвительное издевательство или искренняя попытка защитить? Пока неясно. Сеф-фолк – человек короля, так было всегда. Но знает ли он, что король обещал Кранмеру поддержку?

Слово опять берет Гардинер. Мы от него ничего неожиданного не ждем, потому что нам уже объяснили: епископ Винчестерский спит и видит, как бы утопить ненавистного Кранмера, архиепископа Кентерберийского.

– Милорд, у нас сегодня много дел, поэтому давайте покороче. Король считает, что для лучшего ведения процесса вас нужно временно поместить в Тауэр. Вы будете считаться частным лицом, и тогда все, кто захочет вас обвинить, смогут свободно это сделать. Думаю, вы даже не предполагаете, какие претензии вам будут предъявлены.

– Благодарю вас, милорд Винчестерский, – смиренно ответствует Кранмер, – вы всегда были мне хорошим другом, теперь будете и судьей, и присяжным по моему делу. Вы очень милосердный человек, поэтому я знаю, что ваша цель – погубить меня. Духовному лицу следует быть любящим и кротким, а не тщеславным. Заблудших овец следует терпеливо наставлять, а не гнать прочь. Я уверен, что смогу оправдаться, в чем бы меня ни обвиняли. Но я уважаю ваши полномочия, поэтому не буду сейчас говорить о вас и ваших грехах.

– Да вы еретик! – взрывается Гардинер. – Вы просто еретик! В этом нет никаких сомнений!

Вмешивается Кромвель, секретарь заседания.

– Милорд епископ Винчестерский, вы слишком резки! Достойных людей мы должны уважать за их прошлые деяния, даже если сейчас они в чем-то виновны. «Ведь павших оскорблять – бесчеловечно!»

– Спасибо, любезнейший лорд-секретарь, – ехидно тянет Гардинер. – Уж кому-кому, а не вам меня учить.

– А почему бы и нет? – с деланой наивностью спрашивает Кромвель.

– Я прекрасно знаю, что вы поощряли эту ересь.

– Кто, я?

– Да, вы. Вы тоже не без греха.

– Да если бы вы были хоть вполовину таким же честным, как я, за вас молились бы, а не боялись, – замечает Кромвель, королевский секретарь.

– Я вам еще припомню эту дерзость, – грозит Гардинер.

– Ага, и свою вспомнить не забудьте, – парирует Кромвель.

Канцлер вынужден вмешаться и остановить перепалку:

– Ну, это уж слишком, лорды, постыдитесь!

– Я закончил, – заявляет Гардинер.

– Я тоже, – откликается секретарь.

– Вернемся к вам, милорд Кранмер, – продолжает канцлер. – Мы остановились на том, что вам следует отправиться в Тауэр и пребывать там, пока король не объявит свою волю. С этим согласны все члены совета?

Все хором отвечают, мол, да, согласны.

Кранмер не может поверить, что с ним обошлись так немилосердно. Или только делает вид, что изумлен? Ведь король предупредил его обо всем, и заключение в Тауэр – часть плана.

– А чего вы ждали? – спрашивает Гардинер. – Все, хватит обсуждать, вы нам надоели. Зовите стражу, пусть его уводят.

– Меня уводят? – все еще сопротивляется Кран-мер. – То есть я должен уйти отсюда как предатель?

Входит стража.

Генрих Восьмой в исполнении актера Джорджа Беннетта (1800–1879)

– Берите его и ведите прямо в Тауэр! – командует Гардинер.

И тут Кранмер вынимает туз из рукава:

– Одну минуту, господа! Вот взгляните-ка на это!

И достает королевский перстень. Присутствующие члены совета рассматривают его.

– Да, это перстень короля, – вынужден признать канцлер.

Граф Серри и герцог Сеффолк подтверждают, что перстень настоящий, «без подделки».

– А как вы хотели, милорды? – заявляет герцог Норфолк. – Вы что, всерьез полагали, что король даст его в обиду?

– Да уж теперь-то понятно, что не даст, – вздыхает лорд-камергер. – Он ценит его гораздо больше, чем всех нас. «Тут дай нам бог лишь ноги унести».

– Я с самого начала знал, что вы его оболгали и оклеветали, – говорит секретарь Кромвель. – Теперь пеняйте на себя, мало вам не покажется.

Тут как Бог из машины появляется король Генрих, окидывает их гневным взором и садится. Первым опомнился Гардинер и запел:

– Ой, как хорошо, что вы пришли, государь! Ой, как нам всем повезло, что у нас такой мудрый, добрый и благочестивый король, который любит и уважает церковь! Как замечательно, что он сейчас сам услышит суть наших претензий!

Но Генрих Восьмой, как мы уже выяснили, – это солнце, на котором пятен нет. То есть он не только добрый и благородный, но и умный, его на кривой козе не объедешь.

– Вы всегда славились искусством лести, милорд Винчестерский, – сухо отвечает король. – И слушать ваши похвальбушки в мои намерения не входит, я пришел не для этого, так что нечего тут лебезить, «как левретка, виляя языком». Мне прекрасно известно, что ты жестокий человек и жаждешь крови.

После чего он обращается к Кранмеру:

– Садитесь, милый друг. Ну-ка поглядим, кто здесь такой смелый, что решился вас тронуть. Пусть сдохнет, как пес, тот, кто полагает, что вам не место в этом совете.

Граф Серри пытается что-то сказать, но Генрих грубо и властно обрывает его.

– Я думал, что в этом совете заседают люди «со смыслом и умом», но я таковых здесь не вижу! Разве допустимо такого уважаемого человека заставлять ждать у двери, словно «вшивого мальчишку»? Он равен вам по знатности! Это просто позор! Разве я дал вам право так себя вести? Я дал вам полномочия судить его, но судить как советника, а не как лакея. Тут кое-кто, как я вижу, был бы рад до смерти затравить Кран-мера, и не ради справедливости, а исключительно по собственной злобе. Так вот: пока я жив – этому не бывать!

Канцлер пытается отыграть назад:

– Государь, позвольте объяснить. Заключение лорда Кранмера в Тауэр мы придумали не по злобе, а исключительно для обеспечения законного суда «и чтобы оправдать его пред всеми».

Портрет Генриха Восьмого с придворным шутом Сомерсом и детьми: Эдуардом, Марией и Елизаветой (1540-е)

– Вот и славно, – радуется Генрих. – Любите его, милорды, и уважайте, он этого достоин. Я очень обязан лорду Кранмеру за службу и доброе отношение, помните об этом. И хватит ссориться! Обнимите друг друга и станьте друзьями! Милорд Кентерберийский, не откажите мне в скромной просьбе, будьте крестным отцом прелестной девочки, моей новорожденной дочери.

– О, ну что вы, – смущается Кранмер, – я, право, недостоин…

– Да ладно вам, – смеется король, – не разоритесь, если купите одну серебряную ложечку «на первый зубочек». С вами на крестинах будут две почтенные знатные дамы: герцогиня Норфолк и маркиза Дорсет. Я думаю, вы будете довольны. Милорд Винчестерский, еще раз прошу: обнимите милорда Кранмера и обещайте «полюбить его навек».

Гардинеру и Кранмеру приходится подчиниться, но что они при этом думают и чувствуют – бог весть. Судя по тому, какие слова произносит при этом Генрих Восьмой, Кранмер опять прослезился. Вероятно, от умиления и веры в то, что в лице Гардинера он обрел нового хорошего друга.

– Какой добрый человек! – восторгается король. – Эти слезы свидетельствуют о широте его души и об умении прощать врагов! Недаром же в народе говорят, мол, кто Кранмера обидит, тот сразу станет ему лучшим другом. Пойдемте, лорды, не будем терять время, я хочу поскорее окрестить свою дочь. Я рад, что сумел вас помирить, это говорит и о моей силе, и о вашем благородстве.

Все уходят.

За сценой шум толпы. Входят привратник и его помощник.

Привратник переговаривается с кем-то, кто находится за воротами дворца (то есть за сценой) и хочет пройти внутрь, уверяя, что ему можно, потому что он числится за придворной кухней. Страж ворот требует, чтобы толпа на улице прекратила орать, и угрожает избить всех палкой. Люди хотят посмотреть на крестины маленькой принцессы, но привратник уверен, что на самом деле им хочется бесплатного угощения.

– Им, изволите видеть, надо поглазеть на крестины! Захотелось небось пива да пирогов, канальи вы подлые!

– Да бросьте, не нервничайте, – пытается успокоить его помощник, – мы их все равно не прогоним. Проще собор Святого Павла сдвинуть с места, чем утихомирить толпу.

– Да как они вообще сюда прорвались? – негодует привратник.

– Понятия не имею. Все, что можно было сделать одной крепкой дубинкой, я сделал. Вот обломки.

– Да ни хрена ты не сделал!

– Ну, извините, я вам не Гай, не Кольбранд и не Самсон, чтобы косить людей. Что мог – то сделал, никого не пощадил.

Гай это, надо полагать, Гай Юлий Цезарь, великий полководец и блестящий воин. Великан Кольбранд – персонаж рыцарского романа, популярного в раннесредневековой Англии. Ну а про непобедимого библейского богатыря Самсона вы и так все помните.

Дальнейший диалог привратника и его помощника пересказывать смысла нет, он не имеет никакого отношения к сюжету и написан исключительно на потребу невзыскательной части публики, чтобы дать людям попроще вдоволь похохотать над пошловатыми шуточками. Нужен пример? Да пожалуйста! «Что это, Мурское поле, чтобы здесь толпами собираться? Или ко двору прибыл какой-нибудь невиданный индеец с такой огромной снастью, что все бабы прямо-таки осаждают нас?» И все в таком роде. Сцена написана в прозе, а не в стихах, так что если кому станет любопытно – прочесть будет несложно. Мурское поле расположено к северу от Лондона, там проводились военные занятия городской милиции, на которые обычно собирались посмотреть толпы любопытствующих.

Появляется лорд-камергер и устраивает разнос.

– Ой, боже мой, что это за толпа? Откуда все эти люди приперлись, будто на ярмарку? Где привратники?! А вот вы где! Бездельники, лентяи, вы вот так свой долг исполняете? Какого черта вы сюда напустили этот сброд? Это место нужно немедленно очистить для придворных леди, которые сейчас будут возвращаться после крестин.

– Сэр, мы все здесь просто люди, мы сделали, что смогли. С такой толпой и целое войско не справится, – с достоинством возражает привратник.

– Ну, если мне прилетит от короля за это безобразие, я с вас лично спрошу, – предупреждает камергер. – Закую в колодки и обрею налысо.

Заслышав звуки труб, означающие, что процессия двигается с крестин, он отдает приказ:

– Оттесните эти толпы и проложите дорогу шествию.

Привратник и помощник принимаются за дело, при этом ведут себя грубо и агрессивно по отношению к толпе.

Все уходят.

Народу на сцене – целая куча, но слова будут произносить только трое: король Генрих, Томас Кранмер и Первый герольд. Поэтому остальных мы перечислять не будем, понятно, что все они – участники торжественной церемонии крещения принцессы Елизаветы, вернувшиеся из храма во дворец.

Герольд выкрикивает приветствие и пожелания долгой счастливой жизни «могущественной принцессе английской Елизавете».

Звучат трубы, входит король Генрих со свитой. Кранмер, крестный отец, преклоняет колени перед монархом, который интересуется:

– Как назвали?

– Елизаветой, – отвечает архиепископ.

Генрих целует младенца, по-отечески благословляет девочку, благодарит крестных.

Кранмер произносит очень длинную и весьма прочувствованную речь о том, какая блестящая жизнь ожидает этого ребенка, который станет образцом всем монархам. Перечень достоинств будущей королевы велик и цветист: все, что Шекспир уже и так знал о правлении Елизаветы Первой, он вложил в уста архиепископа Кентерберийского в виде пророчества. И жить-то она будет долго, и умрет девственницей, и страна восстанет из пепла, как феникс, и расцветет. Генрих, слушая этот словесный поток, тает от восторга и благодарит Кранмера:

Вот так. Не было, стало быть, ни дочери Марии от Екатерины Арагонской, ни сына Генриха Фицроя от Бесси Блаунт, которого вполне серьезно прочили в будущие короли. Сплошное лицемерие, если учесть, что Генрих Восьмой и мысли не допускал о женщине на английском троне, а когда понял, что от Анны сыновей уже не дождаться, быстренько спроворил суд над ней, отправил на эшафот и женился в третий раз. Сын все-таки нужен был кровь из носу, а юный Генрих Фицрой уже умер от болезни.

Генрих Восьмой целует дочь Елизавету

Портрет Генриха Восьмого (1540-е)

Последние слова Генриха наполнены радостью и торжеством:

На этом действие в пьесе заканчивается, и на сцену выходит актер, читающий эпилог, который начинается словами:

Ну, вызвала или не вызвала – не нам судить, но только зачем же было писать и ставить пьесу, если ты сам сомневаешься в том, что она будет интересна публике? Заказ? Политическая необходимость? Большие деньги?

Поскольку «Генрих Восьмой» – последняя из исторических пьес-хроник Шекспира, скажу несколько слов о судьбах некоторых персонажей.

Анне Болейн через три года отрубили голову.

Томас Кромвель был казнен.

Томас Кранмер сожжен на костре.

Король Генрих был женат в общей сложности шесть раз; двух жен он казнил, с двумя развелся, одну похоронил, а шестая похоронила уже его самого, больного и превратившегося в развалину.

А дочка Мария все равно стала королевой и правила Англией целых пять лет, залив страну кровью еретиков и получив прозвание «Мария Кровавая» или «Мария Католичка».

Грустно это все…