.I.

Площадь Стаи Ящериц, Город Менчир, Княжество Корисанд

— Так что не знаю, как вам, люди, но с меня более чем достаточно этого драконьего дерьма! — крикнул Пейтрик Хейнри со своей импровизированной трибуны на цистерне муниципальной пожарной команды.

.II.

Мейкелберг, герцогство Восточной Доли, королевство Чизхольм

— Итак, — сказал генерал Имперской Черисийской Армии сэр Кинт Кларик, некоторое время назад бывший бригадным генералом Имперской Черисийской Морской Пехоты Клариком и не так давно посвящённый в рыцари и удостоенный звания барона Зелёной Долины, наливая вино в кубок своего гостя, — что вы думаете, сейджин Мерлин?

— О чём, милорд? — мягко спросил высокий, голубоглазый имперский гвардеец в чёрно-золотой форме Дома Армак.

Он взял свой кубок и с одобрением сделал маленький глоток. Вкус Кларика к вину всегда был хорошим, и его продвижение по службе не изменило в этом отношении экс-морпеха. Или в любом другом отношении, насколько мог видеть Мерлин Атравес. Он был всё тем же компетентным офицером, каким был всегда, с той же готовностью засучить рукава и приступить к новому заданию. Палатка, в которой они сейчас сидели, пока ледяной осенний дождь стучал по её (номинально) водонепроницаемому парусиновому навесу, была свидетельством этого. Послезавтра должна была состояться первая годовщина свадьбы Кайлеба и Шарлиен Армак, которая также стала годовщиной создания Черисийской Империи, и Мерлин не мог не сравнить холодную, влажную убогость снаружи палатки Зелёной Долины с ярким солнцем, тропической жарой и цветами того свадебного дня.

Разница была… очевидной, и, хотя Зелёная Долина был простым бароном и к тому же одним из недавно возведённых пэров Империи (в конце концов, он владел своим новым титулом меньше четырёх пятидневок), не было тайной, что Император Кайлеб и Императрица Шарлиен очень высокого мнения о нём. На самом деле, не было секретом, что его вызвали обратно в Чизхольм из недавно завоёванного (более или менее) княжества Корисанд именно из-за того, как высоко они его уважали. Учитывая всё это, можно было разумно предположить, что человек с его связями мог бы найти удобные апартаменты в расположенном рядом городе Мейкелберг вместо того, чтобы застрять под парусиной в преддверии быстро наступающей зимы.

«И к тому же северной зимы», — сухо подумал Мерлин, взглянув на большое мокрое пятно в одном углу палатки, где теоретическая гидроизоляция крыши оказалась недостаточной для сильного дождя. — «В конце концов, он южный парень, и ему совсем не понравится зима в Чизхольме. Дождь и так достаточно сильный, но дальше будет ещё хуже. Снег? Что это такое?!»

Что, как прекрасно понимал Мерлин, и было настоящей причиной, по которой Зелёная Долина поселился в этой палатке вместо роскошного городского дома или, по крайней мере, комфортабельной комнаты в одной из наиболее респектабельных городских гостиниц. Очень многим другим черисийским экс-морпехам предстояло провести Чизхольмскую зиму в далеко не идеальных условиях, и Зелёная Долина не собирался выходить из своей палатки, пока последнему человеку под его командованием не будет предоставлено собственное сухое, тёплое помещение в казармах, которые поспешно строили.

— О чём, говорите? — повторил теперь генерал, откидываясь на спинку складного походного стула у чугунной печки, которая делала всё возможное — на данный момент успешно — для поддержания довольно комфортной температуры внутри палатки. — Дайте мне подумать… о чём бы я вообще мог спрашивать? Хммм…

Он нахмурился, изображая очевидно трудный мыслительный процесс, и почёсывая подбородок с полузакрытыми глазами, и Мерлин усмехнулся. На планете Сэйфхолд было не так уж много людей, которые чувствовали себя достаточно уверенно рядом с грозным сейджином Мерлином, чтобы упрекать его, и он дорожил теми, кто решался на это.

— Ну ладно, милорд! — С усмешкой признал он своё поражение, а затем позволил усмешке медленно исчезнуть. — На самом деле, — продолжил он значительно более серьёзным тоном, — я был впечатлён. Вы и герцог Восточной Доли, похоже, управляете процессом интеграции ещё более плавно и быстро, чем ожидали Их Величества. У меня сложилось впечатление, что вы также в основном довольны возникающими командными отношениями.

Его тон превратил последнюю фразу в вопрос, и Зелёная Долина фыркнул.

— Я ожидал от вас несколько более… провидческого комментария, Мерлин, — сказал он. — На самом деле, я даже немного удивлён, что Его Величество счёл необходимым отправить вас сюда, чтобы вы, так сказать, посмотрели на всё своими глазами.

Мерлин ухитрился не поморщиться, хотя сказанное в полном смысле слова отражало суть дела. С другой стороны, это было достаточно разумное наблюдение, учитывая, что Зелёная Долина был одним из относительно небольшого числа людей, которые знали, что сейджин Мерлин был гораздо больше, чем просто личным оруженосцем и телохранителем Императора Кайлеба Армака.

За последние несколько лет практически все в том, что стало Черисийской Империей, узнали, что все старые выдумки и сказки о легендарных монахах-воинах сейджинах были не только правдой, но и фактически преуменьшали их смертоносность. Ни у кого не было абсолютно никаких сомнений в том, что сейджин Мерлин был самым смертоносным телохранителем, которые когда-либо были у любого черисийского монарха. Учитывая количество предотвращённых им покушений, и не только на императора, неудивительно, что он постоянно находился за спиной Кайлеба, наблюдая за ним и защищая его как в совещательном зале, так и на поле битвы.

Но Зелёная Долина знал — и лишь очень немногие из его собратьев черисийцев подозревали — что у Кайлеба и Шарлиен была ещё одна и совершенно особая причина держать Мерлина при себе так близко.

У сейджина были видения. Он мог видеть и слышать происходящие далеко события, знать, что происходило за тысячи миль, даже когда оно произошло. Его способность буквально присутствовать на военных советах и политических дискуссиях врагов Черис была бесценным преимуществом для осаждённой империи, а его роль телохранителя Кайлеба была идеальным прикрытием. Он действительно был смертоносным и эффективным стражем, которым все его считали, но сама эта смертоносность давала достаточную причину для его постоянной близости к Кайлебу и Шарлиен. В конце концов, даже сейджин не смог бы защитить кого-либо от убийцы, если бы его не было рядом в нужный момент? И поэтому любые потенциально подозрительные души точно понимали, почему капитан Атравес с его «неземными сейджинскими голубыми глазами» постоянно находился рядом с императором, и это, очевидно, не имело никакого отношения к видениям. Мерлин был телохранителем, а не советником и оракулом. Любой деревенский идиот мог бы это понять!

Зелёная Долина знал лучше других, что это не так. На самом деле, он начал подозревать, что Мерлин во многом был не только советником, но и наставником. Что большинство радикальных нововведений, которые — до сих пор — обеспечивали преимущество для выживания Черис перед лицом подавляющего численного преимущества её врагов, произошли из «намёков» сейджина черисийцам, которые фактически превратили их в реально работающие предложения. Барон подозревал это по той простой причине, что он был одним из таких черисийцев. Именно Зелёная Долина, будучи майором Королевской Черисийской Морской Пехоты, сыграл ведущую роль в разработке новой революционной тактики пехоты, основанной на применении полевой артиллерии и нарезных кремневых мушкетов, которые «совершенно случайно» появились в Черис вскоре после прибытия туда некоего Мерлина Атравеса. Он плотно сотрудничал с Мерлином в процессе выполнения этой задачи, и, во многих отношениях, они ещё более тесно работали во время Корисандийской Кампании. На самом деле, победа, которая принесла Зелёной Долине его титул (и его рыцарское звание) и закрепила поражение князя Гектора Корисандийского, стала возможна только потому, что Мерлин открыл ему свою способность видеть видения.

Так что, да… барон Зелёной Долины знал о Мерлине Атравесе гораздо больше, чем подавляющее большинство собратьев-подданных. Но чего он не знал — можно даже сказать, на что Мерлин искренне надеялся, чего он даже не подозревал — так это того, кем на самом деле являлся Мерлин.

«Я бы очень хотел, чтобы он был допущен во внутренний круг», — отметил про себя сейджин, — «и я знаю, что Кайлеб и Шарлиен тоже согласны со мной. На самом деле, я думаю, что мы должны допустить его туда. Просто нет смысла в том, чтобы не допустить его внутрь до самого конца, и я не думаю, что нам придётся беспокоиться о каких-либо кризисах религиозной совести с его стороны».

Эта последняя мысль на самом деле почти заставила его вздрогнуть, учитывая её прямое отношение к причине, по которой он был здесь.

— Их Величества на самом деле послали меня по нескольким причинам, милорд, — сказал он. — Одна из них, во многих отношениях, вероятно, самая важная, состояла в том, чтобы позволить мне оценить ваш прогресс — ваш и герцога Восточной Доли, я имею в виду — из первых рук. Тогда я действительно смогу задавать вопросы, и, может быть, даже сделаю несколько предложений от имени Его Величества. Это трудно сделать, если всё, что ты можешь делаешь — это смотришь видения.

— Я могу понять, насколько это может быть правдой, — согласился Зелёная Долина. Сейджин отметил про себя, что его, похоже, совсем не расстроила мысль о том, что Мерлин «оценивает» его прогресс в новом назначении.

— А вторая причина, почти столь же важная, — признался Мерлин, — это приблизить меня достаточно близко к Восточной Доле, чтобы… пообщаться с ним.

На этот раз Зелёная Долина всего лишь кивнул. Мерлин не особенно удивился этому — барон всегда был проницательным и дипломатичным парнем. Он понимал, что даже ему Мерлин вряд ли мог напрямую сказать «Они хотят, чтобы я посмотрел, не является ли Восточная Доля предателем… кроме всего прочего».

Хорошей новостью было то, что Мерлин был практически уверен, что Восточная Доля предателем не был. Плохая же новость заключалась в том, что, несмотря на все «нечестные» сейджинские преимущества, Мерлин был всего лишь почти уверен, что это не так. К сожалению, то, что хотя герцог фактически был дядей императрицы Шарлиен, но при этом ещё и шурином недавно скончавшегося герцога Халбрукской Лощины, а также его старшим генералом и заместителем командующего Королевской Чизхольмской Армией большую часть пятнадцати лет, и это означало, что «почти уверен» было недостаточно.

Не после предательства Халбрукской Лощины.

— Могу ли я спросить, каковы ваши впечатления на данный момент? — вежливо спросил Зелёная Долина. — В общем смысле, конечно. Я бы не хотел просить вас слишком подробно рассказывать о каких-либо особо достойных бывших морских пехотинцах — при условии, конечно, что они есть поблизости — и смущать меня своей бурной похвалой, — добавил он, и Мерлин фыркнул.

— Вы знаете, милорд, — сказал сейджин с почти задумчивым тоном, — я всегда слышал, что определённая… дерзость, можно сказать, является неотъемлемой частью личности любого морского пехотинца. Вы случайно не знаете, как бы мог возникнуть этот слух?

— Я? — Зелёная Долина невинно округлил глаза. — Я не морской пехотинец, сейджин Мерлин! Я офицер Имперской Армии. На самом деле, у меня где-то здесь есть подписанный офицерский патент, чтобы доказать это. Так что же может прямодушный, честный, от природы скромный армейский офицер знать о морских пехотинцах и их раздутом самомнении?

— О, отличное замечание, — согласился Мерлин. — Я не могу себе представить, что такое могло на меня найти, чтобы я задал такой вопрос.

— Я очень надеюсь, что нет, — немного более серьёзно сказал Зелёная Долина, взяв бутылку вина и снова наполняя кубок Мерлина.

— Ну, в любом случае, отвечая на ваш вопрос, мои впечатления до сих пор были почти повсеместно хорошими. — Тон и выражение лица Мерлина снова стали серьёзными. — Честно говоря, я действительно не понимал, насколько хороша была Чизхольмская Армия. Полагаю, мне следовало бы принять во внимание ту роль, которую она играла при короле Сейлисе. Конечно, не говоря уже о поддержке королевы Шарлиен на троне — и в здравии — после смерти Сейлиса. Я имею в виду, что две трети её старших офицеров, в конце концов, ветераны кампаний Сейлиса, и очевидно, что Восточная Доля — как и Халбрукская Лощина, если уж на то пошло — вообще проделали отличную работу по её обучению и оснащению.

Зелёная Долина медленно, с задумчивым выражением, кивнул, и Мерлин пожал плечами.

— Очевидно, — продолжил он, — их оснащение было не таким же хорошим, как то, что мы взяли с собой в Корисанд, но, с другой стороны, такого не было ни у кого другого, если уж на то пошло. И так же, как вы, несомненно, обнаружили, их боевые порядки и строевое обучение были ориентированы на тактику, которая только что устарела. Но, опять же, они едва ли одиноки в этом. Учитывая оружие, доступное каждому несколько лет назад, у меня сложилось впечатление, что войска Восточной Доли могли бы, по крайней мере, противостоять любой материковой армии, равной по количеству бойцов, и возможно надрать им задницы, если на то пошло. За исключением Сиддармарка, конечно.

Настала очередь фыркнуть Зелёной Долине. Армия Республики Сиддармарк была по общему признанию — по веским причинам — самой эффективной вооружённой силой в истории Сэйфхолда. По крайней мере, на суше. Военно-морского флота у Сиддармарка практически не существовало, а Королевский Черисийский Флот безраздельно правил сэйфхолдскими морями задолго до прибытия Мерлина Атравеса в Теллесберг. Однако в любом месте, где сиддармаркская фаланга пикинёров могла найти себе место, чтобы развернуться в боевой порядок, она царила безраздельно. Что объясняло успешную, устойчивую экспансию Республики на юг в направлении Деснерийской Империи в течение последних примерно ста пятидесяти лет. Это расширение было остановлено только тогда, когда Рыцари Храмовых Земель гарантировали границы Великого Герцогства Силькия в Договоре Шёлкового Города в 869 году.

Силькия была, по крайней мере номинально, независимой, хотя её великий герцог платил значительную ежегодную дань Деснейру. Так же он платил дань Рыцарям Храмовых Земель, хотя это называлось «десятиной» и, до самого недавнего времени, выплачивалось каждым сэйфхолдским правителем. Конечно, десятина шла не официально «Рыцарям Храмовых Земель», но всего лишь потому, что все Рыцари Храмовых Земель совершенно внезапно оказались членами Совета Викариев Церкви Господа Ожидающего. Их двойная роль как духовных, так и светских правителей давала им значительное несправедливое преимущество, но в то же время накладывала определённые неудобства. Особенно сейчас. Рыцари Храмовых Земель очень долгое время нервничали из-за этой великолепной Сиддармаркской Армии, расположившейся по другую сторону их общей границы, и на протяжении многих лет они использовали свою власть князей Церкви, чтобы помочь отбить охоту к любым авантюрам со стороны цепи лордов-защитников Республики. Договор в Шёлковом Городе, возможно, был самым вопиющим примером их вмешательства, но вряд ли он был единственным таким примером. Это не очень чтобы помогло отношениям Церкви с Республикой, хотя вряд ли могло спровоцировать открытый разрыв, что бы там ни думали некоторые из викариев, учитывая неоспоримое превосходство Церкви.

Но теперь… теперь, когда превосходство Церкви подверглось нападению, все тревоги, которые десятилетиями испытывали канцлеры Церкви, только что приобрели совершенно новый смысл. Не было никаких реальных свидетельств какого-либо общего движения сиддармаркцев в объятия Церкви Черис, но это не помешало «Группе Четырёх» — квартету могущественных викариев, которые действительно управляли Церковью — начать беспокоиться о том, что ещё может произойти.

«Я бы хотел, чтобы это произошло», — довольно тоскливо подумал Мерлин, — «но как бы сильно Стонер ни возмущался Церковью — или, по крайней мере, «Группой Четырёх» — он не собирается лезть на рожон в случае с Черис. Я не думаю, что это потому, что он не согласен с черисийскими обвинениями Церкви в разложении, и не потому, что у него есть какие-либо иллюзии относительно «святости» «Группы Четырёх» и их мотивов. Но он чертовски прагматичен и столь же хорошо осведомлён о балансе сил, как и любой другой. На самом деле, он знает о нём лучше, чем кто-либо вообще. Кроме того, из того, что я видел, он не думает, что любое движение по разрыву с Церковью найдёт всеобщую поддержку в Сиддармарке. И, по крайней мере, на данный момент, похоже, в этом он прав».

— Честно говоря, что меня больше всего впечатляет в чизхольмцах, — продолжил сейджин вслух, — так это то, насколько они кажутся способными легко и плавно адаптироваться к новой тактике.

Он выгнул бровь в сторону Зелёной Долины, приглашая прокомментировать, и барон кивнул.

— В этом вы правы, — согласился он. — Мне кажется, что их офицеры понимают причины, стоящие за новой тактикой даже быстрее, чем наши войска. И они делают это не просто для того, чтобы Их Величества были довольны. Если уж на то пошло, они даже не просто повторяют то, чему мы должны их научить. Вместо этого они думают о том, почему мы внесли изменения, которые мы внесли, и ищут способы сделать то, чего мы уже достигли, ещё более эффективным.

— У меня тоже сложилось такое впечатление, — признался Мерлин.

— На самом деле, я не видел никаких признаков того, что меня больше всего беспокоило, — сказал Зелёная Долина. Бровь Мерлина снова приподнялась, и барон пожал плечами. — У Черис никогда не было ничего, что кто-либо в здравом уме назвал бы «армией», Мерлин. У нас был непревзойдённый флот, и никто не хотел бы столкнуться с нашими морскими пехотинцами в море, но с точки зрения всего, что сухопутная держава назвала бы армией, Черис даже не было на карте.

— Однако здесь, в Чизхольме, — продолжил он, откидываясь на спинку стула с напряжённым выражением лица, — Армия явно является главным видом вооружённых сил. Именно Армия сломила власть знати и обеспечила стабильность здесь, дома, что позволило отцу Императрицы — и ей, в свою очередь, конечно — построить процветание Королевства. Король Сейлис, возможно, начал строить флот, как только смог, поскольку Чизхольм нуждался в нём для защиты своей торговли от корисандийских каперов, но только процветание, созданное Армией, позволило ему это сделать. Поэтому, в то время как мы, черисийцы, склонны расточать наше восхищение и гордость — не говоря уже о драконьей доле нашего богатстве — Флоту, в Чизхольме всё было наоборот.

Он снова пожал плечами.

— В данных обстоятельствах я больше всего боялся, что чизхольмцы автоматически отвергнут наши советы относительно новой тактики. В конце концов, что может знать группа морских пехотинцев о реальных условиях и требованиях ведения войны на суше? Во многих отношениях это тоже был бы разумный вопрос. По правде говоря, я полагаю, что более чем несколько офицеров Черисийского Флота чувствовали себя точно так же, когда дело касалось Чизхольмского Флота, если уж на то пошло. И тот факт, что именно наши морские пехотинцы вели все настоящие боевые действия в Корисанде — тогда как их Армия была полностью отстранена, сидя здесь дома — вполне мог раздуть их негодование. О, они сказали, что приняли логистические аргументы. Они понимали, что мы можем обеспечить снабжение только определённого количества людей на другом конце стольких океанских миль, что означало, что мы не могли бы позволить себе взять с собой кого-либо, кто ещё не был оснащён новым оружием и не обучен ему. Но я боялся, что, что бы они ни сказали, они бы возмутились, если бы с ними обращались как с какого-то рода фермерской командой, которую оставили сидеть на скамейке запасных, пока игроки высшей лиги ушли на войну.

— На самом деле, именно этого я и ожидал, и не только из-за какой-то мелкой заботы о «чести» Армии. Вы не хуже меня знаете, что престиж — и способность указывать на прошлые достижения — играет большую роль в том, насколько большой бюджет может ожидать армия или флот. Это профессиональная армия, с профессиональным офицерским корпусом, Мерлин. Они, должно быть, беспокоились, что то, что их оставили дома, в то время как кто-то другой вёл все боевые действия, могло… негативно сказаться на их карьерных перспективах, если можно так сказать. Я видел явный оттенок негодования у многих гражданских чизхольмских бюрократов, которые, похоже, считают, что Черис при Империи получила несправедливую долю власти и преимуществ, так что было бы неразумно думать, что Армия чувствует себя как-то по-другому.

— Я знаю, — кивнул Мерлин. — Я видел то же самое — у бюрократов, я имею в виду — хотя, по какой-то странной причине, они кажутся немного более осторожными в проявлении своего негодования в отношении Императора или Императрицы.

— Серьёзно? Интересно, почему бы это может быть? — задумался Зелёная Долина с невинной улыбкой, и Мерлин фыркнул.

— Как я уже сказал, я действительно был обеспокоен возможным недовольством Армии тем, что её «исключили» из Корисандийской кампании, — продолжил Зелёная Долина. — И, хвала Лангхорну, я хоть видел и что-то подобное, но не очень много.

— Значит, они не кажутся расстроенными внезапным вливанием всех этих морских пехотинцев? — спросил Мерлин.

Он внимательно наблюдал за Зелёной Долиной. Барона выбрали для его нынешнего назначения, несмотря на его относительную молодость — ему всё ещё было далеко до сорока — и болезненно недавнее возведение в аристократию не просто потому, что он был так хорош в своей работе, но из-за остроты его интуиции. Теперь Зелёная Долина иронично покачал головой сейджину, как бы упрекая его за то, что он задал вопрос, на который они оба, очевидно, уже знали ответ.

— Нет, не кажутся, — сказал он вслух. — Я думаю, отчасти это из-за их профессионализма. Они больше заинтересованы тем, чтобы научиться выполнять свою работу ещё лучше, чем защитой своей репутации насчёт того, насколько хорошо они её уже выполняют. В этом отношении они очень напоминают мне наших морских офицеров, таких как граф Острова Замка́ и барон Каменного Пика. В первую очередь они профессионалы, а примадонны — во-вторых или даже, в-третьих.

— Но, как я уже сказал, это только часть причины. — Теперь глаза Зелёной Долины сузились, а выражение лица стало напряжённым. — Я думаю, что, вероятно, основная причина заключается в том, что, за исключением самых высших чинов, огромный процент армейских офицеров занимают выходцы из простонародья. Одна из вещей, которая, как я думаю, больше всего расстраивает вельмож, которые так недовольны Императором и Императрицей — это то, что они были отстранены от каких-либо реально значимых должностей в Армии. Я полагаю, с их стороны было бы глупо удивляться этому, поскольку основная причина, по которой король Сейлис и барон Зелёной Горы — и Халбрукская Лощина, надо отдать должное этому человеку — создали Королевскую Армию, в первую очередь, состояла в том, чтобы восстановить прерогативы Короны за счёт дворянства. После стольких сражений, которые потребовались для этого, я не думаю, что кого-то должно удивлять, что они решили не раздавать генеральские звания дворянам, в чьей верности Короне они не были полностью уверены. И тот факт, что вышедшие из низов солдаты имели возможность — и смогли — подняться на высокие ранги в Армии, помогает объяснить, с каким энтузиазмом её поддерживает простой народ. Здесь, в Чизхольме, Армия занимает точно такое же положение — во всяком случае, в том, что касается простонародья — как и Флот в Черис, и она достаточно молода и профессиональна, чтобы быть по-настоящему гибкой. — Он отрицательно покачал головой. — Честно говоря, я никогда не ожидал, насколько она на самом деле гибкая.

Мерлин кивнул в знак согласия. Он был немного более оптимистичен в отношении готовности Королевской Чизхольмской Армии ввести в обращение новые вооружения и тактику, чем некоторые черисийцы, но даже он был приятно удивлён энтузиазмом чизхольмцев по поводу изменений.

«И», — подумал сейджин, — «в словах Зелёной Долины было даже больше смысла, чем мог себе представить сам барон, о важности Армии в глазах чизхольмских подданных Империи».

По большому счёту, большинство чизхольмцев, казалось, были твёрдо объединены решением слить королевства Чизхольм и Черис (теперь почти повсеместно именовавшейся «Старой Черис», просто чтобы отличать одну от другой) в новую Черисийскую Империю. Однако не все из них были такими. Некоторые — и особенно те, кто был наиболее склонен мыслить в терминах своей собственной власти и влияния — сомневались в том, что обещанное равенство между Чизхольмом и Старой Черис может (или будет) действительно сохраняться. Старая Черис могла похвастаться половиной населения Чизхольма, но экономическое богатство её населения было по меньшей мере в четыре раза больше, чем у чизхольмского. Её мануфактуры и торговцы занимали доминирующее положение в чизхольмской экономике ещё до объединения двух королевств, черисийский торговый флот доминировал во всех морях и океанах Сэйфхолда, и Королевский Чизхольмский Флот — почти без следа — растворился в гораздо более крупном Королевском Черисийском Флоте, даже если образовавшийся союз официально назывался Имперским Флотом.

В сложившихся обстоятельствах, вероятно, не было ничего неразумного, по крайней мере, для некоторых чизхольмцев, в том, чтобы питать некоторые сомнения относительно того, сколько времени пройдёт, прежде чем Чизхольм открыто станет младшим партнёром — можно даже сказать, партнёром второго сорта — в имперских отношениях.

Кайлеб и Шарлиен были полны решимости сделать так, чтобы этого не произошло. То, что Шарлиен была соправителем Кайлеба, что именно она от своего имени управляла всей Империей из Теллесберга, пока Кайлеб был на войне в Корисанде, и что именно она — а не Кайлеб — наблюдала за созданием нового Имперского Парламента, в значительной степени способствовало достижению этой цели. Тот факт, что в течение полугода имперская столица будет находиться в Черайасе, столице королевства Чизхольм, а в течение второй половины в Теллесберге, столице королевства Черис, способствовал этому ещё больше. Это заверило граждан Чизхольма в том, что черисийским взглядам не будет позволено доминировать в имперском правительстве просто потому, что люди, отстаивающие эти точки зрения, имели гораздо лучший, гораздо более тесный и непрерывный доступ к императору и императрице.

Формирование Имперской Армии должно было стать ещё одним тому подтверждением. Двумя главными опорами чизхольмской Короны при короле Сейлисе и королеве Шарлиен была яростная преданность чизхольмской Палаты Общин и Королевской Армии. Как только что указал Зелёная Долина, именно Армия, имеющая за спиной политическую и финансовую поддержку простонародья, с её рядами, заполненными в основном простолюдинами, помогла королю Сейлису сломить высокомерную власть великих вельмож чизхольмской аристократии. Всё та же Армия и ещё более яростная преданность — и даже любовь — тех же самых простолюдинов к бесстрашной храбрости королевы-ребёнка, которая сменила на троне Сейлиса после его безвременной смерти, позволили Шарлиен выжить. И всё те же глубокие источники поддержки были тем, что привело их к ней в её решении выйти замуж за Кайлеба и создать Империю.

И она и Кайлеб полностью осознавали это, и именно поэтому, точно так же, как Кайлеб настаивал на том, что чизхольмские торговцы и производители должны иметь равный доступ к рынкам Империи, как внешним, так и внутренним, они вдвоём постановили, что именно Чизхольм встанет во главе формирования Имперской Армии. В рядах Королевской Черисийской Морской Пехоты были те, кто возражал (хотя в большинстве случаев они были достаточно мудры, чтобы делать это тихо) против этого решения. Те, чьё чувство гордости за свою собственную организацию, за то, как она стремительно выросла, за то, как она сокрушила своих противников в Корисанде, были глубоко оскорблены идеей о том, что морпехи должны не просто вернуться к тому, чтобы быть чисто корабельными и десантными силами, но и перевести в Армию большинство ветеранов Корисандийской кампании.

Однако тем, кто был достаточно глуп, чтобы высказать свои возражения, были… найдены другие обязанности.

— Я думаю, что, вероятно, ещё одна часть этого, — сказал сейджин теперь вслух, — заключается в том, что Кайлеб и Шарлиен совершенно ясно дали понять, что, хотя Черис разумно собирается взять на себя ведущую роль в вопросах военно-морского флота, имеет смысл предоставить ту же роль Чизхольму, когда речь идёт об Армии. Именно поэтому вы теперь армейский офицер. Решение перевести основную часть Имперских Морских Пехотинцев в Армию — и соблюсти в процессе выслугу лет действующих офицеров Армии — было нелёгким, но я думаю, Кайлеб и Шарлиен были правы, настаивая на этом.

— Абсолютно! — Кивок Зелёной Долины был даже более энергичным и выразительным, чем у Мерлина. — Офицеры, с которыми я работаю, очевидно, рассматривают это решение как доказательство того, что Их Величества имели в виду, когда говорили об организации вооружённых сил Империи. Особенно после того, как… ну…

Голос барона затих на очень необычной ноте чего-то, что было почти — не совсем, но почти — похоже на смущение, и Мерлин улыбнулся без малейшего следа юмора.

— Вы имеете в виду, особенно после того, как главнокомандующий Армии вступил в сговор с Храмовыми Лоялистами, чтобы убить — или, как минимум, похитить — Шарлиен?

— Ну, вообще-то, да, — признался Зелёная Долина. Он слегка покачал головой. — На самом деле трудно винить их за то, что они беспокоятся об этом. На их месте я бы, конечно, опасался, что у Короны возникнут серьёзные сомнения в базовой надёжности Армии. Особенно учитывая, насколько популярен был Халбрукская Лощина… среди простых солдат, а не только среди офицерского корпуса. Он тот, кто построил всю эту Армию, Мерлин. Он сформировал её, он командовал ей в большинстве важнейших сражений и вёл её солдат к победе в каждой кампании. Как они могли не беспокоиться о том, почувствует ли Корона, что она не может позволить себе доверять их лояльности после чего-то подобного? Если уж на то пошло, многие из них почувствовали себя пристыженными его действиями. Они не сделали ничего плохого, но он был их командиром, и, по крайней мере, некоторые из них чувствуют, что его измена запятнала и их.

— Я точно знаю, что вы имеете в виду, — рассудительно сказал Мерлин.

«И правда в том», — сказал он себе про себя, — «что, по крайней мере, некоторые армейские офицеры испытывают те же сомнения, что и Халбрукская Лощина. Как, например, благородный граф Свейл».

Барка Раскейл, граф Свейл, был молод, ему было всего тридцать семь сэйфхолдийских лет от роду. Он также был очень высок для жителя Сэйфхолда, не дотягивая примерно дюйм до роста Мерлина, и невероятно красив с его светлыми волосами, тёмными глазами и загорелой кожей. В те времена, когда Мерлин Атравес была Нимуэ Албан, она определённо присмотрелась бы к Свейлу повнимательнее.

Но в дополнение к своей приятной внешности и благородному происхождению, Свейл был бескомпромиссным Храмовым Лоялистом. Он скрывал это лучше, чем многие из его товарищей, включая Халбрукскую Лощину, но Мерлин не сомневался в его фундаментальных убеждениях. Пока что он не знал, кому принадлежала конечная преданность Свейла. Не приведёт ли его отвращение к «вероотступничеству» и «ереси» Церкви Черис — и, вполне возможно, к позорной смерти командующего армией, которым он глубоко восхищался и уважал, — к собственной измене? Или давняя преданность его и его семьи Дому Тейт — необычная, на самом деле, среди высшей чизхольмской знати — и его клятва офицера Королевской Армии будут твёрдо противостоять этим силам?

Мерлин опасался, что может угадать, в какую сторону в конце концов прыгнет Свейл. Но он ещё не прыгнул, и ни Кайлеб, ни Шарлиен не имели привычки наказывать людей за то, что они могли бы сделать.

Что вполне устраивало Мерлина Атравеса, если уж на то пошло.

«Я слежу за всеми, кто, как мы знаем, разделял хотя бы некоторые сомнения Халбрукской Лощины», — напомнил он себе. — «И, если Кайлеб и Шарлиен не собираются никого бить молотком до тех пор, пока кто-нибудь не решит подражать Халбрукской Лощине, они так же не будут колебаться, если когда-нибудь придёт время обрушить этот молоток. Я знаю, они надеются, что им не придётся этого делать, но они сделают это, если придётся. И, по крайней мере, похоже, что те, кто склоняется на сторону Храмовых Лоялистов, определённо в меньшинстве… на данный момент».

— А герцог Восточной Доли? — спросил он вслух. — Что вы думаете о том, что он чувствует насчёт всего этого, милорд?

— Вы просите меня прокомментировать моего командира, сейджин Мерлин, — сказал Зелёная Долина с внезапной — и непривычной — суровостью, и нахмурился. — Я понимаю, почему вы обеспокоены, но, честно говоря, я не думаю, что мне действительно уместно судить о верности Его Светлости Короне.

Мерлин позволил одной из своих бровей изогнуться в лёгком удивлении. Он начал было отвечать, но остановился.

«На самом деле», — подумал он, — «жёсткость Зелёной Долины… как раз и была суждением о лояльности Восточной Доли. Тем более, что это явно не было вызвано каким-либо нежеланием рисковать, вступая в конфликт с могущественным дворянином в чрезвычайно маловероятном случае, если слово о какой-либо критике с его стороны когда-либо дойдёт до Восточной Доли».

«Это не что иное, как показатель того, насколько сильно, как он обнаружил, он уважает Восточную Долю», — сказал сам себе Мерлин. — «Если бы у него были какие-либо сомнения в лояльности Восточной Доли, он бы так же и не уважал его, каким бы гибким герцог ни был в профессиональном смысле. Так что тот факт, что он не хочет отвечать — это ответ».

— Я понимаю, милорд, — сказал он вслух, несколько более формально, чем это стало нормой для его бесед с Зелёной Долиной. Барон мгновение смотрел на него, затем, почти незаметно, кивнул, и его хмурый взгляд исчез.

— Так что, в целом, вы удовлетворены? — продолжил Мерлин более нормальным тоном, и Зелёная Долина снова кивнул, более твёрдо.

— В целом, я совершенно удовлетворён. Я хотел бы — и герцог Восточной Доли тоже — чтобы мы могли предоставить ещё больше морских пехотинцев в качестве личного состава, но мы оба понимаем, почему Их Величествам пришлось оставить генералу Чермину достаточно большой гарнизон в Корисанде. Я также хотел бы, чтобы мы могли быстрее открыть здесь, в Чизхольме, новые оружейные мастерские и цеха литья для пушек, но в Чизхольме просто нет такого количества опытных механиков и мастеров, как в Старой Черис. По крайней мере, первые две партии ружей уже поступили, так что не все тренируются с ручками от метлы.

— С положительной стороны, в дополнение ко всему остальному, о чём мы только что говорили, я должен признать, что герцог и его офицеры, похоже, лучше понимают реалии боевых действий на суше, чем мы — даже, чем я, а ведь я, тот парень, кто разработал всю нашу новую пехотную тактику. — Он фыркнул. — Они уделяют мне лестное внимание и чертовски внимательно слушают всё, что я говорю, особенно с учётом того факта, что, в отличие от них, у меня действительно есть опыт работы с новым оружием. Но правда в том, что они уже указали на множество мест, где мои идеи — и не только о тактике; у них гораздо больше опыта в армейской логистике, чем у нас — могли бы быть улучшены. В некоторых случаях намного улучшены.

«И это очень хорошо характеризует вас, милорд, что вы не только признаете правду, когда видите её, но и готовы признать её — перед другими, а не только перед самим собой», — подумал Мерлин.

— Так вы думаете, я смогу вернуться в Черайас и сообщить Их Величествам, что великий проект интеграции армии идёт хорошо? — сказал он вслух.

— Да, — сказал Зелёная Долина, пристально глядя в голубые глаза сейджина, и думая, на скольких уровнях он на самом деле говорил. — Да, я думаю, вы можете сказать им, что всё идёт очень хорошо.

.III.

Королевский дворец, Город Талкира, Королевство Дельфирак

— Как ты думаешь, чего они по-настоящему хотят, Филип?

Когда Айрис Дайкин посмотрела поверх пустых тарелок на обеденном столе на своего законного опекуна, тон её голоса был спокойным, но карие глаза, которые она унаследовала от своей покойной матери, были темнее, чем можно было объяснить исключительно тусклостью ламп.

— В основном, я думаю, то, что они и сказали, Ваше Высочество. — Филип Азгуд, граф Корис, пожал плечами. — О, я не сомневаюсь, что у них на уме гораздо больше, чем они на самом деле сказали до сих пор. Но что касается того, чем это самое «больше» может быть, ваше предположение почти наверняка так же хорошо, как и моё, — сказал он. И он имел в виду именно это. Айрис Дейкин, возможно, было всего семнадцать лет — не полных шестнадцать, по меркам планеты, на которой фактически развилось человечество — но она едва ли была типичной семнадцатилетней девушкой. Или типичной семнадцатилетней принцессой.

— Я не ожидаю, что они отправили своё… приглашение, скажем так, из-за их огромной заботы о Дейвине. — Тон Кориса был едким. Он не позволил бы никому другому услышать, что он говорит таким тоном о «Группе Четырёх», но ни у него, ни у Айрис не было никаких иллюзий относительно этого конкретного квартета, а кроме них никого не было. — В то же время, — продолжил человек, который много лет был начальником шпионской сети князя Гектора Корисандийского, — я думаю, что всё могло бы быть хуже, чем есть на самом деле. По крайней мере, они не настаивают на том, чтобы вы двое сопровождали меня!

— Почему они должны беспокоиться о том, чтобы пригласить меня, каковы бы ни были их мотивы?

Лицо Айрис напряглось, и Корис обнаружил себя кивающим в знак согласия. Своей последней фразой, он, по крайней мере частично, пытался пошутить, но, постфактум, он не был по-настоящему удивлён, что шутка не удалась. И он не больше, чем Айрис, сомневался в том, что для «Группы Четырёх» сама она представляла очень малую ценность. Её младший брат Дейвин был законным князем Корисанда — даже Кайлеб и Шарлиен Черисийские признавали это — пусть он в настоящее время и находился в изгнании. Но Айрис? Она была просто чем-то вроде второстепенного дополнительного соображения. Она не имела никакой самостоятельной ценности в качестве политической пешки в глазах «Группы Четырёх», и они, конечно же, не собирались тратить время и беспокоиться о том, о чём может думать в изгнании беглая принцесса, живущая исключительно (во всяком случае, насколько им было известно) за счёт скупой щедрости дальних родственников.

Что, по мнению Филипа Азгуда, было невероятно глупо с их стороны, независимо от того, насколько разумным они, очевидно, это считали.

«Во всяком случае, пока. Вполне возможно, что в конце концов они поймут ошибочность своего пути. Вероятно, довольно болезненно», — подумал он с некоторым явным удовлетворением.

— Я боюсь, вы правы насчёт этого, по крайней мере, с их точки зрения, — сказал он в ответ на её вопрос. — С другой стороны, я думаю, что моя собственная точка зрения остаётся в силе. Если бы у них были какие-то неотложные планы в отношении Дейвина, они, вероятно, настояли бы, чтобы я потащил и его с собой тоже.

Несмотря на очень искреннюю привязанность, с которой она относилась к своему «опекуну», и несмотря на собственные тревоги, Айрис не смогла удержаться от усмешки, услышав кислый тон Кориса. Конечно, на самом деле это было не смешно — путешествие длиной в девять тысяч миль вряд ли было бы простой прогулкой за город, даже в середине лета. С приближением зимы это должно было стать крайне неприятным опытом, что бы ни случилось. И, если уж на то пошло, заключительная стадия этого путешествия потенциально могла быть действительно опасной.

— Ты не думаешь, что это просто из-за того, насколько трудной будет поездка? — спросила она, косвенно выражая своё беспокойство по поводу мыслей Кориса.

— Нет, не думаю. — Губы графа сжались, и он покачал головой. — Дачарн, вероятно, мог бы побеспокоиться об этом, особенно учитывая возраст Дейвина. Если уж на то пошло, даже Трайнейр мог бы задуматься об этом, хотя бы из-за его осведомлённости о потенциальной ценности, которую представляет Дейвин. Однако, я сомневаюсь, что Мейгвайру могло бы прийти в голову беспокоиться о том, как тащить девятилетнего ребёнка сквозь снег глубиной по пояс. А Клинтан…

Корис замолчал и пожал плечами, и настала очередь Айрис кивнуть. Викарий Замсин Трайнейр, вероятно, был самым хладнокровным и расчётливым канцлером, какого когда-либо создавала Церковь Господа Ожидающего за все девять пыльных веков со Дня Сотворения. Он был гораздо более склонен рассматривать Дейвина Дайкина исключительно в виде потенциального политического актива, чем маленького мальчика, чей отец был жестоко убит. И, судя по всем сообщениям, у Аллайна Мейгвайра, Капитан-Генерала Церкви, было примерно столько же воображения, сколько у изношенного ботинка. Ожидать, что ему придёт в голову беспокоиться о Дейвине, было бы столь же глупо, сколь и бесполезно.

А кроме того, оставался ещё Жаспер Клинтан. Айрис не больше, чем Корис, сомневалась в том, что Великий Инквизитор просто безучастно посмотрел бы на любого, у кого хватило бы безрассудства предположить, что ему следует так или иначе беспокоиться о благополучии Дейвина.

— Если бы они намеревались внести какие-либо существенные изменения в свои расчёты, касающиеся его, они могли бы захотеть, чтобы он приехал в Зион, где он был бы под рукой, — продолжил граф. — Если на то пошло, я думаю, что Клинтан, по крайней мере, хотел бы получить возможность… произвести впечатление на Дейвина тем, насколько серьёзный интерес к нему проявляют Инквизитор и его помощники. — Он покачал головой. — Нет, я склонен думать, что это в значительной степени именно то, что предполагает сообщение Трайнейра. Они хотят быть уверены, что я полностью понимаю их планы насчёт него. И, конечно, чтобы получить мои собственные впечатления о ситуации в Корисанде.

Мгновение Айрис выглядела так, словно хотела плюнуть, и Корис нисколько её не винил.

— Я уверен, что у них есть источники получше, чем у меня… чем у нас, — сказал он. — Или, по крайней мере, что их источники могут доставлять свои отчёты в Зион быстрее, чем наши агенты могут доставлять отчёты нам. Но всё, что они знают о Корисанде, в лучшем случае исходит из вторых рук, даже если это более свежее, чем всё, что мы слышали. Я не удивлён, что они хотят получить информацию от одного из советников вашего отца.

— Особенно информацию от главы его шпионской сети, ты имеешь в виду. — Губы Айрис дрогнули в короткой улыбке. Однако она была очень недолгой. — И особенно теперь, когда отец мёртв. Без сомнения, они хотят получить твоё представление о том, как наши люди скорее всего отреагировали, когда Кайлеб убил его.

На этот раз Корис только кивнул. Он наблюдал, как растёт Айрис Дайкин. На самом деле, как он однажды ей признался, он не один раз присутствовал при смене её подгузников. Он точно знал, насколько она была близка со своим отцом, точно знал, как она восприняла его убийство. И хотя он изо всех сил старался держать её разум открытым для других возможностей, он точно знал, кого она обвиняла в этом убийстве.

Подозрения Кориса на этот счёт, если говорить лично про него, лежали в несколько ином направлении. Но было опасно, особенно для неё, слишком открыто эти подозрения высказывать.

— Я уверен, что это одна из вещей, которые они захотят обсудить, — согласился он. — В любом случае, я думаю, что это, вероятно, означает, что они планируют оставить вас и Дейвина здесь, в Талкире, с королём Жамисом, по крайней мере, в обозримом будущем. Мне понадобится больше двух месяцев, чтобы добраться до Зиона, и я понятия не имею, насколько они планируют меня задержать, как только я туда доберусь. Поскольку я не думаю, что они собираются навсегда разлучить меня с Дейвином, или что они планируют отправить его куда-нибудь без меня в качестве его опекуна, это, вероятно, означает, что они рассчитывают оставить его здесь по крайней мере на пять или шесть месяцев. На самом деле, возможно, дольше.

— Я не могу сказать, что я бы очень сожалела, если бы они так сделали. — Айрис вздохнула и покачала головой. — Никому из нас здесь по-настоящему не нравится, но ему нужна некоторая стабильность, Филип. Нужно какое-то время побыть в одном месте, чтобы исцелиться.

— Я знаю. — Корис потянулся через стол и нежно похлопал её по тыльной стороне левой руки. — Я знаю. И я сделаю всё возможное, чтобы убедить их и в этом тоже.

— Я знаю, что сделаешь.

Айрис улыбнулась ему, надеясь, что он не заметил намёка на страх в её интонациях. Она знала Филипа Азгуда. Несмотря на репутацию, которую некоторые приписывали ему, она знала, насколько он всегда был предан её отцу, и сама безоговорочно ему доверяла. Она даже иногда думала, что возможно, даже больше, чем следовало бы. Не потому, что она думала, что действительно существует какая-то вероятность того, что он предаст её доверие, а просто потому, что, как всегда говорил её отец, никто из тех, кто сидит на троне или несёт ответственность за поддержку такого человека, никогда не может позволить себе полностью доверять кому-либо.

Но была причина, по которой её отец выбрал Кориса в качестве её собственного и Дейвина опекуна. И отчасти эта причина заключалась в том, что в случае Филипа Азгуда, по крайней мере, он отменил своё собственное правило не доверять кому-нибудь слишком сильно.

«Именно поэтому они попытаются разлучить меня и его с тобой, если узнают правду, Филип», — подумала она. — «На данный момент они вполне могут поверить во все те истории, которые вы с отцом всегда подпитывали, о твоих собственных амбициях и зловещих мотивах. Но, если они когда-нибудь поймут, кому принадлежит твоя истинная преданность, что ты не готов радостно пожертвовать Дейвином ради собственной выгоды или чтобы выслужиться перед ними, ты станешь потенциальной помехой, а не активом. И, если это случится, Трайнейр и Клинтан ни на секунду не задумаются о том, чтобы объявить нас — или, по крайней мере, Дейвина — официальными подопечными Совета Викариев».

Она посмотрела на него через стол в свете лампы, изучая выражение его лица и, по крайней мере, на мгновение, чувствуя себя такой же молодой, какой её считал весь остальной мир. Желая, чтобы она была ещё достаточно молода, чтобы забраться к нему на колени, положить голову ему на плечо и позволить ему прогнать её страхи, пока он обещал ей, что всё будет хорошо.

Но всё больше никогда не будет «хорошо», и она это знала.

«Не позволяй им отнять тебя у меня, Филип», — подумала она. — «Что бы ещё ни случилось, не позволяй им отнять тебя».

.IV.

Город Менчир, герцогство Менчир, княжество Корисанд

{i}КОРИСАНДИЙЦЫ!{i}

{i}ГРАЖДАНЕ МЕНЧИРА!{i}

{i}Кровь вашего убитого Князя взывает к самим камням вашего города! Сапоги рабов и лакеев Чудовища, пролившего эту Кровь, маршируют по вашим улицам! Голоса вероотступных священников звучат в ваших Церквях! Защитники Истинной Веры вынуждены молчать и прятаться!{i}

{i}Как долго вы ещё будете терпеть эти оскорбления? Эти оскорбления как Богу, так и Человеку? Как долго ещё…{i}

Пейтрик Хейнри сосредоточенно нахмурился, рассматривая наборную верстатку[1] и текущую строку шрифта. Как ювелир, специализирующийся по серебру, он был искусным гравёром, но обнаружил (к своему удивлению), что между гравировкой и набором текста очень мало общего. Во-первых, ему по-прежнему было тяжело читать буквы в зеркальном отражении. Не было никаких проблем с идентификацией каждой буквы, когда он брал её из соответствующей ячейки наборной кассы (хотя ему всё равно нужно было быть внимательным, чтобы убедиться, что это была правильная ячейка), и было достаточно легко — заранее — наметить, какие буквы должны были идти дальше на наборной верстатке, прежде чем они были бы перенесены на штамп и связаны вместе. Но его мозг всё ещё продолжал читать каждое слово, когда он набирал шрифт, и он обнаружил, что он пытался обмануть его, заставляя читать буквы в «правильном», а не в обратном порядке, в котором они должны были идти при печати.

Тем не менее, это было не самым невозможным навыком для освоения, и, хотя это было не то же самое, что ювелирная работа с серебром, в них были общие черты. Ему всегда нравилась работа с мелкими деталями, концентрация на мелочах, работа с металлами, тонкая координация рук и глаз. Печать была другим искусством, но она по-прежнему оставалась искусством, и он обнаружил, что та его часть, которая никогда не ожидала стать уличным агитатором, ценила возвращение к роли ремесленника, даже если это было лишь временно.

Он потянулся за следующей литерой, но, несмотря на его сосредоточенность на поставленной задаче, его ум был занят. Эта листовка будет переправлена из тщательно скрытой в подвале типографии через сеть преданных сторонников. Её копии будут расклеены по всему городу к завтрашнему вечеру. Конечно, к следующему рассвету отряды Городской Стражи будут заняты их уничтожением. Не все из этих Городских Стражников были согласны с их приказами по этому поводу — Хейнри был уверен в этом — но они подчинятся им. «Регентский совет» и этот предательский ублюдок Гарвей позаботятся об этом!

Хейнри обнаружил, что его челюсти снова сжалась, и приказал им расслабиться. Они подчинилось… до какой-то степени, и он сделал глубокий вдох. Одной мысли о сэре Корине Гарвее было достаточно, чтобы ярость запульсировала в каждой его жилке. Непринуждённое поражение Гарвея от рук Кайлеба Армака и его армии можно было бы списать на простую беспомощную некомпетентность. В свои более милосердные моменты Хейнри даже был бы готов списать хотя бы часть этого на простое невезение или на тот факт, что Шань-вэй приглядывала за своими прислужниками. Но решение Гарвея на деле принять командование предательскими силами, готовыми исполнять волю Армака здесь, в Корисанде, должно было заставить любого мужчину задуматься. Действительно ли ему просто не повезло, или он был некомпетентен, или за этим стояло что-то более зловещее? Какое-то тихое небольшое взаимопонимание между ним и захватчиками?

Началась ли его измена Корисанду и Дому Дайкин после его поражения… или всё-таки до него?

Большую часть времени Хейнри был готов согласиться с тем, что нынешняя позиция Гарвея была случаем оппортунизма постфактум, а не признаком случившейся ранее измены. И он понял, даже без мягких намёков отца Эйдрина, что обвинять Гарвея и его отца в заговоре с Кайлебом заранее было бы… преждевременно, на данный момент. Со временем это могло измениться, особенно по мере того, как разгорался спор о том, чья именно рука наняла убийц, чтобы убить князя Гектора и его старшего сына. Лично Хейнри казалось очевидным, что те, кто больше всего выиграл от убийства князя, скорее всего, и были тем, кто спланировал это убийство. И, в общем итоге, он не мог вспомнить никого, кто получил бы большую прибыль, чем члены «Регентского Совета», созданного для управления княжеством в соответствии с требованиями Армака. Они могли сколько угодно называть себя советом князя Дейвина, но это не меняло того, кому они на самом деле подчинялись… или того факта, что им каким-то образом удалось не просто выжить, но и получить ещё больше власти, чем у них было раньше.

«И это не изменило бездеятельной капитуляции Парламента Княжества», — подумал Хейнри, хмуро глядя на наборную верстатку. Он полагал, что было бы неразумно ожидать, что Парламент воспротивится воле Армака, так послушно выраженной через «Регентский Совет», учитывая черисийского генерала-наместника Чермина и большую часть шестидесяти тысяч черисийских морских пехотинцев, оккупировавших Корисанд. У Чермина было двадцать тысяч таких морпехов прямо здесь, в Менчире, и, хотя он приложил некоторые усилия, чтобы не расставлять их напоказ слишком открыто на улицах города, все знали, что они там. Так как знали о них члены Палаты Лордов и Палаты Общин. Так что нет, неудивительно, что парламент проголосовал за то, чтобы дать Армаку всё, о чём он просил.

С другой стороны, вполне могла иметь место разница между тем, за что они проголосовали, и тем, что они действительно намеревались сделать. Судя по всем отчётам, Парламент мог скоро распуститься, а все его члены вернуться по своим домам, подальше от глаз — и штыков — оккупации. Было бы интересно посмотреть, что случится потом. Он знал, что жёсткий костяк организованного сопротивления уже собрался здесь, в Менчире, и его собственный контакт с этим костяком заверил его, что то же самое происходит за пределами города. Ему ещё предстояло обрасти сухожилиями и мышцами, но всё остальное придёт со временем. И не всё придёт из источников, которых Хейнри мог бы ожидать. На самом деле, на основании нескольких случайных слов, которые обронил его собеседник, Хейнри сильно подозревал, что руководство сопротивления уже установило осторожный контакт с несколькими членами Парламента. Без сомнения, они посадили немало столь же незаметных семян, которые в своё время принесут плоды.

Тем временем Патрик Хейнри может сосредоточится на выращивании и удобрении своей собственной маленькой делянки прямо здесь, в столице.

Хейнри был слишком поглощён своей работой, чтобы заметить крошечное устройство, примостившееся в одном из углов подвального потолка. Даже если бы он не отвлекался постоянно на печатный станок, было крайне маловероятно, что он увидел бы эту штуку. Это была почти микроскопическая вещица, хотя даже при этом она была больше, чем некоторые из её ещё меньших собратьев, и, если бы кто-нибудь сказал ему, на что она способна, он бы отверг эти утверждения как нечто из сказки.

К несчастью для него, он был бы неправ, и позже тем же вечером, в далёком городе Черайас, имперский гвардеец с жёсткими усами и аккуратно подстриженной бородой, похожей на кинжал, откинулся назад, закрыл глаза и задумчиво потёр пальцем шрам на щеке, рассматривая изображения, которые передала ему эта крошечная наблюдательная платформа.

«Как бы мне хотелось нанести визит мастеру Хейнри», — подумал Мерлин Атравес, не открывая глаз. — «Он и его друзья становятся чуть более организованными, чем мне хотелось бы. С другой стороны, мы выстраиваем довольно подробную схему их организации. Конечно, было бы лучше, если бы мы могли сказать кому-нибудь в Корисанде, что мы делаем, но я полагаю, что нельзя желать всё и сразу».

Он кисло поморщился при этой мысли, но он также знал, что был прав. Ему не нравилось, сколько его собственного — и Сыча, и Кайлеба, и Шарлиен — времени было потрачено на этот проект, но он разбросал удалённо управляемые платформы своих СНАРКОВ по всей столице Корисанда широкой сетью. По мере того, как идентифицировался каждый член формирующегося кадрового состава сопротивления, ему на полный рабочий день назначалась одна из платформ-прилипал, и внутренняя организация этих людей была далеко не такой сложной, как могла бы быть. Эйдрин Веймин — с кем Мерлин действительно хотел бы перекинуться словечком — сделал всё возможное, чтобы внедрить состоящую из ячеек организацию, по крайней мере, на самом верху. К несчастью для него, ему приходилось довольствоваться тем, что было доступно, и, по крайней мере, некоторые из его… партнёров были слишком прямолинейны для такого рода изощрённости. В них было гораздо больше энтузиазма, чем профессиональной беспристрастности. И, насколько мог судить Мерлин, лишь очень немногие сотрудники разведывательных служб графа Кориса были кооптированы Веймином на текущий момент.

«Конечно, мы не знаем, как долго это продлится, не так ли?» — напомнил он себе.

Были моменты, когда Мерлин испытывал сильное искушение запрыгнуть в свой разведывательный скиммер, на бреющем полёте спуститься в Менчир и лично устранить Веймина. Это было бы не особенно сложно. На самом деле, это было бы по-детски просто и, учитывая обстоятельства, одной из самых приятных обязанностей, которую он мог бы себе поручить. К сожалению, если бы он не был готов остаться в Корисанде на полный рабочий день и проводить ночи, только и делая, что устраняя лидеров сопротивления, он бы поставил себя в положении короля Кнута[2]. Хуже того, он лишил бы сопротивление его организованного руководства, а этого он не хотел. Гораздо лучше было пока оставить Веймина на посту, каким бы раздражающе компетентным и трудолюбивым он ни был, чем разрушать сплочённость сопротивления. Эта ситуация могла измениться, но сейчас гораздо полезнее было точно знать, кто его лидеры, где их можно найти, когда придёт время, какие именно планы оно строит, и какую информацию передаёт своим различным сателлитам. Распад нынешней организации почти наверняка лишил бы её растущей эффективности, но только за счёт замены её бесформенным, неорганизованным движением, которое было бы почти невозможно контролировать так, как они могли бы отслеживать нынешнюю ситуацию. Не говоря уже о том, что искоренить его будет гораздо труднее, когда наконец наступит момент принять против него меры.

«Я только хотел бы», — подумал он, возвращая своё внимание к развединформации со СНАРКов, — «чтобы я не рассчитывал, что они нанесут очень большой ущерб за это время».

— Я знаю, что это заноза в заднице, — прорычал Ховил Чермин, стоя с заложенными за спину руками и глядя из окна своего кабинета на открывающуюся панораму хмурого дождя. — И, по правде говоря, то, что я действительно хотел бы делать, это расстрелять ублюдков, как только они появятся!

Бригадный генерал Жоэл Жанстин, командир Третьей Бригады Имперской Черисийской Морской Пехоты, со слабой улыбкой посмотрел в спину своему начальнику. В основном это была улыбка любви, хотя в ней, возможно, была лишь тень веселья и, возможно, немного раздражения. Если бы это было так, то последняя эмоция была направлена на ситуацию, а не на генерала-наместника Чермина.

«А если Старику нужно выплеснуть на кого-то свою злость, я полагаю, я логичный кандидат», — подумал Жанстин. — «Не похоже, что есть кто-то ещё, с кем он может ослабить хватку».

Бригадный генерал подумал, что это, вероятно, было бы справедливо практически насчёт любого старшего офицера в незавидном положении Чермина. Совмещение ролей командующего оккупационными силами и официального наместника Императора Кайлеба и Императрицы Шарлиен было бы достаточно сложной задачей почти для любого. Учитывая отвращение Чермина к политике, в сочетании с его предыдущим успехом по избеганию всего, что хотя бы отдалённо напоминало обязанности при дворе, на протяжении всей жизни, было бы трудно найти кого-то, кто чувствовал бы себя менее подходящим для этой задачи.

К счастью для Черисийской Империи, Ховилу Чермину никогда не приходило в голову отказаться от своего нынешнего поста. И причина, по которой это было счастьем, заключалась в том, что каким бы неподходящим он себя ни считал, он почти наверняка был самым лучшим человеком, подходящим для этой работы. Генерал-наместник мог не любить политику, и мог быть недостаточно блестящим (по меньшей мере) по придворным стандартам, но это не означало, что он не разбирался в политике, а его железное чувство долга и честности сочеталось с драчливостью бульдога, которую любой дурак мог почувствовать с другого конца комнаты.

Не было никаких сомнений в том, что во всяком случае дворяне и простолюдины, собравшиеся в Парламенте здесь, в Менчире, почувствовали это, и никто из них не был настолько глуп, чтобы бросить ему вызов. Во всяком случае, открыто. Жанстин не сомневался, что немало разговоров в различных кулуарах и частных апартаментах было сосредоточено на тайных способах уклониться от решимости Чермина проводить политику, которую Император Кайлеб изложил перед своим отъездом в Чизхольм. Однако в данный момент генерал-наместник крепко держал руку на горле корисандийских вельмож.

Это облегчалось тем фактом, что, как и более состоятельным членам Палаты Общин, крупным аристократам было слишком много, что терять. Это делало их осторожными, не желающими пытаться открыто сопротивляться, особенно после того, как Чермин — в своём грубом, неотёсанном, невежливом, но кристально прозрачном стиле — совершенно ясно дал понять, что он намеревается сделать с любым дворянином, который нарушит свою новую клятву верности Черисийской Короне. Тот факт, что дипломатическая околичность была ему совершенно чужда, в значительной степени способствовал тому, чтобы никто из его слушателей ни на мгновение не усомнился в том, что он имел в виду в каждом сказанном им слове. И что любые оправдания по поводу того, что клятвы отлучённым от церкви не являются обязательными, оставят его удивительно равнодушным, когда он и его осадная артиллерия окажутся под стенами замка любого клятвопреступника.

— Но боль там в заднице или нет, — продолжил Чермин, отходя от окна, чтобы повернуться лицом к бригадиру, по-прежнему сцепив руки за спиной, — так и должно быть. По крайней мере, сейчас. — Он поморщился. — Имейте в виду, я бы ничего так не хотел, как добраться до проклятых главарей! У меня нет особых сомнений в том, что большинство этих бедных ублюдков так или иначе водят за нос. — Он издал звук отвращения, нечто среднее между фырканьем и рычанием. — И я читал те проклятые листовки, как и вы. Кто-то помешивает в этом котле, и я не сомневаюсь, что Его Величество был прав насчёт того, чего они добиваются. Вот почему я не собираюсь отдавать его им.

— Да, сэр, — подтвердил Жанстин. Хотя, по правде говоря, было не совсем точно сказать, что он возражал против инструкций или политики генерал-наместника. С другой стороны, он был почти уверен, что Чермин знал, что он понимает, что «объяснение» его начальника было скорее способом для Чермина ослабить собственное давление, прежде чем оно причинит ему вред.

— Последнее, что нам нужно предложить ублюдкам, стоящим за всем этим — это мученики, — прорычал Чермин, поворачивая голову, чтобы оглянуться на стёклышки, по которым струилась вода. — Я думаю, что по крайней мере большинство из этих людей, готовы не высовываться, если нарушители спокойствия просто оставят их в покое. Я не говорю, что мы могли бы вечно держать крышку на кастрюле, но всё, что нам действительно нужно сделать, это держать её завинченной, пока Каменная Наковальня, Тартарян и остальные члены Регентского Совета не встанут на ноги. Создадут хотя бы немного легитимности. То дело у Собора на днях, — он повернул голову назад, его глаза внезапно встретились с глазами Жанстина, — могло обернуться скверно. Достаточно плохо потерять одного из наших, но, если этот ваш молодой парень — лейтенант Талас, не так ли? — Он помолчал, пока Жанстин не кивнул, затем снова фыркнул. — Если бы мальчик потерял контроль, позволил своим людям наделать трупов так, как, я не сомневаюсь, они хотели вместо того, чтобы довольствоваться треснувшими черепами и несколькими сломанными костями, это дало бы ублюдкам с другой стороны именно то, что они хотели.

— Я уже объявил благодарность лейтенанту Таласу, сэр, — сказал Жанстин, не пытаясь скрыть, как ему было приятно, что генерал-наместник запомнил имя молодого человека. — И я согласен с тем, что вы только что сказали. Тем не менее, сэр, если они продолжат давить, и особенно если мы потеряем больше людей, нам придётся дать отпор. Одно дело проявлять сдержанность; другое дело, если другая сторона решит, что сдержанность — это действительно слабость.

— Согласен. — Чермин мрачно кивнул. — Это одна из причин, по которой я хочу, чтобы формирования Гарвея встали на ноги как можно быстрее. Я предпочёл бы придать всему этому противостоянию корисандийское лицо, вернуть нас на роль поддержки. — Он оскалил зубы в тонкой улыбке. — Как вы думаете, кто-нибудь из этих людей поймёт, насколько сильно мы не хотим убивать, а хотим помочь?

— В идеальном мире, сэр, я уверен, что так бы и было. В мире, который у нас есть…?

Бригадир пожал плечами, и Чермин хрипло хмыкнул. Затем он расправил плечи и подошёл обратно к своему столу. Устроившись на стуле за ним, он взял первую из папок, сложенных стопкой на его бюваре.

— Ну, как вы только что предположили, это несовершенный мир, бригадир, — заметил он. — И в таком случае, я полагаю, пришло время нам разобраться с некоторыми из этих несовершенных мелких деталей. Начнём с этого запроса от бригадира Милса. — Он постучал указательным пальцем по верхнему листу бумаги и папке. — Я думаю, что он прав насчёт того, что его слишком распыляют.

— Я согласен, сэр, — поморщился Жанстин. — Это не значит, что мне это нравится, но я согласен, что у него есть проблемка. И, к сожалению, я уже вижу, что вы думаете о том, где найти людей, чтобы решить эту проблему для него.

— Острый, как гвоздь, это про тебя, — сказал Чермин с другим, гораздо более весёлым смешком. — А теперь, как ты думаешь, с чего мне начать тебя грабить?

— В общем, сэр, я подумал, что, если бы мы вывели роту «Альфа» из Второго батальона Третьей, а затем вывели роту «Чарли» из Первого батальона Четвёртой, у нас было бы довольно хорошее сочетание опыта и энтузиазма. Затем, если мы добавим…

.I.

Разведывательный скиммер Мерлина Атравеса, низкая орбита Сэйфхолда, над Наковальней.

Императрица Шарлиен Черисийская была готова к чудесам… или, как минимум, она думала, что готова. Но реальность оказалась настолько далеко за пределами ожидаемого ею, что она обнаружила, что все её приготовления были напрасны.

Она сидела в пассажирском отсеке «разведывательного скиммера», её нос находился примерно в двух дюймах от внутренней части прозрачного «армопласта», который покрывал его, словно совершенно прозрачный пузырь, и смотрела в ночное небо. Луна была высокой и ясной, сияя, словно новая, невероятно яркая серебряная монета, на фоне самого чёрного неба, которое она когда-либо представляла, усыпанного звёздами, которые были ещё более невероятно яркими, чем луна. Они были странными, эти звёзды, горевшие с ясностью булавочного укола, без малейших следов мерцания. Она никогда не видела таких ярких, ясных звёзд, даже в самую холодную зимнюю ночь, и потому она вздрогнула, когда вспомнила объяснение Мерлина.

«Мы так высоко, что там даже воздуха нет. Во всяком случае, недостаточно, чтобы это имело значение. — Она покачала головой. — Мне даже не приходило в голову, что единственная причина, по которой они «мерцают», заключается в том, что мы видим их через столько миль воздуха, что это искажает наш обзор. Я всегда думала, что «чистый, как воздух» действительно означает чистый, но на самом деле это не так, если разобраться. И теперь я выше всего этого. Я нахожусь на самом пороге того, что Мерлин называет „космосом“».

Она знала, что ни одно другое человеческое существо, рождённое на Сэйфхолде, никогда раньше не поднималось так высоко. Даже Кайлеб во время его путешествия между Корисандом и Черис. Она смотрела вниз, туда, где сама планета превратилась в огромный выпуклый шар. Туда, где серебристые и иссиня-чёрные шапки облаков, находящихся так далеко под скиммером, дрейфовали через Наковальню, эту бурную водную гладь между Чизхольмом и островом Молота. В темноте, используя свои собственные простые смертные глаза, она не могла разглядеть поверхность с такой высоты. Однако она знала, что она там, и всё, что ей нужно было сделать, это повернуть голову и посмотреть на «обзорный дисплей», чтобы увидеть этот огромный, взъерошенный ветром участок солёной воды в мельчайших деталях. Мерлин показал ей, как управлять элементами управления дисплеем, и управляемые компьютером датчики скиммера с радостью создавали яркие, по-настоящему цветные изображения всего, на что она хотела взглянуть. Она могла переместить фокус ближе — «детализировать изображение», как называл это Мерлин, — пока даже самые отдалённые объекты внизу не оказывались на расстоянии вытянутой руки.

И всё же, как и предупреждал её Кайлеб, это чудо, этот вид из Божьих глаз, бледнело по сравнению с тем, что видели её собственные глаза, когда она смотрела сквозь армопласт.

«Это потому, что это „изображение“ — это магия, — подумала она. — Мерлин может называть это как угодно, но это магия, и мои эмоции знают это, что бы мой разум ни пытался им сказать. Это похоже на что-то из детской сказки, что-то не совсем… реальное. Но всё это — эту луну, эти звёзды, эти облака — я вижу своими собственными глазами, и это означает, что они реальны. И я вижу их с высоты тысяч и тысяч и тысяч футов в воздухе. Я на самом деле здесь, наверху, лечу среди них, и они действительно, действительно там, всё выше, вокруг и подо мной».

Она глубоко вздохнула, более чем криво улыбнувшись, когда эта мысль напомнила ей о предыдущем вечере…

Шарлиен закончила блевать (как она надеялась) и вытерла лицо горячим влажным полотенцем. Во рту, по её размышлениям, был такой отвратительный вкус, какого она никогда не помнила. Её желудок снова сжался при этой мысли, но она решительно подавила это ощущение. Мышцы колебались на грани бунта в течение нескольких опасных секунд, а затем успокоились… по крайней мере, на какое-то время.

— Лучше? — спросил голос, и она оторвала взгляд от тазика, стоявшего у неё на коленях, с бледной улыбкой.

Несмотря на потрескивание огня за спиной её мужа и встроенные изразцовые трубы, по которым циркулировала горячая вода под кафельным полом спальни, воздух был, мягко говоря, прохладным, и свежее полотенце, которое он только что достал из чайника, стоявшего на камине спальни, дымилось в его руке. При данных обстоятельствах было понятно, почему император завернулся в одеяло, когда стоял у их кровати, каким бы нелепым он ни выглядел в данный момент. На самом деле Шарлиен придерживалась мнения, что всё это вышло за рамки нецарственного и превратилось в нечто, приближающееся к глупости.

«С другой стороны, — подумала она, — он действительно вылез из постели и протянул мне полотенце, как только услышал, что меня тошнит. Это должно что-то значить… даже если всё это его вина».

— Лучше… я думаю, — сказала она, добавив уверенности в голос, когда её желудок снова неуверенно сжался.

— Хорошо.

Он подхватил полотенце, которым она вытирала лицо — и которое уже заметно остыло — из её руки, и заменил его тем, которое только что отжал. Использованное полотенце вернулось в чайник, а таз он отнёс в смежную ванную. Мгновение спустя она услышала, как в туалете спустили воду. Затем он вернулся, осторожно поставил тазик на прикроватный столик рядом с ней, прежде чем сам забрался в кровать и обнял её.

— Эй! — запротестовала она, когда его холодные ноги протиснулись под её.

— Что ж, — задумчиво сказал Кайлеб Жан Хааральд Брайан Армак, герцог Армак, князь Теллесбергский, князь-защитник Королевства, король Черис и, по Милости Божьей, Император Черисийский, Шарлиен Элане Женифир Алиссе Тейт Армак, герцогине Черайаса, леди-защитнице Чизхольма, королеве Чизхольма и, по Милости Божьей, Императрице Черисийской, — они замёрзли, служа тебе. Самое меньшее, что ты можешь сделать, это помочь мне снова их согреть!

— А если шок от того, что меня ткнули двумя кусками льда, заставит меня снова блевать? — мрачно спросила она.

— При той скорости, с которой тебя тошнит, ткну ли я в тебя куском льда или нет, не будет иметь никакого значения, — философски сказал он ей. — Кроме того, ты смотришь в другую сторону.

Некоторым вещам не могла позволить пройти мимо ни одна уважающая себя императрица, и Кайлеб вскрикнул, когда она резко обернулась и её тонкие мстительные пальцы нашли его подмышки. В одной из менее справедливо устроенных вселенных, он был гораздо более щекотливым, чем она, и она безжалостно использовала своё подлое преимущество.

— Хорошо! Хорошо! — выдохнул он наконец. — Я сдаюсь! Я сам себе ноги отогрею, неблагодарная и неразумная ты девчонка!

— Оооо! «Девчонка», даже так? — парировала она, и он закричал от смеха, когда она усилила свою атаку. Затем он перекатился на спину, поймал её запястья и прижал их. Она начала извиваться, но остановилась, когда он наклонился над ней и поцеловал её в лоб.

— Но ты моя самая любимая девчонка во всём мире, — мягко сказал он ей, и она с улыбкой покачала головой.

— Вам действительно нужно поработать над своей техникой, Ваше Величество, — сказала она ему. — С другой стороны, учитывая первопричину — и тот факт, что это, вероятно, лучшее, на что способен ваш бедный, примитивный мужской мозг — я принимаю ваши извинения.

— «Извинения»? — Он изогнул одну бровь. — Я не помню, чтобы я приносил какие-либо изви…

Она ударила его бедром в бок, и он замолчал на полуслове с задумчивым выражением лица.

— Я хотел сказать, — поправился он с достоинством в голосе, — что я польщён — глубоко польщён — вашим великодушием.

— Вот почему ты доживёшь до следующего рассвета, — ласково улыбнулась она ему.

— Соображение, которое действительно приходило мне в голову, — признал он и снова поцеловал её в лоб, прежде чем устроиться поудобнее.

Учитывая вкус её собственных губ, она не могла винить его за выбор места для поцелуев, призналась она, когда его правая рука вернулась под неё и обняла, и он опустил её голову на своё правое плечо. Она прижалась ближе, наслаждаясь теплом их одеял, вдыхая его запах, и он поднял руку позади неё в объятии, которое случайно позволило его правой руке погладить её волосы.

— Серьёзно, — сказал он, — как долго, по-твоему, это будет продолжаться?

— Слишком долго, как бы долго это ни было, — мрачно сказала она, затем пожала плечами. — Я не уверена. Мама говорит, что её вообще никогда не тошнило по утрам, и бабушку тоже, насколько мама помнит, так что это особо не поможет. Сейчас, поразмыслив, я думаю, что это всё индивидуально. По словам Сейры, её мать плохо себя чувствовала по утрам по меньшей мере десять месяцев. Или это был целый год? Два года? — Императрица снова пожала плечами. — Во всяком случае, что-то в этом роде.

Она нежно улыбнулась, и Кайлеб сочувственно хмыкнул. Сейра Халмин была личной горничной Шарлиен с тех пор, как она была маленькой девочкой, и, казалось, она наслаждалась настоящим моментом гораздо больше, чем императрица. Она, безусловно, старалась изо всех сил, и, что бы ни говорил отец Дерак, дворцовый целитель, можно было положиться на то, что она подумает об одном из своих бесчисленных предков женского пола, которая столкнулась с той же проблемой, только несравненно хуже. Без сомнения, она с нежностью воображала, что успокаивает свою подопечную, рассказывая ей, как ей повезло, что всё оказалось намного менее плохо, чем могло бы быть.

Или что-то в этом роде.

— Ну, может быть, Мерлин сможет дать нам оценку, — сказал Кайлеб.

— Может быть. — Шарлиен знала, что её тон звучит немного неуверенно, но она также полагала, что имеет право, по крайней мере, на небольшое беспокойство, учитывая характер её предполагаемого маршрута.

— Нервничаешь? — мягко спросил Кайлеб, словно только что прочитал её мысли… Не то чтобы требовался какой-то эзотерический талант, чтобы точно понять, о чём она думала.

— Немного, — призналась она, поудобнее прижимаясь к нему. — В конце концов, это не то, что я когда-либо делала раньше.

— Ну, я сам делал это только дважды — один раз, на самом деле, если ты говоришь о поездке туда и обратно, — сказал Кайлеб. — С другой стороны, Мерлин делал это много раз. Конечно, он не брал меня «за пределы атмосферы», — император на мгновение надулся, — но тогда ему не нужно было лететь так далеко, как в этот раз. И если он уверен, что его «стелс-системы» готовы к этому путешествию, я не собираюсь с ним спорить.

— Очень великодушно с твоей стороны, так как не ты совершаешь это конкретное путешествие, — сухо заметила она.

— Нет, не совершаю, — согласился он. — На самом деле, я бы хотел, чтобы это было так. — Он на мгновение крепче прижал её к себе. — Тем не менее, учитывая, что он может вместить только одного пассажира, я думаю, что, в каком-то смысле, ты действительно можешь быть лучшим выбором для этой первой поездки, чем я. И я знаю, что отец Дерак говорит, что всё в порядке, что вся эта утренняя тошнота совершенно естественна, но я всё равно буду чувствовать себя лучше, если Сыч скажет то же самое.

— Я тоже, — признала она, затем немного нервно хихикнула ему в плечо. — Тем не менее, мне кажется чуточку странным говорить о том, чтобы узнать мнение… машины.

— Слегка «странно»? — тихо спросил Кайлеб.

— Хорошо, — сказала она через мгновение, её собственный голос стал более серьёзным, — я признаю, что меня это тоже немного беспокоит. Я ничего не могу с этим поделать. Здесь, — она подняла руку, чтобы постучать себя по виску, — я знаю, что всё, чему нас когда-либо учила Церковь — ложь. Я знаю это и искренне в это верю. Но я всё-таки была воспитана дочерью Матери-Церкви, Кайлеб. Где-то в глубине души есть та маленькая девочка, читающая свой катехизис, которая не может не испугаться, когда думает о том, чтобы войти в самое логово самой Шань-вэй. Я знаю, это глупо, но…

Она позволила своему голосу затихнуть, и его рука крепче обняла её.

— Я вовсе не думаю, что это «глупо», — сказал он ей. — Прошло меньше пяти месяцев с тех пор, как ты узнала о Мерлине и обо всём остальном. На самом деле, я думаю, что это одна из причин, по которой прямо сейчас ты делаешь лучший выбор, чем я. В конце концов, у меня было намного больше времени, чем у тебя, чтобы приспособиться — в той мере, в какой это мог сделать любой другой человек — хотя я бы солгал, если бы сказал, что у меня всё ещё нет тревожащих меня моментов. И я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Дело не в том, чтобы сомневаться, а просто в том, чтобы осознать, насколько полностью и основательно ты порвала со всем тем, в чём тебя воспитывали, зная, что ты должна была верить. С другой стороны, я обнаружил, что полезно спросить себя, если бы существовал кто-то вроде «Архангела Лангхорна», то позволил бы он кому-то вроде «Группы Четырёх» возглавить его церковь!

— Вот именно, — мрачно согласилась Шарлиен.

«Кайлеб прав», — подумала она. И, как он сказал, дело было не в том, что у неё были какие-либо сомнения в правдивости всего, что рассказал им Мерлин Атравес. С другой стороны, случайные приступы глубоко запрограммированного беспокойства, которые она испытывала, оставляли её менее чем полностью уверенной в том, как отреагирует остальное население планеты Сэйфхолд, когда, наконец, придёт время раскрыть всю правду о Церкви Господа Ожидающего. Это будет, по меньшей мере, ужасно, и в глубине души она была уверена, что в конце концов всё обернётся гораздо хуже.

На самом деле, по-другому и быть не могло. Не тогда, когда каждого человека на всей планете учили тому же, чему учили её. Который верил в то же, во что всегда верила она. Который верил в версию Священного Писания о Замысел Божьем для Сэйфхолда и в описание Дня Творения в «Свидетельствах». Да и как они могли не верить в такие вещи? «Адамы» и «Евы», написавшие эти свидетельства, говорили абсолютную правду, какой они её знали. Конечно, они не знали, что их воспоминания были изменены во время их долгого криогенного путешествия (ей всё ещё было трудно понять, как это работало) с обречённой планеты под названием Земля в их новый дом. Они не знали, что «Архангелы», которые явились им в человеческом обличье как посланники и помощники Бога, на самом деле были членами командного состава колонизационной экспедиции.

И они не знали, что «Архангел Лангхорн» и «Архангел Бе́дард» намеренно и хладнокровно убили доктора Пэй Шань-вэй и всех остальных, кто не согласился с планом Лангхорна навсегда запереть Сэйфхолд в доиндустриальной цивилизации.

Поэтому не было ничего удивительного, что их абсолютно точные рассказы о том, что они видели и пережили, думали и чувствовали, после пробуждения на Сэйфхолде, должны были быть такими чертовски последовательными и убедительными. Хуже того, этих рассказов были буквально миллионы… и ни один из них не оспаривал официальную версию Церкви.

Ну, может быть, один из них всё-таки оспаривал, напомнила она себе, думая о «Дневнике Святого Жерно». Он не был частью официальных «Свидетельств», и у неё не было никаких сомнений в том, что сделает Инквизиция, если она когда-нибудь обнаружит существование этого дневника. Но Святой Жерно — Джереми Ноулз — тоже был Адамом, и его версия событий не соответствовала Писанию, «Свидетельствам» или самой Матери-Церкви. Конечно, это было потому, что он был жителем Александрийского Анклава Пэй Шань-вэй. Он знал правду о Сэйфхолде, об устраивающих геноцид Гбаба, которые уничтожили нечто под названием Земная Федерация и заставили этот последний остаток человеческой расы скрываться. Он знал, что должно было произойти здесь, на Сэйфхолде… знал, что планировщики миссии никогда не предполагали, что вся память о Гбаба будет утеряна. Что они понимали, что рано или поздно человечество и Гбаба встретятся снова, и что, хотя для человечества было важно временно отказаться от технологий, пока оно скрывалось среди далёких звёзд, было так же важно, чтобы эти технологии снова появилась с течением времени.

И именно за знание этой правды — и за отказ отказаться от этой правды — Пэй Шань-вэй и все остальные живые души в Александрийском Анклаве были убиты ракураи Лангхорна — разрушительной кинетической бомбардировкой, которая превратила Александрию в официально проклятые и ненавистные Рифы Армагеддона.

Но Ноулз, его жена, его шурин и невестка выжили, спрятавшись в крошечном колониальном поселении под названием Теллесберг, которое однажды станет столицей Королевства Черис. Они записали свои собственные воспоминания, свою историю того, что на самом деле произошло, и спрятали их, надеясь, что, когда столетия спустя они будет вновь открыты, кто-нибудь захочет узнать правду, когда он наконец её увидит.

Этот кто-то существовал, и Братство Святого Жерно хранили это знание более четырёхсот лет, передавая его дальше, взращивая его в тайне, постепенно работая над тем, чтобы подорвать сокрушительную политическую и духовную тиранию “Церкви”, созданной Лангхорном и Бе́дард. Их никогда не было много, и им всегда приходилось быть безумно осторожными, но они никогда не сдавались.

Тот факт, что они поверили дневнику Ноулза, когда прочитали его, по-прежнему внушал Шарлиен благоговейный трепет. Интеллектуальная и духовная целостность, необходимая для того, чтобы принять этот одинокий глас несогласия, ошеломляла всякий раз, когда она думала об этом. Она надеялась, что смогла бы сделать то же самое, но в глубине души сомневалась в этом. Поверить в одинокий глас протеста, каким бы страстным он ни был, а не в массовые свидетельства восьми миллионов других Адамов и Ев? Принять слово того, кто умер почти за семьсот лет до рождения самой Шарлиен, а не слово живой, дышащей Церкви Господа Ожидающего? Отвергнуть все до единого убеждения в Божьей воле, которым её саму учили с детства?

Нет. Несмотря на её собственное глубокое разочарование по поводу недостатков Церкви, несмотря на её признание вырождения и продажности людей, которые контролировали эту Церковь, несмотря на её глубоко укоренившуюся убеждённость в том, что Церковь должна быть каким-то невозможным образом очищена от её разложения, она ни разу не усомнилась в фундаментальной, основополагающей «истине», которой её учили о Лангхорне и Бе́дард. И, если быть честной, она никогда бы этого не сделала… если бы не встретила кого-то, кто был мёртв даже дольше, чем Джереми Ноулз.

Мерлин Атравес. Сейджин Мерлин. Самый смертоносный воин в мире, провидец видений, защитник, воспитатель, друг и наставник Кайлеба. Он был всем этим… а также ПИКА — «Персонально-Интегрированным Кибернетическим Аватаром», в котором хранились воспоминания, надежды и мечты молодой женщины, которую когда-то звали Нимуэ Албан.

Мерлин был единственным человеком на планете Сэйфхолд, который знал правду о Земной Федерации и её уничтожении, потому что видел это глазами самой Нимуэ. Потому что сама Нимуэ умерла более девятисот лет назад, сознательно пожертвовав своей жизнью, чтобы эта планета, Сэйфхолд, могла когда-нибудь стать не просто убежищем человечества, но колыбелью его возрождения.

«Нет, я бы никогда не поверила в это без Мерлина, — призналась она. — Я бы хотела, я думаю, но я бы этого не сделала. Несмотря на то, как сильно я люблю Кайлеба, я не думаю, что даже он смог бы убедить меня в этом. Но у меня есть Мерлин. У нас есть. И учитывая это, как я могу не поверить?»

— Я бы хотела, чтобы ты был здесь, Кайлеб, — сказала она задумчиво и услышала тихий смешок в своём ухе.

— Я бы тоже этого хотел, — сказал её муж из их спальни в Черайасе… более чем в шести тысячах миль от неё. — И не только потому, что нам с Эдвирдом будет немного сложно объяснить, где ты находишься, если кто-то случайно заметит, что тебя нет.

Прозрачный наушник, вставленный в её правое ухо, передавал его голос из «скрытого коммуникатора», который она носила на золотой цепочке на шее.

— К счастью, — заметил второй, более глубокий голос, — ты один из самых талантливых… выдумщиков, с которыми я когда-либо сталкивался, Кайлеб.

— Любой дипломат учится лгать с лучшими из них, Мерлин, — ответил император.

— Почему я подозреваю, что ты научился «лгать с лучшими из них», пытаясь объяснить такие мелочи, как разбитые окна, украденные яблоки и все те другие детские шалости, в которых ты, несомненно, был виновен? — спросил Мерлин Атравес из передней кабины скиммера.

— Потому что ты его знаешь? — предположила Шарлиен невинным тоном.

— Возможно, — иронично сказал Мерлин, и Шарлиен хмыкнула.

«Ну, может быть, «коммуникатор» это и есть магия», — подумала она. — «Но если это так, то, по крайней мере, это магия, к которой я начала привыкать. Интересно, смогу ли я когда-нибудь воспринимать это как само собой разумеющееся, как это делает Мерлин?»

Иногда она подозревала, что так и будет; в других случаях она была уверена, что этого никогда не произойдёт. Это было просто слишком чудесно, слишком невозможно. Но были и такие моменты, когда её собственное незнание чудесных игрушек Мерлина на самом деле становилось преимуществом.

Коммуникатор, который она носила на шее, был тому примером. Он был значительно меньше того, который Мерлин первоначально подарил ей, и её губы дрогнули в другой, менее кривой улыбке, когда она задумалась, почему это так. Поначалу ей не приходило в голову, что коммуникаторы могут быть меньше, чем тот, который он ей сначала показал, но по мере того, как она сталкивалась с большим количеством примеров часто невероятно крошечных «технологий», которыми Мерлин делился с ней и Кайлебом, ей пришла в голову мысль.

С самого начала она решила, что поиск способов скрыть такие вещи, как коммуникаторы, должен быть одним из их высших приоритетов. Какими бы маленькими ни были оригинальные портативные устройства, которые дал им Мерлин, они всё ещё выглядели явно — и опасно — инопланетными. Они не принадлежали к доморощенным (и разрешённым) технологиям Сэйфхолда, и любой, кто увидел бы один из них, понял бы это. Маловероятно, что кто-нибудь когда-нибудь увидит один из них, но маловероятно, это не то же самое, что невозможно, и, как указал сам Мерлин, если «Группа Четырёх» когда-либо обнаружит, что их враги действительно занимаются запрещёнными знаниями Шань-вэй, последствия могут быть катастрофическими.

Особенно если они смогут это доказать.

Поэтому она спросила Мерлина, не припрятаны в «Пещере Нимуэ» ещё более компактные, ещё более удобные для сокрытия «коммуникаторы». Их не оказалось, но, когда Мерлин обдумал её вопрос, он понял, что не было никакой внутренней причины, по которой он не мог бы сделать один из них меньше, чем сейчас. Размер большинства существующих устройств был скорее следствием необходимости обеспечить что-то достаточно крупное, чем могла удобно манипулировать человеческая рука, чем следствием каких-либо неизбежных технологических ограничений. Те же самые базовые возможности могли быть предоставлены чем-то гораздо более маленьким, если требования к манипулированию не были существенны. На самом деле, до уничтожения Федерации, существовали хирургически имплантируемые коммуникаторы, которыми военные Терры снабжали свой персонал. Конечно, у него не было ничего подобного, а хирургическая имплантация чего-то, что заставило бы брови любого целителя, обнаружившего такой коммуникатор, навсегда приклеить их к линии роста его волос, в любом случае, скорее всего, была бы плохой идеей. Но если бы он заставил Сыча переделать комм, чтобы он отвечал только на произносимые команды — использовал «голосовую активацию», как он это описал, — даже внешний коммуникатор можно было бы сделать чуть больше, чем последний сустав тоненького большого пальца Шарлиен.

Именно это он и сделал, использовав «производственный блок» в пещере, где Пэй Шань-вэй и коммодор Пэй спрятали ПИКА Нимуэ (и все другие инструменты, которые они оставили Мерлину для использования), чтобы изготовить новые устройства. Затем он использовал тот же самый производственный блок, чтобы спрятать коммуникатор Шарлиен в золотом нагрудном скипетре, который она носила на шее. Кайлеб носил на груди такой скипетр — они были точными копиями, вплоть до печати изготовителя и мельчайших царапинок, она заказала его в качестве подарка по случаю его возвращения из Корисанда — и их нужно было буквально распилить на части, чтобы обнаружить запрещённую технологию, скрытую в их сердцевине.

Пока он занимался этим, он создал ещё одно чудо в виде «контактных линз», которые Шарлиен носила в этот самый момент. Поначалу мысль о том, чтобы действительно вставить что-то в свой собственный глаз — даже что-то такое прозрачное и крошечное, как «контактная линза» — была чем-то большим, чем она была готова принять. Однако Кайлеб был более предприимчив, и его восторг был так велик, что Шарлиен собралась с духом и сделала такой же решительный шаг.

Она была рада, что сделала это, так как крошечные линзы не только исправили лёгкую, но такую раздражающую дальнозоркость, которая прогрессировала в последние пару лет, но и позволили её новому крошечному коммуникатору проецировать изображение непосредственно на линзы. Она могла просматривать передаваемую видеоинформацию, передаваемую ей по комму, без предательской «голограммы», которую создавал первый, более крупный коммуникатор. По факту, она и Кайлеб теперь могли просматривать изображения, получаемые с помощью сети СНАРКов Мерлина — тех «Само-Наводящихся Автономных Разведывательных и Коммуникационных платформ», которые она всё ещё плохо понимала — что на самом деле позволило им помогать Мерлину и искусственному интеллекту под названием Сыч в бесконечной борьбе за то, чтобы справиться со всеми разведывательными материалами, которые предоставляла эта сеть.

Мерлин развил эту идею и предоставил такую же возможность всем остальным, кто был добавлен в то, что Кайлеб назвал «внутренним кругом» — список людей, которые знали всю правду и были допущены к использованию коммуникаторов. К сожалению, их было немного, но список потихоньку рос. В некотором смысле это, конечно, только ещё сильнее расстраивало. Способность оставаться в тесном, мгновенном общении с людьми буквально за тысячи миль — не говоря уже об общении с Сычём или способности самостоятельно просматривать «видения» Мерлина — была преимуществом, важность которого было буквально невозможно переоценить. В то же время это была вещь, которую нужно было использовать с чрезвычайной осторожностью. Например, они не могли позволить, чтобы слишком много остающихся в неведении людей начали задаваться вопросом, как именно им удалось так идеально координировать действия на таких огромных расстояниях. И, в некотором смысле, возможность поговорить с некоторыми из их ближайших союзников только сделала их неспособность сделать то же самое со всеми остальными ещё более обидной.

Однако…

«Прекрати это, Шарли!» — строго сказала она себе. — «Ты нарочно позволяешь своим мыслям блуждать, и ты это знаешь».

Что, как она признала, вероятно, было не слишком удивительно, учитывая обстоятельства.

Она посмотрела вперёд и увидела огромный изгиб Сэйфхолда, простиравшийся перед ними. Она поняла, что становится светлее, и почувствовала новый прилив благоговейного восторга, так как поняла, что они действительно догоняют тот день, который Чизхольм уже оставил так далеко позади.

— Сколько ещё до твоей пещеры, Мерлин? — спросила она и услышала его тихий, весёлый смешок в коммуникаторе. Очевидно, ей не удалось произнести это так небрежно, как бы она хотела.

— Около двадцати пяти минут, Ваше Величество, — ответил он. — Примерно чуть больше семидесяти пяти сотен миль.

.II.

Пещера Нимуэ, Горы Света, Храмовые Земли.

Шарлиен знала, что разинула рот, как ребёнок, впервые наблюдающий за иллюзиями фокусника, но ничего не могла с собой поделать. Если уж на то пошло, её это даже не особенно волновало, поскольку она, затаив дыхание, с неподдельным восторгом наблюдала, как Мерлин снижает разведывательный скиммер в более плотный воздух и яркий дневной свет Гор Света.

«Более плотный воздух, да уж! — Она фыркнула от собственной мысли. — Ты всё ещё достаточно высоко, чтобы потерять сознание почти мгновенно — не говоря уже о том, что замёрзнуть до смерти почти так же быстро — если бы ты не была заперта внутри скиммера Мерлина, глупая ты дурочка!»

Горные пики, тянущиеся к ним, были увенчаны толстыми, вечными покровами снега. В этих широтах уже наступила глубокая зима, но она подумала, что эти горы были бы покрыты снегом в любое время года, и, содрогаясь внутри, подстроила воспроизводящий дисплей, через который она смотрела на их мрачные, ледяные вершины и ледники, медленно стекающие по их склонам, и наблюдала, как в разрежённых ветрах кружатся снежинки, сверкая в ярком солнечном свете.

Это был первый раз, когда она попала на материк Восточный Хевен. На самом деле, это был первый раз, когда она вообще попала на какой-либо материк. Она всегда намеревалась совершить паломничество в Зион и Храм, как предписывало Писание всем детям Божьим, но у неё всё время было слишком обязанностей, слишком много решений, которые нужно было принять. Слишком много политических кризисов, с которыми нужно было разбираться первой истинно правящей королеве в истории Чизхольма.

«И последнее, что мне сейчас нужно — это совершить какие-нибудь «паломничество» в Храм, не так ли? — подумала она с горечью. — Почему-то я не думаю, что мне бы понравилось приветствие Инквизиции. С другой стороны, Викарий Жаспер, приближается день, когда многие черисийцы отправятся в Зион, вне зависимости от того, хочет Инквизиция видеть нас там или нет».

— Ты уверен, что нас никто не увидит, Мерлин? — спросила она, взглянув на дополнительный дисплей, на котором было видно лицо Мерлина.

— Уверен, Ваше Величество, — ответил Мерлин, ободряюще улыбаясь ей в ответ с того же дисплея. — На самом деле здесь никто не живёт, даже летом, а СНАРКи держат всю территорию под наблюдением. Поверьте мне, там внизу никого нет. И даже если бы они были, у меня скиммер полностью в режиме скрытности. Со стороны кажется, что мы невидимы.

— Я не собираюсь колебаться, — сказала она наполовину извиняющимся тоном.

— Ваше Величество — Шарлиен — вы справляетесь намного лучше, чем, как я думаю, справился бы я, если бы мы поменялись местами, — заверил он её.

— Я почему-то сомневаюсь в этом, — сухо сказала она. — Возможно, просто потому, что я научилась притворяться лучше, чем ты думаешь. Я думаю, это приходит, когда становишься королевой. Марек всегда говорил мне, что жизненно важно убедить людей, что ты спокоен и ответственен, независимо от того, насколько ты на самом деле напуган.

— Отец всегда говорил мне то же самое, — согласился Кайлеб ей на ухо, и она услышала в его голосе более резкую нотку зависти. Она знала, что он наблюдает за изображениями, передаваемыми со скиммера, но она также знала, что это не то же самое, что быть в нём на самом деле.

«И я, наверное, единственный человек, который хотел бы, чтобы он был здесь больше, чем он!»

Она подавила нервный смешок при этой мысли.

— В любом случае, это не займёт много времени, — заверил её Мерлин. — Смотрите.

— Смотреть на ч…? — начала Шарлиен, затем замерла с широко раскрытыми глазами, так как Мерлин влетел прямо в отвесную вертикальную каменную стену.

На самом деле, как понял уголок её мозга, они двигались не так уж быстро. Во всяком случае, конечно, не по сравнению со скоростью их полёта сюда! Но достаточно быстро, чтобы её сердце подскочило к горлу. Она почувствовала, что бесполезно напряглась в ожидании удара, а затем резко выдохнула, когда портал буквально распахнулся перед ними.

— Мерлин!

— Извините.

В глубоком голосе звучало искреннее извинение… но также в нём была и несомненная нотка веселья, и Шарлиен сделала себе мысленную заметку выяснить, можно ли задушить ПИКА. И, если уж на то пошло, задушить своего невыносимого неотёсанного мужа, подумала она, слушая, как он смеётся в коммуникаторе.

— Я полагаю, ты думаешь, что это было удивительно забавно, не так ли, Кайлеб? — спросила она опасно приветливым тоном, когда скиммер пронёсся по центру огромного, идеально круглого, ярко освещённого туннеля.

— Ах, нет. Нет, на самом деле нет, — мгновенно ответил император, в очередной раз демонстрируя свою проницательность тактика.

— Хорошо, — сказала она ему. — Что же касается тебя, Мерлин Атравес…!

— Я знаю, что вы заставите меня заплатить за это, — сказал он ей. — Но… оно того стоило.

Кайлеб снова рассмеялся, и на этот раз Шарлиен обнаружила, что у неё нет другого выбора, кроме как присоединиться к нему. Её пульс снова замедлился до нормального, и она покачала головой, так как туннель всё тянулся и тянулся перед ними. Теперь они двигались достаточно медленно, чтобы она могла видеть, что каменные стены вокруг них были гладкими и отполированными, почти как зеркала, отражающие невероятно яркое свечение бесконечной линии потолочных ламп, бегущей по центру изогнутого потолка. Здесь было достаточно места, чтобы по меньшей мере полдюжины летательных аппаратов размером со скиммер могли пройти через него в ряд, и она обнаружила, что чувствует себя очень маленькой — почти крошечной — пока они плыли по нему дальше.

— Насколько далеко он уходит вниз? — спросила она.

— Ну, пещера находится под горой Олимп, — сказал ей Мерлин. — В данный момент мы всё ещё находимся примерно в двух милях от самой горы, приближаясь с севера. И когда мы доберёмся туда, мы будем на глубине чуть больше двенадцати тысяч метров — примерно семи с половиной миль.

— Семь с половиной миль? — очень осторожно повторила Шарлиен, и Мерлин хмыкнул. Она заметила, что в этом звуке было не очень много искреннего юмора, и удивилась, почему.

— Ну, это в семи с половиной милях ниже вершины, а не ниже уровня моря, — указал он прежде, чем ей пришла в голову причина боли, омрачившей его хмыканье. — Тем не менее, я полагаю, что это вполне себе достаточно глубоко. — Она почувствовала, как он пожал плечами. — Коммодор Пэй и Шань-вэй хотели убедиться, что никто не наткнётся на меня до того, как я проснусь.

Шарлиен начала было отвечать, но одёрнула себя, внезапно поняв причину боли в его голосе. Иногда ей было трудно вспомнить, что люди, которые были мертвы, если говорить с её точки зрения, большую часть тысячелетия, по мнению человека, который когда-то был Нимуэ Албан, умерли всего несколько лет назад.

— В любом случае, — продолжил Мерлин через мгновение, чей тон намеренно стал живее, — после того, как они спрятали меня, они наполнили весь комплекс инертной атмосферой. А это значит, что на самом деле здесь не было ничего, чем смог бы дышать человек из плоти и крови. Но Сыч включил и контролирует климатическую установку, так что, когда мы туда доберёмся, там будет много воздуха.

— Какое облегчение, — сухо сказал Шарлиен, задаваясь вопросом, что же именно такое «инертная атмосфера».

— Стараемся угодить, Ваше Величество, — заверил её Мерлин. — И кстати о том, когда мы доберёмся туда…

Пока он говорил это, разведывательный скиммер выскользнул из туннеля в гораздо более просторную полость, и Шарлиен резко вдохнула, когда на потолке зажглось ещё больше ламп, осветив огромную пещеру в форме сплющенной полусферы. Её стены изгибались вверх и внутрь, гладкие, как и туннель, соединяясь с такой же гладкой плоской крышей в добрых двухстах футах над головой. Тем не менее, какой бы высокой она ни была, в ширину она была намного, намного больше, и когда скиммер вплыл в неё, она поняла, что огромный, ровный, как мостовая пол был заставлен десятками устройств и машин, которые выглядели по меньшей мере так же чудесно, как и сам разведывательный скиммер. Скиммер грациозно скользил вперёд ещё несколько мгновений, затем плавно опустился на посадочную площадку рядом с ещё одним таким же скиммером, расположенным с подветренной стороны другого, гораздо более крупного летательного аппарата какого-то другого типа. Они приземлились под оконечностью огромного, затмевающего их собственный аппарат крыла, и, когда Шарлиен посмотрела на потолок, она поняла, что пещера была по меньшей мере в тысячу ярдов в поперечнике.

— Бог мой, — услышала она своё бормотание.

— Что это за штука, Мерлин? — спросил Кайлеб через коммуникатор, и она услышала ещё и удивление в его голосе.

— Какая «штука»? — спросил Мерлин.

— Та штука, рядом с которой ты только что приземлился!

— А. — Мерлин пожал плечами. — Это то, что мы называем «штурмовой шаттл», — сказал он. — Думайте об этом как об одном из десантных кораблей, которые мы перебросили в Корисанд, но предназначенный для перемещения солдат с орбиты на поверхность планеты.

— И как много солдат он может вместить? — Голос Кайлеба внезапно стал более сосредоточенным, более расчётливым, и изображения Мерлина и Шарлиен посмотрели друг на друга с одинаковыми улыбками, так как включились милитаристские инстинкты императора.

— Всего пару сотен, — ответил Мерлин нарочито небрежным тоном.

— Всего пару сотен, да? — иронично повторил Кайлеб.

— Более или менее, — согласился Мерлин, и Шарлиен выпрямился, когда открылись двойной фонарь скиммера.

Её окутал прохладный воздух, пахнущий свежестью, но с едва уловимым привкусом камня, после чего Мерлин выбрался на самостоятельно выдвинувшейся забортный трап и протянул ей руку.

Она взяла его за руку и позволила ему повести её вниз по трапу, хотя вряд ли была настолько старой и немощной — или беременной — чтобы нуждаться в помощи. С другой стороны, она поняла, что, возможно, ей действительно нужна небольшая помощь. Она была так занята, разглядывая все чудеса вокруг себя, что не даже осознала, что достигла нижней ступеньки лестницы, пока её ищущие пальцы не ударились о твёрдую землю вместо того, чтобы найти следующую ступеньку, и она споткнулась, практически упав, однако эта рука без усилий подняла её обратно.

Она заставила себя встряхнуться, а затем улыбнулась Мерлину.

— Я впечатлена, — сказала она.

— О, вы ещё ничего такого не видели, — заверил он её.

* * *

— … а это медицинский блок, — сказал Мерлин Шарлиен спустя добрую часть часа.

Не сказать, что у них было неограниченное количество времени, но он намеренно потратил достаточно времени, чтобы позволить ей немного успокоиться. Её способность справляться с происходящими с ней чудесами одновременно впечатлила и удивила его, хотя, вероятно, этого не должно было быть. Он уже знал, что она была одной из самых умных и решительных людей, которых он когда-либо встречал. Тем не менее, всё это должно было быть чем-то большим, чем незначительный шок для нервной системы, как бы хорошо она ни была подготовлена, и у них было достаточно времени, чтобы позволить ей восстановить душевное равновесие, прежде чем она предстанет перед экзаменом, для которого она должна была всего-то облететь вокруг половины планеты.

— Я понимаю, — сказала она теперь, склонив голову набок, чтобы рассмотреть блестящие изгибы диагностических приборов над удобной, мягкой и чем-то похожей на кресло кушеткой. Возможно, в этих двух словах и была едва заметная дрожь, но даже со слухом ПИКА Мерлин не стал бы в этом клясться. Она несколько мгновений смотрела на устройство, скрестив руки на груди, нежно потирая ладонями предплечья, словно от лёгкого озноба, а затем кривовато улыбнулась ему.

— Почему-то это не похоже ни на один кабинет целителя, который я когда-либо посещала, — заметила она.

— Я знаю. — Мерлин сочувственно улыбнулся. — Впрочем, я обещаю, что доктор «внутри». — Он слегка повысил голос. — Сыч?

— Да, лейтенант-коммандер Албан.

Шарлиен узнала голос ИИ — «искусственного интеллекта» — которого Мерлин назвал «Сычом». Теперь она довольно часто слышала этот голос в наушнике своего коммуникатора. Она даже обсудила кое-что с его владельцами… и по ходу дела обнаружила, что Мерлин был прав насчёт того, насколько Сыч прямолинеен и лишён воображения. Он всё ещё казался Шарлиен достаточно чудесным, но мог быть немного медлительным. И всё же это был первый раз, когда она услышала этот голос, обращающийся к ней прямо из воздуха, и потому быстро огляделась. Почти, подумала она мгновение спустя, так как всё-таки ожидала увидеть, как какой-нибудь маленький высохший учёный выскочит из какого-нибудь шкафа.

Эта мысль заставила её улыбнуться, и она покачала головой, глядя на Мерлина.

— Привет, Сыч, — произнесла она вслух.

— Доброе утро, Ваше Величество, — ответил компьютер. — Добро пожаловать.

Шарлиен увидела, как одна бровь Мерлина приподнялась при последнем слове, и задалась было вопросом почему это случилось, но в данный момент у неё были другие мысли.

— Я надеюсь, ты не обидишься, если я покажусь тебе немного… обеспокоенной, Сыч, — сказала она. — Я имею в виду, я ни на минуту не сомневаюсь в твоей компетентности, но всё это для меня ново.

— Как и для меня, Ваше Величество, — ответил компьютер, и Шарлиен фыркнул. Было очень обнадёживающе для её «целителя», говорить ей такое в такой момент!

— Сыч, возможно, никогда лично не делал этого раньше, — вставил Мерлин, бросив угрожающий взгляд на крошечный светящийся огонёк, который, как внезапно поняла Шарлиен, вероятно, указывал на местоположение визуального датчика Сыча. — Но это потому, что он в основном тактический компьютер. Пока он не стал моим библиотекарем, он отвечал за оружие, а не за проблемы со здоровьем. Медицинский компьютер, который на самом деле будет проводить обследование, делал это сотни раз, прежде чем коммодор и доктор Пей сняли его с транспорта и установили здесь. Всё, что сделает Сыч — это скажет ему, чтобы он начинал.

— Понятно. — Шарлиен серьёзно посмотрела на Мерлина, борясь с желанием улыбнуться его очевидному раздражению ИИ. — Но сколько практики у него было с тех пор? — спросила она, намеренно придав своему голосу нотку беспокойства.

— Ну, если говорить о беременности, то не так уж много, — признался Мерлин. — «Похоже против своей воли», — подумала она и посмотрела на него так обеспокоенно, как только могла. — Тем не менее, он полностью готов к этой работе, — успокаивающе продолжил ПИКА. — И у него уже есть файл с вашей медицинской картой.

— В самом деле? — Шарлиен моргнула. — Как это произошло? — спросила она, прищурив глаза, так как в ней проснулось живое любопытство и отвлекло её от поддразнивания Мерлина дабы поквитаться с ним за трюк с утёсом.

— Ой. — Мгновение Мерлин выглядел озадаченным. Затем он встряхнулся. — Э-э, ну, вообще-то, — сказал он, — я должен был дать ему ваш полный профиль. Однажды ночью я воспользовался одним из удалённых диагностических устройств. Когда вы спали, — добавил он.

— Когда я спала? — Она посмотрела на него так, как смотрят няни на маленьких детей, которые настаивают, что они определённо ничего не знают ни о каком пропавшем печенье. Нет, мэм! Не знаю! — А зачем вы это сделали, сейджин Мерлин? — довольно резко спросила она. — Я имею в виду, не говоря об этом мне.

— Ну, в то время Братство всё ещё было не согласно с тем, что вам можно рассказать о Дневнике, — сказал Мерлин. — Это означает, что я не мог вам этого объяснить.

— Это означает, что тогда ты не мог мне этого объяснить, — неумолимо заметила она. — Здесь ни слова не говорится о том, почему ты не мог объяснить мне это с тех пор. Это также не отвечает на действительно важный вопрос. Это был бы вопрос о том, почему ты вообще это сделал.

Мерлин долго смотрел на неё, потом покачал головой. — «Я знал, что этот момент наступит, — напомнил он себе. — И я действительно не ожидал, что она будет слишком расстроена из-за него…»

«Конечно, ты не ждал, — сухо подумал он. — Вот почему ты так отчаянно спешил выложить всё начистоту, не так ли, сейджин Мерлин? И почему, чёрт возьми, Сыч должен был вдруг начать проявлять спонтанные автономные реакции прямо в эту минуту? Если бы он просто держал свой проклятый рот на замке, как обычно…»

— Хорошо, — вздохнул он. — Причина, по которой я дал медицинскому компьютеру ваши записи — и твои, кстати, тоже, Кайлеб, — добавил он императору, который, как он знал, слушал их из Черайаса, — заключается в том, чтобы он мог произвести для вас обоих стандартных наноботов.

— Наноботов? — повторил Кайлеб по комму, очень тщательно выговаривая слово, и Мерлин кивнул.

— Да. Нанотехнология состоит из очень, очень крошечных машин — настолько крошечных, что вы не могли бы их увидеть даже с помощью самого мощного увеличительного стекла, которое смог бы сделать любой сэйфхолдийский оптик. В данном случае это медицинские машины, предназначенные для работы внутри человеческого тела, чтобы поддерживать его здоровым.

— Внутри нас есть машины? — Шарлиен знала, что эта мысль немного потрясла её, но это было достаточно справедливо. Она была потрясена. И даже не совсем немного, если она собиралась быть честной в этом вопросе.

— Да. Но они такие крошечные, что никто никогда не поймёт, что они там есть, — поспешно заверил её Мерлин. — И они ни в коем случае не причинят вам вреда — или кому-либо ещё!

— Должен ли я предположить из того, что ты только что сказал, что ты поместили эти… машины внутрь нас обоих? — спросил Кайлеб, и в этом вопросе была еле различимая, но несомненная суровость.

— Да, — снова сказал Мерлин, расправляя плечи. — Ты и твой отец оба отправлялись на войну, Кайлеб, и я нуждался в вас обоих. — Его лицо посуровело, а голос стал жёстче, твёрже. — Я всё равно потерял твоего отца, — скрипучим голосом сказал он, даже сейчас не в силах полностью простить себя за это, — и в моих планах нет потерять ещё и тебя. Точно не от того, чему я могу помешать! Поэтому я ввёл тебе стандартный наноботов Федерации, пока ты спал. И я сделал то же самое с Шарлиен после того, как она приехала в Теллесберг. И, — он снова пожал плечами, — если пришло время признаваться, я полагаю, что должен признаться, что проделал тоже самое с Мейкелом, Домиником и… некоторыми другими.

— Но… почему? — спросила Шарлиен.

— Потому что это убережёт вас от болезней.

— От каких болезней? — спросил Кайлеб.

— От любых, — просто ответил Мерлин.

— Что? — Шарлиен снова моргнула, глядя на него. Конечно же, он не имел в виду…

— От каких угодно, — повторил Мерлин. — У вас никогда больше не будет рака, или пневмонии, или даже простуды. А если вы будете ранены, это поможет вам быстрее выздороветь. На самом деле, намного быстрее. На самом деле, это была одна из причин, по которой я колебался вводить ли их. Если лекарь случайно заметит, как быстро один из вас восстанавливается после пореза или сломанной кости, это может привести к… вопросам.

— Подожди минутку, — сказал Кайлеб. — Просто подожди минутку. Ты хочешь сказать, что никто из нас больше никогда не заболеет? Никогда?

— Вот именно. — Мерлин снова вздохнул. — У меня нет лекарств против старения, в дополнение к этому, даже если бы мы, вообще говоря, осмелились использовать их, но это, по крайней мере, я мог сделать. И вы оба были слишком важны для того, чего мы пытаемся достичь, чтобы я этого не сделал. — Он покачал головой, и выражение его лица всё ещё было жёстким, как будто было выковано из старого железа. — Я не могу уберечь тебя или Шарли от гибели в результате несчастного случая, Кайлеб, и у нас уже есть достаточно доказательств, что я не могу гарантировать, что тебя не убьют в какой-нибудь глупой битве. Но будь я проклят, если потеряю кого-нибудь из вас за минуту до того, как мне придётся вами заняться, из-за чего-то такого же глупого, как долбанный микроб!

Шарлиен почувствовала, как выражение её лица смягчилось, когда она распознала грубую, искреннюю эмоцию, стоящую за этим ответом. Она по-прежнему не была до конца уверена, что такое «микроб», хотя думала, что у неё есть довольно хорошая идея на этот счёт. Но на самом деле дело было не в этом, и она это знала. Нет, дело было в том, что Мерлин Атравес всё ещё был и Нимуэ Албан, и что Нимуэ потеряла всю свою вселенную девятьсот лет назад. Точно так же, как Мерлин Атравес знал, что он тоже потеряет всю свою вселенную — или, по крайней мере, всех людей в ней, которые имели для него значение. Она и раньше пыталась (и, как она знала, безуспешно) представить, на что это должно быть похоже, каково это, когда кто-то, кто так явно и глубоко любил друзей, которых он знал, понимает, что в конечном счёте они все умрут и оставят его позади. Теперь, когда она смотрела в эти сапфировые глаза — и это были глаза, чёрт возьми, а не кусочки стекла, металла и «технологии»! — она знала, что, как бы ни были важны она и Кайлеб для великой задачи Мерлина здесь, на Сэйфхолде, это была только часть — и не самая большая — его истинной мотивации.

В могильном безмолвии «Пещеры Нимуэ» повисла тишина, а затем Шарлиен Армак протянула руку. Она мягко коснулась предплечья ПИКА, в котором жила её подруга. И она улыбнулась.

— Я надеюсь, доктор, вы не обидитесь, если я укажу, что здесь немного прохладно — даже для чизхольмской девушки — чтобы снимать с себя одежду.

— О, в этом нет необходимости, — заверил её Мерлин с ответной улыбкой, чьи голубые глаза смягчились, когда он понял преднамеренную смену темы. Или, по крайней мере, смещение акцента. Он на мгновение легонько положил ладонь на тонкую руку, лежащую на его руке, затем махнул той же рукой в сторону ожидающего смотрового кресла. — Просто растянитесь на кушетке, вот здесь. Сыч будет заниматься всем оттуда.

Шарлиен снова посмотрела на приподнятое кресло и пожала плечами, и он снова протянул ту же руку. Она взяла её, взобралась на ступеньку рядом с креслом и села. Поверхность смотровой кушетки задвигалась под ней, приспосабливаясь к форме её тела, но она восприняла это спокойно. В конце концов, она уже испытывала то же самое ощущение с пилотским креслом разведывательного скиммера.

— Мне просто лечь здесь? И всё?

— И всё, — подтвердил Мерлин.

Она пристально смотрела на него ещё примерно пару секунд, затем глубоко вздохнула и откинулась на спинку кушетки.

— Просто лежите и расслабьтесь, — подбодрил её Мерлин, и её брови поднялись, так как голос сейджина изменился. Его глубокий мужской тембр стал выше, перейдя в хриплое контральто, которого Шарлиен никогда раньше не слышала. Каким-то образом он остался узнаваемым голосом Мерлина, но императрица внезапно поняла, что на самом деле она впервые слышит Нимуэ Албан, а не Мерлина Атравеса.

Она повернула голову, глядя на него, и он улыбнулся. Это была нежная, странно грустная улыбка, и она склонила голову набок, вопросительно глядя на него.

— Я уже давно не был Нимуэ, Шарлиен, — сказало это контральто, — и мне пришло в голову, что в данных обстоятельствах тебе может быть немного комфортнее с ней, чем с Мерлином. Кроме того, ты здесь для того, что Нимуэ всегда хотела испытать. Дети — младенцы… Они не были чем-то, что ответственные люди приносили в мир, когда она была жива. В любом случае, не тогда, когда все узнали, что Гбаба собираются убить нас всех.

Шарлиен протянула руку и снова нежно положила ладонь на предплечье Мерлина/Нимуэ, когда увидела печаль, скрывающуюся за этой улыбкой.

— Я всегда знала, что у меня никогда не будет ребёнка, — тихо сказала Нимуэ из-за лица и усов Мерлина. Это была самая странная вещь, которую Шарлиен когда-либо видела, но в ней также была странная, совершенная «правильность».

— Я знала, что со мной этого никогда не случится. Но я никогда не думала, никогда не представляла, что буду стоять здесь сегодня, наблюдая за кем-то, кто собирается стать матерью. — Нимуэ грустно рассмеялась. — Это иронично, не так ли? Я всегда ожидала, что умру молодой. Теперь мне девятьсот лет, и — кто знает? — я могла бы пробыть здесь ещё девятьсот. И у меня всё равно никогда не будет собственного ребёнка.

— О, он у тебя будет, — тихо сказала Шарлиен. — Этот ребёнок твой, Мерлин… Нимуэ. Этот ребёнок будет жить, вырастет только благодаря тебе. Мы с Кайлебом никогда бы не встретились без тебя. Без тебя я бы умерла в Святой Агте. Без тебя Черис стала бы сожжёнными и уничтоженными руинами. «Группа Четырёх» победила бы — Лангхорн победил бы… без тебя. В Писании говорится, что ребёнок — это больше, чем просто плоть от плоти своих родителей, а тот факт, что оно лжёт о стольких других вещах, не означает, что оно лжёт обо всём. Что бы ни случилось, мы с Кайлебом всегда будем помнить, всегда знать, что это ребёнок, которого мы делим с тобой, а также друг с другом. И я клянусь тебе, Нимуэ, — карие глаза глубоко заглянули в сапфирово-голубые глаза, ища за ними молодую женщину, умершую столетия назад, — что однажды, доживём ли мы с Кайлебом до этого или нет, весь мир тоже узнает об этом.

Они смотрели друг на друга несколько долгих, молчаливых мгновений, а затем Мерлин снова улыбнулся. В этой улыбке всё ещё была печаль, но было и нечто большее, похожее на нежность, и жилистые пальцы воина погладили тонкую женскую руку на его облачённом в кольчугу предплечье.

— Ну, в таком случае, почему бы нам не продолжить и не покончить с этим?

.III.

Замок Мейрвин, Город Серабор, Баронство Ларчрос, Княжество Корисанд

«Чёрт возьми, здесь достаточно холодно, чтобы отморозить яйца горной хлещущей ящерице», — подумал Саламн Трейгейр, граф Штормовой Крепости, слезая наконец с седла.

В Корисанде октябрь был летним, а не зимним месяцем, но никто не смог бы доказать этого по холодному, ледяному дождю, барабанящему по улицам и крышам Серабора. Тому самому ледяному горному дождю, который барабанил по нему и его спутникам весь прошедший день. Не то чтобы Штормовая Крепость был незнаком с местной погодой. Его собственное графство находилось к северо-востоку от Ларчроса, и он был довольно частым гостем здесь на протяжении многих лет. Более того, зубцеобразные Горы Мартака образовывали границу между Ларчросом и графством Скалистых Холмов. Несмотря на то, что экватор проходил прямо через северную часть Мартака, на их самых высоких вершинах почти круглый год лежал снег, а Горы Баркора, в предгорьях которых приютился Серабор, были ещё выше.

«Полагаю, всё-таки сейчас не настолько холодно, чтобы кого-то заморозить», — неохотно признал он, потянувшись назад, чтобы помассировать задницу, в то время как остальная часть их многочисленной группы слуг, компаньонов и охранников спешивалась вокруг него. — «Хотя, чёрт возьми, ощущается именно так!»

— Добро пожаловать в Замок Мейрвин, милорд, — произнёс чей-то голос, и Штормовая Крепость повернулся к говорившему. Ражир Мейрвин, барон Ларчрос, был таким же мокрым — и выглядел почти таким же несчастным — как чувствовал себя Штормовая Крепость, но ему всё-таки удалось улыбнуться. — Если вы не слишком основательно замёрзли, я полагаю, что огонь и горячий шоколад — или, может быть, даже что-нибудь покрепче — ждут нас.

— В данный момент, это звучит как самая лучшая идея, которую я слышал за весь день, Ражир! — сказал Штормовая Крепость, тоже улыбнувшись.

— Тогда давайте пойдём поищем всё это, — предложил Ларчрос и взмахом руки предложил Штормовой Крепости сопровождать его, в то время как умелые конюхи уводили их лошадей.

Граф кивнул, и они вдвоём вышли из вымощенного кирпичом конного двора, пересекли главный двор замка и поднялись по ступеням к массивной, старомодной центральной башне. Замку Мейрвин было намного более трёх столетий, и, несмотря на расширенные окна с множеством стёкол, которые заменили большую часть верхних бойниц башни, старая крепость выглядела на свой возраст. Лично Штормовая Крепость предпочитал свою собственную, гораздо более новую резиденцию в городе Телифа, откуда открывался вид на сверкающие голубые воды Бухты Телиф. Во всяком случае, он определённо предпочитал пейзаж. Узкие извилистые улочки Серабора, какими бы живописными они ни были, были далеки от широких прямых проспектов Телифы. Но это было потому, что Серабор находился на вершине «холма», который, вероятно, можно было бы назвать горой где угодно, только не в Баркорах. Почти вся последняя миля до городских ворот представляла собой непрерывный подъём в гору, который был чистым, неочищенным страданием для их лошадей, а сам замок венчал цельную гранитную глыбу, вокруг которой так давно был построен Серабор.

«И всё же, — подумал Штормовая Крепость, — тот, кто выбрал это место для строительства замка, знал, что делал. Просто добраться до него может стать невыносимой болью в заднице. А уж штурмовать это место на самом деле было бы даже намного хуже!»

Это не было тем соображением, на которое он потратил бы много времени всего три месяца назад; однако в данный момент оно занимало большое место в его мыслях.

Они поднялись по ступенькам и вошли в главный зал замка. Леди Ларчрос ждала их там, приветливо улыбаясь, и Штормовая Крепость с радостью увидел, что она действительно держит в каждой руке по дымящейся чашке горячего шоколада.

— С возвращением! — сказала Рейченда Мейрвин, улыбаясь мужу, а затем переключила своё внимание на Штормовую Крепость. — И вдвойне добро пожаловать гостю, милорд! Дозорные предупредили меня, что вы подъезжаете, и, учитывая погоду, я была уверена, что вы оба оцените это.

Она протянула дымящиеся чашки, и Штормовая Крепость, широко улыбнувшись, обхватил обеими замёрзшими руками желанное тепло.

— Вы лучшая хозяйка среди всех хозяек, леди Рейченда, — сказал он, затем поднял чашку и с благодарностью сделал глоток. Казалось, тепло разлилось по нему, и он блаженно вздохнул. — Лангхорн вознаградит вас на Небесах, — заверил он её.

— Может и так, милорд. — Её голос и выражение лица стали серьёзными. — Однако надо надеяться, что это произойдёт за нечто большее, чем простая чашка шоколада.

— Да будет так, действительно, — пробормотал он, спокойно встретившись с ней взглядом. Очевидно, она пользовалась доверием своего мужа даже больше, чем предполагал Штормовая Крепость.

«Что ж, ты уже много лет знаешь, что он в ней души не чает, — напомнил он себе. — И женщина она или нет, она одна из самых умных людей, которых ты знаешь, если подумать. Даже если бы он не сказал ей ни слова, она бы достаточно скоро догадалась, что происходит».

— Между тем, — продолжила она, — я приготовила горячие ванны для вас обоих. Мейра, — она кивнула одной из служанок, маячивших на заднем плане, — покажет вам вашу комнату, милорд. Я полагаю, есть большая вероятность, что ваш багаж, как минимум, слегка отсырел, учитывая погоду. Но я думаю, ваши с Ражиром размеры почти совпадают, и я выбрала для вас кое-что из его одежды. Я прикажу послать к вам вашего камердинера, как только он придёт с конюшни. А сейчас, пожалуйста, идите отмокать, прогоните холод из своих костей!

Примерно через час, чувствуя себя почти греховно согретым и довольным, Штормовая Крепость обнаружил, что сидит в богато обитом кресле в комнате, которую Ларчрос использовал в качестве своего кабинета. Писаря барона нигде не было видно, но отец Эйрвейн Яир, капеллан и исповедник Ларчроса, сидел в чуть более простом кресле по другую сторону камина. Дождь барабанил в окна и музыкально булькал в водосточных желобах и водосточных трубах, в неглубокой решётке огонь тихо облизывал угли, на мраморной каминной полке над камином блестел декоративный хрусталь, и у всех троих около локтей стояли бокалы с бренди. Это была самая мирная и гостеприимная сцена, какую только мог бы себе представить Штормовая Крепость, но, когда Яира посмотрел на Ларчроса, выражение его лица было встревоженным.

— Значит, предатели действительно решили капитулировать перед Кайлебом, милорд? — Голос священника звучал так, словно даже сейчас ему было трудно в это поверить.

— Справедливости ради, отче, — сказал Штормовая Крепость, прежде чем барон успел заговорить, — у Регентского Совета не было особого выбора. Поскольку князь Гектор и его сын мертвы, Дейвин покинул княжество, а Кайлеб осадил столицу, их единственными реальными вариантами были сдача или жизнь в осаде, которая могла закончиться только одним результатом.

— Что верно, то верно, Саламн, — голос Ларчроса был значительно жёстче, чем у графа, — но есть разница между тактическим решением сдать город и тем, что отец Эйрвейн так метко назвал «капитуляцией».

— Тут я не могу с вами спорить, — признался Штормовая Крепость, и тон его голоса помрачнел. — Имейте в виду, я действительно думаю, что в аргументах Каменной Наковальни есть некоторый смысл. Без армии, оставшейся на поле боя, с нашим флотом, запертым в портах, и с Кайлебом, способным ввести ещё больше войск, когда у него возникнет такое желание, что мы должны были сделать, чтобы помешать ему делать всё, что он захочет? У него уже есть тысячи людей в Княжестве, а он ещё даже не начал развёртывать здесь Чизхольмские войска, так что каждый солдат армии Шарлиен — я мог бы добавить, значительно большей и даже более профессиональной армии, чем та, которую он уже привёл с собой — всё ещё у него в резерве. С другой стороны, у меня во всей моей гвардии меньше восьмидесяти оруженосцев. Сколько их у вас?

Ларчрос заворчал, но не мог оспорить точку зрения графа. Князю Фронцу, отцу князя Гектора, потребовалось почти двадцать лет, чтобы завершить процесс, в ходе которого его дворяне лишились своих феодальных рекрутов, но в конце концов он справился с этим. И, по правде говоря, Штормовая Крепость и большинство его собратьев-аристократов увидели мудрость его политики — по крайней мере, постфактум. В конце концов, Королевская Армия, с её ядром из профессиональных, служащих на постоянной основе солдат, в любом случае превратила бы в фарш любых рекрутов, которые любой из них (или даже союз нескольких из них) мог бы выставить против неё. Никто из них не мог позволить себе содержать силы, которые могли бы это изменить, даже если предположить, что Фронц был готов позволить им попробовать. А он был не готов. Он высказал это довольно твёрдо, и простая правда заключалась в том, что большинство его вельмож были так же счастливы избежать случайного братоубийства, которое с мрачной предсказуемостью разрушало части Корисанда при отце и деде Фронца. По крайней мере, таким образом каждый из них был избавлен от расходов на содержание своих личных войск, в то время как Армия следила за тем, чтобы никто из его товарищей не был в состоянии угрожать ему.

К сожалению, данная политика князя Фронца вышла боком в полном смысле этого слова.

— Самой большой силой, которой может командовать любой из нас — даже такой, как один из герцогов — едва хватает, чтобы поддерживать мир на его собственных землях, и ни у кого из нас нет нового оружия, — безжалостно указал граф. — Не хотите же вы попытаться противостоять батальону или двум черисийских морских пехотинцев с их проклятыми ружьями и артиллерией с тем, что есть?

На мгновение воцарилась тишина, достаточно глубокая, чтобы все они услышали стук непрекращающегося дождя, барабанящего по окнам залы. Затем Ларчрос покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Или… по крайней мере, пока нет.

— Точно, — очень-очень тихо сказал Штормовая Крепость, и они с бароном посмотрели друг на друга.

Не то чтобы они не обсуждали ситуацию подробно во время бесконечной поездки из Черайаса в Серабор. Они должны были быть, по крайней мере, немного осмотрительными, так как никто не мог сказать, какая пара ушей, даже среди их собственных слуг, могла бы захотеть выслужиться перед черисийскими оккупантами, разнося сплетни. Но они знали друг друга очень давно. Ни у одного из них не осталось никаких сомнений относительно позиции, которую занимал другой. С другой стороны…

— С этим делом нужно обращаться осторожно, — мягко заметил Штормовая Крепость.

— О, я полностью согласен. — Ларчрос поморщился. — Если я не ошибаюсь, по крайней мере, некоторые из южан действительно готовы встать в очередь, чтобы лизнуть руку Кайлеба… или его задницу, если уж на то пошло! — Он с отвращением покачал головой. — И я никогда бы не подумал, что скажу это, но я почти уверен, что Каменная Наковальня тоже готов это сделать.

— Правда, милорд? — Яир покачал головой. — Признаюсь, я всегда думал, что граф был полностью предан князю Гектору. Не говоря уже о Матери-Церкви!

— Я тоже, Эйрвейн. — Ларчрос пожал плечами. — Однако, судя по тому, как он реагировал на любое предложение выиграть для нас время, я начинаю думать, что мы оба в нём ошибались. Либо это, либо его покинуло всё мужество. Я уж не говорю о его проклятом сыне!

Штормовая Крепость поразмыслил над тем, чтобы указать на то, что сэр Корин Гарвей, сын графа Каменной Наковальни, вероятно, сделал всё, что мог, перед лицом сокрушительного тактического превосходства черисийцев. Обвинение Гарвея в поражении его армии, каким бы удовлетворительным оно ни было, вряд ли было проявлением справедливости.

«С другой стороны, справедливость — это тоже не совсем то, что нам сейчас нужно, — напомнил себе граф. — И, если злость на Каменную Наковальню и Гарвея поможет… мотивировать Ражира или кого-то ещё, то так тому и быть».

— В любом случае, отче, — сказал он вслух, глядя на священника, — Каменная Наковальня, Тартарян и Северный Берег достаточно ясно дали понять, что они не готовы оказывать какое-либо вооружённое сопротивление. И перед тем, как отплыть в Чизхольм, Кайлеб — будь проклята его душа! — ещё яснее дал понять, что любой, кто не готов присягнуть ему на верность, будет лишён своих титулов и земель. — Он пожал плечами. — Я не могу сказать, что это стало для меня большим сюрпризом. В конце концов, в первую очередь именно по этой причине он и собирал нас всех в Менчире. И какой бы горькой ни была пилюля на вкус, он также тот, кто выиграл эту проклятую войну, так что я не думаю, что кто-то должен удивляться, когда он играет свою роль.

— А эта… мерзость, милорд? Эта его «Церковь Черис»?

— А он поставил духовенству тот же ультиматум, отче, — тяжело признал Штормовая Крепость. — Я уверен, что вы услышите об этом от вашего епископа — полагаю, я должен сказать, вашего нового епископа — достаточно скоро.

— Епископ-исполнитель Томис признал правильной ересь? — Яир в недоверии вытаращился на графа.

— Нет. На самом деле, епископ-исполнитель и отец Эйдрин, по-видимому, сумели выбраться из Менчира, несмотря на осадные рубежи, — ответил за Штормовую Крепость барон Ларчрос. — Никто точно не знает, как они это сделали, но тот факт, что они, похоже, сделали это, наводит на мысль, что «Император Кайлеб» не так непогрешим, как он хотел бы, чтобы мы поверили!

— Тогда кто…?

— Епископ Клейрмант. Или, я полагаю, мне следует сказать «архиепископ Клейрмант», — с горечью сказал Ларчрос, и Яир заметно побледнел.

Клейрмант Гейрлинг, епископ Тартарянский, один из самых уважаемых прелатов княжества Корисанд, был родом из самих Храмовых Земель. Надо признать, Гейрлинги едва ли составляли одну из действительно великих Церковных династий. Если бы они были такой династией, Клейрмант, несомненно, получил бы более престижное епископство. Но он всё-таки был по крайней мере дальним родственником нескольких нынешних викариев, что всегда давало ему большой моральный авторитет в рядах Корисандийского духовенства. Хуже того, он занимал свой престол уже шестнадцать лет, так ни разу и не съездив в отпуск обратно в Зион, и в процессе этого заработал репутацию необыкновенного благочестия. То, что он признал главенство еретика Стейнейра, стало серьёзным ударом по авторитету Церкви, и одна из рук Яира поднялась. Она начертала в воздухе знак Скипетра Лангхорна, и барон Ларчрос разразился лающим смехом, в котором было очень мало веселья.

— Я боюсь, что добрый епископ не единственный слуга Матери-Церкви, который сменил свои убеждения — или мне следует сказать свою сутану? — отче, — сказал он категорично. — На самом деле, я думаю, что это, возможно, было самой тревожной вещью в этом «Специальном Парламенте» Кайлеба, если уж на то пошло. Более трети — на самом деле, почти половина — епископов княжества были готовы заявить о своей верности «Церкви Черис». — Его губы скривились в отвращении. — А после того, как епископы показали дорогу, стоит ли удивляться, что остальные священнослужители последовали их примеру?

— Я не могу… — Яир потряс головой. — Я не могу поверить…

Он замолчал, и Штормовая Крепость, протянув руку, утешительно похлопал его по колену.

— Ещё не вечер, отче, — тихо сказал он. — Да, я боюсь, что Гейрлинг действительно намерен… достичь соглашения, скажем так, с Кайлебом и Стейнейром. Я не притворяюсь, что знаю все его мотивы. С одной стороны, он знает Тартаряна много лет, и, насколько я знаю, они всегда были в прекрасных отношениях. Это может быть частью всего этого. И, отдавая должное Шань-вэй, я полагаю, что, возможно, он, как минимум частично, пытается предотвратить любого рода погромы здесь, в Корисанде. В конце концов, черисийская версия Инквизиции вряд ли будет мягко относиться к любому открытому сопротивлению «Храмовых Лоялистов».

«Хотя, — признался он себе немного неохотно, — морские пехотинцы этого «генерал-наместника» Чермина были намного «мягче», чем я ожидал… по крайней мере, пока. Приклады мушкетов и штыки — это достаточно плохо, но пули — ещё хуже, а он был очень скуп на них, учитывая обстоятельства».

— А, может быть, Гейрлинг, Каменная Наковальня и Тартарян видят возможность устроить свои собственные гнёздышки, пока Шань-вэй отвлекает внимание «погромами», — едко заметил Ларчрос в ответ на последнее замечание графа.

— А, возможно, и это тоже, — признал Штормовая Крепость.

— Вы сказали, что более трети епископов признали власть Стейнейра, милорд, — сказал Яир Ларчросу. — Что случилось с теми, кто отказался?

— Я полагаю, что большинство из них скрылись, как епископ Амилейн, — ответил барон, и на этот раз в его тонкой улыбке был, как минимум, намёк на искренний юмор.

Амилейн Гарнат, епископ Ларчроса, «таинственно исчез» перед тем, как Ларчрос отправился в Черайас. Барон официально не знал точно, куда отправился Гарнат, но он знал, что это знал отец Эйрвейн. Так же, как и Штормовая Крепость. Это, собственно, и было главной причиной, по которой граф был готов говорить так откровенно перед простым капелланом, которого он едва знал лично.

— Конечно, учитывая, что семафорные станции находятся в руках прихвостней Гейрлинга, — продолжил барон более мрачно, — трудно понять, что происходит на самом деле. Многие епископы и старшие священники вообще отказались — как епископ Амилейн — подчиниться требованиям Кайлеба. В случае с отказавшимися епископами, он и Гейрлинг назначили вместо них заменяющих перед его отъездом, а «генерал-наместник» Чермин объявил о своём намерении направить войска вместе с каждым из этих заменяющих. Он говорит, что не будет массовых арестов или преследований «Храмовых Лоялистов», пока они воздерживаются от актов «сопротивления». — Ларчрос злобно фыркнул. — Могу лишь представить, как долго это продлится!

— Но… но Кайлеб и Стейнейр были отлучены от церкви! — запротестовал Яир. — Никакая клятва ни одному из них не может быть признана обязательной в глазах Бога или человека!

— Это я и имел в виду, — согласился Ларчрос с мрачной улыбкой.

— И я, — сказал Штормовая Крепость. — На самом деле, я полагаю, что довольно многие из дворян князя Дейвина подумали об этом. Если уж на то пошло, я совершенно уверен, что епископ Мейлвин подумал.

— В самом деле? — Яир заметно оживился. Мейлвин Норкросс был епископом Баркора. В отличие от Гейрлинга, он был урождённым корисандийцем. Кроме того, он был двоюродным братом барона Баркора, и его семья обладала значительным влиянием как в Церковном, так и в светском плане.

— Как вы понимаете, я бы не сказал, что мы на самом деле обсуждали это, отче, — сказал Штормовая Крепость, — но из пары «случайных замечаний», которые он умудрился обронить в моём присутствии, я думаю, епископ Мейлвин считает, что сейчас будет разумнее на словах воздать должное этой Церкви Черис. Во всяком случае, я чувствую разумную уверенность в том, что он сделает всё возможное, чтобы… смягчить удары по тем, кто втайне остаётся верен Матери-Церкви.

— На самом деле, — Ларчрос довольно многозначительно посмотрел на своего капеллана, — если бы у кого-нибудь была возможность обсудить это с епископом Амилейном, я подозреваю, что епископ Мейлвин был бы готов негласно предоставить свою защиту коллеге-прелату, несправедливо лишённому своего поста.

Яир мгновение смотрел на него в ответ, затем кивнул, и Штормовая Крепость пожал плечами.

— Правда в том, отче Эйрвейн, что никто на самом деле не знает, что произойдёт. Насколько я понимаю, Кайлеб намерен оставить дела здесь, в Корисанде, в руках Регентского Совета… «консультируемого» его генерал-наместником Чермином, конечно. Очевидно, он лелеет веру — или, возможно, надежду — что когда теперь, когда он уехал в Чизхольм, люди могут забыть, что он приказал убить князя Гектора. Вот настоящая причина, по которой мы все провели так много пятидневок, оставаясь в Менчире, даже после того, как он отплыл в Черайас. Каменная Наковальня, Тартарян и другие были заняты тем, что вбивали всем нам в головы, насколько глубоко они привержены тому, чтобы сделать всё возможное и сохранить Княжество в неприкосновенности и защитить его древние прерогативы. Они говорят, что Кайлеб пообещал им, что оставит Корисанду так много самоуправления «насколько это возможно». Я оставляю вам судить, сколько «само» будет в этом «управлении»!

Ноздри священника презрительно раздулись, а граф кивнул.

— Именно, — сказал он. — Сейчас, по крайней мере, он оставил Каменную Наковальни и Тартаряна, чтобы заниматься поддержанием порядка, в то время как он сваливает… сложную проблему, скажем так, урегулирования церковных дел в руки Гейрлинга. По Менчиру ходили слухи, что сам Стейнейр может посетить нас через несколько месяцев. На данный момент, два или три старших священника из Черис играют роль интендантов Гейрлинга и, без сомнения, присматривают за ним для Стейнейровской версии Инквизиции. Если я не очень серьёзно ошибаюсь, Кайлеб считает, что его лучший шанс — это, как минимум, притвориться, что он не планирует сильно натягивать вожжи в Корисанде, если только мы ему позволим.

— Вы думаете, именно поэтому он согласился признать Дейвина наследником князя Гектора, милорд?

— Я думаю, что это, конечно, часть проблемы. — Штормовая Крепость медленно помахал рукой, словно человек, пытающийся нащупать себе путь сквозь туман. — Хотя, честно говоря, я не вижу, какие у него были варианты. Он достаточно ясно дал понять что, хотим мы этого или нет, Корисанд только что стал частью его «Черисийской Империи». Это была бы достаточно тяжёлая пилюля, чтобы втиснуть её в глотку Княжества при любых обстоятельствах; а после убийства князя Гектора это будет ещё труднее. Он знает, что если бы он прямо решил поставить одного из своих фаворитов на место князя или заявил права на корону непосредственно от своего имени, то всё Княжество полыхнуло бы огнём. Таким образом, он и «Регентский Совет» могут спрятаться за легитимностью Дейвина. Он даже может притвориться, что заботится об этом в наилучших интересах мальчика, поскольку, в конце концов, он никогда не имел никакого отношения к убийству князя Гектора, не так ли? О, нет, конечно же, никогда не имел!

Графская ирония высохла.

— И ещё есть соображение, что, когда Дейвин благополучно покинул Княжество, он аккуратно лишил любое потенциальное сопротивление в Корисанде точки сбора, — отметил Ларчрос. — Хуже того, Каменная Наковальня и Тартарян могут утверждать, что они на самом деле заботятся о притязаниях Дейвина на корону, когда они соберутся подавить любое сопротивление, которое возникнет! Посмотрите на обложку, которую это им даёт! И если Дейвин когда-нибудь окажется настолько глуп, чтобы вернуться в пределы досягаемости Кайлеба, он всегда сможет пойти тем же путём, что и его отец и старший брат, как только Кайлеб решит, что он ему больше не нужен. И в этот момент мы получим на троне одного из его проклятых фаворитов!

— Во многих отношениях, я не завидую тому какой кусок откусил Кайлеб в Корисанде, — откровенно сказал Штормовая Крепость. — Убийство князя и молодого Гектора, вероятно, было самой глупой вещью, которую он мог сделать, но Лангхорн знает, что достаточно ненависти может заставить человека совершать глупые поступки. Я не могу представить себе двух мужчин, которые ненавидели бы друг друга больше, чем он и князь Гектор, особенно после того, как Хааральд был убит в Заливе Даркос. И это я ещё не говорю о том, как к князю относилась Шарлиен! Так что, возможно, он просто решил, что личное удовлетворение от мести будет стоить любых политических головных болей, которые она создаст. И если бы он не знал, что Дейвин уже покинул княжество, он, вероятно, решил, что управлять маленьким мальчиком будет проще, чем управлять кем-то в возрасте Гектора, поэтому убийство кронпринца тоже могло показаться ему разумным… в то время. В этом отношении, как вы только что отметили, Ражир, он всегда мог сделать так, чтобы Дейвин пострадал от одного из тех «детских несчастных случаев», которые, похоже, время от времени случаются с нежелательными наследниками. — Выражение лица графа было мрачным, и он пожал плечами. — Но теперь, в конце концов, у него в руках нет Дейвина, и это оставляет всю ситуацию в подвешенном состоянии.

— Как вы думаете, что произойдёт, милорд? — тихо спросил Яир. — В конце концов, я имею в виду.

— На данный момент, я действительно не знаю, отче, — сказал граф. — Если Регентский Совет сможет удержать ситуацию под контролем в течение следующих нескольких месяцев, а Гейрлингу и другим предателям Церкви удастся организовать какой-то кажущийся плавным переход в эту Церковь Черис, он действительно может добиться успеха этого завоевания. Я думаю, что шансы против этого, и, честно говоря, — он обнажил зубы в улыбке, в которой не было абсолютно никакого веселья, — я намерен сделать всё возможное, чтобы сделать их ещё хуже, но он может и справится. По крайней мере, на какое-то время. Но в долгосрочной перспективе?

Он пожал плечами.

— В долгосрочной перспективе, пока Дейвин остаётся на свободе, для сопротивления будет существовать светский сплачивающий центр. Он может быть расположен где-то в другом месте, и любой прямой контакт между нами и ним может быть практически невозможен, но он всё равно будет символом. Не имеет значения, утверждает ли «Регентский Совет», что действует от имени Дейвина, или нет. Пока он находится за пределами Княжества, а «его» Совет, очевидно, получает приказы от Кайлеба, его легитимность будет, по меньшей мере, сомнительной. И то же самое верно в отношении епископа-исполнителя Томиса. До тех пор, пока сохраняется иерархия истинной Церкви, даже если она загнана в подполье, любые попытки заменить её «Церковью Черис» будут строиться на песке. В конце концов, Кайлеб и его марионетки окажутся лицом к лицу с настоящим народным восстанием, отче. Когда это произойдёт, я думаю, они обнаружат, что их авторитет гораздо менее силён, чем они думали. И природа такого рода вещей такова, что одно восстание сеет семена для следующего, независимо от того, удастся оно или нет. Поэтому, когда настанет день, когда Кайлеб будет вынужден вывести свои войска с территории Корисанда и отозвать свои корабли из корисандийских вод, чтобы справиться с теми угрозами, что ближе к дому, я думаю, что те из нас, кто планировал, работал и ждал этого дня, будут в состоянии преподнести ему очень неприятный сюрприз.

.IV.

Башня короля Арнальда, Королевский дворец, Город Горат, Королевство Долар.

Когда гвардейцы отдавали честь, а их командир кланялся ему через открытую дверь, Люис Гардинир, граф Тирск, пребывал в не слишком весёлом настроении.

«Лангхорн, как же я ненавижу политику… особенно придворную политику, — резко подумал он. — И особенно придворную политику в такое время, как сейчас!»

«Конечно, — признался он сам себе он немного неохотно, когда один из бесчисленных секретарей герцога Ферна с глубоким поклоном встретил его прямо на входе в башню короля Арнальда, — могло быть и хуже». — На самом деле, в последние примерно два года всё было хуже, намного хуже. Дела находилось в процессе колоссального подъёма, по крайней мере, для него лично, и он был благодарен, что это было правдой. С другой стороны, он мог бы пожелать, чтобы они начали подниматься немного раньше… и не такой катастрофической ценой для всех остальных.

Секретарь провёл его по короткому широкому коридору, завернул за угол, поднялся по пологому лестничному пролёту и осторожно постучал в украшенную резьбой деревянную дверь.

— Войдите! — раздался низкий голос, и секретарь широко распахнул обильно декорированную панель.

— Граф Тирск здесь, Ваша Светлость, — возвестил он.

— Превосходно. Превосходно! Проходите, милорд.

Тирск повиновался приглашению глубокого голоса и прошёл мимо секретаря в роскошный, залитый солнцем кабинет. Стены башни короля Арнальда были толщиной более трёх футов, но какой-то ремонтник старательно прорезал в толстой каменной кладке окна, простиравшиеся почти от пола до потолка. Они наполнили комнату светом и, по крайней мере, иллюзией тепла. Это была приятная иллюзия, учитывая ледяную погоду снаружи. Однако реальность огня, потрескивающего в широком очаге, значительно больше помогала сдерживать холод, и он был благодарен за это, даже если казалось, что дымоход немного дымит.

— Спасибо, что пришли так быстро, милорд, — сказал обладатель глубокого голоса, вставая из-за стола.

Сэмил Какрейн, герцог Ферн, был мужчиной среднего роста, широкогрудым, с по-прежнему сильными руками и кистями, несмотря на годы, проведённые в кабинетах, очень похожих на этот. Его волосы с возрастом покрылись серебром, но по-прежнему были густыми и вьющимися, хотя он был на несколько лет старше уже седого Тирска. В настоящее время, эти жилистые руки были мягкими и хорошо ухоженными, и с них уже исчезли мозоли от меча, которыми они хвастались, когда он был моложе, так как он обнаружил, что гусиное перо было гораздо более смертоносным оружием, чем любой клинок, которым он когда-либо владел.

— Моё время принадлежит Его Величеству, Ваша Светлость, — сказал Тирск, кланяясь первому советнику Королевства Долар, — а морские офицеры рано узнают, что нет ничего дороже времени. — Он снова выпрямился с улыбкой, которая явно была недвусмысленно тонкой. — У меняющихся приливов мало сострадания, а ветры, как известно, меняются всякий раз, когда их охватывает настроение, поэтому моряк учится не мешкать, когда они благоприятны.

— Я понимаю. — Ферн ответил на улыбку графа ещё более тонкой улыбкой, затем грациозно указал на другого мужчину, который сидящего в кабинете. — На самом деле, — продолжил он, — мы с герцогом Торастом как раз обсуждали это. Не так ли, Эйбрам?

— Да, как раз обсуждали, — ответил Эйбрам Зейвиэйр, герцог Тораст. Однако улыбки на его лице не было совсем, а «поклон», которым он одарил Тирска, был гораздо ближе к короткому кивку.

— Как раз обсуждали, Ваша Светлость? — спросил Тирск, слегка изогнув одну бровь в направлении Тораста. Вероятно, это было неразумно с его стороны, но в данных обстоятельствах он не мог удержаться от некоторого невинного любопытства в своём тоне.

— Да, как раз обсуждали, — сказал Ферн, прежде чем его коллега герцог успел ответить. Слова были идентичны словам Тораста, но в них была небольшая, но отчётливая нотка. Тирск услышал её и встретился взглядом с первым советником. Послание в них было достаточно ясным, и граф кивнул в знак понимания и принятия.

«Наверное, в этом он всё-таки прав, — подумал Тирск. — Как бы мне ни хотелось посмотреть, как корчится этот ублюдок, мне всё равно придётся с ним работать, так что втирать слишком много соли в раны, вероятно, не самое умное, что я мог бы сделать. Но, чёрт возьми, это было так приятно!»

— Как скажете, Ваша Светлость, — сказал он вслух. — И, честно говоря, я не могу сказать, что я полностью удивлён, услышав это. Ведь ни у кого из нас нет неограниченного запаса времени, не так ли?

— Нет, ни у кого нету, — согласился Ферн и махнул рукой в сторону большого кресла, стоящего напротив его стола. — Пожалуйста, присаживайтесь, милорд. Нам нужно многое обсудить.

— Конечно, Ваша Светлость.

Тирск уселся в указанное кресло и с внимательным выражением лица откинулся на спинку. Хотя в официальной записке Ферна не была указана формальная причина его вызова в личный кабинет первого советника, он был совершенно уверен, о чём пойдёт речь. То, что вместе с первым советником его ожидал Тораст — к тому же выглядящий словно кото-ящерица, подавившаяся рыбьей костью — лишь подтвердило первоначальную догадку графа. Оставалось только точно выяснить насколько сильно собирались официально «реабилитировать» Тирска.

— Как я уверен, вам известно, милорд, — начала Ферн, немного помолчав, — Капитан-Генерал Матери-Церкви, викарий Аллайн, несколько месяцев назад определил, что наши первоначальные программы судостроения потребовали определённой степени… модификации.

«Ну, можно и так сказать», — кисло подумал Тирск. В конце концов, вряд ли стоило бы говорить «Этот долбанный идиот наконец-то вытащил большой палец из задницы и понял, что потратил впустую один лишь Лангхорн знает сколько марок, строя совершенно не те чёртовы корабли, что нужно», даже если это было бы значительно точнее.

— Хотя я уверен, что многие из галер, которые мы первоначально заложили, всё-таки окажутся полезными, — продолжил Ферн, — очевидно, что, как указал викарий Аллайн, нам понадобится собственный флот галеонов, когда придёт время вернуться с войной Матери-Церкви к отступникам.

«Именно это я и сказал этому придурку в своих отчётах — моих подробных отчётах — восемнадцать месяцев назад, если мне не изменяет память», — подумал Тирск.

Конечно, ему тактично, но совершенно — абсолютно — ясно дали понять, что ему следует держать рот на замке насчёт того, как долго викарий Аллайн Мейгвайр полностью игнорировал его собственные предупреждения о том, что тяжёлые, вооружённые пушками галеоны Кайлеба Армака сделали с галерами Королевского Доларского Флота в битвах при Каменном Пике и в Скальном Плёсе.

— Как я уверен, вы знаете, Капитан-Генерал приказал серьёзно изменить наши планы строительства шесть месяцев назад, — сказал первый советник. — Потребовалось несколько пятидневок, чтобы это изменение направления было интегрировано в наши собственные усилия здесь, в Горате, — на самом деле, как прекрасно знал Тирск, это заняло более двух месяцев, — но мы предприняли крупномасштабную программу перестройки существующих торговых галеонов. Сейчас также полным ходом идёт работа над новыми кораблями, и несколько наших оригинальных судов переделываются прямо на стапеле. Герцог Тораст, — Ферн кивнул в направлении Тораста, — сказал мне, что первый из наших переоборудованных галеонов будет готов к службе в течение месяца, а первый из наших новых галеонов будет спущен на воду довольно скоро после этого, хотя очевидно, что потребуется гораздо больше времени, чтобы оснастить и подготовить их к выходу в море. Однако, когда они будут готовы к выходу, милорд, я намерен призвать вас командовать ими.

— Я польщён, Ваша Светлость, — тихо сказал Тирск. — Однако, могу ли я спросить, буду ли я командовать ими на службе у короля Ранилда или на службе у Храма?

— Разве это имеет значение? — спросил Тораст резким тоном, но Тирск спокойно посмотрел на него.

— Во многих отношениях, никакого, Ваша Светлость, — ответил он. — Однако, если моё впечатление о количестве кораблей, которые должны быть укомплектованы, верно, у нас не будет другого выбора, кроме как принудительно вербовать моряков. Даже найти опытных офицеров будет чрезвычайно сложно, если предположить, что это вообще возможно, а наш запас опытных моряков вполне может быть ещё более ограниченным по сравнению с тем количеством, которое мне потребуется.

Губы Тораста сжались. Казалось, он собирался что-то сказать, но потом взглянул на Ферна и явно передумал.

«Наверное, очень кстати, что я не указал на то, что его идиотский шурин Мэликай — одна из главных причин, по которой нам так не хватает моряков, — иронично подумал граф. — Тем более, что последние два года он делал всё, что мог, чтобы повесить ответственность за это фиаско на мою шею! А то, что каперы Кайлеба сделали с нашим торговым флотом — за время его нахождения на посту — тоже не помогло решить проблему их нехватки. Не говоря уже о значительном сокращении потенциальных поставок тех переоборудованных галеонов, о которых только что говорил Ферн».

— И к чему вы клоните, милорд? — осведомился Ферн, словно был совершенно не осведомлён о мыслях Тирска… хотя он определённо был.

— Я хочу сказать, Ваша Светлость, что будет иметь большое значение, будут ли эти моряки принудительно завербованы Королевством Долар или Матерью-Церковью. Хотя я понимаю, что никому не нравится это признавать, многие подданные Его Величества почти или совсем не испытывают угрызений совести, уклоняясь от вербовочных отрядов Флота, и я с сожалением должен сказать, что немало друзей этих подданных так же не испытывают угрызений совести, помогая им в этом. Честно говоря, боюсь было бы неразумно ожидать чего-то другого, учитывая участь простого моряка на борту военного корабля.

— Однако, если они будут принудительно завербованы на службу во имя Матери-Церкви, то я думаю, что скорее всего многие, кто в противном случае мог бы попытаться уклониться от службы, будут вербоваться более охотно. Более того, я полагаю, что ещё более вероятно, что те, кто в противном случае мог бы помочь… страдающим отсутствием энтузиазма в уклонении от вербовочных отрядов, с гораздо меньшей вероятностью сделают это, если это будет противоречить приказам Матери-Церкви.

Ферн задумчиво нахмурилась. Хотя первый советник сам никогда не служил в море, он дослужился до высокого ранга в Королевской Армии, прежде чем заняться политической карьерой. Он понял, какой вопрос на самом деле задавал Тирск.

— Я понял, что вы имеете в виду, милорд, — признал герцог через несколько секунд. — К сожалению, в данный момент я не могу ответить на него.

— Могу я говорить откровенно, Ваша Светлость?

— Конечно, милорд. — Ферн слегка откинулся на спинку кресла, сузив глаза, и Тирск легко пожал плечами.

— Ваша Светлость, я понимаю, что Великий Викарий Эрик решил пока не объявлять Священную Войну против Черис. — Тораст заметно напрягся, но Ферн сидел, ничего не говоря, и Тирск продолжил тем же спокойным голосом. — Я думаю, между нами, как людьми, которые будут ответственны за то, чтобы ответить на призыв Матери-Церкви, когда он придёт, уместна определённая степень прямоты. Никто во всём Королевстве не может сомневаться в том, почему Мать-Церковь строит такой огромный флот. Учитывая действия черисийцев за последние пару лет, неизбежно, что Мать-Церковь собирается открыто выступить против Кайлеба и Шарлиен так быстро, как только это станет возможным практически. Я уверен, что Кайлеб и Шарлиен тоже это понимают, если только все их шпионы не стали чудесным образом глухими и слепыми. Исходя из этого, я считаю, что было бы лучше с самого начала чётко указать, кому будут служить корабли — и их экипажи — и почему. Притворяясь, что всё по-другому, мы никого не обманем, но это может затруднить нам комплектование кораблей людьми. В сложившихся обстоятельствах, я бы предпочёл иметь возможность с самого начала рассказать своим офицерам и матросам, что им предстоит делать.

Большую часть минуты в кабинете царила тишина. Даже Тораст выглядел скорее задумчивым, чем воинственным… по крайней мере, на данный момент. Наконец, Ферн медленно кивнул.

— И снова я понимаю о чём вы, милорд, — сказал он. — И, признаюсь, я склонен согласиться с вами. Однако на данный момент у меня нет никаких указаний на этот счёт от Капитан-Генерала или Канцлера. Без таких инструкций, несомненно, было бы… преждевременно, скажем так, начинать в одностороннем порядке заявлять о нашей вере в то, что грядёт Священная Война. В таком случае, я не верю, что мы можем разрешить вам начать принудительно вербовать людей во имя Матери-Церкви. По крайней мере, пока. Но я могу попросить епископа-исполнителя Арейна проконсультироваться с Капитан-Генералом по семафору. Я сообщу викарию Аллайну, что согласен с вами в этом вопросе. Я склонен думать, что, хотя Великий Викарий, возможно, не захочет объявлять Священную Войну так скоро, викарий Аллайн, — или, как осторожно не сказал вслух первый советник, по крайней мере, остальная часть «Группы Четырёх», — согласится с тем, что самоочевидно, что флот создаётся для службы Матери-Церкви.

— Благодарю, Ваша Светлость, — пробормотал Тирск.

— Всегда пожалуйста. — Ферн одарил его улыбкой, которая выглядела почти искренней, а затем перешёл к другим вопросам.

— Кое-что, о чём вы, возможно, не знаете, милорд, — сказал он энергично, — это то, что Великий Инквизитор лично постановил, что новые артиллерийские лафеты не являются нарушением «Запретов». Хотя, я уверен, все мы хотели бы, чтобы этот момент был прояснён раньше, вся наша новая артиллерия будет модифицирована по мере её отливки, чтобы ввести в обращение эти самые «цапфы». Кроме того, мне сообщили, что была разработана методика добавления «цапф» к существующим орудиям. Я сам едва ли ремесленник, поэтому детали процесса для меня мало что значат, но я уверен, что такой опытный морской офицер, как вы, поймёт их.

— Кроме того, мы внедряем новые парусные схемы, и мне сообщили, что наши оружейники скоро также начнут конструирование нового, улучшенного мушкета. Учитывая всё вместе взятое, я полагаю, это означает…

.V.

Архиепископский Дворец, город Теллесберг, Королевство Черис.

— Ещё бокал, Бинжамин? — предложил архиепископ Мейкел Стейнейр, стараясь дотянутся и взять графин с бренди, и многозначительно изогнув подёрнутую сединой бровь.

— Я полагаю, в данных обстоятельствах, это не повредит, Ваше Высокопреосвященство, — согласился Бинжамин Райс, барон Волны Грома.

Барон был крупным мужчиной с совершенно лысой головой и мощным носом, который поднялся с самых низов до своего нынешнего положения в Королевском Совете Старой Черис. Хотя князь Нарман Изумрудский официально стал Имперским Советником по Разведке, Волна Грома был главой шпионской службы короля Хааральда до того, как Кайлеб взошёл на Черисийский трон, и продолжал занимать почти наверняка самую чувствительную из разведывательных должностей новой Черисийской Империи. Он занимал эту должность, потому что был очень хорош в том, что делал, хотя недавно приобрёл некоторые преимущества, о существовании которых раньше и не мечтал.

Они со Стейнейром сидели в кабинете священнослужителя на третьем этаже Архиепископского Дворца, расположенного рядом с Теллесбергским Собором, слушая фоновые звуки погружённого во мрак города через открытые окна кабинета. Ночь была относительно прохладной — во всяком случае, для октября в Теллесберге — что было облегчением после дневной жары, а городские шумы этим поздним вечером были приглушёнными. Конечно, они никогда полностью не стихали. Не в Теллесберге, городе, который никогда по-настоящему не спал. Но они определённо уменьшались по мере того, как сгущалась ночь, и дворец был достаточно далеко от вечно работающих на полную мощность доков, чтобы шумы продолжали приглушаться расстоянием.

Официальная резиденция архиепископа располагалась в величественном парке площадью чуть менее трёх акров, поросших лесом и прекрасно озеленённых, которые сами по себе стоили немалого состояния, учитывая цены на недвижимость в Теллесберге. Сам по себе дворец был великолепным зданием, построенным из мрамора золотистого Армакского оттенка, и задуманным так, чтобы быть домом одному из архиепископов Матери-Церкви в великолепии, соответствующем его высокому посту, но вкусы Стейнейра были несколько проще, чем у большинства предыдущих прелатов Старой Черис. Например, великолепная мебель, которой его непосредственный предшественник обставил этот кабинет, была убрана при вступлении Стейнейра в должность. Он заменил её мебелью, которую он и Ардин Стейнейр, его умершая много лет назад жена, собрали за время их совместной жизни. Вся она обладала достаточным вкусом, но также было старой, удобной и (само собой) очень любимой.

В данный момент Стейнейр полулежал, откинувшись на откидывающуюся спинку кресле, которое его жена Ардин заказала для него вскоре после того, как он был рукоположен в сан епископа. С тех пор он приводил его в порядок по крайней мере дважды, и, судя по состоянию ткани, скоро ему придётся оббивать его заново. Причина, по которой он собирался это сделать (на этот раз), лежала, удовлетворённо свернувшись калачиком у него на коленях, мурлыча от счастливого собственничества. Белоснежная кото-ящерица, чьи когти разорвали обивку когтеточки в форме кресла, которой его так любезно снабдили — и которую тоже звали Ардин, несмотря на то, что он был самцом — явно не сомневалась в том, кто кому принадлежит, что бы там ни думали глупые люди.

Теперь Ардин-ящерица прервался на полумурке и поднял голову, чтобы неодобрительно взглянуть на Стейнейра, так как архиепископ наклонился достаточно далеко в сторону, чтобы долить ещё бренди в предложенный Волной Грома бокал. К счастью для представления кото-ящерицы о правильной организации Вселенной, процесс наполнения бокала не занял много времени, и анатомия его матраса относительно быстро вернулась в соответствующее положение. Ещё лучше было то, что руки, которые были отвлечены от своей обычной функции, возобновили свои послушные поглаживания.

— Такое облегчение осознавать, что духовный пастырь Империи сделан из такого сурового материала, — сухо заметил Волна Грома, указывая бокалом на большие, сильные руки, ритмично поглаживающие шелковистую шкуру кото-ящерицы. — Мне бы не хотелось думать, что вами можно легко манипулировать… или, Боже упаси, вы так легко подчиняемы!

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — ответил Стейнейр с безмятежной улыбкой.

— О, конечно, нет! — фыркнул Волна Грома, а затем позволил новому глотку бренди прокатиться по своему языку и направил его медовый огонь вниз по горлу. Он некоторое время наслаждался этим ощущением, но затем выражение его лица посерьёзнело, так как он вновь обратил своё внимание к истинной причине сегодняшнего вечернего визита.

— Я понимаю логику планирования твоих поездок, Мейкел, — сказал он серьёзно, — но я бы солгал, если бы сказал, что у меня нет некоторых существенных оговорок по этому поводу.

— Я не понимаю, как человек, на которого возложены твои обязанности, может чувствовать себя по-другому. — Стейнейр слегка пожал плечами. — На самом деле, во многих отношениях, я бы и сам предпочёл остаться дома. И не только из-за возможных затаившихся убийц, или каких-нибудь ещё более повседневных опасностей, связанных с поездкой, или даже из-за того, что по моим ощущениям я проведу довольно много времени в невыразимой скуке. — Он поморщился. — С другой стороны, даже учитывая все эти причины, по которым я должен оставаться дома, я всё равно не могу оправдать свой отказ от поездки. Во-первых, потому что это моя духовная ответственность как Архиепископа Церкви Черис. У нас было более чем достаточно отсутствующих архиепископов, которые посещали свои архиепископства на один-два месяца каждый год! Дети Божьи заслуживают лучшего, чем это, и я намерен сделать всё возможное, чтобы они это получили.

Губы Стейнейра сжались, а глаза потемнели. Волна Грома лучше других знал, что Мейкел Стейнейр был одним из самых мягких по натуре людей, которых когда-либо рождала человеческая раса. Однако в этот момент, глядя в эти глаза, видя выражение его лица, он ещё раз осознал, какая огромная пропасть лежит между словами «мягкий» и «слабый».

— И даже если бы это было неправдой — а это так, и ты знаешь это так же хорошо, как и я, — продолжил Стейнейр через мгновение, — абсолютно необходимо, чтобы люди за пределами Старой Черис увидели лицо, которое можно было бы связать с моим именем. Или, скорее, с занимаемым мной постом. Пройдёт не так уж много времени, прежде чем «Группе Четырёх» удастся провести контратаку. Когда это произойдёт, Церковь Черис столкнётся с первым настоящим испытанием своей силы и стабильности. И, честно говоря, в данный конкретный момент, степень этой силы и стабильности до сих пор остаётся неизвестной величиной. Я уверен в положении Церкви здесь, в Старой Черис, и я с оптимизмом смотрю на Изумруд и Чизхольм, учитывая мою переписку и… другие разведывательные каналы доступные нам. Но было бы ужасно несправедливо, по отношению к таким людям, как архиепископ Фейрмин в Изумруде или архиепископ Павел в Чизхольме, ожидать, что они будут твёрдо стоять на своём перед лицом такой бури, какая надвигается — и поддерживать в этом своё собственное духовенство — не имея как минимум возможности встретиться со своим архиепископом лицом к лицу.

— Я сказал, что понимаю логику, — указал Волна Грома. — Но я, возможно, просто немного больше сосредоточен на вероятности заказного убийства, чем ты. Я знаю, что ты возьмёшь с собой собственных гвардейцев, и, честно говоря, тот факт, что ты будешь движущейся мишенью, на самом деле сделает любую скоординированную атаку, подобную той, что была предпринята на Шарлиен, более трудной для организации. Однако это по-прежнему может случится, Мейкел, и я буду очень не рад этому, пока ты не окажешься либо в безопасности под присмотром Мерлина в Чизхольме, либо здесь, где за тобой смогу присматривать я. Есть слишком много людей, даже полностью исключая «Группу Четырёх», которые очень-очень хотели бы видеть тебя мёртвым прямо сейчас. Однако, если будет по-моему, они будут продолжать разочаровываться в этом отношении, если ты не будешь слишком сильно возражать.

Он бросил на архиепископа строгий взгляд, который превратился во что-то более похожее на сердитый, когда Стейнейр ответил на него с полным спокойствием. Секунду или две они смотрели друг на друга, и первым прекратил борьбу Волна Грома.

— Однако в дополнение к этой небольшой теме, вызывающей беспокойство, — продолжил он, — то, что ты так долго будешь находишься вне Королевства, вызовет свою порцию проблем, которые не связаны напрямую с Церковью — или любыми потенциальными убийцами — в любом случае, и ты это знаешь. Начать с того…

Он постучал указательным пальцем по мочке правого уха, и Стейнейр кивнул, с более серьёзным, чем раньше выражением лица. Как и у Волны Грома, в его собственном ухе находилась почти невидимый вкладыш одного из скрытых коммуникаторов Мерлина Атравеса. Барон стал одним из самых первых кандидатов на его получение среди тех, кого добавили в Кайлебовский «внутренний круг», когда Мерлин предоставил эти устройства после того, как попытка убийства Шарлиен так ужасающе близко подошла к успеху.

За почти пять месяцев, прошедших с момента покушения, Стейнейр с Волной Грома привыкли ко многим преимуществам, которые предоставляли коммуникаторы. На самом деле, архиепископ часто думал, что Волна Грома находит эти преимущества даже большими, чем он сам, что было неудивительно, учитывая природу обязанностей барона. Как священник, Стейнейр не мог быть полностью доволен степенью вторжения в жизни других людей, которую сделали возможными СНАРКи Мерлина, но он также знал, что Мерлин, с решительного одобрения Кайлеба и Шарлиен, настроил «фильтры» (Чтобы это не означало, это всё ещё было предметом, выходящим далеко за рамки нынешнего понимания Стейнейра), чтобы максимально ограничить её. Если уж на то пошло, и несмотря на тот факт, что любой человек мог бы соблазниться практической целесообразностью после того, как потратил столько времени, сколько Волна Грома потратил на управление всеми черисийскими шпионскими сетями, Стейнейр достаточно доверял честности барона, чтобы не проводить слишком много ночей без сна, беспокоясь о том, чью приватность он мог нарушать. Он знал, что барон обычно проводил по крайней мере час каждый вечер, совещаясь с Сычом и просматривая разведывательную информацию за день, но он также знал, что тот был более чем доволен тем, что оставил фактический мониторинг различных разведывательных платформ на усмотрение компьютера. Если Волна Грома и смотрел на что-то, то только потому, что это соответствовало параметрам, которые он определил Сычу — параметрам, заданными с целью гарантировать, что это было действительно важно — а не из-за какого-либо вуайеризма.

К сожалению, других людей в Старой Черис, которые были допущены к уровню информации, доступной им двоим, можно было пересчитать буквально по пальцам одной руки. (Предполагая, что Ардин был готов отказаться от одной из рук Стейнейра достаточно надолго, чтобы выполнить вычисления.) Фактически, единственными людьми, на данный момент снабжёнными такими устройствами связи, были сам Стейнейр, Волна Грома, доктор Ражир Маклин в Королевском Колледже; адмирал сэр Доминик Стейнейр, барон Каменного Пика (и брат Мейкела Стейнейра), сэр Эдвирд Хоусмин, который, несомненно, был самым богатым подданным Черисийской Империи, и отец Жон Биркит, настоятель монастыря Святого Жерно. Были и другие, кого Стейнейр отчаянно хотел бы добавить в этот список, но это решение зависело не только от него, Кайлеба или Шарлиен. И, несмотря на собственное нетерпение, ему пришлось согласиться с первоначальным решением Кайлеба устроить всё таким образом. Как бы часто это ни сводило с ума, он был готов признать непреодолимую силу аргументов в пользу того, чтобы действовать с почти безумной осторожностью там, где речь шла о расширении внутреннего круга.

«Это, пожалуй, единственное, что позволяет мне сохранять подобие терпения по отношению к Жону и остальному Братству, — напомнил он себе. — Однако правда в том, что кто-то должен быть этим предостерегающим голосом. И давай будем честны с самими собой, Мейкел. На данный момент гораздо важнее, чтобы мы не распространялись об этом тем, кому, как в конце концов окажется, мы всё-таки не можем доверять, чем добавлять в список всех, кого хотели бы».

— Доминик уже за пределами Королевства, — продолжил Волна Грома, — Хоусмин прямо сейчас в значительной степени привязан к своему литейному цеху — который, как я мог бы отметить, на случай, если это вылетело у тебя из головы, является лучшим из всех на одиннадцать сотен миль от того места, где мы сейчас находимся — а отец Жон примерно так же близок к отшельнику, как кто-то, живущий в центре Теллесберга. Поэтому, когда ты покинешь Королевство, у императора или императрицы останется прямой доступ только ко мне и Ражиру, здесь, в столице. Ражир вообще не является членом Совета — по крайней мере, пока — и, если быть предельно откровенным, у меня нет такого влияния на Рейджиса, как у тебя. Мы с ним друзья и коллеги, и он доверяет моему суждению во многих конкретных областях. Но у меня и близко нет такого статуса, как у тебя с ним. Или с остальными членами Совета, если уж на то пошло. Если они направятся в каком-то неправильном направлении, я не смогу обуздать их так, как смог бы ты.

— Согласен.

Стейнейр кивнул, а его глаза на мгновение потемнели. Волна Грома был совершенно прав относительно своего влияния на сэра Рейджиса Йеванса, графа Серой Гавани и Первого Советника Королевства Старой Черис. Эти двое знали друг друга буквально почти с мальчишества и безоговорочно доверяли друг другу. И всё же это была не единственная причина, по которой Серая Гавань так глубоко доверял суждениям архиепископа Мейкела Стейнейра.

«Точно так же, как это не единственная причина, по которой я даже не подумал о том, чтобы предложить добавить Рейджиса во „внутренний круг“, — подумал он со следом лёгкой грусти, а затем поморщился от собственной порочности. — Для архиепископа действительно довольно глупо сожалеть о глубине личной веры первого советника королевства», — строго сказал он себе.

Возможно, так оно и было, но в некоторых смыслах он сожалел об этом, и он был слишком честен с самим собой, чтобы это отрицать, особенно в уединении своих собственных мыслей. Как и любой другой живой сэйфхолдиец, Серая Гавань воспитан Церковью Господа Ожидающего, и, несмотря на жгучую ненависть к «Группе Четырёх» и другим людям, которые развратили эту Церковь, его вера была глубокой. Она была абсолютно важной частью того, кем он был, и тем, что делало его таким сильным и благородным человеком.

И именно она была причиной того, почему сэру Рейджису Йевансу никогда нельзя будет рассказать правду об «Архангеле Лангхорне» и всей извращённой лжи, на которой покоилась Церковь Лангхорна. Это уничтожило бы его. А может быть, и нет. Он был сильным человеком, и его вера была сильной. Он мог бы пережить этот шторм… но Стейнейр был уверен, что борьба была бы ужасной. По крайней мере, она ввергла бы его в мучительный кризис совести, который мог бы парализовать сильную, уверенную решительность, которая была такой неотъемлемой его частью — ту основу, которая делала его таким выдающимся в его нынешнем положении.

Лично сам Стейнейр вознёс бы глубокую, искреннюю благодарственную молитву, если бы это было всё, чем нужно было расплатиться за самого результативного первого советника, который служил Королевству Черис, за последние два поколения. Возможно, это было недальновидно с его стороны как архиепископа, но он был священником задолго до того, как стал епископом, и каждую ночь молился о том, чтобы «государственные дела» никогда не стали заботить его больше, чем отдельные души. И всё же священник внутри него ужасно боялся, что первый советник — это ещё не всё, чего им это стоило… и в этом факте заключался микрокосм истинного затруднения Мейкела Стейнейра как Божьего человека.

У Стейнейра не было сомнений в том, что Бог должен был признать силу и страсть веры такого человека, как Рейджис Йеванс, однако эта вера была искажена теми самыми людьми, которым было поручено воспитывать его душу. Как однажды сказал сам Стейнейр Мерлину Атравесу, Бог может многого требовать от некоторых Своих слуг, но кем бы Он ни был, Он не был глуп. Он никогда бы не осудил такого человека, как Рейджис, за то, что он верил так, как его учили верить.

И всё же, когда — и как — Стейнейр и другие, подобные ему, знавшие правду, провозгласят её? Этот день должен был в конце концов наступить. В конечном счёте, вера не может основываться на преднамеренной лжи, и те, кто знал, что ложь была сказана, должны будут разоблачить её. Но как? Когда? И какой ценой для тех, кто был воспитан так, чтобы верить в ложь? Несмотря на свою собственную веру, Мейкел Стейнейр ни мгновения не сомневался, что, когда правда будет рассказана, найдётся много тех, кто решит, что и Сам Бог тоже должен быть ложью. Он боялся этого момента, боялся возможной цены для всех этих душ, но всё же знал, что это в любом случае должно быть сделано. Точно так же, как он знал, что религиозный конфликт, который этот раскол вызовет к жизни, по всем статьям затмит нынешний.

Вот почему они сначала должны были уничтожить «Группу Четырёх» и разорвать железную хватку Церкви Господа Ожидающего, держащую всё на Сэйфхолде.

Что, в свою очередь, вернуло его обратно к проблеме его собственного предстоящего отплытия и дыры, которая останется в Совете.

— Сказать по правде, Бинжамин, на самом деле я не очень беспокоюсь о Рейджисе, — сказал он. — В конце концов, это не значит, что нам с тобой пришлось тратить всё наше время на то, чтобы «направлять его» на то, что, как мы знаем, хотят сделать Кайлеб и Шарлиен. Я имею в виду, что он уже делает это, и, видит Бог, он достаточно часто демонстрировал, насколько он на самом деле компетентен. Кроме того, существуют практические ограничения на количество «управления», которое мы могли бы сделать. Если только ты не хочешь встать посреди следующего заседания Совета и объявить, что ты «слышишь голоса»?

— Навряд ли! — фыркнул Волна Грома.

— Ну, такие вот дела, когда ты подумаешь об этом. — Стейнейр снова пожал плечами. — Рейджис не из тех, кто бросается в каком-то особом от других направлении, по крайней мере, не обсудив это сначала с остальными членами Совета. Когда случится так, что ты подумаешь, основываясь на чём-то, что ты знаешь, чего он не знает и он вот-вот совершит ошибку, тебе просто придётся сделать всё, что в твоих силах. В любом случае, на твоём месте я бы не стал настаивать на этом слишком сильно, пока у тебя не будет возможности обсудить это напрямую с Кайлебом и Шарлиен. Вполне может быть, что если мы все соберёмся с мыслями, то сможем придумать какой-нибудь способ… скажем так, обуздать его энтузиазм. А, зная Рейджиса, даже если мы не сможем найти способ сделать это, он вряд ли сделает что-нибудь глупое или достаточно рискованное, чтобы породить реальную опасность.

— Наверное, ты прав насчёт этого, — признался Волна Грома. — Нет, ты прав насчёт этого. И всё же мне действительно не нравится, что Двор в Черайасе устроен таким образом, — он поморщился. — Я уверен, что Зелёная Гора и королева-мать Элана чувствовали себя примерно так же, когда Двор был здесь, в Теллесберге, и я знаю, что нам всем придётся привыкнуть к этому, но это не значит, что мне это нравится.

— Нет, не значит, — согласился Стейнейр. — На самом деле, огромная дистанция — и то, что сообщениям требуется много времени, чтобы преодолеть расстояние между разными её концами, по крайней мере открыто — это самая большая слабость Империи, и мы все это знаем. Я почти уверен, что «Группа Четырёх» тоже знает об этом, и я полагаю, кто-нибудь умный, вроде Трайнейра и Клинтана, сделает всё возможное, чтобы воспользоваться этим преимуществом. Конечно, — Стейнейр обнажил зубы в совершенно не подходящей на архиепископа улыбке, — они не знают всего, не так ли? Мы можем сидеть здесь и беспокоиться о том, как «управлять» Рейджисом, но они понятия не имеют о том факте, что ты или я можем обсудить ситуацию «лицом к лицу» с Кайлебом и Шарлиен в любое время, когда нам нужно!

— И это становится ещё больше расстраивающим, когда мы не можем поговорить с кем-нибудь ещё в любое время, когда нам нужно, — прорычал Волна Грома, и архиепископ усмехнулся.

— В Писании говорится, что терпение — одна из божественных добродетелей, — заметил он. — Интересно, что так же говорят и все другие религии, о которых мы читали с Сычом. Так что ты не получишь от меня большого сочувствия только потому, что это добродетель, которой тебе явно недостаёт, Бинжамин!

— Я надеюсь, ты найдёшь это таким же забавным, когда будешь сидеть на галеоне во время штиля посреди Чизхольмского Моря, — ответил Волна Грома, сверкая своими тёмными глазами. — Терпение, я имею в виду.

— Я почему-то подозреваю, что попадание в штиль в Чизхольмском Море будет одной из наименьших моих проблем в середине зимы, — иронично усмехнулся Стейнейр. — По какой-то причине мне посоветовали прихватить с собой побольше чая из физалиса.

Блеск в глазах Волны Грома превратился в весёлое фырканье. Чай, заваренный из листьев физалисного дерева, которое достигало высоты около десяти футов и произрастало практически в любом климате, был обычным лечебным сэйфхолдийским средством для лечения морской болезни.

— Возможно, эта мысль покажется тебе забавной, — строго сказал Стейнейр, — но я сомневаюсь, что буду чувствовать то же самое, когда мы будем смотреть на волны высотой со шпиль собора!

— Вероятно, нет, — признал Волна Грома с усмешкой. Он откинулся на спинку стула и несколько мгновений потягивал бренди, затем снова посмотрел на Стейнейра.

— А Нарман? — спросил он. — Ты спрашивал отца Жона по его поводу в последнее время?

— Вообще-то нет, — признался Стейнейр. — По правде говоря, я всё ещё в раздумьях. Я понимаю, насколько ценным может быть Нарман, но на самом деле я ещё недостаточно хорошо его понимаю — как человека, а не просто князя — чтобы чувствовать себя комфортно, предсказывая, как он отреагирует на всю правду.

— Он достаточно хорошо справился с версией, что «у Мерлина бывают видения», — отметил Волна Грома.

— Как и Рейджис, — возразил Стейнейр. — О, не пойми меня неправильно, Бинжамин. Если и есть кто-то… скажем так, достаточно гибкий в умственном отношении, чтобы принять правду, то это должен быть Нарман. И я очень склонен верить, что Мерлин — и Кайлеб, если уж на то пошло — правы в том, где он сейчас разместил свои основные привязанности. Может быть, проблема просто в том, что Изумруд так долго был врагом. Я имею в виду, что, возможно, у меня есть какое-то автоматическое предубеждение по отношению ко всему изумрудскому, включая самого князя Изумруда. Я так не думаю, но это не значит, что у меня его нет. Мне просто… неуютно в собственных мыслях о том, насколько… стабильна его лояльность. Нет, это неподходящее слово. — Архиепископ взмахнул рукой с выражением человека, непривычного к тому, что он не может точно выражать свои мысли. — Я думаю, всё сводится к тому, что у меня не получилось провести с ним достаточно много времени, чтобы почувствовать, что я действительно его знаю.

— Что ж, это достаточно справедливое замечание, — признал Волна Грома. Князь Нарман провёл в Теллесберге не более полутора месяцев, прежде чем отправиться в Корисандийскую компанию вместе с императором Кайлебом. Он вернулся в Старую Черис два месяца назад, но пробыл в Теллесберге менее двух пятидневок перед тем, как отправиться в Изумруд. Ни один разумный человек не мог бы жаловаться на его приоритеты, учитывая тот факт, что он не видел свою жену и детей большую часть года, но это означало, что у Стейнейра — и Волны Грома, собственно говоря — было крайне мало возможностей по-настоящему узнать его.

— Может быть, у тебя будет возможность познакомиться с ним поближе во время своего пастырского визита, — отметил барон, и Стейнейр кивнул.

— Я планирую обратить на это своё внимание, — сказал он. — Если уж на то пошло, я думаю, что вполне возможно, что он тоже отправится со мной обратно в Чизхольм. И, как ты так тактично указал несколько секунд назад, — архиепископ поморщился, — это должно дать мне достаточно времени, чтобы «познакомиться».

— Я понимаю, что океанские круизы предположительно являются отличной возможностью завести дружбу на всю жизнь, — заметил Волна Грома, и Стейнейр фыркнул. Затем выражение лица архиепископа стало чуть более задумчивым.

— На самом деле, —- сказал он тоном человека, привыкшего признаваться в чём-то, что он находил, по крайней мере, слегка удивительным, — я думаю, что настоящая дружба с Нарманом определённо возможна. — Он ошеломлённо покачал головой. — Кто бы мог подумать об этом год или два назад?

— Уж точно только не я! — Волна Грома покачал своей головой ещё сильнее, затем взглянул на часы. — Что ж, — он поставил свой бокал с бренди обратно на стол, — полагаю, мне пора возвращаться домой. Хотел бы я сказать, что Лиайн будет интересоваться, где я. К сожалению, правда в том, что она уже знает, где я, и у неё, вероятно, есть довольно чёткое представление о том, чем мы двое тут занимались. — Он поморщился. — И я не сомневаюсь, что она собирается провести «тест на запах» моего дыхания, как только я войду в дверь.

Стейнейр усмехнулся. Лиайн Райс, леди Волны Грома, иногда описывали как «внушающую уважение женщину», что было настолько точным, насколько это было возможно. Она была почти такого же роста, как её муж, и никто никогда не обвинял её в хрупкости. У неё также было твёрдое мнение по целому ряду вопросов, острый язык, который она совсем не боялась использовать, и не менее острый ум, который довольно часто помогал её мужу решать особенно сложные проблемы. Она также была добросердечной и глубоко неравнодушной, о чём священнику, который так долго был её исповедником, было известно лучше, чем многим другим. Однако она приложила значительные усилия, чтобы скрыть этот факт. Хотя на самом деле у неё это не очень хорошо получалось. Она и Бинжамин были женаты почти двадцать пять лет, и, хотя Стейнейр знал, что Волну Грома забавляло разыгрывать перед друзьями «мужа, которого клюнула виверна», все, кто их знал, признавали, что правда была совсем иной. Тем не менее, нельзя было отрицать, что Лиайн Райс занимала явно собственническую позицию в том, что касалось ухода за её мужем и того, что он ел.

— Знаешь, настоящая причина, по которой она пристаёт к тебе — это тот сердечный приступ, — мягко сказал архиепископ.

— Конечно, я знаю! — Волна Грома криво улыбнулся. — Но это было шесть лет назад, Мейкел! Все целители говорили, что немного вина время от времени — или даже виски, в умеренных количествах — мне ничуть не повредит. На самом деле, они говорят, что это, вероятно, мне даже на пользу!

— Если бы я не знал, что они дали тебе разрешение, я бы не пригласил тебя истощать мои запасы, — отметил Стейнейр.

— Ну, я просто хочу, чтобы кто-нибудь из них поговорил с ней ещё раз!

— Чепуха! — Стейнейр погрозил ему пальцем. — Не пытайся ввести меня в заблуждение. Это часть игры, в которую вы двое играете уже много лет, и я действительно не уверен, кому из вас это нравится больше. — Он проницательно посмотрел на Волну Грома. — На самом деле, я думаю, что большую часть времени, тебе.

— Это просто смешно. — Стейнейр заметил, что голос главы разведки звучал недостаточно убедительно, когда он поднялся со стула. — Но, в любом случае, мне действительно нужно возвращаться домой.

— Я знаю, — ответил Стейнейр, но что-то в его манере остановило Волну Грома на полпути. Брови барона поползли вверх, а затем он уселся назад, склонив голову набок.

— И чём ты только что решил мне всё-таки рассказать, Мейкел? — он спросил.

— Мы знаем друг друга довольно давно, не так ли? — заметил Стейнейр немного уклончиво.

— Да, так и есть. И я знаю это выражение. Так почему бы тебе не продолжить и просто не рассказать мне всё вместо того, чтобы сидеть там, пока я вытягиваю по дюймам из тебя то, что ты и так собираешься рассказать мне?

— На самом деле, — голос Стейнейра был непривычно серьёзным, почти нерешительным, — это немного сложно для меня, Бинжамин.

— Почему? — спросил Волна Грома заметно поменявшимся тоном, и его глаза сузились от беспокойства, так что архиепископ почувствовал неподдельный — и весьма необычный — дискомфорт.

— Завтра утром, — сказал Стейнейр, — отец Брайан прибудет в твой офис ни свет ни заря, чтобы доставить тебе полдюжины ящиков. Они не очень большие, но довольно тяжёлые, потому что почти полностью набиты бумагами.

— Бумагами, — повторил Волна Грома. Он снова откинулся на спинку стула, скрестив ноги. — Какого рода бумагами, Мейкел?

— Документами, — ответил Стейнейр. — Личными делами, на самом деле. Подборками меморандумов, свидетельских показаний, личных писем. Ты можешь думать о них как о… доказательствах.

— Доказательствах чего? — напряжённым голосом спросил Волна Грома.

— Чего-то вроде двадцатилетия документально подтверждённой коррупции в Викариате и Инквизиции. — Голос Стейнейра внезапно стал очень ровным, а глаза холодными. — Доказательства конкретных актов вымогательства, шантажа, воровства — даже изнасилований и убийств. И доказательства того, что Жаспер Клинтан, как минимум, знал о многих из этих деяний и покрывал их.

Несмотря на свой многолетний опыт, Волна Грома почувствовал, как у него отвисла челюсть. В течение нескольких секунд он пялился на своего старого друга, буквально потеряв дар речи, а затем яростно встряхнулся.

— Ты ведь не шутишь, да? Ты действительно серьёзно?

— Я не шучу, — вздохнул Стейнейр. — И я на самом деле не собирался говорить тебе, что у меня всё это есть. К сожалению, случаются несчастные случаи, а в ближайшие несколько месяцев мне предстоит совершить несколько довольно длительных путешествий. Поэтому я решил, что должен передать всё это кому-нибудь перед отплытием, просто на всякий случай.

— И как давно это всё у тебя? — спросил Волна Грома осторожным тоном.

— Я изучаю их уже около месяца, — признался Стейнейр. — Им потребовалось некоторое время, чтобы добраться сюда из… Ну, не бери в голову об этом.

— И ты не собирался никому об этом рассказывать? — Волна Грома медленно покачал головой. — Мейкел, если твоё описание того, что у тебя есть, является точным, то ты должен понимать даже лучше, чем я, насколько важными могут быть такого рода доказательства. Особенно если мы сможем это задокументировать.

— Честно говоря, это часть проблемы. — Стейнейр откинулся на спинку своего стула. — То, что у меня есть, — это дубликаты первоначальных доказательств. Лично я полностью убеждён в их подлинности, но я никак не могу доказать, что всё это не просто искусная подделка, и это определённо делает их палкой о двух концах. Честно говоря, я думаю, что мы могли бы нанести себе огромный ущерб в пропагандистской войне между нами и Зионом, опубликовав утверждения, которые мы не можем доказать.

— Может быть, — признал Волна Грома. — С другой стороны, независимо от того, какие «доказательства» у нас были, «Группа Четырёх» и её рупоры в любом случае поклялись бы, что всё это подделка. Я имею в виду, что не имеет значения, сколько у нас подлинных доказательств; люди с обеих сторон будут принимать решения, основываясь на том, во что они уже верят. Или, во всяком случае, во что они готовы верить.

— Я знаю. И я думал об этом. Но есть и другая проблема, связанная со всем этим.

— Какого рода «проблема»? — насторожённо спросил Волна Грома.

— Эта информация была передана мне под тайной исповеди, — сказал Стейнейр. — Человек, который дал её мне, согласился доверять моему усмотрению в отношении того, как я могу её использовать, но мне рассказали источник информации как исповеднику. И человек, который дал мне её, не хочет, чтобы личность источника стала известна.

— Даже Кайлебу или Шарлиен?

— Никому. — Выражение лица Стейнейр было мрачным. — Я думаю, что человек, который дал мне её, вероятно, чересчур осторожен, Бинжамин, но это не моё решение. И я должен согласиться, учитывая то, что мне сказали — и то, что я уже видел в самих документах — что, если «Группа Четырёх» заподозрит, даже на мгновение, что у нас есть эта информация и — особенно! — как она попала в наше распоряжение, последствия для этого, очень мужественного человека, были бы разрушительными. Если уж на то пошло, последствия будут фатальными, и, вполне вероятно, также для большого числа других людей.

Волна Грома понял, что глаза архиепископа были такими встревоженными, какими барон их ещё никогда не видел.

— Во многих отношениях я действительно должен передать её Хейнрику на хранение, я полагаю, — медленно сказал Стейнейр. — Я думал об этом… усердно. Но в конце концов я решил, что это тот случай, когда поиск наилучшего способа сбалансировать мои обязанности перед Империей и мои обязанности перед Богом требует очень тщательного рассмотрения. Я не полностью удовлетворён ответом, к которому пришёл, но это лучшее, что я смог сделать после самых усердных молитвы и медитации, с какими я когда-либо молился или медитировал в своей жизни.

Волна Грома медленно кивнул. Хейнрик Вейгнейр, епископ Теллесберга, был вторым по рангу членом епископата Церкви Черис здесь, в Старой Черис. Фактически, Вейгнейр будет исполняющим обязанности архиепископа Черис до возвращения Стейнейра. Он также состоял в ордене Святого Жерно, а это означало, что — как и Волна Грома и Стейнейр — он знал правду, стоящую за ложью «Архангела Лангхорна» и Церкви Господа Ожидающего. Он и Стейнейр были очень старыми друзьями, а также коллегами и братьями одного ордена, и Волна Грома знал, что Стейнейр безоговорочно доверял Вейгнейру, и как человеку, и как священнику. Барон не сомневался, что действительно потребовалось много молитв и размышлений, чтобы довести архиепископа до того, что он оставил это ему, а не Вейгнейру.

— Выступая как член Имперского Совета, как Архиепископ Черис, и как советник Кайлеба и Шарлиен, у меня нет абсолютно никаких сомнений в том, что я уже должен был передать всю эту информацию и рассказать тебе и им, откуда она взялась, Бинжамин, — продолжил Стейнейр. — Но, говоря как отец Мейкел — как священник — я не могу нарушать святость исповеди. И я не буду. Церковь Господа Ожидающего может быть ложью, но Бог — нет, как и вера человека, который доверился мне в этом вопросе.

Волна Грома приоткрыл было рот, чтобы возразить. Затем он снова закрыл его, осознав несгибаемую броню веры и честности Мейкела Стейнейра. Говоря исключительно за себя, Бинжамин Райс обнаружил, что он значительно менее уверен в существовании Бога после того, как узнал правду об Церкви Господа Ожидающего. Ему было неудобно признаваться в этом даже самому себе, но всё же возникало мучительное подозрение — возможно, результат необходимого цинизма его как главы разведки — что если одна религия могла быть намеренно сфабрикована, то и остальные могли быть такими. Он был слишком интеллектуально честен с самим собой, чтобы отрицать это сомнение перед самим собой, но это не мешало ему спать по ночам. Независимо от того, существовал Бог или нет, Черисийская Империя по-прежнему была вовлечена в смертельную борьбу с «Группой Четырёх», и, открытое подставление себя под обвинения в атеизме (слово, о котором Волна Грома никогда даже не слышал, пока не получил доступ к компьютерным записям Сыча), лишь дало бы кому-то вроде Клинтана смертельное оружие.

Но какие бы сомнения он сам ни испытывал, он знал, что в Мейкеле Стейнейре не было никаких сомнений. Архиепископ был настолько далёк от фанатизма, насколько это вообще было возможно для человека. Волна Грома был практически уверен, что Стейнейр знал о своих собственных сомнениях, но он был ещё более уверен, что, если бы архиепископ знал о них, он никогда бы не осудил за них барона. Стейнейр просто не мог так поступить, и Волна Грома поймал себя мысли о том, что надеется, что Бог, в которого верил Мейкел Стейнейр — Бог, который мог создать такого человека, как Мейкел Стейнейр, — действительно существовал. И если Стейнейр дал своё слово священника, то он скорее умрёт, чем нарушит его.

«В чём, если разобраться, и есть настоящая разница между ним и кем-то вроде Клинтана, так ведь? — подумал Волна Грома. — Клинтан верит в Церковь. Во власть Церкви, а не Бога, несмотря на то, что никто никогда не показывал ему ни малейшего доказательства, которое могло бы поставить под сомнение существование Бога. Мейкел знает, что Церковь — это ложь… но его вера в Бога ни разу не поколебалась».

— Хорошо, Мейкел, — тихо сказал он. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. И я это уважаю. Но если ты передашь мне эти доказательства, то моим долгом будет ими воспользоваться. Или, по крайней мере, изучить их очень внимательно. Ты знаешь, как много информации мы получили о Церкви и Инквизиции из документов, которые Доминик захватил в Фирейде. Из того, что ты говоришь, эти документы могли бы рассказать нам намного больше — извини уж за прямоту — чем они.

— Я понимаю это. Это было одной из причин, по которой я так долго колебался, стоит ли отдавать их тебе. Я даже подумывал оставить их здесь, чтобы доставить тебе только в том случае, если со мной что-то случится, вместе с сопроводительным письмом, объясняющим, что это такое. Однако, в конце концов я решил, что мне нужно объяснить это тебе лично, и я решил, что по многим из тех же причин я решил оставить это тебе, а не Хейнрику. Хейнрик — мой брат в Боге и один из моих самых дорогих друзей, и он обладает мужеством великого дракона, но его глубочайшая и истинная радость заключается в его священстве, в служении нуждам своей паствы. Это во многом то, что сделало его таким идеальным выбором в качестве епископа Теллесберга — ну, честно говоря, это и тот факт, что я знал, что могу полностью доверять его лояльности. Но если бы я оставил всё это ему, это поставило бы его в крайне неудобное положение. Я думаю, что он признал бы те же проблемы, которые признаю я, но я не могу быть в этом уверен, и я отказываюсь ставить его в положение выполнения обязательных инструкций от меня, которые могли бы нарушить его совесть как священника.

— Говоря с более практической точки зрения, он действительно ненавидит политику — даже церковную, хотя и знает, что должен быть осведомлён о ней. Однако светская политика, дипломатия и стратегия — это вещи, которые он предпочёл бы оставить в других руках. Это означает, что он гораздо менее хорошо информирован и осведомлён о… имперских реалиях, скажем так, чем ты или я. Он определённо не был бы лучшим человеком для оценки информации в этих документах на предмет её возможной значимости и ценности для Империи.

— У тебя, с другой стороны, очень остро развитое чутьё на такие вещи. Если во всей Старой Черис есть хоть один человек, который мог бы более точно оценить ценность этого материала, я понятия не имею, кто это может быть. Вот почему я решил оставить это тебе… и рассказать о причинах, по которым я не могу точно объяснить тебе, откуда они взялись или кто их нам доставил. Я доверяю твоему благоразумию и знаю, что ты будешь обращаться с ними с исключительной осторожностью. И, — Стейнейр спокойно посмотрел в глаза Волны Грома, — я знаю, что ты не скажешь ни одной живой душе, где ты их взял, пока я не дам тебе на это разрешения.

Барон хотел возразить, но, осознав задачу, он понял, что это бесполезно. И тот факт, что Стейнейр доверял ему настолько, чтобы вручить ему нечто подобное, означал, что немыслимо, чтобы он нарушил это доверие.

— Хорошо, — снова сказал он. — Даю тебе моё слово в этом отношении. Но при одном условии, Мейкел!

— И что это за условие?

— Если с тобой — не дай Бог — что-то случится, тогда я сделаю с этими доказательствами то, что, по моему мнению, лучше всего. — Волна Грома выдержала взгляд Стейнейра так же спокойно, как только что архиепископ выдержал его. — Я сделаю всё возможное, чтобы защитить твой источник, кем бы он ни был, и я буду настолько осторожен, насколько смогу. Но я не приму что-то подобное без понимания того, что мои собственные обязанности и ответственность потребуют, чтобы я решил, что с этим делать, если тебя больше не будет рядом, чтобы поговорить. Это понятно?

— Конечно, — просто сказал Стейнейр.

— Хорошо.

На несколько мгновений воцарилась тишина, а затем Волна Грома тихо фыркнул.

— Что? — спросил архиепископ.

— Ну, мне просто пришло в голову спросить, собирался ли ты рассказать об этом Кайлебу и Шарлиен?

— Я ни в коей мере не спешу это делать, — криво усмехнулся Стейнейр. — Я уверен, что они будут уважать обязанности моего поста. Однако это не то же самое, что сказать, что они были бы рады этому. Так что, если ты не против, я просто оставлю этого спящего дракона лежать.

— На самом деле, — криво улыбнулся Волна Грома, — я думаю, что это, возможно, лучшая идея, которую я слышал за весь вечер!

.VI.

Церковь Святой Катрин, Переулок Свечников, Город Менчир, Княжество Корисанд.

Людей было гораздо больше, чем отец Тиман Хаскенс привык видеть в своей церкви каждую среду.

Церковь Святой Катрин всегда посещало много прихожан, особенно вечернюю мессу. И он чётко понимал (хотя и делал всё возможное, чтобы избежать при этом чувства чрезмерного удовлетворения), особенно когда совершал богослужение во время этой службы, что действительно предпочитал её утренней мессе. Писание предписывало всем людям смирение. Отец Тиман старательно пытался помнить об этом, но это не всегда ему удавалось. Он был смертен и несовершенен, как и любой другой человек, и количество присутствующих прихожан, пришедших после того, как на доске объявлений около церкви Святой Катрин объявляли, что он будет проповедовать в среду, иногда трогало его грехом гордыни. Он делал всё возможное, чтобы отбросить это неприличное чувство в сторону, но было бы нечестно притворяться, что он всегда справлялся с этим. Особенно после того, как один из его прихожан рассказал ему, что слышал, как одну из его проповедей цитировал член какой-то другой церкви.

И всё же этим утром, когда он стоял перед алтарём, прямо за оградой святилища, слушая хор за спиной и глядя на переполненные скамьи и толпу, собравшуюся у внешней стены Святой Катрин, он чувствовал себя более встревоженным, чем когда-либо за последнее десятилетие. Не потому, что у него были какие-то сомнения относительно того, что он собирался сказать — хотя он и не ожидал, что эта проповедь станет, мягко говоря, безумно популярна во всех кварталах города — а потому, что он наконец-то собирался это сказать. За эти годы ему достаточно часто затыкали рот, гораздо чаще, чем он хотел бы запомнить, предупреждая, чтобы держать рот на замке по определённым вопросам, и вызывая на ковёр всякий раз, когда он слишком близко подходил к этим ограничениям.

«И теперь, когда ты наконец-то сможешь говорить от всего сердца, Тиман, по крайней мере половина твоих слушателей решат, что ты проклятый Шань-вэй предатель, заискивающий перед оккупантами!»

Он почувствовал, что его лицо пытается скривиться, но разгладил это выражение с лёгкостью, возникшей от долгой практики. В свои пятьдесят шесть, он занимал кафедру Святой Катрин более десяти лет. Он совсем не был каким-то недавно рукоположенным младшим священником, и знал, что лучше не демонстрировать ничего, что может быть неверно истолковано даже самым изобретательными, как неуверенность или колебание. Только не за кафедрой. Стоя там, он говорил голосом самого Бога, по крайней мере, в теории. По большому счёту, Хаскенс всегда чувствовал уверенность, что Бог даст ему слова, в которых он нуждался, но он также должен был признать, что бывали времена, когда ему было трудно услышать голос Бога за посланием Церкви.

По крайней мере, на этот раз, у него не было этой конкретной проблемы. Конечно, как предупреждало само Писание в нескольких отрывках, донесение Божьего послания до паствы не всегда было лучшим способом стать популярным среди детей Божьих. У людей была склонность решать, что Бог должен быть достаточно умён, чтобы согласиться с ними… и игнорировать всё, что Он может сказать по какому-либо вопросу, если это не согласуется с их точкой зрения. На самом деле, иногда посланнику везло, если всё, что они делали — это игнорировали его.

Хорошо хоть архиепископ Клейрмант и епископ Кейси пообещали ему свою поддержку, если — когда — дела пойдут плохо. Это было совсем не похоже на отношение епископа-исполнителя Томиса к этому конкретному вопросу, хотя Хаскенс ещё не совсем понял, кто будет поддерживать их. Новый архиепископ и новый епископ Менчира и так уже подняли достаточно собственных волн, и он подозревал, что гадостей будет более чем достаточно, прежде чем они все снова благополучно доберутся до порта.

Предполагая, что они доберутся.

Когда он подумал об этом, ему пришло в голову, что это было ещё одной вещью, про которую Писание никогда не обещало, что она будет происходить всегда.

Хор приблизился к концу жертвенного гимна, и, подняв правую руку, Хаскенс начертал Скипетр Лангхорна.

— Откройте свои сердца, дети мои.

Знакомые, любимые слова литургии слетели с его языка, когда последняя нота органа последовала за голосами хора и наступила тишина. Простое предписание было тихим в этой тишине, но он почувствовал, что его утешение, как всегда, укрепило его голос.

— Мы открываем их Господу и Архангелам, которые являются слугами Его.

Многоголосый ответ пророкотал в унисон, заполняя древнюю церковь, отражаясь от почерневших от времени балок над головой.

— Давайте теперь возблагодарим Бога, который создал нас, и Лангхорна, который был, есть и всегда будет Его слугой, — сказал он.

— Это нормально и правильно так поступать.

Все эти дополнительные голоса придавали ответу дополнительную силу, но в этой силе было нечто большее, чем простые числа. Официальный ответ нёс в себе пылкость, говорил о потребности, которая выходила далеко за рамки обычного успокоения и единства мессы. Это были уже не просто слова изрядно заезженной, возможно, чересчур знакомой литургии. На этот раз, сегодня, в этой церкви, люди, стоящие за этим ответом, осознали себя детьми Божьими в мире, плавающем в пресловутом море бед. Они были напуганы и обратились — как всегда — к Матери-Церкви и её духовенству за утешением и направлением.

— Это очень правильно, согласитесь, и наш священный долг в том, что мы должны во все времена и во всех местах благодарить Тебя, о Господь, Творец и Строитель Вселенной, Боже Всемогущий. Поэтому, с Архангелом Лангхорном и Архангелом Бе́дард, и всей благословенной компанией Архангелов, мы восхваляем и возвеличиваем славное Имя Твоё; вечно восхваляя Тебя и говоря…

— Свят, свят, свят, — ответили прихожане, их голоса слились и окутали его собственный в их объединённом величии, — Господь Бог Вседержащий, небо и земля полны славы Твоей: Слава Тебе, о Господь Всевышний. Аминь.

— Аминь, — тихо закончил Хаскенс в тишине после этих громких голосов и улыбнулся, когда спокойствие его священнического призвания снова охватило его.

«Всё в порядке, — подумал он. — Что бы ни случилось, к чему бы это ни привело, всё в порядке, пока Ты пребудешь со мной».

— Садитесь, дети мои, — пригласил он, и по всей церкви зашаркали ноги и зашуршала одежда, пока они, повинуясь ему, усаживались на скамьи. Те, кто стоял у стен, конечно, этого сделать не могли, хотя он чувствовал, что многие из них прислонились спиной к твёрдой каменной кладке и древним деревянным панелям. И всё же во многих отношениях расслабление прихожан было чисто физическим. Только расслабление мышц и сухожилий, чтобы умы и души могли ещё более полно сосредоточиться на том, что должно было произойти.

Он улыбнулся и, подойдя к кафедре, открыл огромный экземпляр Священного Писания, лежавший там. Массивный том был значительно старше Хаскенса. На самом деле, он был подарен Святой Кэтрин в память о глубоко любимых матери и отце одной из немногих по-настоящему богатых семей прихода за три года до рождения его собственного отца, и даже тогда он, вероятно, стоил почти вдвое больше годового жалованья Хаскенса. Это было одно из сокровищ Святой Катрин — не массовый экземпляр, а красивое издание, написанное от руки, с украшенными буквицами и великолепными иллюстрациями, заполняющими поля и промежутки между колонками слов. Аромат свечного воска и благовоний глубоко въелся в украшенную драгоценными камнями обложку и тяжёлые, кремовые, шероховатые страницы. Когда он открыл книгу, этот аромат воспарил к Хаскенсу, как благоухание самого Бога, и он глубоко вдохнул его в свои лёгкие, прежде чем снова взглянуть на ожидающих прихожан.

— Сегодняшняя проповедь взята из пятой главы Книги Бе́дард, начиная с девятнадцатого стиха, — сказал он этому морю лиц и получил от этого некоторое дополнительное утешение. Возможно то, что текст для этой среды был взят из книги покровителя его собственного ордена, было хорошим предзнаменованием.

— Узрите, — прочёл он. — Я скажу вам великую истину, достойную всех людей и священную для Господа. Услышьте её и внемлите, ибо в Последний день потребуют отчёта вашего. Церковь создана Богом и Законом Лангхорна, чтобы быть хранительницей и учительницей человеческих душ. Она не была предназначена ни для того, чтобы служить воле Человека, ни для того, чтобы ею управляли тщеславные Человеческие амбиции. Она была создана не для того, чтобы прославлять Человека или быть использованной Человеком. Ей была дана жизнь не для того, чтобы этой жизнью можно было злоупотреблять. Она — великий маяк, лампа самого Бога, установленная на могучем холме в Зионе, чтобы быть зеркалом Его величия и силы, дабы могла она дать свой Свет всему миру и прогнать тени Тьмы. Убедитесь, что вы сохраняете дымоход этой лампы ясным и святым, чистым и незапятнанным, без пятен или грязи. Вспомните Закон, который вам был дан, волю Божью, которая приведёт вас к Нему в безопасности в последний, предельный конец времён. Охраняйте её всегда, соблюдайте Писание, и всё будет хорошо и с вами, и с детьми вашими, и с детьми детей ваших, до последнего поколения, когда вы увидите Его и Нас, Его слуг, лицом к лицу в истинном Свете, которому не будет конца.

Он посмотрел в тишину, которая внезапно стала намного более напряжённой, чем была, и улыбнулся.

— Это Мир Божий, для Детей Божьих, — произнёс он.

— Благодарение Господу и Архангелам, которые являются Слугами Его, — ответили прихожане, и он закрыл Писание, сложив руки на обнадёживающем авторитете этой могущественной книги и посмотрел на их лица.

Его прежний страх, его прежняя тревога исчезли. Он знал, что они оба вернутся, потому что он был простым смертным, а не одним из Архангелов, вернувшимся на Сэйфхолд. Но сейчас, в этот день, он наконец-то был свободен, чтобы передать послание, которое так долго горело в его сердце. Послание, которое, как он знал, горело в сердцах гораздо большего числа Божьих священников, чем те, кто носил оранжевую рясу викария, могли когда-либо подозревать.

— Дети мои, — начал он глубоким, звучным голосом, — нам не дано было жить в спокойные времена. Если, конечно, у вас нет несколько иного определения слова «спокойный», чем я смог найти в любом из моих словарей!

Его улыбка стала шире, и весёлое бормотание — но всё-таки не перешедшее в смех — пронеслось по церкви. Некоторое время он наслаждался этим, но затем позволил своей улыбке смениться более мрачным выражением лица и покачал головой.

— Нет, — сказал он тогда. — Не спокойные. Не мирные. А скорее, пугающие. И давайте будем честны друг с другом, дети мои. Это страшные времена, и не только для нас самих. Какой отец не старается изо всех сил, чтобы его дети были сыты и в безопасности? Какая мать не отдаст всё, что у неё есть, чтобы уберечь своих детей от зла? Чтобы изгнать тени кошмара и дурного сна? Чтобы перевязать все душевные раны, а также поцарапанные в детстве колени и ушибленные пальцы ног? Всё, что есть в нас, взывает, чтобы уберечь их от опасности. Чтобы защитить их. Чтобы охранять их и держать каждую угрозу далеко-далеко от тех, кого мы любим.

Тишина в церкви была глубокой, и он медленно повернул голову, окидывая взглядом прихожан, устанавливая прямой контакт с как можно большим количеством их глаз.

— Задача Матери-Церкви также состоит в том, чтобы уберечь всех своих детей от зла, — сказал он им. — Мать-Церковь — это крепость для детей Божьих, воспитанная и посвящённая Архангелами, дабы быть слугой Божьей в мире, созданная как великий учитель для Его народа. И поэтому во времена опасности — во времена чумы, смуты, бури, пожара, землетрясения… и войны — дети Божьи обращаются к Святой Божьей Церкви, как ребёнок ищет объятий отца своего во время шторма, объятий матери своей, когда ночью к ним приходит кошмар. Она наш дом, наше убежище, наш опорный камень в мире, слишком часто искажённом насилием, жестокостью и амбициями людей. Как сказала нам сама Святая Бе́дард, она — великая лампа, установленная высоко на холме, освещающая всех нас, как она освещает каждый дюйм Божьего творения отражением Его святого Света.

Он снова сделал паузу, чувствуя прихожан, чувствуя тяжесть в их глазах, когда его слова омыли их, и глубоко вдохнул.

— Сейчас одно из тех времён смуты и войны, — тихо сказал он. — Наше княжество подверглось вторжению. Наш князь упал сражённый, а вместе с ним — его сын и наследник. Мы были оккупированы заморской армией, а духовенство чуждой церкви — раскольнической церкви, отделившейся и обособленной от Матери-Церкви, находящейся с Матерью-Церковью в состоянии войны — пришло к нам с пугающими, еретическими словами. Тысячи наших отцов, сыновей и братьев были убиты в битве в Заливе Даркос или пали в бою здесь, защищая нашу собственную землю, свои собственные дома. И когда мы смотрим на эту волну катастроф, на эту барабанную дробь бедствий, мы взываем к Богу, к Архангелам — к Матери-Церкви — в поисках обещанного руководства и защиты, умоляя о внутреннем озарении, которое приведёт всех нас к Свету посреди такой Тьмы. Позволит нам как-то разобраться в этом хаосе и каким-то образом найти голос Бога среди грома.

— Я знаю, что в этом княжестве, в этом самом городе есть много людей, которые призывают нас восстать в справедливом сопротивлении, бросить вызов окружающим нас иностранным мечам и штыкам. Сбросить цепи и позор угнетения. И я знаю, что многие из вас, дети мои, разрываются, напуганы и сбиты с толку зрелищем того, как собственное священство Матери-Церкви раскалывается, разрывается на противоборствующие фракции. На фракции, которые осуждаются — и осуждают друг друга — как предатели, еретики, отступники. Одни кричат «Богохульник!», другие отвечают «Растлитель невинных!», но, если пастухи нападают друг на друга, где могут найдут истину овцы?

Он развёл руки и очень, очень нежно, благоговейно погладил огромную книгу, лежащую перед ним закрытой.

— Здесь, дети мои.

Он говорил так тихо, что тем, кто находился дальше всех от кафедры, приходилось напрягаться, чтобы расслышать его, но всё же его великолепно поставленный голос прозвучал отчётливо.

—Здесь, — повторил он. — В этой Книге. В словах Самого Бога и Архангелов, которых Он послал в мир Свой, чтобы выполнять работу Свой и нести нам Закон Свой. Вот где мы найдём истину.

— И всё же, — его голос набрал немного силы, немного энергии, — как и предупреждал нас сам Лангхорн, правда не всегда приятна для слуха. Истина не всегда приходит к нам в том обличье, которое мы бы предпочли. Она не всегда говорит нам, что мы были правы, что должно быть ошибся кто-то другой, и это не всегда безопасно. Она требует многого, и не терпит самообмана. Если мы упадём с дерева, истиной может быть ушиб, или растяжение, или сломанная конечность… или шея. Если мы не внимаем слову Божьему в мирное время, если мы игнорируем истину Его во времена спокойствия, тогда мы должны изучать её во время бури. Он пошлёт истину Свою в любой форме, в какой Он должен, чтобы мы — Его упрямые, своевольные, эгоцентричные дети — услышали её, и её форма может представлять собой чужие боевые корабли, чужие мечи и штыки, и даже «еретических» священников, навязанных нам иностранными правителями.

Тишина была такой же глубокой, такой же внимательной, как и всегда, но при этом она изменилась. Она стала… тяжелее, напряжённее. Она стала насторожённой и внимательной, затаившей дыхание, словно люди, стоявшие за этой тишиной, знали, что он собирается сказать то, что ему никогда раньше не разрешалось говорить.

— Святая Бе́дард сказала нам в сегодняшней проповеди, что Мать-Церковь не является слугой Человека. Что она не должна быть извращена и использована для тщетных, порочных амбиций этого мира. Что она должна быть сохранена без единого пятнышка или изъяна. Мы не хотим верить, что когда-нибудь она может стать чем-то другим. Что Бог когда-нибудь позволит Церкви Своей впасть во зло. Позволит Его великому светильнику стать источником не Света, но Тьмы. Мы кричим в гневе, если кто-то осмеливается сказать нам, что наши желания тщеславны. Мы клеймим тех, кто говорит нам, что такие вещи могут произойти с Матерью-Церковью, всеми мерзкими ярлыками, какие только можем придумать — богохульник, еретик, отступник, отлучённый от церкви, проклятый Богом, слуга Тьмы, отродье Шань-вэй, дитя порока… список можно продолжать вечно. И всё же, как бы это ни огорчало меня, как бы горько ни плакало моё сердце, это не «еретики» лгали нам. Это не Церковь Черис стала служанкой Шань-вэй.

— Ею стала Мать-Церковь.

Глубокий, хриплый, почти протестующий звук прокатился по толпе. Он пронизывал глубоко до костей, наполнял болью, и всё же никто, слыша его, не нашёл слов, чтобы придать этому протесту вид и форму. Никто не закричал в знак несогласия. И эта неспособность, тот факт, что протест был зачаточным, неоформленным — криком скорби, а не отрицания — многое рассказали Тиману Хаскенсу об овцах его стада.

Слёзы жгли его глаза, когда он почувствовал, как волны противоречий захлёстывают сердца его прихожан. Когда он осознал их печаль и страх, не просто перед тем, что он только что изложил им, но и перед тем, что, как они чувствовали, ещё должно было произойти, и глубокий душевный ужас, который был предвестником принятия.

— Я не единственный из священников Матери-Церкви, кто жаждал возопить против её угнетения, — сказал он им. — Не единственный из её любящих детей, чьи глаза видели, как разложение растёт и гноится в самом её сердце. Нас больше, чем вы, возможно, когда-либо предполагали, и всё же нам приказали хранить молчание. Никому не говорить, что мы видели, как растут пятна, пачкается дымоход её лампы. Притворяться, что мы не видели, как мирская власть, богатство, пышность и светская слава князей, кому поручено хранить её в безопасности и чистоте, становятся для них более важными, чем их собственный долг перед Богом и Архангелами.

Его голос становился громче, неуклонно набирая силу, тронутый обличительной силой провидца, и его тёмные глаза вспыхнули.

— Нам приказали — мне приказали — молчать обо всех этих вещах, но я больше не буду молчать. Я открою рот и скажу вам, да. Да! Дети мои, я видел всё это, и мои глаза режет от горя и разочарования. Я видел зло, скрывающееся под внешней честностью Матери-Церкви. Я видел людей, носящих оранжевые сутаны, которые отвернулись от истинного послания Бога, отдали свои сердца не Богу, но своей собственной силе и амбициям. Я видел её пленение, и слышал её крики о помощи, и горевал о её рабстве в тёмные ночные часы, как и другие, и наши сердца тяжелы, как камни, ибо если она может дать приют коррупции, то, несомненно, это может сделать кто угодно. Если она не защищена от зла, то, конечно, ничто не защищено, и у нас нет надежды. Нам не помочь, ибо мы не выполнили великого поручения Святой Бе́дард, и Церковь самого Бога была осквернена. Сама Мать-Церковь стала вратами греха, вратами для тёмного яда души Шань-вэй, и мы — мы, дети мои! — это те, кто позволил произойти этой ужасной, ужасающей метаморфозе. Своим молчанием, своим смирением, своей трусостью мы стали сообщниками её осквернителей, и не сомневайтесь ни минуты, что в конце концов нас призовут к ответу за наши самые тяжкие проступки!

— И всё же…

Его голос затих в тишине, и он позволил этой тишине задержаться. Дать ей нарасти и тяжело повиснуть, наполняя Святую Кэтрин, подобно пульсирующей грозовой туче, наполненной самим ракураи Божьим. И затем, наконец, после маленькой вечности, он заговорил снова.

— О да, дети мои… И всё же. Великое «и всё же». Великолепное «и всё же»! Потому что, в конце концов, Бог снова ниспослал нам надежду. Отправив его в самом невероятном обличье из всех. Выражаясь словами «отступника», в разделении на «раскольников» и в учении «еретиков». Я знаю, что многие из вас, должно быть, шокированы, услышав это, и встревожены. Напуганы. И всё же, когда я изучаю учение этой «Церкви Черис», я не нахожу в нём зла. Я нахожу гнев. Я нахожу бунтарство. Я нахожу осуждение и неповиновение. Но ничего из этого, дети мои — ничего из этого! — я не нахожу направленным против Бога. Или против Писания. Или против того, какой была создана Мать-Церковь и, с Божьей помощью, однажды будет снова!

— Я не скажу, что Черисийская Империя пришла к нашим берегам исключительно из любви, которую все дети Божьи призваны разделять друг с другом. Я не буду говорить вам, что мирские амбиции, соперничество князей, ссорящихся из-за безделушек и иллюзии власти, не сыграли никакой роли в том, что произошло здесь… или в том, что произошло в Заливе Даркос, когда продажные люди в Зионе послали наших сыновей и братьев уничтожить тех, кто осмелился отвергнуть их собственное разложение. Люди есть люди. Они смертны, подвержены ошибкам, несовершенны, подвержены амбициям и ненависти этого мира. Они и есть всё это. И всё же, несмотря на это, они живут в Божьем мире, и Бог может — и будет — использовать даже их слабости для Своей великой цели. И когда я смотрю на Его мир, когда я размышляю над Его словом, — руки снова нежно погладили великую книгу перед ним, — я вижу, что Он делает именно это. Я говорю вам сейчас, и ни один «заморский еретик» не вложил этих слов в мои уста, что то, что Церковь Черис говорит вам о разложении, упадке, зле «Группы Четырёх» и тех, кто служит их воле — это Божья правда, донесённая до нас в бурю войны, потому что Божья Церковь не услышала бы Его во время спокойствия. Люди в Зионе, люди, которые считают себя хозяевами Божьей Церкви, не пастухи, а волки. Они служат не Свету, а самой глубокой, самой чёрной Тьме. И они не хранители человеческих душ, а враги Самого Бога, выпущенные на свободу, чтобы навлечь погибель Шань-вэй на всех нас… если только те, кто действительно служит Свету, не остановят их и не свергнут окончательно.

— Божий меч был выпущен в мир, дети мои. Нам суждено жить в тени этого меча, и каждый из нас должен решить, где мы будем стоять, когда Его истина потребует от нас отчёта. Этот выбор стоит перед каждым из нас. Мы игнорируем его на свой страх и риск, ибо те, кто не решатся встать на сторону Света, со временем окажутся отданы Тьме. Я умоляю вас, когда вы столкнётесь с этим смутным временем, выбирайте. Выбирайте! Встаньте на сторону Бога, поскольку Бог даёт вам силу увидеть это, и приготовьтесь к предстоящему более великому и ещё более суровому испытанию.

Мерлин Атравес встряхнулся и открыл глаза, позволяя образам, записанным крошечными датчиками, установленными в церкви Святой Катрин, покинуть его. Он сидел в своём кресле в Черайасе, за тысячи миль от Менчира, чувствуя вокруг себя сонную тишину дворца, и что-то глубоко в его сердце, казалось, билось в тесной клетке синтетических композитов его груди.

Сила и страсть проповеди Тимана Хаскенса эхом отозвались в нём, движимые личной, горячей верой этого человека. Часть Мерлина даже сейчас хотела насмехаться и высмеивать эту веру, потому что, в отличие от Хаскенса, он знал о лжи, на которой она покоилась. Он знал, какой на самом деле была Адори́ Бе́дард. Знал, что во многих отношениях Жаспер Клинтан и Замсин Трайнейр были намного, намного ближе к Эрику Лангхорну, чем когда-либо мог быть кто-то вроде Мейкела Стейнейра. Он страстно желал — желал с глубиной и силой, которые даже сейчас шокировали его более, чем немного — ненавидеть Тимана Хаскенса за то, что он поклонялся массовым убийцам, таким как Бе́дард и Лангхорн.

И всё же он не мог. Он буквально не мог этого сделать и криво улыбнувшись, подумал о возвышенной иронии всего этого. Адори́ Бе́дард лично отвечала за промывание мозгов каждому колонисту, высаженному на планете Сэйфхолд, заставляя их поверить, что он или она были созданы, наделены самим дыханием жизни, в тот самый момент, когда их глаза впервые посмотрели на этот мир. Она построила всю эту ложь, кирпичик за кирпичиком. Каждое слово «Книги Бе́дард», независимо от того, написала ли она её сама или её просто приписали ей после её собственной смерти, было посвящено поддержке этой лжи, укреплению насильственной тирании Церкви.

И всё же, несмотря на всё это, именно Орден Бе́дард — такие люди, как Тиман Хаскенс и Мейкел Стейнейр — стоял во главе движения Реформистов. Именно он настоял на том, чтобы взять слова Адори́ Бе́дард и на самом деле применить их. И он же настаивал на привлечении к ответственности тех, кто испохабил достоинство Церкви.

Мерлин Атравес не собирался совершать ошибку, предполагая, что любой, кто поддерживал Церковь Черис, автоматически поддерживал и Черисийскую Империю. Мир — и работа человеческого сердца — были слишком запутанными, слишком сложными для управления с таким простым параллелизмом. Тем не менее, Мерлин также знал, благодаря уникальной информационной картине, которую давали ему его СНАРКи, что гнев против разложения «Группы Четырёх» никогда не ограничивался только Королевством Черис. Даже он не смог в полной мере оценить силу этого гнева, которая бурлила под поверхностью, под которой принуждающая сила Церкви — и особенно Инквизиции — его удерживала. Невидимым и неслышимым, там, где не разрешалось оспаривать авторитет и власть тех, кто сделал себя хозяевами Церкви.

Были и другие, похожие на Хаскенса. Мерлин знал это с самого начала этой борьбы. Он никогда не сомневался, что они потребуют права высказывать о том, что они думают и чувствуют насчёт Церкви Черис, но он знал, что они осознают зло, которое поразило Храм. Он надеялся, что они обретут свои голоса, когда удушающая рука Инквизиции будет снята с их губ, и он был глубоко удовлетворён, когда имя Тимана Хаскенса возглавило список подтверждённых приходских священников во время первого официального объявления Клейрманта Гейрлинга в качестве архиепископа Корисанда. Неизвестно, осознавал ли это сам Хаскенс, но СНАРКи Мерлина давным-давно открыли ему, что настоятель церкви Святой Катрин был одним из самых уважаемых священников во всём Менчире. И на это была причина, причина, по которой Хаскенс заслуживал всяческого уважения, которое оказывали ему прихожане столицы Корисанда, и не только потому, что он был одарённым проповедником. Конечно, он таким и был, но истинная причина, по которой его так уважали — даже любили — заключалась в том, что только самый слепой или самый циничный из людей мог отрицать интеллект, честность и безграничную любовь, которые наполняли этого Божьего человека.

«Он тоже человек Божий, — подумал теперь Мерлин. — Прошедший через призму Церкви Господа Ожидающего или нет, Хаскенс действительно нашёл свой собственный путь к Богу. Как он сам говорит, он не единственный священник в Корисанде, который увидел коррупцию в Зионе, но, чёрт возьми, в Менчире нет другого человека, который мог бы увидеть её более ясно… или осудить её более бесстрашно. И если бы я когда-нибудь усомнился в том, что Бог действительно существует, то, найдя такого человека в церкви посреди Менчира, из всех мест, доказал бы, что он есть.»

Человек, который когда-то был Нимуэ Албан, снова покачал головой, а затем, хотя ему больше никогда не нужен был кислород, сделал глубокий и очищающий вдох.

— Хорошо, Сыч, — пробормотал он. — Теперь давайте посмотрим на записи из Менчирского собора. Я сомневаюсь, что архиепископ Клейрмант сможет превзойти такое, но давай дадим ему шанс попробовать.

— Конечно, лейтенант-коммандер, — послушно ответил далёкий ИИ, и Мерлин снова прикрыл глаза.

.VII.

КФИХ «Ледяная Ящерица», Город Юй-Шай, Провинция Швэй, Империя Харчонг.

— Добро пожаловать на борт, милорд.

— Спасибо, капитан…? — ответил Филип Азгуд, приподняв бровь, в ответ на поклон коренастого бородатого мужчины в форме Флота Империи Харчонг, который ждал его у находящегося на борту конца сходней.

— Юйтайн, милорд. Капитан Флота Его Императорского Величества Горджа Юйтайн, к вашим услугам. — Офицер снова поклонился, более низко, с той особой витиеватостью, на которую, казалось, действительно был способен только харчонгец.

— Спасибо, капитан Юйтайн, — повторил граф Корис, подтверждая представление, и улыбнулся с искренней, хотя и усталой благодарностью.

Это был не первый его визит в Юй-Шай, и в первый раз он не очень-то интересовался городом. Его беспокоили не горожане, а городская и провинциальная администрация, обладавшие всеми признаками высокомерия и невыносимого чувства превосходства, присущего всем харчонгским бюрократам. Неизменная бюрократия, которая управляла Империей, была высококвалифицированной. При правильной мотивации она могла совершать удивительные подвиги с поразительным мастерством и эффективностью. К сожалению, она была в равной степени коррумпирована, и это умение и эффективность, как правило, исчезали, как снег летом, если не предлагались надлежащие «спонтанные подарки». Тот факт, что он и его королевские подопечные были немногим больше, чем политическими беглецами — и к тому же беглецами, которые находились очень, очень далеко от дома — означал, что местные чиновники ожидали значительно более щедрых «подарков», чем обычно, а Филип Азгуд имел органическое неприятие к тому, чтобы его «доили».

Этот капитан Юйтайн, однако, был чем-то другим. Корис узнал тип, который он достаточно часто видел дома, в Корисанде — профессиональный моряк, за плечами которого было несколько лет тяжёлой морской службы, и явное отсутствие терпения к бюрократам, которые сразу же вымогали у графа все марки, какие только могли. Корис сомневался, что Юйтайн сморщил бы нос от возможности изредка получить несколько дополнительных марок. Возможно, он даже был бы не против небольшой разумной контрабанды — или, во всяком случае, не против того, чтобы смотреть в другую сторону, в то время как кто-то другой занимался контрабандой. Но любая продажность с его стороны была бы не более чем поверхностной, если только Корис не ошибся в своей догадке, а его компетентность — и его собственная уверенность в этой компетентности — были очевидны.

Это было хорошо, а проблеск юмора, который граф, казалось, заметил в глазах Юйтайна, был ещё одним хорошим знаком. Если Корис не ошибся, капитану Юйтайну понадобится хорошее чувство юмора — и вся эта компетентность — в следующие несколько дней. Здесь, у доков, под прикрытием волноломов и прибрежных построек, дул ледяной ветер. Когда они покинут порт, станет ещё холоднее. Была причина, по которой прогулка на галере через залив Долар в разгар зимы в Западном Хевене не предвещала ничего хорошего. Однако то, что ожидало его по прибытии в порт Фейрсток, в имперской провинции Меленсат, обещало быть ещё менее приятным.

Корис прекрасно понимал это, но всё же, после более чем месячного путешествия в карете и верхом, мысль о том, чтобы провести три или четыре пятидневки на борту корабля, была положительно заманчивой. Конечно, палуба под его ногами могла закачаться, и, возможно, довольно сильно, по крайней мере один раз за время плавания. Но Филип Азгуд родился и вырос в островном княжестве. Он рано обнаружил, что на самом деле был очень хорошим моряком… и он только что ещё раз убедительно доказал, что не был хорошим наездником. На самом деле, ему потребовалось всё его самообладание, чтобы сдержать себя и не размять свой ноющий зад.

— Я могу сказать, что до сих пор у вас было не очень спокойное путешествие, милорд, если вы простите мне мои слова, — заметил Юйтайн, чьи карие глаза слегка блеснули, когда он посмотрел на грязные сапоги Кориса и чуть кривоногую позу. — «Ледяная Ящерица» совсем не прекрасный круизный лайнер, и я боюсь, что в это время года она, скорее всего, также оправдает своё имя, как только мы потеряем из виду сушу. Но мы не отплывём до завтрашнего утреннего прилива, так что, если вы соблаговолите погрузить свою поклажу на борт, вы сможете хотя бы одну ночь хорошенько выспаться, пока мы пришвартованы к причальной стенке. Если уж на то пошло, — он мотнул головой в сторону освещённых лампами окон таверны в конце пристани, — в «Медном Чайнике» накрыт хороший стол, а позади имеется приличная купальня. Человек, проведший последние несколько пятидневок в седле, может решить, что хорошая, горячая, дымящаяся ванна будет лучшим способом начать свой вечер.

— Он действительно мог бы, капитан, — согласился Корис с улыбкой, которая была ещё более благодарной, и оглянулся через плечо на такого же измученного путешествием слугу, следовавшего за ним по пятам.

Робейр Сибланкет был высоким, худым мужчиной, возрастом вероятно, около пятидесяти лет, с сутулыми плечами, каштановыми волосами, тёмными глазами и густой, но аккуратно подстриженной бородой. Он также мог похвастаться длинным носом и обычно мрачным выражением лица. Он выглядел, если быть предельно честным, как человек, склонный к навязчивым переживаниям, о котором никто никогда не слышал, чтобы он рассказывал шутки, но он был компетентным, хотя иногда и чрезмерно суетливым, камердинером, и он также был корисандийцем. Это было не второстепенным соображением, когда Корис нанял его после того, как капитан Жоэл Хэрис благополучно доставил графа и двух его королевских подопечных в Юй-Шай для их первого визита в город, по пути в Дельфирак. О том, чтобы взять с собой слуг на борт тесной торговой галеры «Крыло» не могло быть и речи, учитывая их скромные личности для прикрытия, и Корис сразу по нескольким причинам был рад нанять Сибланкета, когда харчонгское агентство по найму предложило его ему. Акцент этого человека был утешительным напоминанием о доме, а его компетентность — более чем в одной области — была более чем желанной в течение долгих, утомительных пятидневок с тех пор, как Корис нанял его.

— Да, милорд? — спросил теперь Сибланкет, правильно истолковав взгляд своего работодателя.

— Я думаю, что совет капитана Юйтайна превосходен, — сказал Корис. — Я полностью намерен воспользоваться той горячей ванной, о которой он только что упомянул. Почему бы тебе не пойти и не погрузить наше снаряжение на борт? Если у меня есть сухая смена одежды, распакуй её и отнеси в… «Медный Чайник», не так ли, капитан? — Юйтайн кивнул, и Корис снова повернулся к Сибланкету. — Принеси её, чтобы мне было что надеть, и если кухня выглядит так хорошо, как сказал капитан Юйтайн, тогда закажи для меня ужин.

— Конечно, милорд.

— И не забудь про смену одежды для себя тоже, — предупредил Корис, подняв указательный палец и помахав им в направлении камердинера. — Я полагаю, что ты так же замёрз, как и я, и уверен, что у них есть не одна ванна.

— Да, милорд. Благодарю.

Обычное выражение лица Сибланкета заметно просветлело, но Корис просто отмахнулся от его благодарности.

— А теперь, капитан, — сказал граф, возвращая своё внимание к Юйтайну, — Пожалуйста, не сочтите меня грубым, но чем скорее я залезу в вашу горячую ванну, тем лучше. И хотя я уверен, что «Ледяная Ящерица» — превосходное судно, я также собираюсь провести довольно много времени в качестве вашего гостя. Я уверен, что у нас будет слишком много времени, чтобы узнать друг друга отсюда и до Фейрстока.

Купальня «Медного Чайника» была обставлена просто, но хорошо построена и полностью оборудована. Корис провёл большую часть часа, погрузившись по шею, прикрыв глаза в сонном удовлетворении, пока горячая вода вымывала боль из его мышц. За последние несколько месяцев он провёл верхом — или в одном из подпрыгивающих, тряских дилижансов, которые курсировали между почтовыми станциями на более загруженных участках — больше времени, чем за всё своё предыдущее существование, и он чувствовал каждую утомительную милю этого глубоко в своих костях. Справедливости ради, столбовые дороги здесь, в Ховарде, были спроектированы, построены и обслуживались гораздо лучше, чем их предполагаемые аналоги в Корисанде. Широкие, вымощенные камнем, с хорошо продуманным дренажем и прочными мостами, они позволяли ему покрывать в среднем чуть более ста миль в день. Он никогда не смог бы достичь такого результата по корисандийским дорогам, и, честно говоря, он хотел бы, чтобы ему не пришлось делать это и на дорогах Ховарда. Тот факт, что это было возможно, не делал это даже отдалённо похожим на что-то приятное, и пожизненное предпочтение графа морским путешествиям было полностью подтверждено в течение месяца после его отъезда из Талкиры.

Конечно, это была самая лёгкая часть его запланированного путешествия, мрачно напомнил он себе, когда наконец выбрался из воды и потянулся за полотенцем, которое грелось перед огромной изразцовой печью, отапливавшей купальню. Залив Долар в октябре был примерно таким же жалким участком морской воды, какой только можно было надеяться найти. И хотя у Кориса сложилось высокое первоначальное впечатление о компетентности капитана Юйтайна, «Ледяная Ящерица» была галерой, а не галеоном. У неё была небольшая осадка, низкие борта и плоское дно… и опытному глазу графа было очевидно, что она станет в море сучкой самой Шань-вэй.

Предполагая, что они переживут прохождение залива (на что, как минимум, можно было сделать ставку, если капитан Юйтайн окажется таким опытным, каким его считал Корис), оставалась ещё восхитительная перспектива тринадцати сотен миль сухопутного путешествия — на этот раз по глубоким ноябрьским снегам — только для того, чтобы достичь южных берегов Озера Пэй. А потом появилась ещё более восхитительная перспектива четырёхсотмильного путешествия по озеру. Которое, несомненно, замёрзнет к тому времени, когда он туда доберётся, что — в свою очередь — означало, что ему придётся проделать всю поездку — о, радость! — на буере.

Он не сомневался, что этот опыт сделает «Ледяную Ящерицу» в точности похожей на прекрасное круизное судно, которым, как уверяла его Юйтайн, она не была.

«Хорошо, что тебе ещё нет пятидесяти, Филип, — мрачно сказал он себе, закончив вытираться полотенцем и потянувшись за льняными панталонами, которые Сибланкет предусмотрительно повесил греться перед печью. — Ты, наверное, выживешь. Хорошо, что ты заранее позаботился о том, чтобы твоё завещание было в порядке, но ты, вероятно, выживешь. По крайней мере, до тех пор, пока ты действительно не доберёшься до Зиона».

На самом деле, в этом и была вся суть дела, не так ли? Что произойдёт, когда он доберётся до Зиона и Храма? Тот факт, что приказ о его вызове был подписан Великим Инквизитором, а не только Канцлером, совсем не успокаивал его. Как он предположил, это было совсем не удивительно, поскольку он сильно сомневался, что это было сделано для чего-то подобного. Трайнейр и Клинтан не могли видеть в Дейвине ничего большего, чем потенциально полезную пешку. Когда-нибудь, если бы он смог, наконец, каким-то образом добраться до последней линии шахматной доски, он мог бы подняться на более высокий уровень — превратиться во что-то более ценное, чем сейчас. Но, в конечном счёте, Дейвин Дайкин был всего лишь очень маленьким мальчиком, и Клинтан, конечно же, ни на минуту не забывал, что пешки нужны для того, чтобы ими жертвовать.

Корис сделал всё возможное, чтобы успокоить Айрис, но он слишком хорошо знал принцессу, чтобы пытаться утешить её ложью. По мнению графа, девушка была даже умнее, чем её отец, и она не боялась использовать умственные способности, данные ей Богом и Архангелами. У неё была вся отцовская способность затаить обиду, пока она не умрёт от старости, а затем сделать из неё чучело и установить где-нибудь, где она могла бы регулярно любоваться ею, но — по крайней мере, до сих пор — она обычно проявляла достаточную осмотрительность в выборе того, какие обиды держать. Это вполне могло измениться — на самом деле, возможно, уже изменилось — учитывая, что её мир был разрушен до основания за последний год, но, несмотря на свою молодость, она была так же способна, как и сам Корис, когда дело доходило до чтения политического ветра и распознавания грозовых туч, которые собирались вокруг её младшего брата. Вот почему он сказал ей абсолютную правду, когда сказал, что сомневается, что у «Группы Четырёх» есть какие-либо ближайшие планы относительно того, как они могли бы наиболее выгодно использовать Дейвина. И всё же, рано или поздно, у них должны были появиться такие планы, и именно по этой причине они решили тащить его все эти тысячи миль по зимнему материку.

Когда придёт время, они захотят быть уверенными, что Филип Азгуд понял своё место. Признал своих истинных хозяев, с ясным видением, не омраченным какой-либо затянувшейся, неуместной преданностью Дому Дайкин. Они намеревались подчеркнуть это ему… и увидеть его своими глазами, сформировать своё собственное суждение о нём. И если это суждение окажется неблагоприятным, они снимут его с должности опекуна Дейвина и Айрис. Если ему несказанно повезёт, он сможет даже пережить это снятие, а не тихо и безмолвно исчезнуть. В данный момент он полагал, что шансы, что так и будет, по крайней мере, один к пятидесяти.

«Ну, Филип, мой мальчик, — подумал он, надевая вышитую шёлковую рубашку из стального чертополоха, — тебе просто придётся позаботиться о том, чтобы у них сложилось благоприятное мнение, не так ли? Это должно быть не так уж сложно. Не для такого опытного, коварного лжеца, как ты. Всё, что тебе нужно сделать — это не подпускать никого из них достаточно близко, чтобы понять, что ты на самом деле думаешь. Насколько это может быть сложно»?

— Я должен вернуться в «Медный Чайник», — сказал Робейр Сибланкет. — Он наверняка уже закончил принимать ванну. Он захочет свой ужин, и как только я его подам, он удивится, почему я сам не в купальне. — Он поморщился. — Если уж на то пошло, я сам буду удивлён, почему я не по шею в воде!

— Я понимаю, — ответил человек по другую сторону шаткого стола в маленьком офисе портового склада.

Офис был не особенно чистым, и в нём было не особенно тепло, а его крошечное окошко было так тщательно покрыто грязью, что никто не мог видеть сквозь него. Всё это только делало его ещё больше подходящим для их целей.

— Я понимаю, — повторил другой мужчина, — и пока, по крайней мере, я думаю, что моё начальство будет удовлетворено. В любом случае, я не думаю, что кто-нибудь захочет давать вам какие-либо… заблаговременные инструкции.

— Надеюсь, что нет, — сказал Сибланкет с явным облегчением. Другой мужчина выгнул бровь, и камердинер фыркнул. — Этот человек не дурак, отче. Я уверен во всём, что я сообщил до сих пор, и я думаю, что первоначальная оценка его характера вашим «начальством», вероятно, была не так уж ошибочна. Но я бы действительно предпочёл, чтобы меня не просили делать ничего такого, что могло бы заставить его обратить своё внимание на меня. Если он каким-то образом поймёт, что я сообщаю обо всём, что он делает, кому-то ещё, он, скорее всего, предпримет что-нибудь радикальное. Пожалуйста, не забывайте, что он был начальником шпионской сети Гектора. Ну, вы знаете — тем, перед кем отчитывались все убийцы Гектора? — Сибланкет поморщился. — Корисандийская разведка никогда не стеснялась сбрасывать тела с подходящим весом в удобные озера или заливы — или болота, если на то пошло — а мы вдвоём собираемся переплыть Доларский Залив зимой. Я бы хотел оказаться на другой стороне.

— Вы думаете, что он действительно так отреагирует? — Другой мужчина, похоже, немного позабавился, заметив как скривился Сибланкет.

— Я не знаю, и если вам это не очень важно, отче, я бы предпочёл не выяснять это. Всегда возможно, что он проявит некоторую сдержанность, если выяснит, кто подсунул меня ему в последний момент, когда он был в Юй-Шай, но он так же может этого не сделать. Если на то пошло, ему может быть всё равно, кто это был.

— Ну, мы не можем этого допустить! — Другой мужчина встал, поправил свою пурпурную сутану, несущую знак пламени, и поднял правую руку, чтобы благословить Скипетром Лангхорна. — Мои молитвы будут с тобой, сын мой, — торжественно сказал он.

— О, спасибо, отче.

Возможно то, что он позволил собственному раздражению окрасить свой тон, было признаком того, насколько на самом деле Сибланкет был озабочен более непосредственной угрозой возможной реакции графа Кориса. Или это могло быть просто от того, как долго он знал другого мужчину. Возможно, он понял, что на самом деле это не так рискованно, как мог подумать кто-то другой.

В конце концов, если уж на то пошло, даже у одного из личных решателей проблем Великого Инквизитора могло быть чувство юмора.

.I.

Императорский Дворец, город Черайас, королевство Чизхольм, и КЕВ «Рассветный Ветер, 54», Дельфиний Плёс

— Что ты думаешь насчёт последних отчётов Мерлина и Сыча по Корисанду, Мейкел? — спросила Шарлиен.

Они с Кайлебом сидели в апартаментах принца Тимана, которые располагались чуть дальше по коридору от их собственных апартаментов, и были преобразованы в библиотеку, объединённую с кабинетом. Здесь не было отремонтированных полов с подогревом, как в их спальне, но была установлена совершенно новая чугунная печь с металлургического завода Хоусмина, и огонь, пожирающий уголь в её железном чреве, излучал желанное тепло.

— Вы оба видели те же визуальные данные со СНАРКов Мерлина, что и я, — указал Мейкел Стейнейр через наушник в её правом ухе. Его голос звучал удивительно отчётливо для кого-то, кто находился на расстоянии более четырёх тысяч миль полёта виверны от Черайаса. — Что ты думаешь?

— Нет, так нельзя, — с усмешкой ответил Кайлеб. — Мы первые тебя спросили!

— Кха-кха! — Стейнейр сурово откашлялся, и Шарлиен улыбнулась мужу. Их контактные линзы показали им изображение архиепископа, который сидел в своей корабельной каюте, глядя на закатное море, с Ардином, лежащим у него на коленях. Его собственные линзы также показали ему её усмешку, и он скорчил ей рожу. Но затем он пожал плечами, и, когда он продолжил, его тон стал более серьёзным.

— Что касается Церкви, я думаю, что нам чрезвычайно повезло с Гейрлингом и — особенно — такими людьми, как отец Тиман, — сказал он очень серьёзно. — В ближайшее время мы не найдём никаких черисийских «патриотов» в Корисанде, даже среди духовенства, но реформистский элемент в Корисандийской иерархии оказался гораздо сильнее, чем я смел надеяться до вторжения. И во многих отношениях, по-настоящему хорошая новость заключается в том, что многие из этих реформистов являются урождёнными корисандийцами, подобно отцу Тиману. Это придаёт голосам разума корисандийское лицо, и это будет невероятно ценно в будущем.

— С более чисто политической точки зрения, — продолжил архиепископ, — я думаю, что генерал Чермин, Каменная Наковальня и Тартарян находятся в курсе событий настолько, насколько мы могли бы разумно спросить, Ваше Величество. Так же думает и Бинжамин, если уж на то пошло. В любом случае, никто из нас не видит, как кто-то мог бы работать лучше, учитывая обстоятельства убийства Гектора и тот факт, что во всём Корисанде, вероятно, есть не более полудюжины людей — даже среди наиболее настроенных на реформы членов духовенства — которые думают, что Кайлеб не стоял за этим.

— Согласен, — сказал Кайлеб с серьёзным выражением лица. — Тем не менее, я должен признаться, что чувствовал бы себя намного лучше, если бы Братство позволили нам сделать шаг вперёд и полностью ввести Ховила в курс дела. Если бы мы могли дать кому-нибудь в Корисанде один из коммуникаторов Мерлина, я бы намного крепче спал по ночам.

Шарлиен кивнула, хотя, по правде говоря, она не была полностью уверена в том, что была за решение, чтобы дать Ховилу Чермину коммуникатор. Не то чтобы она хоть в малейшей степени сомневалась в лояльности, уме или умственной стойкости генерала морской пехоты. Нет, проблема заключалась в том, что, несмотря на искреннюю ненависть Чермина к «Группе Четырёх», он по-прежнему верил — глубоко и полностью — в доктрину Церкви. Как и в случае с Рейджисом Йевансом и Мареком Сандирсом, было просто невозможно предсказать, как он отреагирует, если они попытаются рассказать ему правду.

«И это не значит, что они единственные, к кому это относится, — с грустью призналась она себе. — Или что они были единственными, кто мог бы быть стать способным на большее, если бы мы только осмелились рассказать им всё, что знаем».

К сожалению, они не смогли этого сделать, невзирая на трудности, которые это создавало. Было достаточно плохо, что они не могли рассказать обо всём Серой Гавани, учитывая, что он занимал пост Первого Советника в Черисийской Империи, но Сандирс, барон Зелёной Горы, был, по крайней мере, столь же важен в свете его обязанностей Первого Советника Королевства Чизхольм.

«Не говоря уже о том крошечном факте, что он мамин любовник (независимо от того, должна я это знать или нет) и человек, который научил меня всему, что я знаю о том, как быть королевой, — с грустью подумала она. — Почему, ну почему, два политических советника, на которых мы с Кайлебом больше всего опираемся, не могли быть хоть капельку менее прямодушными… по крайней мере, в том, что касается Церкви?»

— Я сделал всё возможное, чтобы подстегнуть Жона и остальных, Ваша Светлость, — сказал Стейнейр Кайлебу немного ехидным тоном. — И я должен сказать, в интересах справедливости, что они на самом деле стали гораздо более гибкими в одобрении дополнений к вашему внутреннему кругу. Учитывая, как долго они скупились на одобрение — на протяжении буквально целых поколений Братства, если разобраться — это действительно весьма примечательно, если подумать об этом.

— Согласен, — ещё раз сказал Кайлеб, признавая слегка указующий, но безошибочно предостерегающий тон своего архиепископа. — Согласен! И как бы это иногда ни раздражало, я должен признать, что то, что кто-то тормозит мои собственные случайные вспышки… чрезмерного энтузиазма, не так уж плохо. — Император скорчил гримасу. — Я думаю, что все монархи склонны становиться жертвами целесообразности момента, если они не будут осторожны. И иногда я думаю, что остальные Братья, возможно, были правы, когда они беспокоились о моей «юношеской горячности», когда обсуждали, рассказать ли мне об этом.

— Я не думаю, что зашёл бы так далеко, — ответил Стейнейр. — В то же время, однако, я не буду притворяться, что мне тоже не легче слышать, как ты так говоришь.

— О, я взрослею, взрослею, — сухо заверил его Кайлеб. — Знаешь, наличие Мерлина и Шарли прямо здесь, под рукой, чтобы ударить меня по голове, как правило, имеет такой эффект.

— Может быть, так бы и было, если бы твой череп не был таким толстым, — сказала ему жена, улыбаясь и проводя пальцами по его волосам. Он улыбнулся ей в ответ, и она фыркнула от удовольствия. Но потом она откинулась на спинку своего кресла и покачала головой.

— По крайней мере, в том, что касается Корисанда, мы с тобой сейчас ближе, чем Теллесберг, — подчеркнула она. — И даже наличии морских линий связи, семафоров там и тут — или отсюда до Эрейстора, если уж на то пошло — сейчас работает на нас, а не на «Группу Четырёх». Мы можем доставлять депеши в Менчир намного быстрее из Черайаса.

— Это помогает, — согласился Кайлеб. — На самом деле, говоря о семафоре, мы реально находимся здесь в лучшем положении, чем в Теллесберге, поскольку Черайас намного ближе к нашему географическому центру. Однако это не то же самое, что быть в Корисанде, чтобы самому следить за происходящим. И, если уж на то пошло, я не слишком рад тому, что мне пришлось отправлять их по суше через Зебедайю, даже если мы лично проверили семафорных диспетчеров, — добавил он чуть кисло.

— Нет, это не то же самое, что быть там, — признала она. С другой стороны, они оба знали, почему он всё ещё не был в Менчире, лично наблюдая за включением беспокойного княжества в Империю. И полностью отбрасывая в стороне все личные причины — включая ту, которая только начинала сказываться на её фигуре — она была рада, что «домой» в Черайас его привёл не хладнокровный политический расчёт, который, похоже, оправдался на практике. Шарлиен не была настолько глупа, чтобы думать, что граф Каменной Наковальни и граф Тартарян навсегда закроют крышку над многочисленными и разнообразными кипящими обидами завоёванного княжества. «Спонтанные» уличные демонстрации в Менчире — и как признала она сама, довольно многие из них действительно были спонтанными, полностью независимыми от действий таких людей, как Пейтрик Хейнри — были зловещим признаком тяжёлого шторма прямо над горизонтом. Но по данным СНАРКов Мерлина было очевидно, что было бы ещё хуже, останься Кайлеб в Корисанде. По крайней мере, в отличие от Кайлеба, Каменная Наковальня и Тартарян были корисандийцами. И, по крайней мере, они управляли Корисандом (во всяком случае, официально) как регенты князя Дейвина, а не от имени чужестранца-завоевателя. Каждый по-прежнему мог видеть этого чужестранца-завоевателя, скрывающегося прямо за пустующим троном Дейвина, но это всё ещё давало им определённую степень легитимности в глазах корисандийцев, которой вице-король генерал Чермин просто не мог наслаждаться.

Конечно, это была своя собственная банка с червями. И к тому же это была особенно дёргающаяся банка.

«Хотела бы я не сочувствовать Айрис так сильно, как сочувствую, — мрачно подумала она. — И я знаю, что не могу позволить этому сочувствию влиять на меня. Но я также знаю, каково это, когда убили твоего отца. Я точно знаю, что это может сделать с кем-то, и как бы сильно я ни презирала и ни ненавидела Гектора Дейкина, он был её отцом. Она любила его, любила его так же сильно, как я любил своего, и она никогда не простит Кайлеба за то, что его убили, так же как я никогда не простила Гектора за то, что он заказал убийство моего отца».

Шарлиен Армак слишком хорошо осознавала горько-ироничные параллели между собой и Айрис Дайкин, и, несмотря на свою собственную жгучую ненависть к Гектору Корисандийскому, она действительно испытывала глубокое, пронизанное болью сочувствие к выжившим детям-сиротам Гектора. И если на лице Сэйфхолда и был один человек, который никогда бы не стал недооценивать, насколько опасной может быть пылающая решимость «простой девушки» отомстить за это убийство, то это была Шарлиен из Чизхольма.

«Что только заставляет меня ещё больше беспокоиться о Ларчросе, Штормовой Крепости и всех их проклятых друзьях и соседях. Если бы только мы могли просто взять и арестовать их всех за то, что, как мы знаем, они делают».

Это, однако, было единственной вещью, которую они совершенно не могли сделать. Кайлеб был прав, когда решил, что не может просто заменить побеждённых князей и дворян людьми, которые неизбежно будут рассматриваться как его фавориты. Нет, он должен был оставить законных дворян, которые поклялись ему в верности, на месте… до тех пор, пока у него не появится неопровержимых доказательств того, что упомянутые князья и дворяне виновны в государственной измене. Но, поскольку они не могли представить доказательства со СНАРКов ни в одном открытом суде, это означало, что всё, что они могли сделать, это внимательно следить за тем, что Мерлин окрестил «Северным Комплотом».

И, если быть честной, она ещё страстнее желала, чтобы они могли открыто выступить против уличных агитаторов. Она предположила, что на самом деле не было никаких причин, по которым они не могли арестовывать простолюдинов «по подозрению», предполагая, что у генерала Чермина был какой-нибудь способ идентифицировать их. Или у Корина Гарвея. Но только как их мог идентифицировать кто-либо за пределами внутреннего круга, не поднимая при этом всевозможных потенциально очень неудобных вопросов? И даже если оставить в стороне это не столь уж незначительное соображение, действительно ли они хотели пойти по этому пути? Она не сомневалась, что может наступить время, когда у них не будет выбора, но, как только что заметил Кайлеб, всегда было заманчиво (и редко мудро) поддаться целесообразности момента. Что касается её, то она предпочла бы оттянуть то время, когда у них не будет выбора, как можно дольше.

Конечно, были и некоторые другие весомые, чисто прагматические аргументы в пользу их нынешнего подхода «руки-прочь». «База данных» агитаторов, которую Сыч создал для Мерлина, продолжала неуклонно расти, и было много преимуществ в том, чтобы позволить этому продолжаться без помех… по крайней мере, до какого-то момента. Они не только знали бы, где найти своих организованных врагов, когда, наконец, наступит момент, но и позволили бы другой стороне беспрепятственно заниматься вербовкой, что также помогло бы собрать наиболее опасную оппозицию в одну группу, что дало бы им единственную цель, которую они могли обезглавить одним ударом.

«И это, — подумала она, анализируя разведывательную «запись» Сыча, — как считает Мерлин, помогает нам оценить, почему кто-то присоединился к сопротивлению. Я раньше не понимала, насколько это может быть ценно, пока он не указал на это. Знание того, что побуждает людей активно противостоять нам, невероятно полезно, когда дело доходит до оценки эффективности нашей политики. Или, во всяком случае, до оценки того, как другие люди воспринимают эту политику. А ещё будет совсем не лишним иметь возможность судить о характере ваших противников. Не все, кто присоединяется к таким людям, как Хейнри и Веймин, попадают в одну корзину с ними. На другой стороне есть хорошие и порядочные люди — люди, которые искренне думают, что то, что они делают, правильно, что Бог хочет, чтобы они так делали. Достаточно трудно помнить об этом, даже имея доказательства прямо перед собой. Без этого, я не думаю, что вообще смогла бы вспомнить всё это, когда наступит время вынесения приговора».

По крайней мере, эти усилия не сжигали у них столько времени, сколько могли бы. Теперь, когда Мерлин отработал и запустил процесс, Сыч планово прикреплял пассивные датчики каждому новому античерисийскому активисту по мере его идентификации. На данный момент ни Мерлин, ни Кайлеб, ни Шарлиен не пытались отслеживать всех, кого добавляли в файлы. Если бы «фильтры», настроенные Мерлином, выполняли свою работу, Сыч мог бы идентифицировать любого важного корисандийского церковника, дворянина или члена Парламента, который встретился с кем-либо из этой базы данных. Затем к эти взятым на карандаш могло бы быть привлечено внимание Мерлина и поставлена отметка для более пристального наблюдения в будущем. Несколько наиболее важных (или, как минимум, более активных) уличных агитаторов также были добавлены в список «особого внимания», и Сыч регулярно уведомлял Мерлина о любом новичке, который пересекался с этими людьми, независимо от ранга этого новичка. По большей части, однако, всё, что они действительно делали, это составляли свой список активных оппонентов и продолжали составлять карту медленно растущей, неуклонно усложняющейся организации, которую эти оппоненты создавали. И, как ни тяжело было наблюдать, как она растёт, когда они не могли пресечь её в зародыше, никто из них не был настолько глуп, чтобы подумать, что они могли бы предотвратить это в той или иной форме, что бы они ни делали.

«Но рано или поздно мы всё-таки сможем разрушить их организацию, — подумала Шарлиен. — На самом деле, рано или поздно нам придётся это сделать, и не только в Менчире. «Северный Комплот» тоже будет в нашем маленьком списке. В конце концов, они предоставят нам доказательства, которые мы сможем использовать, как только мы «обнаружим это» более приемлемыми способами. И когда мы это сделаем, они поймут, насколько эффективны могут быть наши палачи».

На самом деле, она скорее с нетерпением ждала этого дня.

— Что ж, — сказала она, — по крайней мере, не похоже, что завтра утром Корисанд сгорит в огне. То, что ты направляешься с первым пастырским визитом сюда и в Корисанд, тоже не повредит, Мейкел. И я полагаю, — её голос стал немного, но определённо, самодовольным, — что, как только станет известно, что мы наконец-то собираемся произвести на свет наследника, это расстроит некоторых людей, которых я могла бы упомянуть, почти так же сильно, как это успокоит всех наших людей.

— О, я уверен, что это так, — согласился Кайлеб тоном глубокого удовлетворения. — Я уверен, что это так.

— И Изумруд тоже, — сказал им обоим Стейнейр. — Заполыхает, я имею в виду.

Никто из них не говорил особенно громко, но голос архиепископа был более низкого тона, чем у Кайлеба или Шарлиен. У них было преимущество толстых каменных стен и тяжёлой двери из цельного дуба, охраняемой двумя имперскими гвардейцами, лично отобранными для этой службы Мерлином Атравесом и Эдвирдом Сихемпером. Никто не мог подойти достаточно близко, чтобы подслушать их.

Стейнейр, со своей стороны, уютно устроился в адмиральской каюте на борту КЕВ «Рассветный Ветер», одного из новейших галеонов Черисийского Флота. По сравнению с помещениями, размещёнными на борту тесных, забитых под завязку боевых кораблей, это было просторное жилище, хорошо подходящее для достоинства и уединения архиепископа, которые часто требовались исходя из обязанностей его должности — не говоря уже о его собственной потребности в медитации и молитве. Конечно, оно всё-таки было на борту одного из вышеупомянутых тесных, переполненных боевых кораблей. Это означало, что переборки были тонкими, двери были какими угодно, но не сплошными дубовыми, а в его частную жизнь в любой момент могли непреднамеренно вторгнуться люди. К счастью, он уже прочно выработал традицию каждый вечер удаляться в свою каюту, чтобы полюбоваться закатом через кормовые окна и поразмышлять. К настоящему времени, его персонал привык защищать его частную жизнь в такие моменты. До тех пор, пока он говорил тихо — а световой люк в крыше каюты было закрыт — было крайне маловероятно, что кто-нибудь услышит его голос за неизбежными звуками идущего парусника. И ещё менее вероятно, чтобы любой, кто услышит, как он разговаривает, смог бы разобрать слова. Логичным предположением было бы просто предположить, что он молился, а любой, кто подумал, что происходит именно это, уберётся из зоны подслушивания так быстро, как только сможет.

— На самом деле, — продолжил архиепископ, — я думаю, что Изумруд будет почти так же счастлив услышать о вашей беременности, как и любой другой в Старой Черис или Чизхольме, Шарлиен. Теперь они связаны обязательствами — и они это знают — и так же страстно, как и все остальные, стремятся увидеть, что преемственность обеспечена.

— В самом деле? — сказала Шарлиен. — Я думаю, что это было моё собственное впечатление, — призналась она, — но я также должна признаться, что немного боялась, что это было моё впечатление, потому что это было впечатление, которого я желала, если вы понимаете о чём я. — Она слегка поморщилась. — В некотором смысле, я думаю, что наличие доступа ко всему тому, что любезно предоставляют СНАРКи Мерлина, только усложняет понимание того, о чём на самом деле думают люди. Я потратила годы на то, чтобы научиться точно оценивать подобные вещи на основе отчётов из вторых и третьих рук. Я полагаю, вы могли бы сказать, интерпретируя. Теперь я на самом деле пытаюсь смотреть на людей напрямую и решать для себя, и я обнаружила, что из прямого наблюдения трудно получить какое-то объективное представление о том, что действительно думают многие люди. Неудивительно, что Мерлин склонен хоронить себя под «перегрузкой данными».

На последнем предложении её голос смягчился, и Кайлеб кивнул в знак согласия. Он всё ещё не до конца понимал, как функционировал «высокоскоростной интерфейс передачи данных», которым когда-то обладало ПИКАвское тело Мерлина, но ему не нужно было понимать, как он работает, чтобы понять, что он делает. Или понять, как горько Мерлин сожалел о его потере. Теперь, когда он лично убедился в огромном количестве изображений и аудиозаписей, поступающих через сеть разведывательных платформ Мерлина, охватывающую всю планету, он только жалел, что у него тоже нет «высокоскоростного интерфейса».

К счастью, они добились хотя бы небольшого прогресса. И хотя Кайлеб не был полностью уверен, он подозревал, что Сыч постепенно совершенствуется в сортировке и приоритезации информации. Однако, что бы ни делал Сыч, возможность назначать определённые части того, что Мерлин называл «получением разведывательной информации», кому-то, кроме самого Мерлина, чрезвычайно помогла. Конечно, были и ограничения. Ни у кого больше не было встроенного коммуникационного оборудования, как у Мерлина; они должны были говорить вслух вместо того, чтобы говорить про себя, если хотели общаться с Сычом (или кем-либо ещё), что сильно ограничивало, где и когда они могли взаимодействовать с ИИ. И все они также были существами из плоти и крови, жертвами всех слабостей плоти, включая потребность в пище и, по крайней мере, разумном количестве сна.

Если уж на то пошло, даже Мерлин на собственном горьком опыте обнаружил, что ему действительно нужен как минимум какой-то эквивалент отдыха, если он собирается сохранить свою умственную концентрацию. Более того, Кайлеб тоже это понял и приказал ему «отключаться» на время, необходимое для того, чтобы оставаться свежим и бодрым.

Что, на самом деле, было именно тем, что он делал в этот самый момент. Или, во всяком случае, ему было бы чертовски лучше делать это, потому что, если бы Кайлеб или Шарлиен поймали его за подслушиванием, когда он должен был «спать» — а Сычу было приказано сообщить о нём, если это произойдёт — ему пришлось бы чертовски дорого за это заплатить.

— Ну, в данном случае, Ваше Величество, я думаю, что ваше впечатление верно, — сказал ей Стейнейр. — На самом деле, я полагаю, что с таким же успехом я мог бы пойти дальше и признать, что мои собственные наблюдения здесь принесли мне огромное облегчение.

«Здесь на самом деле было уже не совсем правильным термином», — подумала про себя Шарлиен. «Рассветный ветер» вышел из Эрейсторской Бухты во время послеполуденного прилива. В данный момент он прокладывал свой курс — медленно, особенно для кого-то, кто имел опыт полёта на разведывательным скиммере Мерлина — в западную половину Дельфиньего Плёса, и он не был виверной, способной игнорировать рифы, отмели, острова, течения и неблагоприятные ветры. Если им повезёт, и, если «Рассветный ветер» сумеет — о, маловероятное событие! — избежать каких-либо серьёзных штормов и совершит относительно быстрый для этого времени года переход, он сможет преодолеть семьдесят триста морских миль до Черайаса «всего» примерно за десять пятидневок.

Шарлиен ненавидела — откровенно ненавидела — то, что Стейнейр так долго застрял на борту корабля, и всё же она была вынуждена согласиться с ним в том, что на самом деле у них не было большого выбора. Для рукоположенного главы Церкви Черис было важно посетить все земли новой империи, и, в отличие от Церкви Господа Ожидающего, Церковь Черис с самого начала постановила, что её епископы и архиепископы должны быть постоянными жителями своих епархий. Вместо кратких ежегодных визитов к душам, вверенным их попечению, они должны были каждый год совершать один — единственный — визит на ежегодное собрание Церкви Черис. Остальное время они должны были проводить дома, заботясь о духовных потребностях своих собственных и своей паствы, сохраняя сосредоточенность на том, что действительно важно. А ежегодное собрание Церкви должно было каждый год проводиться в другом городе, и было запрещено проводить его постоянно в одном месте, которое неизбежно постепенно стало бы имперским городом[3] — черисийским эквивалентом города Зиона.

Это означало, что Архиепископ Черисийский должен был путешествовать большую часть года так же, как и любой из подчинённых ему прелатов. Для любого Великого Викария было бы немыслимо совершить такое же путешествие и подвергнуть себя всем изнурительным усилиям, связанным с ним — или, если уж на то пошло, неизбежным опасностям, исходящим от ветра и погоды, и присущим таким длительным путешествиям — но Мейкела Стейнейра это устраивало. Чем больше и многочисленнее были различия между Церковью Черис и Церковью Господа Ожидающего, тем лучше, по многим причинам, которые его интересовали, и он был полон решимости твёрдо выстроить эту модель. Достаточно твёрдо, чтобы ни один его преемник, строящий империю, не счёл бы, что эту традицию легко разрушить.

Его нынешнее турне было частью создания этой традиции. И всё же оно было чем-то большим, потому что он был полон решимости лично посетить каждую столицу каждой политической единицы Черисийской Империи — и настолько много крупных городов, насколько он мог справится. Как ворчливо заметил Волна Грома перед его отъездом в Изумруд, во многих отношениях это был кошмар со стороны безопасности. Одному Богу известно, сколько Храмовых Лоялистов с удовольствием воткнули бы что-нибудь острое и остроконечное между рёбер «Архи-Еретика Стейнейра», как окрестили его сторонники Лоялистов, но их число должно было быть огромным. Однажды такая попытка уже имела место быть, прямо в его собственном соборе. Кто знал, какие возможности могут возникнуть — или могут быть созданы — в каком-то другом соборе? С другой стороны, он был прав. Он должен был установить такого рода личный контакт с как можно большим количеством духовенства новой Церкви, если ожидал, что это духовенство согласится с тем, что он действительно заботится о его проблемах, его заботах, его мучительных кризисах совести, так как это удовлетворяло духовным требованиями раскола.

«И ему действительно не всё равно, — подумала Шарлиен. — Он действительно так думает. Он понимает, о чём он их просит. Я не верю, что кто-то, не полностью ослеплённый нетерпимостью и ненавистью, мог бы не понять этого через пять минут в его присутствии, и именно по этой причине он должен это делать, однако я действительно хочу запереть его в целости и сохранности в Теллесбергском Соборе и Архиепископском Дворце».

— Значит, ты, по крайней мере, доволен Изумрудом. Когда речь идёт о Церкви, я имею в виду — сказал Кайлеб, и Стейнейр кивнул.

— Я не думаю, что у изумрудцев князя Нармана столько же… огня в груди, так скажем, как у нас дома, в Теллесберге, — сказал он. — С другой стороны, это и не они были теми людьми, которых «Группа Четырёх» намеревалась изнасиловать и убить. В то же время, однако, в первую очередь, я был глубоко удовлетворён тем, насколько ясно люди в Изумруде уже осознали фундаментальное разложение, которое позволило «Группе Четырёх» прийти к власти. Во всяком случае, для меня становится всё более очевидным, что многие — на самом деле, я испытываю искушение сказать большинство, если это не тот случай, когда я позволяю своему собственному оптимизму ускользнуть от меня — Изумрудские церковники увидели разложение Храма задолго до того, как Нарман решил присягнуть на верность вам двоим. И, поверьте мне, те, кто поняли это, знают, что они могли бы стать следующей мишенью Клинтана, даже если бы они не были ею в первый раз. На самом деле, я прихожу к выводу, что в большинстве мест мы можем обнаружить более масштабную приверженность движению Реформистов, чем мы первоначально предполагали.

— Приверженность Реформистам, — повторил Кайлеб, и Стейнейр снова кивнул, гораздо более спокойно, чем, как подумала Шарлиен, она сама смогла бы ответить на тот же вопрос.

— Шаг за шагом, Кайлеб, — спокойно сказал архиепископ. — Шаг за шагом. Мерлин был прав, когда сказал, что Бог может проникнуть сквозь щели, когда захочет, но я думаю, нам придётся позволить Ему сделать это, когда Он сам решит. Во-первых, давайте исправим грубые, очевидные злоупотребления. Как только у нас появится привычка по-настоящему задумываться о вопросах доктрины и церковной политики, настанет время начать предлагать… более существенные изменения.

— Он прав, Кайлеб, — тихо сказала Шарлиен. Кайлеб посмотрел на неё, и она, протянув руку, коснулась его лица. Это был разговор, который они вели достаточно часто, и она знала, как горько задевало его чувство ответственности то, что он буквально не осмеливался сорвать маску, обнажить всю отвратительную степень лжи и извращённой веры, которые были всем основанием Церкви Господа Ожидающего. Не делать этого должно было стать по-настоящему высшим испытанием в его жизни.

— Я знаю, что это так, любовь моя, — ответил Кайлеб. — Мне не должно это нравиться — и я не буду притворяться, что мне это нравится — но я знаю, что он прав.

— А тем временем, я начинаю думать, что молодой Сейтвик действительно может стать хорошим кандидатом для внутреннего круга через год или два, — сказал Стейнейр.

— Ты шутишь! — Шарлиен поняла, что сидит, выпрямившись в кресле, с широко раскрытыми глазами.

— Я не знаю, как вы могли подумать о чём-то подобном, Ваше Величество.

Тон Стейнейра был сама невозмутимость, хотя в его глазах был лёгкий огонёк, и Шарлиен почувствовала, как её собственные глаза сузились. Фейрмин Сейтвик был недавно рукоположенным Архиепископом Изумрудским. Ему едва исполнилось сорок лет — на самом деле, меньше тридцати семи в стандартных земных годах — он происходил из консервативной семьи, и его кандидатура была твёрдо поддержана Изумрудской Палатой Лордов. Она подумала, что вряд ли это было послужным списком мятежного радикала. И всё же, когда она посмотрела на выражение лица Стейнейра…

— Ты не шутишь, — сказала она медленно.

— Нет, не шучу. — Он мягко улыбнулся ей. — Возможно, вам стоит вспомнить, что именно я несу основную ответственность за оценку отчётов Сыча о высшем духовенстве, — отметил он. — Учитывая это, я не думаю, что для меня должно быть слишком удивительно иметь несколько иную точку зрения. С другой стороны, вы также должны помнить, кто в первую очередь выдвинул его кандидатуру.

— Нарман, — задумчиво произнёс Кайлеб.

— Совершенно верно, Ваша Светлость. — Стейнейр склонил голову в сторону Кайлеба в полупоклоне. — Вы, конечно, никогда не сталкивались с необходимостью выдвигать кандидатуру, учитывая моё собственное неожиданно случайное — и чрезвычайно квалифицированное — присутствие прямо там, в Теллесберге.

Кайлеб издал нескромный звук, и Стейнейр усмехнулся. Но затем выражение его лица стало более серьёзным.

— Однако в Корисанде у тебя не было такой роскоши, Кайлеб. И у Шарлиен в Чизхольме этого не было. Или у Нармана в Изумруде. Имей в виду, я был вполне удовлетворён всем, что увидел в Брейнейре. И тем, как он поддержал меня и Корону, когда Шарлиен организовала Имперский Парламент здесь, в Теллесберге, и тем, как он поддерживал вас обоих — и меня — там, в Черайасе, с тех пор. И я думаю, что ты тоже был им вполне доволен.

Он не сводил глаз с Кайлеба, пока император не кивнул, а затем пожал плечами.

— Мы берём то, что даёт нам Бог, и делаем с этим всё, что в наших силах, Кайлеб, — просто сказал он. — И в данном случае, я думаю, Он дал нам хорошую древесину для работы. Павел Брейнейр — хороший, твёрдый, надёжный человек. Он верен Богу и Шарлиен, в таком порядке, и как бы ему ни хотелось, чтобы это было не так, он признаёт, насколько разложившимся стал викариат. Мне жаль говорить, но я не думаю, что он когда-нибудь будет готов к полной правде, не больше, чем Рейджис или барон Зелёной Горы, но он такой же хороший человек, как и они.

— И всё же я на самом деле склонен думать, что Нарман, возможно, нашёл ещё большее сокровище в Сейтвике. — Губы архиепископа, казалось, на мгновение дрогнули, и он покачал головой. — Я совсем не уверен, заметьте, но у меня скорее сложилось впечатление, что он пытался понять, насколько… революционным, в доктринальном смысле, я был готов быть. Я пока не имею ни малейшего представления, куда он хочет пойти, хотя я уверен, что скоро разберусь с этим. Я хочу ещё немного понаблюдать за ним в действии, имейте в виду, но я серьёзно. Я думаю, что в конечном счёте он может стать очень хорошим кандидатом во внутренний круг. И давайте посмотрим правде в глаза: чем больше высокопоставленных церковников мы сможем завербовать, тем лучше.

— Ну, я сомневаюсь, что кто-то мог бы с этим поспорить, — призналась Шарлиен. Затем она встряхнулась и встала.

— И на этой ноте, архиепископ Мейкел, я собираюсь закончить эту конференцию и затащить своего мужа в постель, прежде чем он решит выпить виски и не спать всю ночь, пьянствуя с вами на расстоянии.

— Пьянствуя? — повторил Кайлеб обиженным тоном. — Я хочу, чтобы ты знала, что никто не «пьянствует» с архиепископом!

— Я тоже не говорила, что он будет тем, кто будет пьянствовать, — заметила она с суровым огоньком. — И хотя там, где он находится, едва ли двадцатый час, здесь уже далеко за двадцать четвёртый. Императрице в моём хрупком состоянии нужен сон, и, если я собираюсь хоть немного поспать, мне нужна моя грелка. Я имею в виду, моего любимого мужа. — Она ухмыльнулась ему. — Я не могу себе представить, как я дошла до того, чтобы… так неправильно выразиться.

— О, нет? — Кайлеб поднялся со своего кресла, со смехов в глазах, в то время как они оба слышали, как Стейнейр посмеивался по комму. Шарлиен посмотрела на него невинными ясными глазами и покачала головой.

— Абсолютно, — заверила она его. — Я бы никогда не подумала о тебе в таких чисто утилитарных и эгоистичных терминах! Я не могу себе представить, как фраза, подобная этой, могла каким-то образом вырваться таким образом!

— Ну, я могу, — зловеще сказал он ей. — И я уверяю вас, юная леди — за это последует наказание.

— В самом деле? — Она склонила голову набок, затем уставилась на него. — О, как здорово! Должна ли я попросить одного из гвардейцев найти нам персиковое варенье? В конце концов, пройдёт не так уж много времени, прежде чем я начну терять атлетизм, чтобы по-настоящему им наслаждаться, знаешь ли.

Кайлеб издал сдавленный звук, его лицо приобрело довольно тревожный оттенок красного, пока он боролся со смехом, и она радостно захихикала, а затем посмотрела на архиепископа и мило улыбнулась.

— И на этой ноте, Мейкел, спокойной ночи.

.II.

Архиепископский Дворец, Менчир, княжество Корисанд

— Итак, милорд, — архиепископ Клейрмант Гейрлинг сохранял свой тон несколько более лёгким, чем он на самом деле чувствовал в данный конкретный момент, — Сейчас, когда вы пробыли здесь пятидневку, что вы думаете?

— Насчёт чего, Ваше Высокопреосвященство? — вежливо ответил епископ Жеральд Адимсин, когда архиепископ и двое его гостей вошли в кабинет Гейрлинга.

— Жеральд… — сказал епископ Кейси Макхинро, укоризненно подняв указательный палец, и Адимсин усмехнулся. Затем он снова посмотрел на Гейрлинга.

— Простите меня, Ваше Высокопреосвященство. — В его голосе слышалось раскаяние. — Боюсь, моё чувство юмора иногда подводит меня и приводит к неподобающему легкомыслию. Я думаю, что это, по крайней мере частично, ответ на тот факт, что я привык относиться к себе слишком серьёзно. И, как говорится в Писании, Бог создал Человека, чтобы улыбаться, а также плакать.

— Совершенно верно, милорд, — согласился Гейрлинг. — И иногда, я думаю, смех — это единственный способ избежать слёз. — Он обошёл стол, подошёл к удобному вращающемуся креслу позади него и вежливым движением правой руки указал на ещё более удобные кресла напротив. — Пожалуйста, милорды. Располагайтесь поудобнее. Могу я предложить вам что-нибудь освежающее?

— Спасибо, мне ничего не нужно, Ваше Высокопреосвященство. — Адимсин сел в одно из указанных кресел. — После того, как мы закончим наши обсуждения здесь, я ужинаю с графом Каменной Наковальни и его сыном. Как я понимаю, к нам также присоединится граф Тартарян и, по крайней мере, один или два других члена Регентского Совета. — Он насмешливо поморщился. — Как епископ-исполнитель Матери-Церкви, я развил в себе удивительно твёрдую голову. Теперь, снова став смиренным епископом и придерживаясь несколько более воздержанных привычек, я, похоже, не обладаю достаточной способностью в том, что касается алкоголя, прежде чем мои шутки станут слишком громкими, а мои суждения станут несколько менее надёжным, чем я думаю. — Он задумчиво нахмурился, потирая одну бровь. — Или, во всяком случае, это одна из возможностей. Другое дело, что я никогда не был настолько невосприимчив к его воздействию, как я думал, но ни у кого не хватило смелости указать мне на это.

Он широко улыбнулся, но затем выражение его лица стало серьёзным, и он очень спокойно посмотрел в глаза Гейрлингу поверх архиепископского стола.

— Странно, не правда ли, что никто, кажется, не хочет оспаривать суждение старшего духовенства Матери-Церкви?

На мгновение или два повисла тишина, а затем Гейрлинг посмотрел на помощника, который сопровождал его и его гостей из Менчирского Собора в Архиепископский Дворец.

— Я думаю, это всё, Симин, — сказал он. — Если ты мне понадобишься, я позову.

— Конечно, Ваше Высокопреосвященство.

Коричневая сутана темноволосого, смуглого молодого младшего священника несла Скипетр Ордена Лангхорна, так же как и белая, с оранжевой отделкой сутана Гейрлинга, и в них было что-то вроде семейного сходства, хотя младший священник явно был уроженцем Корисанда. Если бы он был на несколько лет моложе или если бы Гейрлинг был на несколько лет старше, он мог бы быть сыном архиепископа. Как бы то ни было, Адимсин был относительно уверен, что это был просто случай, когда молодой человек моделировал своё собственное поведение и манеру поведения по образцу начальника, которого он глубоко уважал.

«И, похоже, что в Архиепископе есть немало такого, что заслуживает уважения, — подумал Адимсин. — Во всяком случае, гораздо больше, по сравнению с тем, за что можно было уважать меня в старые добрые времена!»

Его губы снова дёрнулись, от воспоминаний о некоторых разговорах, которые когда-то происходили между ним и тогдашним епископом Мейкелом Стейнейром. Он (далеко не в первый раз) подумал, что ему очень повезло, что чувство юмора Стейнейра было столь же живым, сколь глубоким было его сострадание.

За уходящим помощником закрылась дверь, и Гейрлинг снова обратил внимание на своих гостей. За последние месяц или два он удивительно хорошо узнал Макхинро. Или, возможно, не удивительно хорошо, учитывая, насколько тесно он был вынужден работать с этим человеком с момента его собственного возвышения до примаса Корисанда и назначения Макхинро епископом Менчира. Он ещё не зашёл так далеко, чтобы называть себя с ним друзьями. «Коллеги», несомненно, было более подходящим термином, по крайней мере, пока. Однако их объединяло сильное чувство взаимного уважения, и он пришёл к пониманию того, что Макхинро был выбран на его нынешнюю должность, по крайней мере отчасти, потому, что он сочетал поистине выдающийся интеллект с глубокой верой и удивительно глубоким чувством сопереживания. Несмотря на то, что он был назначен «иностранной, еретической, раскольнической церковью», он уже продемонстрировал мощную способность слушать священников — и мирян — своего епископства. И не просто слушать, а убедить их, что он действительно слышал то, что они говорили… и что он не будет откровенно выступать против них. Никто никогда не обвинил бы его в слабости или нерешительности, но и ни один честный человек не смог бы обвинить его в тирании или нетерпимости.

Адимсин, с другой стороны, до сих пор был совершенно неизвестной величиной. Гейрлинг знал, по крайней мере, самый минимум его официальной истории, но уже по ней было очевидно, что было довольно много вещей, которые «официальная история» упустила. Он знал, что Адимсин был епископом-исполнителем архиепископа Эрайка Динниса в Черис до того, как Диннис впал в немилость и в конечном итоге был казнён за ересь и измену. Он знал, что Адимсин происходил из довольно респектабельной семьи в Храмовых Землях, со значительно меньшими — и более низкими по положению — связями, чем могла похвастаться собственная семья Гейрлинга. Он знал, что Адимсин, как епископ-исполнитель, не раз объявлял выговор и наказывал архиепископа Мейкела Стейнейра, когда Стейнейр был простым епископом Теллесберга, и что он был заключён в тюрьму — или, по крайней мере, помещён под «домашний арест» — после решения Королевства Черис открыто бросить вызов Церкви Господа Ожидающего. И он знал, что с тех пор Адимсин стал одним из самых надёжных и ценных «уполномоченных по устранению неполадок» Стейнейра, что объясняло его нынешнее присутствие в Корисанде.

Чего Гейрлинг не знал, и, в чём, как ему быстро становилось очевидно, он ошибался, так это в том, как — и почему — Жеральд Адимсин совершил этот переход. Он подумал об этом несколько секунд, затем решил, что прямота, вероятно, будет лучшей политикой.

— Простите меня, милорд, — сказал он затем, возвращая ровный взгляд Адимсина, — но я начал подозревать, что мои первоначальные предположения о том, как вы… пришли к своему нынешнему положению, скажем так, возможно, были немного ошибочными.

— Или, говоря по-другому, — сухо сказал Адимсин, — ваши «первоначальные предположения» заключались в том, что, увидев, куда дует ветер в Черис, и поняв, что, чтобы бы я не говорил в свою защиту, Великий Инквизитор и Канцлер вряд ли обрадуются, увидев меня снова в Храме или Зионе, я решил сменить свою шкуру — или это всё-таки была моя сутана? — пока была возможность. Как-то так, Ваше Высокопреосвященство?

Это, решил Гейрлинг, было гораздо более прямолинейно, чем он имел в виду. К несчастью…

— Ну, вообще-то да, — признался он, напомнив себе, что, каким бы он ни стал, он был архиепископом, в то время как Адимсин был простым епископом. — Как я уже сказал, я начал думать, что был неправ, веря в это, но, хотя я не верю, что сформулировал бы это именно так, это, более или менее, было моим первоначальным предположением.

— И, без сомнения, именно так, вам это и представлялось здесь, в Корисанде, до вторжения, — предположил Адимсин.

— Да, — медленно произнёс Гейрлинг, намного более задумчивым тоном, и Адимсин пожал плечами.

— Я ни минуты не сомневаюсь, что «Группа Четырёх» представила дело таким образом, что бы они ни думали на самом деле. Но и в этом случае, я ни секунды не сомневаюсь, что это именно то, что, по их мнению, произошло. — Он снова поморщился. — Отчасти я уверен в этом потому, что именно так они и думали бы при тех же обстоятельствах. Но также я очень боюсь, потому что они разговаривали с людьми, которые действительно знали меня. Мне неприятно это признавать, Ваше Высокопреосвященство, но моя собственная жизненная позиция — состояние моей собственной веры — в то время, когда всё это началось, должно было сделать эту гипотезу очень разумной для тех, кто был хорошо знаком со мной.

— Это удивительно откровенное признание, милорд, — тихо сказал Гейрлинг, чей стул тихо заскрипел, когда он откинулся на спинку. — Я сомневаюсь, что это легко даётся тому, кто когда-то сидел так близко к креслу архиепископа, как вы.

— Это даётся легче, чем вы думаете, Ваше Высокопреосвященство, — ответил Адимсин. — Я не говорю, что это была приятная правда, когда мне впервые пришлось столкнуться с ней, если вы понимаете, но я обнаружил, что правда есть правда. Мы можем прятаться от неё, и мы можем отрицать её, но мы не можем её изменить, и я потратил по меньшей мере две трети отведённого мне на Сэйфхолде времени, игнорируя это. Это не даёт мне много времени для работы над балансом бухгалтерской книги, прежде чем я буду призван представить свои отчёты перед Богом. В сложившихся обстоятельствах я не думаю, что мне следует тратить его впустую на бессмысленные увёртки.

— Я понимаю, — сказал Гейрлинг. — И я начинаю думать, что понимаю, почему Стейнейр доверяет вам настолько, что послал вас сюда от своего имени, — тихо добавил архиепископ. — Но раз уж вы были так откровенны, милорд, могу я, кстати говоря, спросить, что на самом деле заставило вас «посмотреть правде в глаза», как вы выразились?

— Довольно много вещей, — ответил Адимсин, откидываясь на спинку стула и скрещивая ноги. — Одной из них, честно говоря, был тот факт, что я понял, какое наказание мне грозит, если я когда-нибудь вернусь в Храмовые Земли. Поверьте мне, одного этого было бы достаточно, чтобы заставить любого задуматься… даже до того, как мясник Клинтан замучил архиепископа Эрайка до смерти. — Лицо бывшего епископа-исполнителя на мгновение напряглось. — Я сомневаюсь, что кто-либо из нас, старших членов священства, когда-либо серьёзно задумывался о том, что к нам может быть применено Наказание Шуляра. Это была угроза — дубинка, которую нужно было держать над головами мирян, чтобы запугать их и заставить исполнять волю Божью. Что, конечно же, было открыто нам с совершенной ясностью.

Язвительный тон Адимсина мог бы отколоть несколько кусков от мраморного фасада дворца Гейрлинга, а его взгляд был жёстким.

— Так что я на самом деле не ожидал, что меня могут замучить до смерти на ступенях самого Храма, — продолжил он. — Я смирился с тем, что моя судьба будет неприглядной, если вы понимаете о чём я, но мне никогда не приходило в голову бояться этого. Поэтому я ожидал, как минимум поначалу, что буду заключён в тюрьму где-нибудь в Черис, вероятно, до тех пор, пока законным силам Матери-Церкви не удастся освободить меня, после чего я буду наказан и с позором сослан в деревню, доить коз и делать сыр в какой-нибудь малоизвестной монашеской общине в Горах Света. Поверьте мне, в то время я ожидал, что это будет более чем достаточным наказанием для человека с моими собственными изысканными эпикурейскими вкусами.

Он сделал паузу, опустив глаза, и его взгляд на мгновение смягчился, словно он что-то вспомнил, когда провёл по рукаву своей удивительно простой сутаны. Затем он снова посмотрел на Гейрлинга, и мягкость исчезла.

— Но потом мы в Теллесберге узнали, что случилось с архиепископом, — решительно сказал он. — Более того, я получил от него письмо — письмо, которое ему удалось отправить контрабандой перед своей казнью. — Глаза Гейрлинга распахнулись, и Адимсин кивнул. — Оно было написано на чистой странице, которую он взял из копии Священного Писания, Ваше Высокопреосвященство, — тихо сказал он. — Я нахожу это удивительно символичным, учитывая обстоятельства. И в нём он рассказал мне, что его арест — и его суд, и осуждение — поставили его лицом к лицу с правдой… и что ему не понравилось то, что он увидел. Это было короткое письмо. У него был только один лист бумаги, и я думаю, что он писал в спешке, чтобы один из его охранников не застал его врасплох за этим делом. Но он сказал мне — приказал мне, как мой духовный начальник — не возвращаться в Зион. Он рассказал мне, каков был его собственный приговор, и каким, несомненно, был бы мой, если бы я попал в руки Клинтана. И он сказал мне, что инквизиторы Клинтана пообещали ему лёгкую смерть, если бы он осудил Стейнейра и остальных членов иерархии «Церкви Черис» за отступничество и ересь. Если бы он подтвердил версию «Группы Четырёх» о причине, по которой они решили опустошить невинное королевство. Но он отказался это сделать. Я уверен, вы слышали, что он на самом деле сказал, и я уверен, что вы задавались вопросом, было ли то, что вы слышали, правдой или какой-то ложью, созданной черисийскими пропагандистами. — Он улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья. — В конце концов, мне бы, конечно, пришло в голову задуматься об этом. Но уверяю вас, это не было ложью. С того самого эшафота, на котором ему предстояло умереть, он отверг ложь, которую требовала от него «Группа Четырёх». Он отверг лёгкую смерть, которую они ему пообещали, потому что та правда, с которой он наконец столкнулся, там, в самом конце его жизни, была для него важнее, чем что-либо ещё.

В кабинете Гейрлинга было очень тихо. Медленное, размеренное тиканье часов на одном из книжных шкафов архиепископа было почти громоподобным в этой тишине. Адимсин позволил этому молчанию продлиться несколько мгновений, затем пожал плечами.

— Ваше Высокопреосвященство, я знал реальность высших уровней иерархии Матери-Церкви… так же, как я уверен, что и вы знали их. Я знал, почему Клинтан приговорил архиепископа, почему впервые Наказание Шуляра было применено к высокопоставленному члену епископата. И я знал это, каковы бы ни были его недостатки — а Лангхорн свидетель, что их было почти так же много, как и моих собственных! — Эрайк Диннис не заслуживал такой смерти просто для того, чтобы безнадёжно разложившийся викариат мог поддержать свою собственную власть. Я огляделся вокруг себя в Черис, и увидел мужчин и женщин, которые верили в Бога, а не в продажную власть и амбиции таких людей, как Жаспер Клинтан, и когда я увидел это, я увидел то, кем хотел быть. Я увидел кое-что, что убедило меня в том, что даже на таком позднем сроке, у меня — даже у меня — может быть настоящее призвание. Лангхорн свидетель, Богу потребовалось некоторое время, чтобы найти молот, достаточно большой, чтобы продолбить это знание через такой толстый череп, как мой, но в конце концов Ему это удалось. И, по-моему, возможно, это ответ на ваш вопрос, пусть и многословный. Боюсь, это не ответ на все мои вопросы — пока нет — но это нечто не менее важное. Это начало всех моих вопросов, и я обнаружил, что, в отличие от тех дней, когда я был посвящённым вице-регентом Матери-Церкви в Черис, со всей помпой и властью этого поста, теперь я стремлюсь найти ответы на эти вопросы.

Адимсин глубоко вдохнул, а затем пожал плечами.

— Я больше не епископ-исполнитель, Ваше Высокопреосвященство. В Церкви Черис их нет, но даже если бы они были, я бы не стал снова одним из них. Даже предполагая, что кто-нибудь доверил бы мне быть одним из них после выдающейся работы, которую я проделал в прошлый раз!

На этот раз это была не улыбка. Это была широкая, сверкающая ухмылка, хорошо подходящая любому подростку, объясняющему, как феи только что опустошили банку с печеньем. Затем она снова исчезла, но теперь его глаза больше не были жёсткими, а голос больше не был отягощён воспоминаниями о гневе и вине. Он посмотрел на Гейрлинга с лицом, отражающим с трудом обретённую безмятежность, и его голос был таким же безмятежным.

— Теперь я нечто гораздо более важное, чем «епископ-исполнитель», Ваше Высокопреосвященство. Я священник. Возможно, впервые за всю мою жизнь я действительно священник. — Он покачал головой. — Честно говоря, это было бы слишком трудным примером для подражания для любого, занимающего высокий епископальный пост.

Гейрлинг долго и задумчиво смотрел на него в ответ, затем перевёл взгляд на Макхинро. Ничего из этого не было тем ответом, которого он ожидал от Жеральда Адимсина, но почему-то ему ни на мгновение не пришло в голову усомниться в искренности собеседника.

«Что на самом деле является самым большим сюрпризом из всех, — подумал он. — И что же тебе теперь делать, Клейрмант?»

Он тщательно обдумал это. Он был рукоположенным архиепископом Корисанда, если говорить о Церкви Черис. Что, конечно же, делало его совершенно проклятым еретиком-отступником, когда дело касалось Церкви Господа Ожидающего. После того, что случилось с Эрайком Диннисом, как только что напомнил ему Адимсин, у него не было сомнений в том, что произойдёт, если он, Адимсин или Макхинро когда-нибудь попадут в лапы Инквизиции. Это была мысль, подходящая для того, чтобы заставить любого человека не единожды проснуться в холодном поту от ночных кошмаров. На самом деле, она часто и будила его, заставляя задуматься, о чём же — во имя Господа — он думал, когда соглашался на свою нынешнюю должность.

А теперь это.

Как архиепископ, он был духовным начальником Адимсина. Конечно, Адимсин не был приписан к его архиепископству, поэтому он должным образом подчинялся приказам Гейрлинга только тогда, когда эти приказы никоим образом не противоречили инструкциям, которые он уже получил от Мейкела Стейнейра. И всё же, в этом княжестве, в этом архиепископстве и на этом посту, Адимсин не мог ни отдавать приказы Гейрлингу, ни судить его. Всё, что он мог сделать, это доложить Стейнейру, который находился за тысячи миль отсюда, в Чизхольме, предполагая, что он уложился в запланированный график поездок, или даже дальше, в Изумруде, или в пути между Эрейстором и Черайасом, если его расписание сорвалось. И всё же Адимсин был личным представителем Стейнейра. Он был здесь специально для того, чтобы проложить путь, подготовить почву для первого пастырского визита Стейнейра в Корисанд. Несмотря ни на что, Гейрлинг ожидал гораздо более откровенного политического представителя, особенно учитывая иерархическую родословную Адимсина. Но то, что он получил… то, что он получил, вызвало у него почти столько же вопросов — вопросов о себе — насколько оно ответило о Жеральде Адимсине.

— Милорд, — сказал он наконец, — я польщён честностью, с которой вы описали свои собственные чувства и убеждения. И я буду честен и скажу, что мне никогда не приходило в голову, что вы могли бы… продемонстрировать такую степень подлинного духовного перерождения. — Он поднял одну руку, мягко помахав ею над своим столом. — Я не имею в виду, что я полагал, что вы приняли свой нынешний пост исключительно из-за каких-то циничных амбиций, пытаясь заключить наилучшую сделку, какую вы могли, в ситуации, которая полностью развалилась для вас в Черис. Но я должен признаться, что оказал вам серьёзную медвежью услугу и предположил, что это было во многом из-за того, что произошло. Теперь, после того, что вы только что сказали, я нахожусь в некотором затруднении.

— Затруднении, Ваше Высокопреосвященство? — Адимсин приподнял бровь, и Гейрлинг фыркнул.

— Честность заслуживает честности, милорд, особенно между людьми, которые оба утверждают, что являются слугами Божьими, — сказал он.

— Ваше Высокопреосвященство, я очень сомневаюсь, что вы могли бы — честно говоря — сказать мне что-нибудь, что стало бы огромным сюрпризом, — сухо сказал Адимсин. — Например, я был бы удивлён — чрезвычайно удивлён — узнав, что вы приняли своё нынешнее архиепископство исключительно из чувства глубокой преданности и приверженности Черисийской Империи.

— Ну, — голос Гейрлинга стал ещё более сухим, чем у Адимсина, — я полагаю, что могу спокойно успокоить вас в этом вопросе. Однако, — он слегка наклонился вперёд, и выражение его лица стало гораздо более серьёзным, даже мрачным, — я должен признаться, что, несмотря на все мои усилия, я почувствовал более чем одну мысленную оговорку, когда принимал обеты моего нового поста.

Адимсин склонил голову набок, и Гейрлинг быстро взглянул на Макхинро. Это было не то, в чём он признался бы епископу Менчира, но он увидел только спокойный интерес в глазах другого человека, прежде чем снова посмотрел на Адимсина.

— Во-первых, я бы никогда и ни при каких обстоятельствах не согласился на этот пост, если бы не был согласен с тем, что Мать-Церковь — или, по крайней мере, Викариат — безнадёжно развращена. И когда я говорю «безнадёжно», это именно то слово, которое я хотел использовать. Если бы я хоть на мгновение поверил, что кто-то вроде Замсина Трайнейра может потребовать реформ, или что кто-то вроде Жаспера Клинтана разрешил бы их, если бы он это сделал, я бы отказался от архиепископства прямо и немедленно. Но сказать, что я верю, что Мать-Церковь была смертельно ранена своими собственными викариями — это не то же самое, что сказать, что я верю, что Церковь Черис автоматически должна быть правильной. Это также не означает, что я каким-то волшебным образом свободен от любых подозрений в том, что Церковь Черис была кооптирована Черисийской Империей. Мать-Церковь, возможно, впала во грех, но она никогда не предназначалась для того, чтобы быть служанкой светских политических амбиций, и я не буду добровольно служить никакой «Церкви», которая является не более чем политическим инструментом. — Он поморщился. — Духовная гниль в Зионе сама по себе является результатом извращения религии в погоне за властью, и я не готов просто заменить извращение во имя власти князей извращением во имя власти прелатов.

— Согласен — Адимсин кивнул. — И всё же проблема, конечно, в том, что Церковь Черис может существовать только до тех пор, пока Черисийская Империя способна её защитить. Эти два понятия неразрывно связаны друг с другом, по крайней мере, в этом отношении, и неизбежно наступят времена, когда религиозная политика будет определяться политической повесткой и отражать её. И наоборот, уверяю вас.

— Я ни секунды не сомневаюсь в этом. — Гейрлинг протянул руку и осторожно помассировал переносицу большим и указательным пальцами. — Ситуация настолько невероятно сложная, с таким количеством разногласий, с таким количеством опасностей, что вряд ли могло быть по-другому. — Он опустил руку и посмотрел прямо на Адимсина. — Тем не менее, если Церковь будет рассматриваться как творение Империи, она никогда не получит всеобщего признания в Корисанде. Нет, если только что-то не изменится более кардинально, чем я могу себе сейчас представить. В этом отношении, возможно, было бы гораздо лучше, если бы вместо Церкви Черис она была переименована в «Реформатскую Церковь».

— Это обсуждалось, — сказал ему Адимсин. — Но в конечном счёте было отвергнуто, потому что «Группа Четырёх» неизбежно назвала бы это «Церковью Черис», как бы мы её ни назвали. В таком случае, нам показалось, что лучше взять и изобрести название самим — я говорю здесь, конечно, используя церковное «нам», — объяснил он с очаровательной улыбкой, — поскольку я сам не был участником этого конкретного решения. И ещё одной частью этого, о которой я уже упоминал, очевидно, была та взаимная зависимость друг от друга в плане выживания. В конце концов, я думаю, решение состояло в том, что честность и прямота были важнее политических или пропагандистских нюансов названия.

— Возможно, и так, но это не устраняет волшебным образом неудачные ассоциации в умах очень многих корисандийцев. Или, если уж на то пошло, в моём собственном сознании, а ведь я сам не родился здесь, в Корисанде. — Гейрлинг покачал головой. — Я не утверждаю, что целиком понимаю свои собственные мотивы, милорд. Я думаю, что любой человек, который притворяется, что он их понимает, виновен, как минимум, в самообмане. Однако у меня было четыре основные причины для принятия этого поста.

— Во-первых, я верю, как я уже говорил, что Мать-Церковь зашла слишком далеко по пути разложения под руководством её нынешней иерархии, чтобы быть реформированной изнутри. Даже если на данном позднем этапе для неё возможна реформа, это произойдёт только потому, что внешняя угроза вынудит викариат осуществить её, и, как я вижу, Церковь Черис представляет ту внешнюю угрозу, то внешнее требование перемен.

— Во-вторых, потому, что я желаю, прежде всего, предотвратить или, по крайней мере, смягчить религиозные преследования и контрреволюции, которых я боюсь, когда смотрю на конфликт, подобный этому. Страсти людские редко бывают так сильны, как тогда, когда они сталкиваются с проблемами души, милорд. Даже будь вы лично таким священником — будь архиепископ Мейкел таким мягким — насилие, месть и ответная месть сыграют свою роль достаточно скоро. Это не обвинение в ваш адрес и даже не обвинение в адрес Церкви Черис. Это начала «Группа Четырёх», а не вы, когда натравила пять других княжеств на горло Королевства Черис. Но, в своём роде, это только доказывает мою точку зрения, и то, что произошло в Фирейде, лишь подчёркивает её. Я не хочу, чтобы этот цикл начался здесь, в Корисанде, и когда мне предложили этот пост, я увидел в нём лучшую возможность сделать что-то, чтобы хотя бы умерить его в княжестве, которое стало моим домом.

Он сделал паузу, и пристально смотрел на Адимсина до тех пор, пока тот медленно не кивнул.

— В-третьих, — продолжил Гейрлинг, — я знаю, что есть гораздо больше членов священства Корисанда, которые разделяют мои взгляды на состояние души Матери-Церкви, чем кто-либо в Храме или в Зионе когда-либо мечтал. Я уверен, что мне вряд ли нужно говорить вам об этом после того, что вы видели в Черис, и в Изумруде, и в Чизхольме, но я думаю, что это всё равно заслуживает того, чтобы быть изложенным. «Группа Четырёх», и викариат в целом, совершили очень серьёзную ошибку, предположив, что если они смогут подавить внутренние критикующие голоса — если они смогут использовать власть Инквизиции для подавления требований реформы — тогда эти голоса и эти требования не имеют силы. Не представляют никакой угрозы. К несчастью для них, они ошибаются, и в этом самом городе есть пасторы, которые доказывают мою точку зрения. Епископ Кейси уже знает о некоторых из них, но я надеюсь, милорд, что вы скоро воспользуетесь возможностью посетить мессу в церкви Святой Катрин. Я думаю, вы расслышите глас, который услышите в голосе отца Тимана. Я надеюсь, однако, что вы также поймёте, что то, что вы слышите — это глас корисандийца, а не человека, который считает себя черисийцем.

Он снова сделал паузу, приподняв одну бровь, и Адимсин снова кивнул, более твёрдо.

— Это значимое различие, и я постараюсь помнить о нём, — признал епископ. — С другой стороны, я едва ли думал о себе как о «черисийце», когда всё это началось. Я полагаю, что со временем ваш отец Тиман действительно может совершить нечто подобное такому переходу на своих собственных условиях.

— Он может, милорд. — Тон Гейрлинга выражал нечто меньшее, чем уверенность в этом конкретном переходе, и он поморщился.

— Я буду честен, — продолжил архиепископ, — и признаюсь, что камнем преткновения для многих жителей Корисанда является убийство князя Гектора и кронпринца. Каковы бы ни были его недостатки с точки зрения других княжеств, а я, вероятно, лучше осведомлён о них, чем подавляющее большинство жителей Корисанда, князь Гектор был уважаем и популярен здесь, в Корисанде. Многие из его подданных, особенно здесь, в столице, горько возмущены его убийством, и тот факт, что Церковь Черис не осудила Кайлеба за это, делает эту Церковь, в свою очередь, подозрительной в их глазах. И, если быть предельно честным, это тот момент, на котором те, кто пытается организовать оппозицию как Церкви, так и Империи, играют со значительным успехом.

— Церковь, — сказал Адимсин, и впервые в его голосе прозвучали жёсткие, холодные нотки, — не осудила Императора Кайлеба за убийство князя Гектора потому, что Церковь не верит, что он был ответственен за это. Очевидно, что осуждать правителей единственного светского защитника Церкви за акт хладнокровного убийства было бы политически очень сложно и опасно. Тем не менее, я даю вам своё личное заверение в том, что архиепископ Мейкел — и я — неподдельно и искренне верим, что Император не имел никакого отношения к убийству князя Гектора. Если не называть других причин, то хотя бы потому, что с его стороны было бы невероятно глупо делать что-либо подобное! На самом деле…

Он закрыл рот с почти слышимым щелчком и сделал сердитый, отмахивающийся жест, прежде чем решительно откинулся на спинку кресла. Несколько секунд в кабинете было очень тихо и спокойно, пока, наконец, Гейрлинг не зашевелился за своим столом.

— Если вы помните, милорд, — сказал он, и его тон был странно спокойным, почти мягким, учитывая то, что только что произошло между ним и Адимсином, — я сказал, что у меня есть четыре основные причины для принятия этой должности. Я полностью осознаю, что то, что вы собирались сказать, то, что вы удержали себя от того, чтобы сказать, потому что поняли, насколько эгоистично это прозвучит, заключается в том, что вы верите в то, что князя Гектора убила Мать-Церковь.

Адимсин, казалось, напрягся в своём кресле, но Гейрлинг спокойно встретил его взгляд, удерживая на месте.

— Я не верю, что Мать-Церковь приказала убить князя Гектора, — очень, очень тихо сказал архиепископ Корисанда, не отрывая взгляда от Адимсина. — Но я также не верю, что это был Император Кайлеб. И это, милорд, четвёртая причина, по которой я согласился на этот пост.

— Потому что вы верите, что благодаря этому вы сможете помочь выяснить, кто приказал сделать это? — спросил Адимсин.

— О, нет, милорд. — Гейрлинг покачал головой с мрачным выражением лица и сделал признание, которого вообще не собирался делать, когда эти двое мужчин вошли в его кабинет. — Я сказал, что не верю, что Мать-Церковь убила князя Гектора. Однако, я сказал так потому, что я морально уверен в том, кто это сделал. — Глаза Адимсина расширились, и Гейрлинг невесело улыбнулся. — Я не верю, что это была Мать-Церковь… но я верю, что это был Великий Инквизитор Матери-Церкви, — тихо сказал он.

— Вы верите в это? — Несмотря на всё своё потрясающее самообладание и весь свой многолетний опыт, Адимсин не смог скрыть удивления в голосе, и тонкая улыбка Гейрлинга стала чуть шире, не став ни на градус теплее.

— Как и вы, милорд, я не могу представить себе ничего глупее, что мог бы сделать Кайлеб, а молодой человек, которого я встретил здесь, в Менчире, совсем не глуп. И когда я рассматриваю всех других возможных кандидатов, мне на ум неизбежно приходит одно имя. В отличие от подавляющего большинства людей здесь, в Корисанде, я действительно встречался с Викарием Жаспером. Могу я предположить, что вы тоже встречались с ним?

Адимсин кивнул, и Гейрлинг пожал плечами.

— В таком случае, я уверен, вы поймёте, когда я скажу, что если в Зионе есть хоть один человек, который одновременно более подготовлен, чем Жаспер Клинтан, к использованию целесообразности, более уверен, что его собственные предрассудки точно отражают волю Бога, и более уверен, что его интеллект намного превосходит интеллект любого другого смертного, я понятия не имею, кто это может быть. Убийство князя Гектора, его мгновенное превращение из ещё одного воинствующего князя в мученика Матери-Церкви, показалось бы Клинтану манёвром без каких-либо недостатков, и я так же уверен, как и сижу здесь, что он лично заказал эти убийства. Я не могу этого доказать. Ещё нет. На самом деле, я думаю, что, вероятно, никто никогда не сможет это доказать, и даже если бы когда-нибудь я смог это сделать, это не сделало бы внезапно идею подчинения черисийскому контролю магически приемлемой для корисандийцев. Но, зная то, что я знаю об этом человеке, веря в то, что я верю в то, что он уже сделал — и что это подразумевает в отношении того, что он готов сделать в будущем — у меня не было выбора, кроме как противостоять ему. В этом отношении, по крайней мере, я такой же верный сын Церкви Черис, как и любой другой человек на земле.

Жеральд Адимсин снова откинулся в кресле, несколько мгновений молча смотрел на него, затем пожал плечами.

— Ваше Высокопреосвященство, это именно тот момент, с которого я начал своё собственное духовное путешествие, поэтому я едва ли в состоянии критиковать вас за то, что вы делаете то же самое. А что касается Церкви Черис, я думаю, вы обнаружите, что архиепископ Мейкел полностью готов принять эту отправную точку в ком угодно, даже если выяснится, что вы никогда не достигнете того же пункта назначения, что и я. Разница между ним и Жаспером Клинтаном не имеет ничего общего с их уверенностью в том, что когда-нибудь они достигнут Божьих целей. Ни один из них никогда не поколеблется в этой вере, в этой решимости. Разница в том, что Клинтан готов сделать всё возможное, чтобы достичь цели, которую он продиктовал Богу, в то время как архиепископ Мейкел доверяет Богу достичь любой цели, которую Он пожелает. И, — глаза епископа потеплели, — если вы действительно сможете встретиться с архиепископом Мейкелом, провести пятидневку или две в его присутствии и не обнаружить, что любая Церковь, за строительство которой он отвечает, достойна вашей искренней поддержки, тогда вы будете первым человеком, которого я встретил, который смог это сделать!

.III.

Королевский Дворец, Город Менчир, княжество Корисанд

Сэр Корин Гарвей с облегчением вздохнул, войдя в источающую тепло громаду дворца и убравшись с прямых лучей свирепого солнца. Ноябрь в Менчире всегда был тёплым, но этот ноябрь, казалось, был полон решимости установить новый стандарт.

«Что нам точно не нужно, вдобавок ко всему прочему», — подумал он, быстро шагая по коридору. — «Лангхорн знает, что у нас достаточно других вещей, поддающих «жару» по всему проклятому княжеству!»

Они и в самом деле были, и Гарвей — к сожалению — был в гораздо лучшем положении, чтобы оценить этот незначительный факт, чем он мог бы предпочесть.

Стражники, стоявшие перед дверью совещательной комнаты, вытянулись по стойке смирно при его приближении, и он кивнул в ответ, отдавая военную вежливость. Он узнал их обоих. Они были частью его штабного подразделения до того… неприятного происшествия на Перевале Талбора, что стало главной причиной, по которой их выбрали для их нынешней службы. Проходя через дверь, он подумал, что в данный момент количество людей, которым он мог доверить стоять у него за спиной с оружием, было, мягко говоря, ограничено.

— Прошу прощения, что опоздал, — сказал он, когда его отец оторвался от разговора с графом Тартаряном. — Последний отчёт Алика прибыл как раз в тот момент, когда я собирался покинуть свой кабинет.

— Не беспокойся об этом, — сказал его отец немного кисло. — На самом деле ты не так уж много пропустил, потому что не похоже, что сегодня нам удалось чертовски много сделать.

Гарвей хотел бы, чтобы кислость в этом ответе прозвучала неожиданностью, но сэру Ризелу Гарвею, графу Каменной Наковальни, было из-за чего расстраиваться. Как старший из двух назначенных со-регентов князя Дейвина, он стал главой княжеского Регентского Совета, что, должно быть, было самой неблагодарной задачей во всём княжестве. Ну, возможно, если не считать нового назначения сэра Корина Гарвея.

Если бы во всём княжестве нашлось шесть дворян, которые искренне бы верили, что Каменная Наковальня не заключил какую-то личную сделку с Кайлебом Армаком, то Гарвей понятия не имел бы, кем они могут быть. Помимо Тартаряна (которого, похоже, в эти дни ненавидели так же сильно, как и самого Каменную Наковальню), Гарвей мог вспомнить ровно трёх советников покойного князя Гектора, которые искренне верили, что Каменная Наковальня и Тартарян думали не только о себе.

К счастью, сэр Рейминд Линдар, который продолжал исполнять обязанности Хранителя Кошелька, был одним из этих троих. Двое других — Эдвейр Гартин, граф Северного Берега, и Трамин Соутмин, граф Эйрит — оба также согласились работать в Регентском Совете (хотя и с заметным отсутствием энтузиазма со стороны Северного Берега), потому что поняли, что кто-то должен это сделать. Архиепископ Клейрмант Гейрлинг, чьё положение так же автоматически делало его членом Совета, похоже, согласился с Северным Берегом и Эйритом в том, что касалось Каменной Наковальни и Тартаряна, но он никогда не был одним из советников Гектора. Последние два члена Совета, герцог Марго и граф Скалистого Холма — ни один из которых в данный момент не присутствовал — ранее занимали должности в совете Гектора… и в полной мере разделяли общее подозрение остальной знати относительно мотивов Каменной Наковальни и Тартаряна.

«Их сегодняшнее отсутствие вряд ли сделает их счастливее, когда они узнают об этой встрече, — подумал Гарвей, направляясь к своему месту за круглым совещательным столом. — С другой стороны, я не могу придумать ничего, что сделало бы их счастливыми».

Сэр Бейрмон Чалмейр, герцог Марго, был самым высокопоставленным дворянином в Регентском Совете. Он также был дальним — очень дальним — кузеном князя Гектора, и потому, вероятно, было не слишком удивительно, что он возмущался тем, что регентом Дейвина вместо него был простой граф. Валис Хилкипер, граф Скалистого Холма, с другой стороны, был совершенно другой породой кракенов. Вполне возможно, что в сложившихся обстоятельствах Марго лелеял какие-то собственные амбиции. Гарвей не думал, что он это делал, но вполне мог бы, и точно не без некоторого оправдания, учитывая нынешние, необычные обстоятельства. И всё же, если у Гарвея и была хоть капля сомнения в нём, то в отношении Скалистого Холма их не было вообще. Амбиции графа были скрыты гораздо хуже, чем он, очевидно, думал, несмотря на то, что, в отличие от Марго, он не обладал ни малейшими притязаниями на Корону.

Хорошей новостью было то, что оба они были в меньшинстве, двое против шести, когда дело доходило до голосования. Плохая новость заключалась в том, что сама их неспособность влиять на решения Совета лишь сблизила их. Хуже того, один из них — по крайней мере, один из них — передавал свою собственную версию обсуждений, проходящих в Совете, посторонним ушам.

«Что, вероятно, объясняет, почему отец не приложил особых усилий, чтобы привести их обоих сюда сегодня», — подумал Гарвей.

— На самом деле, Ризел, говорить, что на сегодняшний день мы ничего не добились, не совсем справедливо, — сказал Тартарян довольно мягким тоном.

— О, простите меня! — Каменная Наковальня закатил глаза. — До сих пор нам удавалось договориться о том, насколько большую стипендию выделить Дейвину из его собственного дохода. Конечно, мы ещё не придумали, как мы собираемся передать её ему, но я уверен, что мы что-нибудь придумаем… в конце концов.

— Я понимаю, что ты, вероятно, ещё больше устал от всего этого, чем я, — сказал Тартарян. — И я тебя не виню. Но, правда в том, что нам, по крайней мере, удалось разобраться с корреспонденцией от генерала Чермина.

— Разобраться? — повторил Каменная Наковальня. — Как именно мы «разобрались» с этим, Терил? Если я правильно помню, это был скорее вопрос получения наших инструкций, чем «разбирательства» с чем-нибудь.

«Отец, — подумал Гарвей, — явно не в настроении. Неудивительно».

— Я бы не назвал их «инструкциями», — спокойно ответил Тартарян. — И ты бы тоже не стал, если бы не был так занят демонстрацией обиды.

Глаза Каменной Наковальни распахнулись. Он начал что-то говорить в ответ, затем с усилием заставил себя замолчать.

— Хорошо, — неохотно согласился он. — Достаточно честно. Я постараюсь перестать выходить из себя.

— Небольшая передышка нам совершенно не помешает, Ризел, — сказал ему Линдар с лёгкой улыбкой. — Это не значит, что остальные из нас не чувствуют себя точно так же время от времени. И всё же, в словах Терила есть смысл. Из того, что я прочитал, генерал-наместник, — Гарвею было ясно, что Линдар намеренно использовал официальный титул Чермина, — по-прежнему делает всё возможное, чтобы не наступать на нас сильнее, чем нужно.

Каменная Наковальня выглядел так, словно ему хотелось бы оспорить этот анализ. Вместо этого, он кивнул.

— Я должен признать, что он, как минимум, старается быть вежливым, — сказал он. — И, по правде говоря, я ценю это. Но прискорбный факт, Рейминд, заключается в том, что он не говорит нам ничего такого, чего мы не знаем. И ещё более прискорбным фактом является то, что в данный момент я не вижу ничего, что мы можем с этим поделать, чёрт побери!

Он оглядел сидящих за столом, как бы приглашая своих товарищей высказать свои предложения. Однако никто, похоже, не был готов к этому, и он кисло фыркнул.

— Могу я предположить, что генерал-наместник выразил свою озабоченность по поводу последних инцидентов? — спросил Гарвей через мгновение, и его отец кивнул.

— Именно это он и сделал. И я его не виню, правда. На самом деле, если бы я был на его месте, я бы, вероятно, сделал больше, чем просто выразил озабоченность по этому вопросу.

Гарвей серьёзно кивнул. Учитывая раскалённую добела волну ярости, охватившую Корисанд после убийства князя Гектора, было неудивительно, что княжество кипело от негодования и ненависти. Не было также ничего особенно удивительного в том, что негодование и ненависть, о которых шла речь, вылились в публичные «демонстрации», которые имели ярко выраженную тенденцию перерастать в беспорядки. Беспорядки, которые, казалось, так же неизменно перемежались грабежами и поджогами, если Городская Стража или (чаще, чем хотелось Гарвею) морпехи Чермина не смогли подавить их почти сразу.

По странному повороту судьбы, люди, чаще всего страдающие от этих поджогов, как правило, были торговцами и владельцами магазинов, многие из которых обвинялись в спекуляции и завышении цен, как только черисийская блокада Корисанда действительно начала кусаться. Гарвей был уверен, что под прикрытием этих беспорядков было улажено немало давних личных счетов (которые, чёрт возьми, имели отношение к лояльности Дому Дайкин)… и, если уж на то пошло, что часть этих поджогов была предназначена для уничтожения записей о том, кто кому что должен — хотя он был не в состоянии доказать что-либо подобное. По крайней мере, пока. Но даже если некоторые мотивы были несколько менее бескорыстными, чем возмущённый патриотизм и ярость по поводу убийства Гектора, нельзя было отрицать неподдельный гнев по поводу Черисийской «иностранной оккупации» Корисанда, который кипел на дне всего этого.

И, неизбежные ли, закономерные ли, но волнения, порождённые гневом, имели столь же неизбежные последствия сами по себе. Условия, которые ввёл Император Кайлеб, были гораздо менее суровыми, чем могли бы быть, особенно в свете десятилетий вражды между Черис и Корисандом. Тем не менее, Гарвей был уверен, что они были более карательными, чем Кайлеб действительно предпочёл бы. К сожалению, император был способен распознать признаки надвигающейся катастрофы так же ясно, как и любой другой.

— Я согласен, отец, — сказал он вслух. — Я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах хорошо, что генерал-наместник признаёт неизбежность такого рода вещей. По крайней мере, он вряд ли будет реагировать слишком остро.

— По крайней мере, пока, — сказал Северный Берег.

Граф был коренастым мужчиной, живот которого становился немного толще по мере того, как он всё больше входил в средний возраст. В его редеющих волосах всё ещё сохранилось несколько огненно-рыжих прядей юности, а серые глаза были озабоченными.

— Я не думаю, что он будет слишком остро реагировать, что бы ни случилось, милорд, — откровенно сказал Гарвей. — К сожалению, если мы не сможем сами справиться с этими беспорядками, я думаю, он будет вынужден предпринять значительно более решительные шаги. Честно говоря, я не вижу, чтобы у него был какой-то выбор.

— Я должен согласиться с вами, Корин, — мрачно сказал граф Эйрит. — Но когда он это сделает, я боюсь, что это только ухудшит ситуацию.

— Несомненно, именно поэтому он до сих пор проявляет сдержанность, — отметил Линдар. Он слегка поёрзал на стуле, повернувшись лицом к Гарвею более прямо. — Что, в свою очередь, приводит нас к вам, сэр Корин.

— Я знаю, — вздохнул Гарвей.

— Ты сказал, что получит отчёт от Алика? — спросил Каменная Наковальня.

— Да. На самом деле, этот отчёт, вероятно, ближе всего к хорошим новостям, которые я получил за последнее время. Он говорит, что его конные констебли почти готовы.

— Это хорошая новость, — сказал Каменная Наковальня, хотя его чувства явно были, по крайней мере, несколько смешанными, за что Гарвей ни капельки его не винил.

Сэр Алекс Артир, граф Разделённого Ветра, слыл чем-то вроде тупого предмета. Это была вполне заслуженная репутация, если Гарвей собирался быть честным в этом вопросе. Его не раз обвиняли в том, что он думает своими шпорами, и ни один словарь никогда не стал использовать термин «Разделённый Ветер», чтобы проиллюстрировать слова «спокойно аргументированный ответ».

С другой стороны, он понимал, что не был самым блестящим человеком, когда-либо рождённым, и Гарвей лучше, чем кто-либо другой, знал, что импульсивный граф действительно научился останавливаться и думать — по крайней мере, тридцать или сорок секунд — прежде чем броситься в бой. Во многих отношениях он был далёк от идеального командира для конных патрулей, которые собирались взять на себя ответственность за поддержание порядка в сельской местности, но у него были две блестящие характеристики, которые перевешивали любые ограничения.

Во-первых, что бы там кто не думал, выжившие из армии Гарвея доверяли Разделённому Ветру так же безоговорочно, как и самому Гарвею. Они знали, независимо от того, была ли остальная часть княжества готова поверить в это или нет, что в сложившихся обстоятельствах никто не смог бы выполнить работу лучше, чем Гарвей, Разделённый Ветер и сэр Чарльз Дойл. Что сочетание ружей черисийских морпехов, дальнобойности черисийской артиллерии и смертоносной амфибийной мобильности Черисийского Флота было слишком сильным для любого простого смертного генерала, чтобы преодолеть его. И они знали, что какой-нибудь другой командир, другие генералы, вполне могли бы убить гораздо больше из них, доказывая это. Как следствие, они были готовы продолжать доверять своим старым командирам, и это доверие — эта преданность — стоила дороже рубинов.

И, во-вторых, не менее важных, как солдаты верили в Разделённого Ветра, так и Гарвей абсолютно верил в графа. Возможно, признавался он сам себе, не без некоторых оговорок в отношении суждений Разделённого Ветра, хотя у него было гораздо больше веры в эти суждения, чем в суждения некоторых членов Регентского Совета. Но какие бы сомнения он ни питал по поводу… сообразительности графа, он полностью и безоговорочно верил в преданность, честность и мужество Алика Артира.

«Да, может быть, у него не самый острый ум в княжестве, по сравнению с остальным. Но эти дни я возьму три из четырёх и поблагодарю Лангхорна за то, что они у меня есть!»

— А как насчёт остальной армии, Корин? — спросил Тартарян.

— Могло быть как лучше, так и хуже. — Гарвей пожал плечами. — Генерал Чермин выдал количество мушкетов достаточное для разрешённых нам сил, а мы переделали их все, чтобы можно было применять новые штыки. На данный момент у нас по-прежнему нет никакой артиллерии, и, честно говоря, я не могу винить его за это. И все мушкеты по-прежнему гладкоствольные. С другой стороны, они намного лучше, чем у кого-либо другого. Если рассматривать это со стороны «могло быть и хуже» — ни у одного из нарушителей спокойствия, с которыми мы, скорее всего, столкнёмся, не будет такой огневой мощи, как у нас. К сожалению, у меня и близко нет такого количества людей, как мне хотелось бы. Столько, сколько, я чертовски уверен, нам понадобится до того, как всё это закончится, судя по тому, как всё идёт на самом деле. И все те, что у меня есть, изначально были обучены как солдаты, а не как городские стражники. Пока мы на самом деле не увидим их в действии, я не так уверен, как хотелось бы, в том, что они не будут реагировать как воевавшие солдаты, а не как стражники, что может привести к… беспорядкам. Это если смотреть со стороны «могло бы быть лучше».

— Сколько их у тебя? Сколько их у нас? — спросил Северный Берег. Гарвей посмотрел на него, и он пожал плечами. — Я знаю, что ты послал нам всем памятку об этом. И я прочитал её — действительно прочитал. Но, честно говоря, я уделил больше внимания военно-морской стороне вещей, когда делал это.

«Что ж, в этом есть смысл», — предположил Гарвей. Графство Северного Берега располагалось на острове Дочери Ветра, отделённом от главного острова Корисанда проливом Восточной Марго и плёсом Белой Лошади. Дочь Ветра была почти вдвое меньше острова Корисанд, но на ней проживало меньше четверти населения. Большая часть острова всё ещё была покрыта вековыми лесами, а девяносто процентов населения жило почти на расстоянии видимости от берега. Люди с Дочери Ветра были склонны считать жителей «большого острова» иностранцами, и (по крайней мере, до сих пор) они казались гораздо менее возмущёнными, чем жители Менчира, убийством князя Гектора. В сложившихся обстоятельствах Гарвея не удивило, что Северный Берег больше беспокоилось о том, как черисийские морские патрули могут повлиять на его рыбаков, чем о численности гарнизона, который мог появиться на острове.

— Численность наших сил — полевых войск — составит чуть меньше тридцати тысяч, — сказал он. — Я знаю, что тридцать тысяч звучит как много людей, и, честно говоря, я более чем немного удивлён, что Кайлеб вообще согласился позволить нам вернуть столько корисандийцев под ружьё. Но, правда в том, что на самом деле это не такая уж большая цифра. Милорд, только не тогда, когда мы говорим о чём-то размером с целое княжество. Пока я могу держать их собранными в одном месте, они могут справиться со всем, с чем им придётся столкнуться. Однако, если мне придётся начать делить их на подразделения меньшего размера — а мне придётся, что так же точно, как и существование Шань-вэй — шансы начнут меняться. Честно говоря, я не вижу никакого способа, которым я смогу разместить отряды везде, где они нам действительно понадобятся. Не в том случае, если я собираюсь держать их достаточно крупными, новые у них будут мушкеты или нет, чтобы все мы были счастливы.

Северный Берег мрачно кивнул.

— Настоящая проблема, — заметил Каменная Наковальня, — заключается в том, что у нас будет достаточно боевой мощи, чтобы потушить любые возникающие пожары, но у нас не будет достаточного количества людей, чтобы обеспечить нам такой охват, который в первую очередь мог бы предотвратить вспыхивание искр. — Он выглядел несчастным. — И настоящая проблема с затаптыванием пожаров заключается в том, что все остальное поблизости тоже имеет тенденцию на них топтаться.

— Совершенно верно, отец. Вот почему я был так рад увидеть отчёт Алика. Я собираюсь начать перебрасывать его людей в другие крупные города, особенно здесь, на юго-востоке, как можно быстрее. Он не сможет сделать ни один из своих отрядов таким большим, как нам всем хотелось бы, но они будут более мобильными, чем любая наша пехота. Они смогут охватить гораздо больше территории, и, честно говоря, я думаю, что кавалерия будет более… обнадёживающей для местных городских стражников.

— Обнадёживающей? — Его отец слегка улыбнулся. — Может ты имел в виду более устрашающей?

— В какой-то степени, я полагаю, что да, — признался Гарвей. — С другой стороны, небольшое устрашение людей, которые, скорее всего, доставят этим стражникам проблемы, это хорошо. И я не собираюсь жаловаться, если констебли предложат офицерам местной стражи помнить о том, что они должны поддерживать общественный порядок, а не руководить патриотическими восстаниями.

— Так же, как и я, — сказал Каменная Наковальня. — Хотя есть часть меня, которая предпочла бы делать именно это — возглавлять патриотическое восстание, я имею в виду, — вместо того, что я делаю.

Никто не отреагировал на это конкретное замечание, и через мгновение граф пожал плечами.

— Хорошо, Рейминд, — сказал он. — Теперь, когда у Корина есть свои войска, готовые к развёртыванию, я полагаю, пришло время нам выяснить, как мы собираемся им платить, не так ли? — Его улыбка была ледяной. — Я уверен, что это тоже будет очень весело.

.IV.

КЕВ «Ракурай», 46, Залив Горат, Королевство Долар, и КЕВ «Разрушение», 54, Королевская Гавань, Остров Хелен, Королевство Старая Черис

Свежий послеполуденный ветер дразняще хлестал по тёмно-синей поверхности воды, взъерошивая её двухфутовыми волнами. Тут и там почти игриво вздымались гребни белой пены, а кусачий ветерок гудел в снастях. Залив Горат был хорошо защищённой якорной стоянкой, и здесь круглый год никогда не было льда. Но сегодня температура воздуха была едва выше нуля, и требовался совсем небольшой порыв ветра, чтобы заставить человека вздрогнуть, когда он проносился по обширной, лишённой деревьев арене залива.

Доларские моряки, собравшиеся на палубе КЕВ «Ракураи», безусловно, испытывали свою долю дрожи, стоя в ожидании приказов.

— Спустить брам-стеньги!

Голос капитана Рейсандо раздался со шканцев переоборудованного торгового судна в официальном предварительном приказе, и старшины бросили на свои рабочие группы предупреждающие взгляды. Сегодня днём «Ракураи» решил почтить своим присутствием граф Тирск, и всем на борту было совершенно ясно, что сегодня будет очень плохой день, если порядок на борту не будет идеальным.

— Марсовые команды, наверх!

По палубе застучали ноги и приписанные к марсам матросы хлынули вверх по вантам. Они поднимались по ним, как обезьяно-ящерицы, фонтанируя вверх по такелажу, но нежные тона в голосах старшин мягко поощряли их быть ещё быстрее.

— Марсовые, вверх на реи брамселей!

Новая команда прозвучала почти сразу же, как они добрались до марсов, и заставила их взмыть ещё выше, забравшись до уровня стень-эзельгофта.

— Стоять по брам- и грот-топенантам!

Ещё больше моряков побежали на свои места на палубе, занимая места у канатов, проходящих через направляющие блоки на палубе, затем через блоки, прикреплённые к одной из сторон каждого стень-эзельгофта, и вниз через бронзовые шкивы, установленные в квадратных шпорах брам-стеньг. Затем каждый стень-вынтреп снова поднимался по мачте, к другой стороне стень-эзельгофта и закреплялся рым-болтом. В результате получался канат, протянутый через пятку брам-стеньги, предназначенный для поддержки веса мачты, когда она опускается сверху, и контролируемый палубной командой, назначенной на каждую мачту. Другие матросы ослабили штаг стеньги и ванты, слегка отпустив их, и затем прозвучала следующая команда.

— Выбрать слабину!

Стень-вынтрепы натянулись, и офицеры, отвечающие за каждую мачту, критически осмотрели свои зоны ответственности, а затем подняли руки, сигнализируя о готовности.

— Поднять стеньгу, вынуть шлагтов!

Моряки ещё сильнее натянули стень-вынтрепы, и высоко над палубой каждая стеньга слегка приподнялась, когда канат, проходящий через её шпор, приподнял её. Её пятка поднималась достаточно далеко через квадратное отверстие (едва достаточное, чтобы пятка могла двигаться в нём) в брусьях лонг-салинга стеньги, чтобы ожидающая рука извлекла шлагтов — заострённый штифт из твёрдой древесины, который обычно проходил через шлагову дыру в пятке стеньги и опирался на брусья лонг-салингов, чтобы выдержать вес брамселя и зафиксировать его на месте.

— Опускай!

Стеньги плавно, грациозно скользнули вниз почти в идеальном унисоне, когда люди на стень-вынтрепах повиновались команде. Талрепы и стень-вынтрепы одновременно направляли и удерживали мачты, хотя якорная стоянка была достаточно защищена, даже от сильного бриза, так что реальной опасности того, что рей собьётся с пути, не было.

Цель упражнения состояла не в том, чтобы спустить стеньги на палубу и уложить их, и потому их продвижение вниз закончилось, когда их шпоры достигли точки чуть выше чикс на соответствующих нижних мачтах. В то же самое время, когда рангоутное дерево спустилось вниз, марсовые занялись верхним такелажем. Они осторожно ослабили штаги и бакштаги, когда стеньги опустились, затем закрепили их на стень-эзельгофтах. Если бы цель состояла в том, чтобы оставить брам-стеньги закреплёнными в таком виде в течение какого-либо периода времени, через закреплённые штаги была бы продета вымбовка и закреплена на месте, чтобы помочь держать ситуацию под контролем. Однако сегодня днём никто не озаботился этим особым уточнением. В этом не было особого смысла, так как все участники знали, что им предстоит получить удовольствие от повторения этого манёвра по крайней мере ещё три раза, прежде чем закончится день.

— Спуститься!

Приказ заставил марсовых спуститься вниз, даже когда через шлагову дыру была пропущена тяжёлая привязь и закреплена вокруг стеньги, чтобы удержать её на месте. Корабль выглядел усечённым с его стеньгами и брам-стеньгами, спаренными таким образом, но стеньга была надёжно закреплена таким образом, что высота корабельного такелажа уменьшилась почти на треть. Результатом было уменьшение парусности на высоте и уменьшение центра тяжести оснастки, что вполне могло бы доказать разницу между выживанием и погибелью в зубах зимнего шторма.

Последний трос был закреплён, последняя верёвка завязана, и теперь все матросы напряжённо наблюдали, как капитан и адмирал осматривают дело их рук. Это был момент напряжённой тишины, своего рода притихшей насторожённости, приправленной звуками ветра и волн, свистом виверн и криками чаек. Затем граф Тирск посмотрел на Рейсандо и серьёзно кивнул.

Никто не был настолько глуп, чтобы порадоваться свидетельству удовлетворения адмирала. Даже принудительно завербованные в экипаж корабля, пробыли на борту достаточно долго, чтобы научиться чему-то большему. Но тут и там сверкали широкие ухмылки, рождённые сочетанием облегчения (никто из них не хотел думать о том, как отреагировал бы капитан, если бы они оконфузили его перед адмиралом) и гордости, осознания того, что они хорошо поработали. Завершение подобного манёвра в гавани было детской забавой по сравнению с выполнением его в море, в темноте, на качающемся, рыщущем судне. Большинство из них знали это — некоторые, относительно небольшое число опытных моряков, рассеянных среди них, по крайне неприятному личному опыту — но они также знали, что это то, что им рано или поздно придётся делать. Никто из них не был очарован идеей потеть ради потения больше, чем любой другой человек, но большинство из них предпочли овладеть необходимыми навыками здесь, а не пытаться овладеть ими в последнюю минуту перед лицом потенциально чрезвычайной ситуации, связанной с жизнью или смертью в море.

Это, во многих отношениях, было необычное настроение, особенно для экипажей, в которых был такой большой процент неопытных сухопутчиков. Матросы, которых против воли схватили вербовочные отряды, как правило, возмущались тем, что их утаскивают из их уютных домов на берегу — а так же от жён и детей, которые зависели от их поддержки. Учитывая риски боя, не говоря уже о превратностях болезни или несчастного случая, шансы на то, что они когда-нибудь снова увидят этих жён и детей, были не очень высоки. Этого было достаточно, чтобы разбить сердце любому мужу или отцу, но при этом даже не учитывался тот факт, что их принудительная вербовка, как правило, в одночасье обездолила их семьи. Не было никакой гарантии, что те, кого они любили, сумеют выжить в отсутствие своих мужчин, и даже если бы они это сделали, трудности и голод были почти гарантированы большинству из них. В сложившихся обстоятельствах едва ли было удивительно, что принудительно завербованных людей чаще всего приходилось заставлять выполнять свои задачи, часто с расчётливой жестокостью, пока они не сливались в сплочённый корабельный экипаж. Иногда они вообще никогда не достигали этой сплочённости, и даже многим из тех, кто в конечном итоге нашёл бы своё место, просто не хватало опыта — по крайней мере, до сих пор — чтобы понять, почему неустанная подготовка была важна для них, а не просто для их настойчивых, требовательных офицеров и упрямых старшин. Это было не то отношение, которое обычно вызывало жизнерадостное стремление подниматься и спускаться по мачтам в ледяной полдень, когда они могли бы быть под палубами, подальше от пронизывающего ветра.

Однако настроение экипажа «Ракураи» совершенно отличалось от такого настроя. На самом деле, оно отличалось от того, что раньше можно было увидеть на борту почти любого доларского боевого корабля с таким количеством насильно завербованных людей. Отчасти это было связано с тем, что на этот раз было относительно мало жестокости, а та, что была применена, была тщательно рассчитана, соответствовала обстоятельствам, которые её требовали, и была применена с безжалостной справедливостью. Было, конечно, несколько инцидентов, когда в ней не было необходимости, когда боцманмат «старой школы» прибегал к использованию кулаков или чрезмерному увлечению своим «стартером» (верёвки с узлом, используемой для подстёгивания «отстающих»), но их было удивительно мало по сравнению с тем, что произошло бы в большинстве других доларских флотов.

Отчасти это было связано с тем, что так много боцманматов Флотской «старой школы» (и капитанов, если уж на то пошло) погибли в катастрофической кампании, которая закончилась около Каменного Пика и мыса Крюк. Главным образом, однако, это было потому, что новый командующий флотом объяснил свою позицию по этому конкретному вопросу, среди прочего, с кристальной ясностью. И так же потому, что оказалось, что он на самом деле имел это в виду. На данный момент одиннадцать капитанов, которые допустили ошибку, предположив, что он был несерьёзен насчёт своих приказов, касающихся ненужных наказаний или жестокости, были уволены с позором. Учитывая тот факт, что двое из этих капитанов были даже более благородного происхождения, чем сам граф, а один из них пользовался покровительством самого герцога Тораста, ни один из его оставшихся капитанов не был склонен сомневаться, что он имел в виду то, что сказал в первый раз.

Однако была и другая причина — которая проистекала из признания снизу даже больше, чем из сдержанности сверху, и которая снискала графу Тирску степень преданности, почти неслыханную среди принудительно завербованных моряков. Никто точно не знал, как об этом узнали, но на флоте было общеизвестно, что граф лично настоял, что, поскольку флот укомплектован для службы Матери-Церкви, Мать-Церковь должна взять на себя ответственность за благополучие семей принудительно завербованных мужчин. Зарплата простого матроса в Королевском Доларском Флоте была невелика, но Мать-Церковь позаботилась бы о том, чтобы деньги выплачивались непосредственно семье мужчины во время его отсутствия, если бы такова была его просьба. Более того, и это было совершенно беспрецедентно, Церковь пообещала выплатить пенсию вдове любого насильно завербованного моряка, погибшего на действительной службе, а также обеспечить содержание его несовершеннолетних детей.

Всё это помогло объяснить, почему было удивительно мало стонов об отставке, когда капитан и адмирал вернулись на палубу полуюта «Ракураи», и капитан снова потянулся к своему рупору.

— Брам-стеньги поднять!

— У них получается даже лучше, чем мне бы хотелось, — тихо заметил сэр Доминик Стейнейр, барон Каменного Пика.

Одноногий адмирал удобно откинулся на спинку мягкого кресла, а деревянный ножной протез, заменявший икру его правой ноги, покоился на скамеечке для ног перед ним. Лампы на масле из кракенов ярко горели, свисая с подволока, и спящая громада его нового флагмана была спокойна вокруг него, так как стояла на якоре, пока он наблюдал, как записанные изображения воспроизводятся перед его глазами. Спущенные брам-стеньги возвращались в исходное положение так же плавно, как и опускались, словно управлялись одной рукой, и он покачал головой.

— Согласен, — произнёс в его правом ухе голос Мерлина Атравеса, говорившего из своей дворцовой спальни в Черайасе, почти в семи тысячах миль отсюда. В Королевской Гавани было чуть за полночь, но из окна Мерлина уже виднелись первые, очень слабые признаки ледяного зимнего рассвета. — Конечно, всё это по-прежнему тренировка, при почти идеальных обстоятельствах. И они по-прежнему не так хороши в этом, как наши люди.

— Может быть, и нет, — уступил Каменный Пик. — С другой стороны, никто так хорошо в этом не разбирается, как наши люди, и я бы предпочёл, чтобы так оно и оставалось. — Он снова покачал головой. — Мастерство укрепляет уверенность, Мерлин, и последнее, что нам нужно — чтобы эти люди начали чувствовать себя уверенно, столкнувшись с нами в море. — Он мгновение помолчал, склонив голову набок, словно в раздумьях, затем фыркнул. — Позволь мне исправиться. Предпоследнее, что нам нужно — чтобы они начали чувствовать уверенность в своей компетентности. Последнее, что нам нужно — чтобы они действительно развили эту компетенцию. И это, к сожалению, именно то, что, похоже, делает Тирск.

— Согласен, — повторил Мерлин, на этот раз с чем-то гораздо более похожим на вздох. — Я обнаружил, что, вопреки себе, я скорее восхищаюсь Тирском, — продолжил он. — Тем не менее, я также понял, что не могу не пожалеть, что он не словил ядро около мыса Крюк. И, если уж на то пошло, я не могу не пожалеть, что король Ранилд не пошёл дальше и не казнил его как козла отпущения за Армагеддонский Риф. Это было бы крайне несправедливо, но этот человек слишком хорош в своей работе, чтобы у меня было душевное спокойствие.

— Я полагаю, что они неизбежно смогли бы найти хотя бы одного компетентного моряка, если бы искали достаточно долго и усердно, — кисло согласился Каменный Пик.

— К тому же я не думаю, что всё то время, что он провёл на пляже, кому-то повредило, — заметил Мерлин. Каменный Пик вопросительно поднял бровь, и Мерлин поморщился. — У этого человека мозги, вероятно, не хуже, чем у Альфрида, — отметил он, — и у него больше реального морского опыта, чем у кого-либо ещё, к кому может обратиться Церковь. Я думаю, совершенно очевидно, что он потратил время, которое они оставили его гнить на берегу, используя свой мозг и свой опыт для анализа всех ошибок, которые совершили Мейгвайр и идиоты вроде Тораста. Они поступили глупо, припарковав его там, и я так же рад, что они это сделали, но недостатком является то, что они дали ему достаточно времени для размышлений. Теперь он применяет плоды всех этих размышлений на практике.

Каменный Пик издал раздражённый подтверждающий звук — что-то среднее между ворчанием и рычанием. Как Мерлин и Кайлеб, барон пришёл к выводу, что Тирск почти наверняка был самым опасным противником Черис в настоящее время. Как только что заметил Мерлин, у этого человека были мозги, и опасно компетентные. Хуже того, он ни капельки не боялся того, что Мерлин называл «нестандартным мышлением». Например, его настойчивость в том, чтобы Церковь заботилась о семьях принудительно завербованных моряков, была неслыханной. Вся эта идея вызвала ожесточённое сопротивление, и не только со стороны Церкви. Довольно много старших офицеров Доларского Флота предприняли яростную попытку свести на нет это предложение. Отчасти это сопротивление было чистым рефлексом в защиту «того, как всё было всегда». Отчасти оно было вызвано опасением, что такая практика станет обычной — а от Флота будут ожидать, что он возьмёт на себя такие же финансовые обязанности в будущем. Но в большей степени оно было вызвано простым негодованием по поводу авторитета и поддержки, которые герцог Ферн и Капитан-Генерал Мейгвайр оказали Тирску. И от готовности Тирска использовать эту поддержку, чтобы пробиться сквозь их угрюмое сопротивление. Реформаторов редко любили, а степень, в которой они вызывали негодование и ненависть, обычно была прямо пропорциональна тому, насколько отчаянно требовались реформы.

«В этом есть урок», — подумал Мерлин. — «Или, во всяком случае, чертовски острая ирония, учитывая, насколько непопулярны сейчас оказываются в Храме „реформаторы“, навроде Кайлеба Армака и Мейкела Стейнейра!»

— Ты понимаешь, — сказал барон через секунду или две, — если ему действительно удастся реорганизовать для них их флот, Тораст и другие бросят его кракенам так быстро, как только решат, что могут обойтись без него.

— Конечно, бросят, — согласился Мерлин немного печально. — Я думаю, он тоже это знает. Что только делает его ещё более опасным, с нашей точки зрения.

— Так что нам просто придётся самим что-то с ним сделать, — сказал Каменный Пик более оживлённо. — Гвилим почти готов к отплытию.

— Я знаю. — Мерлин нахмурился. — Во многих отношениях, однако, я бы хотел, чтобы ты пошёл вместо него.

— Гвилим такой же способный, как и я, — отметил Каменный Пик. В его тоне, возможно, чувствовалась некоторая жёсткость, и Мерлин быстро покачал головой.

— Это не вопрос способностей, Доминик, — сказал он. — Поверь мне, никто не испытывает большего уважения к Гвилиму, чем я! Просто я предпочёл бы, чтобы парень, отвечающий за опаление бороды короля Ранилда, имел доступ к СНАРКам. Особенно учитывая, насколько компетентным, как мы только что выяснили, оказался Тирск.

Каменный Пик кивнул в знак согласия, хотя согласие, о котором шла речь, было явно немного неохотным. И всё же он действительно не мог спорить по этому поводу. Адмирал сэр Гвилим Мензир был флаг-капитаном Кайлеба в битвах при Каменном Пике, мысе Крюк и в Проливе Даркос. Он был опытным моряком, обладал исключительным вниманием к деталям и железными нервами. Однако он не был одним из «внутреннего круга», который был допущен до правды о Мерлине, а это означало, что у него не было возможности изучать какие-либо «спутниковые снимки». Как и, если уж на то пошло, и у никого из его штаба.

К сожалению, сам Каменный Пик был единственным из старших военно-морских офицеров Кайлеба и Шарлиен, кто входил во внутренний круг. Привлечение некоторых других на борт было первоочередной задачей, но, опять же, это было не то, с чем можно было спешить. Сам Каменный Пик решительно выступал за включение в список верховного адмирала Брайана Острова Замка́, и он, и Мерлин были уверены, что Братство Святого Жерно довольно скоро одобрит приём Острова Замка́. Конечно, тогда должен был встать вопрос о том, кто будет информировать Острова Замка́. С учётом отсутствия Кайлеба, Шарлиен и архиепископа Мейкела в Старой Черис, было бы практически невозможно найти подходящего посланника — кого-то, обладающий достаточным авторитетом, чтобы заставить Острова Замка́ выслушать его, если он не воспримет это хорошо, и кого-то, кому он доверял бы настолько, чтобы поверить, когда он действительно услышит это. Барон Волны Грома мог бы послужить таким лицом, в случае крайней необходимости, но всё же…

— Я, вероятно, мог бы уговорить Брайана послать меня вместо Гвилима, — сказал барон через мгновение, но выражение его лица было несчастным, а тон неуверенным.

— Нет. — Мерлин снова покачал головой. — Кайлеб и Шарлиен правы насчёт этого. Ты тоже нужен нам там, где ты есть. Или, скорее, там, где ты вот-вот окажешься. И давай посмотрим правде в глаза, Долар вызывает беспокойство, но Таро находится прямо по соседству. И Белый Брод отнюдь не лентяй и не бездельник.

Настала очередь Каменного Пика поморщиться, но не согласиться он не мог.

Имперский Черисийский Флот был самым большим и мощным флотом, которым когда-либо могло похвастаться какое-либо отдельно взятое сэйфхолдийское королевство. Он быстро увеличился до более чем девяноста галеонов и продолжал расширяться. К сожалению, ему не суждено было сравниться ни с одним другим сэйфхолдийским королевством; ему предстояло столкнуться с объединёнными флотами практически всех материковых королевств. Хуже того, Церковь Господа Ожидающего выделила ошеломляющие суммы на субсидирование этих флотов, хотя не все строительные программы различных королевств и империй были одинаково развиты. Храмовые Земли и более северные порты Империи Харчонг значительно отставали от верфей Долара и Деснерийской Империи, и эта ситуация не собиралась улучшаться для Церкви в ближайшее время. Но простая, уродливая правда заключалась в том, что даже при неограниченном бюджете (которого у неё не было) Черисийская Империя не смогла бы сравниться с совокупным строительным потенциалом материковых королевств. Не был безграничен в Черис и запас рабочей силы. Девяносто галеонов, каждый с экипажем примерно в пятьсот человек, требовали сорока пяти тысяч моряков. До сих пор Флоту удавалось удовлетворять свою потребность в людях, не прибегая к принудительной вербовке, в основном потому, что он всегда следовал политике, аналогичной той, которую Тирск навязал Долару и Церкви. Однако это должно было измениться, потому что было уже не так много добровольцев, которых можно было привлечь, независимо от того, каковы были стимулы, и ситуация с укомплектованием только ухудшалась по мере того, как численность флота продолжала расти.

А она должна была расти. Предполагая, что Церковь завершит свои текущие строительные программы, под её командованием должен был оказаться флот из более чем трёхсот девяноста галеонов — количество, более чем в четыре раза превышающее нынешнюю численность черисийских сил. Сто пятьдесят из них должны были быть переоборудованными торговыми судами, но такими же были и четверть галеонов черисийского флота. И это даже не считая двухсот с лишним галер, построенных Церковью до того, как она осознала, насколько галеры стали устаревшими. Возможно, они не очень хорошо подходили для решающих дуэлей с применением бортовых залпов, но они более чем удваивали общее количество корпусов, которые Церковь могла бросить на своих противников, а если они ещё и смогут свободно действовать, пока галеоны Церкви нейтрализуют черисийский галеоны…

Хорошая новость заключалась в том, что все упомянутые корабли, были распределены между пятью широко разбросанными флотами. Ни одно королевство или империя не могли сравниться по численности флота с черисийским, хотя Харчонг и должен был приблизиться к ней, как только его завершится его отложенная на зиму кораблестроительная программа. Сосредоточить эти широко разбросанные эскадры должно было быть по меньшей мере так же сложно, как сосредоточить силы, предусмотренные для первоначальных планов «Группы Четырёх» по уничтожению Старой Черис. И даже после того, как они будут сосредоточены, их экипажи будут печально неопытны по сравнению с экипажами Имперского Флота.

Граф Тирск, как минимум, явно понимал этот факт. Так же, как понимал его и Гэвин Мартин, барон Белого Брода, старший адмирал короля Горжи Таросского. К сожалению, с точки зрения Церкви, они были единственными двумя командующими флотом, всё ещё доступными для неё, которые когда-либо сталкивались с Черисийским Флотом в бою. Герцог Чёрной Воды, корисандийский командующий битвой в Проливе Даркос, погиб там в бою, а Гарт Ральстен, граф Мандир, и сэр Льюк Колмин, граф Шарпфилд, которые командовали изумрудским и чизхольмским компонентами флота Чёрной Воды, теперь находились на службе у Черис. К ещё большему (для Церкви) сожалению, тот факт, что Тирск и Белый Брод потерпели сокрушительное поражение от тогдашнего кронпринца Кайлеба, привёл к тому, что их советы были отвергнуты почти всеми их коллегами флаг-офицерами.

В случае с Тирском ситуация явно менялась, но ни Харчонг, ни Деснерийская Империя, ни Храмовые Земли, казалось, не были слишком склонны извлекать выгоду из Доларского примера. Королевство Таро извлекло, но король Горжа продолжал томиться под тучей неодобрения. Казалось очевидным, что «Группа Четырёх» продолжала обвинять Таро в катастрофической утечке разведданных, которая позволила королю Хараальду Черисийскому и его сыну просчитать стратегию Церкви и разработать контрстратегию, чтобы всесторонне победить её. Это было крайне несправедливо, хотя, не зная о СНАРКах Мерлина, это было достаточно понятно. Особенно учитывая усилия Черис по стимулированию именно такой реакции.

Как следствие, ни одна из галер флота Церкви не была заложена на Таросских верфях. После запоздалого переключения «Группы Четырёх» на галеонный флот, Таро было допущено к программе строительства, но даже тогда таросский компонент оставался самым маленьким из всех. А Белый Брод — который, очень вероятно, был даже лучшим боевым командиром, чем Тирск — был почти полностью проигнорирован.

В сложившихся обстоятельствах, численное преимущество Церкви было значительно менее подавляющим, чем могло показаться. Однако, в противовес этому, Черисийская Империя была очень большой и очень уязвимой мишенью. Черис и Чизхольм, в частности, находились на расстоянии шести тысяч миль друг от друга, если летела виверна, и, кроме того, от Королевского Порта в Чизхольме до мыса Тарган в Корисанде было ещё более чем две тысячи миль. Корабль, дислоцированный для защиты Черис, находился как минимум в месяце пути от Чизхольма, даже при самых благоприятных условиях ветра и погоды, а кораблю, дислоцированному в Чизхольме, потребовалось бы почти столько же времени, чтобы добраться до Менчира, в Корисанде.

Такие расстояния и время в пути не позволяли верховному адмиралу Острову Замка́ сосредоточить свои собственные силы на центральной позиции. Фактически, он был вынужден разместить двадцать галеонов в Чизхольме под командованием адмирала Шарпфилда и при поддержке уцелевших галер Чизхольмского Флота. Ещё десять галеонов и двадцать пять галер были размещены в корисандийских водах под командованием графа Мандира, а Остров Замка́ сохранил двадцать галеонов под своим командованием, прикрывая Бухту Каменной Банки и подходы к заливу Хауэлл и Черисийскому Морю.

Это оставляло едва сорок галеонов для других направлений, и высвободить даже такое количество было возможно только потому, что военный флот Церкви был так широко разбросан… и по-прежнему так далёк от завершения. По мере того как всё больше галеонов Церкви становилось доступным для вступления в строй, различные черисийские оборонительные флоты должны были быть усилены, что ещё больше уменьшило бы количество сил, доступных для других задач.

Если только за это время не удастся что-то сделать, чтобы сократить число противников.

Это должно было быть заданием Мензира и Каменного Пика. Мензир с восемнадцатью галеонами и шестью тысячами морпехов направлялся в Харчонгское Море. Более конкретно, он направлялся в Бухту Невзгод, на практически необитаемый Остров Когтя. Были причины, по которым на Острове Когтя жило очень мало людей. Он был не очень большим — едва ли сто двенадцать миль в самом длинном измерении. Кроме того, он находился чуть более чем в двухстах милях к югу от экватора, а его бесплодные, в основном безлесные пространства скал и песка были примерно такими же гостеприимными, как печь такого же размера. С другой стороны, Бухта Невзгод предлагала хорошую глубоководную якорную стоянку, а небольшой город Крепость Когтя мог предложить его эскадре порт базирования… в некотором роде, во всяком случае. Но что ещё более важно, он находился примерно в двадцати одной тысяче морских миль от Теллесберга, что означало «едва» пять тысяч морских миль от залива Горат. Однако он также располагался у западного побережья Южного Харчонга, где строилась четверть галеонов Харчонгской Империи, и находился менее чем в полутора тысячах миль от устья Доларского Залива.

Путешествие на Остров Когтя на самом деле было бы немного короче, если бы он плыл на восток, через Чизхольм, а не на запад, мимо Армагеддонского Рифа и вокруг южной оконечности континента Ховард, но у него были бы как благоприятные ветры, так и течения, идущие на запад, особенно в это время года. Вероятно, он будет проходить в среднем по меньшей мере на пятьдесят или шестьдесят миль больше в день по своему предполагаемому курсу… и всё равно ему потребуется больше трёх месяцев, чтобы завершить путешествие.

Как только он доберётся туда, его морских пехотинцев должно быть более чем достаточно, чтобы захватить Крепость Когтя и разместить гарнизон на острове, тем более что единственным надёжным источником воды на всей выжженной солнцем косе были артезианские колодцы, которые саму Крепость Когтя и обслуживали. Это должно было обеспечить ему надёжный тыл, с которым он мог бы действовать как против Долара, так и против Харчонга. Он был бы далеко от дома, хотя и находился бы в пределах девяти тысяч миль от Чизхольма, но у него были бы хорошие возможности блокировать Доларский Залив и перехватить любые попытки объединить галеоны Тирска с харчонгским контингентом, строящимся дальше на юг рядом с Бухтой Кораблекрушения, в провинциях Кейроз, Казнецов и Селкар. Даже если бы он ничего не делал, кроме как сидел там (а Мерлин был уверен, что офицер со способностями и характером Мензира должен был найти всевозможные способы сделать себя раздражающим вредителем), маловероятно, что Церковь — или король Ранилд, или император Вайсу, если на то пошло — будут готовы терпеть присутствие черисийцев так близко к ним.

Его галеоны будут значительно уступать численностью — почти вчетверо по сравнению с одним только Доларом, если предположить, что доларцы достроили и укомплектовали все свои собственные боевые корабли — но больший опыт его экипажей и капитанов компенсировал бы большую часть этого недостатка. И тот простой факт, что Черис снова проявила инициативу, несмотря на численный перевес, будет иметь глубокие последствия для уверенности и морального духа его противников.

А если случится худшее, он всегда сможет погрузить своих морских пехотинцев обратно на борт своих транспортов и отступить.

«По крайней мере, такова идея, — подумал Мерлин. — И как способ внести помехи в планы Церкви, есть много причин рекомендовать его. Но я всё равно чувствовал бы себя лучше, если бы командовал Доминик. Или если бы мы могли хотя бы дать Гвилиму коммуникатор! Ненавижу, когда такой большой кусок Флота так долго торчит на конце ветки, а мы даже не можем поговорить с его командиром».

К сожалению, как он сам только что отметил, Каменный Пик был нужен им поближе к дому. Он и оставшиеся двадцать галеонов, которыми в настоящее время располагала Черис, перенесут свою операционную базу в городишко Хант в Бухте Маргарет, что приведёт его через Транжирский Пролив из Королевства Таро. Его новая база будет удобно расположена, чтобы помочь Острову Замка́ противостоять любой угрозе Старой Черис из Восточного Хевена или Деснейра. Однако, что ещё более важно, он был бы в состоянии действовать непосредственно против Таро.

«И в этом Шарлиен тоже была права, — подумал Мерлин. — Сейчас как никогда важно… убедить Горжу подумать о добровольном присоединении к Империи. Или, в противном случае, представить ему несколько более веский аргумент. Нейтрализация Таро была бы полезна сама по себе. Приобретение Таро в качестве передовой базы прямо у побережья Восточного Хевена было бы ещё более полезным. Да и получение в наши руки галеонов, которые Горжа строит для Церкви, тоже чертовски не повредит!»

— Я хотел бы иметь возможность сделать многое из того, что мы не можем сделать прямо сейчас, — сказал он вслух. — Во-первых, Деснейр начинает меня беспокоить, и я действительно хотел бы, чтобы мы могли добраться до верфей Харчонга и Храмовых Земель! Но мы не можем себе позволить оставить Старую Черис и Чизхольм без прикрытия, и так оно и есть. Если Гвилим сможет занять Долар достаточно долго, чтобы ты и Серая Гавань убедили Горжу увидеть свет, это очень поможет.

— Тогда нам просто нужно подумать, что мы можем с этим сделать, не так ли, сейджин Мерлин? — с улыбкой сказал Каменный Пик. — Нам просто нужно подумать, что мы можем сделать.

.V.

Город Фейрсток, Провинция Меленсат, Запад Империи Харчонг

Падающий снег был таким густым, что никто не мог видеть дальше, чем на одну или две длины корабля в любом направлении.

Граф Корис счёл не особо обнадёживающим, когда «Снежная Ящерица» осторожно прокралась на рейд Фейрстока. Капитан Юйтайн свернул парус и пошёл на вёслах, как только рулевой на носу обнаружил дно на глубине десяти саженей. Шестьдесят футов представляли собой значительно большую глубину воды, чем требовалось «Снежной Ящерице», но только дурак (которым, как Юйтайн убедительно продемонстрировал, он не был) мог позволить себе вольности в Канале Фейрстока. Он насчитывал примерно двести пятьдесят миль с севера на юг, и если большая его часть была лёгкой для навигации, то были и такие участки, где всё было совсем по-другому. А свободного места было не так уж много. В самом узком месте, где также были одни из самых отвратительных, зыбучих песчаных отмелей, было всего четырнадцать миль в ширину… во время прилива. Бухта Фейрсток сама по себе была великолепно защищённой якорной стоянкой шириной более двухсот миль, но попасть в неё иногда бывало непросто.

Особенно в разгар снежной бури.

Честно говоря, Корис предпочёл бы отложить вход в канал до тех пор, пока погода не прояснится. К сожалению, не было никакой гарантии, что она прояснится в ближайшее время, а капитану Юйтайну было приказано доставить своего пассажира в Фейрсток как можно быстрее. Поэтому он очень осторожно и медленно подкрадывался к берегу, пока не смог провести серию зондирований, которые позволили ему определить местонахождение, сопоставив их с глубинами, записанными на его карте. Однако даже после того, как он был уверен, что знает, где находится, он продолжал действовать с осторожностью, которую Корис искренне одобрил. Мало того, что в таких условиях видимости было вполне возможно, что «Снежная Ящерица» на самом деле находилась не там, где он думал, но всегда существовала столь же неприятная вероятность того, что они могут столкнуться с другим судном лоб в лоб. Узость канала и ужасная видимость делали это ещё более вероятным, а Филип Азгуд не для того забрался так далеко по зову Совета Викариев, чтобы утонуть или замёрзнуть насмерть.

— По лоту, семь саженей!

Крик донёсся с носа корабля, странно приглушенный и ослабленный падающим снегом, и, несмотря на своё толстое пальто и тёплые перчатки, Корис вздрогнул.

— Я полагаю, вы будете рады сойти на берег, милорд, — заметил капитан Юйтайн, и Корис быстро повернулся к нему лицом. Он осмотрительно старался не мешать капитану сосредоточиться, пока Юйтайн осторожно вёл «Снежную Ящерицу» вверх по каналу. По его мнению, это был не тот момент, когда можно было бы толкнуть кого-то под локоть.

Должно быть, что-то из его мыслей отразилось на лице, потому что Юйтайн ухмыльнулся в бороду.

— Оставшийся кусочек вообще-то не так уж плох, милорд, — сказал он. — Я не хочу показаться слишком самоуверенным, но сказал бы, что все действительно сложные моменты благополучно остались позади. Хотя я полагаю, что был разок или два, когда вы были не очень уверены, что мы доберёмся до цели.

— Чепуха, капитан. — Корис покачал головой с ответной улыбкой. — Я ни минуты не сомневался в вашем мореходном искусстве или в способностях вашего корабля и команды.

— Ой, да ладно! — Юйтайн покачал головой. — Очень мило с вашей стороны говорить так, но я не уверен, что такая страшная ложь как эта полезна для здоровья вашей души, милорд.

— Если бы это была ложь, возможно, она не пошла бы на пользу моему духовному здоровью. Однако, поскольку это было абсолютно правдивое заявление, я не особенно беспокоюсь, капитан.

Юйтайн усмехнулся, затем склонил голову набок, прислушиваясь к новому сообщению вперёдсмотрящего о глубине. Он задумчиво нахмурился, глядя на карту, очевидно, заново вычисляя в уме своё местоположение, и Корис посмотрел на него с уважением, которого заслуживал профессионал.

Так уж получилось, что только сказанное им Юйтайну, действительно было правдой. С другой стороны, несмотря на признание мастерства капитана и способностей его команды, было несколько моментов, когда Корис сильно сомневался, что они вообще когда-нибудь доберутся до Фейрстока. Доларский Залив зимой оказался ещё непригляднее, чем он опасался, и, как только они оставили за собой проход между Островом Утёсов и островом Китов, они столкнулись с воющим штормом, который, как он был уверен в глубине души, собирался полностью поглотить низкобортную, мелкосидящую, хрупкую галеру. Вздымающиеся, бушующие волны были почти такими же высокими, как мачта галеры, и в какой-то момент они были вынуждены стоять на плавучем якоре в течение двух полных дней с непрерывно работающими помпами. В течение этих двух дней не было горячей пищи — даже повар Юйтайна не мог поддерживать огонь на камбузе — а ледяная вода в каюте графа не раз доходила до лодыжек, пока корабль боролся за свою жизнь. В конце концов, они пережили этот конкретный кризис, но это едва ли было концом плохой погоды — или кризисов — с которыми они столкнулись. Снег, плохая видимость и обледеневший такелаж только усугубляли ситуацию, и уважение Кориса к Юйтайну и его людям росло с каждым днём.

Несмотря на это, он с трудом мог дождаться, когда уже сойдёт с корабля. Было достаточно утомительно провести целый месяц в таком замкнутом пространстве при любых обстоятельствах. В условиях, связанных с зимним переходом через Залив, «утомительно» быстро уступало место чему-то гораздо более близкому к «невыносимо».

«Конечно, не надо забывать про фактик, что каждый шаг, приближающий меня к Фейрстоку, также приближает меня к Зиону и Храму, — напомнил он себе. — С другой стороны, как сказала архангел Бе́дард, «Каждый день полон своих забот[4]». Если я выберусь с этого проклятого корабля живым, я буду полностью готов позволить будущим проблемам самим позаботиться о себе!»

— Мы доберёмся до нашей якорной стоянки примерно через три часа, милорд, — сказал Юйтайн, отрываясь от разглядывания карты. — Если бы видимость была лучше, вероятно, рядом с нами уже шла бы лоцманская лодка. Как бы то ни было, я буду не очень удивлён, если нам придётся пробираться на ощупь самостоятельно. В любом случае, я думаю, мы доставим вас на берег как раз к ужину.

— Я ценю это, капитан. Я сомневаюсь, что кто-то мог бы лучше позаботиться обо мне во время перехода, чем вы, но я надеюсь, что не обижу вас, если признаюсь, что мне действительно хотелось бы сегодня вечером поспать в кровати, которая не качается. — Он поморщился. — Я сомневаюсь, что у меня будет больше одной ночи — а может быть двух, если мне действительно повезёт — но я намерен насладиться этим в полной мере!

— Ну, не могу сказать, что виню вас, — сказал Юйтайн. — Имейте в виду, я никогда по-настоящему не понимал, почему кто-то предпочитает спать на берегу, когда у него есть выбор. Хотя, честно говоря, ещё до того, как у меня появилась собственная каюта и собственная койка, я, по-моему, относился к этому несколько иначе. К счастью для моего образа морского волка, — он снова ухмыльнулся своему пассажиру, — это было достаточно давно, и моя память не слишком ясна!

— Я уверен, что для такого опытного моряка, как вы, движение корабля подобно тому, как мать качает колыбель, — ответил Корис. — Тем не менее, я думаю, что это приобретённый вкус. И если вы не возражаете, то я бы с таким же успехом не стал его приобретать.

— Каждому своё, милорд, — невозмутимо согласился Юйтайн.

Как оказалось, предсказание Юйтайн было точным. Им пришлось самостоятельно прокладывать себе путь всё время, пока они не увидели размытые, расплывчатые очертания других судов, стоящих на якоре, и сами не бросили якорь. На самом деле, они прошли достаточно близко к борту одного из других кораблей, чтобы вызвать гневный предупреждающий окрик его якорной вахты.

— Эй, перестал орать! — проревел Юйтайн в ответ в свой рупор. — Это корабль Императора по делам Церкви! Кроме того, если бы я хотел утопить ваши жалкие задницы, тупой ты ублюдок, я бы ударил вас прямо посередине корабля, а не прошёл рядом с вашим ублюдочным носом!

Шум на другом судне внезапно прекратился, и Юйтайн подмигнул Корису.

— По правде говоря, милорд, — признался он гораздо более тихим голосом, — я вообще их не видел до последнего момента. Я думаю, что я так же удивлён, как и они, что я не перерезал их якорный канат! Не то чтобы я когда-нибудь признался бы им в этом, даже под пытками!

— Ваш секрет со мной в безопасности, капитан, — заверил его Корис, а затем спустился вниз, чтобы убедиться, что Сибланкет упаковал все вещи перед высадкой на берег.

— Я проверил и перепроверил, милорд, — сказал камердинер, подводя итоги, с как обычно мрачным лицом. — Но я не сомневаюсь, что я что-то забыл. Или положил не на то место. Или что один из матросов капитана Юйтайна с липкими пальцами избавил нас от чего-то, пока я не видел.

— Я обещаю, что не буду считать тебя ответственным за чужую кражу, Робейр, — заверил его Корис. Если это обещание и смогло как-то развеять уныние Сибланкета, Корис этого не заметил. С другой стороны, его камердинер знал их маршрут так же хорошо, как и он, и он довольно сильно сомневался, что Сибланкет больше, чем он, стремился к заключительному этапу путешествия.

Когда граф уже сидел на средней банке десятивёсельного катера, который (в конце концов) появился, чтобы переправить его на берег, он понял, что его собственные мысли сосредоточены на перспективах этого самого путешествия. По натуре он был менее мрачным парнем, чем Сибланкет, но в данный момент обнаружил, что его настроение было очень созвучно настроению камердинера. Единственной хорошей вещью в погоде было то, что почти не было ветра, но это не мешало чувствовать себя в открытой лодке как в ледяном доме самой Шань-вэй, и он был уверен, что сильный холод, который он чувствовал в данный момент, был лишь слабым предзнаменованием того, что будет, когда они достигнут Озера Пэй.

«Или, если уж на то пошло, как холодно будет между этим местом и Озером Пэй, — кисло сказал он себе. — Лангхорн, я надеюсь, что я действительно проведу по крайней мере две ночи подряд под крышей в тёплой постели, которая не качается подо мной от бортовой и килевой качки одновременно!»

— Перестать грести! — крикнул рулевой катера. — Убрать вёсла… и подходим бортом, Анди!

Корис поднял глаза и увидел длинную каменную набережную, видневшуюся уже совсем недалеко. Прилив начался достаточно давно, чтобы оставить гирлянду водорослей и моллюсков на расстоянии полутора футов от причала, и катер скользнул вдоль ряда каменных ступеней, ведущих вниз в море. Две или три нижние из возвышающихся ступеней были покрыты слякотной смесью из остатков морской воды и падающего снега (там, где они всё ещё не регулярно захлёстывались усталой зыбью) и выглядели очень коварными, но верхние ступени выглядели не намного лучше. По ним достаточно ходили, чтобы снег утоптался в лёд, но не похоже было, чтобы за последние несколько часов кто-то посыпал их свежим песком.

— Следите куда встаёте, милорд, — предупредил рулевой, и Корис кивнул в знак согласия. Затем он полез в свой кошелёк, чтобы добавить дополнительную четверть марки к чаевым команде лодки. Вероятно, это было именно то, на что надеялся рулевой, и граф знал это, но это не изменило его благодарности за напоминание.

— И ты тоже следи куда встаёшь, Робейр, — бросил он через плечо, впервые за месяц вставая и осторожно ступая на твёрдый камень.

Твёрдый камень, о котором шла речь, казалось, приседал и проваливался под ногами, и он поморщился от этого ощущения. Он мрачно подумал, что оно не поможет ему подняться по этой проклятой лестнице целым и невредимым.

— Я не хочу выуживать тебя — или багаж — из этой проклятой гавани, — добавил он, когда один из гребцов катера помог камердинеру перетащить тщательно сбалансированный сундук Кориса.

— Если не возражаете, милорд, я бы предпочёл, чтобы вам тоже не пришлось этого делать, — ответил Сибланкет, и Корис фыркнул, крепко (и благодарно) ухватился за верёвку, пропущенную через рым-болты, установленные на стороне причала, чтобы служить перилами, и осторожно поднялся по скользким ступеням.

Когда он наконец добрался до широкой ровной поверхности причала в целости и сохранности, он с облегчением вздохнул. Всё, казалось, продолжало двигаться у него под ногами, и он задался вопросом, сколько времени ему потребуется, чтобы восстановить свою сухопутную походку на этот раз. Учитывая, насколько продолжительным (и полным жизни) был переход через Залив, он не удивился бы, если бы это заняло значительно больше времени, чем обычно.

Он отошёл от верхней ступеньки лестницы, стараясь не слишком осторожно передвигаться по явно покачивающемуся причалу, затем развернулся, чтобы посмотреть, как Сибланкет и один из гребцов катера бережно поднимают багаж. Выражение лица камердинера было мрачнее, чем обычно, а его длинный — и красный от холода — нос казалось подёргивался, словно он действительно мог учуять какой-то упавший сундук или несчастный случай, незаметно подкрадывающийся ближе под покровом покрывающего всё вуалью снега.

Однако, несмотря на любой трепет, который мог бы испытывать Сибланкет, сундуки и чемоданы Кориса совершили опасное путешествие на набережную, не пострадав от катастрофы. И не успел Сибланкет спуститься по скользким ступенькам за своей более скромной дорожной сумкой, как за спиной графа кто-то откашлялся.

Обернувшись, он обнаружил, что стоит лицом к лицу с мужчиной, который был одет в толстую, явно тёплую шубу поверх коричневой с голубой отделкой сутаны младшего священника ордена Чихиро. Священник казался слишком молодым для своего духовного звания, и хотя на самом деле он был лишь немного выше среднего роста, он также казался как-то немного крупнее, чем в жизни. Знак с пером Чихиро на левом плече его бушлата был скрещён с мечом в ножнах, что так же идентифицировало его как члена Ордена Меча. Орден Чихиро был уникален тем, что был разделён на два подордена: Орден Меча, из которого вышел высокий процент офицеров Храмовой Гвардии, и Орден Пера, откуда вышел почти столь же высокий процент церковных клерков и бюрократов. Корис довольно сильно сомневался, учитывая явно мускулистое телосложение этого парня и мозоли от меча на пальцах его рук, что кому-то действительно нужен значок на плече, чтобы знать, какому направлению ордена Чихиро он служил.

— Граф Корис? — вежливо осведомился младший священник.

— Да, отче? — ответил Корис.

Он поклонился в вежливом подтверждении, надеясь, что на его лице не отразилось смятение. То, что кто-то появился прямо здесь, на набережной, посреди снегопада, в люто морозный день, когда никто не мог знать, что «Снежная Ящерица» выберет сегодняшний день для своего прибытия, не показалось ему хорошим знаком. По крайней мере, в том, что касалось его надежды провести денёк или два в уютной, тёплой комнате.

— Я отец Халис Теннир, милорд, — сказал ему младший священник. — Я жду вас уже несколько дней.

— Боюсь, погода была не слишком благоприятная, — начал Корис, — и…

— Прошу вас, милорд! — Теннир быстро улыбнулся. — Это была не жалоба, уверяю вас! На самом деле, я довольно хорошо знаю капитана Юйтайна, и я уверен, что он доставил вас сюда настолько быстро, насколько это возможно для человека. На самом деле, учитывая, какой, как я думаю, была погода, он показал гораздо лучшее время, чем я ожидал, даже от него. Нет, нет. — Он покачал головой. — Я не жалуюсь ни на какое опоздание с вашей стороны, милорд. Просто представляюсь как человек, ответственный за то, чтобы сопровождать вас на следующем, несомненно, неприятном этапе вашего путешествия.

— Понятно.

Корис мгновение рассматривал младшего священника. Как он решил, Тенниру не могло быть больше тридцати пяти, и, похоже, он был не так уж и стар. Он был темноволосым и кареглазым, со смуглым лицом и худощавыми, живыми чертами лица мужчины, которому никогда не составит труда привлечь женское общество. В глубине этих глаз плясало что-то подозрительно похожее на юмор, и даже просто неподвижно стоя на снегу, он, казалось, излучал избыток энергии. И компетентности, решил граф.

— Ну что же, отец Халис, — сказал он через несколько секунд, — поскольку вы были так откровенны, я не буду притворяться, что с нетерпением жду… трудностей нашего путешествия, позвольте так сказать?

— Вам и не нужно это делать, — весело сказал ему Теннир. — Плохая новость в том, что виверна летит отсюда до Лейквью тысячу триста миль, а мы не виверны. Это немного лучше, чем тысяча семьсот по дороге, а учитывая снег, лёд и Горы Вилочковой Кости, расположенные прямо на пути, нам потребуется почти месяц, чтобы добраться туда. По крайней мере, столбовая дорога проходит по Долине Рейворт, так что нам не придётся тратить всё наше время на подъёмы и спуски. И я договорился о том, чтобы подменные снежные ящерицы ждали на почтовых станциях Церкви на всём протяжении нашего маршрута, так что, полагаю, мы будем хорошо проводить время до тех пор, пока мы не будем активно подвержены влиянию погоды. Но даже Долина на добрых семьсот или восемьсот футов выше, чем Фейрсток, так что я думаю, мы, в любом случае, можем с уверенностью предположить, что погода будет достаточно плохой, чтобы удержать нас подальше от дорог, по крайней мере, на эквивалент примерно пятидневки.

— В ваших устах это звучит восхитительно, отче, — сухо сказал Корис, и Теннир рассмеялся.

— В Писании говорится, что правда всегда лучше лжи, милорд, и попытки убедить себя, что что-то будет лучше, чем мы думаем, не сделают нас счастливее, когда мы застрянем в какой-нибудь маленькой жалкой деревенской гостинице в Вилочках, ожидая, когда пройдёт метель, не так ли?

— Нет, я не думаю, что это так, — согласился Корис. И, в конце концов, Теннир не сказал ему ничего такого, чего бы он уже не понимал.

— Хорошая новость, какая уж есть, — сказал Теннир, — заключается в том, что я думаю, вас ждёт небольшое удовольствие, когда мы наконец доберёмся до Озёрного Края.

— Неужели? — Корис склонил голову, и Теннир кивнул.

— Это была суровая зима, милорд, и, согласно семафору, озеро уже довольно сильно замёрзло. К тому времени, как мы доберемся туда, нам не придётся беспокоиться о том, что на нашем пути попадётся какая-нибудь проталина. Ну, — поправил он себя с рассудительным видом, который был лишь слегка подорван огоньком в его глазах, — нам, скорее всего, не придётся беспокоиться об этом. Вы никогда не можете быть полностью уверены, когда неожиданно откроется разводье.

— Значит, мы абсолютно точно отправимся на буере из Лейквью в Зион? — Корис с лёгким сомнением покачал головой. — Я достаточно часто бывал в море, но никогда не ходил под парусом по льду.

— Именно это мы и сделаем, и я думаю, что вы найдёте этот опыт… интересным, — заверил его Теннир. Младший священник, очевидно, заметил смешанные чувства Кориса и снова улыбнулся. — Большинство людей так и делают, особенно в первый раз, когда они совершают эту поездку. «Шершень», конечно, немного меньше «Снежной Ящерицы», но он намного быстрее, поверьте мне на слово.

— О? — Корис приподнял бровь. — Это прозвучало довольно собственнически, отче. Должен ли я понимать это как, что вы собираетесь быть моим капитаном во время перехода на другой берег Озера, а также присматривать за моей безопасностью отсюда до Лейквью?

— Безусловно, милорд. — Теннир отвесил ему что-то вроде небрежного полупоклона. — И я могу заверить вас, что я — до сих пор — никогда не терял пассажира во время зимнего перехода.

— И я уверяю вас, что я должным образом утешен вашим заверением, отче. Даже если в нём действительно содержался хотя бы намёк на оговорку.

Улыбка Теннира превратилась в ухмылку, и Корис почувствовал, что немного расслабился. Он по-прежнему не ждал хорошего от предстоящего путешествия, но Халис Теннир был предельно далёк от образа мрачно сосредоточенного сторожа-шулярита, с которым он ожидал столкнуться на заключительном этапе своего путешествия.

— Серьёзно, милорд, — продолжил Теннир, — «Шершень» намного быстрее, чем вы, возможно, предполагали. У него нет сопротивления корпуса галеры, так что тот же ветер будет толкать его намного быстрее, а преобладающие ветры будут в нашу пользу в это время года. Не говоря уже о том факте, что зима у нас наступила довольно давно, и лёд довольно хорошо нанесён на карту и обозначен, так что я могу позволить себе уделить ему больше внимания, чем мог бы в начале года. Я не удивлюсь, если во время самого пересечения озера мы будем в среднем делать до тридцати миль в час.

— В самом деле?

Вопреки себе, Корис не мог скрыть, насколько он впечатлился его оценкой скорости. Или тем фактом, что он радикально пересмотрел в сторону понижения свою первоначальную оценку того, сколько времени потребуется, чтобы пересечь Озеро Пэй. Конечно, это была палка о двух концах. Это означало, что он проведёт меньше времени, дрожа и чувствуя себя несчастным на льду, но это также означало, что он встретится с Канцлером Трайнейром и Великим Инквизитором гораздо быстрее.

И это не делало месячное путешествие из Фейрстока в Лейквью менее трудным, чем уже обещал младший священник.

«Полагаю, мне следует потратить некоторое время на то, чтобы поблагодарить Лангхорна за то, что я всё ещё достаточно молод, чтобы иметь реальную перспективу пережить этот опыт», — кисло подумал он.

— В самом деле, милорд, — заверил его Теннир, отвечая на последний вопрос. — На самом деле, поймав ветер в хорошую снежную бурю на озере, я разгонял его до скорости более пятидесяти миль в час — это средняя скорость на протяжении двадцати миль, и я уверен, что мы делали больше, по крайней мере периодами — не один раз. На этот раз я постараюсь не навлекать на вас столь впечатляющую погоду. Это совсем не для слабонервных… или, как выразилась бы моя мама, не для людей в здравом уме. — Он подмигнул. — Тем не менее, я думаю, что могу обещать, что вы найдёте переход незабываемым.

Младший священник улыбнулся с явной гордостью за своё судно, затем повернул голову, наблюдая, как Сибланкет снова поднимается на причал с последней порцией багажа. Несколько секунд он задумчиво смотрел на камердинера, затем снова посмотрел на Кориса, и в его глазах появился почти заговорщический блеск.

— Я понимаю, милорд, что вы, несомненно, хотите завершить своё путешествие как можно быстрее. Я не сомневаюсь, что ваше нетерпение снова отправиться в путь больше, чем когда-либо, в свете нынешней ненастной погоды и явно напряжённого характера путешествия, которое вы только что завершили. Боюсь, однако, что я не совсем удовлетворён командой ящериц, зарезервированной для первого этапа нашего путешествия. Но кроме этого, у меня появилось несколько новых мыслей о наших запланированных остановках по пути. Я пришёл к выводу, что вся поездка могла бы быть немного лучше спланирована и скоординирована, и я думаю, что мы, вероятно, завершим её быстрее, в долгосрочной перспективе, если я потрачу немного времени… на изменение моих нынешних договорённостей. Я приношу свои глубочайшие извинения за задержку, но как человек, которому поручено доставить вас в целости и сохранности, я действительно не чувствовал бы себя комфортно, отправляясь в такое долгое путешествие, как это, не убедившись сначала, что все наши приготовления будут максимально беспроблемными.

— Ну, мы, конечно, не могли допустить, чтобы вы чувствовали себя вынужденным к чему-то опрометчивому, отче, — ответил Корис, не пытаясь скрыть свою внезапную благодарность. — И я, безусловно, готов положиться на ваше профессиональное суждение. Мы не можем позволить вам экономить на своих приготовлениях, если вы чувствуете, что что-то из них может быть улучшено, не так ли? Во что бы то ни стало, позаботься об этом, прежде чем мы отправимся в путь!

— Я ценю вашу готовность быть таким понимающим, милорд. Предполагая, что погода даст нам окно для семафора, я ожидаю, что приведение дел в порядок займёт не более чем, ну скажем — Теннир внимательно посмотрел на графа, как мог бы смотреть аналитик, почти так, как если бы он мог физически измерить усталость Кориса, — день или два. Возможно, три. На самом деле, нам лучше рассчитывать на три. Так что, боюсь, вам, вероятно, придётся провести здесь, в Фейрстоке, по меньшей мере четыре ночи. Я надеюсь, что это не разочарует вас слишком сильно.

— Поверьте мне, отче, — сказал Корис, глядя ему в глаза, — я верю, что сумею справиться со своим разочарованием.

.VI.

Около мыса Хеннет, Залив Матьяс

Кто-нибудь с планеты, которую человечество когда-то называло Землей, мог бы описать это как «шесть баллов» по старой шкале Бофорта. Мичман Гектор Аплин-Армак, герцог Даркос, никогда не слышал о шкале Бофорта, но провёл в море почти пять из своих четырнадцати лет. Ну, тринадцати лет и девяти месяцев, так как его день рождения был в следующем месяце. И на его опытный взгляд, одиннадцатифутовые волны с их белыми пенистыми гребнями и высоким жужжащим звуком, доносящимся сквозь леера, были результатом того, что моряк назвал бы либо сильным ветром, либо жёстким топсельным ветром, которому оставалось всего четыре или пять миль в час, прежде чем он официально стал бы близким к шторму.

Гектор подозревал, что большинство сухопутчиков сочли бы движение корабля, то, как он наклонялся под давлением парусов, и разлетающиеся брызги, взлетающие вокруг его форштевня, когда он тяжело ударялся в волны, разлетающиеся в виде бриллиантового дождя, когда раннее утреннее солнце освещало их, тревожащими. На самом деле, было время — хотя сейчас он уже не мог этого вспомнить — когда ему это определённо таким показалось бы. Однако теперь он нашёл его волнующим (особенно с учётом его желудка, снова так сжавшегося вокруг завтрака из поджаренного печенья и хорошо подслащённой овсянки с изюмом), несмотря на острые зубы ледяного ветра, и он хлопнул в ладоши в перчатках и широко улыбнулся, когда посмотрел на рифлёные марсели и брамсели, затем повернулся к старшему из двух мужчин, стоящих на штурвале.

— Как он себя ведёт, Чиф? — он спросил.

— Достаточно хорошо, сэр.

Главный старшина Франклин Вейган был примерно в три раза старше молодого мичмана, а Гектор, к тому же, был так молод, насколько это только было возможно для офицера. Когда-то давно, всего три или четыре месяца назад, его называли бы не «мичманом», а «сдавшим гардемарином» — гардемарином, который успешно сдал экзамен на лейтенанта, но ещё не получил свой патент — поскольку по закону он не мог получить звание полного лейтенанта, пока ему не исполнится по крайней мере шестнадцать лет. Новое звание «мичман» было введено в рамках огромного расширения Флота, и флот всё ещё находился в процессе привыкания к нему. Но если Вейган и испытывал какое-то раздражение из-за того, что его допрашивал офицер столь нежных лет, как у мичмана Аплина-Армака, и с таким отсутствием выслуги, он не выказал никаких признаков этого.

— Он немного сильнее приводится к ветру, чем мне бы хотелось, — добавил Вейган, — но не так уж и сильно.

Гектор кивнул. Любое парусное судно испытывало тенденцию приводиться к ветру, когда шло в крутой бейдевинд, и в данный момент «Судьба» была близка к тому, чтобы идти правым галсом почти в полный бейдевинд на восток-северо-восток под взятыми на один риф брамселями и марселями с ветром с юго-юго-востока, чуть более чем в трёх румбах позади траверса. Для КЕВ «Судьба» это было очень близко к крутому бейдевинду; Гектор сомневался, что они могли бы прийти к ветру больше, чем ещё на один румб, и чертовски мало других кораблей с прямыми парусами могли бы приблизится к нему так близко.

Конечно, это делало плаванье насыщенным, но это было частью удовольствия, и даже с уменьшенной площадью парусов корабль должен был развивать скорость около семи узлов — ну, как минимум, более шести с половиной. Это была замечательная скоростная характеристика, хотя он, вероятно, мог бы нести больше парусов и показать немного большую скорость, если бы капитан Аэрли решил отдать рифы на брамселях и пришпорить его.

«Не то чтобы он мог сделать что-то подобное без чертовски веской причины, — подумал Гектор с лёгкой внутренней улыбкой. — Это ни за что не подошло бы его образу суетливого, вечно беспокоящегося человека!»

Правда заключалась в том, что Гектор понимал, насколько ему повезло, что его вообще назначили в команду Аэрли. И не только из-за способностей капитана как наставника в тактике и морском деле. Гектор сомневался, что во всём флоте мог быть лучший учитель для любого из этих навыков, но, как бы он ни был благодарен за эту подготовку, он был ещё более благодарен за время, которое Аэрли потратил на то, чтобы научить некоего Гектора Аплина-Армака некоторым другим, не менее важным навыкам.

Несмотря на имеющуюся у него грамоту о возведении в дворянство, Гектор Аплин определённо родился не аристократом. Он происходил из семьи крепких, трудолюбивых моряков торгового флота, и назначение молодого Гектора мичманом Королевского Черисийского Флота стало для Аплинов значительным шагом вперёд. Он надеялся сделать достойную карьеру для себя — Черисийский Флот действительно был единственным на Сэйфхолде, где у простолюдина были отличные шансы подняться даже до самых высоких чинов, и не один человек столь же обычного происхождения, как он, получил рыцарское звание и адмиральский вымпел, когда было за что. Он мог припомнить по меньшей мере полдюжины тех, кто получил титул баронета, и по крайней мере одного, кто умер графом, если уж на то пошло. Но ему и в голову не приходило, что он может стать герцогом!

С другой стороны — тут его веселье меркло — он никогда не ожидал, что его король умрёт у него на руках или он будет жить с осознанием того, что его монарх получил смертельную рану, сражаясь, чтобы защитить его. Никогда не предполагал, что он будет одним из тридцати шести выживших из всего экипажа флагманского корабля короля Хааральда VII. На самом деле, трое из тех выживших в конце концов умерли от ран, несмотря на всё, что могли сделать целители, а из тридцати трёх, кто не умер, одиннадцать были так тяжело ранены, что никогда больше не выйдут в море. Шансы на то, что он мог просто пережить бойню такого уровня, а тем более остаться после неё на действительной службе, сами по себе показались бы ему достаточно ничтожными. Возможность того, что он будет принят в Дом Армаков, станет законным сыном самого императора Кайлеба, никогда не пришла бы ему в голову в самом диком бреду. И если бы кто-нибудь когда-нибудь предложил ему такую возможность, он бы с криком ужаса убежал от такой перспективы. Что у него, сына старпома торгового галеона, может быть общего с королевской семьёй? Сама эта идея была абсурдной!

К сожалению, это произошло. Вероятно, со временем, Гектор пришёл бы к выводу, что это хорошо. Он был совершенно готов допустить такую возможность — в конце концов, он не был глуп, — но его немедленной реакцией была крайняя паника. Вот почему он был так благодарен, что попал на «Судьбу». Сэр Данкин Аэрли сам едва ли принадлежал к высшему дворянскому сословию, но он, по крайней мере, состоял в родстве, хотя и отдалённом, с тремя баронами и графом. Более того, он с самого начала приложил все усилия, чтобы лично обучить молодого мичмана Аплина-Армака этикету, который соответствовал его новому высокому аристократическому званию.

«Начиная с того, какую вилку использовать, — подумал Гектор, снова ухмыляясь, вспомнив, как капитан резко ударил его по костяшкам пальцев своей собственной вилкой, когда он потянулся не за той. — Я был уверен, что он их сломал! Но полагаю…»

— Парус на горизонте! — раздался сверху крик вперёдсмотрящего, сидящего на насесте на салинге грот-мачты, в ста десяти футах над палубой. Оттуда горизонт был виден почти на одиннадцать с половиной миль дальше, чем с уровня палубы, и в такой ясный день, как сегодня, он, несомненно, мог видеть так далеко.

— Два паруса, пять румбов по левому борту! — уточнил вперёдсмотрящий мгновение спустя.

— Мастер Аплин-Армак! — произнёс более близкий, глубокий голос, и Гектор повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с лейтенантом Робейром Латиком, первым лейтенантом «Судьбы», который нёс вахту.

— Есть, сэр? — Гектор коснулся груди правым кулаком в знак приветствия. Латик был высоким мужчиной — достаточно высоким, чтобы постоянно нагибать голову под балками корабельной палубы — не ведущим долгих разговоров с бездельниками. Он всегда настаивал на надлежащей военной вежливости, особенно со стороны крайне младших офицеров. Но он также был прекрасным моряком и (обычно) не старался изо всех сил придираться.

— Забирайтесь наверх, мастер Аплин-Армак, — сказал Латик, передавая ему подзорную трубу. — Посмотрим, что вы сможете рассказать нам об этих парнях.

— Так точно, сэр!

Гектор схватил подзорную трубу, перекинул ремень через плечо и проворно прыгнул на ванты. Латик легко мог послать одного из гардемаринов галеона, но Гектор был рад, что он этого не сделал. Одна из вещей, которой ему не хватало, благодаря своему недавнему повышению и назначению исполняющим обязанности пятого лейтенанта «Судьбы», заключалась в том, что ни одному лейтенанту — даже тому, кто на самом деле был скромным мичманом — не разрешалось носиться со своими товарищами вверх и вниз по такелажу так, как это могли делать простые гардемарины. В отличие от многих своих собратьев, Гектор родился с отличным чувством высоты. Ему нравилось проводить время на мачтах, и прогулки по реям, даже в самую плохую погоду, никогда по-настоящему его не беспокоили. Да, иногда они пугали его, но всегда с тем острым чувством возбуждения, чтобы составить компанию ужасу, и теперь он мчался вверх по гудящим наветренным вантам, как обезьяно-ящерица.

Он проигнорировал «собачий лаз», когда добрался до марса грот-мачты, вместо этого повиснув на пальцах рук и ног, зацепившись за вант-путенсы вокруг марса, а затем взобрался на ванты стеньги. Ветер холодно свистел у него в ушах и обжигал лёгкие, но глаза засияли от удовольствия, когда до него донёсся пронзительный свист одной из морских виверн, следовавшей за кораблём в постоянной надежде схватить какой-нибудь лакомый кусочек мусора.

— Куда смотреть, Жаксин? — спросил он дозорного, добравшись до головокружительного насеста моряка. Дозорный сидел на салингах, одна нога небрежно болталась между чиксами, одна рука обнимала пятку брам-стеньги, и он ухмыльнулся, когда его глаза встретились с Гектором.

Здесь, наверху, было холоднее, и по мере того, как человек поднимался выше над палубой, ветер всегда становился свежее. (Это было общеизвестным фактом, хотя Гектор понятия не имел, почему это должно быть так). Несмотря на физические усилия от его взбирания по вантам, он был благодарен за свой бушлат, толстые перчатки и мягкий вязаный шарф, который принцесса Жанейт подарила ему в прошлый День Середины Зимы. Головка грот-стеньги была почти полтора фута в диаметре там, где её верхний конец проходил через эзельгофт над салингами, который помогал поддерживать брам-стеньгу, и её дрожь отдалась ему в позвоночник, когда он прислонился к ней спиной, вибрируя, как живое существо, от силы ветра и волн. Когда он посмотрел прямо вниз, то увидел не палубу «Судьбы», а серо-зелёную и белую воду, струящуюся с её подветренной стороны, куда она наклонилась под давлением парусов. Если бы он упал с того места, где сейчас находился, то ударился бы о воду, а не о палубу. Хотя это не имело бы большого значения. Какой бы холодной ни была эта вода, его шансы выжить в ней достаточно долго, чтобы кто-нибудь на борту корабля сделал что-нибудь, чтобы спасти его, фактически отсутствовали.

К счастью, он не имел намерения делать что-то подобное.

— Там, сэр, — сказал наблюдатель и указал направление.

Гектор проследил за указательным пальцем, кивнул, и, надёжно обхватив одной ногой стеньгу, обеими руками в перчатках поднял тяжёлую подзорную трубу и посмотрел в неё.

Стабилизировать что-то размером с мощную подзорную трубу, особенно когда она носится по головокружительной дуге вместе с движением корабля, было непростой задачей. То, что Гектору никогда было не стать таким же крупным, крепко сложенным мужчиной, как Латик, эту задачу тоже не облегчало. С другой стороны, его стройное мальчишеское телосложение постепенно превращалось в мускулистую фигуру, и у него было много практики. Поддерживая трубу на левом предплечье и раскачивая её по компенсирующей дуге, он поймал бледное пятнышко марселей далёких кораблей с устойчивостью, которой трудно было бы поверить сухопутному жителю.

Даже отсюда корабли, которым принадлежали эти паруса, оставались скрытыми за линией горизонта. Он мог полностью видеть только их марсели, хотя вершины их грот-мачт появились в поле зрения, когда и они оба, и «Судьба» одновременно приподнимались на волнах. Предполагая, что их мачты были такой же высоты, как у «Судьбы», а значит их грот-мачты возносились примерно на пятьдесят футов над водой, можно было прикинуть расстояние между ними примерно в четырнадцать с половиной миль.

Он внимательно и терпеливо изучал их, оценивая их курс и пытаясь хоть как-то оценить их скорость. Его глаз заболел от долгого смотрения в подзорную трубу, но он не моргал и не опускал трубу до тех пор, пока не был удовлетворён. Затем он с облегчением вздохнул, позволил трубе снова повиснуть на плечевом ремне и потёр глаз.

— Чё вы о них думаете, сэр? — спросил моряк.

Гектор повернул голову и приподнял одну бровь в его сторону, и моряк ухмыльнулся. Было, мягко говоря, маловероятно, что у него хватило бы смелости задать тот же вопрос лейтенанту Латику, и Гектор знал, что некоторые из его коллег-офицеров — ему практически мгновенно пришёл на ум лейтенант Гарайт Симки, второй лейтенант «Судьбы» — поспешили бы подавить «поползновения» со стороны этого человека. Если уж на то пошло, он полагал, что у простого мичмана было даже больше оснований, чем у большинства, быть уверенным, что он защищает свою власть от чрезмерной фамильярности со стороны людей, которыми он командовал. С другой стороны, капитан Аэрли, у которого, казалось, никогда не было особых трудностей с поддержанием своего авторитета, просто ответил бы на вопрос, и если уж это было достаточно хорошо для капитана…

— Ну, — сказал Гектор, — они пока ещё достаточно далеко, чтобы разглядеть детали, даже с помощью подзорной трубы, но, если я не ошибаюсь, по крайней мере, на ближайшем из них развевается Церковный вымпел.

— Да что вы говорите, сэр! — ухмылка Жаксина стала значительно шире. Он даже потёр руки в предвкушении, так как наличие церковного вымпела автоматически делало корабль, несущий его, законным призом, ожидающим, когда его заберут, и Гектор ухмыльнулся ему в ответ. Затем мичман позволил своей улыбке смениться более серьёзным выражением лица.

— Хорошо, что ты их заметил, Жаксин, — сказал он, похлопывая более взрослого мужчину (хотя, говоря начистоту, Жаксину было всего под тридцать, так как марсовых обычно выбирали из самых молодых и сильных членов корабельной команды) по плечу.

— Спасибочки, сэр! — теперь Жаксин буквально сиял, и Гектор кивнул ему, а затем снова потянулся к вантам. У него было сильное искушение соскользнуть вниз по бакштагу, но юношеский энтузиазм его гардемаринских дней остался позади — лейтенант Латик довольно твёрдо заявил об этом прямо в последнюю пятидневку — и поэтому он спустился более неторопливо.

— Ну что, мастер Аплин-Армак? — спросил первый лейтенант, когда он, спустившись до поручней корабля, спрыгнул на палубу и снова направился на корму.

— Их определённо двое, сэр — во всяком случае, пока мы видим столько. Галеоны, с прямым парусным вооружением, но, я думаю, не такие высокие, как мы. Во всяком случае, у них нет бом-брам-стеньг. Я оцениваю расстояние до них примерно в четырнадцать или пятнадцать миль, и они плывут по ветру, почти точно с северо-запада на север. Видно их курс и марсели, но не их брамсели, и я думаю, что на ближнем из них развевается Церковный вымпел.

— На нём Церковный вымпел, сейчас? — Латик задумался.

— Да, сэр. И когда его подняло на волне, я смог лишь мельком увидеть его бизань-мачту. Я не смог увидеть его передние паруса, поэтому не могу с уверенностью сказать новые ли у него кливера, но у него определённо есть косая бизань. У него так же новый набор парусов — они совсем не выветрились — и я думаю, что он большой, сэр. Я бы удивился, если бы он оказался намного меньше нас.

Глаза Латика сузились, и Гектор почти почувствовал, что он следует той же логической цепочке, которую Гектор уже исследовал. Затем первый лейтенант слегка кивнул и повернулся к одному из гардемаринов, стоявших поблизости.

— Передайте моё почтение капитану, мастер Жонес, и сообщите ему, что мы заметили два галеона, направляющихся почти точно на север, на расстоянии около четырнадцати миль, идущих с северо-запада на север, и мастер Аплин-Армак, — первый лейтенант слегка улыбнулся Гектору, — твёрдо придерживается мнения, что по крайней мере один из них — большой, недавно оборудованный галеон на службе Церкви.

— Так точно, сэр! — пропищал юный Жонес. Ему было едва ли больше двенадцати лет, и он казался Гектору абсурдно юным… несмотря на то, что к тому времени, когда ему самому стукнуло столько, он был в море уже три года.

Гардемарин полу-бегом бросился к люку, но затем замер, так как Латик кашлянул достаточно громко, чтобы его было слышно даже сквозь шум ветра и волн. Мальчик секунду смотрел на него огромными глазами, затем поспешно выпрямился и вытянулся по стойке смирно.

— Прошу прощения, сэр! — сказал он, а затем повторил сообщение Латика слово в слово.

— Очень хорошо, мастер Жонес, — подтвердил Латик кивком, когда он закончил, и гардемарин снова стрелой бросился прочь. Гектор посмотрел ему вслед и вспомнил время, когда он сам исказил сообщение, и не какому-нибудь простому «первому-после-Бога» капитану. Он был уверен, что умрёт от унижения прямо на месте. И, предполагая, что он пережил это, он знал, что капитан Тривитин бросит на него Взгляд, который был бы значительно хуже, когда он услышал об этом проступке.

«Я полагаю, было не так уж плохо, — напомнил себе мичман, сумев не улыбнуться, когда Жонес исчез в главном люке, — что Его Величество всё-таки простил меня».

— Итак, Рахсейл, что ты о нём думаешь? — спросил коммодор Вейлар, поднявшись по трапу из-под кормовой палубы, и капитан Рахсейл Абат, командир галеона Флота Деснерийской Империи «Архангел Чихиро», быстро повернулся к нему лицом.

— Прошу прощения, сэр Хейрам. — Капитан отдал честь. — Я не знал, что вы выйдете на палубу.

— Ну, до этой самой минуты я и не выходил, — сказал Вейлар немного раздражённо. Коммодор был крепко сложенным мужчиной, чьи тёмные волосы начинали седеть на висках. В его аккуратно подстриженной бороде тоже было несколько седых прядей, но его тёмные глаза были острыми и внимательными.

Его сопровождал отец Авбрей Лейрейс, его капеллан, в пурпурной сутане, отмеченной огненным знаком Ордена Шуляра.

— Да, сэр. Конечно, вы не выходили, — быстро ответил Абат, но в его голосе по-прежнему звучали те же нотки полунасмешливого извинения, и он выглядел так, как будто собирался ещё раз отдать честь, так что Вейлару было трудно не поморщиться. Он знал, что ему повезло иметь такого опытного флаг-капитана, как Абат, но ему хотелось бы, чтобы после более чем трёх тысяч миль и трёх с половиной пятидневок плавания капитан забыл, что он был связан — отдалённо, и только по браку — с графом Хэнки.

— Нет причин, по которым вы должны были понять, что я здесь, пока я не заговорил. — Коммодор попытался (в основном успешно) скрыть преувеличенное терпение в своём тоне и довольно многозначительно взглянул на вперёдсмотрящего, чей доклад вызвал его на палубу.

— Похоже, что это, скорее всего, черисийский галеон, сэр, — сказал Абат в ответ на подсказку. — Дозорный должен был заметить его раньше, но он всё ещё в добрых одиннадцати или двенадцати милях от нас. Тем не менее, он достаточно близко, чтобы мы могли хорошо рассмотреть его паруса, и у него, очевидно, новая парусная оснастка. У него также поднято много парусов для таких погодных условий, и он направляется прямо к нам. — Он слегка пожал плечами. — Учитывая, что почти всё вооружённые корабли, курсирующие в этих водах, большую часть года были черисийскими, я сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме черисийца, отправился бы в плавание, чтобы осмотреть кого-то, кого он определённо не определила как друга.

Вейлар медленно кивнул, обдумывая анализ Абата насчёт хода мыслей капитана другого галеона. Он решил, что он имел смысл, а, после двадцати шести лет службы Короне, у него самого было более чем достаточно офицерского опыта, чтобы оценить то, что предположил его флаг-капитан о мыслительных процессах вероятного черисийца. К сожалению, он был гораздо менее квалифицирован, чтобы оценить некоторые другие факторы, влияющие на развивающуюся ситуацию, поскольку почти весь его собственный опыт был получен на берегу, в основном в качестве командира кавалерии в Имперской Армии. Как и в большинстве сэйфхолдийских королевств, традиционная деснерийская практика всегда заключалась в назначении армейских командиров на боевые корабли (которых у империи было очень мало), на каждом из которых был опытный моряк, чтобы воплощать их решения и приказы в действие. В конце концов, именно в этом и заключалась работа командира боевого корабля — сражаться, а у профессионального военного были более важные заботы, чем технические детали того, как заставить корабль идти туда, куда он должен был идти.

«Или, в любом случае, такова теория, — кисло сказал себе Вейлар. — И я полагаю, что, если быть честным, это всегда достаточно хорошо срабатывало против других людей, которые делают то же самое. К сожалению — снова прозвучало это слово — Черис так не делает. И не делает в течение долгого времени».

Как верный подданный Мариса IV и послушный сын Матери-Церкви, сэр Хейрам Вейлар был полон решимости преуспеть в своём нынешнем назначении, но у него было мало иллюзий относительно собственных знаний о военно-морских делах. Он был не в своей тарелке (он мысленно поморщился от собственного выбора фразы), как командир одного из новых галеонов военно-морского флота, не говоря уже о целой эскадре, и именно поэтому он был так благодарен Абату за его опыт.

Даже если ему и хотелось время от времени пнуть капитана по заднице.

— Вы сказали, он направляется к нам, капитан, — сказал Вейлар через мгновение. — Вы имеете в виду, что он преследует нас?

— Похоже на то, сэр. — Абат описал одной рукой полукруг в общем направлении другого корабля, по-прежнему невидимого с палубы «Архангела Чихиро». — Там большой океан, сэр Хейрам, но по нему плавает не так уже много судов с тех пор, как проклятые черисийцы начали заниматься каперством. Было бы не очень разумно, если бы этот торговый галеон направлялся в Бухту Терренса, как и мы. Но, как я уже сказал, не зная наверняка, что мы является дружественным кораблём, я бы ожидал, что любой шкипер торгового судна предпочтёт держаться на расстоянии. Я бы подумал, что он наверняка уменьшил бы парусность, чтобы сохранить нынешнее расстояние между нами, даже если бы он направлялся в Шёлковый город или в крепость Кайрман, как и мы. И хотя вперёдсмотрящий не уверен полностью, он думает, что этот парень поднял больше парусов.

— Он не уверен насчёт чего-то подобного этому? — Вейлар изогнул одну бровь.

— Он говорит, что нет, сэр. Конечно, я могу позвать его сюда, чтобы вы поговорили с ним лично. — Флаг-капитан ещё раз слегка пожал плечами. — Однако я уже попросил лейтенанта Чеймбирса поговорить с ним. По мнению лейтенанта, в действительности внимание наблюдателя как раз и привлекло поднятие дополнительных парусов на этом другом корабле.

— Понимаю.

Ответ Абата чётко объединил в себе как его величайшую силу, так и, по мнению Вейлара, его величайшую слабость как флаг-капитана. Или как любого другого военачальника, если уж на то пошло. Судя по его тону и языку тела, он был полностью готов вызвать дозорного на палубу, чтобы Вейлар мог лично нагнать страха на этого человека, но он уже поручил опросить матроса лейтенанту Жастину Чеймбирсу, второму лейтенанту «Архангела Чихиро». Чеймбирс сам был отличным молодым офицером — одним из тех, кого Вейлар уже взял на заметку к продвижению по службе — и он получил от наблюдателя самую лучшую оценку, не запугивая его. Это было так похоже на Абата — сделать совершенно правильный выбор в отношении того, как получить максимально точную информацию, с одной стороны, и в то же время быть готовым позволить, возможно, раздражённому начальнику излить свою злобу на моряка, который её предоставил, с другой. Особенно если этот начальник обладал таким влиянием при дворе, которое могло бы принести пользу его собственной карьере.

«Будь честен, Хейрам, — напомнил себе коммодор, возможно, в тысячный раз. — В отличие от тебя, у Абата вообще нет связей, и этому человеку уже… сколько? Сорок три? Да всё равно. Во всяком случае, он достаточно взрослый, чтобы понимать, что он не поднимется очень высоко без чьей-нибудь поддержки. Хотя я бы подумал, что тот факт, что они выбрали его командовать одним из самых первых галеонов, должен хотя бы немного его успокоить».

С другой стороны, Флот никогда не был особенно гламурным в глазах деснерийцев. Довольно многим кадровым морским офицерам, с которыми Вейлар встречался за последние несколько месяцев, казалось, было немного трудно понять, насколько сильно это должно измениться.

— Хорошо, Рахсейл, — сказал он вслух после нескольких секунд раздумий. — Что вы рекомендуете?

— Рекомендую, сэр? — Взгляд Абата на мгновение метнулся вбок, в сторону Лейрейса.

— Позволим мы ему поймать нас, или сами поднимем больше парусов? — развил Вейлар слегка угрожающим тоном.

Взгляд Абата вернулся к лицу коммодора, и Вейлар сумел сдержать вздох раздражения. Насколько он мог судить, во внешнем мужестве Абата не было ничего плохого, но было очевидно, что у него было не больше намерения оступиться перед Лейрейсом, чем оскорбить самого Вейлара.

В конце концов, по более зрелому размышлению Вейлар был вынужден признать, что это, вероятно, было мудро с его стороны, во многих отношениях. Лейрейс не был личным выбором коммодора в качестве капеллана. Он был назначен Вейлару епископом-исполнителем Мартином Рейслейром, и его присутствие было чётким подтверждением того, кому на самом деле принадлежал «Архангел Чихиро». Он мог бы нести флаг с изображением деснерийского чёрного коня на жёлтом поле, но была причина, по которой над национальным флагом развевался вымпел Матери-Церкви. На данный момент никто много не говорил об этой причине — во всяком случае, открыто. Но только полный идиот (которым, несмотря на своё подобострастие, Абат явно не был) мог не понять, что все слухи о неизбежности Священной Войны действительно имели под собой очень веское основание.

По мнению Вейлара, к счастью, в отце Авбрее было мало фанатизма. Ярое приверженство, да, чего и следовало ожидать от священника, которого епископ-исполнитель выбрал своими личными глазами и ушами в штате Вейлара, но не фанатизм. Вряд ли он придерживался честного мнения Абата против флаг-капитана, каким бы оно ни было, но Вейлар полагал, что на самом деле ему не следует винить Абата за то, что он был с ним осторожен.

— Я полагаю, сэр, что это зависит от того, чего мы хотим достичь, — сказал наконец флаг-капитан. — Если наша единственная забота — забрать слитки из Крепости Кайрман, то я бы советовал не предпринимать никаких действий. — Его глаза снова попытались метнуться к Лейрейсу, но он продолжил говорить похвально твёрдым голосом. — Хотя нас двое, а он только один, вполне возможно — даже вероятно, — что мы понесём хоть какой-то ущерб даже от одного из их каперов. А если это один из их военных галеонов, то вероятность этого значительно возрастает. А любой ущерб, который мы можем понести, придётся исправить, прежде чем мы сможем отплыть со слитками, что, несомненно, задержит их доставку.

«Разумный ответ, — подумал Вейлар. — И хорошо раскрывающий суть дела, если уж на то пошло».

Он не знал точной стоимости груза золота, ожидавшего оба его корабля, но знал, что она была большой. На самом деле, это была значительная часть ежегодной деснерийской десятины для Матери-Церкви. Что, учитывая невероятные расходы, которые Храм тратил на строительство новых боевых кораблей по всему Ховерду и Хевену, придавало определённую срочность доставке этого золота в целости и сохранности в казну Храма в Зионе. Казначейству викария Робейра требовались все наличные деньги, которые он мог достать, и, учитывая типичные зимние дорожные условия, имело смысл отправить их морем на как можно большую часть пути. Или, по крайней мере, так бы и было, если бы не вездесущие черисийские каперы, и если бы корабли, строящиеся в Заливе Ярас, удобно расположенном недалеко от Крепости Кайрман, были достаточно готовыми к выходу в море, чтобы забрать его. Однако, так уж оказалось, эти черисийские каперы действительно, казалось, были почти повсюду, и ни один из строящихся кораблей в Йитрии или Маросе не был достаточно подходящим для выполнения этой задачи. Что объясняло, почему он и первые два полностью исправных корабля его эскадры были отправлены за этим грузом из столицы империи в Деснейр-Сити (называемый так, чтобы отличать его от остальной империи).

«Мы и так уже отстаём от графика, и епископ-исполнитель Мартин не поблагодарит меня, если я опоздаю ещё больше, — подумал он. — Однако нас двое, и рано или поздно нам придётся скрестить с ними мечи. Лангхорн знает, что явный ужас черисийской репутации — самое эффективное их оружие! Полагаю, это заслуженно. Но они всего лишь смертные, в конце концов, и нам нужно начать избавляться от этой репутации…»

Он бросил взгляд на «своего» капеллана.

— Отче, я склонен позволить этому прекрасному джентльмену догнать нас, если таково его намерение. Или, во всяком случае, позволить ему подойти хотя бы немного ближе. Достаточно близко, чтобы мы могли увидеть, кто он на самом деле. Если он всего лишь капер, я полагаю, он сбежит, как только поймёт, что гонялся за парой военных галеонов, и, честно говоря, я бы хотел подвести его достаточно близко, чтобы у нас был шанс поймать его, если он решит сбежать.

— А если он сам является военным галеоном, коммодор? — Низкий голос Лейрейса звучал ещё ниже, исходя от кого-то столь же моложавого, как младший священник, и коричневая кокарда его священнической шапки развевалась на сильном ветру, проносящемся по шканцам «Архангела Чихиро».

— Если это боевой галеон, то, я полагаю, вполне возможно, что он продолжит сближаться, — ответил Вейлар. — Если он это сделает, то, учитывая что как только что указал капитан, нас двое, это должно дать нам значительное преимущество, если мы сможем заманить его в зону поражения. Как вы думаете, Его Высокопреосвященство согласится потерпеть небольшую задержку, пока мы будем устранять повреждения понесённые в бою в обмен на захват или потопление одного из боевых кораблей Кайлеба?

— На палубе! Ближайший преследуемый убавляет паруса!

Капитан сэр Данкин Аэрли посмотрел на бизань-салинги и слегка нахмурился, когда сверху раздался этот доклад.

— Он убирает свои брамсели, сэр! — продолжал наблюдатель. — Они оба убирают! — добавил он примерно минуту спустя, и Аэрли нахмурился ещё сильнее.

Гектор Аплин-Армак заметил, что всего лишь задумчивый хмурый взгляд своего капитана, однако, решил сам проследить ход его мыслей.

Возможно, другой корабль в целях безопасности просто решил, что у него поставлено слишком много парусов. Два других галеона направились более северным курсом, примерно на северо-северо-запад, и подняли свои брамсели, как только поняли, что «Судьба» преследует их, но это не означало, что их командир был доволен своим собственным решением. Парусная оснастка его кораблей могла быть значительно мощнее, чем два или три года назад, но очень немногие суда в мире имели такое мощное — и хорошо сбалансированное — парусное вооружение, как у нынешнего Черисийского Флота.

Мачты «Судьбы» были выше, пропорциональнее, и включали в себя высокие бом-брам-стеньги, которых не хватало её добыче, но дело было не только в большей высоте мачт. Если бы она подняла каждый клочок парусины, который у неё был, включая все её стаксели от носа до кормы и три кливера, то всего она подняла бы двадцать пять парусов. Мало того, новые черисийские ткацкие станки с водяным приводом означали, что её паруса имели гораздо более плотное плетение, что позволяло им улавливать больше силы ветра, и они были вырезаны по новому плоскому шаблону, представленному сэром Дастином Оливиром. На кораблях, которые она преследовала, не было бом-брам-стеньг или стакселей; при тех же обстоятельствах они подняли бы только десять парусов. Эти паруса кроме того были скроены по старому образцу «мешковидного паруса», действуя как закруглённые мешки, ловящие ветер, а не как более плоская, более перпендикулярная — и, следовательно, более эффективная — поверхность парусов «Судьба». Гектор вынужден был признать, что мешковидные паруса выглядели так, как будто они должны были быть более мощными, но превосходство новых шаблонов Оливира было убедительно продемонстрировано в ходе соревнований по парусному спорту в Бухте Хауэлл.

Пропорции парусов у других кораблей также значительно отличались, так как марсели «Судьбы» имели как большую высоту, так и ширину, что придавало каждому из них значительно большую площадь и делало их более мощными. Фактически, её марсели были её основными парусами, в то время как паруса, установленные под ними, оставались основными парусами для кораблей, которых она преследовала.

Конечно, существовала огромная разница между общим количеством парусов, которые судно могло поставить при оптимальных условиях, и количеством, которое оно могло безопасно нести в данном конкретном состоянии моря. В некоторых отношениях, на самом деле, «Судьба» и её сестры действительно переусердствовали. Было бы легко поставить слишком большие паруса, гоня её слишком сильно — даже слишком опасно — при неподходящих обстоятельствах. Кроме того, был момент, когда постановка большего количества парусов фактически замедляло корабль, слишком глубоко погружая его в море или наклоняя так резко, что это искажало поток воды вокруг его корпуса, даже если на самом деле это ему не угрожало. Таким образом, в большинстве случаев количество парусов на корабле имело меньшее значение, чем общая площадь парусов, которую он мог поставить при нынешней силе ветра и волн.

Но имело значение, как эта площадь была распределена, из-за того, как она влияла на движение корабля. На данный момент, например, одна из причин, по которой капитан Аэрли поставил фок, заключалась в том, что, в отличие от других квадратных парусов корабля, фок на самом деле имел тенденцию слегка приподнимать нос, облегчая движение судна, вместо того, чтобы опускать нос глубже и сильнее. Капитан также должен был думать о защитном эффекте своих парусов, и, вообще говоря, чем выше парус, тем больше его кренящий эффект. Таким образом, в плохую погоду стандартный порядок спускания парусов состоял бы в том, чтобы сначала спустить бом-брамсели (при условии, что корабль вообще их поставил), затем брамсели, основные паруса и, наконец, марсели. (Основные паруса спускали раньше более высоких марселей из-за их большего размера и трудностей в обращении с ними, несмотря на больший эффект кренения от марселей).

Первоначальная оценка самого Гектора, что другие галеоны были такими же большими, как и «Судьба», тоже оказалась ошибочной. Другие корабли были, по крайней мере, немного меньше, чем он думал, хотя и не сильно, что означало, что «Судьба» могла безопасно нести больше парусов, чем могли они при данных условиях. Капитан Аэрли именно это и сделал, отдав рифы и поставив фок (грот был взят на гитовы, чтобы он не перекрывал фок-мачту, так как ветер дул прямо с кормы на её новом курсе), и даже без её собственных бом-брамселей скорость «Судьбы» возросла почти до восьми узлов. Последние пять часов она постепенно догоняла другие корабли, несмотря на то, что они оба тоже поставили дополнительные паруса, как только наконец заметили, что их преследуют, так что, безусловно, возможно — вероятно, на самом деле — преследуемые решили, что они всё-таки не смогут убежать от «Судьбы». И если это было так, то не было смысла рисковать повреждением парусов или такелажа, подняв слишком много парусов. Особенно потому, что всегда существовала вероятность, что на «Судьбе» что-нибудь может быть оторвано ветром, и в этом случае они могли бы ещё убежать от неё.

С другой стороны, брамсели были бы первыми парусами, которые были бы свёрнуты, если бы капитан решил уменьшить площадь парусов по какой-либо причине, а не просто из-за проблем с погодой. Так что вполне возможно, что другие корабли просто решили позволить «Судьбе» настигнуть их. Что требовало либо очень глупого торгового шкипера, учитывая бесчинства черисийских каперов и военно-морских крейсеров, либо…

— Я думаю, корабль должен быть готов к бою примерно через… три часа, мастер Латик, — спокойно сказал Аэрли. — Подходит время обеда, я полагаю, так что нет смысла торопить события. Но проследите, чтобы все получили что-нибудь горячее, и побольше, пожалуйста.

— Есть, сэр, — подтвердил первый лейтенант. Он подозвал одного из гардемаринов и начал давать парню чёткие инструкции, а Аэрли взглянул на Гектора.

— Вы ведь не думаете, что это всё-таки торговцы, сэр? — тихо спросил Гектор. Некоторые капитаны откусили бы голову любому офицеру, как бы сильно он не был связан с аристократией, за то что тот имел дерзость задать ему такой вопрос без приглашения. Однако Гектора это не беспокоило, и не из-за его собственного дворянского титула.

— Нет, мастер Аплин-Армак, не думаю, — ответил Аэрли. Он кивнул вперёд, туда, где сейчас с палубы были видны паруса других кораблей, когда «Судьба» поднималась вместе с волнами. — Оба этих парня приглашают нас догнать их, а ни один шкипер торгового судна не сделал бы этого, даже если бы они до сих пор не видели нашего флага. Который они вполне могли и не увидеть.

Он взглянул вверх, туда, где на бизань-мачте реял флаг Империи, жёсткий и суровый на вид. На новом курсе «Судьбы», идущей почти прямо против ветра, потому что она шла вслед за другими кораблями, было вполне возможно, что её флаг был скрыт от её добычи парусами на её фок- и грот-мачтах.

— Они могут не понимать, что мы королевский корабль — я имел в виду имперский корабль, — поморщился Аэрли, поправляя себя, — но они должны предположить, что мы, по крайней мере, капер. При таких обстоятельствах торговые суда постарались бы бежать изо всех сил, в надежде продержаться подальше от нас до наступления темноты. Имейте в виду, я не думаю, что у них это получится, но они могут так думать, и никто никогда не знает, куда подует ветер.

Он сделал паузу, приподняв одну бровь, и Гектор понял намёк.

— Значит, если они не бегут изо всех сил — если они решили, что хотят, чтобы мы догнали их, пока у нас обоих ещё будет дневной свет — вы тоже думаете, что это военные галеоны, сэр, — сказал он.

— Я думаю, что это очень вероятно, мастер Аплин-Армак. — Аэрли слегка кивнул с удовлетворением учителя, чей ученик сделал правильный вывод. — Я на мгновение подумал, прежде чем они оба зарифили паруса, что это может быть торговец с эскортом, идущим у него за кормой для его защиты. Но ни один нормальный эскорт не был бы настолько глуп, чтобы держать своего подопечного в непосредственной близости, если бы он решил приотстать, чтобы вступить с нами в бой, поэтому мне кажется, что мы должны предположить, что они оба боевые корабли. По последним оценкам барона Волны Грома, у Деснейра должно быть по меньшей мере дюжина переоборудованных галеонов, готовых к выходу в море. Пока нет возможности удостовериться в этом, но я буду очень удивлён, если эти два не из них. Единственный вопрос, который у меня на уме, — продолжил капитан, его голос стал немного мечтательным, а глаза расфокусировались в раздумьях, — это то, что эти двое вообще тут делают.

— Возможно, они просто тренируются, сэр, — неуверенно предположил Гектор, и Аэрли кивнул.

— Они в самом деле могли бы тренироваться, но не так далеко в море, я думаю. — Он кивком головы указал на резкий ветер и на тяжёлое движение корабля. Эти условия немного весёлые для такой неуклюжей компании, как Деснерийский Флот, не так ли, мастер Аплин-Армак? Я бы ожидал, что они будут держаться ближе к дому, если всё, что им нужно — это тренировка с парусами, особенно если их всего двое. Мы находимся в добрых шестистах пятидесяти лигах от их верфей в Гейре — и более чем в ста лигах от Мыса Хеннет, если уж на то пошло. Возможно, они из тех кораблей, что строятся в заливе Ярас, а не на верфях Гейры. Видит бог, они строят гораздо большую часть своего флота в Заливе, чем в Гейре. Но даже если так, это был бы ужасно долгий путь, просто для того, чтобы обучить их экипажи, и я думаю, что барон Ярас немного нервничал бы из-за того, что только двое из его людей встретили эскадру или две из наших галеонов, когда они решили отправиться немного подальше в открытый океан. до По крайней мере сих пор, он определённо был… достаточно осторожен в подобных вещах. Поэтому мне интересно…

Капитан постоял в раздумьях ещё несколько мгновений, затем снова кивнул, на этот раз явно самому себе, прежде чем снова взглянуть на молодого мичмана, стоявшего рядом с ним.

— Я могу придумать одну вескую причину, по которой они должны быть здесь, мастер Аплин-Армак, — сказал он с лёгкой улыбкой. — И если я прав, эти люди будут немного недовольны тем, что мы заметили их тогда, когда увидели, а не через несколько дней.

— Сэр? — Гектор подавил желание озадаченно почесать затылок, и улыбка Аэрли стала шире.

— Ну, мастер Аплин-Армак! У капитана должно быть хотя бы несколько маленьких секретов, вам не кажется?

— Извините меня, сэр.

Капитан Абат повернулся, приподняв бровь, лицом к лейтенанту Лейзайру Мартинсину, первому лейтенанту «Архангела Чихиро».

— Да, Лейзейр? В чём дело? — Тон Абата был немного резким. Обычно они с Мартинсином неплохо ладили, но в тот момент, когда нижние мачты преследующего судна начали вырисовываться над горизонтом, даже с уровня палубы, капитана обдумывал в своём мозгу несколько мыслей. Расстояние до другого корабля составляло немногим более семи миль, и, учитывая их нынешнюю скорость, он должен был добраться до «Архангела Чихиро» не более чем за два или два с половиной часа. Если уж на то пошло, он был бы на расстоянии экстремального пушечного выстрела чуть более чем через девяносто минут.

— Мастер Чеймбирс, — Мартинсин слегка повернул голову в направлении верхней части бизань-мачты, где устроился лейтенант Чеймбирс, наблюдая за другим кораблём, — сообщает, что он только что видел его флаг, сэр. Над ним развевается Черисийское знамя… и военно-морской вымпел.

Выражение лица Абата слегка напряглось. Только тот, кто хорошо знал капитана, мог бы это заметить, но Мартинсин действительно хорошо его знал. И он также точно знал, о чём думал Абат. Тот факт, что Чеймбирс наконец-то увидел флаг, которые были замаскирован его парусами, только подтвердил прежнюю практически полную уверенность капитана в том, что он должен быть черисийским. Но военно-морской вымпел… это было нечто совершенно другое. Ни один капер не мог бы нести такого. Только корабли Королевского Черисийского Флота — или, скорее, Имперского Черисийского Флота, в наши дни — могли ходить под ним.

— Понятно, — сказал Абат через мгновение. — И у него была возможность оценить его вооружение?

— Мы до сих пор не видели его порты, сэр, но он несёт по меньшей мере десять или двенадцать их коротких пушек на своей верхней палубе. Возможно, даже больше. И, — добавил Мартинсин почти извиняющимся тоном, — мастер Чеймбирс говорит, что на его взгляд он не выглядит похожим на купца.

Напряжение вокруг глаз капитана на этот раз было более заметным. Если оценки Чеймбирса были верны — а второй лейтенант был вполне компетентным офицером — то их преследователь был не просто имперским боевым кораблём, а одним из новых, специально построенных галеонов Черисийского Флота, в то время как оба корабля Вейлара были переоборудованными торговыми судами.

— Понятно, — повторил Абат, кивая своему первому помощнику. — Спасибо, мастер Мартинсин.

Мартинсин коснулся груди в салюте, затем отошёл к левому борту шканцев, в то время как Абат сцепил руки за спиной и повернулся к перилам, в явной задумчивости глядя на гребни волн.

В этот момент лейтенант не завидовал своему капитану. С другой стороны, он так же не испытывал и особого сочувствия. По большей части он уважал Абата как моряка, хотя за все годы морской службы у капитана было очень мало опыта обращения с галеонами. Практически всё своё предыдущее время он провёл на борту ограниченного числа галер Деснерийского Флота, и его навыки управления кораблём, хотя и были достаточными, были не так хороши, как у самого Мартинсина. Фактически, это было одной из причин, по которой Мартинсина назначили его первым лейтенантом.

Однако с точки зрения военного опыта, Абат был гораздо более квалифицирован для командования, чем Мартинсин, и лейтенант знал это. Конечно, ни у кого на деснерийской службе не было никакого опыта в тактике стрельбы бортовыми залпами, но, по крайней мере, Абат попробовал на вкус запах порохового дыма в реальном бою, что было больше, чем у Мартинсина. Учитывая этот опыт, Абат был (или, чёрт возьми, должен был быть, во всяком случае) ещё лучше осведомлён о балансе боевой мощи надвигающейся конфронтации, чем Мартинсин.

Не упоминая уже о том незначительном факте, что офицеру с его опытом, возможно, следовало бы быть немного осторожнее, потратить немного больше времени на обдумывание того, что он рекомендовал коммодору Вейлару.

На первый взгляд, два корабля Вейлара должны были иметь преимущество. В конце концов, их было двое. Но это далеко не всё, что здесь играло роль — даже близко не всё.

Один из новых галеонов Черисийского Флота мог бы нести по меньшей мере пятьдесят орудий (а возможно, и больше) по сравнению с сорока орудиям «Архангела Чихиро». Хуже того, это должны были быть более тяжёлые орудия. «Архангел Чихиро», как и его напарник, «Благословенный Воин», нёс двадцать шесть «ящериц» на своей орудийной палубе и четырнадцать соколов на верхней. Могло показаться, что это давало ему восемьдесят процентов черисийского бортового залпа, не говоря уже о том, что все его орудия не только имели новые цапфы и лафеты, но и использовали новые упакованные в мешки пороховые заряды, которые ввели черисийцы, и поэтому они также должны были быть в состоянии соответствовать скорости стрельбы другого корабля. Как сухо подумал Мартинсин, это было прекрасно. Но ядра «ящериц» весили всего чуть больше двадцати фунтов каждое, а «соколов» меньше девяти, в то время как, если отчёты о черисийцах были верны, корабль противника нёс длинные тридцатифунтовые орудия на своей орудийной палубе и короткие тридцатифунтовые — те, что черисийцы называли «карронадами» — на верхней.

Это давало бы ему вдвое больше веса металла, чем у «Архангела Чихиро». На самом деле, он имел больший вес бортового залпа, чем оба деснерийских корабля скомбинированных… в один корпус, с гораздо более жёстким каркасом и обшивкой. И это значительно изменило предыдущие расчёты Абата. Мало того, что каждый залп будет гораздо более разрушительным, чем он почти наверняка ожидал, но его более тяжёлый корпус получит значительно меньше урона от каждого залпа, который он получит в ответ.

Конечно, два более лёгких корабля, при должном командовании, должны были быть способны перехитрить одного противника, и крайне маловероятно, что у черисийца был достаточно большой экипаж, чтобы полностью укомплектовать оба борта — особенно если ему приходилось выделять часть команды, чтобы управлять своими собственными парусами. Если бы они смогли зажать его с обеих сторон одновременно, они должны были бы одолеть его в довольно короткие сроки. Но в то время как навыки управления парусами команды «Архангела Чихиро» значительно улучшились с тех пор, как они покинули Деснейр-Сити, Мартинсин очень сильно сомневался, что они смогут хотя бы приблизиться к уровню компетентности опытной черисийской команды.

Он был вполне уверен, что, поскольку другой корабль плыл один, и с ним больше никого не было, Абат предположил, что он, скорее всего, был капером, а не обычным боевым кораблём. Во многих отношениях это было бы достаточно разумным предположением, и если бы оно оказалось точным, он был бы гораздо легче вооружён, в то время как качество экипажа этого корабля было бы гораздо более проблематичным. Кроме того, каперы не участвовали в делах, где могли получить сильный урон, если могли этого избежать. Если бы шкипер капера понял, что он преследует два деснерийских боевых корабля, а не пару толстых торговых призов, он почти наверняка решил бы, что его время можно было бы потратить с большей пользой в другом месте. Капитан Черисийского Флота, скорее всего, отнёсся бы к этому немного иначе.

«Но как же капитан донесёт эту новость коммодору?» — немного сардонически поинтересовался сам у себя Мартинсин. — «Извините меня, коммодор, но оказывается, что там, сзади, вместо капера военный галеон. И тут я немного менее уверен в том, что мы сможем победить его, чем в том, что мы сможем победить капера». — Лейтенант мысленно фыркнул. — «Конечно, я просто слышу, как он это говорит!»

«Нет. Абат не собирался рисковать, выводя Вейлара из себя, проявляя осторожность в такой момент. А поскольку Вейлару не хватает опыта мореплавания, чтобы точно понять, насколько вес залпа и — особенно — относительные навыки управления кораблём действительно влияют на морское сражение, маловероятно, что он собирался признаться, насколько рискованной может оказаться вся эта ситуация. Он, конечно, не собирался пытаться избежать сражения в этот момент. Во всяком случае, без того, чтобы Абат не предложил этого».

А это означало, что в ближайшие примерно два часа всё станет немного оживлённее.

Сэр Данкин Аэрли посмотрел вперёд на рвущиеся в небо паруса деснерийских кораблей и задумчиво почесал подбородок. Как всегда, перспектива битвы вызвала у него в животе чувство пустоты и беспокойства. Никто из его офицеров и солдат, казалось, не разделял его опасений, и, конечно, для него было немыслимо раскрыть им это. Он часто задавался вопросом, действительно ли он в корне отличается от них в этом отношении, или они просто лучше скрывают свои эмоции, чем он.

Не то чтобы в данный момент это имело значение.

— Что ж, — заметил он вслух, не позволяя ни своему голосу, ни выражению лица намекать на какое-либо внутреннее беспокойство, — по крайней мере, они, похоже, поняли, что мы не просто какое-то глухое, немое и слепое торговое судно!

Люди, обслуживающие карронады на шканцах, услышали его, как он и предполагал, и ухмыльнулись. Некоторые из них весело подтолкнули друг друга локтями, а парочка даже хихикнула. Никаких признаков того, что они чувствовали что-то, кроме уверенного предвкушения!

«Жизнерадостные идиоты, не так ли?» — подумал Аэрли, но в его мыслях было столько же нежного веселья, сколько и раздражения.

Он отогнал эту мысль в сторону, переосмысливая свою позицию.

Он был уверен, что теперь точно оценил вооружение других кораблей, и ему больше хотелось бы иметь дело с несколькими орудиями поменьше. Его собственные были тяжелее, и он не сомневался, что его орудийные расчёты были намного опытнее и почти наверняка лучше обучены, в придачу. Но восемьдесят пушек — это всё равно восемьдесят пушек, а у него их было только пятьдесят четыре.

«Интересно, не командует ли им командир галеры?» — задумался он.

Это вполне могло бы иметь значение, учитывая привычки мышления. Капитаны галер мыслили с точки зрения сближения на встречных курсах — поскольку их погонное вооружение, куда всегда устанавливались самые тяжёлые орудия, стреляло только прямо вперёд — и тактики абордажа. И капитан галеры почти наверняка был бы менее опытен, когда дело доходило до маневрирования такой принципиально неуклюжей штукой, как галеон с прямой парусной оснасткой. Кроме того, на галерах были весла. Капитаны, привыкшие грести прямо против ветра, как правило, менее живо оценивали ценность нахождения с наветренной стороны.

Аэрли перестал чесать подбородок и сцепил руки за спиной, с отстранённым выражением лица созерцая сужающуюся полосу воды между «Судьбой» и её противниками. Деснерийцы шли совсем не строем. Скорость ветра упала примерно на пять узлов — с юго-юго-востока на восток-юго-восток — в течение долгих часов с тех пор, как началась погоня, и самый задний из двух кораблей находился в добрых двухстах ярдах с подветренной стороны и за кормой своего товарища, когда они плыли правым галсом. Аэрли задавался вопросом, было ли это намеренно или это было просто небрежным поддержанием относительного местоположения. Или, если уж на то пошло, если это просто означало отсутствие опыта у его противников. В конце концов, Деснерийская Империя всё ещё следовала традиции ставить армейских офицеров во главе боевых кораблей.

«Давай не будем слишком самоуверенны в этом отношении, Данкин», — напомнил он себе. — «И всё же мы можем надеяться на это, да?»

Двести ярдов могли показаться не таким уж большим расстоянием для сухопутного жителя, но Аэрли не был сухопутным жителем. Для артиллериста, привыкшего мыслить в терминах наземных сражений, которые велись на хороших, неподвижных участках земли, двести ярдов приравнивались бы к лёгкой дальности стрельбы шрапнелью, где любому полукомпетентному орудийному расчёту было бы трудно промахнуться по цели длиной пятьдесят с лишним ярдов, высотой шесть или семь ярдов и шириной почти в десять. Для моряка, привыкшего к тому факту, что его орудийная платформа, скорее всего, будет двигаться по крайней мере в трёх разных направлениях одновременно, совершенно независимо от движения цели, дальность в двести ярдов была чем-то совершенно другим.

«Типа превосходного расстояния для того, чтобы впустую израсходовать порох и ядра, — сухо подумал капитан. — Это значит, что эти два парня вон там находятся вне зоны эффективной поддержки друг друга. Во всяком случае, если я не буду настолько любезен, чтобы проплыть прямо между ними!»

Он взглянул на свои собственные паруса и принял решение.

— Мастер Латик.

— Да, сэр?

— Давайте спустим наши брамсели, будьте любезны.

— Так точно, сэр! — Первый лейтенант коснулся груди в салюте, затем поднял свой кожаный рупор. — Матросы, убавить парусность! — проревел он сквозь него, и в ответ по настилу палубы загрохотали ноги.

Лейзейр Мартинсин наблюдал за черисийцем сквозь прищуренные глаза со своего поста на шканцах «Архангела Чихиро». Тот постепенно приближался, с выкаченной батарей своего правого борта, двигаясь под углом по направлению к левой раковине «Архангела Чихиро», что не очень удивило Мартинсина. Это ему не понравилось, но и не удивило. Единственное, в чём он был полностью уверен, так это в том, что у Кайлеба Армака не было привычки назначать самые мощные свои боевые корабли людей, которые не знали, что с ними делать, а этот капитан-черисиец, очевидно, понял огромное преимущество в манёвре, которое давало ему нахождение с наветренной стороны. Из-за его положения с наветренной стороны выбор того, когда и как начать действовать, полностью лежал в его руках, и он чётко понимал, что именно делать с этим преимуществом.

Мартинсин только хотел бы быть более уверенным в том, что капитан Абат понимает то же самое.

Но понимал ли это Абат или нет, но Мартинсину уже до боли было очевидно, что черисийский галеон управлялся гораздо более умело, чем его собственный корабль. Выучка парусной команды «Архангела Чихиро» неизмеримо улучшилась за время его длительного путешествия из Деснейра. Однако, несмотря на это, точность выучки команды другого корабля, когда она уменьшала холст, только подчёркивала, как далеко ещё предстояло зайти экипажу «Архангела Чихиро». Фок черисийца был взят на гитовы, а его брамсели испарились с механической точностью, как будто их унесло по одному мановению волшебной палочки колдуна. Два его кливера тоже испарились, так как он перешёл на боевые паруса, но даже с резко уменьшенной площадью парусов он продолжала неуклонно приближаться.

Его скорость упала с уменьшением парусности, но это не сделало Мартинсина намного счастливее. «Архангел Чихиро» и «Благословенный Воин» легли на свои собственные курсы для подготовки к бою, и это стоило им даже большей скорости, чем та, от которой отказался черисиец. У него всё ещё было преимущество почти в два узла, и он был всего в восьмистах ярдах за кормой. Через пятнадцать минут, плюс-минус, он будет прямо рядом, и было очевидно, что имел в виду его капитан. Он намеревался держаться с подветренной стороны от «Архангела Чихиро», открыв огонь по его левому борту из своих собственных орудий правого борта. С изменением ветра оба корабля теперь кренились сильнее, так что его выстрелы могли быть более высокими, но это позволило бы ему атаковать флагман в изоляции, где «Благословенный Воин» не смог бы атаковать его вплотную. В чистой дуэли бортовых залпов более тяжёлый черисийский галеон почти наверняка одолел бы «Архангела Чихиро» в относительно короткие сроки.

Тем не менее, если планы капитана и коммодора сработают, это не будет чистой дуэлью бортовых залпов, не так ли?

Нет, не будет. К сожалению, лейтенант Мартинсин подозревал, что у этого черисийского капитана, скорее всего, было несколько собственных планов.

— Хорошо, мастер Латик, — сказал сэр Данкин Аэрли, — я думаю, время пришло.

— Есть, сэр, — серьёзно ответил первый лейтенант и подозвал Гектора.

— Будьте готовы, мастер Аплин-Армак, — сказал он, и Гектор кивнул — в виду довольно особых обстоятельств, сложившихся в данный момент, он был специально проинструктирован не отдавать ответный подтверждающий салют, так как кто-нибудь на вражеском корабле мог его увидеть — и беззаботно подошёл немного ближе к решёткам люка в центре верхней палубы «Судьбы». Он взглянул сквозь решётку на орудийную палубу внизу. Длинные тридцатифунтовые орудия по правому борту были выкачены и подготовлены, и он улыбнулся, заметив расстановку орудийных расчётов.

Это была не очень приятная улыбка.

— Стоять по фалам и брасам! — услышал он крик Латика позади себя.

Коммодор Вейлар стоял на палубе полуюта «Архангела Чихиро», пристально глядя на постепенно приближающийся черисийский корабль.

Ему было очевидно, что капитан Абат был не очень в восторге, обнаружив, насколько на самом деле силён их противник. Что ж, у Вейлара не было соблазна самому крутить какие-либо праздничные кульбиты. И хотя весь предыдущий боевой опыт коммодора, возможно, был получен исключительно на суше, его корабли провели достаточно артиллерийских тренировок, чтобы он заподозрил, что их точность окажется удручающей. В какой-то степени, однако, это должно быть справедливо для обеих сторон, и тот факт, что у него было почти в два раза больше общего количества пушек, должен был означать, что он также наберёт больше общих попаданий.

Предполагая, что он сможет использовать их все во время боя.

«Пока что он действует так, как предсказал Абат, Хейрам», — напомнил он себе. — «Так что если он просто продолжит так делать…»

По крайней мере, до того, как они разошлись на нынешнее расстояние друг от друга, «Архангел Чихиро» и «Благословенный Воин» смогли подойти достаточно близко друг к другу, чтобы Вейлар и Абат могли посовещаться с капитаном Томисом Мантейном, командиром «Благословенного Воина», через свои рупоры. Мантейн был хорошим человеком — младше Абата и немного моложе, но в то же время более агрессивным из них двоих. И он точно понял, что имели в виду Абат и Вейлар. Коммодор был уверен в этом, а также в том, что он может положиться на Мантейна в выполнении своих инструкций.

Более того, было очевидно, что предсказание Абата о том, что враг попытается атаковать только один из кораблей Вейлара, если представится такая возможность, было точным. Намеренно открыв брешь между двумя деснерийскими галеонами, он и Вейлар предложили «Архангела Чихиро» в качестве заманчивой цели. Если бы черисиец держался левого борта, приближаясь к «Архангелу Чихиро» с подветренной стороны, он мог бы встать рядом с флагманом Вейлара и ударить по нему своим превосходящим количеством и весом залпа орудий, тогда когда ни одно из орудий «Благословенного Воина» не могло бы быть задействовано в поддержке флагмана.

Но когда вражеский корабль воспользуется предложенным преимуществом, Мантейн выполнит инструкции, которые ему дали ранее. «Благословенный Воин» немедленно изменил бы курс, изменив направление с северо-северо-запада на запад-тень-север или даже на западо-юго-запад, взяв ветер почти в упор. Этот курс привёл бы его прямо к носу черисийского корабля, что дало бы ему возможность обстрелять более крупный и тяжёлый галеон с позиции, в которой ни одно из черисийских орудий не могло бы выстрелить в него в ответ.

После того, как он пересечёт курс черисийца, Мантейн сможет вернуться на свой первоначальный курс… и к этому времени (если бы всё шло по плану) черисиец и «Архангел Чихиро» обогнали бы «Благословенного Воина». Больший галеон оказался бы в ловушке между двумя более лёгкими судами Вейлара, где их превосходящее количество орудий должно было оказаться решающим.

«Конечно, маловероятно, что всё пойдёт точно „по плану“», — напомнил себе Вейлар. — «С другой стороны, даже если мы не справимся с этим в точности, мы всё равно должны получить тактическое преимущество».

Черисиец не смог бы отвернуть так, чтобы помешать «Благословенному Воину» атаковать его спереди, не подставляя свою столь же уязвимую — и даже более хрупкую — корму под удар «Архангела Чихиро». У него не было особого выбора, кроме как оставаться бортом к борту с флагманом. Так что, если «Архангел Чихиро» не понесёт катастрофического урона своему парусному вооружению после начальных бортовых залпов, или если кто-то не столкнётся с кем-то другим, преимущество всё равно должно будет достаться даснерийцам.

«И столкновение тоже пойдёт нам на пользу», — мрачно подумал Вейлар. Как бы хороши ни были имперские черисийские морские пехотинцы, экипажи Вейлара превосходили черисийцев численностью в два раза. Столкновение, которое позволило бы ему попасть на борт более крупного корабля и уладить всё с помощью холодного оружия, было бы не самым худшим исходом, который он мог себе представить.

Капитан Аэрли наблюдал, как кончик утлегаря «Судьбы» постепенно приближается к деснерийскому галеону. Сейчас он уже мог прочитать название другого корабля на подзоре его кормы — «Архангел Чихиро», что не оставляло особых сомнений в том, для службы кому он на самом деле был создан — и даже без своей подзорной трубы, и кроме того довольно чётко различить отдельных офицеров и матросов.

«Архангел Чихиро», несмотря на свою более короткую, коренастую длину, возвышался над водой больше, чем «Судьба», что, несомненно, делало его более увальчивым и подверженным болтанке. У него также был меньше завал борта (что, несомненно, было наследием его торгового происхождения), а его бак и ют были как минимум немного урезаны во время его переоборудования. Однако он сохранил достаточную высоту всей палубы полуюта, и в некотором смысле Аэрли хотел бы, чтобы «Судьба» обладала такой же особенностью. Расположение рулевых на шканцах «Судьбы» делало их полностью незащищёнными — как от мушкетного, так и от пушечного огня — в то время как штурвал «Архангела Чихиро» располагался под палубой полуюта, где он был спрятан и защищён.

Словно в подтверждение размышлений Аэрли, с другого судна начали стрелять из мушкетов. Они были с фитильными, а не кремневыми замками, из чего вытекала ужасно низкая скорострельность. Они также были гладкоствольными, что так же не обещало никаких чудес с точки зрения их точности, хотя точность стрельбы с одного движущегося корабля по личному составу на палубе другого не имела большого значения. Была ли на самом деле поражена какая-либо конкретная цель при таких обстоятельствах или нет, в значительной степени зависело от случая, хотя было немного трудно вспомнить об этом, когда мушкетная пуля свистела мимо уха.

«Как только что сделала одна из них», — заметил он краешком сознания.

Стрелки морской пехоты на фок- и грот-марсах открыли ответный огонь, и если уж их нарезные ружья не были намного точнее в сложившихся условиях, то факт, что они были оснащены кремневыми, а не фитильными замками, как минимум, означал их значительно более высокую скорострельность. На одной из карронад на миделе правого борта кто-то закричал, когда один из этих фитильных мушкетов всё-таки нашёл свою цель, но Аэрли увидел, как с бизань-мачты «Архангела Чихиро» свалилось и рухнуло на полуют тело, с силой, перемалывающей кости в порошок, когда один из его морских пехотинцев вернул комплимент.

«Думаю, сейчас мы уже достаточно близко», — подумал он и взглянул на Латика.

— Давайте, мастер Латик! — решительно сказал он, и первый лейтенант свистнул в свисток.

Сэр Хейрам Вейлар даже не повернул головы, когда на палубу позади него рухнуло тело одного из моряков. Человек, вероятно, был мёртв ещё до того, как упал; сейчас он почти наверняка был мёртв, и это был не первый труп, который когда-либо видел Вейлар. Он обратил на него не больше внимания, чем на щепки, внезапно покрывшие палубу вокруг его ног, когда три или четыре черисийский мушкетные пули с глухим стуком вонзились в палубу. Он отметил, что стрелок с другого корабля, очевидно, распознал в нём офицера, даже если они не понял точно, какой богатый приз он получит. И всё же это было отстранённое наблюдение, которому не позволялось проникать под поверхность его разума. Коммодор едва ли осознавал свою собственную смертность, но у него были другие причины для беспокойства, так как кончик длинного, похожего на копьё утлегаря черисийца начал приближаться к гакаборту «Архангела Чихиро».

«Лангхорн, это будет больно»! — сказал он себе. Черисиец подошёл даже ближе, чем он ожидал. Казалось, словно капитан другого галеона намеревался вступить в бой с расстояния не более тридцати ярдов. На таком расстоянии даже относительно неопытные артиллеристы Вейлара, скорее всего, не промахнулись бы, и он поморщился, представив себе кровавую бойню, которая вот-вот должна была начаться.

«Но на нас обоих, мой еретический друг», — мрачно подумал он. — «На нас обоих».

Ещё несколько минут, и…

— Руль на левый борт! — рявкнул сэр Данкин Аэрли. — Быстро! Сейчас же!

— Есть руль на левый борт, сэр! — подтверждающе отрапортовал чиф Вейган, и он и его помощник закрутили рукоятки большого двойного колеса влево, так что они замелькали

Движение штурвала переместило румпель корабля на левый борт, что повернуло перо руля в противоположном направлении. Что, в свою очередь, заставило корабль резко повернуть на правый борт.

Глаза Вейлара распахнулись, когда черисиец внезапно сменил курс. Это было последнее, чего он ожидал, тем более что это заставило его отвернуть от «Архангела Чихиро» — повернуться с наветренной стороны поперёк кильватера его флагмана, а не идти рядом с подветренной стороны, как он ожидал. Его реи повернулись с точностью метронома, когда его курс изменился, продолжая вести его, но он резко замедлился, так как его новый курс приблизил его к ветру, и первоначальное удивление Вейлара начало превращаться в хмурое замешательство, так как он обнаружил, что смотрит на орудийные порты левого борта черисийского галеона.

Его закрытые орудийные порты левого борта, потому что когда он вступил в бой, он дал залп орудиями правого борта.

— Быстрее, парни! Быстрее! — крикнул Гектор вниз через решётки люка.

В этом увещевании, пожалуй, не было необходимости. Офицеры и матросы, отвечающие за главный калибр «Судьбы», несомненно, слышали свисток лейтенанта Латика почти так же хорошо, как пушкари карронад на орудиях спардека. Однако капитан Аэрли был не из тех, кто рискует чем-то подобным. Одним из его основополагающих принципов было то, что компетентный офицер делает всё возможное перед боем, чтобы свести к минимуму вероятность ошибок или недоразумений. Они должны были случиться в любом случае, как только сражение вступило бы в силу, но хороший офицер делал всё возможное, чтобы их было как можно меньше… и чтобы они не произошли раньше, чем должны были.

А эта конкретная эволюция предоставила множество возможностей для того, чтобы что-то пошло не так.

Когда корабль развернулся против ветра, моряки, которые демонстративно управляли карронадами с наветренной стороны (как мог ясно видеть любой лупоглазый идиот на другом корабле), повернулись и как один бросились, повинуясь свистку Латика, на противоположную сторону палубы. Короткие, приземистые карронады батареи левого борта, уже заряженные и готовые к выстрелу, были выкачены быстро, заблаговременно, но более тяжёлые орудия на орудийной палубе были гораздо более массивными и гораздо менее удобными в обращении.

Хорошей новостью было то, что никто с борта «Архангела Чихиро» не смог увидеть орудийную палубу «Судьбы». Капитан Аэрли смог отправить полные орудийные расчёты на свою батарею левого борта, не выдавая своих намерений. Теперь орудийные порты левого борта открылись, капитаны расчётов выкрикнули приказы, и люди, кряхтя от взрывного усилия, навалились всем весом на боковые тали. Орудийные лафеты завизжали, как разъярённые свиньи, скрежеща по палубе, которая была посыпана песком для лучшего сцепления, и длинные злобные морды кракенов новой модели высунулись из внезапно открывшихся портов.

Времени на то, чтобы прицелиться, было не так уж много.

К счастью, командиры орудийных расчётов КЕВ «Судьба» имели достаточно практики.

Мир разлетелся на части в оглушительном раскате грома, пронзённого молнией.

Сэр Хейрам Вейлар никогда не представлял себе ничего подобного. Честно говоря, никто из тех, кто никогда этого не испытывал, не мог бы точно представить себе такое. Он стоял на высоком, узком полуюте своего флагмана — палуба которого была длиной чуть более сорока футов и шириной едва двадцать футов в самом широком месте — когда двадцать семь тяжёлых пушек взорвались длинной, бесконечной барабанной дробью, выплёвывая огонь и ослепляющий, удушающий дым, так как «Судьба» прошла за кормой «Архангела Чихиро», и её бортовой залп был нанесён с расстояния примерно пятидесяти футов. Два корабля были так близко друг к другу, что когда «Судьба» изменила курс почти полностью на северо-восток-тень-восток, её утлегарь практически пролетел над кормой её врага, едва разминувшись с вантами бизань-мачты «Архангела Чихиро», а сила сотрясения от этого множества пушек, стреляющих на таком близком расстоянии, причём каждое орудие было заряжено сверху кроме ядра зарядом картечи, была неописуемой. Он действительно почувствовал жар взрывающегося пороха, почувствовал огромные невидимые кулаки дульного взрыва, пробивающие все его тело огромными пузырями избыточного давления. Почувствовал, как тело его флагмана вздрагивает и дёргается — ударяя снизу вверх ему по ногам, словно какой-то маньяк колотил по подошвам его ботинок бейсбольной битой — когда в него врезался черисийский огонь. Обшивка полетела щепками, стёкла больших кормовых окон «Архангела Чихиро» просто исчезли, а крики и истошные вопли людей, которые были застигнуты врасплох так же, как и сам Вейлар, пронзили его уши даже сквозь невероятный гром орудий «Судьбы».

Подготовленная к бою палуба «Архангела Чихиро» представляла собой одну огромную пещеру, простиравшуюся от носа до кормы. Пещеру, окаймлённую пушками, выглядывающими через открытые порты и ожидающими, когда перед ними появится цель. Но цели там не было. Она была за их кормой, где артиллеристы, управлявшие этими орудиями, даже не могли её видеть, не говоря уже о том, чтобы стрелять в ответ, и шестидюймовые железные сферы с воем пронеслись по всей длине этой пещеры, словно демоны самой Шань-вэй.

Полдюжины «ящеров» галеона получили прямые попадания, их расчёты испарились в облаках новых щепок, тяжёлые бронзовые орудийные стволы взлетели вверх, а затем рухнули обратно, чтобы раздавить и искалечить выживших членов своих расчётов. Человеческие существа, оказавшиеся на пути одного из этих выстрелов, были разорваны пополам с непринуждённой, ужасающей лёгкостью. Осколки корабельной конструкции — некоторые из которых достигали шести футов в длину и трёх или четырёх дюймов в диаметре — врезались в хрупкую плоть и кровь, как копья, брошенные каким-то разъярённым титаном. Люди кричали, хватаясь за разорванные и растерзанные тела, а другие просто отлетали назад, их головы, грудь или плечи были разорваны во взрывах крови, когда картечь — каждая почти три дюйма в диаметре — врезалась в них.

Этот единственный залп убил или ранил почти половину экипажа «Архангела Чихиро».

— Уваливай под ветер, Вейган!

Капитану пришлось повысить голос, чтобы его услышали, но шефу Вейгану он показался до нелепости спокойным, почти задумчивым.

— Так точно, сэр! — резко ответил унтер-офицев, и штурвал повернулся вспять, чтобы вернуть руль «Судьбы» обратно.

Галеону это не понравилось, но он отреагировал как настоящий лорд, каким и был. Его корпус неуклюже болтался, когда он поворачивал обратно на запад, поперёк волн, но Аэрли почти идеально рассчитал манёвр, и ветер помог ему развернуться.

«Судьба» вернулась обратно на фордевинд, затем пронеслась ещё дальше по левому борту, принимая ветер на четверть левого борта вместо луча правого борта, и её марса-реи качнулись с машинной точностью, когда их обрасопили.

Она сильно потеряла скорость передвижения по воде, и движение «Архангела Чихиро» продолжало уносить его от корабля Аэрли по его прежнему курсу. Но на борту деснерийского корабля было слишком много неразберихи, чтобы капитан Абат — или, скорее, лейтенант Мартинсин, поскольку Рахсейл Абат поймал один из выстрелов «Судьбы» — мог просто подумать об изменении курса. Его офицеры по-прежнему боролись за восстановление контроля после невероятной бойни того первого залпа, когда «Судьба» снова пронеслась за кормой «Архангела Чихиро», на этот раз с северо-востока на юго-запад, а не с юго-запада на северо-восток.

У её орудийных расчётов не было времени на перезарядку, но в этом и не было необходимости. Орудия правого борта были заряжены до того, как они были выкачены, и даже при таком количестве матросов, выделенных для обслуживания брасов, у офицеров батареи правого борта оставалось более чем достаточно членов экипажа, чтобы стрелять из уже заряженного оружия. Дальность стрельбы была намного больше — на этот раз более ста ярдов. На самом деле, ближе к ста пятидесяти. Но до ста пятидесяти не дотягивая.

— Убрать эти обломки! Перекинуть их через борт — сейчас же! — крикнул сэр Хейрам Вейлар.

Коммодор не имел права позволять себе отвлекаться от своих обязанностей флаг-офицера. Вейлар, может быть, и не был моряком, но он знал это очень хорошо. К сожалению, в данный момент не было ни хрена, чтобы он мог ещё сделать, и потому он сам схватился за один конец сломанного трапа, который упал на орудия верхней палубы. Он закряхтел от приложенных усилий, борясь с обломами, которые блокировали пушки, а когда развернулся, подняв голову, его глаза метнулись к разорванному ветром дыму за кормой его флагмана, так как КЕВ «Судьба» выпустила свой второй бортовой залп.

Всего в одном шаге тридцати тяжёлых ядер с криком пролетели мимо него. На этот раз дальность стрельбы была намного больше, и, в отличие от последнего залпа, многие из этих выстрелов совсем не попали в «Архангела Чихиро». Но некоторые из них попали, и одно из тех, что попало, врезалось в бизань-мачту, аккуратно разрезав её на две части в восьми футах над палубой. Она опрокинулся вперёд, врезавшись в грот-мачту всем своим весом, добавленным к давлению ветра, и грот-мачта полетела вместе с ней. «Архангел Чихиро» содрогнулся, как смертельно раненная рогатая ящерица, а затем вздрогнул, когда лавина разбитого рангоута и разорванной парусины обрушилась на его палубу или погрузился в море рядом. Он дико забился, начав вращение к внезапному появившемуся морскому якорю из своего собственного такелажа, и раздались новые крики, так как ещё больше членов его команды оказались раздавлены падающим рангоутом или разорвано на части черисийским огнём.

Вейлар, пошатываясь, выбрался из-под сломанной бизани, правой рукой сжимая левую. Уголок его мозга подумал, что рука была сломана почти так же сильно, как и его флагман, но не то чтобы в данный момент это имело большое значение.

Он с горечью понимания в глазах увидел, как черисийский галеон снова изменил курс. Он качнулась назад, снова возвращаясь обратно на фордевинд, а его рангоут опять повернулся, словно управлялся одной рукой. Он наклонился к ветру, поддаваясь его давлению, а затем ускорился, и он увидел, как над его брамселями расцвели марсели. Они упали, как занавески, затем затвердели, когда были выбраны шкоты и брасы, и «Судьба» пронеслась мимо «Архангела Чихиро».

Вейлар обернулся, ища «Благословенного Воина».

Он знал, что капитан Мантейн, должно быть, был застигнут врасплох неожиданными манёврами черисийцев по меньшей мере так же сильно, как Абат и он сам. «Благословенный Воин» почти автоматически изменил курс, когда «Судьба» открыла огонь, развернувшись в западном направлении, как и было первоначально запланировано. К сожалению, это была единственная часть первоначальных договорённостей Вейлара, которая сработала так, как планировалось. Хуже того, ни «Судьба», ни «Архангел Чихиро» не были там, где он ожидал их увидеть, когда планировал свою первоначальную тактику. Теперь «Благословенный Воин» находился далеко к юго-западу от своего первоначального маршрута… и «Судьба», двигаясь на северо-северо-запад, уже направлялась к тому, чтобы пройти за его кормой — причём с преимуществом погодных условий — вместо того, чтобы оказаться лицом к лицу с обоими её противниками сразу.

Батарея правого борта черисийского галеона ещё раз полыхнула огнём и загрохотала, когда он пронёсся мимо «Архангела Чихиро», направляясь к своей второй жертве. Фок-мачта, уже ослабленная потерей штагов, которые когда-то вели на корму к исчезнувшей грот-мачте, упала за борт, оставив «Архангела Чихиро» совсем полностью без мачт. Корабль безумно и пьяно завертелся, неописуемо закручиваясь в штопор, когда внезапная потеря всего его рангоута и такелажа уничтожила любые остатки устойчивости, только для того, чтобы грубо застопорится от резкого столкновения с обломками, всё ещё прикреплёнными к его борту порванными вантами. Лейтенант Мартинсин, который каким-то образом всё ещё был на ногах, выкрикивал команды, направлял группы своих выживших моряков убирать обломки. Мелькали и стучали топоры, перерубая запутавшиеся снасти, сражаясь за освобождение корабля, в то время как другие моряки и морские пехотинцы вытаскивали рыдающих, кричащих или молча корчащихся раненых из-под обломков.

Проходной залп «Судьбы» добавил ещё больше разорванных и изломанных тел к его жестоким потерям, но было очевидно, что «Архангел Чихиро» стал для черисийского судна не более чем второстепенной проблемой. Флагман Вейлара представлял собой разбитые руины, так сильно искалеченные, с таким количеством убитых или раненых, что с ним можно было разобраться в любое время, когда бы он не подвернулся «Судьбе» под руку. В данный момент у врага были более важные заботы, и челюсти Хейрама Вейлара сжались от чего-то гораздо худшего, чем боль в сломанной руке.

Он хорошо знал Томиса Мантейна. Если во всём теле Мантейна и была хоть капля дрожи, Вейлар никогда не видел даже намёка на это, а «Благословенный Воин» уже менял курс. Его парусной команде не хватало отточенной точности «Судьба», а корабль, к несчастью, повернул на свой новый курс, и его паруса хлопали и гремели в знак протеста. Этот манёвр смог отвернуть корму от врага, прежде чем «Судьба» смогла забрать его, как «Архангела Чихиро», и его орудия правого борта демонстративно выстрелили. Тем не менее, каким бы храбрым и решительным, несомненно, ни был Мантейн, неуклюжесть, с которой его корабль вышел на новый курс, только подчёркивала, насколько велика была разница между уровнем мастерства его команды и уровнем команды черисийского галеона, приближающегося к нему. Его не просто превосходили по вооружению и весу; его превосходили по уровню, и часть сэра Хейрама Вейлара жалела, что у него оставались целые мачты и сигнальные фалы. Он хотел бы приказать Мантейлу выйти из боя и уносить ноги.

«Или сдаться», — признался он себе с мрачной, ужасной честностью, наблюдая, как корабль сэра Данкина Аэрли набрасывается на свою новую добычу, как охотящаяся виверна. — «Он не может оторваться — не может убежать от неё или избежать её. А так как он не может…»

Новый раскат грома прокатился по ледяному послеполуденному морю, когда черисийский галеон, такой же безжалостный, кракен изображённый на штандарте Армаков, развивающемся на его бизань-рее, снова открыл огонь.

.VII.

Архиепископский Дворец, Город Тейрис, Провинция Ледникового Сердца, Республика Сиддармарк.

Это была самая холодная зима, какую только мог припомнить Жасин Кахнир… как бы он не старался.

Кахнир был худощавым человеком, и Бог потратил очень мало жира, когда создавал его. В результате он обычно чувствовал холод сильнее, чем многие другие, и всегда думал, что его назначение в архиепископство Ледникового Сердца, в горах Сиддармарка, было доказательством того, что у Бога и Архангелов есть чувство юмора.

В последнее время смеяться над этим, казалось, становилось немного труднее.

Он стоял, смотря из окна своего кабинета на втором этаже своего дворца в городе Тейрис. Это был не такой уж большой дворец, к каким обычно относили такие вещи великие лорды Матери-Церкви. Если уж на то пошло, Тейрис, несмотря на свой неоспоримый статус крупнейшего города провинции Ледниковое Сердце, на самом деле был не более чем крупным городком по стандартам более богатых и густонасёленных провинций.

Жители архиепископства Кахнира, как правило, были бедными, трудолюбивыми и набожными. Большая часть ограниченного богатства, которым могло похвастаться Ледниковое Сердце, поступала из шахт провинции, в которых, к сожалению, добывали не золото, серебро, сапфиры или рубины, а обычный уголь. Кахнир ничего не имел против угля. На самом деле, по его мнению, он обладал гораздо большей внутренней ценностью, чем любая из этих более дорогих безделушек, а уголь Ледникового Сердца был хорошим, полностью сгорающим антрацитом. Это был… высококачественный продукт. Продукт, который можно было использовать для целей, которые, как он был совершенно уверен, одобрил бы Бог. Который обеспечивал бы дома отчаянно необходимым теплом в разгар зимнего льда и снега. Продукт, с которым как минимум несколько владельцев литейных заводов здесь, в Сиддармарке, начали экспериментировать, превращая его в кокс в подражание нынешней черисийской практике.

И всё же были моменты, когда архиепископ мог бы пожелать чего-нибудь более яркого, немного более соответствующего тщеславным желаниям этого мира. Чего-то, что обеспечило бы его работящим, трудолюбивым прихожанам большую отдачу. И при этом, несмотря на всё, что мог сделать Орден Паскуаля, не отправляло бы слишком многих из этих прихожан в могилу с «чёрными лёгкими[5]» раньше времени.

Губы Кахнира скривились от этой мысли, и он покачал головой.

«Конечно, ты хочешь этого, Жасин», — отругал он себя, хотя эта ругань была мягкой, так как её жёсткие края стёрлись из-за частого повторения. — «Любой священник, достойный своей шапки и скипетра, хочет, чтобы его люди жили дольше, здоровее и богаче! Но будь благодарен Богу, что Он, по крайней мере, дал им уголь для добычи и возможность доставить его на рынок».

Эта мысль привлекла его внимание к каналу Тейрис, сейчас уже замёрзшему, который соединял город с рекой Серой Воды. Серая Вода была судоходной — по крайней мере настолько, чтобы по ней могли ходить баржи — по большей части своей четырёхсотмильной протяжённости, хотя были несколько мест, где требовались шлюзы. Она соединяла Ледяное Озеро, расположенное к северо-западу от Тейриса, с Ледниковым Озером, в двухстах милях к юго-западу. Оттуда могучая река Сиддар текла шестнадцать сотен миль, извиваясь змеёй через последние горы Ледникового Сердца, затем через предгорья провинции Шайло и через Старую Провинцию вплоть до столицы самого Сиддара. Это означало, что баржи с углём из Ледникового Сердца можно было сплавлять по рекам прямо до Сиддара, где его можно было загружать на борт каботажных судов и океанских галеонов для отправки по всему миру.

Большая часть добытого угля использовалась прямо здесь, в Республике, либо оставалась в одном из речных портов, который проходили баржи, либо везлась прямо в Сиддар-Сити, где и распродавалась. Из того, что не продалось ни в одном из этих мест, большая часть отправлялась вверх по побережью Восточного Хевена до Пролива Син-у, затем на запад, по проливу, чтобы удовлетворить ненасытный зимний аппетит Зиона. То, что его можно было переправить по воде на всём пути, сделало цену его доставки конкурентоспособной по сравнению с сухопутными источниками, даже когда эти источники были гораздо ближе, даже учитывая удалённость Зиона, а его качество высоко ценилось взыскательными клиентами. Конечно, большая часть прибыли от его продажи поглощалась торговцами, грузоперевозчиками и посредниками, через чьи руки он проходил. И лишь очень небольшая часть денег вырученных с продажи попадала в руки — узловатые, мозолистые, со сломанными ногтями, покрытые угольной пылью — которые фактически вырубили его в недрах гор Ледникового Сердца. Но этого было достаточно, хоть и едва-едва, и жители архиепископства Кахнира были благодарны за это. Они были провинциальным народом, обладавшим лишь самыми несовершенными знаниями о мире за пределами скалистых, заснеженных частоколов своих горных горизонтов, и всё же они знали, что им живётся лучше, чем многим другим людям в Сэйфхолде.

Это была одна из вещей, которые Кахниру нравились в них. О, конечно, ему нравилось их благочестие. Ему нравились их чистая радость, которую они черпали в Боге, которую он слышал в их песнопениях, видел на их лицах. Но как бы сильно он ни любил эти вещи, как бы он ими ни дорожил, действительно находили отклик где-то глубоко внутри него именно их прочная независимость и упрямая уверенность в себе. У них было чувство самодостаточной целостности. Всегда готовые прийти на помощь соседу, всегда щедрые, даже когда их собственные кошельки были прискорбно стеснены, в них было что-то такое, что требовало, чтобы они стояли на своих двоих. Они знали, что значит зарабатывать себе на жизнь в поте лица, непосильным трудом в глубоких и опасных шахтах. Они рано приходили на рынок труда и поздно покидали его, но по пути они научились ценить себя. Понимать, что они смогли получить хорошую отдачу и даже больше от этого источника средств к существованию. Что им удалось достать еды на стол для своих семей. Что они выполнили свои обязательства и что они не были обязаны никому, кроме самих себя.

«Клинтан, Трайнейр и Рейно никогда не поймут, почему я так люблю этих людей», — подумал архиепископ, окидывая взглядом окутанные туманом заснеженные горы. — «Их идеал — это то, что к чему Рейно привык в Харчонге: крепостные, забитые люди, которые „знают своё место“». — Лицо Кахнира посуровело. — «Им нравится знать, что их „стада“ не станут нахальными. Не будут спорить со своими светскими и мирскими хозяевами. Не начнут думать самостоятельно, задаваясь вопросом, почему Мать-Церковь так невероятно богата и могущественна, в то время как её дети голодают. Не начнут требовать, чтобы князья Матери-Церкви вспомнили, что они служат Богу… а не наоборот».

Кахнир знал, что подавляющее большинство его коллег-прелатов никогда не поймут, почему он настаивал на двух длительных пастырских визитах в своё архиепископство каждый год, вместо одного вынужденного и неохотного, который совершало большинство из них. То, что он добровольно проводил зиму в Ледниковом Сердце, вдали от удобств Храма, развлечений Зиона, политических манёвров и создания альянсов, которые были столь важны для существования викариата, всегда их забавляло. О, один или двое из них поняли, как так получилось, что он полюбил захватывающую красоту, скалистость высоких гор, снежные шапки и густые вечнозелёные леса. А ещё водопады, которые низвергались на сотни футов сквозь кружева брызг. И глубокие, ледяные озера, питаемые высокогорными ледниками, от которых провинция получила своё название. Несколько других — в основном люди, которых он знал по семинарии, когда был намного моложе — знали о его давнем интересе к геологии, о том, как он всегда любил изучать творения рук Божьих в костях мира, о его удовольствии от спелеологии и соборной тишине, которую он находил в глубоких гротах и пещерах.

Тем не менее, даже те, кто знал об этих сторонах его натуры, кто мог смутно понять, что такой человек, как он, может находить в таком архиепископстве, как у него, всё равно считали его предпочтение Ледниковому Сердцу и его длительные визиты к своим неотёсанным деревенским жителям трудными для понимания. Это было так эксцентрично. Так… необычно. Они никогда не понимали, как он черпал силу и поддержку в вере, которая так ярко горела здесь, в Ледниковом Сердце.

Также как они никогда не понимали, что жители Ледникового Сердца — как дворяне (какими бы они ни были и сколько б их там не было), так и простолюдины — знали, что он искренне заботится о них. Те другие архиепископы и викарии не беспокоились о таких мелочах. Даже лучшие из них слишком часто считали, что они выполняют свою работу и даже сверх того, сохраняя десятину в допустимых пределах, следя за тем, чтобы в их архиепископства направлялось достаточное количество других священников, чтобы их церкви и монастыри были заполнены, и за тем, чтобы их епископы-исполнители не стригли лишнего со своих прихожан. Они больше не были деревенскими священниками; Бог призвал их к более нужным и важным обязанностям в управлении Его Церковью, и было много других священников, которые могли обеспечить пастырскую заботу, на которую у них больше не было времени.

«Именно так вся эта история в Черис сумела застать их всех врасплох», — мрачно подумал Кахнир. Он покачал головой, но глаза его продолжали твёрдо вглядываться в горизонт — твёрже, чем лёд и снег, на которые они смотрели. —«Идиоты. Дураки! Они насмехаются над попытками реформировать Мать-Церковь, потому что система прекрасно работает… для них. Для их семей. Даёт им власть и возможность набивать их кошельки. И если она работает на них, то, очевидно, она должна работать на всех остальных. Или, по крайней мере, для всех остальных, кто имеет значение. Поэтому они считают, что правы. Они больше не священники… и даже не понимают, какой мерзостью в глазах Бога становится епископ или викарий, когда он забывает, что во-первых, в-последних, и всегда, он пастор, пастух, защитник и учитель. Когда он отказывается от своего священства во имя власти».

Он заставил себя отстраниться от гнева. Заставил себя глубоко вздохнуть, затем встряхнулся и отвернулся от окна. Подошёл к камину, открыл каминный экран и с помощью щипцов положил на решётку колосника пару новых кусков угля. Он прислушался к внезапному, яростному потрескиванию, когда пламя исследовало поверхность нового топлива, и несколько мгновений стоял, согревая руки. Затем он поставил экран на место, вернулся к своему столу и сел за него.

Он знал истинную причину, по которой его гнев против тех, кто развратил Мать-Церковь в эти дни, так легко превратился в раскалённую добела ярость, потрескивающую и ревущую, как пламя на его решётке. И он знал, что его гнев больше не был результатом простого возмущения. Нет, теперь он был более заострённым и гораздо более… личным.

Он закрыл глаза, начертил знак скипетра на груди и пробормотал ещё одну короткую, искреннюю молитву за своих друзей в Зионе. За других членов Круга, которых он был вынужден оставить позади.

Он гадал, выяснил ли Сэмил Уилсинн личность предателя. Раскрыл ли он смертельную слабость в стенах крепости Круга? Или он всё ещё гадал? По-прежнему был вынужден держать свои знания при себе, чтобы Клинтан не понял, что он знает, что будет дальше, и не нанёс удар ещё быстрее и безжалостнее?

«Я не должен этого говорить, Господи», — подумал архиепископ, — «но спасибо Тебе за то, что избавил меня от бремени Сэмила. Я прошу Тебя быть с ним и защищать его и всех моих братьев. Если их можно спасти, то я прошу Тебя спасти их, потому что я люблю их, и потому что они очень хорошие люди и горячо любят Тебя. И всё же Ты — Главный Строитель всего этого мира. Ты один знаешь истинный план Твоей работы. И поэтому, в конце концов, больше всего я прошу Тебя о том, чтобы Ты укрепил меня в ближайшие дни и помог мне быть послушным любому Твоему плану».

Он снова открыл глаза и откинулся на спинку кресла. Это кресло было единственной настоящей роскошью, которую позволил себе Кахнир — единственной экстравагантностью. Хотя, справедливости ради, правильнее было бы сказать, что это была единственная настоящая экстравагантность, которую он позволил себе принять. Восемью годами ранее, когда Гарт Горжа, давно ему служащий личный секретарь, сказал ему, что люди архиепископства хотят купить ему специальный подарок на Середину Зимы, и попросил у него совета, Кахнир прокомментировал, что ему нужно бы новое кресло для своего кабинета, потому что старое (которое, вероятно, было по крайней мере на год или два старше отца Гарта) окончательно износилось. Отец Гарт кивнул и ушёл, а архиепископ не слишком и задумывался об этом. До тех пор, пока он не приехал со своим обычным зимним пастырским визитом — долгим, так как он всегда проводил здесь, в Ледниковом Сердце, не менее двух месяцев — и не обнаружил, что кресло ждёт его.

Его прихожане заказали кресло из самого Сиддар-Сити. Оно стоило — как минимум — эквивалент годового дохода семьи из шести человек, и стоило каждой марки своей непомерной цены. Кахнир только позже обнаружил, что Фрейдмин Томис, его камердинер, предоставил его точные размеры, чтобы мастер, изготовивший это кресло, мог точно подогнать кресло под него. Во многих отношениях оно имело строгий дизайн, без расшитой золотом обивки и украшений из драгоценных камней, которую могли бы потребовать другие, но оно идеально соответствовало индивидуальности и вкусам Кахнира. И если бы деньги не были потрачены впустую на показное убранство, это было бы самое греховно удобное кресло, в котором когда-либо сидел Жасин Кахнир.

В данный момент, однако, его удобство предлагало очень мало комфорта.

Его губы кисло скривились, когда он понял, о чём только что подумал, но это не сделало его нынешнюю ситуацию более забавной, и короткая вспышка веселья быстро исчезла.

Он был глубоко тронут, когда Уилсинн рассказал ему о своих подозрениях, о его растущей уверенности в том, что Круг был скомпрометирован, предательски раскрыт Клинтану и Инквизиции. Тот факт, что Сэмил доверял ему достаточно, чтобы сказать ему, знал, что он не предатель, наполнил его странной радостью, даже когда ужас от последствий этого предательства захлестнул его. А Сэмил был таким же прямолинейным и откровенным, как всегда.

— Одна из причин, по которой я говорю тебе, Жасин, — сказал он, — заключается в том, что, в отличие от любого из нас, у тебя есть прекрасная причина покинуть Зион в середине зимы. Все знают о твоих «странностях», так что никто — даже Клинтан — не подумает, что твоё обычное возвращение в Ледниковое Сердце выбивается из образа. Я собираюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы уберечь как можно больше других наших архиепископов и епископов от опасности, но если нас так глубоко предали, как я думаю, все мы станем целями для Инквизиции. Это касается и тебя.

Уилсинн посмотрел ему в глаза, затем протянул руки и положил их на плечи Кахнира.

— Ты вынес последние письма Эрайка Динниса из его камеры, Жасин. И мы доставили их его жене — его вдове — в Черис. Сейчас будет не так просто. На этот раз они знают о нас. Но я не думаю, что они, скорее всего, предпримут открытые действия против нас, по крайней мере, ещё месяц или два. Так что у тебя будет немного времени, когда ты доберёшься до Ледникового Сердца. Используй его, Жасин. — Руки на его плечах встряхнули его с сильным, нежным акцентом. — Используй его. Продумай свой план, насколько сможешь, а потом исчезни.

Кахнир открыл рот, чтобы возразить, но обнаружил, что Уилсинн снова трясёт его.

— Ты ничего не сможешь здесь сделать, даже если останешься, — сказал ему викарий. — Всё, что ты можешь сделать, это умереть вместе с остальными нами. Я знаю, что ты готов сделать это, Жасин, но я думаю, что у Бога на уме для тебя есть нечто большее, чем мученичество. Как бы мне ни было неприятно это признавать, я пришёл к выводу, что «Церковь Черис» стала нашей единственной истинной надеждой. Ну, не конкретно нашей, так как я не вижу, что Стейнейр или Кайлеб могли бы сделать, чтобы спасти Круг, даже если бы они знали о нашем затруднительном положении. Но нашей единственной надеждой на то, что мы вообще намеревались сделать. Гниль слишком широко разрослась здесь, в Храме. Клинтан и Трайнейр — особенно Клинтан — слишком развращены. Они активно стремятся поддерживать то самое зло, которое превращает Мать-Церковь в мерзость, и если у нас когда-либо действительно была хоть какая-то надежда остановить их, то сейчас мы её потеряли. Нам не хватило времени. Так что единственная надежда, которую я вижу — то, что черисийцы преуспеют в поединке с ними. Что пример Черис извне будет толкать реформы изнутри. Я не могу сказать, что это в конечном счёте означает для всеобщности Матери-Церкви, но я пришёл к выводу, что намного важнее, чтобы она была Божьей Церковью, даже будь она разбита на сколь угодно частей, чем чтобы она оставалась единым целым, порабощённым силами Тьмы.

Кахнир видел боль в глазах Уилсинна, понял горечь этого признания. И в этом признании он понял, что Уилсинн пришёл, чтобы говорить и за него так же. Сама его душа содрогнулась при мысли о расколе, кошмаре религиозной борьбы — огромном просторе для доктринальных ошибок, которые должны охватить мир, если Мать-Церковь распадётся на конкурирующие секты. И всё же даже это было предпочтительнее, чем наблюдать, как Божья Церковь всё глубже и глубже погружается в коррупцию, ибо это была худшая и самая тёмная «доктринальная ошибка», которую мог только вообразить Жасин Кахнир.

И всё же, несмотря на то, что он понял про себя, что неохотно согласился с анализом Уилсинна, и даже несмотря на то, что он полностью разделял настойчивость Уилсинна, он понятия не имел, как ему в конце концов ухитрится спастись от Инквизиции. Правда, в Ледниковом Сердце, у него, скорее всего, было бы как минимум немного больше шансов на это, чем в самом Храме, но именно, что немного.

Он был уверен, что отец Брайан Тигман, интендант Ледникового Сердца, был, по крайней мере, в общем осведомлён о подозрениях Клинтана. Интендант, как и все другие интенданты, был назначен в Ледниковое Сердце Управлением Инквизиции, и, также как и все остальные интенданты, он был членом Ордена Шуляра. Он также был холодным, агрессивно настроенным сторонником дисциплины. Кахнир несколько раз пытался заменить его, и каждый раз его просьба отклонялась. Это было, мягко говоря, необычно и свидетельствовало о заинтересованности Инквизиции на очень высоком уровне в том, чтобы оставить Тигмана на его месте, и всё это означало, что у Кахнира не было сомнений в том, кому принадлежит лояльность «его» интенданта. И всё же, к сожалению, Тигман был не самым ловким агентом, которого мог выбрать Клинтан. Возможно, Великий Инквизитор посчитал, что достаточная самоотверженность заменит определённый недостаток утончённости? Или он решил, что для того, чтобы присматривать за явно помешанным «эксцентриком» вроде Кахнира, потребуется лишь умеренная степень компетентности? Какова бы ни была логика, Тигман в последнее время очень плохо справлялся с тем, чтобы скрывать подозрение, с которым он относился к своему номинальному начальнику. Он был намного внимательнее, чем обычно, постоянно обращался архиепископу, советовался с ним, убеждался, что у него нет неожиданных требований или задач для своего верного интенданта. Что касается способов присматривать за кем-то, то это было примерно так же незаметно, как бросить булыжник в окно. Что, к сожалению, не делало этот способ менее эффективным.

Хуже того, такая техника грубой силы многое говорила Кахниру. Она говорила ему о том, что Клинтан был уверен, что архиепископ находится у него под каблуком и может быть схвачен в любой момент. Она означала, что Тигман будет настороже в отношении любых мер, которые может предпринять Кахнир, а Тейрис был достаточно маленьким городом, чтобы интенданту и Инквизиции было нетрудно следить за его действиями. Так что у него не было абсолютно никакого представления о том, что он собирается делать после того, как достигнет своего архиепископства, даже первого слабого проблеска плана.

Всё это было одной из причин, по которой он был так удивлён, когда прибыл сюда и обнаружил, что, по-видимому, он был не единственным, кто подумал об этом.

Сейчас он снова сунул руку во внутренний карман сутаны и вытащил письмо.

Он не знал, кто его отправил, и не узнал почерк. Он предположил, что вполне возможно, оно было отправлено ему по приказу Клинтана как средство, способное спровоцировать его на ложный шаг, дабы помочь оправдать его собственный арест, когда придёт время, но это казалось маловероятным. Степень тонкости, которую подразумевала такая стратегия, выходила далеко за рамки всего, что Клинтан или Инквизиция когда-либо прежде тратили на него.

Кроме того, Великому Инквизитору не было необходимости выдумывать или провоцировать какие-либо самообвиняющие действия со стороны Кахнира. У него были полномочия приказать арестовать Кахнира, когда бы он ни захотел, и он всегда мог рассчитывать на мастерство и энергию своих инквизиторов, чтобы представить любые «доказательства», которые, по его мнению, ему требовались. Учитывая это и учитывая презрение, с которым он так явно относился к Кахниру, расставлять какую-то сложную, тонкую ловушку было бы совершенно не в его характере.

Что оставляло маловразумительный вопрос о том, кто ещё мог отправить это письмо.

Он был уверен, что это не от Уилсинна. Во-первых, потому, что письмо ждало его здесь, когда он прибыл. Если бы Уилсинн захотел сообщить ему его содержание, он мог бы просто поговорить с ним с глазу на глаз, напрямую, без защитной уклончивости письма, прежде чем он покинул Зион. Во-вторых, если бы Уилсинн по какой-то причине действительно отправил его после того, как Кахнир покинул Зион, он отправил бы его зашифрованным и не потратил бы так много времени на то, чтобы говорить загадками.

Потому Кахнир развернул его, и его глаза сузились, когда он ещё раз перечитал страницу.

{i}Ваше Высокопреосвященство, я понимаю, что в настоящее время у вас есть причины для беспокойства, и я понимаю от общего друга, почему это так. Я также понимаю, что вы понятия не имеете, кто я такой, и я бы не стал винить вас, если бы вы немедленно просто сожгли это письмо. На самом деле, сжечь его вполне может быть для вас лучшим выбором, хотя мне хотелось бы думать, что сначала вы прочтёте его полностью. Но наш общий друг поделился со мной своими опасениями. Я верю, что он был готов сделать это, потому что я, можно сказать, никогда не входил в его ближайшее окружение. Тем не менее, я осведомлён о ваших надеждах и чаяниях… и о ваших нынешних трудностях. Возможно, я смогу оказать некоторую помощь в преодолении этих трудностей.{i}

{i}Я беру на себя смелость предложить несколько альтернатив. Степень, в которой любая из них может быть применима, конечно, будет зависеть от многих факторов, которые я не могу должным образом оценить в настоящее время с такого расстояния. А тот факт, что я не могу дать вам обратного адреса, лишит вас возможности сообщить мне, какие из предложенных мной альтернатив, если они вообще имеются, покажутся вам наиболее приемлемыми.{i}

{i}Из-за этого я также взял на себя смелость сделать несколько определённых распоряжений. Критический момент, Ваше Высокопреосвященство, заключается в том, что любые успешные планы поездок, потребуют с вашей стороны, чтобы вы находились в одном из трёх мест в течение определённого периода времени. Если вы сумеете добраться до одного из этих мест в нужное время, я верю, что вы найдёте там дружеское лицо, ожидающее вас. То, как именно всё может развиваться дальше — это больше, чем я осмеливаюсь писать в настоящее время. В этом мы можем уповать только на Бога. Кто-то может сказать, что это кажется бесполезным доверием, учитывая тьму, с которой вы — и все мы — я полагаю, сталкиваемся. И всё же, несмотря на эту нынешнюю Тьму, всегда есть гораздо больший Свет, готовый принять нас. Храня его в наших сердцах, как можем мы не рисковать небольшой потерей в этом мире, если это должно быть ценой того, что мы возьмёмся за работу, которую, как мы знаем, приготовил для нас Господь?{i}

В письме не было второй или третьей страницы. Или, скорее, там больше не было ни второй, ни третьей страницы. По крайней мере, Кахнир проникся советом своего таинственного корреспондента насчёт этого. Но он сохранил первую страницу. Это был его талисман. Более того, это был физический аватар надежды. Надежды, этого самого хрупкого и самого замечательного из товаров. Если автор этого письма написал правду — а, несмотря на добросовестное усилие оставаться скептиком, Кахнир верил, что так оно и было — то в Божьем мире всё ещё оставались люди, готовые действовать так, как, по их мнению, Он хотел, чтобы они поступали. Всё ещё готовые взяться за эту задачу, даже зная, что с ними может сделать Клинтан и извращённая сила Инквизиции.

Вот почему он хранил этот единственный листок бумаги, написанный неизвестной рукой, и почему носил его в кармане сутаны, близко к сердцу. Потому что он напомнил ему, вернул ему надежду, что Свет сильнее Тьмы. И причина, по которой Свет был сильнее, заключалась в том, что он обитал в человеческом сердце, в человеческой душе и в человеческой готовности рискнуть всем, чтобы поступить правильно.

«И пока проблеск этой готовности горит хоть в одном сердце, освещает одну душу, Тьма не может победить», — ещё раз подумал Жасин Кахнир, складывая этот единственный бесценный лист и почти благоговейно кладя его обратно в карман рядом со своим сердцем.

.I.

Кабинет герцога Колмана, Город Йитрия, Залив Яраса, Деснерийская Империя

— Проклятье!

Дейвин Бейрат, герцог Колман и старший советник императора Мариса IV по Флоту Деснерийской Империи, смял лист бумаги в комок и швырнул его в мусорную корзину. Аэродинамические качества импровизированного снаряда оставляли желать лучшего, и он приземлился на ковёр его кабинета, дважды подпрыгнул и закатился под книжный шкаф.

— Дерьмо, — с отвращением пробормотал герцог, затем откинулся на спинку стула за своим столом и сердито посмотрел на человека, сидящего в кресле перед ним.

Его гость — сэр Арвин Халтар, барон Ярас — был невысоким, плотного телосложения мужчиной с каштановыми волосами, поседевшими на висках. В отличие от более высокого, седовласого Колмана, у него была пышная борода, а не аккуратно подстриженные усы, как у герцога. Кроме того, он был более чем на десять лет моложе, с гораздо более обветренным обликом.

И, что не особенно его утешало в данный момент, он был Адмирал-Генералом Флота Деснерийской Империи. Это было великолепно звучащее звание. К сожалению, это также была должность, на которой ни у одного деснерийца не было никакого предшествующего опыта, поскольку раньше в ней никогда не было необходимости. Деснерийский Флот никогда не был особенно «имперским» до недавних неприятностей между Королевством Черис и Рыцарями Храмовых Земель. На самом деле, он никогда не мог похвастаться более чем сорока кораблями в свои самые лучшие времена. Хуже того, этот несколько менее высокий уровень мощи был достигнут почти семьдесят лет назад; численность Флота на момент Битвы при Проливе Даркос составляла всего двенадцать кораблей, и все они были куплены где-то в другом месте, а не построены на какой-либо деснерийской верфи. Несмотря на великолепные гавани Залива Ярас, Деснейр никогда не был морской державой — особенно за последние примерно полтора столетия его соперничества с такой же ориентированной на сушу Республикой Сиддармарк.

Барон Ярас, однако, был чем-то странным для деснерийского дворянина. Он служил — достойно, если не сказать выдающимся образом — в Имперской Армии, как и ожидалось от любого высокопоставленного аристократа, но его семья была в торговле гораздо более активной, чем большинство родовитых деснерийцев. На самом деле, они были даже более активны, чем готовы были признаться большинству своих знатных родственников и коллег. Ярас, фактически, контролировал крупнейший торговый дом во всей Деснерийской Империи, и (какой бы сомнительной репутацией это ни было для настоящего дворянина) этот торговый дом владел флотом не менее чем из тридцати одного торгового галеона.

Вот так он и обнаружил себя назначенным командовать новорождённым флотом Императора Мариса.

«Конечно, — подумал он сейчас, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица, — было бы лучше, если бы я когда-нибудь командовал боевым кораблём до того, как обнаружил, что командую всем проклятым Флотом! Или, если уж на то пошло, если бы нашёлся хоть один деснериец, который имел бы представление о том, как организовать флот».

— Его Величество будет не рад услышать это, Арвин, — сказал наконец Колман более спокойным тоном. — «И, — как подумал Ярас, — с монументальным преуменьшением».

— Я знаю, — сказал барон вслух. Несмотря на огромную пропасть между их титулами, Ярас, хотя и был простым бароном, был почти так же богат, как Колман. Он также был женат на двоюродной сестре Колмана, и это сочетание, к счастью, позволило ему говорить откровенно, что он теперь и сделал.

— С другой стороны, — продолжил он, — я вряд ли могу сказать, что удивлён. — Он пожал плечами. — Вейлар был неплохим человеком, но опыт командования галеоном у него был не больше, чем у любого другого из наших старших офицеров.

Колман фыркнул. Он не мог не согласиться с этим конкретным утверждением, хотя мог бы добавить, что ни у кого из их старших офицеров не было и особого опыта командования галерами. Что, учитывая очевидные различия между галерами и галеонами, не обязательно могло быть плохо. Он только хотел бы, чтобы он, как имперский советник, непосредственно отвечающий за строительство и управление новым императорским флотом, имел некоторое представление о том, в чём именно заключались эти различия.

— Это может быть правдой, — сказал теперь герцог. — Но когда Его Величество получит свою копию этого, — он ткнул указательным пальцем в направлении исчезнувшего бумажного шарика, — он придёт в ярость, и ты это знаешь. Хуже того, епископ-исполнитель Мартин сделает то же самое.

— Я знаю это, — согласился Ярас, — но, честно говоря, они должны были предвидеть это — или что-то подобное — когда решили отправить десятину морем. — Он с несчастным видом пожал плечами. — У меня было достаточно опыта в том, что случилось с моими собственными торговыми галеонами, чтобы знать, на что способны черисийские каперы и военно-морские крейсера.

— Но согласно этому, — палец Колмана снова ткнул в воздух, — один из их галеонов только что выбил дерьмо из двух наших. А нашими командовал тот, кого ты сам только что назвал «неплохим человеком». На самом деле, это был один из наших лучших людей.

— Именно это я пытался объяснить с самого начала, Дейвин, — сказал Ярас. — Морские сражения не похожи на сухопутные, и мы к ним просто не подготовлены. К тому времени, когда деснерийскому дворянину исполняется восемнадцать, у него есть хоть какое-то представление о том, как вести кавалерийскую атаку, а Армия имеет хорошо организованную структуру, по крайней мере, с некоторым опытом, снабжения кавалерии и пехоты в полевых условиях. Мы знаем, сколько времени потребуется, чтобы добраться из пункта А в пункт Б, мы представляем на сколько миль армия продвинется по каким дорогам и в какую погоду, сколько подков и гвоздей нам понадобится, какие повозок, сколько ветеринаров и кузнецов. Мы можем строить планы, основываясь на всём этом. Но сколько бочонков пороха нужно галеону? Сколько запасных снастей, парусины и лонжеронов? Если уж на то пошло, сколько времени потребуется галеону, чтобы доплыть из Гейры в Йитрию? Ну, это зависит от обстоятельств. Это зависит от того, насколько он быстр, насколько опытен его капитан, какая стоит погода… от кучи вещей, в которых ни один из офицеров Его Величества на самом деле не имеет никакого опыта.

Барон снова пожал плечами — не беспечно, но с некоторой беспомощностью.

— Когда мы думаем о том, чтобы победить Черис на море, мы говорим о сражении в войне какого-то другого рода, — сказал он. — Я был бы рад возможности встретиться с ними на суше, независимо от того, какие нелепые истории доносились до нас из Корисанда. Но на море мы никак не сможем сравниться с ними по опыту и подготовке, как они не могли бы сравниться с нами в кавалерийском ближнем бою. До тех пор, пока у нас не будет возможности накопить некоторый опыт, так оно и останется.

Колману снова удалось не выругаться, хотя это было нелегко. С другой стороны, одной из хороших черт Яраса (помимо того факта, что он был членом семьи) было то, что он был готов открыто высказывать своё мнение, по крайней мере, Колману. И он был прав. Честно говоря, герцог никогда не был слишком впечатлён военной доблестью своего шурина, но у Яраса был один из лучших мозгов Деснерийской Империи, когда дело доходило до управления всем, что имело отношение к торговле, судоходству или мануфактурам. Ну или, одним из лучших аристократических умов, когда дело доходило до решения подобных вопросов, но это было почти что одно и то же. В конце концов, было немыслимо, чтобы кто-то, кто не был аристократом, получил такие полномочия, какие требовались адмирал-генералу Флота.

Свидетельством присущей Колману гибкости ума был тот факт, что он даже смутно осознавал, что где-то в Деснейре мог быть какой-нибудь не-аристократ, обладающий бо́льшим опытом в этих вопросах, чем он или Ярас. Сама мысль об этом никогда бы не пришла в голову подавляющему большинству его собратьев-дворян, и даже Колману никогда не приходило в голову, что кто-то, кроме дворянина, должен занимать его или Яраса нынешние должности. Явной абсурдности такой идеи было бы достаточно, чтобы она вообще не пришла ему в голову. И если бы кто-нибудь другой предложил её, он бы немедленно отверг её, поскольку для этого теоретического офицера-простолюдина было бы невозможно осуществлять какую-либо эффективную власть над «подчинёнными», имеющими гораздо более высокое происхождение, чем он сам.

Но то, что у Яраса был, вероятно, лучший из доступных мозгов, когда дело доходило до проблем, связанных с созданием с нуля военно-морского флота, не обязательно означало, что он действительно справлялся с этой задачей. Если уж на то пошло, по оценке Колмана, с этой задачей возможно не справился бы и сам архангел Лангхорн!

— Я не спорю ни с чем из того, что ты только что сказал, Арвин, — сказал герцог через мгновение. — Во всяком случае, Лангхорн знает, что мы достаточно часто это обсуждали. И это не то, о чём мы не предупредили Его Величество и епископа-исполнителя. Но это всё равно не решит нашу проблему, когда император и епископ-исполнитель Мартин услышат об этом.

Ярас кивнул. Хорошей новостью было то, что император Марис и епископ-исполнитель находились в Гейре, в тысяче трёхстах милях от офиса Колмана в Йитрии. Были времена, когда это физическое расстояние между штаб-квартирой Колмана и императорским двором работало против них, особенно учитывая неприятные распри, которые так часто отмечали деснерийскую политику. В конце концов, у соперников был гораздо более лёгкий и быстрый доступ к императорскому уху. С другой стороны, большинство из этих конкурентов быстро поняли, что, несмотря на огромные возможности для взяточничества, присущие созданию с нуля военно-морского флота, это, скорее всего, окажется неблагодарной задачей. Каким бы оптимистично-воинственными ни были император Марис и — особенно — епископ-исполнитель Мартин, Ярас сомневался, что хоть какой-нибудь когда-либо родившийся деснерийский аристократ с нетерпением ждал возможности сразиться с Черисийским Флотом на море. Никому из тех, кто получил такую возможность, этот опыт не понравился… ни на йоту, что было довольно решительно подчёркнуто тем, как черисийцы недавно разделались с объединённой группировкой пяти других флотов.

В сложившихся обстоятельствах, хотя враги Колмана, несомненно, и ухватились бы с нечестивым ликованием за любую возможность подорвать его авторитет перед Короной, они сделали бы это с осторожностью, чтобы не сделать этого таким образом, который мог бы привести к тому, что их выбрали на его место. Если уж на то пошло, положение Яраса, несмотря на его гораздо менее высокое происхождение, было ещё более безопасным. На самом деле, если бы он сам смог придумать какой-нибудь способ избежать этого, он бы сделал это в мгновение ока. Но, по крайней мере, огромное расстояние между ними и Гейрой давало им явную степень автономии, избавляя их от соперников или придворных лакеев, постоянно заглядывающих через плечо. Таким образом, они вдвоём находились достаточно далеко от имперской столицы и были достаточно хорошо защищены от отстранения, чтобы быть достаточно уверенными в том, что не просто переживут гнев своего монарха, но и сохранят свои нынешние позиции.

«Ха, вот радость», — иронично подумал он.

— Давай будем честны, Дейвин, — сказал он вслух. — Ничто не сделает Императора или епископа-исполнителя менее сердитыми из-за того, что случилось с Вейларом. Это данность. На самом деле, я думаю, мы должны использовать это и подчеркнуть тот факт, что мы всегда всех предупреждали, что обязательно понесём потери, по крайней мере на начальном этапе, преследуя черисийцев в их собственной стихии. Мы не единственные, кто знает Вейлара или понимает, что его репутация хорошего командира вполне заслужена. В самом деле. Давай обратим внимание Его Величества на то, что один из наших лучших командиров, с двумя нашими лучшими кораблями под его командованием, был побеждён одним черисийским галеоном менее чем за сорок пять минут ближнего боя. И при этом не будем винить его за это. На самом деле, давай подчеркнём, что он сражался с большой отвагой и решимостью. Если уж на то пошло, насколько я могу судить из сообщения этого капитана Аэрли, именно так Вейлар и сделал! Скажем Императору, что мы достигли больших успехов в создании военно-морского флота, но на его подготовку уйдёт гораздо больше времени.

Колман задумчиво нахмурился. В том, что только что сказал Ярас, было очень много смысла. На самом деле, экономики залива Ярас и залива Мароса достигли почти черисийского уровня суеты с тех пор, как Церковь Господа Ожидающего начала вкладывать деньги в создание там верфей. Квалифицированные плотники, кузнецы, канатчики и парусные мастера, лесорубы, швеи, изготовители пороха, литейщики, а также фермеры и рыбаки, требующиеся, чтобы обеспечить продовольствием всех их, наводнили этот район. Местные жители, возможно, были не слишком высокого мнения о «советниках» из Харчонга, которых послали (теоретически) помочь им, но они с готовностью взялись за выполнение самой задачи, движимые энтузиазмом, почти в равной степени основанным на религиозном рвении и возможности получить прибыль.

Если уж на то пошло, Колман и Ярас в ходе этого процесса неимоверно преумножили состояние своих семей. Конечно, это было одним из стандартных, общепринятых преимуществ их происхождения и положения, и их собственная доля взяток была учтена в первоначальной смете расходов Флота. С учётом этого факта, они на самом деле даже опережали график и незначительно отставали от бюджета, когда речь шла о реальных строительных программах, а местная металлообрабатывающая промышленность переживала бум. То, что почти все разросшиеся литейные заводы — и каждый из новых литейных заводов — поставляющие артиллерию для строительства кораблей в Йитрии, Маросе и Крепости Кайрман, были расположены в герцогстве Колман было далеко не случайно, но на самом деле, кроме гораздо более важных аргументов о зарабатывании денег, в поддержку этого были и некоторые весьма веские логистические аргументы. А производство быстро росло. Орудия, выпускаемые на этих литейных заводах, могли стоить более чем в два раза дороже, чем могли бы стоить те же орудия на черисийских литейных заводах, и у них могло быть в два или три раза больше шансов разорваться при стрельбе, но они всё-таки отливались и сверлились гораздо быстрее, чем когда-либо производилась деснерийская артиллерия, и они производились в количестве, почти достаточном для вооружения новых кораблей, которые выходили с верфей.

— Мы можем сказать им это, — сказал герцог. — И, если уж на то пошло, хочет Его Величество признать это или нет, он почти наверняка поймёт, что для сбора экипажей и их обучения для такого количества кораблей потребуется время. Но он всё равно захочет получить какую-то оценку того, сколько времени это займёт, и я не думаю, что он ещё долго будет довольствоваться общими фразами. Даже если бы он хотел, епископ-исполнитель Мартин этого не потерпит.

— Вероятно, нет, — согласился Ярас.

Барон несколько секунд сидел, уставившись на одну из картин на стене кабинета Колмана, задумчиво поглаживая бороду. Затем он пожал плечами и переключил своё внимание обратно.

— Я думаю, нам нужно сказать епископу-исполнителю, что, будет ли это удобно или нет, нам придётся отправить десятину в Зион в этом году по суше. Я дам тебе официальный отчёт и рекомендацию на этот счёт. А затем, я думаю, нам нужно отметить, что на самом деле нам удаётся строить и вооружать корабли быстрее, чем люди, ответственные за обеспечение их экипажами, могут доставлять к нам людей. Когда я напишу свою рекомендацию отправить десятину по суше, я также укажу, как то, что случилось с Вейларом, подчёркивает очевидную необходимость более длительной и интенсивной подготовки даже после того, как мы соберём экипажи. И по мере поступления людей давайте распределим их пропорционально по всем кораблям, готовым к вводу в эксплуатацию, вместо того, чтобы полностью укомплектовывать экипажами меньшее число из них.

Глаза Колмана сузились, и он почувствовал, что начинает медленно кивать. Если бы они объявили, что у них есть даже ограниченное количество новых галеонов, полностью укомплектованных людьми, они почти неизбежно оказались бы под давлением повторить того же рода катастрофический эксперимент, который только что так решительно провалился с Вейларом. До тех пор, пока они могли честно сообщать, что экипажи кораблей оставались серьёзно недоукомплектованными, не было бы никакого давления (или, во всяком случае, такого, которому нельзя было бы противостоять), чтобы отправить их в море по одному и по двое, где черисийцы могли бы срезать их, как погибшие на морозе бутоны.

«А если мы распределим людей между как можно большим количеством кораблей, мы сможем сделать это, продолжая посылать декларации рабочей силы, которые показывают, что мы используем каждого человека, которого они нам посылают. Это же не наша вина, что поставки не будут расширены, чтобы покрыть все наши потребности, как бы мы ни старались…»

— Хорошо, — согласился он. — Это имеет смысл. А если они всё равно будут настаивать на определённом графике?

— Нашей первой реакцией должно быть сказать, что мы должны посмотреть, насколько они преуспеют в отправке нужных нам людей, — быстро ответил Ярас. — Между прочим, это чистая правда. Скажи им, что нам понадобится некоторое время — возможно, по крайней мере месяц или два — чтобы сформировать какую-то реалистичную оценку того, сколько времени потребуется, чтобы полностью укомплектовать корабли, которые нам нужны, с той скоростью, с которой они могут предоставить экипажи.

— После этого нам понадобится время, чтобы обучить их. Я предполагаю, что это займёт по меньшей мере ещё несколько месяцев, а сейчас уже февраль. — Барон снова пожал плечами. — В сложившихся обстоятельствах я бы сказал, что август или сентябрь будут самым ранним сроком, на который мы могли бы рассчитывать, чтобы действительно подготовиться, и даже тогда — и я, конечно, тактично упомяну об этом в своём отчёте тебе — мы будем достаточно неопытны, чтобы было нереалистично ожидать, что мы победим без значительного численного преимущества. Очевидно, — его губы дрогнули в слабой улыбке, — было бы разумнее избегать операций, которые позволили бы черисийцам сократить наши собственные силы, пока мы не сможем усилиться достаточным количеством кораблей, строящихся в других местах, чтобы обеспечить нам необходимое численное преимущество.

— Конечно, — согласился Колман.

«Август или сентябрь, да? — подумал он, сдерживая собственную улыбку. — На самом деле, приближается октябрь, с неизбежным — и объяснимым — срывом графика, ведь так, Арвин? В срыве сроков мы можем с полным основанием обвинить людей, которые не предоставляют нам необходимую рабочую силу. Скорее всего, в ноябре следующего года… что произойдёт примерно в то время, когда Пролив Синь-у замёрзнет окончательно. В этот момент ни один из этих «строящихся-в-другом-месте» кораблей, не сможет усилить нас до весны».

От мыслей герцога, когда он обдумывал то, что только что сказал Ярас, так же не ускользнуло, что растягивание графика также предоставит возможность направить ещё больше щедрот Церкви в его собственный кошелёк и кошелёк барона. По правде говоря, однако, этот расчёт был не более чем спинальным рефлексом, неизбежным у любого деснерийского дворянина. Что было более важным, по крайней мере, в том, что касалось сознательного анализа Колмана, так это то, что действовать слишком опрометчиво — быть первым пловцом, который нырнёт в море, полное кракенов, управляемых черисийцами — было бы полной катастрофой для военно-морского флота, который он и Ярас должны были строить. Гораздо лучше быть уверенным, что у этих кракенов есть по крайней мере другие цели, между которыми они могли бы распределить свои усилия.

— Давай, пиши свой отчёт, — сказал герцог Колман своему адмирал-генералу. — На самом деле, я думаю, что было бы неплохо оформить хотя бы часть этого задним числом. Мы действительно думали об этом некоторое время, так что давай проясним это Его Величеству. — Герцог слегка улыбнулся. — В конце концов, не годится, чтобы он решил, что мы просто пытаемся прикрыть наши задницы после того, что случилось с Вейларом.

.II.

Ледовый буер «Шершень», Озеро Пэй, Храмовые Земли

Графу Корису никогда в жизни не было так холодно. Это, после последних нескольких месяцев зимнего путешествия, говорило о многом. Однако в данный момент ему было всё равно. На самом деле, в данный момент он даже не беспокоился о неизбежности своего прибытия в Зион или о том, что произойдёт после того, как он наконец доберётся туда. Он был слишком занят, стараясь не завопить от восторга, так как буер «Шершень» рассекал бесконечную ледяную равнину озера Пэй, как бритва самого Лангхорна, в россыпи радужных ледяных осколков.

Он никогда не представлял себе ничего подобного. Даже описания, которыми Халис Теннир делился с ним за едой или случайной кружкой пива во время утомительной поездки по суше из Фейрстока в Лейквью, были недостаточными. Не из-за недостатка стараний или потому, что отцу Халису не хватало энтузиазма или описательного дара для выполнения этой задачи, а просто потому, что воображению Кориса никогда не давали ничего, что можно было бы использовать для сравнения. Если бы кто-нибудь спросил его, он бы просто-напросто отбросил возможность того, что кто-то когда-нибудь сможет двигаться быстрее, скажем, пятнадцати миль в час. Честно говоря, даже это показалось бы почти невозможным, за исключением, возможно, спринта на специально выведенных лошадях. Хлещущие ящерицы были даже быстрее, когда они атаковали — он слышал оценки, согласно которым их скорость во время броска достигала сорока миль в час — но ни один человек никогда не ездил на хлещущей ящерице… за исключением очень редких случаев в некоторых баснях, цель которых состояла в том, чтобы продемонстрировать неразумность такой попытки.

Теперь, когда ледяные брызги разлетались, как алмазная пыль, из-под визжащих полозьев буера, а невероятная вибрация проникала в него через ступни и ноги, Корис, наконец, испытал то, что пытался объяснить ему Теннир, и уголок сознания графа вернулся к прошлому, утомительному пятидневному путешествию, которое привело его к этому моменту.

Сплошное, медленное, мучительное страдание от их путешествия по долине Рейворт, где она образовывала открытую букву «V» с севера на юг в самом сердце Гор Вилочковой Кости, только сделало описания Теннира о скорости его ледяного буера ещё менее правдоподобными. Единственным спасительным аспектом поездки, как ни странно, были снежные погодные условия, с которыми они были вынуждены справляться. Огромные сани, которые раздобыл Теннир, показали удивительно хорошую скорость — действительно, лучшую скорость, чем показали бы кареты или даже всадники, если бы они смогли проехать по этим зимним дорогам — при использовании последовательно сменявшихся упряжек шестиногих снежных ящериц, которых младший священник организовал через семафорную систему Церкви.

Снежные ящерицы, в отличие от пассажиров саней, совсем не возражали против ледяной температуры и снега. Их толстые шкуры обеспечивали почти идеальную изоляцию (не говоря уже о том, что Корис обнаружил на одной из почтовых станций, в которых они ночевали, самые греховно чувственные ковры, по которым когда-либо ходил босиком человек), а их огромные ноги с перепонками на лапах несли их даже по самому глубокому снегу. Они были значительно меньше горных ящериц, используемых для тягловых целей в более умеренном климате, но они были почти вдвое больше хорошей верховой лошади. И хотя им было бы трудно сравниться с лошадью в спринте, они обладали всей выносливостью ящериц, что означало, что они могли почти бесконечно поддерживать темп, который быстро истощил бы или даже убил любую лошадь.

Снежные ящерицы были бы совершенно счастливы, пробираясь прямо сквозь зубы бурана в Горах Вилочковой Косточки. Если бы ветер стал слишком сильным даже для них, они просто свернулись бы в огромные шары — по возможности, по двое или по трое, прижимаясь друг к другу — и позволили бы воющему ветру укрыть их уютным снежным одеялом. Человеческие существа, к сожалению, были несколько хуже утеплены, и поэтому, даже с помощью снежных ящериц, Корис и Теннир трижды оказывались связанными неблагоприятными погодными условиями — один раз почти на три дня. В основном они пользовались почтовыми станциями Церкви, так как большинство постоялых дворов (которые оказались значительно больше тех, к которым привык Корис), похоже, закрыли свои двери на зиму. По его предположению, это было неудивительно, учитывая, что погода, несомненно, вдохновила всех, кроме самых выносливых — или самых сумасшедших — путешественников, остаться дома до весны. Даже почтовые отделения были больше и несколько роскошнее, чем он ожидал, но, учитывая количество высокопоставленных церковников, которые часто путешествовали этим маршрутом, он понял, что не должен был особенно удивляться этому открытию.

Задержки с погодой были достаточно неприятными, несмотря на комфорт почтовых станций, так что не помогали даже короткие зимние дни, хотя снежные ящерицы были совершенно счастливы продолжать движение даже в почти полной темноте. Они каждый день растягивали время в пути, насколько могли, но всё же были участки — даже в защищённой и (относительно) низменной долине — где дороги были слишком извилистыми, крутыми и обледенелыми, чтобы кто-нибудь, кроме идиота, мог двигаться по ним в темноте. Учитывая всё это, граф не был особенно удивлён, обнаружив, что первоначальная оценка Теннира того, сколько времени займёт поездка, на самом деле была довольно оптимистичной.

Несмотря на это, они наконец добрались до Лейквью, снова (неизбежно) в разгар густого снегопада. К тому времени, когда они прибыли, уже наступила ночь, и здания древнего города, казалось, сбились в кучу, сгорбив плечи и крыши от непогоды. Большинство окон в городе были закрыты от холода ставнями, но свет ламп, льющийся из других, превращал падающие снежинки в танцующий, кружащийся гобелен, сотканный невидимыми духами. Сани, в которых они путешествовали, резко замедлились, как только они достигли улиц Лейквью, но темнота и непогода уже заставили большинство жителей города укрыться в домах, и они быстро добрались до «Архангельского Отдыха», постоялого двора на окраине гавани, где для них были зарезервированы комнаты.

Это было огромное заведение, высотой в целых шесть этажей, с роскошными спальными комнатами и полноценным рестораном на первом этаже. На самом деле, «Архангельский Отдых» затмевал всё, что Корис когда-либо видел в Корисанде, и даже самую большую из огромных гостиниц, мимо которых они проезжали по пути из Фейрстока. Если уж на то пошло, он был практически уверен, что оно было больше всего, что он когда-либо видел где-либо, за исключением собора в какой-нибудь столице. Едва ли казалось уместным описывать его просто как «постоялый двор», и он предположил, что именно поэтому кто-то придумал слово «гостиница» для его описания.

Однако в данный момент он явно работал с сильно сокращённым количеством персонала. Он упомянул об этом Танниру, и младший священник хмыкнул.

— В течение лета здесь обычно полно народу, — объяснил он. — На самом деле, они конечно хотели бы, чтобы у них было ещё больше комнат для сдачи в аренду. Разве вы не заметили, какими большими были постоялые дворы вдоль столбовой дороги? — Корис кивнул, а Теннир пожал плечами. — Ну, это потому, что обычно, когда всё не покрыто льдом и снегом, тысячи паломников пользуются столбовой дорогой, чтобы добраться до Храма или из него в тот или иной момент времени. В конце концов, всем им нужно где-то переночевать, и все дороги к озеру Пэй с юга сходятся здесь, что делает Лейквью конечной остановкой на берегу озера для тех, кто едет в Зион или Храм по дороге, точно так же, как Порт-Харбор является основным местом высадки для тех, кто путешествует туда через Пролив Син-у. Поверьте мне, если бы вы были здесь в середине лета, вы бы поклялись, что каждый взрослый в Сэйфхолде пытался добраться до Храма… и что каждый из них пытается остановиться в «Отдыхе». Однако в это время года три верхних этажа полностью закрыты. По правде говоря, я буду удивлён, если в данный момент занято более трети — или даже четверти — комнат, которые не были закрыты на зиму.

— Как, черт возьми, они окупают то, что вообще держат его открытым, если зимой они теряют такую большую часть бизнеса? — спросил Корис.

— Ну, качество их ресторана очень помогает! — Теннир рассмеялся. — Поверьте мне, вы сами в этом убедитесь за ужином. Именно так им удаётся полностью занять свой кухонный персонал, независимо от того, какое сейчас время года. Что касается остального, — он пожал плечами, — Мать-Церковь частично владеет «Отдыхом», а Казначейство Храма помогает субсидировать расходы в зимние месяцы. На самом деле, у Матери-Церкви есть такие же договорённости со многими крупными постоялыми дворами и гостиницами здесь, в Лейквью. И в Порт-Харбор тоже, если уж на то пошло.

Корис с пониманием кивнул. Если уж на то пошло, он понял, что должен был сам подумать о такой возможности. Очевидно, что Церковь была бы сильно заинтересована в предоставлении жилья тем, кто совершает паломничество в Храм, предписанное всем истинно верующим Святым Писанием.

«И, — подумал он чуть более цинично, — держу пари, что прибыли, которую получает Казначейство в пиковые месяцы паломничества, более чем достаточно, чтобы покрыть расходы на поддержание этих мест открытыми круглый год».

Как бы то ни было, он был вынужден признать, что «Архангельский Отдых» предоставлял самые комфортабельные и роскошные условия для путешествий, с которыми он когда-либо сталкивался, и контраст между ними и условиями, которые они слишком часто испытывали в других местах во время их трудного путешествия, был разительным. Он был уверен, что очень немногие из других гостиничных люксов были такими же роскошными, как те, в которые препроводили его и Теннира, а ресторан был таким же превосходным, как и обещал Теннир. На самом деле, Корис поймал себя на том, что с тоской жалеет, что они не могли провести больше одной ночи в качестве его гостей.

К сожалению, он знал, что остаться дольше они не смогут, и попытался изобразить радостное одобрение, когда на следующее утро последовал за Тенниром в доки. По очевидному веселью младшего священника было ясно, что ему не удалось обмануть этого человека, но, несмотря на живое (и весёлое) чувство юмора Теннира, ему каким-то образом удалось удержаться от поддразнивания своего подопечного.

Корис был благодарен младшему священнику за терпение и подозревал, что его реакция, когда он наконец впервые увидел «Шершня», была своего рода наградой за терпение Теннира.

Он действительно остановился как вкопанный, в изумлении уставившись на ледяной буер. Несмотря на все описания, которые он слышал, он не был готов к реальности, когда увидел щегольское судно, стоящее на сверкающих стальных ножках своих огромных, похожих на коньки полозьев. Одной мысли о том, сколько, должно быть, стоил каждый из этих полозьев, было достаточно, чтобы заставить человека задуматься, особенно если у этого человека был непосредственный опыт в таких вещах, как затраты на литейное производство, потому что он недавно участвовал в попытке построить с нуля флот вооружённых пушками галеонов. И снова, однако, он понял, что смотрит на пример огромных финансовых ресурсов Церкви.

Ледовые буера типа «Шершня» были не просто непомерно дорогими. Они также были крайне узкоспециализированными конструкциями, и их единственной функцией было пересекать Озеро Пэй после того, как замерзала его огромная водяная поверхность. От Лейквью до Зиона было почти четыреста пятьдесят миль, и каждый год, когда по-настоящему наступала зима, озеро становилось лишь самую малость судоходным. На самом деле, как только оно полностью покрывалось льдом, оно становилось полностью закрыто для обычного судоходства, и ледяные буера были единственным способом добраться в Зион или выбраться из него. Они не могли начать перевозить такое количество грузов, какое могли бы перевозить обычные суда, потому что для доставки каких-либо значительных запасов продовольствия или топлива потребовался бы огромный флот, а это означало, что ни Зион, ни Храм не могли рассчитывать на импорт большого количества того или иного из своих обычных южных источников после того, как Озеро начинало замерзать всерьёз. Но, по крайней мере, некоторые грузы — в основном предметы роскоши — и довольно много пассажиров по-прежнему должны были пересекать его, независимо от сезона. А Мать-Церковь обладала монополией в том, что касалось владения ледовыми буерами.

Сам «Шершень» был очень похож на Церковную курьерскую галеру на огромных коньках. Были конечно некоторые различия, но его происхождение от курьерского корабля было ясно узнаваемо. И, как предположил Корис, в этом был некоторый смысл, учитывая, что бывали случаи — особенно в начале ледового сезона — когда, как предположил Теннир, не было ничего неслыханного в том, что один из ледовых буеров сталкивался с по-прежнему открытым потоком незамёрзшей озёрной воды. Или, если уж на то пошло, довольно внезапно обнаружить, что слой льда был немного тоньше, чем казался. Способность плавать в подобном случае, несомненно, была хорошей вещью.

Корис никогда не слышал о чём-то, что уроженец Старой Терры назвал бы «подводными крыльями», но во многих отношениях то, на что он смотрел, было бы их разумным аналогом. Выносные опоры «Шершня» выходили гораздо дальше за пределы его корпуса, потому что, в отличие от судна на подводных крыльях, они должны были скользить по поверхности льда, а не полагаться на гидродинамику для обеспечения устойчивости. Однако, помимо этого, принцип был почти таким же, и, взглянув на стройную, щегольскую грацию буера, он понял, что Халис Теннир был именно тем человеком, который подходил для капитана такого судна. В его случае, по крайней мере, Церковь аккуратно вставила круглый колышек в такое же круглое отверстие, и Корис поймал себя на том, что задаётся вопросом, насколько типичным для капитанов буеров озера Пэй был Теннир.

Гордость младшего священника за подчинённую ему единицу была очевидна, и явное восхищение графа — или, как минимум, благоговение — явно доставляло ему удовольствие. Жизнерадостность его команды при его виде также была очевидна, и они споро доставили Кориса, Сибланкета и их багаж на борт и разместили их там.

— Ветер, похоже, благоприятствует быстрому переходу, милорд, — сказал ему Теннир, когда они вдвоём стояли на палубе «Шершня», глядя на замёрзшую гавань. Несмотря на выпавший ночью снег, ветер очистил лёд, и Корис смог увидеть шрамы от проходов других ледяных буеров, ведущие через широкий тёмный слой льда и выходящие через отверстие в волнорезе Лейквью. Однако в данный момент в доках, казалось, дул очень слабый ветерок, и он приподнял бровь, глядя на младшего священника.

— О, я знаю, что здесь не очень ветрено, — ответил Теннир с ухмылкой. — Однако за волнорезом, как только мы выйдем с подветренной стороны Лейквью… Поверьте мне, милорд, там очень ветрено!

— Я вполне готов в это поверить, — ответил Корис. — Но как же нам добраться отсюда туда?

— С их любезной помощью, милорд. — Теннир махнул рукой, и когда Корис повернулся в указанном направлении, он увидел команду по меньшей мере из тридцати снежных ящериц, направляющихся к ним. — Они отбуксируют нас достаточно далеко, чтобы поймать ветер, — уверенно сказал Теннир. — Может показаться, что это займёт вечность, но как только мы это сделаем, я обещаю, вы подумаете, что мы летим.

Теперь, вспомнив обещание младшего священника, Корис решил, что Теннир был прав.

Граф отклонил предложение Теннира спуститься вниз, в убежище кают-компании «Шершня». Как он подумал, он увидел одобрение своего решения в глазах младшего священника, и Теннир доверил его заботам старого седого мореплавателя — или, как подумал Корис, это правильно было сказать «лёдоплавателя»? — с инструкциями найти графу безопасное место, откуда можно наблюдать за путешествием.

«Буксировка» из доков была далеко не таким трудоёмким делом, как можно было бы предположить по описанию Теннира. Возможно это было связано с тем, что Корис никогда раньше не сталкивался с ней, и потому у него не было накопленного запаса притупляющей удивление осведомлённости, который нужно было преодолеть. В отличие от Теннира и его команды, он смотрел на неё в первый раз и зачарованно наблюдал, как погонщики расставляли снежных ящериц на свои места. Было очевидно, что ящерицы делали это раньше множество раз. Они и их погонщики двигались с сочетанием плавного опыта и терпения, а тяжёлые цепи и стопорные штифты музыкально звенели на фоне бурлящей картины команд и понуканий, пока тяжёлые постромки прикреплялись к специальным буксирным кронштейнам на носу «Шершня». Учитывая сложность задачи, они справились с ней за удивительно короткое время, а затем — понукаемые гораздо более громкими криками — снежные ящерицы навалились на свои хомуты со своеобразным, хриплым, почти лающим свистом усилий, с которым Корис познакомился за последний месяц. Мгновение ледяной буер отказывался двигаться. Затем полозья оторвались ото льда, и он начал грациозно скользить вслед за напрягающимися снежными ящерицами.

Как только они привели буер в движение, он двигалась уже достаточно легко, и пока они постепенно удалялись от доков, Корис почувствовал первые ледяные пальцы освежающего бриза, который, как обещал Теннир, ждал их на озере. Им потребовалось больше трёх четвертей часа, чтобы уйти достаточно далеко, чтобы удовлетворить Теннира, но затем снежные ящерицы были отцеплены, старший погонщик весело помахал рукой, и команда буксировщиков направилась обратно в Лейквью.

Корис наблюдал за их уходом, но только до тех пор, пока отданные чётким голосом команды с тесных шканцев не отправили команду «Шершня» по своим местам поднимать паруса. Находившееся на расстоянии руки очарование этими приготовлениями отвлекло его внимание от удаляющихся снежных ящериц, и он стал смотреть, как поднимают латинский парус буера. В некотором смысле его знакомство с обычными кораблями только сделало этот процесс ещё более странным. Несмотря на то, что его мозг знал, что под ними, вероятно, сотни футов воды, он не мог избавиться от ощущения, что стоит на суше, и было что-то странно сказочное в том, чтобы наблюдать за моряками, снующими по палубе корабля, в то время как сверкающий, твёрдый как скала, лёд простирался далеко вперёд, насколько только мог видеть глаз.

Но даже если он и испытывал такие ощущения, то он явно был единственным на палубе «Шершня», кто их испытывал. Или, возможно, остальные просто были слишком заняты, чтобы беспокоиться о таких причудливых впечатлениях. И они определённо знали своё дело. Это стало ясно, как только был поднят парус. Парусина жаловалась, тяжело хлопая на сильном ветру, свистящем по палубам, и «Шершень» зашевелился под ногами, как будто ледяной буер задрожал от нетерпения. Затем на парусе были выбраны шкоты, рю был[6] сбалансирован, и судно начало движение.

Сначала медленно, со своеобразным скрежещущим и в то же время свистящим звуком от его полозьев. Движение под ногами было странным, оно отдавало вибрацией сквозь настил палубы с силой и… твёрдостью, которых Корис никогда не испытывал ни на одном плавающем по воде судне. Это был не совсем правильный способ описать то, что он чувствовал, но Корис не смог придумать лучшего, и протянув руку и коснувшись поручня, он почувствовал ту же вибрацию, передающуюся по всей ткани судна и мягко танцующую в его собственных костях.

Вначале буер набирал скорость очень медленно, но по мере того, как он постепенно удалялся от ветровой тени Лейквью, он постепенно начал ускоряться. На самом деле он делал это быстрее, чем любая галера или галеон, и Корис почувствовал, как его губы поджались от внезапного понимания. Он должен был подумать об этом раньше, понял он, когда Теннир впервые описал ему скорость «Шершня». На своих полозьях буер избегал огромного сопротивления воды, создаваемого погружённым корпусом обычного судна. Конечно, он ускорялся быстрее… и без этого самого сопротивления он должен был быть намного быстрее при любом заданном наборе условий ветра.

Потому что именно для этого он и был предназначен.

— Наслаждаетесь, милорд?

Халису Тенниру пришлось практически крикнуть в ухо Корису, чтобы его вопрос был услышан сквозь рёв скользящий полозьев. Корис не заметил его приближения — он был слишком занят, глядя вперёд, цепляясь за поручни, в то время как его глаза сверкали от восторга — но он быстро повернулся, чтобы встретиться взглядом с капитаном «Шершня».

— О, определённо, отче! — крикнул в ответ граф. — Боюсь, я не совсем поверил вам, когда вы сказали мне, какой он быстрый! Он, должно быть, делает…сколько? Миль сорок в час?

— Не при таком ветре, милорд. — Теннир покачал головой. — Он быстрый, но потребовался бы, по крайней мере, сильный шторм, чтобы двигать его так быстро! Думаю, мы сейчас делаем миль тридцать.

У Кориса не было другого выбора, кроме как поверить младшему священнику на слово. И, по его признанию, у него самого не было опыта в оценке таких больших скоростей.

— Я удивлён, что холод ощущается не так сильно, как кажется! — прокомментировал он, и Теннир улыбнулся.

— Мы идём по ветру, милорд. Это значительно снижает кажущуюся скорость ветра на палубе. Поверьте мне, если бы мы приводились к ветру, вы бы это почувствовали!

— Не сомневаюсь, я бы почувствовал. — Граф покачал головой. — И я поверю вам на слово относительно нашей скорости. Но я никогда не думал, что что-то может двигаться так быстро… особенно по такой твёрдой поверхности, как эта!

— Тут помогает, что лёд такой гладкий, как здесь, — ответил Теннир.

Он махнул одной рукой, указывая на лёд вокруг них, затем указал на ещё один флагшток, вертикально установленный на замёрзшей поверхности озера и поддерживающий флаги того или иного цвета, мимо которых «Шершень» проходил через равные промежутки времени с тех пор, как покинул Лейквью.

— Видите его? — спросил он, и граф кивнул. Этот конкретный флагшток мог похвастаться зелёным флагом, и Теннир ухмыльнулся. — Зелёный указывает на гладкий лёд впереди, милорд, — сказал он. — Но только дурак полностью доверяет флагам — вот почему мы держим хорошего вперёдсмотрящего. — Он мотнул головой в сторону явно замёрзшего человека, сидевшего в вороньем гнезде «Шершня». — Тем не менее, геодезические группы хорошо справляются с обновлением флагов. Мы должны увидеть жёлтые предупреждающие флаги задолго до того, как выйдем на лёд с торосами, а сами торосы будут помечены красным флагом. И флаги также служат нашими ориентирами — типа портовых буёв — во время движения через озеро.

— Как, во имя Лангхорна, они вообще устанавливают эти флаги? — Корис практически прокричал свой вопрос сквозь буйный рёв их полёта, и ухмылка Теннира стала ещё шире.

— Это на самом деле не слишком сложно, после того как лёд станет достаточно твёрдым, милорд! Они просто прорубают дыру, вставляют в неё флагшток, а затем дают дыре снова замёрзнуть!

— Но как они умудряются не дать флагштокам провалиться прямиком в воду?

— Он закреплён на полой опоре с крестовиной, — ответил Теннир, махая руками, и иллюстрируя то, что он говорил. — Опора железная, около трёх футов высотой, с двумя парами перекладин, расположенных под прямым углом примерно на половине её высоты. Прутья крестовины заметно длиннее ширины лунки, и они лежат поверх льда, удерживая опору в нужном положении, пока лунка снова не замёрзнет. Затем они просто вставляют флагшток в опору. Когда приблизится весна, они будут следить за каждой опорой, чтобы она не затонула, когда растает лёд, чтобы они могли их снять и снова использовать следующей зимой.

Корис понимающе кивнул, и они вдвоём несколько минут стояли бок о бок, наблюдая, как лёд пролетает мимо, пока «Шершень» рвался вперёд. Затем Теннир пошевелился.

— Предполагая, что моя оценки скорости точны — а я должен скромно признаться, что на самом деле я очень хорош в оценке такого рода вещей, милорд — мы всё ещё в добрых одиннадцати или двенадцати часах езды от Зиона, — сказал он. — Обычно я бы предположил, что даже дольше, но погода ясная, и сегодня вечером у нас будет полнолуние, так что нам не придётся так сильно снижать скорость, когда закончится день. Но хотя я рад, что вам здесь нравится, возможно, вы захотите подумать о том, чтобы спуститься вниз и выпить чего-нибудь горячего. Честно говоря, я бы очень хотел, чтобы вас доставили размороженным, и мы тоже придём пообедать через пару часов, собственно говоря.

— Говоря за себя, думаю, я предпочёл бы прибыть размороженным, — ответил Корис. — Но мне бы очень не хотелось пропустить что-нибудь из этого!

Он взмахнул обеими руками, указывая на солнечный свет, палубу вокруг них, мачту с туго натянутым парусом и сверкающую ледяную крошку, осыпающуюся с неуклонно скрежещущих полозьев, когда они пробивались сквозь яркое (хотя и несомненно, очень морозное) утро.

— Я знаю. И я не пытаюсь приказать вам, чтобы вы спустились вниз, милорд! — Теннир громко рассмеялся. — Честно говоря, я был бы немного лицемерен, если бы сделал это, учитывая, как мне нравится здесь, на палубе! Но вы, возможно, захотите подумать о будущем. И не забывай, что у вас впереди целый день, чтобы наслаждаться этим. Поверьте мне, если вы думаете, что то, что происходит сейчас — волнующе, то подождите, пока не увидите всё это при лунном свете!

.III.

Храм, Город Зион, Храмовые Земли

Бесшумные снежинки бились в окна высотой от пола до потолка, как заблудившиеся призраки. Яркое, мистическое освещение, которое всегда освещало внешнюю часть Храма, превращало кружащиеся хлопья в сверкающие драгоценные камни, пока ветер не подхватывал их и не нёс на встречу с окном. Ховерд Уилсинн наблюдал, как они превращаются из великолепных драгоценностей в пернатых призраков, и чувствовал холод, гораздо более глубокий, чем холод ночи за окнами, шепчущий, шепчущий в глубине его костей.

Он перевёл взгляд с кружащихся снежинок на роскошные апартаменты, отведённые его брату. У каждого викария в огромном, величественном комплексе Храма были личные апартаменты, но, как и следовало ожидать, апартаменты Сэмила Уилсинна не были особенно огромными. Они не были крошечными, но всё же были значительно скромнее, чем мог бы потребовать викарий с таким положением, как у Сэмила.

Кроме того, они были обставлены более аскетично и просто, без вызывающей роскоши, которой требовали другие викарии. Жаспер Клинтан, нынешний Великий Инквизитор, был тому примером. Ходили слухи (почти наверняка верные), что одни только произведения искусства в его покоях, вероятно, стоили общего годового дохода большинства баронств. Не говоря уже о том факте, что Клинтан потребовал и получил одни из вожделенных угловых апартаментов, с окнами, выходящими одновременно на восток и на север, что позволяло ему обозревать крыши, башни и здания Зиона через окна с одной стороны и великолепный купол, и колоннаду главного Храма с другой.

Ховерд предположил, что кто-нибудь мог бы утверждать — как, очевидно, и сделал Клинтан, — что такие апартаменты соответствовали должности человека, ответственного за надзор за состоянием души Матери-Церкви. Не раз он слышал, как Клинтан благочестиво декламировал о необходимости должным образом поддерживать авторитет и престиж Великого Инквизитора. О необходимости подчёркивать требуемую — всегда требуемую — степень власти этого должностного лица над всеми детьми Матери-Церкви, способами, которые могла бы распознать даже самая мирская душа. Достучаться до тех, кого слишком легко впечатлить атрибутами и силой этого мира, способами, которые даже они не могли игнорировать. Речь никогда не шла о его собственном прожорливом, жадном, развратном, властолюбивом личном образе жизни или желаниях. О, Лангхорн, нет!

Ховерд почувствовал, как его губы сжались, а в животе вскипела кислота, когда он сравнил избранную братом простоту апартаментов — отсутствие скульптур, нехватку бесценных ковров, отсутствие потрясающих живописных холстов, которые когда-либо создавали величайшие мастера Сэйфхолда — с апартаментами Клинтана. На стенах Сэмила висели картины, но это были портреты его первой и его нынешней жены, трёх сыновей, двух дочерей, зятя и первого внука. Мебель была удобной и, конечно, недешёвой, но всё же это была всего лишь мебель, выбранная потому, что она была удобной, а не для того, чтобы подчеркнуть важность её владельцев. А произведения искусства, украшавшие его книжные полки и столик для молитв, были скромными и сдержанными, почти все изящно выполненные, но большинство из них были созданы менее известными художниками, которых он решил поддержать своим покровительством, потому что что-то в этих произведениях тронуло его собственное сердце, его собственную душу и веру.

«Если бы только Сэмил победил на выборах, — с горечью подумал Ховерд. — Он был так близок. На самом деле, я всё ещё не уверен, что победил действительно Клинтан. В конце концов, за подсчёт голосов отвечал этот лизоблюд Рейно, и посмотрите-ка, где он оказался!»

«Конечно, если бы победил Сэмил, если бы он стал новым Великим Инквизитором вместо Клинтана, огромная пропасть между тем, как он обставил бы свои апартаменты в Храме, и тем, как то же самое сделал Клинтан, была бы наименьшей из проблем Матери-Церкви».

«Во-первых, этого проклятого раскола никогда бы не произошло. Сэмил никогда бы не согласился на небрежное предложение Клинтана полностью уничтожить целое королевство только потому, что оно его разозлило. Если уж на то пошло, Клинтан вообще был бы не в том положении, чтобы выдавать подобные предложения! Конечно, — мрачно признал Ховерд, — есть не меньшая вероятность, что если бы он победил, то к этому времени его бы уже убили. В конце концов, такое случилось далеко не с одним из наших предков. Так что, как минимум, мы были бы избавлены от этого».

Не то чтобы это в конце концов хоть что-то изменило.

Он глубоко вздохнул, и его суровый взгляд смягчился, когда он взглянул на своего брата. Они с Сэмилом всегда были близки, несмотря на почти десять лет разницы в возрасте. Он всегда восхищался Сэмилом, всегда знал, что Сэмилу суждено совершать великие дела для Бога и Матери-Церкви.

Он знал, что его мать была охвачена ужасом, когда Сэмил выбрал Шуляритов. Возможно, она и не была Уилсинн по рождению, но вряд ли была слепа к тому, как наследие семьи, в которую она вышла замуж, настроило так много её членов против церковной коррупции за последние три или четыре столетия. Она поняла, что побудило Сэмила вступить в Орден Шуляра, признала его горячее желание сделать что-то для борьбы со злом, которое, как он видел, собиралось вокруг Храма… и она помнила, что случилось с его прадедушкой чуть больше ста лет назад. Великий викариат Святого Эврихарда был самым коротким в истории, и, что бы ни говорили официальные источники, никто никогда не сомневался, что его «случайное падение» было прямым результатом его усилий по реформированию викариата. Как и великий викариат Великого Викария Тейрела, двоюродного дедушки Сэмила и Ховерда, которое было почти таким же коротким. Не было никаких слухов, указывающих на то, что смерть Тейрела была подстроена, но он уже был стар и болен, когда его возвели на Трон Лангхорна, и в нём не было той напористости и энергичности, которые характеризовали Эврихарда. Его коллеги-викарии, возможно, считали, что они могли бы просто подождать естественных причин, чтобы положить конец его усилиям по реформированию. Конечно, также всегда было возможно, что «естественные причины», которые в конце концов убили его, были немного простимулированы, несмотря на то, кто и что мог подумать.

«Ну что же, мама, — подумал теперь Ховерд. — Ты был права, когда беспокоилась. Я очень рад, что тебя с отцом не будет здесь, чтобы увидеть то, что случится. Я уверен, что вы всё равно узнаете, и в Писании говорится, что с точки зрения Бога всё имеет смысл. Я надеюсь, что это правда, потому что с того места, где я сижу прямо сейчас, в том, что скоро произойдёт, нет ни смысла, ни здравомыслия. И уж точно, как и с Шань-вэй, в этом нет и следа справедливости!»

— Как тебе вино? — спокойно спросил Сэмил, и Ховерд фыркнул.

— Думаю, что оно было превосходно. Святой Хиндрик, как я полагаю? 64-го года? — Сэмил безмятежно кивнул, а Ховерд снова фыркнул, на этот раз громче. — Ну, по крайней мере, это единственное, до чего Клинтан не доберётся своими свинячьими лапами!

— Это не совсем та причина, по которой я решил открыть его сегодня вечером, но мысль, которую стоит запомнить, я полагаю. — Сэмил согласился так безмятежно, что в глубине души Ховерду захотелось закричать на него в отчаянии. Эта безмятежность, эта полная, всегда обоснованная вера, были одной из тех вещей, которыми Ховерд всегда больше всего восхищался в своём брате. Однако в данный момент это действовало ему на нервы почти так же сильно, как и успокаивало. Но настоящая причина, по которой так было, как бы мало ему не хотелось понять настоящую причину, заключалась в том, что спокойствие Сэмила — его принятие Божьей воли — фактически заставляло Ховерда усомниться в своей собственной вере.

Он боролся с этим сомнением изо всех сил, но так и не смог полностью победить его. Несомненно, истинно справедливый Бог, Архангелы, действительно служившие Свету, никогда бы не покинули такого хорошего человека, как его брат, который стремился только служить Богу и любить ближних своих. Никогда не покинули бы его, и не предали в руки такого мерзкого, продажного, злого человека, как Жаспер Клинтан. В руки человека, готового уничтожить целое королевство. В руки человека, который был вооружён всеми ужасными наказаниями из Книги Шуляра… и не только был готов, но и страстно желал применить каждое из них к безвинным детям Божьим, чьё единственное преступление состояло в том, чтобы противостоять его собственному разложению.

Ховерд Уилсинн знал свои собственные слабости, свои собственные недостатки. Он не мог честно сказать, что считал какие-то из них настолько ужасным, чтобы оправдать судьбу, которую Клинтан уготовил ему, но всё же он был готов признать, что тоже стал жертвой греха честолюбия. Что, иногда, он позволял соблазнительной силе своего рождения и занимаемой должности побуждать его идти лёгким и кратчайшим путем, использовать Бога вместо того, чтобы использовать себя в служении Богу. Но он также знал, что Сэмил так не поступал. Что Сэмил действительно был духовным наследником святого Эврихарда, а не просто его потомком. О чём мог думать Бог, чтобы позволить человеку, который должен был быть Его защитником, человеку, который охотно принял бы собственную смерть, чтобы искупить Его Церковь, прийти к такому концу, как этот?

Это был не тот вопрос, который кто-либо, а тем более кто-то, одетый в оранжевое, должен был задавать Богу. И викарий Церкви Господа Ожидающего не должен был ругать Бога, обвинять Его в том, что Он оставил даже самого безупречного из Его слуг. Вот для чего нужна была вера. Помочь человеку принять то, чего он не мог понять.

Он хотел поговорить именно об этом. Выразить свои сомнения, свой гнев Сэмилу, как он часто делал раньше, зная, что его брат выслушает без осуждения, а затем произнесёт тихие слова утешения (или мягкие, строгие слова назидания), которые ему нужно было услышать. Но на этот раз никакие слова не могли угомонить вопросы, пылающие глубоко внутри Ховерда Уилсинна, точно так же, как никакие слова назидания не могли их прогнать. И на этот раз он не хотел — не мог — добавлять бремя собственных сомнений к тому грузу, который уже обрушился на его брата.

«По крайней мере, мы вывезли из Зиона столько младших членов Круга, сколько смогли до того, как по-настоящему пошёл снег, — напомнил он себе. — И по пути, я думаю, некоторые из этих викариев, должно быть, поняли, что делает Сэмил. Во всяком случае, я надеюсь, поняли некоторые из них. Что они смогли придумать планы, которые могли бы дать им хотя бы крошечную надежду на побег, когда за всеми нами придут Инквизиторы. По крайней мере, это единственная причина, которую я могу придумать, почему так много их семей „исчезли“».

Его взгляд вернулся к портретам семьи брата. Они тоже исчезли, хотя он не думал, что это устроил Сэмил. На самом деле, он был там, когда его брат получил письмо от своей жены Лисбет, в котором сообщалось, что она всё-таки приедет в Храм этой зимой… несмотря на его конкретные инструкции, чтобы она держалась подальше. Он видел, как обвисли лицевые мышцы Сэмила, несмотря на все его усилия скрыть свою реакцию, и он точно понял, почему его брат, сидящий перед ним, только что постарел на пять лет. Но затем, когда до Зиона им оставалось ещё три дня пути, Лисбет и дети однажды ночью исчезли.

На месте обнаружились следы борьбы, но никаких признаков того, с кем могла быть борьба, а Лисбет, двое её сыновей и дочь просто исчезли. Сначала Сэмил выглядел ещё старше и более… сломленным, чем раньше, но затем постепенно он понял, что, что бы там ни случилось, в конце концов, его семья не была тихо взята под стражу Инквизицией. Казалось, никто не имел ни малейшего представления о том, что с ними случилось, и были, по крайней мере, некоторые выражения сочувствия, но именно едва скрываемая ярость Жаспера Клинтана убедила Ховерда, что Инквизиция действительно не имела никакого отношения к «похищению» семьи Сэмила.

Безусловно, похищение семьи викария вызвало одну из самых интенсивных облав в истории Матери-Церкви, но при этом не было обнаружено ни единого признака преступников. В течение последующих пятидневок, Сэмил стойко держался, хотя день проходил за днём без требования выкупа, без угроз, вообще без единого слова. Ховерд был совершенно уверен, что Инквизиция по-прежнему наблюдает за его братом, как королевская виверна, ожидающая возможности напасть, надеясь на какой-то прорыв, какое-то общение, которое приведёт их к Лисбет. Однако по прошествии времени, даже агенты Клинтана, казалось, потеряли надежду на это.

И, вероятно, исчезновение Лисбет вдохновило некоторых других членов Круга позаботиться о своих собственных семьях. Ховерд надеялась, что эти меры были приняты вовремя и что они окажутся эффективными.

«И я надеюсь — молюсь — чтобы остальные поняли, почему мы не могли предупредить их напрямую».

По его собственному мнению, Ховерд сузил круг подозреваемых не более чем до полудюжины. Проблема заключалась в том, что он не знал, кто из этих полудюжины мог стать информатором, выдать их всех Клинтану, раскрыть существование — и членство — организации Реформистов. Если уж на то пошло, он мог и ошибаться. Предатель, возможно, не был одним из тех людей, в которых он был убеждён, что он должен им быть. И они не могли предупредить никого из членов Круга, не предупредив их всех… включая предателя.

Если бы они сделали это, Клинтан нанёс бы мгновенный, злобный и сильный удар, вместо того, чтобы ждать, пока, по его мнению, наступит идеальный момент. Ховерд был уверен, что он ждёт, чтобы насладиться сладким букетом своего грядущего триумфа над людьми, осмелившимися бросить вызов его власти.

И поэтому они ничего не сказали, использовав время, пока Клинтан выжидал, чтобы сделать то немногое, что они могли, чтобы смягчить удар, когда он наконец всё-таки набросится. Вытащив всех младших епископов и архиепископов, каких только можно, из Зиона, где они могли бы быть в безопасности. Предупредив свою сеть корреспондентов и агентов за пределами внутреннего круга, чтобы они тихо подготовили самые глубокие отнорки, которые только могли придумать.

«Хвала Господу, я так и не женился, — подумал Ховерд. — Может быть, это была ещё один сторона, в которой у меня было меньше веры, чем у Сэмила, потому что я никогда не был готов доверять Богу настолько, чтобы предоставить таких заложников кому-то вроде Клинтана».

— Я так понимаю, Корис прибыл сегодня вечером, — сказал он вслух, и Сэмил слабо улыбнулся в ответ на очевидную попытку своего младшего брата найти что-то «безопасное» для разговора.

— Да, как я слышал, — ответил он и покачал головой. — Должно быть, в это время года это было кошмарное путешествие.

— Я уверен, что оно таким и было, но я сомневаюсь, что эта мысль особенно беспокоила Клинтана или Трайнейра, — кисло сказал Ховерд. — Я полагаю, мы должны быть благодарны, что они не настояли на том, чтобы он потащил мальчика с собой!

— Я уверен, что они не видели в этом необходимости. — Сэмил пожал плечами. — Он всего лишь маленький мальчик, Ховерд. По крайней мере, в течение следующих нескольких лет Дейвин будет делать то, что ему говорят старшие, просто потому, что он привык это делать. Я полагаю, Клинтан считает, что у него есть достаточно времени, чтобы… впечатлить его реалиями своего положения, скажем так, прежде чем он станет достаточно взрослым, чтобы превратиться в упрямого молодого князя.

— Предполагая, что он и Трайнейр вообще позволят мальчику вырасти. — Тон Ховерда был резким и горьким, но в нём было меньше горечи, чем в его глазах.

— Предполагая это, да, — вынужден был уступить Сэмил. — Я молился об этом. Конечно, я был бы настроен более оптимистично, если бы это не казалось таким очевидным, что Бог решил позволить всему идти своим чередом.

Челюсти Ховерда снова сжались, когда он подавил очередной приступ гнева. Тем не менее, как неоднократно указывал Сэмил, Бог не дал бы человеку свободу воли, если бы не ожидал, что он ею воспользуется. А это означало, что те, кто решил творить зло, могли творить зло. Что автоматически подразумевало, что другие мужчины — и даже маленькие мальчики — могли и будут страдать от последствий этих злых действий. Без сомнения, всё это действительно было частью великого Божьего плана, но были времена — как сейчас — когда это казалось излишне тяжёлым для этих жертв.

— Ну, я надеюсь, что Корис такой же умный, как я всегда про него слышал, — сказал Ховерд, немного помолчав. — Этому мальчику — и его сестре — понадобится всё, что они смогут найти, если они хотят выжить.

На этот раз Сэмил только кивнул, и его глаза на мгновение смягчились от нежности. Он подумал, что это так похоже на его брата — беспокоиться о маленьком мальчике и девочке-подростке, которых он даже никогда не видел. Задиристая, оберегающая жилка, оставшаяся от Храмового Гвардейца, которая заставила его служить Богу сначала мечом, а только потом сердцем и разумом. Он был рад, что Ховерд уже знал, как сильно он его любит, так что никому из них не нужно было говорить об этом в это время, в этом месте.

— И на этой ноте, — сказал Ховерд, взглянув на часы на стене — часы, которые, как и все другие часы в Храме, всегда показывали идеальное, точно синхронизированное время — а затем поднялся со стула, — боюсь, мне пора идти. У меня есть пара дел, которые мне нужно сделать сегодня вечером.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Сэмил, и Ховерд снова фыркнул, на этот раз гораздо мягче.

— Ты можешь не поверить в это, Сэмил, но я сам застёгиваю свою рубашку и завязываю шнурки на своих ботинках уже много лет.

— Замечание принято. — Сэмил тихо хихикнул. — И я знаю, что ты это умеешь. Так что иди и займись своими делами. Поужинаем завтра вечером у тебя дома?

— Это свидание, — сказал Ховерд, затем кивнул своему брату и ушёл.

— Аааааааааппп… чхииииииии!

Чих, казалось, оторвал верхнюю часть головы викария Робейра Дачарна. Даже священные, всегда удобные помещения Храма, казалось, не могли победить обычную простуду. Это был третья простуда, которую Дачарн подхватил этой зимой, и она ощущалась хуже, чем любая из её предшественниц.

Он остановился достаточно надолго, чтобы достать носовой платок и высморкаться — воспользовавшись возможностью одновременно оправиться от чихания — затем продолжил свой путь по коридору. Он уже опаздывал на запланированную встречу, хотя время на самом деле не было таким уж критичным. В конце концов, он был Казначеем Церкви Господа Ожидающего.

Люди, которые ждали его, все отчитывались перед ним, и не могло возникнуть ситуации, когда бы они могли приступить к работе без него. И не то чтобы он действительно с нетерпением ждал этого совещания, если уж на то пошло. Казначейство теряло деньги с тех пор, как Королевство Черис отбило первоначальную атаку на него, и он не видел, чтобы эта ситуация могла улучшиться в ближайшее время. Особенно с учётом того удара, который понёс денежный поток Церкви. Мало того, что королевства Черис и Чизхольм, а также княжества Изумруд и Корисанд — не говоря уже о Великом Герцогстве Зебедайя — внезапно перестали платить десятину (которая в случае Черис была очень большой), но и неустанное уничтожение Черис торговли своих врагов нанесло серьёзный ущерб их экономике. И по мере того, как их экономика замедлялась, падала и их способность генерировать десятину. Согласно последним оценкам Дачарна, денежный поток от ежегодной десятины материковых королевств сократился где-то примерно на десять процентов… а общий объём десятины, включая те, которые должны были поступать с земель, которые сейчас восстали против Матери-Церкви, упал более чем на треть. К счастью, у Церкви было много других прибыльных источников дохода, но был предел тому, сколько слабины можно было выбрать из этих других источников. Впервые на памяти смертных Церковь Господа Ожидающего тратила деньги быстрее, чем получала, и подобные вещи не могли продолжаться вечно.

Что, к сожалению, оказалось трудно понять некоторым из его коллег.

Выражение его лица омрачилось, когда он подумал об этих других коллегах. Ни Трайнейр, ни Клинтан не упоминали ему, что сегодня утром они намеревались «поговорить» с графом Корисом. Он был вполне уверен, что у него есть источники, о которых ни один из этих двоих не подозревал, но он не собирался рисковать, раскрывая существование этих источников, бросая вызов своим «коллегам» в том, о чём он ничего не должен был знать. Он сомневался, что кто-либо из них был бы готов сделать из этого проблему, если бы он внезапно появился на их «разговоре», но он был совершенно уверен, что они намеренно рассчитали время так, чтобы оно просто совпало с уже запланированным им собранием Казначейства. Оба они, каждый по своим причинам, сочли бы присутствие Дачарна для обсуждения, о котором шла речь, решительно нежелательным.

И это, к сожалению, чётко подчеркнуло различия между ним и ними… и опасности, витающие вокруг него из-за этих различий.

Он приостановился, глядя в окна, которые занимали целиком одну из сторон коридора. Снегопад прекратился вскоре после рассвета, и яркий солнечный свет искрился и отражался от новых, более глубоких белых нетронутых следами покровов, которые покрывали территорию вокруг Храма. Однако мистический, небьющийся, идеально изолированный кристалл окон приглушал снежный блеск, а первозданная чистота ледяной перспективы заставляла его остро ощутить тёплый воздух, мягко движущийся вокруг него.

И заставила его так же подумать обо всех людях за пределами Храма, особенно о многочисленных Зионских бедняках, которым было совсем далеко не так тепло и уютно в это морозное утро. Это была ещё одна мысль, которой он не был готов поделиться со своими давними коллегами по «Группе Четырёх». Не потому, что они ещё не понимали, что это могло прийти ему в голову, а потому, что это не принесло бы никакой пользы и могло принести довольно много вреда.

Замсин Трайнейр просто посмотрел бы на него с некоторым нетерпеливым непониманием. Если бы Канцлер Церкви Господа Ожидающего вообще когда-либо подумал о бедняках Зиона, то, несомненно, должен был бы вспомнить отрывок из «Книги Лангхорна», в котором Архангел предупреждал, что бедные всегда будут с собою[7]. Если этого было достаточно для Лангхорна, то и для Трайнейра этого было достаточно.

Аллайн Мейгвайр, с другой стороны, вероятно, даже не заметил бы, что Дачарн о них упомянул. Особенно в эти дни все мысли и усилия Капитан-Генерала Церкви были полностью сосредоточены на создании флота, необходимого для того, чтобы сокрушить самонадеянную Черисийскую Империю раз и навсегда. Тот факт, что он начал строить неподходящий флот, и что Казначейство Дачарна выделило ошеломляющую сумму на оплату сотен галер, которые были фактически бесполезны, несомненно, придавал определённый акцент его концентрации. Конечно, изначально Мейгвайр никогда не был отягощён интеллектом. Сосредоточение всего того скудного запаса, которым он обладал, не должно было потребовать таких больших усилий. Он должен был хотя бы немного подумать о мужчинах, женщинах и детях — особенно о детях — за которых должен был отвечать каждый викарий.

А ещё был Клинтан. Великий Инквизитор. Единственный член «Группы Четырёх», который не отнёсся бы к заботам Дачарна о бедняках ни с непониманием, ни с безразличием. Дачарну иногда хотелось, чтобы он сам почувствовал себя призванным в Орден Бе́дард, вместо Ордена Чихиро. Он был почти уверен, что любой бедардист, который не боялся Великого Инквизитора, без колебаний поставил бы ему диагноз параноика, причём такого, чья паранойя становилась всё глубже. Конечно, найти такого бедардиста, который был бы достаточно безумен, чтобы не бояться Клинтана, вероятно, было бы невыполнимой задачей. Тем не менее, Дачарну хотелось бы иметь что-то помимо своего собственного непрофессионального мнения — по крайней мере, в том, что касалось вопросов разума — чтобы двигаться дальше.

Не то чтобы это имело большое значение. Ему не нужен был официальный диагноз, чтобы понять, что Клинтан воспринял бы любое замечание о требовании Священного Писания заботиться о бедных и наименее удачливых из детей Божьих, как критику послужного списка Церкви ради критики. И на самом деле, он был бы совершенно прав, если бы так поступил, признался себе Дачарн. Но в данный конкретный момент, когда Жаспер Клинтан разделил весь мир всего на три категории — тех, кто был его союзниками, тех, кто имел хотя бы мимолетную ценность в качестве инструментов, и тех, кто должен быть уничтожен без пощады — предполагать, что какой-либо аспект управления Церковью может быть сочтён имеющим недостатки, было опасно.

Дачарн обнаружил, что бывали моменты, когда его это действительно не волновало. Когда его гнев, возмущение и боль, вызванные признанием его вновь обретённой верой собственной кровавой вины, фактически заставили его искать конфронтации с Клинтаном. Когда он признавался себе, что почти жаждет гибели, даже мученичества, со всеми вытекающими последствиями, как своего рода искупления за свою собственную жизнь. За его собственное благосклонное отношение к разложению викариата. Его собственное пожизненное стремление извлечь выгоду из этого разложения. За то, что он стоял там и не просто принял предложение Клинтана полностью уничтожить Королевство Черис, но фактически безропотно согласился с ним. Помог его устроить.

Дачарн заставил себя продолжить свой путь к ожидающим его подчинённым, но его глаза были такими же мрачными, как снег за окнами коридора, когда он в очередной раз признал свою вину перед самим собой. Он не стал бы притворяться, что не был бы в ужасе от того, что сделал бы с ним Клинтан, если бы дело дошло до открытой конфронтации. Что он не знал точно, какой жестокий урок Клинтан преподаст любому члену «Группы Четырёх», кто покажется ему отвернувшимся от него. И всё же не этот страх заставил его прикусить язык и сдержать своё яростное осуждение мерзости Клинтана за стиснутыми зубами. Нет, его заставлял молчать совсем другой страх: страх, что если он позволит слишком легко уничтожить себя, то совершит ещё более тяжкий грех — умрёт, даже не попытавшись исправить ужасный ущерб, который он помог нанести миру самого Господа.

«Хотя я пока не придумал, как всё это исправить, — уныло признался он. — Может быть, это часть моего покаяния? Является ли это частью моего наказания — быть вынужденным наблюдать, как всё становится всё хуже и хуже, не видя никакого способа снова сделать это лучше? Но в Писании говорится, что Бог всегда найдёт способ, независимо от того, сможет человек или нет. Так что, может быть, Он действительно хочет, чтобы я перестал так стараться, перестал быть таким высокомерным, чтобы думать, что я могу каким-то образом исправить катастрофу мирового масштаба. Может быть, Он хочет, чтобы я наконец смирился с тем, что мне нужно позволить Ему показать мне, что делать, а потом…»

Мысли Робейра Дачарна внезапно оборвались, так как он на полном ходу врезался в стену, которую кто-то неосмотрительно оставил точно в центре коридора.

Во всяком случае, так оно было на ощупь, хотя внезапное «Ух!» стены наводило на мысль, что на самом деле это могло быть не такое прочное гранитное препятствие, каким оно казалось.

Он отшатнулся назад, чуть не упав. На самом деле, он бы упал, если бы чьи-то руки не схватили его за плечи и не удержали в вертикальном положении. Он покачал головой, в заложенных холодом ушах зазвенело, а его глаза распахнулись, когда они сфокусировались на лице человека, с которым он столкнулся.

Дачарн не был низкорослым, но и великаном он тоже не был. На самом деле, он всегда был худощав, и последние двадцать или тридцать лет вёл решительно сидячий образ жизни. Человек, с которым он только что столкнулся, был на полголовы выше его, широкоплечим и крепко сложенным, и он, очевидно, провёл последние несколько лет своей жизни, тренируясь, поддерживая физическую выносливость, которой он наслаждался, будучи старшим офицером Храмовой Гвардии. Он весил больше Дачарна, должно быть, на добрых сорок или пятьдесят фунтов, и очень мало из этого перевеса в весе состояло из жира.

И ещё его случайно звали Ховерд Уилсинн.

Дачарн обнаружил, что временно парализован, глядя в серые глаза Уилсинна. Они были жёсткими, эти глаза, с отшлифованной, похожей на кварц целеустремлённостью. Глазами человека, который, в отличие от Робейра Дачарна, никогда не шёл на компромисс с разложением Храма. Человека, у которого были все причины бояться Жаспера Клинтана… и совсем не было причин бояться Бога.

— Ты должен быть немного осторожнее, Робейр, — сказал Уилсинн, полностью ставя его на ноги, прежде чем отпустить руки Дачарна. Он почти нежно похлопал маленького человечка, словно хотел убедиться, что тот ничего не повредил, и его улыбка была тонкой. — Ты можешь что-нибудь себе повредить, сталкиваясь с людьми, вроде меня. Жизнь слишком коротка, чтобы так рисковать, тебе не кажется?

Уилсинн слегка вопросительно наклонил голову, и Дачарн почувствовал, как кровь в его венах застыла. Было что-то такое в тоне Уилсинна, что-то в блеске его жёстких глаз.

«Он знает, — подумал Дачарн. — Он знает, что я предупреждал его брата. И, Господи помоги мне, он знает, что Клинтан собирается убить их обоих. И что у меня не хватает смелости попытаться остановить его».

Казначей Церкви почувствовал, что его рот открылся, не имея ни малейшего представления о том, что из этого выйдет, но затем Уилсинн покачал головой. Это был быстрый жест, который сходу остановил то, что Дачарн, возможно, собирался сказать.

— Конечно, это так, — сказал обречённый человек. — Слишком коротка, я имею в виду. Есть слишком много вещей, которые нам всем нужно сделать, чтобы просто тратить время на их выполнение. Разве в Писании не сказано, что Бог определяет путь, по которому должен идти каждый человек?

— Да, — услышал Дачарн свой собственный голос. — Да, сказано.

— Ну, тогда не думаю, что Он покончит с кем-либо из нас, пока мы сами не покончим с этим. Так что будь осторожнее. — Он действительно слабо улыбнулся, помахав указательным пальцем перед носом Дачарна. — Смотри, куда идёшь, иначе у тебя не будет времени сделать всё, что задумал для тебя Бог.

Дачарну потребовалась каждая капля самообладания, чтобы сдержать то, что он хотел сказать. Он посмотрел в эти серые глаза, и вообще подавил в себе желание говорить, когда понял, что на самом деле смотрит на него из них. Уилсинн только снова улыбнулся ему, на этот раз мягко, и ещё раз похлопал его по плечу, затем повернулся и ушёл.

— Граф Корис, Ваше Святейшество, — сказал старший священник, с поклоном пропуская Филипа Азгуда в маленькую приёмную.

Как отметил про себя Корис, это был не очень глубокий поклон. С другой стороны, старший священник был назначен в канцелярию Канцлера. Он, вероятно, видел герцогов дюжинами и графов десятками, и одному Богу известно, со сколькими стаями простых баронов он мог сталкиваться каждый год. Не говоря уже о том, что большинство герцогов и графов, которые пересекали его путь, не были обездоленными изгнанниками, живущими на чью-то благотворительность.

— Как я и вижу, — ответил голос. — Входите, милорд.

Корис повиновался зову и оказался лицом к лицу с высоким худощавым мужчиной с угловатым лицом, коротко подстриженной бородой и глубокими умными глазами. На нём была оранжевая сутана викария, и он вполне соответствовал описанию викария Замсина Трайнейра.

Трайнейр протянул руку, и Корис наклонился, чтобы поцеловать сапфировое кольцо, а затем выпрямился.

— Ваше Святейшество, — приветствовал он.

— Мы ценим оперативность, с которой вы откликнулись на наш зов, милорд, особенно в это время года, — сказал Трайнейр. Его улыбка совершенно не отразилась в глазах. — Ох, если бы все сыновья Матери-Церкви так хорошо помнили о своём долге перед ней.

— Я не буду притворяться, что это было лёгким путешествием, Ваше Святейшество. — Корис позволил себе слегка кривоватую улыбку. — Но в детстве меня всегда учили, что когда Мать-Церковь зовёт, её сыновья отвечают на зов. И, кроме того, это было интересно, особенно путешествие по озеру Пэй, не говоря уже о том, что возможность наконец посетить Храм — это дополнительное благословение.

— Хорошо.

Это единственное небрежное слово прозвучало не от Трайнейра, а от более низкого, дородного, седовласого викария с тяжёлой челюстью, который не потрудился встать, когда вошёл Корис. Граф подумал, что нет никаких сомнений в его личности, хотя он был просто немного удивлён, осознав, что Жаспер Клинтан так полностью соответствовал описаниям, которые он получил. Вплоть до пятен, оставленных пролитой едой на его сутане.

«Должно быть правило, согласно которому настоящим злодеям не разрешается выглядеть как типичные злодеи», — подумал Корис и почувствовал, как по его телу пробежала лёгкая дрожь, когда он понял, как только что позволил себе описать Клинтана. На самом деле это не было неожиданностью; в конце концов, он двигался в этом направлении уже много лет. И всё же было странное чувство привязанности к этому моменту, как будто он пересёк какой-то невозвратный мост, даже если он был единственным, кто это понял.

«И тебе, чёрт возьми, лучше убедиться, что ты останешься единственным, кто знает, что ты сделал, Филип!» — напомнил он себе.

Судя по выражению лица Клинтана, ему было совершенно всё равно, что в данный момент происходит в голове у Кориса. И при этом он, похоже, не испытывал искушения выказать хоть какую-то любезность посетителю. Там, где глаза Трайнейра сохраняли холодное бесстрастие шахматного гроссмейстера, глаза Клинтана светились пылом фанатика. Пылом, который подтвердил давнее мнение Кориса о том, что Клинтан был, безусловно, более опасным из них двоих.

— Пожалуйста, садитесь, милорд, — пригласил Трайнейр, указывая на единственный стул со стороны Кориса за совещательным столом.

Это было самой простое кресло, которое Корис когда-либо видел в Храме — с прямой спинкой, совершенно без обивки, утилитарный предмет мебели. Оно, конечно, было далеко от похожих на троны кресел, в которых расположились Трайнейр и Клинтан, но когда он уселся в него, то чуть не вскочил на ноги от удивления, когда то, что казалось простой деревянной поверхностью, казалось, сдвинулось под ним. Она двигалась — текла — и он не мог удержаться от того, чтобы его глаза не расширились, когда кресло идеально подстроилось под конфигурации его тела.

Он поднял глаза и увидел, что Трайнейр задумчиво смотрит на него, и заставил себя улыбнуться Канцлеру. Это было выражение, в котором смешалось признание удивления с изрядной долей мальчишеского удовольствия, и Трайнейр позволил себе небольшой смешок хозяина, который успешно удивил гостя.

Как отметил про себя Корис, Клинтан — вероятно, предсказуемо — казалось, совершенно не обратил внимания на этот маленький момент.

«Лучше не предполагать ничего подобного, Филип, — сказал он себе. — Я бы ни капельки не удивился, если бы Клинтан уже давно понял, насколько полезным может быть, когда потенциальные противники недооценивают чью-то наблюдательность. Единственная вещь в мире, более опасная, чем дурак, особенно когда дело доходит до „большой игры“ — это умный человек, которого вы считаете глупым. Нарман, безусловно, должен был многому тебя научить!»

— Что ж, — оживлённо начал Трайнейр через мгновение, — теперь, когда вы здесь, милорд, я полагаю, нам следует сразу перейти к делу. Как вы знаете, я, как Канцлер Матери-Церкви, и действуя по особым указаниям Великого Викария Эрика, официально признал юного князя Дейвина законным правителем Корисанда. Учитывая его нежные годы, нам показалось ненужным везти его через столь длинный путь в Храм, дабы обсудить с ним его будущее. Вы, с другой стороны, являетесь его законным опекуном. Поскольку мы не признаём — и никогда не признаем — эту пародию на «Регентский Совет», которую Кайлеб и Шарлиен навязали Богу, мы также считаем вас самым близким к тому, кого можно назвать настоящим регентом, который есть у Дейвина в настоящее время.

Он сделал паузу, как бы приглашая прокомментировать сказанное, но Корис не собирался попадаться в эту конкретную ловушку. Вместо этого он ограничился медленным понимающим кивком и внимательным выражением лица.

— В свете сложившихся обстоятельств, — продолжил Канцлер несколько секунд спустя, — мы считаем необходимым… юридически закрепить положение Дейвина. Хотя на данный момент он, по-видимому, находится в достаточной безопасности под защитой короля Жамиса, особенно учитывая тот факт, что Дельфирак уже воюет с отступниками, есть определённые аспекты в его ситуации, которые, по нашему мнению, требуют официального разъяснения.

Он снова сделал паузу, и на этот раз было очевидно, что он намеревается молчать до тех пор, пока Корис не ответит.

— Официального разъяснения, Ваше Святейшество? — послушно повторил граф. — Могу я спросить, какого рода разъяснения?

— О, перестаньте, милорд! — Клинтан вступил в дискуссию, махнув рукой в пренебрежительном жесте. — Вы были начальником разведки князя Гектора. Вы знаете, как ведётся игра, как никто другой!

— Ваше Святейшество, — ответил Корис, подбирая слова более тщательно, чем когда-либо в своей жизни, — вы правы. Я был начальником разведки князя Гектора. Но, если вы простите меня за то, что я так говорю, моя точка зрения, как человека из одного княжества, расположенного так далеко от Храма, не может совпадать с вашей точкой зрения, как людей находящихся здесь, в центре всех забот Матери-Церкви и в центре всех источников информации, которыми обладает Мать-Церковь. Я признаю, что потратил много времени, пытаясь проанализировать имеющуюся у меня информацию, пытаясь предугадать, зачем именно вы и Канцлер вызвали меня сюда и что хотите объяснить. Однако я не настолько глуп, чтобы хоть на мгновение предположить, что у меня достаточно информации, чтобы сделать какие-либо действительно обоснованные выводы. Я могу вспомнить несколько аспектов нынешнего положения князя Дейвина, которые могут потребовать «разъяснения», но без лучшего понимания того, как именно князь Дейвин — и я, конечно, — может наилучшим образом послужить Матери-Церкви, я действительно не знаю, о чём вы и викарий Замсин, возможно, захотите сказать.

Когда Клинтан заговорил, в глазах Трайнейра мелькнуло что-то, что могло бы быть раздражением. Затем Канцлер откинулся на спинку своего кресла, сложив руки на столе перед собой, с задумчивым выражением лица. Клинтан, с другой стороны, одарил Кориса странно торжествующей улыбкой, как будто ответив, граф прошёл какое-то испытание.

— Мы, естественно, испытываем облегчение, узнав, что вы думали о том, как лучше всего Дейвин — и вы сами — можете служить Матери-Церкви, — сказал Великий Инквизитор, и акцент на «вы» был таким же безошибочным, как и блеск в его глазах. — Я уверен, что мы сможем так же полностью полагаться на ваш интеллект и усердие, как когда-либо полагался князь Гектор.

«И, чёрт возьми, лучше бы у нас была такая возможность, а, Ваше Святейшество? Так, да?» — язвительно подумал Корис. Каким бы умным Клинтан ни был на самом деле, он был опасно прозрачен, по крайней мере, в некоторых отношениях. Конечно, когда человек контролировал все рычаги власти, которые сходились в кабинете Великого Инквизитора, он, вероятно, мог позволить себе определённую степень прозрачности, по крайней мере, когда это соответствовало его собственным целям, чтобы перейти прямо к делу.

— Я, безусловно, сделаю всё возможное, чтобы оправдать ваше доверие, Ваше Святейшество, — сказал он вслух.

— Тогда, я надеюсь, вы поймёте, что то, что я собираюсь сказать, не является недостатком доверия к вам лично, милорд, — сказал Трайнейр. Корис оглянулся на него, и канцлер слегка пожал плечами. — В сложившихся обстоятельствах Великий Викарий считает, что лучше всего официально передать полномочия регента князя Дейвина викариату, а не какому-либо светскому дворянину. Его отец принял мученическую смерть от поборников отступничества и нечестивой ереси. Великий Викарий считает, что Мать-Церковь обязана открыто — и недвусмысленно — распространить свою защиту на наследника князя Гектора.

— Конечно, Ваше Святейшество, — ответил Корис.

Он был уверен, что Трайнейр — безошибочно — предположит, что он поймёт, что история с Великим Викарием Эриком является чистой выдумкой. Трайнейр вручную выбрал нынешнего Великого Викария из короткого списка подходящих марионеток много лет назад, и если Эрик когда-либо лелеял хоть одну независимую мысль с тех пор, как занял трон Великого Викария, эта мысль, несомненно, давно умерла от одиночества.

— Во многих отношениях, — продолжил Трайнейр, — это изменение будет представлять собой не более чем формальность. Как я уже говорил ранее, в настоящее время нет необходимости ещё больше дестабилизировать жизнь молодого Дейвина. Лучше оставить его там, где он есть, под присмотром кого-то, кому он доверяет и знает, что он заботится о его интересах.

«Особенно если тот, кому он доверяет, заботится об интересах Церкви — или, по крайней мере, об интересах „Группы Четырёх“ — вместо его интересов», — подумал Корис.

— И, говоря начистоту, милорд, — сказал Клинтан, — мы придерживаемся мнения, что не делу совсем не повредит, если за ним присмотрит человек с вашим особым набором навыков и опыта. — Корис посмотрел на него, и Великий Инквизитор пожал своими мускулистыми плечами. — В конце концов, Кайлеб уже убил отца мальчика. Никто не знает, когда кто-нибудь вроде него — или этой сучки Шарлиен — может решить, что пришло время провести полную зачистку всего Дома Дайкин. Я понимаю, что они сталкиваются со значительными народными волнениями в Корисанде. Они могли бы просто прийти к выводу, что было бы хорошей идеей убрать молодого Дейвина, как потенциальную точку фокуса для наиболее беспокойных элементов населения Княжества.

— Я понимаю, Ваше Святейшество. — Корис молился, чтобы холодок, который только что пробежал по его позвоночнику, не был замечен ни одним из викариев. — Конечно, я обсудил безопасность князя Дейвина с королём Жамисом, прежде чем покинуть Талкиру. Как вы сказали, я не думаю, что мы могли бы быть слишком осторожны, когда речь идёт о его безопасности. Уверяю вас, что как только я вернусь в Дельфирак, я буду осуществлять личный надзор за его мерами безопасности.

— Хорошо! — Клинтан широко улыбнулся. — Я уверен, что наше решение положиться на вас и ваши суждения окажется верным, милорд.

— Так же, как и я, — поддержал его Трайнейр. — Тем временем, однако, нам нужно обсудить ещё несколько вопросов, — продолжил Канцлер. — Я уверен, что нам потребуется несколько сеансов, чтобы охватить их все, и вы, конечно же, останетесь почётным гостем Храма, пока мы их не обсудим. На данный момент, однако, что мы действительно хотели бы сделать, так это немного пораскинуть мозгами. Конечно, у нас было много сообщений о ситуации в Корисанде и отношении жителей Корисанда, но вы сами корисандиец. И тот, кто был в очень выгодном положении, чтобы увидеть последствия вторжения Кайлеба с точки зрения Корисанда. Без сомнения, с момента вашего отъезда из Княжества произошло много изменений, но вы по-прежнему представляете собой бесценный ресурс с нашей точки зрения. Есть много моментов, по которым мы были бы очень признательны услышать всё, что вы можете нам рассказать. Например, кто из дворян князя Гектора — конечно, я имел сейчас в виду князя Дейвина — как вы думаете, с наибольшей вероятностью организовал бы эффективное сопротивление черисийской оккупации?

«Что ж, я вижу, это займёт некоторое время, — сухо подумал Корис. — Тем не менее, лучше быть осторожным в том, как мы действуем, особенно когда мы не знаем, сколько информации у них уже есть».

— Это сложный вопрос, Ваше Святейшество, — начал он. — Я могу вспомнить по крайней мере дюжину ближайших союзников князя Гектора среди Корисандийских лордов, которые почти наверняка думают в этом направлении. Не имея лучшего ощущения, чем у меня есть сейчас — пожалуйста, помните, что я путешествовал почти четыре месяца, что помешало мне подготовить хоть сколь-либо пристойную сеть — я бы сказал, однако, что те, кто находятся дальше от Менчира, находятся в лучшем положении, чтобы действовать в соответствии с такими мыслями.

— Имея это в виду, я был бы склонен думать, что граф Штормовой Крепости и граф Скалистого Холма, вероятно, уже начали предпринимать шаги именно в этом направлении. Ни один из них не будет чувствовать себя особенно хорошо по отношению к Кайлебу и Шарлиен, и оба расположены далеко на севере, вне лёгкой досягаемости из столицы.

— Возвращаясь обратно к югу, и западу, — продолжил он, — я не был бы ужасно удивлён, обнаружив, что герцог Чёрной Воды — это был бы сэр Адулфо, новый граф — движется в том же направлении. Если уж на то пошло, герцог Баркейр, вероятно, склонен к тому же, и…

— Итак, мастер Сибланкет. Я вижу, вы снова превосходно справились со своим заданием.

— Я, безусловно, старался сделать это, Ваше Высокопреосвященство.

Робейр Сибланкет склонился над рукой архиепископа Уиллима Рейно, поцеловав предложенное ему кольцо, а затем выпрямился. Выражение его лица было вежливо внимательным, он ждал, когда Рейно начнёт задавать вопросы, и архиепископ совсем легко улыбнулся.

Рейно был невысоким, темноволосым и стройным. Как всегда, на нём была простая тёмно-пурпурная монашеская ряса Ордена Шуляра. Но так же эта ряса была украшена увенчанным пламенем мечом Генерал-Адъютанта Шуляритов, что делало его заместителем викария Жаспера Клинтана и действительно очень опасным человеком. Его всегда немного забавляло то, как различные агенты Инквизиции реагировали на него. Более того, за эти годы он понял, что такие реакции являются ценным критерием для оценки способностей агента. Вот взять, к примеру, Сибланкета. Никто из тех, кто поднялся так высоко на службе Инквизиции, как он, не был бы настолько глуп, чтобы относиться к генерал-адъютанту легкомысленно, и он не мог не знать о потенциальных последствиях его разочарования, но глаза корисандийца спокойно встретились с глазами Рейно, а его самообладание казалось искренним.

«Быть может, он действительно так спокоен, как выглядит, — подумал архиепископ. — А может быть, и нет. Хотел бы я знать, о чём он думает? Если он действительно так комфортно себя чувствует, встречаясь со мной для личного собеседования в самый первый раз, он может оказаться глупее, чем я ожидал. Ни у кого совесть не настолько чиста, чтобы при таких обстоятельствах не испытывать хотя бы небольшого беспокойства. С другой стороны, если он способен выглядеть так спокойно в таких обстоятельствах, то его способность притворяться даже больше, чем указано в его досье. И в этом случае, я уверен, что смогу найти выгодную работу для агента такого уровня в другом месте, как только ему больше не нужно будет присматривать за Корисом».

— Я читал ваши отчёты, — продолжил Рейно вслух. — И должен сказать, что по сравнению с некоторыми отчётами, которые попадают на мой стол, ваши были чёткими, краткими и всеобъемлющими. И грамматика на самом деле была правильной!

Его загадочная улыбка не коснулась глаз, и Сибланкет сумел сдержать неуместное искушение рассмеяться.

— Из этих отчётов, — продолжил Рейно, — становится ясно, что граф Корис осведомлён о политических реалиях положения князя Дейвина, а также… достаточно прагматичен, скажем так, чтобы осознавать, как эти реалии могут повлиять на его собственное будущее. В то же время он, кажется, даже более компетентен, чем я ожидал. Полагаю, мне действительно не следует слишком сильно удивляться этому, учитывая, как долго он занимал свой пост при князе Гекторе. Однако у меня есть несколько конкретных вопросов, на которые я хотел бы получить ответы, а за эти годы я обнаружил, что даже самые лучшие письменные отчёты иногда бывают… неполными.

Сибланкет слегка пошевелился, и Рейно поднял правую руку в мягком, трепетном жесте.

— Я не предполагаю, что что-то было намеренно опущено, мастер Сибланкет. Конечно, я видел, как такое иногда случалось, — он снова тонко улыбнулся, — но на самом деле я имел в виду, что письменные отчёты не заменяют устных, во время которых можно задавать вопросы, а отдельные моменты могут быть раскрыты более полно, и я могу быть уверен, что я действительно понял, что вы хотел сказать в первый раз.

Он сделал паузу, слегка склонив голову набок, с выражением ожидания на лице, и Сибланкет кивнул.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, Ваше Высокопреосвященство. И, конечно, если у вас есть какие-либо вопросы или есть какие-либо моменты, которые вы хотели бы обсудить более подробно, я к вашим услугам. Однако я хотел бы отметить, что граф будет ожидать найти меня в своих покоях, когда вернётся после беседы с викарием Замсином и викарием Жаспером.

— Отличное замечание, которое следует иметь в виду, — согласился Рейно. — С другой стороны, Канцлер и Великий Инквизитор будут довольно долго ковыряться во внутренней политике Корисанда. Я предполагаю, что процесс займёт по меньшей мере часа два или три, и, честно говоря, мастер Сибланкет, как бы это ни было важно во многих отношениях, боюсь, у меня нет двух или трёх часов, чтобы посвятить их этому сегодня утром.

— Конечно, Ваше Высокопреосвященство, — пробормотал Сибланкет с лёгким поклоном.

Рейно кивнул, довольный тем, что корисандиец понял суть. Никогда не помешает поощрять краткость и лаконичность в отчёте агента.

— В таком случае, мастер Сибланкет, давайте-ка мы начнём. — Рейно устроился в удобном кресле за своим столом, не предложив Сибланкету сесть. Он откинулся назад, положил локти на подлокотники кресла и скрестил пальцы на груди. — Во-первых, — сказал он, — ваши отчёты показывают, что князь Дейвин, похоже, безоговорочно доверяет Корису. Не могли бы вы вкратце объяснить, почему вы так думаете?

— Ваше Высокопреосвященство, князь на данный момент очень маленький мальчик, — без колебаний ответил Сибланкет. — Он знает, что его отец мёртв и что его собственная жизнь была бы в опасности, если бы черисийские убийцы смогли добраться до него.

Взгляд агента снова встретились с взглядом Рейно, и уважение архиепископа к этому человеку поднялось ещё на одну ступеньку. Очевидно, у Сибланкета были свои подозрения относительно того, кто на самом деле стоял за убийством Гектора. Столь же очевидно было, что он не собирался когда-либо высказывать эти подозрения вслух. Но в то же время он был достаточно умён, чтобы понять, что Рейно действительно хотел выяснить.

— При таких обстоятельствах и учитывая тот факт, что он знает графа всю свою жизнь — не говоря уже о том факте, что он знает, что его отец специально назначил графа его законным опекуном — неудивительно, что Дейвин должен доверять этому человеку. И, честно говоря, граф сделал всё, что мог, чтобы укрепить это доверие. — Сибланкет чуть заметно улыбнулся. — Он был начальником разведки князя Гектора в течение многих лет, Ваше Высокопреосвященство. Убедить маленького мальчика считать его своим лучшим другом, а также своим защитником — это детская игра после чего-то подобного.

— Значит, по вашему мнению, Корис намеренно поощряет зависимость мальчика от него?

— На самом деле я бы не стал выражаться именно так, Ваше Высокопреосвященство. — Сибланкет слегка поджал губы, задумчиво прищурив глаза, подыскивая именно те слова, которые хотел произнести.

— Он не должен поощрять зависимость князя от него, — продолжил агент через мгновение. — Всем уже ясно, включая Дейвина и принцессу Айрис, что они оба полностью зависят от него. Король Жамис может быть их официальным защитником, но, честно говоря, я сомневаюсь, что Его Величество хотя бы вполовину так умён, как граф Корис. — Сибланкет пожал плечами. — Это только вопрос времени, когда граф заставит весь двор в Талкире плясать под свою дудку, кто бы ни был официально главным. Так что дело не столько в том, что он поощряет зависимость Дейвина, сколько в том, что он поощряет доверие Дейвина. В том, чтобы заставить мальчика относиться к нему не просто как к своему главному советнику, а как к своему единственному советнику. Я уверен, что, по крайней мере, часть этого делается для блага самого князя, — благочестиво улыбнулся Сибланкет, — но в результате, когда графу придёт время «рекомендовать» князю Дейвину курс действий, мальчик не будет колебаться ни мгновения. И он последует совету графа, независимо от того, что кто-то ещё, даже его сестра, может сказать по этому поводу.

— Так вы верите, что Корис будет в состоянии контролировать мальчика?

— Я полагаю, что он будет в состоянии контролировать решения мальчика, Ваше Высокопреосвященство. На данный момент король Жамис контролирует физическую безопасность мальчика. — Сибланкет снова встретился взглядом с архиепископом. — Если Его Величество по какой-то причине решит, что князю Дейвину может быть… выгодно попасть в чужие руки, я сомневаюсь, что граф сможет это предотвратить.

— И вы верите, что есть какая-то опасность того, что король Жамис примет такое решение? — Глаза Рейно сузились, и Сибланкет пожал плечами.

— Ваше Высокопреосвященство, я не состою на службе у короля Жамиса, и моё понимание вопросов касающихся его, гораздо более ограничено, чем всё, что я мог бы рассказать вам о графе. Я не пытаюсь предположить, что у Его Величества вообще есть какие-либо планы в отношении князя Дейвина — кроме тех, которые он, возможно, уже обсуждал с вами и Великим Инквизитором, конечно — но в Талкире не секрет, что он в данный момент находится под большим давлением. Черисийский Флот полностью уничтожил его торговый флот, а черисийские рейдовые группы свободно орудуют вдоль всего его побережья. Его армия не более успешна в том, чтобы остановить их на берегу, чем его флот в том, чтобы остановить их на море. При таких обстоятельствах, кто может сказать, как он может в конечном итоге поддаться искушению разыграть карту, подобную князю Дейвину?

Рейно медленно кивнул. Это было превосходное замечание, и тот факт, что Сибланкет сделал его, был ещё одним свидетельством интеллекта и общих способностей этого человека. А его предположение о том, что Жамис, возможно, не самый надёжный из стражей… могло быть удручающе хорошо воспринято, учитывая то, что уже произошло с некоторыми другими правителями (на ум настойчиво пришёл князь Нарман), которые оказались на пути Кайлеба Черисийского. И всё-таки…

— Я не думаю, что в данный момент нам нужно слишком сильно беспокоиться о короле Жамисе, — заметил он, наполовину обращаясь к Сибланкету, наполовину просто размышляя вслух. — Я сильно сомневаюсь, что он будет склонен проигнорировать какие-либо указания Храма, касающиеся Дейвина.

— Я уверен, что он этого не сделает, Ваше Высокопреосвященство, — согласился Сибланкет, но в его тоне было что-то такое, лёгкая нотка… чего-то. Рейно склонил голову набок, нахмурившись, а затем его собственные глаза расширились. Мог ли корисандиец предполагать…?

— Естественно, — сказал архиепископ, — мы должны быть хотя бы немного обеспокоены нынешней безопасностью Дейвина. В конце концов, безопасность его отца в Менчире казалась вполне достаточной. И я полагаю, что мы действительно должны думать о нескольких уровнях защиты для мальчика. К сожалению, правда, что человеческую природу легко испортить, и всегда существует вероятность того, что кто-то, ответственный за его защиту, может быть подкуплен теми, кто больше заинтересован в том, чтобы причинить ему вред. Или в… передаче его под чужую опеку, скажем так.

— Именно так, Ваше Высокопреосвященство. — Сибланкет поклонился ещё раз. — И, если вы позволите мне столь смелое выражение, не повредит быть вдвойне уверенным, что человек, отвечающий за безопасность князя, считает своей первой и главной лояльностью верность Матери-Церкви.

Глаза Рейно снова сузились, на этот раз от достаточно сильного удивления. Сибланкета выбрали для его нынешнего задания не только потому, что он был корисандийцем, которого можно было вовремя поместить в Юй-Шай, чтобы он был нанят в качестве камердинера Кориса. За эти годы он выполнил не одну политически чувствительную миссию Инквизиции, но архиепископ не ожидал, что он будет так охотно поднимать этот конкретный вопрос.

— И вы верите, что «первая и главная верность» Кориса — это верность Матери-Церкви? — мягко спросил генерал-адъютант.

— Я полагаю, что первой и главной лояльностью графа была преданность князю Гектору, — ответил Сибланкет с видом человека, очень тщательно подбирающего слова. — Я не готов размышлять о том, насколько эта лояльность могла быть обусловлена его собственными амбициями и властью, которой он пользовался как один из ближайших советников князя Гектора, но я верю, что она была искренней. Однако князь Гектор сейчас мёртв, Ваше Высокопреосвященство, а земли графа в Корисанде захвачены Кайлебом и Шарлиен. Он человек, привыкший пользоваться властью, а она была отнята у него с падением Корисанда и его собственным изгнанием. Он не настолько глуп, чтобы поверить, что Кайлеб или Шарлиен когда-либо будут доверять кому-то, кто был так близок к Гектору, как он, поэтому, даже если бы у него возникло искушение попытаться достичь с ними какого-то соглашения — а я ни на мгновение не верю, что это так — он бы знал, что усилия в этом направлении были, вероятно, в лучшем случае бессмысленны. В худшем случае Кайлеб мог бы с радостью согласиться дать ему всё, что он попросит… по крайней мере, до тех пор, пока он не сможет заполучить графа в пределы своей досягаемости.

— Более того, Ваше Высокопреосвященство, мне кажется очевидным, что граф признаёт, что, в конечном счёте, Черис не может победить. Я не думаю, что у него возникнет сильное искушение продать свою преданность стороне, которая в конце концов неизбежно проиграет. В таком случае я не могу отделаться от ощущения, что мирские амбиции — в дополнение к духовной преданности — склонят его к тому, чтобы связать свою судьбу с Матерью-Церковью. А он очень прагматичный человек. — Сибланкет слегка пожал плечами. — Я уверен, что, будучи начальником разведки Гектора, он давно понял, что иногда необходимо принимать определённые… практические меры.

— Понятно.

Рейно несколько секунд обдумывал слова Сибланкета. Время от времени он и сам немного беспокоился о возможности того, что Корис попытается договориться с Кайлебом. В конце концов, граф был в состоянии доставить князя Дейвина к Черис, а Кайлеб — и Шарлиен, чёрт бы побрал её душу — должны были знать, насколько ценной фишкой стал Дейвин. С другой стороны, любая попытка передать юного князя Черис была бы сопряжена с трудностями и опасностями, и Корис не мог не знать о том, что Мать-Церковь сделает с ним, если он предпримет такую попытку и потерпит неудачу.

И всё же Рейно не до конца обдумал два других вопроса, которые только что поднял Сибланкет. Действительно, было маловероятно, что Кайлеб, и особенно Шарлиен, когда-либо окажут хоть каплю доверия графу Корису. Во-первых, Шарлиен никогда не собиралась забывать, что Корис был начальником разведки Гектора, когда был убит её отец — что именно Корис фактически договорился о найме наёмных «пиратов», ответственных за смерть короля Сейлиса. И даже если оставить это соображение в стороне, была оценка Сибланкета оценки Кориса о том, кто в конечном итоге выиграет эту войну. Если только не случится чего-то, что катастрофически изменит баланс сил между двумя сторонами, Черис не сможет победить Мать-Церковь. Было возможно, хотя Рейно и не хотелось это признавать, что независимая Черис могла пережить гнев Матери-Церкви, но ничто, кроме божественного вмешательства, не могло создать обстоятельств, при которых Черис действительно могла победить Церковь и её фактически безграничные ресурсы. Из всего, что он когда-либо видел или слышал о графе Корисе, этот человек, безусловно, был достаточно умён, чтобы прийти к выводам, которые только что приписал ему Сибланкет. А человек, потерявший всё, на что он потратил свою жизнь, должен был думать о том, чтобы восстановить хотя бы малую толику того, что у него было отнято.

«Это, безусловно, стоит иметь в виду, — сказал себе архиепископ. — Все мои отчёты о Корисе свидетельствуют о том, что Сибланкет прав, когда говорит, что граф намного умнее Жамиса. А это значит, что у него гораздо меньше шансов поддаться искушению совершить какую-нибудь выдающуюся глупость. Оставить его там, где он есть, в качестве опекуна Дейвина, было бы самым умным, что мы могли бы сделать. Конечно предполагая, что Сибланкет достоверно прочитал его характер».

Он подумал об этом ещё несколько мгновений, затем мысленно пожал плечами. Трайнейр и Клинтан, несомненно, сформируют своё собственное мнение о Корисе и его надёжности в течение следующих нескольких пятидневок. Они, вероятно, больше полагались бы на своё собственное суждение, чем на какие-либо советы извне, но для Рейно было бы неплохо иметь наготове свою собственную рекомендацию, если о ней попросят.

Он отложил это соображение в сторону, засунув его в мысленную ячейку для дальнейшего размышления, и вернул своё внимание к Сибланкету.

— Это очень интересные наблюдения, мастер Сибланкет, — признался он. — Однако есть несколько других моментов, которые мне нужно обсудить с вами, и я боюсь, что время поджимает. Итак, имея это в виду, что вы можете сказать мне, как сам князь Дейвин относится к Черис?

— Как я уже сказал, Ваше Высокопреосвященство, он очень маленький мальчик, чей отец был убит, и какие бы опровержения ни выдвигали Кайлеб и Шарлиен, я не верю, что у Дейвина есть какие-либо сомнения в том, кто ответственен за это убийство. При таких обстоятельствах, я не думаю, что так уж удивительно, что он ненавидит — и не доверяет, и боится — Кайлеба всеми фибрами своей души. Графу Корису и королю Жамису тоже было нетрудно поощрять эти эмоции. — Сибланкет снова слегка пожал плечами. — В сложившихся обстоятельствах, — сказал он, и в его тоне прозвучала лёгкая ирония, — поощрение его к таким чувствам, конечно, может только повысить его собственные шансы на выживание.

Он снова встретился взглядом с Рейно, и на этот раз архиепископ обнаружил, что не смог полностью сдержать невольную улыбку. Он подумал, что ему определённо придётся найти в будущем работу для Сибланкета. Этот человек оказался ещё более проницательным и (что ещё более ценно для агента) готовым поделиться своими впечатлениями, чем ожидал Рейно.

— Учитывая вышесказанное, — продолжил корисандиец, — Дейвин также достаточно зол, чтобы искать любую возможность навредить Кайлебу или Черис. По общему признанию, он всего лишь мальчик, но эта ситуация не будет вечной. К тому времени, когда он достигнет зрелости — при условии, что он сможет избегать черисийских убийц достаточно долго для этого — он будет полностью привержен уничтожению этой «Черисийской Империи» и всего, что она сделала. На самом деле, я думаю…

Уиллим Рейно откинулся на спинку кресла, внимательно слушая. Он подумал, что возможно, ему всё-таки придётся отменить свою следующую встречу. Учитывая остроту понимания Сибланкетом внутренней работы корисандийского двора в изгнании в Талкире, возможно, было бы очень полезно узнать впечатления этого человека о городах и провинциях, через которые они с Корисом проезжали по пути в Храм. У Рейно было множество отчётов от Инквизиторов и интендантов со всех материковых королевств, но у Сибланкета явно был острый и проницательный взгляд, а ранг Кориса был достаточно высок, чтобы Сибланкет вошёл в высшие круги земель, через которые они путешествовали. Правда, он был всего лишь камердинером графа, но любой шпион знал, что из слуг получаются самые лучшие шпионы. Они видели и слышали всё, но те, кто был выше их, склонны были думать о них, как о части пейзажа, не более чем о живой мебели. Всё это означало, что точка зрения Сибланкета на отчёты агентов Рейно с мест может быть чрезвычайно ценной.

«Я действительно должен приглядывать за ним, — сказал себе архиепископ, слушая отчёт Сибланкета. — Шпионы, которые действительно могут думать, слишком редки — и ценны — чтобы тратить их на рутинные задачи».

Робейр Дачарн откинулся на спинку кресла, устало потирая лоб. Ещё полчаса, подумал он, и они, наконец, смогут сделать перерыв на обед. Он с нетерпением ждал этого, и не только потому, что в то утро поскупился на завтрак. Его голова пульсировала, заложенность в ушах была сильнее, чем когда-либо (голос клерка, который в данный момент говорил, доносился так, словно он был в бочке с водой), и он очень хотел немного времени побыть наедине, чтобы обдумать свою неожиданную встречу с Ховердом Уилсинном.

«Не то чтобы я ожидаю ощутить большой комфорт после того, как всё обдумаю», — подумал он.

Он почувствовал, что у него потекло из носа, и пробормотал короткую едкую фразу, которая довольно плохо сочеталась с достоинством его августейшего поста. Он терпеть не мог сморкаться на публике, но альтернатива казалась ещё хуже. Поэтому он полез в карман за носовым платком…

…и замер.

Ни один его мускул, ни на одно мгновение не дрогнул, а затем он заставил себя расслабиться, по одному нерву за раз. Он надеялся, что никто не заметил его реакции. И когда он подумал об этом, на самом деле не было никаких причин, по которым кто-то должен был это делать. Но это не помешало ему почувствовать себя так, как будто он каким-то образом в это мгновение приклеил огромную мишень для лучника к своей спине.

Или, возможно, её приклеил туда кто-то другой.

Кончики его пальцев исследовали маленький, но толстый конверт, который каким-то образом оказался у него под носовым платком. Его там не было, когда он выходил из своих комнат этим утром, и он знал, что с тех пор он его туда не клал. На самом деле, он мог припомнить только одного человека, который был достаточно близок, чтобы найти возможность незаметно положить что-нибудь ему в карман.

И именно в этот момент он не мог придумать ни одного подарка, который мог бы преподнести ему этот человек, который не был бы, по крайней мере, потенциально более смертоносным, чем его собственный вес в цианиде.

«Странно, — подумал уголок его мозга. — Для того, кто был так голоден несколько секунд назад, я, кажется, удивительно быстро потерял аппетит».

.IV.

Королевский Колледж, Теллесбергский Дворец, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

— Прибыл барон Подводной Горы, доктор.

Ражир Маклин оторвал взгляд от лежащих перед ним заметок, когда Дейрак Бовейв просунул голову в дверь кабинета. Бовейв был жизнерадостным молодым человеком, чуть старше императора Кайлеба, и когда он не работал непосредственно с Маклином, он, как правило, проводил время с зятем Маклина, Айзеком Канклином, в библиотеке Королевского Колледжа. Как мрачно подумывал Маклин, там определённо было чем заняться. Они многого добились с тех пор, как первоначальное здание Колледжа было сожжено дотла одиннадцать месяцев назад, но их нынешняя коллекция оставалась не более чем тенью того, чем она была, и организация нового материала по мере его поступления была огромной задачей.

Конечно, хотя Айзек и Бовейв этого не знали, то, к чему теперь имел доступ Маклин, затмевало всё, что они потеряли.

К сожалению, он не мог рассказать об этом никому из них.

— Пожалуйста, попроси барона войти, Дейрак, — сказал он вслух.

— Конечно. — Бовейв улыбнулся, кивнул и исчез, а Маклин начал аккуратно складывать исписанные от руки страницы.

Записи, о которых шла речь, были от Сандры Люис. Он просматривал их, готовясь к этой самой встрече, и его забавляло то, как легко он мог следить за ними сейчас. Стиль письма доктора Люис всегда был чётким и лаконичным, даже элегантным, но её почерк, мягко говоря, можно было бы назвать «паутинным», а близорукость Маклина — «миопия», как назвал это Мерлин Атравес — неуклонно ухудшалась в течение многих лет. Несмотря на лучшие линзы, которые можно было отшлифовать, ему становилось всё труднее и труднее читать даже печатные буквы. До самого недавнего времени так оно и было. Теперь «контактные линзы», которыми Мерлин снабдил Маклина вместе с «коммом», исправили его зрение до чудесной ясности. На самом деле, Маклин подозревал, что оно стало лучше, чем было даже во времена его теперь уже далёкой юности. Конечно, эта юность была достаточно давно, золотое сияние памяти вполне могло сыграть с ним злую шутку, но он знал, что его способность видеть вещи при плохом освещении значительно улучшилась. У него по-прежнему не было такой остроты зрения при слабом освещении, как у Мерлина Атравеса, но всё же он видел намного лучше, чем кто-либо другой.

— Барон Подводной Горы, доктор, — сказал молодой Бовейв, пропуская довольно-таки невысокого, пухлого офицера в небесно-голубой форменной куртке и свободных чёрных брюках Имперского Черисийского Флота в большую, залитую солнцем комнату.

— Альфрид! — Маклин поднялся из-за стола, протянув правую руку, и двое мужчин сжали друг другу предплечья.

Они знали друг друга совсем немного до того, как Мерлин Атравес прибыл в Черис, но за последние три года они стали важными членами небольшого, медленно растущего коллектива советников и новаторов, которых Император Кайлеб собрал вместе. В отличие от Маклина, Подводная Гора всё ещё не знал всей правды о Мерлине. Или, если уж на то пошло, полной правды о конечной природе борьбы Черис не на жизнь, а на смерть против «Группы Четырёх». Ничто из этого не помешало ему внести огромный вклад в выживание Черис.

«И если Биркит сможет наконец привести в чувство остальное Братство, мы добьёмся, чтобы его приняли во внутренний круг. И, чёрт возьми, мы давно должны были это сделать», — сердито подумал Маклин.

— Ражир, — с улыбкой ответил на приветствие сэр Альфрид Хиндрик. — Я рад, что вы смогли вписать меня.

— Я полагаю, что Его Величеству было бы что сказать, если бы я не счёл возможным «вписать вас», несмотря на мой чрезвычайно плотный график, — сухо сказал Маклин, махнув барону, чтобы он сел в кресло перед его столом. — И даже если бы Его Величество этого не сделал, я чертовски хорошо знаю, что Её Величество это сделала бы.

Маклин добавил последнее предложение с лёгким нажимом, и Подводная Гора усмехнулся. Императрица Шарлиен проявила глубокий интерес ко многим проектам барона. Она не только хорошо понимала преимущества и тактические последствия его усилий, но и её подвижный, постоянно работающий ум выработал немало собственных в высшей степени полезных предложений. И в процессе этого между ней и бароном возникла настоящая дружба.

— С другой стороны, — продолжил Маклин, — угроза потенциального имперского недовольства на самом деле не потребовалась, чтобы заставить вас встретиться со мной. — Он пожал плечами. — У меня никогда не хватает времени полностью следить за вашими заметками, Альфрид, но я достаточно хорошо слежу за вами, чтобы знать, что вы и ваши приспешники с острова Хелен снова поднимаете всевозможные волны. Слава Богу.

— Мы стараемся, — признался Подводная Гора. — Хотя я должен признать, что темп, кажется, немного замедлился, когда капитан Атравес покинул Королевство. — Взгляд, который он бросил на Маклина, был более чем немного задумчивым, но штатский привык к случайным проверкам пухлого коммодора, когда дело касалось Мерлина.

— Похоже, он действительно обладает этим… оплодотворяющим эффектом, не так ли? — сказал он в ответ.

— Я и не подозревал, что вы умеете так преуменьшать, — заметил Подводная Гора с тонкой улыбкой.

— Мы, учёные, неизбежно становимся мастерами языка, — сказал Маклин с ответной улыбкой, затем откинулся на спинку своего вращающегося кресла. — Итак, что же сумело вытащить вас из Королевской Гавани?

— На самом деле, главное, что я хочу сделать, что, как мне кажется, я упоминал в своей записке — это провести немного времени с доктором Люис. У меня есть пара вопросов, на которые мне нужно, чтобы она ответила за меня, если сможет. Но я также хотел бы проинформировать вас в общих чертах о том, чего мы достигли на данный момент.

Маклин кивнул. Учитывая тот факт, что стремление Королевского Колледжа к знаниям всегда подходило слишком близко к краю «Запретов Чжо-чжэн», для удобства некоторых священнослужителей казалось хорошей идеей держать его подальше от Короны, когда старый король Кайлеб I первоначально наделил его постоянным материальным обеспечением. К тому времени, когда Маклин стал главой Колледжа, это разделение стало прочной традицией, и, несмотря на его собственное участие в первоначальных инновациях, которые Мерлин Атравес разработал, он не видел причин менять положение вещей.

До тех пор, пока поджигатели не уничтожили изначальный Колледж и чуть не убили самого Маклина в процессе. В этот момент Император Кайлеб — который в то время пока ещё был Королём Кайлебом — решил, что время для такой ерунды прошло. Он перенёс Колледж на территорию Теллесбергского Дворца, возложил ответственность за его безопасность на Королевскую Гвардию и полностью ввёл некоего Ражира Маклина в свой внутренний круг. Одним из внешних признаков этого изменения был тот факт, что Маклин также был официально назначен главой «Имперского Совета по Исследованиям», когда Императрица Шарлиен создала его.

— Ну так проинформируйте меня, — пригласил он сейчас, заложив руки за голову и откинувшись ещё дальше на спинку кресла.

— Ну, — начал Подводная Гора, — во-первых, я наконец-то смог заставить своё Экспериментальное Управление — вы знаете, то, которое я так долго использовал в качестве концепции? — работать. Признаю, это заняло у меня некоторое время, но во многом это было связано с тем, сколько времени потребовалось, чтобы найти подходящего человека, чтобы возглавить его. Хотя, думаю, я наконец-то это сделал. Я не припоминаю — вы когда-нибудь встречались с коммандером Мандрейном?

— Мандрейн? — медленно повторил Маклин, задумчиво нахмурившись. Затем его глаза сузились. — Высокий, худой, молодой парень, с чёрными волосами? Всегда выглядит так, будто его брюки вот-вот загорятся?

— Я не думаю, что я описал бы его именно так. — Губы Подводной Горы дрогнули, хотя он сумел не рассмеяться вслух. — Тем не менее, он немного неугомонный, так что я бы сказал, что вы нашли правильного человека.

Маклин кивнул, хотя «немного неугомонный» довольно сильно не подходило к определению молодого человека, которого он помнил. Его собственное впечатление о Мандрейне сложилось как о человеке, обладающем избытком — можно было бы даже назвать это переизбытком — нервной энергии. Физически коммандер мог быть намеренно задуман как антитеза Подводной Горе, но Маклин мог видеть гораздо большее и более важное сходство под кожей.

— В любом случае, — продолжил коммодор, — я поручил Арвину — это его имя — следить за другими моими умными молодыми офицерами. На самом деле, я сказал ему, что хочу, чтобы он начал с изучения всего, что, как мы думаем, мы уже знаем.

— То, что, как мы думаем, мы уже знаем? — Маклин приподнял бровь, и настала очередь Подводной Горы кивнуть.

— Именно. Дело в том, Ражир, что за последние несколько лет мы так быстро изменились, что мне не по себе от того, насколько систематично мы подходили к этой ситуации. О, — он взмахнул левой рукой, на которой не хватало первых двух пальцев, потерянных по любезности давнего инцидента с порохом, — я удовлетворён тем, что мы ушли далеко вперёд всех остальных. Но мы продвинулись так быстро, преодолели так много, что я почти уверен, что по крайней мере некоторые из вещей, которые мы сделали, были… не очень оптимальными. Поэтому я попросил Арвина начать с чистого набора предположений. Чтобы посмотреть на то, что мы сделали, и посмотреть, сможет ли он определить какие-либо выгодные направления, которые мы пропустили по пути. Или, если уж на то пошло, решения, который мы приняли, оглядываясь назад, возможно, был не самыми лучшими. Места, в которых мы могли бы принять решение по-другому, если бы у нас было больше времени подумать об этом.

— Понятно. — Маклин мягко раскачивал свой стул из стороны в сторону, обдумывая только что сказанное Подводной Горой. И, поразмыслив, он понял, насколько разумно рассуждал коммодор.

«На самом деле, я сам должен был предложить что-то подобное несколько месяцев назад, — подумал он. — Вот интересно, почему мне это даже в голову не пришло? — Он мысленно фыркнул. — Нет, тебе бы и не пришло, — сказал он сам себе. — Ты точно знаешь, почему этого не произошло. Потому, что ты знаешь правду о Мерлине. Ты знаешь обо всех „компьютерных записях“, спрятанных у Сыча, так что ты знаешь, что у Мерлина есть все ответы под рукой. И именно поэтому ты предположил, что он должен был давать тебе „правильные ответы“ на наши различные проблемы».

«Но то, к чему Мерлин стремился с самого начала, почти наверняка означает, что он не всегда изо всех сил старался просто дать нам „лучший ответ“ на проблему, не так ли? Он хочет, чтобы мы работали над ней… и осознавали потенциал для самостоятельного поиска лучших решений, без того, чтобы он вёл нас к ним за руку. — Маклин мысленно покачал головой. — Он прав — мы действительно должны развивать и культивировать у себя такое мышление, но мне интересно, насколько трудно, должно быть, просто не указывать нам, как что-то делать? Особенно то, что в конце концов может оказаться критическим, каким бы оно ни казалось на данный момент?»

Его и без того огромное уважение к человеку, который был Нимуэ Албан, поднялось ещё на одну ступеньку при этой мысли, и он вернул своё мысленное внимание к Подводной Горе.

— Как по мне, это звучит, как отличная идея, — твёрдо сказал он. — Уже обнаружилось что-нибудь интересное?

— На самом деле, я думаю, что есть несколько вещей. Некоторые из них мне придётся обсудить с адмиралом Островом Замка́ и Дастином Оливиром, но я не удивлюсь, если нам придётся внести некоторые изменения в конструкцию следующего класса галеонов. — Он покачал головой, и выражение его лица было печально-озадаченным. — Я полагаю, мы не должны этому удивляться, учитывая, насколько радикально мы перевернули традиционную военно-морскую архитектуру с ног на голову, но оказывается — если Арвин и остальная часть Экспериментального Управления правы — что мы были виновны в том, что пытались добиться слишком многого хорошего, сразу как минимум несколькими способами.

— Они также проводят те углублённые артиллерийские эксперименты, для наблюдения за которыми я пытался найти время в течение последних полутора лет. — Он снова покачал головой, и на этот раз в его глазах было нечто большее, чем просто усталость. — Это одна из причин — на самом деле главная — по которой я хотел получить совет, Ражир. У меня просто не хватает часов в сутках, чтобы лично следить за всем, за чем нужно следить. Несколько месяцев назад я понял, что на самом деле превратил себя в узкое место, пытаясь это сделать. Я думаю, что Арвин очень поможет в этом отношении.

— Лично я за то, чтобы сократить вашу рабочую нагрузку любым возможным способом, — сказал Маклин мягким тоном. — На самом деле, если бы я подумал об этом — и если бы я думал, что смогу уговорить вас на это — я, вероятно, сам предложил бы что-то подобное. Хотя мне стыдно признаться, что я об этом не подумал.

— Ну, это не значит, что у всех нас не было на уме нескольких других вещей, — сухо заметил Подводная Гора.

— Нет, не значит, — согласился Маклин. — «И, — подумал он, — должно быть, чрезвычайно трудно добровольно отступиться в подобной ситуации. Особенно для того, кто так чертовски хорош в том, что делает. Компетентному человеку, занимающемуся тем, что он любит так же сильно, как Подводная Гора, очевидно, любит свою собственную работу, должно было быть трудно позволить кому-либо другому встать между ним и любым из „практических“ аспектов этой работы».

— В любом случае, я думаю, что скорее всего мы получим первый официальный отчёт Управления для вас и Исследовательского Совета в ближайшую пятидневку. Это первое, о чём я хотел вам сказать. Вторая вещь, о которой я хотел с вами поговорить, и настоящая причина, по которой я хочу встретиться с доктором Люис сегодня днём, заключается в том, что, раз Арвин приступил к делам, у меня появилось немного дополнительного времени, чтобы подумать о новой артиллерии.

— И? — Маклин позволил своему креслу почти полностью выпрямиться, положив локти на подлокотники и сцепив пальцы на животе.

— Ну, во-первых, новый состав доктора Люис, похоже, работает так, как было обещано.

Подводная Гора просиял, и Маклин почувствовал, что улыбается в ответ. Сандра Люис была старшим химиком колледжа, хотя теперь, когда у Маклина был доступ к компьютерной библиотеке Сыча, он предположил, что на данный момент правильным термином, вероятно, будет «алхимиком». Колледж нащупывал путь к тому, что Мерлин называл «научным методом исследования» ещё до того как он появился, но условия, установленные Эриком Лангхорном и Адори́ Бе́дард в Святом Писании, сделали процесс… трудным, если не сказать большего. И опасным.

Когда Лангхорн и Бе́дард создали Церковь Господа Ожидающего, они поняли, что простого рассказа людям о том, что Бог запретил им делать, никогда не будет достаточно, чтобы навсегда подавить человеческое любопытство, и потому они предоставили «чудесные» объяснения для невероятно широкого диапазона явлений, которые в противном случае могли бы спровоцировать вечно любознательных людей задаваться вопросом, почему такие вещи случаются. Предлагая эти объяснения под прикрытием непогрешимого одобрения Архангелов — и Самого Бога, если уж на то пошло — они проделали удивительно хорошую работу по предотвращению этих «почему»-вопросов. Что, возможно, было не слишком удивительно, учитывая что сомнение или оспаривание этих объяснений приравнивалось к сомнению в Боге, что было немыслимо для любого, кто вырос под эгидой Святой Матери-Церкви и её Инквизиции.

В то же время, однако, потенциальные семена для такого рода вопросов были заложены в самом Писании, в направлениях, которые требовались для успешной колонизации планеты, которая изначально не предназначалась для жизни человечества. Мерлин называл этот процесс «терраформированием», и это была колоссальная задача для любого мира без передовых технологий.

И это поставило «Архангелов» перед чем-то вроде дилеммы. Первоначальным колонистам (и их потомкам) безусловно требовались хотя бы какие-то технологические инструменты, если они хотели выйти из своих первоначальных анклавов, претендовать на всю поверхность планеты и — прежде всего — выжить. Ведь это, в конце концов, и было первоочередной целью создания колонии. Даже сумасшедшие, какими были Лангхорн и Бе́дард, были вынуждены признать это! И если бы эти инструменты не были предоставлены с самого начала, потребность в них очень скоро привела бы к их изобретению на месте… вызвав тем самым как раз те инновации, которые они оба были полны решимости предотвратить. Таким образом, у «Архангелов» не было другого выбора, кроме как давать «божественные инструкции» по таким вещам, как животноводство, методы внесения удобрений, гигиена, базовая профилактическая медицина, определённые производственные процессы не выше «деревенского уровня» и целый ряд других необходимых навыков и методов.

Тот факт, что эти инструкции всегда срабатывали, если им следовали должным образом, служил опорой и мощным подкреплением «чудесного», в корне ненаучного мировоззрения, которое сохранялось в течение стольких столетий. И всё же люди оставались людьми. Всегда находились те, кто хотел копнуть немного глубже, понять вещи ещё глубже, и, несмотря на орлиный взор Инквизиции, который она не спускала с этих пытливых душ, иногда вопросы всё равно задавались.

Несмотря на это, прогресс в развитии чего-либо подобного научному методу оставался крайне медленным, даже в Королевском Колледже. Однако при короле Хааральде этот процесс набрал скорость и получил более широкое признание… по крайней мере, в Черис. Что, как подозревал Маклин, вполне могло иметь некоторую связь с личной и разъедающей ненавистью Жаспера Клинтана к одному далёкому королевству.

С момента прибытия Мерлина — и начала открытого конфликта между Черис и «Группой Четырёх» — процесс значительно ускорился, и доктор Люис была одной из его самых восторженных приверженцев, хотя её фактические знания в области химии оставались в основном эмпирическими. Она знала, что произойдёт в энном числе химических реакций, и знала, как получить очень большое количество полезных химических соединений, но при этом она — по крайней мере, пока — не понимала, почему происходили эти реакции или образовывались эти конкретные соединения. Если только Маклин не ошибался, это должно было измениться в течение следующих нескольких лет. На самом деле, это уже менялось, но на данный момент любые ответы, которые она могла бы придумать на вопросы Подводной Горы, всё равно были бы основаны на этих чисто эмпирических знаниях.

— На самом деле изготовить состав ничуть не сложнее, чем порох, — продолжил коммодор. — В чём-то немного опаснее, в чём-то — меньше. Хорошей новостью является то, что многие ингредиенты уже были доступны оптом, например у производителей удобрений. Плохая новость заключается в том, что, как и сам порох, смешивание этих ингредиентов может быть немного опасным. — Он фыркнул. — Я думаю, вряд ли могло быть иначе, учитывая, что вся идея заключалась в том, чтобы придумать что-то, что надёжно воспламенялось бы от трения. И это что-то действительно это делает!

Он покачал головой, а на его лице мелькнуло ироничное веселье.

— Он очень легковоспламеняющийся? — спросил Маклин. — Очень чувствительный?

— Нет. Нет, настолько. — Подводная Гора покачал головой. — На самом деле, он кажется почти идеальным — по крайней мере, в качестве основы для артиллерийского взрывателя. Арвин сейчас запускает для меня тестовую программу по этому вопросу. У нас слишком мало настоящих снарядов, чтобы поиграть с ними — не тогда, когда людям Эдвирда приходится изготавливать каждый из них для нас вручную, — но он придумал несколько хитроумных способов проверить конструкцию уже имеющегося предохранителя, и надёжность пока действительно, действительно впечатляет, Ражир.

Маклин кивнул. Основная конструкция, о которой говорил Подводная Гора, на самом деле, по крайней мере частично, была работой императрицы Шарлиен. Подводная Гора был тем, кто придумал идею использования детонирующего от трения соединения внутри герметичной трубки. Он понял, что наиболее надёжным методом подрыва нарезного снаряда было бы покрыть внутреннюю часть трубки подходящим горючим составом, а затем позволить железному шарику внутри трубки лететь вперёд, и, когда снаряд попадёт в цель, ударить по внутренней части трубки, воспламеняя состав и подрывая снаряд.

Однако именно Шарлиен предложила закрепить шарик в середине трубки с помощью отрезка проволоки, чтобы она удерживала его, пока снаряд ускоряется в канале ствола орудия. Проволока надёжно удерживала шарик на месте, помогая предотвратить случайную детонацию до тех пор, пока снаряд не был выпущен. В момент выстрела силы ускорения срезали проволоку, и шарик отлетал к заднему (и непокрытому составом) концу трубки и оставался там до тех пор, пока снаряд не достигал своей цели. В этот момент шарик, освобождённый от удерживающей его проволоки, начинал движение вперёд, врезался в переднюю часть трубки, воспламенял состав, которым она была покрыта, и — Бум!

Это было простое и элегантное решение… предполагая, что кому-то удалось придумать подходящий зажигательный состав. Существовало множество способов воспламенения, от трения или удара; трудность заключалась в том, чтобы найти тот, который мог бы сделать это надёжно, и рассчитанный на то, что этого не случится в… неподходящий момент. Искать его поручили Сандре Люис, и в ответ она предложила обратиться к Писанию, поискав в нём предостережения о различных соединениях и процессах, которые «Архангелы» предоставили в рамках требований к терраформированию. Например, фосфор производился для использования в качестве удобрения с самого Дня Сотворения, и хотя ни один житель давно погибшей Земной Федерации никогда бы не подумал, что используемые методы производства были чем-то иным, кроме безнадёжно примитивных, они работали достаточно хорошо для целей Сэйфхолда. И это были не единственные методы производства, которые Святое Писание предлагала детям Матери-Церкви. Например, селитра использовалась как в удобрениях, так и в консервировании пищевых продуктов, а «слёзы Шуляра» (которые в Федерации кто-нибудь назвал бы «азотной кислотой») использовались в металлургии, в качестве чистящего средства и даже как способ удаления засоров в водопроводе.

Однако никто никогда не имел ни малейшего представления о реальных химических процессах, связанных с производством чего-либо из этих вещей. Это означало, что у жителей Сэйфхолда не было возможности самостоятельно понять вероятные опасности, из-за которых на протяжении веков могло очень легко погибнуть множество людей. Что ещё хуже — по крайней мере, с точки зрения Лангхорна — если бы люди терпели бедствия, следуя указаниям «Архангелов», это, скорее всего, заставило бы кого-то усомниться в этих указаниях… или, по крайней мере, начать искать альтернативные способы. Которые положили бы начало тому инновационному процессу, который Лангхорн был полон решимости подавить.

Чтобы предотвратить это, «Архангелы» включили меры предосторожности против таких вещей, как случайные взрывы — или другие потенциальные опасности — в свои указания. Например, белый фосфор на самом деле был проще в производстве, чем красный фосфор, однако Писание строго запрещало использование белого фосфора для большинства целей под страхом Проклятия Горящей Челюсти. До того момента, пока ему не стала доступна библиотека Сыча, Маклин не знал, что ужасные симптомы «Горящей Челюсти» не имели ничего общего с проклятием Архангела Паскуаля за нарушение правил использования запрещённого белого фосфора. Фактически, это было состояние, которое на планете, которая когда-то называлась Терра, было известно как «фосфорный некроз челюсти» или «фоссиновая челюсть», и оно было совершенно естественным следствием чрезмерного воздействия паров белого фосфора. Не было мстительного Архангела исцеления, набрасывающегося, чтобы наказать грешников, стоящего за процессом, который привёл к абсцессу челюстных костей и тому, что она фактически начинала светиться в темноте… и, в конечном итоге, приводил к смерти, если поражённые кости не были удалены хирургическим путём.

Конечно, «Горящая Челюсть» была лишь одним из многих примеров «проклятий», которые ждали тех, кто согрешил, нарушив торжественные ритуалы и наставления Архангелов. Различные Моровые Поветрия — периодические вспышки болезней, которые всегда рано или поздно следовали за нарушением директив Паскуаля по общественной гигиене — были другим таким примером, как и такие болезни, как цинга и рахит, которые следовали за нарушением законов о питании. Существовали буквально сотни проклятий, а правила и «религиозные законы», к которым они были привязаны, затрагивали почти все аспекты сэйфхолдийской жизни.

В итоге Люис вычислила все запреты, наказуемые такими вещами, как самовозгорание и взрывы «Архангельского Гнева», и использовала их, чтобы они указали ей на вещи, которые можно было заставить взорваться. В данный момент она и Подводная Гора использовали комбинацию того, что химик назвал бы хлоратом калия, сульфидом сурьмы, камедью и крахмалом[8].

— Пока частота отказов капсюлей составляет всего около одного на тысячу, — продолжил Подводная Гора. — И предложения доктора Люис по нашим пороховым мельницам — те «проблемы контроля качества», о которых говорил Мерлин — тоже были чрезвычайно полезны.

Он снова покачал головой, и на этот раз его улыбка была явно едкой.

— Я очень горд качеством и консистенцией нашего пороха, — признался он. — И справедливо, я думаю, по сравнению с тем дерьмом, которое производят все остальные. Но каждая партия по-прежнему, как минимум немного отличается от любой другой партии. Доктор Люис говорит, что это потому, что никто не может гарантировать одинаковое качество селитры или древесного угля — или, если уж на то пошло, даже серы — которую мы используем. Но она смогла сделать несколько значительных улучшений в этой области — в основном за счёт того, что она настояла на стандартах проверки и обработки, достаточно фанатичных, чтобы удовлетворить саму Чжо-чжэн! Кроме того, она также выдвинула несколько действительно хороших предложений о том, как мы можем проверить каждую партию пороха. Сейчас мы стреляем репрезентативными зарядами из каждой партии, используя тестовую высокоугловую пушку при фиксированном угле возвышения и измеряя получаемую дальность. Это позволяет нам маркировать каждую партию дальностью, достигнутой с помощью стандартного пробного заряда, так что бедный проклятый пушкарь, которому придётся использовать его в действии, сможет намного эффективнее оценивать дальность и точность.

— Это очень похоже на Сандру, — признался Маклин, тоже улыбнувшись.

— Она сделала ещё одно предложение, которое, как оказалось, тоже имеет некоторые… интересные последствия, — сказала ему Подводная Гора.

— Какого рода последствия? — немного насторожённо спросил Маклин.

— Ну, давным-давно, когда Мерлин впервые предложил нам идею зернёного пороха, он сказал мне, что одна из причин, по которой зернёный порох является более мощным, чем молотый порох, заключается в том, что между каждым зерном было больше пространства, поскольку пространство означало, что огонь — а всё, что действительно делает порох — это очень быстро горит — может гореть ещё быстрее и полностью. Однако, по словам доктора Люис, это не совсем точно.

— Не совсем точно? — спросил Маклин и постарался не нахмуриться.

— Нет, не совсем, — сказал Подводная Гора. — Имейте в виду, это достаточно точно описывает последствия того, что происходит, и я пришёл к выводу, что он объяснял это так, чтобы это имело смысл для меня. Но, согласно доктору Люис — и моим собственным экспериментам, в ходе которых я пытался стабилизировать скорость горения запалов — более мелкозернистый порох на самом деле сгорает быстрее, чем крупнозернистый порох, но более крупные зерна производят гораздо больше энергии. До того, как мы начали производить зернёный порох, мы использовали тридцатифунтовый заряд в длинных тридцатифунтовках; сейчас же мы используем заряд в девять с половиной фунтов. Вот насколько мощнее новый порох, несмотря на то, что гранулы горят медленнее, а не быстрее, по мере того как они становятся больше. Так что, я пришёл к выводу, что то, что сказал мне Мерлин, на самом деле было абсолютно точным, даже если это было не так.

— Прошу прощения? — Маклин моргнул, глядя на него, и Подводная Гора усмехнулся.

— Зернение пороха очень помогает в обеспечении консистенции и озвученных Мерлином проблемах «контроля качества». Самое главное — это то, как оно предотвращает разделение ингредиентов, а также делает порох менее восприимчивым к сырости, особенно с тех пор, как мы начали глазировку зёрен, как предложила доктор Люис. Но ещё одна вещь, которая вытекает из него — это одновременное воспламенение большей площади поверхности пороха. И это позволяет большему количеству пороха воспламениться до того, как несгоревший порох перед фронтом взрыва начнёт выбрасывать в ствол. Другими словами, несмотря на то, что фактическая скорость сгорания ниже, мы сжигаем больше пороха одновременно, а это означает, что мы сжигаем больше пороха при более короткой длине ствола, чем когда-либо удавалось раньше. Что, кстати, также означает, что порох оставляет намного меньше загрязнений — меньше пепла — потому что он сгорает более полно. В этом есть смысл?

— На самом деле, есть, — медленно сказал Маклин.

— И я думаю, что это как раз одна из тех вещей, которую, как хочет Мерлин, мы должны выяснить самостоятельно… по какой-то причине.

— Вероятно, вы правы, — согласился Маклин, старательно не замечая острого взгляда, которым одарил его коммодор.

— Ну, — продолжил Подводная Гора, когда Маклин не клюнул на приманку, — одна из вещей, о которой я действительно не думал, пока мы с Арвином не начали обсуждать её с доктором Люис, заключалась в том, что, по логике вещей, увеличение размеров гранул должно дать нам ещё большую мощность при заданном весе заряда.

— Что приводит к ещё большему давлению в стволе, — задумчиво сказал Маклин.

— О, поверьте мне, мы тоже подумали об этом аспекте. — Подводная Гора закатил глаза. — Хорошая новость заключается в том, что я только что получил ещё одно письмо от Хоусмина, и он пишет, что предложение Мерлина об использовании проволоки для укрепления орудийных стволов должно быть вполне осуществимым, если верить его механикам. Они говорят, что производство такого количества проволоки будет настоящей занозой в заднице, но он заставил их работать над новым оборудованием для волочения проволоки — и оборудованием для равномерной намотки проволоки вокруг пушечного ствола при достаточно высоком напряжении — и он уверен, что они справятся с этим… в конце концов. Он пишет, что как только они это сделают, он начнёт производить пушки, которые будут и легче, и прочнее, и чертовски дешевле. К сожалению, по его лучшим оценкам, на это уйдёт не менее года, а тем временем оружейные заводы по-прежнему остаются главным узким местом в том, что касается военно-морского флота. Мы можем строить корабли быстрее, чем сможем отлить столько орудий, сколько нам понадобится, и он не уверен, как переход на нарезные орудия повлияет на наши производственные графики. И ещё есть все мелкие проблемы, связанные с изготовлением и заполнением полых снарядов с достаточным контролем качества, чтобы они не были такими же опасными для нас, как для их целей.

— Чудесно.

— На самом деле, могло быть и хуже. — Подводная Гора пожал плечами. — По крайней мере, к тому времени, когда он будет готов приступить к изготовлению орудий и снарядов с использованием новых технологий, у нас должно было быть время ещё больше улучшить характеристики наших порохов.

— Это я могу понять. — На этот раз Маклин кивнул с твёрдым, безоговорочным одобрением. — И это было то, что Сандра предложил вам?

— О, нет. — Покачивание Подводной Горы головой удивило его. — Я полагаю, если я действительно буду точен, это было не столько то, что она предложила нам сделать, сколько то, что она предложила нам не делать.

— Если вашей целью было сбить меня с толку, Альфрид, то у вас неплохо получается, — немного едко сказал Маклин, и барон усмехнулся.

— Извините! Я хотел сказать, что доктор Люис очень… дотошная женщина. Она прислала нам список практически всего, что могло быть использовано в качестве запалов наших снарядов. Мы удовлетворены — по крайней мере, пока — тем, на котором мы предварительно остановились, но было довольно много других. Включая те, которые, как она предупредила нас, почти наверняка будут слишком чувствительными или неподходящими по какой-то другой причине.

— Это похоже на неё, — сказал Маклин с лёгкой улыбкой.

— Ну, среди того что она включила, было кое-что, что она назвала «гремучим подвижным серебром».

Он поднял бровь, глядя на Маклина, который очень старательно не выказал никакой реакции, если не считать вежливого кивка, приглашающего своего посетителя продолжать.

— Она предупредила нас, что гремучее подвижное серебро слишком чувствительно для чего-то такого… живого, как артиллерийский снаряд. Мы, конечно, проверили его — осторожно! — и я полностью с ней согласен. Но пару дней назад один из моих других умных молодых офицеров предложил Арвину, что, хотя оно слишком чувствительно для включения в снаряд, должен быть какой-то способ использовать его в качестве воспламенительного состава. Чего-то, что действительно могло бы заменить кремневые замки.

Маклин позволил своему креслу полностью выпрямиться, не делая теперь никаких попыток скрыть свой внезапный, пристальный интерес. — Гремучее подвижное серебро — то, что человек со Старой Земли назвал бы «гремучей ртутью», — едва ли было чем-то, с чем он хотел бы работать, хотя бы из-за потенциального риска для здоровья. Но у него были некоторые очень интересные свойства, и эти свойства привели к тому, что его долгое, долгое время использовали в огнестрельном оружии на Старой Земле. Он открыл их для себя, используя свой компьютер и исследовательскую помощь Сыча в одну из к сожалению частых ночей, когда его стареющие кости не могли заснуть. Существовали и другие, более безопасные способы достижения того же эффекта, но этот уже был здесь, под рукой, если только кто-нибудь осознает последствия. Просматривая последние отчёты Люис, он задавался вопросом, как он мог бы случайно привлечь её внимание к некоторым из этих объектов. Было ли это возможно…?

— Продолжайте, — попросил он.

— Это вещество достаточно чувствительно, вы можете его взорвать, просто уронив, что создаст некоторые проблемы, — сказал Подводная Гора, сам наклоняясь вперёд и размахивая своей изуродованной рукой, что Маклин счёл довольно резким акцентом. — Я буду удивлён, если для большинства из них не найдётся способа решить их. И если мы сможем…! Ражир, вы действительно можете взорвать его под водой! Если мы сможем найти способ заставить это работать, винтовки наших морских пехотинцев будут стрелять так же надёжно в разгар грозы в Теллесберге, как и в солнечный день! А кроме этого, я думаю, что это уменьшило бы время спуска — интервал между падением бойка и взрывом основного заряда. И если это произойдёт, это также должно повысить индивидуальную точность.

— Я понимаю. — Маклин энергично закивал головой. — Я думаю, что ваш «умный молодой офицер» нащупал здесь что-то очень важное, Альфрид. Это то, чем мы должны немедленно заняться!

— Я полностью согласен, — сказал барон, затем фыркнул. — Он действительно умный парень, кстати. На самом деле, он также придумал ещё одно интересное применение взрывчатого вещества доктора Люис.

— Да?

— О, да. На самом деле, я думаю, что он, возможно, собирается вывести производителей трутниц из дела, — сказал Подводная Гора и усмехнулся озадаченному выражению лица Маклина. — Он попытался нанести немного нового состава на конец щепки и обнаружил, что может воспламенить его, проведя им по шероховатой поверхности. Во многих отношения, это почти волшебство. Чёртова штука горит почти где угодно, и если он покроет щепку небольшим количеством парафина, чтобы сделать его ещё более горючим, это не только защитит состав от воды, но и сама щепка будет гореть намного жарче — и намного дольше — чем всё, что я когда-либо видел у трутниц или обычного огнива.

— В самом деле? Похоже, это можно много где применять не только на флоте!

— Я предполагаю, что так и будет, но к ней придётся привыкнуть. Воспламенение идёт очень… энергично и она искрит как сумасшедшая. На самом деле, при использовании одной из этих штук, нужно быть довольно осторожным. Не говоря уже о вони…! — Он поморщился, затем внезапно ухмыльнулся. — Так или иначе, я не думаю, что «Группа Четырёх» действительно одобрит название, которым Совет наградил эту штуку.

— Что ещё за название? — спросил Маклин.

— Ну, учитывая искры и вонь — на самом деле она пахнет так же, как и сера, — они называют эти штуки «свечами Шань-вэй», — сказал Подводная Гора с ещё одной гримасой. — Но я не уверен, что мы захотим поощрять кого-либо использовать конкретно это название, учитывая, что «Группы Четырёх» занята обвинением всех нас в ереси и поклонении Шань-вэй!

— Вероятно, нет, — согласился Маклин. — Вероятно, нет.

И всё же, даже когда он согласился, ещё одна мысль промелькнула в очень укромном уголке его мозга.

«Возможно, ты прав, что не используешь это название сейчас, Альфрид. На самом деле, я уверен, что так оно и есть! Но знают они об этом или нет, ваши «умные молодые офицеры» придумали совершенно правильное название. Потому что эта «свеча» — часть того, что разрушит тиранию Церкви Господа Ожидающего, и где бы она ни была, Пэй Шань-вэй будет подбадривать нас на протяжении всего нашего пути».

.V.

Императорский Дворец, Город Черайас, Королевство Чизхольм

— О, как я рада тебя видеть, Мейкел!

Императрица Шарлиен протянула руки Мейкелу Стейнейру, который был значительно выше её ростом. Когда он обнял её, казалось, она на мгновение исчезла, и, ожидая своей очереди обнять Стейнейра, Кайлеб был совершенно уверен, что глаза ни его жены, ни его архиепископа не были полностью сухими.

— Я тоже рад вас видеть, Ваше Величество, — ответил Стейнейр через мгновение, отступая достаточно далеко, чтобы положить руки на плечи Шарлиен и глубоко заглянуть ей в глаза. — Прошло не так уж много времени с тех пор, как эти маньяки пытались вас убить в последний раз.

— Я знаю. — Глаза Шарлиен на мгновение потемнели, и она протянула руку, чтобы похлопать её по своему правому плечу. Затем выражение её лица снова стало более оживлённым, и она строго покачала головой, глядя на него. — Я знаю, — повторила она, — но не думай, что удовольствие снова видеть тебя заставит меня закрыть глаза на неприличие выбранной тобой формы обращения!

Секунду Стейнейр действительно казался немного озадаченным, но затем его собственные глаза заблестели, и он отступил, чтобы поклониться ей в притворном раскаянии.

— Простите меня… Шарлиен, — сказал он.

— Уже лучше, — сказала она ему, и он с усмешкой повернулся, чтобы поприветствовать уже Кайлеба.

С большинством мужчин Кайлеб удовлетворился бы пожатием предплечий, но это был Мейкел Стейнейр, которого он не видел лицом к лицу больше года, и его собственные глаза тоже не были полностью сухими, когда он жарко обнял архиепископа.

— Легче, Кайлеб! Легче! — ахнул Стейнейр. — Осторожнее с рёбрами! Они не моложе меня, знаешь ли!

— Они — и ты — крепче старого ботинка, Мейкел! — немного хрипло ответил Кайлеб.

— Теперь есть уважительный способ описать архиепископа, — заметил Стейнейр, и Кайлеб рассмеявшись, махнул в сторону кресла, ожидающего перед камином, в котором на решётке тихо потрескивал уголь.

— Что ж, нам просто нужно понять, сможем ли мы загладить свою вину. Зная тебя так же хорошо, как я, я ожидаю, что это будет довольно хорошим началом. — Он указал на декантер с виски, стоявший на краю столика, расположившегося между креслом и маленьким диванчиком рядом с ним. — На самом деле, купаж с Западного Острова. Было трудно заставить Шарли согласиться расстаться с ним — это двадцатичетырёхлетний гран-резерв — но она согласилась, что это, вероятно, будет лучшим способом привлечь твоё безраздельное внимание.

— У вас двоих, очевидно, прискорбно низкое — и пугающе точное — представление о моём характере, — сказал Стейнейр.

Архиепископ последовал за хозяевами к ожидающему его креслу и позволил себе сесть раньше их обоих. Большинство — не все, конечно, но определённо большинство — архиепископов Церкви Господа Ожидающего потребовали бы приоритета над любым простым монархом. Можно было бы ожидать, что хозяева останутся стоять, пока он не займёт своё место. Стейнейр этого не требовал… и это была одна из причин, по которой они всё равно настаивали на этом.

Как только они усадили его в удобное кресло, Шарлиен свернулась калачиком на одном конце дивана, сбросив туфли и поджав под себя ноги, в то время как Кайлеб занялся тем, что налил в три солидных бокала терпкого янтарного виски. Он добавил воды во все три и немного льда (который Чизхольм производил оптом в зимние месяцы) в стакан свой и Стейнейра. Шарлиен, которую барон Зелёной Горы научил правильно ценить изысканные напитки, расценивала загрязнение превосходного виски льдом как черисийское извращение. Когда она была в лучшем настроении, чем обычно, она была готова признать, что, учитывая тёплый круглогодичный климат Старой Черис, варварский обычай мог иметь некоторое оправдание в действительно экстремальных условиях, но это не делало его тем, чем должны были заниматься порядочные люди. Конечно, немного родниковой воды, чтобы смягчить алкоголь ровно настолько, чтобы выявить весь спектр запахов и вкусовых оттенков, было совершенно другим делом.

— О боже, — вздохнул Стейнейр, полуприкрыв глаза от блаженства, когда несколько мгновений спустя опустил свой бокал. — Вы знаете, не часто что-то действительно превосходит свою репутацию.

— Я должен признать, что Чизхольмские винокурни действительно лучше, чем наши в Черис, — согласился Кайлеб. — Я всё ещё нахожусь в процессе отбора проб и правильного развития своего вкуса. Но хорошая новость заключается в том, что мне понадобятся годы, чтобы попробовать их все.

— Это невероятно мягкое, — сказал Стейнейр, делая ещё один глоток и осторожно катая его по языку, прежде чем проглотить.

— Они перегоняют его трижды, — сказал ему Кайлеб. — И большинство винокурен тоже обугливают внутренности бочек. Винокурня на Западном Острове находится недалеко от Трейнсайда, и они добавляют немного торфа в сушильную печь — вот откуда берётся этот лёгкий привкус дыма. Мерлин говорит, что, помимо торфа, это очень напоминает ему то, что на Старой Земле называли «Бушмиллс[9]».

— Почему-то, когда он сказал нам это, это сделало больше, чем что-либо ещё — по крайней мере, для меня — чтобы установить связь между нами, живущими прямо сейчас на Сэйфхолде, и тем, откуда мы все действительно пришли изначально, — тихо сказал Шарлиен. — Мы не только по-прежнему перегоняем виски, но и кто-то, кто был там — на Старой Земле — ценит то, что мы производим.

— Во всяком случае, ценит вкус. — Улыбка Кайлеба была столь же кривой, сколь и печальной. — Очевидно, ПИКА больше не может по-настоящему ценить алкоголь. И для меня это доказательство того, что Мерлин отказался от всего, чтобы быть здесь.

— Аминь, — тихо сказал Стейнейр, и это единственное слово было такой же молитвой, как и простым согласием. Архиепископ посидел несколько секунд, глядя в свой стакан, затем снова неторопливо отхлебнул и откинулся на спинку кресла.

— Раз уж мы заговорили о Мерлине…? — сказал он, приподняв одну бровь.

— Он будет здесь к ужину, — заверил его Кайлеб. — Он выполняет поручение Альбера Жастина и графа Белого Утёса.

— Вот как? — Другая бровь Стейнейра приподнялась.

Сэр Альбер Жастин был чизхольмским эквивалентом Бинжамина Райса, а Ховерстат Томпкин, граф Белого Утёса, был Чизхольмским Лордом Правосудия. Жастин и Белый Утёс тесно сотрудничали, потому что по чизхольмской традиции шпионские функции распределялись несколько иначе. Жастин отвечал за слежку за другими людьми, в то время как одной из обязанностей Белого Утёса было не позволять другим людям шпионить за Чизхольмом.

— Могу я спросить о природе этого поручения? — осведомился архиепископ.

— На самом деле, он в основном готовит с ними почву для завтрашней конференции Нармана, — ответила Шарлиен и скорчила гримаску. — Я боюсь, что даже сейчас Ховерстату будет трудно представить, что он встретит Нармана с распростёртыми объятиями. Учитывая, сколько лет он потратил, пытаясь отбиться от Изумрудских шпионов.

— Так почему же это может быть? — сухо поинтересовался Стейнейр.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Кайлеб ещё более сухо, а затем фыркнул со смешком. — Ты бы видел этих двоих, когда мы останавливались здесь, в Черайасе, по пути в Чизхольм в прошлом году, Мейкел! — Он покачал головой. — Никто не мог бы быть вежливее, но почему-то каждый раз, когда Нарман начинал немного приближаться к обсуждению чего-либо из того, во что Белый Утёс так долго не совал свой нос, Лорд Правосудия внезапно обнаруживал что-то ещё, что он абсолютно, положительно должен был сделать прямо сейчас.

— Я ругала его за это с тех пор, как вернулась домой. — Шарлиен выглядела немного смущённой. — Он пообещал, что на этот раз будет вести себя лучше. Но, если быть до конца честной, я бы предпочла, чтобы он был чрезмерно подозрительным, чем слишком самодовольным.

— О, тут не о чем спорить. — Кайлеб энергично кивнул. — И Нарман, очевидно, понял. Кроме того, Белый Утёс был полностью готов поделиться со мной любой информацией, которая у него была, так что Нарман всё равно получил бы всё это из вторых рук. Тем не менее, нам действительно нужно, чтобы наш имперский советник по разведке имел прямой доступ ко всем поступающим к нам разведданным. Именно это Мерлин — и Албер, который немного более… гибок в этих вещах — втолковывают Белому Утёсу прямо в эту минуту. — Император пожал плечами. — К настоящему времени все здесь, в Чизхольме, считают Мерлина моим личным посланником. И Шарли, если уж на то пошло. Они все готовы согласиться с тем, что он говорит непосредственно от нашего имени, но он может быть немного более откровенным, чем любой из нас, без того, чтобы всё стало официально липким. И, если уж на то пошло, люди могут быть «более откровенными», отвечая ему, в то время как все притворяются, что это не связано с нами.

— Понятно. — Стейнейр покачал головой и усмехнулся. — Почему-то немного трудно думать о Мерлине, изображающим посредника.

— В самом деле? — Кайлеб склонил голову набок, глядя на архиепископа со странным выражением, наполовину улыбкой, наполовину гримасой. — Поверь мне, «посредник» — довольно хорошее описание пары вещей, которые он имеет в виду.

— Какого рода вещей? — спросил Стейнейр очень насторожённым тоном, но Кайлеб только покачал головой.

— О, нет, Мейкел! Мы не собираемся обсуждать эту конкретную маленькую дискуссию до тех пор, пока Мерлин не появится здесь, чтобы самому принять в ней участие. Если уж на то пошло, он был немного загадочным даже с Шарли и со мной, так что мы с нетерпением ждём возможности услышать, чем он на самом деле занимается, в то же время, что и ты!

Стейнейр задумчиво посмотрел на своих монархов. Бывали времена, когда ему приходилось напоминать себе, что у Мерлина Атравеса были свои собственные планы. Или, возможно, было бы точнее сказать, что у Нимуэ Албан были свои собственные планы. А ещё лучше — её собственная миссия. Архиепископ никогда не сомневался в преданности Мерлина Черис и людям, которые стали его друзьями, его семьёй. И всё же под всем этим — иногда скрытым этой преданностью, какой бы она ни была, — скрывалась гранитная цель, которая сознательно послала Нимуэ Албан на смерть, чтобы девять столетий спустя её ПИКА могла ходить по земле планеты, которую она сама никогда не увидит. Стейнейр подумал, что должны были быть моменты, когда Мерлин считал, что императивы миссии Нимуэ вступают в противоречие с его собственной лояльностью здесь, на Сэйфхолде. Вряд ли могло быть по-другому, и архиепископ надеялся, что всё, что он имел в виду на этот раз, не подпадает под эту категорию. И всё же, если бы это произошло, он знал, что Мерлин встретил бы этот вызов так же непоколебимо, как и любой другой вызов, и тут Стейнейр обнаружил, что бормочет тихую, искреннюю молитву за душу, которая приняла на себя такое бремя.

— Что ж, — сказал он затем, протягивая стакан с виски, который каким-то таинственным образом опустел, — полагаю, мне, вероятно, следует ещё немного укрепить свои нервы, прежде чем я окажусь подвергнутым такому стрессовому откровению.

— О, какое чудесное обоснование, Мейкел! — Шарлиен рассмеялась. — Подожди минутку, пока я допью свой стакан, и я присоединюсь к тебе!

— Не слишком напивайтесь, вы оба, — строго сказал Кайлеб. — Или, по крайней мере, не раньше, чем мы закончим наши неотложные дела.

— Неотложные дела? — повторил Стейнейр.

— О, я знаю, о чём он говорит, — сказала Шарлиен. Архиепископ посмотрел на неё, и она пожала плечами. — Нарман.

— Нар…? — начал Стейнейр, затем кивнул с внезапным пониманием. — Вы имеете в виду, следует ли его допускать во внутренний круг или нет? — Кайлеб кивнул, и архиепископ с любопытством посмотрел на него. — Я просто немного удивлён, что ты хочешь обсудить это, когда здесь нет Мерлина, чтобы прибавить свои четверть марки.

— Мерлин, — сказал Кайлеб, — уже проголосовал. И, я мог бы добавить, угостил нас с Шарли несколькими довольно… содержательными комментариями о Братстве. Что-то о процессах принятия решений, ледниках, капризных стариках и наблюдаемых горшках.

— О боже, — повторил Стейнейр совсем другим тоном и со смешком покачал головой. — Я удивлялся, почему он не приставал к Жону по этому поводу в последнее время. Однако мне и в голову не приходило, что это может быть из-за чего-то столь не похожего на Мерлина, как тактичность!

— Я бы сам не зашёл так далеко, — сухо сказал Кайлеб. — Я думаю, что, возможно, дело было скорее в том, что он не доверял себе, чтобы оставаться вежливым. На самом деле он чертовски непреклонен в этом. И, честно говоря, я думаю, отчасти это потому, что он почти уверен, что Нарман уже выяснил намного больше, чем мы ему сказали. — Глаза Стейнейра расширились от того, что могло быть признаком тревоги, но император сделал рукой отметающий жест. — О, я не думаю, что даже Нарман смог бы подобраться слишком близко к разгадке того, что происходит на самом деле. Если уж на то пошло, я почти уверен, что если бы он это сделал, ты был бы в лучшем положении, чем кто-либо другой, чтобы заметить это, учитывая, где вы двое были последние несколько месяцев. Но я действительно думаю, что Мерлин прав в том, что он собрал достаточно информации, чтобы, по крайней мере, задавать себе вопросы, на которые мы ещё не удосужились дать ему ответы. И, как мы все знаем, у Нармана есть явная склонность в конечном итоге получать ответы, когда он отправляется на их поиски.

«Вот это, — подумал Стейнейр, — выдающийся пример преуменьшения».

Возможно, на Сэйфхолде были один или два человека, которые были умнее Нармана Бейтца, отметил про себя архиепископ. Однако он был совершенно уверен, что троих таких уже не было. Если у него когда-либо и были какие-то сомнения на этот счёт, то они были окончательно развеяны в течение долгих дней длительного путешествия из Изумруда в Чизхольм. Учитывая, что двоюродный брат Нармана, граф Сосновой Лощины, был отставлен следить за государственными делами в Изумруде, пухлый маленький князь был совершенно готов вернуться в Чизхольм. Как подозревал Стейнейр, главным образом потому, что именно там находился Двор, а Нарман просто не мог оставаться в стороне от «великой игры», даже если он оказался призван в чужую команду после того, как его собственная выбыла ранее во время игры навылет. Единственное, на чём он настоял, так это на том, чтобы его жена, княгиня Оливия, на этот раз присоединилась к нему, и, наблюдая за ними во время путешествия, Стейнейр прекрасно понял причину этого.

На самом деле, Стейнейр был очень рад приезду Оливии. Он сильно подозревал, что жена Нармана — которая была одной из самых проницательных женщин, которых архиепископ когда-либо встречал — помогала держать иногда потенциально слишком блестящего для его же блага Нармана концентрированным, и это было очень хорошо. Конечно, в сложившихся обстоятельствах это могло бы само по себе создать несколько дополнительных трудностей.

— На самом деле, Кайлеб, я согласен с твоей оценкой Нармана, — сказал он вслух. — И с оценкой Мерлина, если уж на то пошло. И, в отличие от Мерлина, я настаивал на том, чтобы Жон принял решение. Которое, я мог бы добавить, он мне всё ещё не дал.

— Нет?

Кайлеб откинулся назад, пристально глядя на архиепископа. Короткое молчание показалось значительно более долгим, чем было на самом деле, а затем император поморщился.

— Возможно, он ещё не дал тебе ответа, Мейкел. Однако на этот раз, я думаю, ему придётся это сделать.

«В этот конкретный момент, — подумал Стейнейр, — Кайлеб выглядит очень похожим на своего отца». — В его карих глазах было очень мало юмора, и — что не менее важно — выражение лица Шарлиен было таким же серьёзным, как и у её мужа.

— Я не хочу натравливать моего большого Императорского дракона на Братство чаще, чем это необходимо, — продолжил Кайлеб, — но в данном случае, я думаю, что должен. Они обсуждали это конкретное решение в течение нескольких месяцев. Они начали это задолго до того, как ты уехал в Изумруд, ради Бога, и я не могу позволить этому продолжаться дольше. Я собираюсь настоять на том, чтобы они дали мне решение — сейчас.

Стейнейр долго молча смотрел на обоих своих монархов, затем склонил голову в необычном формальном жесте уважения. Но затем он снова поднял глаза, твёрдо встретившись с ними взглядом.

— Если вы желаете решение, Ваша Светлость, то оно у вас будет, — серьёзно сказал он. — Но вы подумали о последствиях, если Братство согласятся, и всё пойдёт… плохо?

— Мы подумали, — мрачно сказала Шарлиен, прежде чем Кайлеб успел ответить. Стейнейр повернулся к ней, и она ответила ему таким же пристальным взглядом. — Если мы скажем Нарману правду, и окажется, что мы недооценили его реакцию, мы оба знаем, что нам придётся делать, Мейкел. Я молюсь, чтобы до этого не дошло. И если это произойдёт, я уверена, что проведу остаток своей жизни, сожалея об этом и прося прощения у Бога. Но если решение должно быть принято, мы его примем, — она мрачно улыбнулась. — В конце концов, мы столкнулись с такой же возможностью со всеми, кого мы «привели внутрь». До сих пор мы каждый раз «оставались в шоколаде», как любит выражаться Кайлеб. И, честно говоря, отчасти это, вероятно, происходит именно потому, что первый инстинкт Братства всегда заключается в том, чтобы действовать медленно и обдумывать всё как можно тщательнее. Но мы всегда знали, что рано или поздно почти наверняка ошибёмся. И мы всегда знали, какова будет цена этой ошибки… точно так же, как мы смирились с тем, что есть некоторые люди, которым мы никогда не сможем рассказать всю правду.

— Очень хорошо, Ваше Величество. Вы получите свой ответ, так или иначе, сегодня же.

— Как всегда, Харвей, это было восхитительно, — сказала Шарлиен с простой искренностью несколько часов спустя, когда слуги закончили убирать десертные тарелки. — Ты бесстыдно балуешь нас, знаешь ли. Ты и весь персонал. Наверное, именно поэтому мы так вас всех ценим. Спасибо… и, пожалуйста, передайте это госпоже Бар и остальному кухонному персоналу.

— Конечно, Ваше Величество, — согласился сэр Харвей Фелгрейн с улыбкой и глубоким поклоном. Фелгрейн, мажордом дворца, следил за тем, чтобы его организация работала с такой плавной эффективностью, которой могло бы позавидовать любое военное командование… и которой мало кто мог достичь. Учитывая личности приглашённых на ужин императора и императрицы, он взял на себя личную ответственность за сегодняшний ужин, чтобы убедиться, что ничего не пошло не так, и он был явно доволен комплиментами Шарлиен.

— А теперь, — сказал Кайлеб, — я думаю, что мы можем некоторое время сами позаботиться о себе, Харвей. Просто оставь бутылки на боковом столике, и мы позвоним, если нам понадобится что-нибудь ещё.

Говоря это, он улыбался, и Фелгрейн улыбнулся в ответ. Затем мажордом снова раз поклонился — на этот раз более общей вежливостью, адресованной всем обедающим, — и удалился.

Кайлеб смотрел ему вслед, пока за ним не закрылась дверь, затем снова обратил своё внимание на пришедших к нему и Шарлиен гостей.

В каком-то смысле — во многих смыслах, если быть честным — ему хотелось, чтобы этих гостей было только двое, а не трое. Он подумал, что они могли бы настоять на том, чтобы это был «рабочий ужин», на который не нужно было приглашать княгиню Оливию. На самом деле, сначала они так и хотели сделать. Но потом они ещё немного подумали об этом и поняли, насколько это могло оказаться неразумным.

Во-первых, это было бы нехарактерно грубо. Он и Шарлиен пожалели бы об этом, но они могли бы с этим смириться. К сожалению, Оливия Бейтц была очень-очень умной женщиной. Если бы её исключили из числа приглашённых и… что-то случилось с Нарманом, она была более чем способна задавать именно те же самые вопросы, которые задал бы сам Нарман. Вполне возможно, что она была бы так же способна получить ответы на них, и даже если бы она этого не сделала, настроить её против Черис было бы лишь ненамного менее катастрофично, чем превратить Нармана во врага.

Однако, во-вторых, Нарман и Оливия, по-своему, были, по крайней мере, так же близки, как сами Кайлеб и Шарлиен. Укрепляющее влияние, которое она оказывала на него, проистекало из этой близости, силы этой приверженности и любви. Если бы они не сказали ей об этом после того, как они рассказали Нарману, это поставило бы дородного маленького князя в такое же сомнительное положении, в каком был Кайлеб до того, как Шарлиен наконец узнала правду. И, вдобавок ко всему, вполне возможно, что, рассказав об этом одновременно и ему, и Оливии, им обоим легче было бы принять правду.

Ни Кайлеб, ни Шарлиен не были полностью довольны решением, к которому они наконец пришли, но, в конце концов, это было единственное, к чему они смогли прийти.

«Что ж, если Мерлин прав насчёт них обоих, это не будет проблемой, — ещё раз сказал себе Кайлеб. — Хотя Мерлин был бы первым, кто признал бы, что совершил пару ошибок на этом пути».

«Кстати, о нём…»

— Почему бы тебе не подойти сюда и не присоединиться к нам, Мерлин? — пригласил он, оглядываясь через плечо на высокого голубоглазого гвардейца, стоявшего прямо около двери в столовую.

Мерлин Атравес слегка улыбнулся, когда Оливия Бейтц слишком быстро оторвалась от своего тихого разговора с Шарлиен. Княгиня Оливия провела десятилетия в браке с правящим главой государства. По пути она научилась скрывать такие мелочи, как удивление, гораздо лучше, чем это когда-либо удавалось большинству простых смертных.

Обычно, по крайней мере.

С другой стороны, у Нармана было достаточно возможностей понаблюдать за взаимодействием Кайлеба и Мерлина во время Корисандийской кампании. На самом деле, ему уже сообщили, что сейджин видел «видения». Что его функции провидца и советника были даже важнее, чем его функции личного телохранителя Кайлеба. Попутно он также пришёл к пониманию того, что отношения капитана Атравеса как с императором Кайлебом, так и с императрицей Шарлиен были даже ближе, чем могло бы предположить большинство других людей.

Это было то, что он научился учитывать в своём анализе «видений» Мерлина. Однако это не было знанием, которым он когда-либо делился со своей женой, и тот факт, что император и императрица, по-видимому, решили, что для Оливии настало время открыть хотя бы часть того, что он сам уже знал, должно было стать для него значительным сюрпризом. Если и так, то это не было очевидно. Он просто склонил голову набок с слегка задумчивым выражением лица, которое, вероятно, одурачило бы кого угодно. Однако Мерлин знал пухлого маленького князя по крайней мере так же хорошо, как Нарман знал его, и он мог почти буквально видеть мысли, мелькающие в его подвижном мозгу.

— Конечно, Ваша Светлость, — пробормотал он вслух и подошёл к столу. Кайлеб взмахом руки указал на стул между ним и Мейкелом Стейнейром, и Мерлин поклонился в знак признательности. Он отстегнул портупею с оружием, прислонил катану и вакидзаси в ножнах к стене, затем отодвинул указанный стул и устроился на нём.

— Вина, Мерлин? — поинтересовался Стейнейр с загадочной улыбкой.

— Будьте любезны, Ваше Преосвященство, — ответил Мерлин, наблюдая краешком глаза за ошеломлённым выражением лица княгини Оливии, от того, что предстоятель Церкви Черис наливал вино простому телохранителю. Архиепископ передал бокал, и Мерлин, кивнув в знак благодарности, сделал глоток.

— Нарман, Оливия, — сказал затем Кайлеб, снова привлекая внимание князя и княгини, — как я уверен, вы оба уже поняли, Шарлиен и я пригласили Мерлина присоединиться к нам за столом, чтобы кое-что объяснить. И этот момент, как я уверен, вы оба уже поняли, заключается в том, что Мерлин — нечто большее, чем просто мой телохранитель. На самом деле, Оливия, Нарман уже познакомился с этим незначительным фактом, хотя я знаю, что он не поделился этим знанием с вами.

— В самом деле, он этого не сделал, Ваша Светлость, — сказала Оливия, когда он на мгновение замолчал, и, несмотря на это, в её голосе прозвучала тревога.

— Мы это знаем, — быстро сказала Шарлиен, протягивая руку, чтобы ободряюще коснуться руки более взрослой женщины. Оливия посмотрела на неё, и императрица улыбнулась в ответ. — Поверьте мне — когда я говорю, что мы знаем, что Нарман никогда не выдавал ни одного из наших секретов, даже вам, мы действительно это знаем. Вы поймёте, что я имею в виду, после того, как Мерлин закончит своё объяснение.

— Объяснение, Ваше Величество? — На этот раз замешательство Оливии проявилось гораздо яснее, и Шарлиен кивнула. Затем она взглянула на Мерлина.

— Почему бы тебе не взять инициативу на себя и не начать? — пригласила она.

— Конечно, Ваше Величество. — Мерлин склонил голову в знак признательности, затем посмотрел через стол на Оливию. — Князь Нарман уже слышал часть этого, Ваше Высочество, — сказал он, — но большая часть этого будет для него в равной степени новой. Или, возможно, я должен сказать, что он вот-вот обнаружит, что информация, которую ему уже дали, была… неполной. Я прошу прощения за это, Ваше Высочество, — сказал он, на мгновение переключив своё внимание на Нармана, — но это был один из тех пунктов, которые «нужно знать», поэтому я уверен, что вы поймёте, когда я закончу своё объяснение.

— Должен ли я предположить, что что-то изменилось и для меня в конце концов появилась «необходимость знать», сейджин Мерлин? И, по какой-то причине, Оливии тоже? — Нарман задал этот вопрос спокойно, но в то же время, протянув руку, ободряюще взял руку жены в свою. Мерлин подумал, что в этом маленьком жесте было что-то глубоко трогательное и оберегающее, и почувствовал, как в его сердце что-то потеплело к пухлому изумрудцу.

— Не сказать, что что-то изменилось, Ваше Высочество, сколько процесс принятия решений прошёл свой путь, — сказал ему Мерлин. — Я думаю, что в принятии этого решения участвовало больше людей, чем вы могли бы подозревать. И большинству этих других людей не хватало… несправедливых преимуществ, вы могли бы сказать, которыми, как вы уже знали, обладаю я сам. Это, как правило, делало их более нерешительными — ну, или «осторожными» на самом деле было бы лучшим словом — чем они могли бы быть в противном случае.

— Но не вас? — пробормотал Нарман с улыбкой, и Мерлин пожал плечами.

— Мы бы не вели этот разговор, если бы Кайлеб, Шарлиен и архиепископ Мейкел уже не были вполне уверены в том, что всё получится, Ваше Высочество. Никто из нас не является непогрешимым, так что, возможно, мы все ошибаемся в этом. Хотя я не думаю, что это очень вероятно.

— Ну, я полагаю, от этого должно стать легче, — сказал Нарман. — С другой стороны, возможно, вам следует продолжить и начать это объяснение. Пора уже.

— Определённо, Ваше Высочество.

Несмотря на потенциальную серьёзность момента, Мерлину было трудно не усмехнуться от смешанного раздражения, нетерпения и юмора в тоне Нармана. Затем искушение исчезло, и он наклонился вперёд на своём стуле, сложив руки на основании своего бокала с вином, и серьёзно посмотрел на Нармана и Оливию.

— Я понимаю, лучше, чем кто-либо из вас, вероятно, даже начинает подозревать, насколько вы оба разочарованы «Группой Четырёх», — сказал он очень спокойно. — Я знаю — я не подозреваю, я не думаю, я не оцениваю, я знаю — что княгиня Оливия испытывает такое же отвращение, горе и гнев, как и сами Кайлеб или Шарлиен, из-за того, как Клинтан и Трайнейр используют и злоупотребляют авторитетом Церкви и верой каждого жителя Сэйфхолда. Точно так же я знаю, что ваше собственное отвращение к вопиющему разложению «Группы Четырёх» и пристрастию к тирании гораздо глубже, чем вы действительно хотели бы, чтобы кто-либо ещё догадывался, учитывая образ этого циничного, прагматичного, безжалостного политика, который вы так долго культивировали, Ваше Высочество. — Он слабо улыбнулся слегка оскорблённому выражению лица Нармана, но ни следа веселья не коснулось его мрачного тона, когда он продолжил. — Но чего никто из вас не знает, так это того, что «Группа Четырёх» едва ли первая, кто злоупотребляет верой всех жителей Сэйфхолда в своих собственных целях. На самом деле, они следуют традиции, которая была установлена ещё до Дня Творения.

Муж и жена, сидевшие за столом напротив него, одновременно напряглись, их глаза расширились в замешательстве, и на этот раз его улыбка была намного, намного мрачнее.

— Видите ли, чуть больше тысячи лет назад…

Когда Мерлин закончил своё объяснение два часа спустя, в столовой воцарилась глубокая тишина. Такая глубокая, что несмотря на прочность древней каменной громады дворца, был отчётливо слышны слабые вздохи ледяного зимнего ветра, треплющие карнизы, зубчатые стены и фронтоны, и постукивающего невидимыми пальцами по закрытым оконным стёклам.

Нарман и Оливия Бейтц сидели бок о бок, держась за руки с того момента, как Мерлин начал свой рассказ, и глаза Оливии в свете лампы казались огромными, тёмными озёрами, когда они цеплялись за коммуникатор, компактный голографический проектор и обнажённый вакидзаси, лежащий на столе перед ней. Глядя на неё, Мерлин задавался вопросом, какие из подтверждающих его историю технологических доказательств она сочла наиболее убедительными. В каком-то смысле, как он подозревал, это, вероятно, был вакидзаси. Коммуникатор и проектор выглядели чужими, странными, даже волшебными. Вакидзаси таким не казался, но она видела, как он использовал невероятно острое лезвие из легированной стали, чтобы отрезать длинные кусочки железа от кочерги, которую он выбрал среди инструментов для камина столовой. То, что вакидзаси не выглядел явно инопланетянином, вероятно, сделал эту демонстрацию ещё более…впечатляющей.

«И, чёрт возьми, надо будет убедиться, что эта кочерга исчезнет навсегда, — напомнил он себе. — Пусть лучше слуги гадают, куда она делась, чем найдут её порубленной, как рождественского гуся».

Он почувствовал укол боли от собственного выбора сравнений и задался вопросом, не было ли это его изложение истинной истории человечества причиной, которая воскресила эти воспоминания в его памяти.

Выражение лица Нармана выдавало гораздо меньше, чем выражение лица его жены. Её удивление и сопровождавшие его ошалевшие глаза были очевидны. Глаза Нармана были просто прикрыты, скрывая задумчивый взгляд, а губы поджаты, как будто он размышлял над повседневной головоломкой, а не о полном и фундаментальном изменении вселенной, о которой он всегда думал.

— И так? — Наконец тихо произнёс в тишине Кайлеб.

Оливия вскинула голову, её глаза метнулись к императору, как испуганные кролики. Нарман просто посмотрел на Кайлеба, но его свободная рука потянулась, чтобы присоединиться к той, что уже держала руку его жены. Он нежно, успокаивающе похлопал её по тыльной стороне ладони, затем посмотрел через стол на Мерлина.

— В итоге, это же не телохранители Её Величества спасли ей жизнь, не так ли, сейджин Мерлин? — спокойно спросил он. — Не совсем они.

— Нет, не совсем, Ваше Высочество. — Голос Мерлина был низким, его сапфировые глаза ПИКА потемнели. — Без них я бы опоздал, хотя… это и моя вина, что так много из них погибло. В тот день я сильно оплошал.

Шарлиен пошевелилась на стуле, как будто хотела оспорить его вердикт, но не стала, и Нарман слабо улыбнулся.

— Я просто прокручивал в уме всё то утро. — Его тон был почти капризным. — Вот, я думал, вы так много объяснили, когда оказывается, что было ещё так много всего, чего вы даже не коснулись! — Он покачал головой. — Должен признаться, что некоторые вещи сейчас имеют гораздо больше смысла, чем тогда. Во-первых, я постоянно был озадачен тем, до какой степени Их Величества, похоже, думают так одинаково. Имейте в виду, у меня достаточно опыта, чтобы понять, насколько хорошо муж и жена могут научиться читать мысли друг друга. И, — кожа вокруг его глаз сморщилась, когда он коротко, но тепло улыбнулся Оливии, — о том, как они всё ещё могут удивлять друг друга, даже спустя годы. Но вы двое, — он перевёл взгляд обратно на Кайлеба и Шарлиен, — провели вместе не так много времени, вот почему вы не раз поражали меня тем, насколько плавно ваши действия и решения согласовывались, несмотря на то, что вы были месяцами в пути друг от друга. Например, то, как Её Величество самостоятельно решила вернуться домой в Чизхольм после покушения. Это было именно то, что, по моему мнению, необходимо было сделать. На самом деле, это было то, что я довольно настойчиво советовал в то самое утро, но мне никогда не приходило в голову, что она действительно может сделать это так быстро. Теперь я понимаю, как вам двоим это удалось.

— Справедливости ради по отношению к Кайлебу и Шарлиен, Ваше Высочество, у них не было преимущества мгновенной связи до покушения, — отметил Мерлин, и Нарман задумчиво кивнул.

— Вы правы, — согласился он. — И они справлялись почти так же гладко даже до этого, не так ли?

— Да, „они“ справлялись, — довольно сухо сказал Кайлеб. — Что возвращает меня к моему первоначальному вопросу, Ваше Высочество.

— Я не скажу, что это не стало большим сюрпризом, Ваша Светлость, — признал Нарман. — Конечно, я подозреваю, что вы были бы немного разочарованы, если бы этого не произошло! Странно, однако, то, что я не думаю, что это действительно потрясло меня.

— Неужели не потрясло?

В голосе его жены слышалась слабая, но отчётливая дрожь. Он быстро взглянул на неё, и она слегка неуверенно улыбнулась, увидев беспокойство в его глазах.

— Я могу с уверенностью сказать, что меня это потрясло, — продолжила она. — И, — она перевела взгляд на Кайлеба и Шарлиен, — я должна признать, что так же меня это беспокоит. Даже со всеми доказательствами сейджина Мерлина, вы просите нас поверить во многое. Или, возможно, я должна сказать, во многое теперь не верить. Теперь вы говорите не только о «Группе Четырёх». Не только о коррупции в Церкви или о злых людях, искажающих послание Божье. Вы говорите нам, что само это послание — ложь. Что вера, которой мы доверили наши души — души наших детей, — это не что иное, как одна огромная ложь.

«В душе этой женщины есть стальной стержень, — с уважением подумал Мерлин. — Она говорит правду, когда говорит, что шокирована, но она сразу переходит к сути всей истории, к тому, что действительно важно для неё».

— Отчасти это именно то, что говорит вам Мерлин, — ответил Стейнейр, прежде чем кто-либо другой смог это сделать. Она посмотрела на архиепископа, и он печально улыбнулся ей. — Церковь Господа Ожидающего — это ложь, «огромная ложь», как вы только что её назвали, — сказал он. — Но мужчины и женщины, которые создали эту ложь, построили её из фрагментов подлинной веры в Бога. Они украли кусочки правды, чтобы создать ложь, и именно это делало её такой чертовски — и тут я тщательно выбираю термины, Ваше Высочество — правдоподобной так долго. Но, как сказал Мерлин, когда начинал, на самом деле нет такой уж большой разницы между Эриком Лангхорном и «Группой Четырёх». Помимо того факта, что, согласны мы с ним или нет, Лангхорн действительно мог бы утверждать, что само выживание человеческой расы зависело от успеха его лжи.

Глаза Оливии сузились, и Стейнейр пожал плечами.

— Я не буду оспаривать ни единого слова, сказанного Мерлином о Лангхорне, Бе́дард и остальных «Архангелах». Они были массовыми убийцами и, очевидно, страдали манией величия, и то, что они создали, было чудовищем и мерзостью перед Богом. Я сам бедардист, и открытие правды о покровителе моего ордена было одним из самых неприятных событий в моей жизни. Но, кроме этого, Орден Бе́дард сделал огромное количество добра на протяжении веков. Я полагаю, что это переросло во что-то совершенно отличное от того, что имела в виду Адори́ Бе́дард, когда была занята «перепрограммированием» сознания беспомощных, спящих людей, чтобы заставить их поверить в ложь, но я также был вынужден признать, что могу ошибаться в этом. Мы знаем, что сделали она и Лангхорн; мы никогда не узнаем, о чём они на самом деле думали, когда делали это. Я не утверждаю, что благородство их мотивов, если предположить, что они действительно обладали чем-то подобным, оправдывает их действия. Я просто говорю, что мы, как человеческие существа, склонны судить на основе того, что мы понимаем, что мы видим, даже когда мы знаем интеллектуально, что почти наверняка есть вещи, которые мы не понимаем и ещё не видели. Мы делаем это с другими людьми. Мы делаем это даже с самими собой, когда вы подходите прямо к этому. Я думаю, мы должны признать это, Ваше Высочество. И, возможно, мы могли бы попытаться избежать того же самого по отношению к Богу.

Она пристально смотрела на него несколько мгновений, затем медленно кивнула. На самом деле это не было жестом согласия — по крайней мере, пока. Но это была уступка пониманию. Или, возможно, началом понимания.

— Со временем, Оливия, — сказал Шарлиен, — каждому человеку придётся самому решать, как реагировать на ложь. Я знаю, как отреагировала я, но никто не может предсказать, как отреагируют все остальные. Это одна из причин, по которой мы были так осторожны, когда дело доходило до решения, кому мы можем открыть правду.

— А если окажется, что вы были неправы, открыв это кому-то, Ваше Величество? — очень тихо спросила Оливия. — Что происходит потом?

— То, что вы спросили, означает, что вы уже знаете ответ, — ответила Шарлиен, и её голос был таким же мягким, но непоколебимым. — Мы не можем — и не будем — притворяться по этому поводу. Одному Богу известно, сколько людей погибнет до того, как закончится эта борьба, и информация, которой Мерлин поделился с вами и Нарманом сегодня вечером, была бы разрушительной в руках Храмовых Лоялистов. Если бы вы были на нашем месте, что бы вы хотели сделать, чтобы это не дошло до них?

Снова повисла тишина, напряжённая и хрупкая. Затем, к всеобщему удивлению, Оливия Бейтц улыбнулась. Это была слабая, но искренняя улыбка, как понял Мерлин.

— Я была замужем за Нарманом почти столько же, сколько вы живёте на свете, Ваше Величество, — сказала она. — Все эти годы он делал всё возможное, чтобы «защитить меня» от суровых реалий «великой игры». Боюсь, однако, что он никогда не преуспевал в этом так хорошо, как думал, даже если у меня не хватило духу сказать ему, что он не преуспел в этом.

Она повернула голову, её улыбка стала шире и теплее, когда её глаза встретились с глазами мужа, и она сжала его руку. Затем она оглянулась на Шарлиен и Кайлеба, и выражение её лица снова стало серьёзным.

— Но учитывая всё это, конечно, я знаю, что бы вы сделали, и я ни на мгновение не сомневаюсь, что Нарман сделал бы точно то же самое на вашем месте. Если уж на то пошло, — она спокойно посмотрела Шарлиен в глаза, — я бы тоже так поступила. Так что, я полагаю, это хорошо, ради всех нас, что вам не придётся этого делать.

— Нам не придётся? — тихо спросил Кайлеб, и Оливия покачала головой.

— Ваша Светлость, если бы Нарман был склонен осудить вас как еретиков и демонопоклонников, он бы сделал это в тот момент, когда вы сказали ему, что сейджин Мерлин видит «видения». Вам не нужно было бы говорить ему, что сейджин ещё и летает по воздуху, и ему не нужно делать такие мелочи, как, о, дыши, чтобы он понял, что в нём скрыто нечто большее, чем может предположить «Группа Четырёх». С этого момента он знал, что Мерлин был «неестественным существом», и я не сомневаюсь, что предупреждение Писания о том, что такие вещи служат Шань-вэй, возникло у него в голове. Это очень активный ум, знаете ли.

Она снова улыбнулась, качая головой Нарману, но одновременно умудряясь не отрывать взгляда от Кайлеба, когда продолжила.

— Я знаю своего мужа, — просто сказала она, — и хотя я не сомневаюсь, что сейджин смог бы держать его под постоянным наблюдением, я думаю, что ему удалось бы предать вас, если бы он решил, что вы с Мерлином действительно служите Шань-вэй. Возможно, он и не пережил бы этого опыта, но мог бы и преуспеть. И я думаю, теперь, когда вы узнали его получше, вы, вероятно, понимаете, что он сделал бы это, зная, что не выживет, если бы он действительно верил, что вы намеревались предать весь мир Тьме.

Мерлин заметил, что лицо Нармана приобрело интересный оттенок розового, но пухлый маленький князь не дрогнул.

«И насчёт него она тоже права, клянусь Богом, — подумал Мерлин и мысленно покачал головой. — Я бы сам так не подумал, когда впервые встретил его, но она права. Если бы он так думал, то сделал бы именно то, что она только что сказала».

— Так уж получилось, — продолжал Оливия, — что я в значительной степени доверяю его суждениям. Они не безошибочны, и он совершил свою долю ошибок. Но это несколько меньшая доля, чем у многих других князей, которых я могла бы упомянуть. И в данном случае, я думаю, моё суждение совпадает с его.

Она посмотрела на Стейнейра.

— Ваше Высокопреосвященство, я бы очень хотела получить возможность ознакомиться с некоторыми другими священными писаниями, о которых вы упомянули. Я уверена, что когда я сделаю это, они породят множество собственных вопросов. Но я была готова довериться вам против Храма, когда ваше неприятие толкования Матерью-Церковью единственного известного мне Писания не было основано ни на чём, кроме веры. Возможно, сейчас вы просите нас поверить ещё больше, но вы также предлагаете нам гораздо больше доказательств и подтверждений. — Она пожала плечами. — Без сомнения, кто-то вроде Клинтана всё равно найдёт всевозможные причины, чтобы отвергнуть его. Я уже решила, что он не поклоняется тому же Богу, что и я, так что для меня это не проблема.

Мерлин почувствовал, что расслабляется, когда понял, что она имела в виду в каждом слове. Он оглядел сидящих за столом и увидел, что его собственная реакция в большей или меньшей степени отражается на лицах каждого из присутствующих. Кроме, возможно, Нармана.

Князь Изумруда не смотрел на Мерлина Атравеса. Как не смотрел на своего Императора и Императрицу. Нет, он смотрел на кого-то гораздо более важного, чем любая из этих августейших особ.

Он смотрел на свою жену, и на этот раз, когда его глаза встретились с её глазами, в выражении его лица или эмоциях вообще не было никакой насторожённости.

.VI.

Гостиная князя Нармана, Императорский Дворец, Город Черайас, Королевство Чизхольм

— Доброе утро, Ваше Высочество.

— Да, это так, не правда ли? Утро, я имею в виду. — Нарман Бейтц поглядел из дворцового окна на зимний серый чизхольмский день и пожал плечами.

«На самом деле было не так уж и рано», — подумал Мерлин, но опять же, Черайас находился на четыре часовых пояса восточнее Эрейстора. Конечно, Нарман наслаждался довольно длительным путешествием, так что у него было достаточно времени, чтобы перестроить свои внутренние часы. Что привело Мерлина к печальному выводу, что принц Нарман просто не был тем, кого прискорбно жизнерадостные люди на Старой Земле упорно называли «жаворонками».

«Достаточно честно, — подумал Мерлин, подавляя искушение улыбнуться. — В конце концов, я тоже никогда не был „жаворонком“, если бы мог этого избежать».

— И что я могу сделать для вас в этот безбожный, холодный час? — спросил Нарман, подходя ближе к огню, потрескивающему в очаге гостевой гостиной. Он протянул руки к огню, хотя, честно говоря, в гостиной было не особенно холодно. Или, во всяком случае, не по чизхольмским стандартам.

— На самом деле, мне нужно обсудить с вами несколько вещей, Ваше Высочество, — сказал Мерлин, и глаза Нармана сузились, а выражение его лица, когда он посмотрел на сейджина, стало более серьёзным.

— В моей роли имперского советника Их Величеств по разведке? — он спросил. — Или в моей роли вновь посвящённого во «внутренний круг»?

— В обоих, вообще-то. — Мерлин слегка пожал плечами. — Я уверен, что вы уже поняли, по крайней мере теоретически, как изменится ваша способность анализировать разведданные, как только мы должным образом проинструктируем вас об использовании вашего коммуникатора. Однако я сомневаюсь, что вы полностью готовы к этому. Я не хочу никого обидеть, когда говорю это, но, честно говоря, я не понимаю, как кто-то, кто ещё не испытал этого, может быть полностью подготовлен.

— Почему-то я в этом нисколько не сомневаюсь. — Тон Нармана был сухим, и он покачал головой. — Я вспомнил все эти аккуратно составленные «резюме», которые вы и… Сыч предоставили, и пытаюсь представить, каково это, должно быть, было на самом деле наблюдать за тем, о чём вы так подробно рассказывали. — Он снова покачал головой. — Единственный вывод, к которому я определённо пришёл, заключается в том, что, как бы я ни старался это представить, реальность будет ещё более… впечатляющей, скажем так?

— Я думаю, что это, вероятно, осторожная оценка. Тем не менее, я также думаю, что вы привыкнете быстрее, чем вам кажется прямо сейчас. — Мерлин улыбнулся. Затем выражение его лица немного посерьёзнело. — Но ещё одна вещь, которую вы, к сожалению, обнаружите — это то, что называется «информационная перегрузка». — Настала его очередь покачать головой. — Вот так Шарлиен чуть не была убита, несмотря на все мои СНАРКи и жучки. Мне просто поступало слишком много информации, чтобы я мог отслеживать всё, даже с помощью Сыча. И в отличие от вас, Ваше Высочество, я действительно могу обходиться без сна практически бесконечно, когда мне это нужно.

— Я полагаю, что это достаточно верно, — задумчиво сказал Нарман. — Если уж на то пошло, я думал о том, как трудно, должно быть, Их Величествам просто найти время — и уединение — чтобы сесть и «посмотреть» на все материалы, которые вы описывали. Это же не значит, что они могут просто сидеть в тронном зале, игнорируя всех остальных, в то время как они слушают голоса, которые никто другой не может услышать, не так ли? Рано или поздно люди начали бы говорить об этом.

— Поверьте мне, это даже хуже, чем вы могли бы подумать. — Мерлин закатил глаза. — Я полагаю, что с вами будет по крайней мере так же плохо, если уж на то пошло.

— „По крайней мере так же плохо“? — повторил Нарман, приподняв обе брови.

— Теперь у вас есть доступ к компьютерным файлам Сыча, Ваше Высочество, и я знаю, откуда у ваших старших детей появился вкус к чтению. Я содрогаюсь при мысли о том, что произойдёт, когда вы найдёте исторические банки Сыча. И да поможет нам всем Бог, когда вы получите в свои руки экземпляр Макиавелли!

— Макиавелли, — медленно повторил Нарман странно звучащее имя, осторожно обводя языком странные слоги. — Какое странное имя. — Он склонил голову набок. — Это название книги или автора?

— Я позволю вам выяснить это самостоятельно, Ваше Высочество. — Мерлин изящно вздрогнул. — Вероятно, мне вообще не следовало упоминать об этом, но я сказал Сычу, чтобы он помогал всем пользователям системы разобраться, как выполнять поиск данных, и, зная вас, вы бы достаточно скоро нашли всевозможные ссылки на него самостоятельно.

— Как вы понимаете, вы только разжигаете во мне ещё большее любопытство, — заметил Нарман. — Да, наверное, так и есть. — Мерлин подошёл к окну и встал, глядя на по-зимнему унылую, сельскую местность за окном. — Я думаю, отчасти это связано с тем, что наконец-то у меня есть кто-то, с кем я вообще могу поговорить об этом, — медленно сказал он. — Это почти… почти так, словно человеческая история на самом деле больше не мертва, и я по-настоящему не осознавал, как сильно я скучал по ней, пока не обнаружил других людей, с которыми я действительно могу осмелиться поделиться ею.

Выражение лица Нармана смягчилось, и он легонько положил руку на плечо сейджина.

— Есть такая пословица, — тихо сказал он. — Я полагаю, что у них было что-то подобное на «Старой Земле». Там сказано: «Одинока голова, которая носит корону». — Он покачал головой, глядя в окно рядом с Мерлином. — Много лет назад я понял, насколько это было правдой, но мне никогда не приходило в голову, что может быть кто-то, кому было так же одиноко, как вам, должно быть, было, когда вы проснулись в своей пещере.

Мерлин повернул голову, секунду глядя сверху вниз на пухлого маленького изумрудца, а затем медленно кивнул.

— Знаете, Ваше Высочество, — сказал он намеренно небрежным тоном, — я с каждым днём всё счастливее, что нам удалось уладить эту неприятность между Черис и Изумрудом, не сделав никого примерно на фут пониже, чем он был раньше.

— Особенно тех из нас, у кого с самого начала было так мало лишних дюймов, — с кривой улыбкой согласился Нарман, глядя на возвышающегося сейджина.

— Несомненно, — улыбнулся Мерлин. Затем он встряхнулся.

— Но я полагаю, мне следует вернуться к настоящей причине, по которой я пришёл к вам сегодня утром, — сказал он более оживлённо.

— Сделайте одолжение, — пригласил Нарман.

— Дело в том, что я уезжаю в Мейкелберг, как только мы с вами закончим этот разговор. У меня там есть поручение от Их Величеств — которое на самом деле имеет некоторое отношение к нашему нынешнему разговору. Поскольку я буду в отъезде, я не смогу провести вас и принцессу Оливию через ознакомление с вашими коммуникаторами так, как я бы сделал в противном случае. Однако Кайлеб и Шарлиен прекрасно справятся с этим, и я полагаю, что они собираются пригласить вас — и архиепископа Мейкела — на ужин сегодня вечером, чтобы сделать именно это.

Он сделал паузу, подняв брови, пока Нарман не кивнул в знак понимания, а затем продолжил.

— Как только мы введём вас в курс дела и вы освоитесь с интерфейсом Сыча, мы попросим вас снять часть информационной нагрузки с остальных из нас. У Кайлеба и Шарлиен уже есть части из разведывательных данных Сыча, за ежедневную проверку которых они отвечают. Что касается вас, самое сложное — это избежать соблазна по-настоящему вас нагрузить. Честно говоря, Ваше Высочество, я считаю, что вы лучший аналитик, который у нас есть. У вас это определённо получается лучше, чем у меня, и я думаю, что на самом деле у вас это получается даже лучше, чем у Волны Грома, если уж на то пошло. Поэтому нам нужно найти правильный баланс между тем, чтобы вы сами проверяли исходные данные, и тем, чтобы рассмотреть все более важные вещи, которые вам предложил кто-то другой — кто-то, кто не так хорош как аналитик, как вы.

— Я могу это понять, — задумчиво произнёс Нарман. При этом себя сейджин иронично отметил про себя, что если он и был смущён комплиментом Мерлина по поводу его аналитических способностей, то хорошо это скрывал.

— Однако есть некоторые области, где мы хотим, чтобы вы сначала взглянули на сами данные, — сказал он вслух. — Что подводит меня к моей поездке в Мейкелберг.

— В каком смысле? — спросил Нарман, когда Мерлин сделал паузу.

— Некоторые люди, — сказал сейджин, тщательно подбирая слова, — либо уже разговаривают с людьми, с которыми им не следует разговаривать, либо ищут людей, с которыми им не следует разговаривать. Некоторые из них занимают довольно высокое положение.

— Я не удивлён, — кисло сказал Нарман. — На самом деле, я, вероятно, мог бы рискнуть предположить о каких «высокопоставленных» людях может идти речь. В тех сводках, которые вы мне передавали, содержалось несколько таких имён, если уж на то пошло. Должен ли я предположить, что кто-то в Мейкелберге попадает в эту категорию?

— На самом деле, в Мейкелберге есть несколько человек, которые попадают в эту категорию, Ваше Высочество. — Мерлин поморщился. — К счастью, есть гораздо больше тех, кто мог бы попасть в неё, но не попал. Герцог Восточной Доли, например.

— В самом деле? — Нарман пристально посмотрел на Мерлина, затем медленно кивнул. — Хорошо. Хорошо! — Он кивнул более решительно. — Я думал, что, вероятно, так оно и есть, но я рад, что это подтвердилось!

— Вы совсем не одиноки в этом, — с чувством сказал Мерлин, затем пожал плечами. — По очевидным причинам мы не можем арестовывать людей, когда мы не можем представить улики — доказательства — их измены в открытом суде. Мы можем использовать то, что знаем, чтобы вывести людей из особенно щекотливых положений, когда мы знаем, что не можем им доверять, и мы это делаем. Но есть относительно небольшая горстка тех, про кого мы знаем, что они предатели, которых мы либо не можем отстранить без какого-либо железного оправдания, либо которых по разным причинам мы не хотим отстранять.

— Знание того, кто является предателем, позволяет вам контролировать поток информации, — сказал Нарман.

— Именно. — Мерлин энергично кивнул. — Это мысль, лежит в основе большинства решений Кайлеба и Шарлиен оставить людей на таких должностях, и они собираются попросить вас взять на себя контроль над этим потоком информации.

Нарман снова кивнул, по-прежнему задумчиво глядя на Мерлина.

— Кроме того, однако, есть очень мало людей — на самом деле всего лишь горстка — которые были оставлены на месте по очень специфическим причинам. Причины, которые на самом деле не имеют большого отношения к контролю информации, которую они передают кому-то другому. Кайлеб называет их нашими «Фирменными блюдами мастера Трейнира».

Он выжидающе наблюдал за выражением лица Нармана. Князь на мгновение нахмурился, затем обнаружил, что снова кивает при упоминании легендарного режиссера Сэйфхолдийского кукольного театра.

— Значит, ваше путешествие в Мейкелберг как-то связано с одной из этих марионеток. — Его тон был задумчиво-умозрительным. — Кого-то, кого вы заставляете делать что-то самому? Или кого-то, кого вы используете, чтобы заставить что-то сделать кого-то другого?

— Ваше Высочество, наблюдать за вами в действии — одно из моих греховных удовольствий, — сказал ему Мерлин с усмешкой. — Если уж на то пошло, это было одним из моих греховных удовольствий, ещё когда вы были на другой стороне!

— Я очарован обнаружить, что подарил вам так много часов развлечений, сейджин Мерлин. — Тон Нармана был сухим, но его глаза блеснули, и Мерлин фыркнул.

— Позвольте мне рассказать вам о благородном графе Свейле, — сказал он. — Он довольно интересный парень. У него так же есть ещё более интересные друзья, и Кайлеб, и Шарлиен — и я — были бы признательны за ваш взгляд на него. И, если уж на то пошло, о том, как именно я должен… представиться в ходе выполнения того поручения, о котором я упоминал несколько минут назад. Вы понимаете…

.VII.

Архиепископский Дворец, Город Тейрис, Провинция Ледникового Сердца, Республика Сиддармарк.

— Вы уверены в этом, Ваше Высокопреосвященство?

Отец Гарт Горжа не смог скрыть сомнений в своём тоне, и Жасин Кахнир улыбнулся. Горжа был чуть больше чем вполовину младше Кахнира, и он был с архиепископом буквально с тех пор, как окончил семинарию. Он был искусен во всех навыках, необходимых настоящему секретарю, и Кахнир не сомневался, что любое количество других епископов или архиепископов с радостью постарались бы сманить молодого человека подальше от него. Однако Горжа никогда не проявлял ни малейшего интереса ни к одному из поступивших ему предложений. Кахнир надеялся и верил, что многое из этого было связано с тем, что Горже нравилось работать на него. Он, безусловно, ценил услуги младшего священника, хотя и полагал, что с его стороны было эгоистично не подтолкнуть мальчика принять одно из этих конкурирующих предложений. В конце концов, архиепископ с более могущественными союзами, вероятно, мог бы продвинуть карьеру Горжи быстрее. К настоящему времени он, несомненно, был бы, по крайней мере, старшим священником, если бы служил у одного из этих прелатов с лучшими связями.

Но ещё одним аспектом лояльности его секретаря, как хорошо знал Кахнир, был тот факт, что он родился и вырос прямо здесь, в Ледниковом Сердце. Его отец и старшие братья все ушли в шахты в позднем детстве, но его родители решили, что юный Гарт должен стремиться к большему, и вся его семья пошла на жертвы, чтобы добиться этого.

Церковь бесплатно предоставляла всем Божьим детям пятилетнее школьное образование (и хорошо, хоть столько, кисло подумал сейчас Кахнир, думая о том, сколько марок десятина выжимала из них каждый год), но редкая семья из Ледникового Сердца могла выделить потенциальному работнику достаточно времени, чтобы ребёнок смог овладеть чем-то большим, чем элементарная грамотность. Родители Гарта были полны решимости добиться для него чего-то большего, чем элементарные знания, и каким-то образом им удалось удержать его подальше от шахт и в школе. Их местный священник тоже увидел в парне что-то такое, что привлекло к Гарту больше внимания со стороны его инструкторов, которые, в свою очередь, обнаружили, что у этого невысокого, коренастого сына шахтёра имеется первоклассный ум.

С этого момента путь юноши был в значительной степени предопределён. Мать-Церковь постоянно нуждалась в талантах, и с самого начала стало очевидно, что у Гарта есть истинное призвание. Это привлекло к нему внимание предшественника Кахнира в Ледниковом Сердце, и при поддержке своего архиепископа он поступил в семинарию в самом Зионе. Предыдущий архиепископ намеревался взять молодого семинариста в свой штат, и когда Кахнир был возведён на свою кафедру после его неожиданной смерти, новый архиепископ сразу же проникся симпатией к недавно рукоположенному отцу Гарту.

«Что, вероятно, объясняет, почему этот юный поросль чувствует себя вправе смотреть на меня так, как будто я слегка помешанный дядя», — подумал сейчас архиепископ.

— Если ты имеешь в виду, уверен ли я, что это хорошая идея, — сказал он вслух задумчивым тоном, — мой ответ — да. Если ты имеешь в виду, уверен ли я, что это будет самое приятное время года для поездки, то мой ответ — нет. Если ты имеешь в виду, уверен ли я, что инструкции, которые я только что тебе дал, были теми, которые я хотел тебе дать, тогда, опять же, мой ответ — да.

Он мгновение почесал подбородок в явном раздумье, затем бросил на молодого человека сердитый взгляд. Он был свирепым, этот сердитый взгляд, воплощение величия и силы… слегка испорченный юмором, блеснувшим в его глазах.

— В целом, я думаю, что эти «да» это выражение моей уверенности. А ты нет?

— Конечно, Ваше Высокопреосвященство! — Горжа действительно немного покраснел, но при этом покачал головой с истинным упрямством уроженца Ледникового Сердца. — Просто, как вы говорите, сейчас не лучшее время года для поездки. Особенно в Домик-На-Вершине. Я даже не знаю, в каком состоянии находится дом, и вполне вероятно, что буран может начаться почти без предупреждения. Если вы окажетесь там, наверху, и за вами некому будет присматривать, кроме Фрейдмина, а погода станет действительно плохой…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Кахнир улыбнулся.

— Я ценю твою заботу, Гарт, действительно ценю. Но я совершенно уверен, что пара таких старых чудаков, как Фрейдмин и я, смогут пережить несколько дней изоляции. А Домик-На-Вершине стоит на этой вершине уже более ста лет, так что я сомневаюсь, что какой-нибудь шторм может обрушить его нам на головы. И, наконец, если условия будут немного суровыми, это вряд ли будет минусом для духовного уединения, не правда ли?

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Конечно нет. Я просто…

— Просто ты не хочешь выпускать меня из поля зрения, где я могу попасть в беду? — сухо закончил Кахнир, приподняв одну бровь.

Горжа снова покраснел, затем рассмеялся.

— Виновен, Ваше Высокопреосвященство, виновен! — признался он с улыбкой. Но затем выражение его лица посерьёзнело, и он испытующе посмотрел в глаза своему начальнику.

Кахнир ответил на этот взгляд спокойно, уверенно, но не отвечая на вопросы, которые он задавал. Он не мог — не хотел — давать Горже эти ответы. Не сейчас. Он давно решил, что чем меньше юный Гарт будет знать о рискованных действиях своего архиепископа, тем лучше. Было нелегко скрывать от младшего священника так много подробностей своей жизни, но он был активен в Круге задолго до того, как Горжа поступил к нему на службу. Его каналы связи с Уилсиннами и Кругом уже были на месте, и он просто отказался поставить в известность о них своего нового секретаря.

Бывали времена, когда он сомневался в этом решении, и не только из-за того, что оно делало его собственную жизнь более трудной, чем она могла бы быть. Он распознал внутри Гарта Горжи родственную душу, и у него не было особого беспокойства — нет, не беспокойства; ни один человек никогда не мог быть абсолютно уверен в чём-либо до испытания — что молодой человек предал бы его или Круг. Если уж на то пошло, он был уверен, что его секретарь быстро согласилась бы присоединиться к деятельности Круга. Но он отказался позволить юноше принять это решение на таком раннем этапе его собственной жизни. Это была не та вещь, от которой человек мог бы просто уйти, если бы позже решил, что совершил ошибку, и он более чем наполовину боялся, что Горжа согласился бы, по крайней мере, в значительной степени просто из-за его уважения и симпатии к самому Кахниру.

К тому времени, когда прошло несколько лет, и он был более уверен, что Горжа принял бы обоснованное решение по правильным причинам, появились и другие факторы. Клинтан стал Великим Инквизитором, что резко повысило ставки. Сам Круг решил, что отныне все сведения о его деятельности и самом его существовании будут распространяться только на ряды епископата. Только ограниченное число младшего священства уже знало об этих вещах, и Круг решил, что лучше оставить всё как есть, как для безопасности, так и для защиты своих младших. И, наконец, Горжа женился на своей возлюбленной детства, и первый из их троих (на данный момент) детей уже начал ходить.

Учитывая всё это, Кахнир решил, что его долг — держать Горжу подальше от этой части своей жизни. На самом деле, в течение последних пяти лет Горжа даже не сопровождал его обратно в Храм между пастырскими визитами. Кахнир нанял другого секретаря — который, как он был уверен, на самом деле был осведомителем Инквизиции — в Зионе, в то время как он делегировал всё больше и больше рутинных обязанностей здесь, в Ледниковом Сердце, Горже. Когда секретарь епископа-исполнителя Уиллиса Хеймлтана, который был намного старше, умер три года назад от пневмонии, Горжа также занял должность секретаря Хеймлтана, так что всегда находилось множество законных обязанностей, чтобы полностью занять его здесь, в Тейрисе.

Бывали моменты, особенно в последние несколько месяцев, когда Кахнир чувствовал себя глубоко виноватым из-за того, что не рассказал Горже о Круге. Он был далёк от уверенности, что Клинтан поверит, что Горжа ничего не знал о деятельности своего начальника. Хуже того, он подозревал, что Клинтану было бы всё равно, принимал ли Горжа в нём активное участие или нет. Великий Инквизитор вполне мог решить, что, виновен он или нет, Горжа стал бы ещё одним прекрасным наглядным примером, и, в конце концов, не было недостатка в младших священниках, которые могли бы заменить его.

И всё же, в конце концов, архиепископ твёрдо решил не впутывать молодого священника в свою собственную судьбу. Его секретарь из Зиона видел каждую часть его переписки с Горжей, что было одной из причин, по которой Кахнир оставил его даже после того, как убедился, что этот человек регулярно отчитывается перед Инквизицией. В этой переписке никогда не было даже намёка на что-либо, касающееся Круга или его деятельности, и его единственной реальной надеждой было то, что её рутинный характер в сочетании с искренним незнанием Горжи о «нелояльной» деятельности своего начальника станет лучшей защитой его секретаря.

«Как бы плохо это ни оказалось в конце концов, Гарт, — подумал архиепископ, — это лучшее, что я могу для тебя сделать. — Он немного печально улыбнулся. — Я даже не могу пригласить тебя сбежать со мной — при условии, что у меня когда-нибудь действительно будет шанс сбежать. Отчаянное бегство сквозь зубы горной зимы с тремя маленькими детьми и беременной женой — это последнее, что тебе нужно».

— Очень хорошо, Ваше Высокопреосвященство, — наконец сказал Горжа. — Я не скажу, что считаю вас глупым, поскольку я слишком исполнителен, чтобы когда-либо проявлять такое неуважение. И пропади пропадом мысль о том, что пара… уважаемых джентльменов, каждому из которых уже стукнуло больше шестидесяти, не вполне способны позаботиться о себе даже в самых примитивных условиях. — Он бросил на Кахнира суровый взгляд, затем вздохнул и покачал головой, когда архиепископ вежливо ответил ему тем же. — Я всё устрою. И если вы дадите мне пятидневку, я позабочусь о том, чтобы ящики с углём были полны, а кладовая также была должным образом заполнена.

— Спасибо тебе, Гарт. — Кахнир мягко похлопал молодого человека по плечу. — Это очень заботливо с твоей стороны. Я ценю это.

«И это правда», — подумал он. А что было ещё лучше, задержка, о которой просил секретарь, была бы почти нужной продолжительности.

.VIII.

Штаб-квартира герцога Восточной Доли, Мейкелберг, Герцогство Восточной Доли, Королевство Чизхольм

«Если бы я всё ещё был человеком из плоти и крови, — подумал Мерлин Атравес, когда его очередной подменный конь бодро скакал под ним, — я бы действительно устал от этого конкретного упражнения. Или, во всяком случае, конкретно от этой поездки».

Город Мейкелберг был построен отцом Шарлиен, королём Сейлисом. Он располагался чуть менее чем в ста пятидесяти милях к северу от Черайаса, на узком перешейке между озером Морган и Вишнёвой Бухтой, и с самого начала задумывался как город-крепость.

Тремя истинными ключами к успеху короля Сейлиса в свержении власти дворян, которые оттеснили от власти его отца и деда, были, во-первых, Королевская Армия, которой командовал его шурин, герцог Халбрукской Лощины; во-вторых, союз Короны с Палатой Общин, который был аранжирован и оркестрован его другом детства Мареком Сандирсом, бароном Зелёной Горы; и, в-третьих, география. Ну, география в сочетании с большей частью проницательной дипломатии Зелёной Горы.

Зелёная Гора очень аккуратно заручился поддержкой герцога Озёрного Берега, герцога Разбитой Скалы и графа Хелены, хотя ему пришлось заключать сделки с дьяволом гораздо чаще, чем ему бы хотелось, особенно в случае Разбитой Скалы. В сочетании с горячей поддержкой свободного города Порт-Чарльз (который был переименован его гражданами в Королевский Порт в знак своего энтузиазма по отношению к Короне), их поддержка дала Сейлису (который сам был герцогом Черайаса) прочную собственную территориальную базу. Защищённый озёрами Морган и Меган на западе и морем на востоке и юге, он командовал лучшими портами королевства и самыми производительными ремесленниками, что составляло главное преимущество перед его капризной, враждующей между собой оппозицией.

Мейкелберг был построен на территории тогдашнего герцога Восточной Доли, который был далеко не самым большим поклонником Сейлиса, чтобы защищать это преимущество. Он был построен, чтобы удержать Восточную Долю на его собственной стороне озера Морган, тем самым дав возможность Сейлису сосредоточиться на более опасных, более широких подходах через герцогства Озёрного Берега и Ветреного Берега. И король осторожно, постепенно расширял свой контроль, продвигаясь на запад, и никогда не подставляя спины.

Старый герцог Восточной Доли был достаточно деликатен, чтобы погибнуть в бою, прежде чем произвести на свет собственного наследника. Поэтому титул перешёл к побочной линии, и новый герцог — отец нынешнего — поняв, в какую сторону дует ветер, стал одним из верных сторонников Короны. Несмотря на это, Сейлис поддерживал стены Мейкелберга в отличном состоянии, и Шарлиен последовала его примеру. Конечно, Шарлиен также завершила планы своего отца в отношении озёр Морган и Меган, связав озеро Морган с Вишнёвой Бухтой через Канал Короля Сейлиса, а озеро Меган с озером Морган через канал Эдиминда. Каналы ещё больше простимулировали экономику района вокруг Черайаса, и не случайно Канал Короля Сейлиса был расположен в идеальном месте для защиты Мейкелберга.

Близость Мейкелберга к Вишнёвой Бухте и озеру Морган обеспечивала ему отличные водные коммуникации, что сделало его логичным местом для нынешнего герцога Восточной Доли для организации новой Имперской Армии. Он также был соединён с Черайасом тщательно ухоженной столбовой дорогой, и, как член личной гвардии императора Кайлеба, капитан Атравес имел приоритет в получении свежих лошадей на почтовых станциях, которые Корона содержала вдоль неё. Всё это означало, что он мог совершить путешествие между двумя городами верхом примерно за два долгих сэйфхолдийских дня. Если бы он немного ускорил темп, то мог бы проделать ту же поездку за полтора дня или даже чуть меньше.

«Конечно, если бы я мог использовать скиммер, я мог бы проделать его примерно за десять минут, не так ли?» — сухо подумал он, когда (наконец) увидел, как перед ним вырастают стены Мейкелберга. При этой мысли он лишь наполовину насмешливо поморщился.

«По крайней мере, это время не потрачено впустую», — напомнил он себе.

Нимуэ Албан была в лучшем случае равнодушной наездницей. Она более или менее научилась ездить верхом ещё маленькой девочкой, только потому, что её богатый отец — бывший игроком в поло мирового класса — настоял на этом. Её собственные интересы лежали в другом месте… что явно озадачивало её отца, который был твёрдо убеждён, что каждая когда-либо родившаяся девочка боготворила лошадей. Может быть, так было у любой другой девочки, когда-либо родившейся, но Нимуэ гораздо больше интересовали парусные лодки.

Однако, как следствие, навыки верховой езды Мерлина Атравеса также были далеко не блестящими. К счастью, предпочтительным стилем на Сэйфхолде было тот, который инструкторы по верховой езде юной Нимуэ назвали «западным стилем» (в удивительно неодобрительных тонах). Также, к счастью, Мерлин обладал реакцией, силой и способностями ПИКА буквально программировать своё искусственное тело с помощью навыков «мышечной памяти». Благодаря этим преимуществам его навыки верховой езды значительно улучшились, что было к счастью для его репутации сейджина.

К настоящему времени, Мерлин был способен поставить себя на автопилот, как только забрался в седло и делал это с отточенным мастерством, с которым могли бы сравниться лишь немногие дышащие люди. Фактически, с ситуационной осведомлённостью, обеспечиваемой его искусственно усиленными органами чувств, и скоростью реакции, обеспечиваемой его волоконно-оптической нервной системой, он мог легко позволить себе многозадачность во время длительных поездок между Черайасом и Мейкелбергом, что давало ему возможность ознакомиться с некоторыми из бесконечных массивов данных, поступающих к нему с дистанционных датчиков Сыча.

Именно это он и делал с тех пор, как покинул дворец, и, как обычно случалось, когда у него была непрерывная возможность изучить данные, он обнаружил несколько ранее не замеченных «аллигаторов, выползающих из болота». Большинство из этих аллигаторов ещё не достигли потенциально катастрофической стадии, но по крайней мере один из них, вероятно, мог привести к «интересному» разговору с архиепископом Мейкелом.

«Однако в сложившихся обстоятельствах, я думаю, мне лучше отложить это до тех пор, пока я не смогу вернуться домой и сделать это лично».

Это размышление привело Мерлина и его коня к мосту Мейкела, самому большому из трёх разводных мостов через канал Короля Сейлиса. Подкованные железом копыта глухо застучали по балкам моста, и Мерлин переключил мысленные передачи, полностью вернувшись в настоящее. Разговоры со Стейнейром могли подождать, пока он не вернётся в Черайас; разговор же, который он должен был провести здесь с герцогом Восточной Доли, вероятно, окажется достаточно «интересным», чтобы продолжить его.

— Сейджин Мерлин.

Расилу Тейрису, герцогу Восточной Доли, было сорок пять лет, он был темноволосым и кареглазым, и ростом на пару дюймов ниже шести футов и коренастый для своего роста. Хотя он был одним из самых высокородных дворян Королевства Чизхольм, он поднялся на ноги, когда Мерлина ввели в его кабинет.

— Ваша Светлость, — ответил Мерлин и низко поклонился.

— Рад видеть вас снова, — продолжил Восточная Доля, протягивая руку. Они пожали друг другу руки, и герцог немного кривовато улыбнулся.

— Рад видеть вас снова, — повторил он, — но меня не перестаёт мучить вопрос, почему именно я вас вижу. Или, скорее, почему я вижу вас снова так скоро.

— На самом деле, Ваша Светлость, есть несколько причин, но одна из них важнее всех остальных. — Ответная улыбка Мерлина была несколько более кривой, чем у его хозяина. — В частности, у Их Величеств есть для вас сообщение, которое, по их мнению, вероятно, следует передать лично.

— О? — Восточная Доля приподнял одну бровь.

— И, честно говоря, Ваша Светлость, это тоже немного… сложновато. Я думаю, мне потребуется немного времени, чтобы всё правильно объяснить.

— Понимаю.

Восточная Доля задумчиво посмотрел на своего посетителя. Несмотря на свою собственную преданность Короне и, в частности, Шарлиен Тейт Армак, герцог был до мозга костей чизхольмским дворянином. После измены герцога Халбрукской Лощины, Мерлин убедился (как из личного контакта, так и из записей СНАРКов Сыча), что верность Восточной Доли Империи — и, несмотря на несколько первоначальных оговорок, Церкви Черис — была искренней. Несмотря на это, Восточная Доля был одним из тех людей, которым было трудно по-настоящему понять концепцию того, что большинство простолюдинов были такими же людьми, как и он. В его случае это было даже не высокомерие, а просто непонимание. Естественное и врождённое превосходство благороднорожденного было настолько неотъемлемой частью мира, в котором он вырос, что для него было буквально невозможно совершить этот скачок на чём-либо, кроме чисто интеллектуальной основы.

Тем не менее, была одна область, в которой это было явно не так, поскольку у него не было никаких трудностей с принятием простолюдинов, которые также оказались армейскими офицерами, как равных своим более аристократическим собратьям. На самом деле, он был хорошо известен тем, что безжалостно пресекал любые попытки создания сетей дружеского аристократического покровительства, когда дело доходило до продвижения по службе и назначений.

Отчасти, как подозревал Мерлин, это объяснялось тем, что Восточная Доля рассматривал «всех» своих офицеров, включая простолюдинов, как членов своей собственной большой семьи. Другая часть, однако, вероятно, была институциональной, учитывая тот факт, что армия была специально создана для того, чтобы ослабить власть аристократии в Чизхольме. Она была создана вокруг простолюдинов, а не аристократов, и, несмотря на возвышающееся благородство его собственного происхождения, у Восточной Доли не было проблем с поддержанием этой традиции. По крайней мере, в Армии; вне Армии он, казалось, совершенно спокойно относился к покровительственному господству своих собратьев-аристократов.

В случае с Мерлином, Восточная Доля, очевидно, решил, что тот подпадает под категорию «солдат», даже если он имел дурной вкус родиться где-то помимо Чизхольма, и относился к нему соответственно. И хотя официальное звание Мерлина по-прежнему было всего лишь «капитан», Восточная Доля — который не был дураком — ясно понимал, что некоторые капитаны более равны, чем другие. В частности, капитан Императорской Гвардии, назначенный главой подразделения личной охраны императора, который впервые предстал перед императором, предотвратив попытку его заказного убийства, когда император, о котором шла речь, был ещё простым кронпринцем, и который обычно использовался как императором, так и императрицей в качестве их личного посланника и специалиста по устранению неполадок, был чертовски более равным, чем другие капитаны. Это, как решил Мерлин некоторое время назад, было причиной того, что Восточная Доля обычно обращался к нему «сейджин», а не использовал его официальное звание. И это, вероятно, также было причиной того, что он относился к простолюдину — и к тому же к простолюдину иностранного происхождения — как к чему-то очень близкому к равному. Не совсем, конечно. Но близко.

— Если Их Величества считают, что мне нужно что-то услышать от вас лично, почему бы вам не присоединиться ко мне за ужином? — спросил тем временем герцог. — Леди Восточной Доли уехала навестить нашего последнего внука, и вернётся только завтра поздно вечером, так что я всё равно планировал поужинать в штаб-квартире, а затем лечь спать у себя в казарме, вместо того, чтобы ехать всю дорогу домой. Я намеревался попросить кое-кого из моих сотрудников присоединиться ко мне. Должен ли я предположить, что характер вашего послания таков, что будет более целесообразным, если мы с вами поужинаем наедине?

— Вообще-то, Ваша Светлость, — пробормотал Мерлин, — я думаю, что это может быть очень хорошей идеей.

— Итак, сейджин Мерлин, — сказал Восточная Доля три часа спустя. — Что насчёт того послания?

— Конечно, Ваша Светлость.

Ординарец Восточной Доли проследил за слугами, которые убрали посуду, затем налил вино, поставил графин на стол у локтя Восточной Доли и удалился из личной столовой, примыкающей к покоям герцога здесь, в цитадели Мейкелберга. Как с удовлетворением подумал Мерлин, это был превосходный ужин, и вино тоже было неплохим. Работающий на термоядерном источнике энергии ПИКА не нуждался в питании, хотя его внутренние устройства были спроектированы так, чтобы извлекать материал, необходимый ему для производства его «естественно растущих» волос и бороды, из пищи, которую он глотал. Большая часть этой пищи просто должна была быть утилизирована позже, но ПИКА были спроектированы так, чтобы позволить их владельцам делать всё, что они могли бы сделать в своих собственных биологических телах. Вкусовые рецепторы Мерлина были полностью функциональны, хотя любой сэйфхолдийский целитель впал бы в бессвязное безумие, если бы Мерлин попытался объяснить ему, как именно они функционируют. Он наслаждался едой, и, если не считать некоторой степени туннельного зрения, возникающего из-за этого единственного слепого пятна, когда дело касалось простолюдинов, Восточная Доля был проницательным наблюдателем с острым умом. Беседа за столом была такой же приятной, как и еда, и Мерлин надеялся, что это не изменится.

«Будет интересно посмотреть, взбесится он или нет», — подумал сейджин. Кайлеб и Шарлиен заключили на этот счёт пари, и он подозревал, что они оба наблюдали за происходящим через один из СНАРКов, чтобы увидеть, кто из них был прав. — «Если уж на то пошло, Нарман, вероятно, тоже подглядывает», — подумал он.

Восточная Доля смотрел на него через стол, и, как он видел, в пристальном взгляде герцога было больше, чем намёк на нетерпение.

«Перестань колебаться, Мерлин», — твёрдо сказал он себе и откашлялся.

— Я уверен, что вы знаете, Ваша Светлость, — начал он, — что были быть некоторые… опасения по поводу конфликта лояльности в офицерском корпусе Армии.

— Вы имеете в виду, что я осведомлён, что Их Величества, должно быть, задавались вопросом, сколько остальных их офицеров собирается пойти тем же путём, что и Халбрукская Лощина, — категорично сказал Восточная Доля. Брови Мерлина непроизвольно поползли вверх от резкости комментария герцога, и Восточная Доля довольно резко усмехнулся.

— Вы всегда были воплощением вежливости, сейджин Мерлин, — сказал он, — но только идиот, которым, уверяю вас, я не являюсь, мог бы не понять, что одной из причин, по которой вы нанесли так много визитов в Мейкелберг от имени Их Величеств, заключалась в том, чтобы разобраться в этих самых опасениях. И, честно говоря, я с самого начала предполагал, что вы должны были присматриваться ко мне более пристально, чем к кому-либо другому, учитывая, что Биртрим был женат на моей сестре и как долго мы с ним дружили до этого. Не говоря уже о том факте, что я унаследовал свой нынешний пост непосредственно от него. Однако я также предположил бы, что, поскольку я не был смещён с этого поста и поскольку Их Величества всегда относились ко мне вежливо и откровенно, ваши отчёты им должны были быть, по крайней мере, в целом благоприятными.

Мерлин молча смотрел на него секунду или две, затем пожал плечами.

— Надеюсь, я не был слишком очевиден в этом, Ваша Светлость, — сказал он, слегка скривившись, и Восточная Доля издал ещё один, чуть менее резкий смешок.

— На самом деле, когда я сказал, что вы сама вежливость, я имел в виду именно это. И, честно говоря, я был бы разочарован, если бы у Шарлиен и Кайлеба не было оговорок. — Настала его очередь пожать плечами. — Я наблюдал за Её Величеством, в частности, с тех пор, как ей было двенадцать, сейджин Мерлин. Она выжила в тени королевы Исбель не потому, что была глупой. Однако она выжила и не потому, что была настолько неуклюжей, чтобы тыкать людей носом в тот факт, что она должна была считать их ненадёжными, пока они не докажут обратное. Я бы сказал, что вы прекрасно послужили ей в обоих этих отношениях.

— Спасибо. — Мерлин слегка поклонился через стол, затем улыбнулся. — И да, Ваша Светлость, вердикт по вашему делу был полностью благоприятным. И хотя, возможно, на самом деле мне не пристало это добавлять, у меня сложилось впечатление, что Её Величество была так же довольна этим на личном уровне, как и в своей официальной ипостаси. Я не верю, что она рассматривает — или ценит — вас исключительно как вассала или даже как командующего её Армией.

— Это хорошо. — Выражение лица Восточной Доли смягчилось. — Я не могу винить её за беспокойство, но я всё равно не буду притворяться, что меня это не беспокоило. — Печаль коснулась его карих глаз. — Я полагаю, что во многом это было из-за причины, по которой она вообще должна была беспокоиться. — Он покачал головой. — Мне было интересно, как Биртрим собирался справиться с этим конфликтом лояльностей. Я знал, что ему будет тяжело, но…

Герцог замолчал, снова покачав головой, на этот раз сильнее. Было что-то в этом движении, почти как у кулачного бойца, пытающегося избавиться от последствий мощного джеба слева, и его глаза были отстранёнными, глядя на что-то, что мог видеть только он. Затем он слегка передёрнул плечами, сделал глоток вина и снова повернулся к Мерлину с более оживлённым видом.

— И так, что же насчёт того сообщения…?

— Ну, отбросив все вежливые эвфемизмы и околичности, которые я собирался использовать, Ваша Светлость, короткая версия такова: Их Величества и князь Нарман решили, что, в отличие от вас, один из офицеров вашего штаба определённо разделил лояльность. Фактически, доказательства, имеющиеся в распоряжении князя Нармана, свидетельствуют о том, что офицер, о котором идёт речь, активно участвует в государственной измене.

«И каждое слово, которое я только что сказал, является абсолютной правдой, — подумал он, — даже если Шарлиен и Кайлеб — и Нарман — сделали это заключение на основе предоставленной мной информации».

Восточная Доля резко выпрямился в кресле, и выражение его лица резко посуровело. Его вид, как подумал Мерлин, можно было описать выражением «мечущий молнии».

— Кто этот ублюдок?! — требовательно спросил герцог, и его тон был ещё более резким, чем выражение его лица. — Я поджарю его долбанные яйца на медленном огне! И это будет самое нежное, что с ним случится!

«Что ж, пока похоже, что Кайлеб выиграет пари», — сухо подумал Мерлин.

— Пожалуйста, Ваша Светлость! — Мерлин поднял обе руки и сделал мягкий, похлопывающий жест, призывающий «сбавить ход». — Я предупреждал вас, что это будет сложно. Я сомневаюсь, что у Их Величеств будут какие-либо проблемы, если вы сделаете именно это… в конце концов.

— В конце концов?! — Выражение лица Восточной Доли сменилось недоверием. — Лангхорн, сейджин! Вы только что сказали, что он в моём собственном штате! Вы понимаете, к какой информации у него есть доступ? Сколько вреда он может причинить?

— По этой причине — или, по крайней мере, по одной из причин — Их Величества послали меня обсудить это с вами. — Мерлин поморщился. — Дабы быть совершенно откровенным, Ваша Светлость, я думаю, что были некоторые опасения по поводу того, насколько хорошо вы смогли бы притворяться, если бы знали, что офицер, о котором идёт речь, был предателем. Я не решаюсь это сказать, но вы точно не… славитесь особой изощрённостью.

На удар сердца показалось, что Восточная Доля буквально не мог поверить в то, что он только что услышал. Мерлин спокойно оглянулся, гадая, взорвётся герцог или нет, но вместо этого Восточная Доля поразил его резким лающим смехом.

— Не славлюсь изощрённостью, да? — Герцог ткнул указательным пальцем в своего гостя. — Изощрённостью!

— Только в личном отношении, Ваша Светлость, — серьёзно сказал Мерлин. — Когда дело доходит до политики, Её Величество считает, что вы можете лгать, обманывать и лицемерить с лучшими!

Восточная Доля снова рассмеялся, затем покачал головой и одарил Мерлина в меру суровым взглядом.

— Хорошо, сейджин. Замечание принимается. Но, — выражение его лица снова стало серьёзным, и он слегка наклонился вперёд, — я остаюсь при своём первоначальном мнении. Любой в моём штабе знает слишком много о новом оружии, новой тактике, нашем стратегическом мышлении и планировании, количестве наших войск. — Он снова покачал головой. — Если кто-то передаёт такого рода информацию, даже всего лишь нашим собственным Храмовым Лоялистам, то чертовски ясно, что она оказывается в Храме!

— Соглашусь. — Мерлин кивнул, и выражение его лица стало гораздо серьёзнее, чем было раньше. — С другой стороны, я думаю, что частью процесса принятия решений было то, что поскольку семафорные системы Церкви на территории Империи теперь находятся в наших руках, а не в руках «Группы Четырёх», любая информация из Чизхольма будет идти до Зиона месяцы. К тому времени, как она туда дойдёт, она станет совершенно устаревшей и неактуальной. Во всяком случае, она не будет иметь для них никакой непосредственной тактической ценности.

— Но она может иметь довольно большую ценность с точки зрения доктрины и того, как работает новое оружие, — возразил Восточная Доля. — Чем больше времени им потребуется, чтобы начать разбираться в подобном дерьме, тем больше мне это нравится.

— Ваша Светлость, как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе, не все люди, служащие Клинтану и Мейгвайру, идиоты, а разведывательные службы Инквизиции всегда были одними из лучших в мире. Вряд ли могло быть по-другому, учитывая обязанности Инквизиции, не так ли?

Мерлин не сводил глаз с Восточной Доли, пока герцог слегка не кивнул, а затем пожал плечами.

— В таком случае, я думаю, мы должны предположить, что, что бы мы ни делали, в руки Храма попадёт больше информации, чем нам бы хотелось, особенно о новом оружии. Если уж на то пошло, к этому времени кому-то почти наверняка удалось переправить его реальные образцы в руки Храмовых Лоялистов. Я был бы крайне удивлён, если бы, например, у них в Зионе к настоящему времени уже не было хотя бы нескольких наших ружей. И я думаю, мы должны принять как данность, что всё, что Корисанд выяснил до нашего фактического вторжения, также было передано в Храм. Так что, даже несмотря на то, что наш штабной офицер–предатель может нанести некоторый ущерб в этом отношении, Их Величества придерживаются мнения, что ущерб, который он может нанести, перевешивается… другими соображениями.

— Другими соображениями, — повторил Восточная Доля, с сузившимися глазами. — Должен ли я предположить из этого, сейджин Мерлин, что Их Величества — о, и давайте не будем забывать князя Нармана — придумали какую-то стратегию, чтобы использовать этого предательского ублюдка?

— О, я думаю, вы можете принять это как данность, Ваша Светлость. — Мерлин хищно улыбнулся. — На самом деле, если вы сможете сдержать свой порыв — совершенно естественный и вполне понятный, каким бы он ни был — отрезать ему яички и поджарить их, я думаю, мы сможем использовать одного относительно незначительного «предательского ублюдка», чтобы устроить небольшую ловушку для очень крупного «предательского ублюдка».

— Я сказал что-то, что заставило вас подумать, что я намеревался отрезать их, прежде чем поджарить? — язвительно осведомился Восточная Доля, и, несмотря на то, что Нимуэ Албан родилась женщиной, Мерлин слегка поморщился, поняв, что герцог именно это и имел в виду.

— Моя ошибка, Ваша Светлость, — извинился он. — Тем не менее, моё мнение остаётся в силе.

— Понимаю.

Восточная Доля снова откинулся на спинку стула, правой рукой поигрывая ножкой бокала, в то время как пальцы левой руки медленно и ритмично барабанили по льняной скатерти.

— Мне пришло в голову, — сказал он наконец, — учитывая то, что вы только что сказали о моей «изощрённости» или её отсутствии, что Их Величества не послали бы вас рассказать мне об этом, если бы я не был им нужен, чтобы заставить эту их стратегию работать. Я имею в виду, они предпочли бы ничего не говорить мне об этом и дать мне возможность — в моей собственной неподражаемо бесцеремонной манере — предупредить его, что он под подозрением. — Герцог на мгновение оскалил зубы. — Я полагаю, например, что сдавливание его головы, как прыщика, при следующей моей встрече с ним, могло бы стать небольшой подсказкой.

— Действительно. — Мерлин решил не отвечать прямо на это последнее замечание и удовлетворился ещё одним кивком, а затем продолжил немного более оживлённо. — На самом деле, есть две вещи, которые им нужно, чтобы вы сделали. Во-первых, они хотели быть уверены, что вы знаете о нём — и об их планах — прежде чем вам станет известно о его действиях самостоятельно. Они хотели быть уверены, что, если это произойдёт, вы немедленно арестуете его, а затем сообщите им о том, что обнаружили.

Он сделал короткую паузу, и Восточная Доля понимающе кивнул.

— Во-вторых, — продолжил Мерлин, — они хотят, чтобы вы действительно немного помогли его измене.

Лицевые мышцы герцога слегка напряглись, и на мгновение показалось, что он собирается запротестовать. Однако в итоге он этого так и не сделал.

«Задумались о том, что если кто-то ещё подметит, что вы „помогаете его измене“, они, скорее всего, сочтут предателем и вас, не так ли, Ваша Светлость? — подумал он. — Что ж, я вас не виню. И, честно говоря, то, что эта мысль пришла вам в голову, и вы автоматически не возразили, лишь заставляет меня думать о вас ещё лучше».

— Кто этот парень? — вместо этого спросил Восточная Доля.

— Граф Свейл, Ваша Светлость, — тихо ответил Мерлин.

Герцог поморщился. В этом выражении была боль — неудивительно, учитывая, как долго семьи Тейрис и Раскейл знали друг друга. Но удивления было меньше, чем могло бы быть.

— Я думал об этом. Или, возможно, мне следует сказать, что я этого боялся. — Голос Восточной Доли стал ещё тише, чем у Мерлина, и он печально покачал головой. — В последнее время он молчит об этом — особенно после того случая в Святой Агте — но его первоначальная реакция на предложение руки и сердца была… нерадостной. — Герцог снова покачал головой. — Я думаю, он винит Императора в том, что он «заманил» королеву в вероотступничество. Если он так решил, то это было глупо с его стороны. Я не могу вспомнить, когда в последний раз — или, если уж на то пошло, в первый раз — кому-то удавалось «заманить» Шарлиен во что-то, чего она не хотела делать всё это время! Тем не менее, я не удивлюсь, если именно это втянуло его в активную измену. Предполагая, что показания князя Нармана верны.

— Если окажется, что подозрения Их Величеств беспочвенны, то то, что они задумали, не причинит вреда, Ваша Светлость. Однако, если Их подозрения верны, мы можем сделать несколько очень полезных вещей.

— Хорошо, сейджин Мерлин, — сказал Восточная Доля с оттенком печали в голосе. — Я признаю, по крайней мере, предварительно, что он стал нечист на руку. И я не только буду держаться от него подальше, но и притворюсь, что он всё ещё один из моих доверенных офицеров… и друзей. А теперь, пожалуйста, будьте так добры, скажите мне точно, что Их Величества имеют в виду.

— Конечно, Ваша Светлость. Главное в том, что…

.IX.

Церковь Святой Катрин, улица Свечников и Склад, Город Менчир, Княжество Корисанд, и комната капитана Мерлина Атравеса, Казармы Императорской Армии, Мейкелберг, герцогство Восточной Доли, Королевство Чизхольм

— А, вот и ты!

Тиман Хаскенс дёрнулся, а затем поднял глаза с явно виноватым выражением лица. Дейлорс Хаскенс стояла наверху узкой лестницы в ночной рубашке, глядя на него сверху вниз, и скрестив руки на груди, в то время как пальцы одной босой ноги очень мягко постукивали по площадке. Она была высокой, стройной женщиной, на восемь лет моложе своего мужа, с каштановыми волосами, только начинающими седеть, и сине-зелёными глазами. В данный момент, как отметил Хаскенс, эти глаза были сурово прищурены. Он подумал было — очень недолго — увильнуть от ответа, но после тридцати лет брака это было бы бесполезным занятием. Так что, поскольку его всё равно поймали, он решил, что лучше всего будет мужественно признаться в своих проступках.

— Я обсуждал будущую пятидневную проповедь с Жейфом Лейтиром.

— Ты имел в виду, что всё это время вы пили пиво с Жейфом Лейтиром, не так ли? — спросила она.

— Возможно, мы могли бы и выпить по кружке-другой. Исключительно как источник отчаянно необходимого пропитания, пока мы размышляем о важных вопросах теологии, — ответил он с огромным достоинством, и уголки её рта дрогнули. Это была едва ли тень широкой улыбки, которую он обычно видел в этот момент в их знакомом, заезженном разговоре, но его сердце успокоилось — по крайней мере, немного — когда он увидел её.

Отец Жейф Лейтир был старшим священником в Церкви Победоносных Святых Архангелов на площади Серой Ящерицы, в двух приходах дальше от принадлежащей Хаскенсу церкви Святой Катрин, и они были друзьями много лет. Несмотря на то, что Хаскенс был бедардистом, а Лейтир — паскуалитом, они сходились во мнениях по многим вопросам… в том числе по тем, о которых им обоим было запрещено говорить.

Вот почему глаза Дейлорс были встревоженными, и ей было так трудно улыбаться.

— Отчаянно необходимого пропитания, значит? — Она склонила голову набок, намеренно ища утешения в успокаивающей рутине. — Должна ли я предположить из того факта, что вы были вынуждены прибегать к жидкой пище, что госпожа Данзей была каким-то образом оказалась неспособна обеспечить тебя и твоего приятеля бутербродами?

Лизбет Данзей была ключницей в доме священника Победоносных Святых Архангелов даже дольше, чем Измелда Добинс занимала тот же пост в церкви Святой Катрин. С годами она научилась искусно ухаживать и кормить отца Жейфа и, вероятно, почти так же хорошо заставляла его заботиться о себе, как Дейлорс и госпожа Добинс заставляли Хаскенса делать то же самое.

— На самом деле, мы дополнили наше потребление жидкости одним или двумя бутербродами с грудкой виверны, — признал Хаскенс.

— Хорошо. В таком случае, возможно, вы двое оставались достаточно трезвыми, чтобы действительно сделать что-то стоящее, — заметила его жена, и он, усмехнувшись, поднялся по лестнице и заключил её в свои объятия.

Она застыла, всего на мгновение, и он почувствовал ещё один приступ печали, когда осознал напряжение, сковавшее её мышцы. Затем она, расслабившись, прислонилась щекой к его груди и обняла его в крепком объятии, сила которого говорила всё то, что она не позволяла себе озвучивать.

Он склонился над ней, подложив её макушку под свой подбородок и подняв правую руку, чтобы очень нежно погладить её по волосам. После стольких лет, проведённых вместе, он знал, что ему не нужно извиняться или что-то объяснять — что она точно знала, что побудило, даже заставило его занять ту позицию, которую он занял. Она ей не понравилась. На самом деле, она возражала ему, когда он впервые сказал, что намерен признать власть архиепископа Клейрманта и епископа Кейси. Не потому, что она испытывала какую-то большую любовь к предыдущему епископу Менчира или к епископу-исполнителю Томису, потому что это было не так. Но она боялась того, куда может завести его кипящий внутри Хаскенса гнев на разложение Церкви. И она достаточно сильно боялась, что его решение заклеймит его как предателя Корисанда, а также Матери-Церкви.

И всё же, несмотря на её опасения, несмотря на её очень реальный страх за мужа, которого она любила, она стала долго и упорно спорить. Возможно, это было потому, что она поняла, что спорить бесполезно. Что, в конце концов, он собирался сделать то, чего требовали от него вера и совесть, несмотря ни на что. Однако он думал, что дело было не только в этом. Её заботила его безопасность, а не результат какого-либо неприятия его убеждений, поскольку она разделяла эти убеждения. Возможно, она была менее страстной, чем он, более готовой работать постепенно, а не противостоять всей массе церковного разложения лицом к лицу, но она осознавала это разложение. Она так же хорошо, как и он, знала, какой пародией на первоначальный замысел Бога стала Церковь.

Что ничуть не сделало её счастливее при мысли о том, что он и Жейф Лейтир, чьё реформаторское рвение было таким же глубоким, как и его собственное, согласовывали свои проповеди на предстоящую среду.

— Прости, любимая, — прошептал он ей на ухо, и её объятия ещё крепче сжались. — Я не хотел тебя расстраивать, но…

— Но ты упрямый, решительный, страстный, крепколобый сумасшедший бедардист, — перебила она, не отрывая щеки от его груди, и рассмеялась смехом, который был лишь слегка дрожащим под конец. Она оставалась на месте ещё мгновение или два, затем откинулась назад достаточно далеко, чтобы приподняться на цыпочки и поцеловать его в бородатую щёку.

— Я не могу притворяться, что не знала этого, когда ты делал мне предложение. Хотя, теперь, когда я думаю об этом, упрямство, по-моему, стало, как минимум, чуть более заметным за последние несколько десятилетий.

— Я полагаю, что так и есть, — мягко сказал он, его живые карие глаза потеплели от нежной благодарности.

— О, я уверена, что так и есть! — Она оглянулась на него, в последний раз нежно обняла и отпустила. — Полагаю, что, несмотря на твоё нынешнее одурманенное алкоголем состояние, ты захочешь переписать набросок своей проповеди, прежде чем отправишься спать?

— Боюсь, что так, — согласился он.

— Ну, не могу сказать, что я удивлена. А Измелда оставила тарелку с бутербродами с ветчиной в твоём кабинете. Просто на случай, если голод снова будет угрожать одолеть тебя, ты же понимаешь.

— А кружечку пива в придачу? — с надеждой спросил он, смеясь над ней глазами. — И кувшин холодной воды в придачу, — сурово ответила она. — Мы с ней сошлись во мнении, что ты, похоже, выпил достаточно пива, пока «размышлял о важных вопросах теологии» с Жейфом.

— Увы, ты, вероятно, была права, — сказал он, протягивая руку, чтобы слегка коснуться её щеки.

— Ну, так иди уже, иди! — Она сделала прогоняющие движения обеими руками. — И не засиживайся на всю ночь, — предупредила она, когда он снова начал спускаться по лестнице.

Почти два часа спустя Хаскенс откинулся на спинку кресла и слегка потёр глаза. Эти глаза уже не были такими молодыми, как когда-то, и хотя Измелда Добинс тщательно полировала отражатели ламп, их освещение было плохой заменой дневному свету.

«И совсем не похоже, чтобы у тебя был лучший почерк в мире, Тиман», — напомнил он себе.

И это было очень близко к правде. К счастью, он как раз заканчивал. Он хотел позволить мыслям крутиться в его мозгу ещё примерно денёк, прежде чем он облечёт их в окончательную форму. И ещё была пара отрывков из Священного Писания, вставку которых ему нужно было обдумать. Как правило, он старался не перегружать свои проповеди слишком большим количеством цитат Священного Писания, но…

Его мысли резко оборвались, так как тяжёлый матерчатый мешок опустился ему сзади на голову.

Полнейший шок обездвижил его на один удар сердца… но этого было достаточно, чтобы тот, кто сумел бесшумно проникнуть в кабинет и оказаться позади него так, что он ничего не услышал, туго затянул горловину мешка у него на шее. Он начал тянуться вверх и назад, выгибаясь, чтобы выпрыгнуть из кресла, но затем остановился, так как его горла чуть ниже края мешка коснулась холодная, острая сталь.

— Издай хоть один звук, — прошипел голос ему в ухо, — и я перережу твою гребаную глотку прямо сейчас!

Он замер, с бешено колотящимся сердцем, и кто-то тихо рассмеялся. Это был уродливый, голодный звук.

— Вот так лучше, — сказал голос, и теперь он знал, что их было по крайней мере двое, потому что он не принадлежал человеку, который смеялся. — А сейчас ты пойдёшь с нами, — продолжил голос.

— Нет. — Хаскенс был удивлён тем, как спокойно и твёрдо прозвучало это слово. — Давай, режь, если это то, для чего ты здесь, — продолжил он.

— Если это то, чего ты хочешь, — сказал голос. — Конечно, если ты этого хочешь, нам так же придётся перерезать глотку той сучке наверху, не так ли?

Сердце Хаскенса замерло.

— Ты же не подумал об этом, да? — усмехнулся голос. — Теперь ты не такой самоуверенный, долбанный предатель?

— Я был кем угодно в своей жизни, — ответил Хаскенс так спокойно, как только мог, с ножом у горла и страхом за свою жену в сердце, — но никогда не был предателем.

— Я смотрю, ты ещё и лжец, — проскрежетал голос. — Вот так сюрприз! Но в любом случае, ты идёшь с нами — сейчас же. — Нож надавил сильнее. — Или не идёшь?

Хаскенс на мгновение замолчал, а затем заставил себя кивнуть.

Тиман Хаскенс понятия не имел, как долго он просидел привязанным к стулу.

У него было лишь смутное представление о том, где он может находиться. Они привезли его сюда в грузовом фургоне, спрятанного под брезентовым чехлом, с мешающим видеть мешком на голове. Он не думал, что они таскали его достаточно долго, чтобы действительно покинуть город, хотя не мог быть в этом уверен. Он подумал о том, чтобы закричать, несмотря на то, что вряд ли кто-нибудь бродил по улицам столицы, чтобы услышать его в такой поздний час, но его похитители заткнули ему рот кляпом после того, как связали, и голос с ножом всё время сидел на корточках у его головы.

По звуку, который издавали колеса фургона, когда они, наконец, достигли места назначения, и по звуку чего-то похожего на тяжёлые раздвижные двери, он заподозрил, что находится где-то на складе. По-прежнему было достаточно таких, что стояли без дела и пустовали после черисийской осады, и этот казался довольно большим. Он был уверен, что он окажется достаточно большим, чтобы никто за его стенами не мог услышать ничего из того, что происходило внутри.

Он проводил время, безмолвно читая Священное Писание. Знакомые отрывки помогали, но даже они не могли растворить холодный, замёрзший комок в животе. Характер его похищения и угроза Дейлорс слишком много рассказали ему о людях, стоящих за этим, а он был лишь простым смертным. Были пределы количеству страха, которое даже самая сильная вера могла свести на нет.

Без сомнения, они оставили его здесь, брошенного и одинокого, чтобы позволить этому страху подействовать на него. Он хотел бы сказать, что эта стратегия не сработала, но…

Внезапно позади него открылась дверь. Он окостенел, мышцы его напряглись, а затем болезненно заморгал от света, так как мешок с его головы наконец-то сорвали.

Мгновение спустя он понял, что свет на самом деле был не таким ярким, как это показалось его привыкшим к темноте глазам. Им потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть, а затем его взгляд сфокусировался на жилистом, темноволосом, кареглазом мужчине, стоявшего перед ним, скрестив руки на груди. Мужчина был, вероятно, по меньшей мере на двадцать лет моложе Хаскенса, с сильно изуродованной шрамом щекой. Это было похоже на старый ожог, и даже сейчас Хаскенс почувствовал укол сочувствия к тому, какая травма могла оставить такой глубокий и уродующий шрам.

— Итак, — сказал человек со шрамом на лице, и сочувствие Хаскенса внезапно испарилось, так как он узнал голос из своего кабинета, — вы успели насладиться своей небольшой тихой медитацией, отче?

Его насмешка превратила церковный титул в непристойность, и Хаскенс почувствовал, как его собственные глаза посуровели в ответ.

— На самом деле, — он заставил себя сказать спокойно, — успел. Ты мог бы когда-нибудь сам попробовать это, сын мой.

— Я не твой «сын», долбанный ты предатель! — прорычал человек со шрамом на лице. Его руки резко разжались, а правая рука упала на рукоять уродливого ножа, висевшего в ножнах на поясе.

— Возможно, и нет, — сказал Хаскенс. — Но любой человек — сын Матери-Церкви и Бога… если только он сам не решит им не быть.

— Как и ты, — прошипел человек со шрамом на лице.

— Я не выбирал ничего подобного. — Хаскенс встретил уродливый, ненавидящий взгляд другого мужчины так твёрдо, как только мог.

— Не лги мне, ублюдок! — Человек со шрамом на лице вытащил клинок на четверть дюйма из ножен. — Я сам сидел в твоей долбанной церкви. Я слышал, как ты изрыгал грязь в адрес Матери-Церкви! Я видел, как ты лизал задницу проклятым Шань-вэй черисийцам и этим трусливым дуракам из «Регентского Совета»!

— „Никто так не слеп, как те, кто не хотят видеть“, — тихо процитировал Хаскенс.

— Не смей цитировать мне Писание! — Голос человека со шрамом на лице резко повысился, но Хаскенс просто пожал плечами, насколько мог, учитывая, насколько крепко он был привязан к стулу.

— Вот почему это было дано нам, — ответил он. — И если бы ты не заткнул уши и не закрыл глаза, точно так, как имел в виду Лангхорн, когда давал нам этот отрывок, ты бы знал, что я никогда не «изрыгал» ни единого слова «грязи» против Матери-Церкви. Я говорил только правду о её врагах.

Нож с шипением вылетел из ножен, и человек со шрамом на лице вцепился пальцами левой руки в волосы Хаскенса, откидывая его голову назад. Острая сталь снова прижалась к его изогнутому горлу, а губы стоящего мужчины растянулись в уродливом зверином оскале.

— Ты её враг! — прошептал он полушёпотом, а в его глазах зажглась ненависть. — Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты доказываешь это! И ты втягиваешь других в ересь, отступничество и измену!

— „И будет так, что мудрый человек будет говорить мудрость глупцу, а глупец не поймёт её“.

Хаскенс понятия не имел, как ему удалось произнести эти слова, когда он уставился в этот полный ненависти взгляд. Это была часть того же отрывка из Книги Лангхорна, который он уже цитировал, и на мгновение ему показалось, что его похититель собирается перерезать ему горло прямо здесь и сейчас. На самом деле, какая-то частичка священника надеялась, что он так и сделает.

Но человек со шрамом на лице заставил себя остановиться. Он закрутил его волосы своей левой рукой достаточно сильно, чтобы Хаскенс зашипел от боли, несмотря на всё, что он мог сделать, затем откинул голову пленника набок и отступил назад.

— Я сказал им, что ты не сможешь сказать ничего стоящего, — сказал он затем спокойно, почти ласково. — Они думали, что ты можешь, но я знал. Я слушал твои проповеди, никчёмный сукин ты сын. Я точно знаю, какого рода…

— Достаточно, Ран.

Хаскенс не слышал, как за его спиной снова открылась дверь, но, когда он повернул голову, он увидел ещё одного мужчину. На этом была пурпурная ряса ордена Шуляра и шапочка с коричневой кокардой младшего священника, и мышцы живота Хаскенса сжались, когда он увидел его.

Вновь пришедший несколько секунд молча смотрел на Хаскенса, затем покачал головой.

— Молодой Ран иногда бывает немного импульсивным, а его речь часто бывает несдержанной, отец Тиман, — сказал он. — Тем не менее, у него действительно есть способность проникать в суть вещей. И я уверен, что в глубине своего сердца вы даже сейчас понимаете, что всё, что он сказал, правда.

— Нет, это не так, — ответил Хаскенс, и теперь в его голосе была странная безмятежность. — Вы — и он — можете закрыть глаза, если хотите. Бог дал вам свободу воли; Он не остановит вас в её осуществлении, независимо от того, как вы, возможно, извратили своё собственное понимание Его истины. Но тот факт, что вы предпочитаете не видеть солнца, не делает его менее ярким.

— По крайней мере, я вижу, вы помните слова Священного Писания. — Улыбка шулярита стала тонкой. — Жаль, что вы решили отвернуться от их смысла. „Я основал Его Святую Церковь, как Он повелел мне, и теперь я отдаю её на ваше попечение и на попечение ваших собратьев, избранных Богом. Управляйте ей хорошо и знайте, что вы — мои избранные наследники и пастыри Божьего стада в мире“. Лангхорн дал это поручение викариату, а не мне, и, безусловно, не вам. Когда вы повышаете свой голос в нечестивых нападках на викариат, вы нападаете на Лангхорна и Самого Бога!

— Я не делал этого, — категорично сказал Хаскенс, и эти слова были произнесены взвешенно и холодно. — Прямо в следующем стихе Лангхорн сказал: „Смотрите, чтобы вы не потерпели неудачу в этом поручении, ибо от вас потребуют отчёта, и каждая потерянная овца будет взвешена на весах твоей ответственности“. Викарий Жаспер и его друзья должны были помнить об этом, потому что я что-то сомневаюсь, что Бог забудет о них, когда придёт их время встретиться с Ним лицом к лицу. Я не Он, чтобы требовать такой отчётности, но я священник. Я также и пастырь. Я тоже должен однажды отчитаться, и я не потеряю ни одной из своих овец из-за «Великого Инквизитора», настолько погрязшего в разложении и амбициях, что он по своей прихоти предаёт целые королевства огню и разрушению!

Глаза шулярита блеснули, но он был более дисциплинирован, чем человек со шрамом на лице. Хоть его ноздри и раздулись, а лицо потемнело от гнева, он заставил себя сделать глубокий вдох.

— Шань-вэй может заманить людей в ловушку многими способами, — холодно сказал он. — И высокомерие духа, чистое тщеславие, которое ставит ваш собственный интеллект выше святого слова Божьего, является одним из самых соблазнительных. Но Мать-Церковь всегда готова принять в своё лоно даже худших из грешников, если их раскаяние и покаяние искренни.

— Или если Инквизиция будет пытать их достаточно долго, — мрачно ответил Хаскенс.

— Щадить плоть и терять душу — едва ли путь благочестивой любви, — сказал шулярит. — И в вашем собственном случае, отче, вы нанесли огромный ущерб Матери-Церкви. Мы не можем этого допустить. Поэтому, мы предлагаем вам выбор. Откажитесь от своей ереси, своей лжи, своих ложных обвинений и гнусных посягательств на самые основы Божьего творения в этом мире, и Мать-Церковь снова примет вас в свои объятия.

— Вы имеете в виду, что хотите, чтобы я снова встал за свою кафедру и солгал. — Хаскенс покачал головой. — Я не буду этого делать. Мы с вами оба знаем, что я не сказал ничего, кроме правды. Я не откажусь от неё по приказу того, кто продолжает служить грязи и коррупции, гноящимся в сердце Храма.

— Шуляр знает, как обращаться с врагами Матери-Церкви, — зловеще сказал шулярит, и Хаскенс удивил их обоих коротким, резким лающим смехом. Это был звук презрения, а не веселья.

— Вы думаете, я уже не понял, к чему вы клоните? — Он снова покачал головой, в его глазах был вызов. — Я знаю, что ваш господин в Зионе сделал с архиепископом Эрайком, и я знаю истинную причину, по которой он это сделал. Что касается меня, то хоть я и не испытываю любви к Черисийской Империи, но Церковь Черис распознаёт врагов Божьих, когда видит их. Так же как и я. И я знаю, с кем я хочу стоять рядом.

— Сейчас вы ведёте себя смело, — холодно и тихо сказал шулярит. — Вы скоро измените своё мнение, когда поймёте, что Шань-вэй не протянет руку, чтобы спасти вас от справедливого Божьего гнева.

— Возможно. — Хаскенс не старался скрывать страх, который, как они оба знали, свернулся кольцом в его сердце, как какая-то замёрзшая змея, но его голос был твёрд. — Я всего лишь человек, а не Архангел, а плоть слаба. Но что бы ни случилось с моей плотью, я без страха встречусь с Богом. Я делал только то, что Он приказал делать всем священникам Своим. Я уверен, что совершал ошибки на этом пути. Все люди делают это, даже те, кто призван к Его служению. Но, по крайней мере, в этом я не ошибся, и мы с вами оба знаем, что это истинная причина, по которой я здесь. Ты должен заткнуть мне рот, пока я не причинил ещё больший вред этому блуднику Клинтану.

— Заткнись!

Шулярит наконец потерял самообладание, и открытой ладонью ударила Хаскенса по лицу. Его рука повернулась в другую сторону, ударив связанного священника наотмашь, и Хаскенс застонал от боли, почувствовав вкус крови, и ещё больше крови хлынуло из его ноздрей. Только верёвки, привязывающие его к стулу, удерживали его на нём.

Шулярит резко отступил назад, уперев руки в бока, и Хаскенс сплюнул сгусток крови на пол склада.

— Значит, говорить правду о Клинтане — худшее преступление, чем «предательство» Матери-Церкви, да? — спросил он более хриплым голосом, так как был вынужден дышать через рот.

— Ты оскверняешь сам воздух Божий каждым своим словом, — категорично заявил ему шулярит. — Мы изгоняем тебя. Мы отправляем тебя во внешнюю тьму, в уголок Ада, предназначенный для твоей тёмной госпожи. Мы вычёркиваем твоё имя из числа детей Божьих и навсегда вычёркиваем тебя из общества искупленных душ.

Мышцы в животе Хаскенса превратились в сплошной кусок свернувшегося свинца, когда он услышал официальные слова осуждения. Они не стали неожиданностью — не после того, что уже произошло — но он обнаружил, что выслушивание их вживую несло в себе ужас, чувство необратимости, которого он не ожидал даже сейчас. Уголок его сознания предположил, что, возможно, это было потому, что он не осознавал, что может чувствовать ещё больший ужас, чем уже испытывал.

И всё же это было нечто большее, чем простой страх, нечто большее, чем паника. Было осознание того, что для него настал момент отплатить за все радости, дарованные ему Богом. Он насмешливо наблюдал, как человек со шрамом на лице снова медленно вытаскивает нож, и, несмотря на свой страх, прошептал безмолвную благодарственную молитву. Он никогда не сомневался, что то, что должно было произойти, будет хуже — намного хуже — чем всё, что он мог себе представить, но, по крайней мере, у его похитителей не было полного набора орудий пыток, которые Книга Шуляра предписывала врагам Матери-Церкви. Что бы с ним ни случилось, он будет избавлен от всего того ужаса, который Инквизиция навлекла на Эрайка Динниса. И когда он смотрел, как вынимают нож, даже когда чья-то рука снова откинула его голову назад, а другая рука разорвала его сутану на талии, он молился, чтобы он обрёл то же мужество, ту же веру, что и Диннис.

Глаза Мерлина Атравеса резко открылись.

Нимуэ Албан всегда спала глубоко и спокойно. Она никогда по-настоящему не любила просыпаться, и процесс приведения её мозга в состояние полного бодрствования обычно занимал не менее минуты или двух. Мерлин был не таким. Для него переход от «сна», как требовал от него Кайлеб каждую ночь, к полному пробуждению был таким же резким, как поворот выключателя.

Что, в конце концов, именно так и произошло.

Поэтому, когда эти сапфировые глаза открылись, он полностью осознавал своё окружение и который сейчас час. Это так же означало, что он полностью осознавал, что его внутренние часы не должны были будить его ещё час и двенадцать минут.

— Лейтенант-коммандер Албан.

Глаза Мерлина, верные непроизвольным рефлексам своего человеческого прототипа, расширились от удивления, когда в его электронном мозгу тихо прозвучал голос.

— Сыч? — выпалил он, настолько удивлённый, что фактически заговорил вслух. — Это ты, Сыч? — продолжил он, тем самым (как он понял мгновение спустя) подтвердив своё удивление, поскольку он никак не мог не узнать голос далёкого ИИ. По крайней мере, на этот раз ему удалось произнести это про себя. Немаловажное соображение, учитывая, что стены его гостевой спальни здесь, в штаб-квартире герцога Восточной Доли в Мейкелберге, едва ли можно было назвать звуконепроницаемыми.

— Да, лейтенант-коммандер Албан, — подтвердил компьютер.

— Что случилось? — требовательно спросил Мерлин, его расширенные глаза снова сузились в раздумье.

— Возникла ситуация, не предусмотренная моими инструкциями, и мне требуется ваше указание, чтобы разрешить её, лейтенант-коммандер Албан.

— В каком смысле? — Голос Мерлина стал напряжённее. Это был первый раз, когда ИИ вступил с ним в контакт без особых инструкций на это. Таким образом, это было доказательством того, что полное самосознание, которое, как обещало руководство, постепенно должно было развиться у Сыча, действительно начало себя проявлять. Но тот факт, что компьютер разбудил его, наводил на мысль, что то, что побудило его раскрыть свои развивающиеся способности, не подпадало под категорию хороших новостей.

— Я только что получил регулярную загрузку с одного из дистанционных датчиков СНАРКа Чарли-Браво-Семь-Девять-Один-Три, — ответил Сыч на его вопрос. — Анализ его содержимого предполагает, что вы хотели бы, чтобы я привлёк к нему ваше внимание.

— Что это за содержимое? — спросил Мерлин. Двухбуквенное начальное обозначение СНАРКа указывало на то, что это была одна из корисандийских разведывательных платформ, но, хотя его собственная память была такой же совершенной, как у Сыча, теперь он не пытался «запомнить» полное обозначение ни одной из них.

— Субъект Хаскенс, отец Тиман, был похищен, — сказал Сыч.

— Что? — Мерлин резко сел на кровати.

— Субъект Хаскенс, отец Тиман, был похищен, — сказал Сыч, и, развивал он там самосознание или нет, электронный голос ИИ звучал слишком спокойно. Безразлично.

— Когда? — требовательно спросил Мерлин, поворачиваясь всем телом, чтобы поставить ноги на пол, и уже потянувшись за своей одеждой.

— Он был похищен примерно пять часов девятнадцать минут и тридцать одну секунду назад, лейтенант-коммандер, — ответил Сыч.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Мерлин знал, что вопрос был несправедливым, даже когда он его задал. То, что Сыч сам решил вообще упомянуть об этом, был почти чудом, но даже так…

— У меня не было конкретных инструкций следить за похищениями, лейтенант-коммандер, — спокойно сказал ему Сыч. — В отсутствие таких инструкций, мои фильтры не сразу привлекли моё внимание к этому событию. Я обнаружил ситуацию только в результате обычного сброса данных от Чарли-Браво-Семь-Девять-Один-Три. Когда я загрузил данные, я сразу же связался с вами.

Мерлин встал, натягивая штаны и потянувшись за своей курткой.

— Какова текущая ситуация у Хаскенса? Дай мне картинку со СНАРКа в реальном времени!

— Конечно, лейтенант-коммандер.

ИИ повиновался инструкции почти мгновенно, и Мерлин Атравес потрясённо охнул, когда в его электронном мозгу внезапно появилось изображение.

«Боже милостивый, — ошеломлённо подумал уголок его сознания. — Боже милостивый!»

Он вздрогнул, когда аудиосенсоры СНАРКа добросовестно наполнили его чувства раздирающим горло криком. Кровавый ужас этой сцены обрушился на него, и тот же самый оцепенелый, отдалённый уголок его сознания понял, что, если бы он всё ещё был существом из плоти и крови, его желудок автоматически поднялся бы в знак протеста.

Он заморозил его, этот ужас, он уже насмотрелся ужасов на дюжину обычных жизней. Он начал было приказывать Сычу подготовить разведывательный скиммер, но приказ остался неотданным. Он был почти в трёх тысячах миль от Менчира. Ему потребовалось бы сорок минут, чтобы совершить перелёт, даже на скорости пяти Махов, и ещё пятнадцать минут, чтобы доставить разведывательный скиммер и себя на его борту на место. Если уж на то пошло, каким бы осторожным он ни был, всегда существовала вероятность, что кто-нибудь заметит, как скиммер его подбирает. Из-за ужасных ран, которые уже были нанесены священнику, не было никакого способа, чтобы Хаскенс выжил достаточно долго, чтобы Мерлин успел добраться туда. А учитывая ограниченность сэйфхолдийской медицины, его жестокие раны, несомненно, уже были смертельны.

Даже если бы Мерлин решил рискнуть и выдать свои собственные «демонические» способности, Тиман Хаскенс уже был мертвецом.

«И, да поможет мне Бог, чем скорее он умрёт, тем лучше», — болезненно подумал Мерлин.

Он снова опустился на кровать, сапфировые глаза ослепли, когда зрелища и звуки прорвались через его прямую трансляцию со СНАРКа. Он должен прекратить это, сказал он себе. Он ничего не мог сделать, не сейчас. Было слишком поздно. И у него не было никакой необходимости — никакой причины — подвергать себя ужасу смерти Хаскенса.

Но была необходимость и причина. Теперь он понимал Адору Диннис лучше, чем когда-либо прежде. Понимал, почему она не смогла отвернуться, отказаться быть свидетелем того, что Инквизиция сделала с её мужем.

Кто-то должен был знать. Кто-то должен был быть свидетелем.

«И, — мрачно сказал он сам себе, — кто-то должен был запомнить».

.X.

Приорат Святого Жастина, Город Менчир, Княжество Корисанд

Эйдрин Веймин откинулся на спинку своего кресла и устало потёр глаза. Сообщения и отчёты перед ним начинали расплываться, когда он пытался их прочитать, и здравый смысл пытался настоять на том, что ему пора отправляться спать. Он всё ещё мог поспать пару часов до рассвета, и Лангхорн знал, что они были ему нужны.

Ему казалось, что в сутках никогда не бывает достаточно часов. Это было справедливо для любого интенданта, даже когда он действовал открыто из своего кабинета во дворце своего архиепископа. А так как он был вынужден выполнять свои обязанности скрываясь, чтобы те самые светские власти, которые должны были подчиняться его указаниям, не нашли его и не притащили к вероотступному «архиепископу», ситуация могла только ухудшиться.

«И всё же, — криво усмехнулся он, опуская руку, — по крайней мере есть какие-то компенсирующие факторы, не так ли? Например, потеря семафора. — Он фыркнул. — Возможно, мне придётся беспокоиться о таких мелочах, как проклятие потерянных душ, вероятности быть схваченным и осуждённым за измену, быть казнённым — и о других подобных мелких проблемах. Но, по крайней мере, чёртов трафик сообщений значительно сократился!»

Его губы дрогнули от собственной слабой попытки пошутить, но в этом было больше, чем немного правды. Здесь, в Святом Жастине, он был в такой же безопасности, как и в любом другом месте завоёванного Корисанда, и правда заключалась в том, что он почти не боялся быть выданным властям. Это было не совсем то же самое, что отсутствие страха, но всё же что-то близко к этому. И по мере того, как движение сопротивления распространялось по городу, его щупальца и информационные каналы продолжали распространяться и расти вместе с ним. И всё же, несмотря на то, что это означало неуклонно растущий поток сообщений и отчётов, потеря доступа к семафорным станциям Матери-Церкви полностью отрезала его от событий в остальной части княжества.

Депеши, доставленные ему сюда контрабандой от епископа-исполнителя Томиса Шилейра доверенными курьерами, были одновременно короткими и загадочными. По сравнению с плавным, почти мгновенным общением, к которому он привык до вторжения черисийцев, это было похоже на то, что его сделали глухим и слепым. Ему это совсем не нравилось, и особенно не нравилось из-за того, как мало он знал о том, что на самом деле происходило за пределами Менчира.

«Ты так думаешь потому, — сказал он себе, — что тебя беспокоит, что на самом деле не доверяешь способностям епископа Томиса справиться с чем-то подобным. Он не самый умный епископ, которому ты когда-либо служил, так ведь? Но, по крайней мере, он полон решимости что-то сделать, вместо того, чтобы продавать себя черисийцам, и не стоит чихать на это, Эйдрин!»

На самом деле это было не так, и, справедливости ради к свергнутому епископу-исполнителю, контакты, которые он, по-видимому, установил с такими людьми, как граф Штормовой Крепости, граф Глубокой Впадины и барон Ларчрос, звучали гораздо более многообещающе, чем вообще ожидал Веймин несколькими месяцами ранее. Конечно, у Веймина не было никаких реальных подробностей о том, как именно приедут епископ-исполнитель Томис и его светские союзники, или что именно было у них на уме, и он был мучительно осторожен, чтобы не записать ни единого слова о них в письменном виде, даже здесь. Впрочем, на самом деле это не имело значения. Его собственные инструкции исходили от самого Великого Инквизитора, изданные в качестве меры предосторожности задолго до вторжения черисийцев. Шилейр знал — примерно — в чём заключались эти инструкции, и Веймин не сомневался, что он учитывал это знание в своих планах и планах своих новых союзников, но что бы они ни замышляли, это не меняло миссии Веймина.

«А ведь викарий Жаспер был прав, — ещё раз напомнил себе интендант. — То, что происходит на севере, важно, может быть, даже критично, но то, что происходит прямо здесь, в Менчире, ещё важнее. Это не просто столица, это самый большой город во всём Княжестве, и все остальные города и городишки наблюдают за тем, что здесь происходит. Если этот „Регентский Совет“ и Кайлебов „генерал-наместник“ не смогут сохранить здесь свой контроль, то остальная часть Княжества будет гораздо охотнее бросать им вызов».

Он снова подался вперёд и потянулся за следующим отчётом. В некотором смысле он ненавидел записывать всё это, хотя и был осторожен, используя кодовые имена, известные только ему, для идентификации большинство своих агентов. Письменные записи были не самой безопасной вещью для заговорщика, чтобы хранить их, где попало, но без них он быстро потерял бы способность отслеживать свои собственные операции. Это был вопрос достижения наилучшего баланса, который он мог найти между безопасностью и эффективностью.

Он нахмурился, прочитав записку, которая лежала на вершине текущей стопки. Она была от Альбейра Камминга, а у Эйдрина Веймина было очень много разных мыслей, когда дело касалось Камминга. Этот человек, несомненно, был способным, и в прошлом он оказался чрезвычайно полезным. К сожалению, одна из причин, по которой он оказался таким полезным, заключалась в том, что, насколько мог судить Веймин, он был совершенно свободен от чего-либо, отдалённо напоминающего угрызения совести. Попросту говоря, он был профессиональным убийцей. Одним из лучших убийц, которых можно купить за деньги… что и было той самой причиной, по которой Веймин был неоднозначен в том, что его касалось. Он купил услуги Камминга за деньги; всегда было возможно, что большее количество денег из другого источника купят предательство Камминга.

И если Альбейр Камминг решит предать Веймина, последствия могут быть катастрофическими, поскольку только Камминг знал истинную личность человека, который на самом деле заказал и заплатил за убийство князя Гектора.

Веймин подумывал о том, чтобы тихо устранить Камминга. На самом деле, он довольно часто думал об этом, но никогда не решался. Во-первых, потому, что Камминг продолжал доказывать свою полезность и энергичность. Более того, у Веймина возникло искушение заключить, что Камминг питал искреннюю (хотя и несколько анемичную) преданность Матери-Церкви, хотя интендант не был бы готов поставить на вероятность этого какую-либо огромную сумму. Но второй причиной, по которой Веймин до сих пор воздерживался от организации постоянного исчезновения убийцы, было подозрение, что Камминг предпринял собственные меры, чтобы защитить себя. Это было бы так похоже на этого человека — спрятать улики, связывающие Веймина — и, соответственно, самого Великого Инквизитора — с убийством Гектора. Веймин мог придумать несколько способов, которыми Камминг мог устроить всё так, чтобы любые подобные улики попали в руки оккупантов, если он сам пострадает от беды. И интендант был уверен, что Камминг был более чем достаточно изобретателен, чтобы придумать немало подходов, которые ему даже не приходили в голову.

«С другой стороны, тот факт, что он был причастен к убийству Гектора, отрезает оба пути, — подумал интендант. — Он не может позволить, чтобы меня схватили и заставили говорить, так же как я не могу позволить, чтобы схватили его. Так что у нас двоих есть отличная причина заботиться друг о друге, не так ли? И это, по иронии судьбы, делает его самым надёжным агентом, который у меня есть».

А в том, чтобы полагаться на профессионала, были определённые преимущества. Какими бы ни были другие его недостатки, фанатизм едва ли мог привести Камминга к фатальной ошибке, и это было больше, чем можно было сказать о некоторых недавно завербованных агентах Веймина. У таких людей, как Пейтрик Хейнри, было много энтузиазма, который слишком часто подпитывался горьким негодованием и ненавистью. Но тот же самый энтузиазм мог сделать их трудными для контроля, что было главной причиной, по которой Веймин был так осторожен в том, чтобы сохранить свою собственную анонимность, когда дело касалось их. Хейнри был одним из немногих исключений из правила, но он также думал, что интендант уже давно «сбежал» из города. Это было одной из причин, по которой Веймин назначил Камминга ответственным за управление его контактами с группой Хейнри.

Это также было одной из причин, по которой он решил доверить Каммингу решать, кого использовать для текущей операции. Интендант выбрал Инквизитора, которому было поручено это задание, но предоставил Каммингу выбирать тех, кого ассасин назвал «мускулами», действительно должных выполнить его. Камминг был гораздо лучше знаком с отдельными агентами, которых он завербовал — с их способностями, личностями и мотивами — чем Веймин. И Веймин был уверен, что Камминг использовал все свои значительные таланты, чтобы убедиться, что ни один из этих агентов не сможет привести власти к нему. Что, в свою очередь, означало, что они также не были в состоянии привести те же самые власти к Веймину.

«И это не второстепенное соображение, если подумать», — мрачно подумал интендант.

Правда заключалась в том, что по крайней мере крошечная часть его сожалела о том, что он приказал похитить и казнить отца Тимана. Конечно, это была лишь крошечная часть, учитывая, насколько сильно осудили священника его собственные действия. Едва ли он был единственным членом духовенства, который обрёк себя на смерть, перейдя в «Церковь Черис», и всё же, несмотря на свой относительно низкий церковный сан, он стал явным лидером «реформистских» предателей здесь, в Корисанде. Что касается его самого, то Веймин часто наслаждался проповедями отца Тимана ещё до черисийского вторжения. Священник всегда был вдохновенным проповедником, обладавшим подлинным даром достучаться до своей паствы — по сути, выйти за пределы своей собственной паствы. С другой стороны, ещё до вторжения Веймин знал, как Хаскенса раздражали дисциплинарные взыскания от епископа-исполнителя Томиса. Действительно, его праведное негодование, его горячее желание осудить «разлагателей» в Храме не раз привлекали к нему внимание Инквизиции. Он несколько раз оказывался в кабинете Веймина, и Веймин сомневался, что у Хаскенса могли быть какие-либо сомнения относительно того, как интендант Корисанда отнёсся к тому, что он в высокомерной дерзости осмелится судить о действиях викариата. Только тот факт, что он так хорошо выполнял все свои другие священнические обязанности — и был достаточно мудр, чтобы держать рот на замке относительно своих личных претензий — помешал ему быть удалённым из церкви Святой Екатерины как минимум в двух случаях.

Так что Веймин был не очень удивлён, когда Хаскенс предал свои клятвы Матери-Церкви и присягнул на верность порождённой Черис мерзости. Однако, что его удивило, так это энергия и красноречие, которые Хаскенс привнёс в своё предательство… и насколько эффективным предателем он оказался. Он стал ядром небольшой, но неуклонно растущей клики церковников, которые называли себя «Реформистами» и открыто нападали на Мать-Церковь на каждом шагу. Это было достаточно плохо. Однако ещё хуже было то, что эти «Реформисты» были сосредоточены здесь, в Менчире. Их церкви, по большому счёту, служили простым жителям города, и это делало их опасными. Узаконив Церковь Черис среди столичных простолюдинов, они также придали легитимность Черисийской Империи, и люди, которые их слушали, были теми самыми людьми, до которых Веймину нужно было достучаться, если он собирался эффективно бросить вызов оккупационному контролю над столицей.

Несмотря на свою собственную горькую ярость по поводу действий Хаскенса, Веймин никогда не верил, что священник нарушил свои обеты из личных амбиций или жадности. Нет, к сожалению, всё было ещё хуже. С честолюбием можно было бы поработать, а к жадности можно было бы апеллировать. Но высокомерие самооправданного негодования, явная наглость человека, который мог противопоставить свою собственную веру — свою собственную изолированную интерпретацию Писания — могуществу и величию собственной Божьей Церкви, это было что-то ещё. Хаскенсу было наплевать на личную власть, богатство или роскошь; именно это и делало его таким эффективным — таким опасным. И всё же, как бы он ни приукрашивал это для потребления его паствой, как бы искусно он ни искажал Священное Писание, чтобы оно выглядело как подтверждение его собственного отступничества, и как бы первая брешь в его собственной вере ни пробила защиту его души, этот человек полностью отдал себя на службу Шань-вэй. Он повернулся спиной к Богу и викариату, и именно поэтому Веймин едва ли мог притворяться, что испытывает какое-то истинное сожаление по поводу того, что приказал устранить предателя.

И устранить таким образом, что даст остальным его «реформистским»… коллегам повод заново обдумать своё вероотступничество. Челюсти интенданта сжались. — «Судя по отчёту Камминга, мы можем рассчитывать на то, что этот Эймейл сделает именно это, и при этом он вообще не имеет ни малейшего представления о том, что кто отдал приказ. Если уж на то пошло, то и отец Дейшан тоже».

В отличие от Эймейла, отец Дейшан Зачо точно знал, кто такой Эйдрин Веймин, поскольку работал непосредственно на него более шести лет. Но у Зачо были веские основания полагать, что Веймин выбрался из Менчира с епископом-исполнителем Томисом, поскольку Веймин специально сказал Зачо, что собирается сделать именно это. Так что даже в том маловероятном случае, если бы он и Эймейл оба были схвачены властями, Зачо не смог бы привести эти власти обратно к Святому Жастину. И из всех инквизиторов, которые были назначены в Корисанд, Зачо был наименее склонен хоть на мгновение колебаться по поводу казни священника-отступника.

«Я не могу притворяться, что сожалею, что пришлось это сделать, — признался сам себе бывший интендант, — но, по крайней мере, у меня были нужные люди, чтобы проследить за этим».

Он закончил отчёт Камминга, а затем, откладывая его в сторону, понял, что сильно зевает.

«Хватит! Я начну совершать ошибки из-за простой усталости, если буду продолжать в том же духе. Пора немного поспать. — Он снова зевнул. — Завтра будет новый день».

«По крайней мере, для некоторых из нас».

.XI.

Площадь Серой Ящерицы, городской особняк сэра Корина Гарвея и монастырь Святого Жастина, Город Менчир, княжество Корисанд

Резкий, колющий жест заставил эскорт сэра Корина Гарвея с резким грохотом остановиться на булыжниках. Гнев в чрезмерно контролируемом жесте сжатой в кулак руки Гарвея, был в высшей степени необычным. В его эскорте были люди, которые были с ним в Битве при Переправе Хэрила и служили вместе с ним во время кампании на Перевале Талбора. Они видели его в разгар битвы, видели, как он навещал своих раненых и утешал умирающих, даже видели, как он выезжал, чтобы сдать свою армию Кайлебу Черисийскому. Они видели его сердитым, видели его беспокоющимся, видели, как он горюющим, видели, как он был полон решимости.

Но они никогда не видели его таким.

Эскорт натянул поводья своих лошадей, словно они были встревоженными детьми, крадущимися в тени плохо понятного отцовского гнева, а не элитными, отборными солдатами, которыми они на самом деле и были. Они оглядели здания, окружающие площадь Серой Ящерицы, залитые ранним утренним солнцем на тёмно-синем небе. Воздух был свежим и прохладным, предупреждающим о грядущей жаре, но от этого ещё более приятным, потому что его теперешняя прохлада должна быть такой мимолетной. Витрины, яркие навесы, киоски и палатки рынка Серой Ящерицы, обычно одного из самых больших и оживленных в городе, сверкали в золотых лучах солнца.

Однако эти киоски и палатки были пусты. Люди, которые должны были бы заполонить площадь, торгуясь и препираясь, стояли притихшие, столпившись по краям, удерживаемые там мрачнолицыми бойцами Городской Стражи. Тишина и безмолвие этой толпы людей были настолько глубокими, настолько абсолютными, что слабый, но ясный свист виверн высоко над головой звучал почти шокирующе.

Гарвей спустился с коня. Яирмен Алстин, его личный оруженосец, спрыгнул с седла рядом с ним, но рубящий жест рукой предупредил Алстина, что даже его присутствие сейчас было нежелательно. Ему это явно не нравилось, но темноволосый оруженосец служил семье Гарвея с пятнадцати лет, и был приставлен к сэру Корину с тех пор, как генерал был мальчиком. Он, вероятно, знал настроение сэра Корина лучше, чем любой другой живой человек, и поэтому он просто принял приказ, принял поводья у своего хозяина и встал, наблюдая, как Гарвей подошёл к белой простыне с красными пятнами.

«Не хотел бы я быть тем, кто стоит за этим. — Мысли Алстина были резкими от его собственного гнева. — Я служил генералу и его отцу, мужчине и мальчику, и я никогда не видел ни одного из них таким. Он найдёт того, кто это сделал, и когда он это сделает…»

Сэр Корин Гарвей шёл по булыжной мостовой, как человек, идущий в бой и ощущающий тишину вокруг себя, остро чувствуя контраст между прохладным утренним воздухом и раскалённой добела яростью, бушующей внутри него. Он заставил своё лицо изобразить маску спокойствия, но эта маска была ложью, потому что в нём не было спокойствия.

«Медленнее, Корин. Медленнее, — напомнил он себе. — Помни про все эти наблюдающие глаза. Помни, что ты генерал, личный представитель Регентского Совета, а не просто мужчина. Помни».

Он добрался до покрытой красными пятнами простыни. Рядом с ней на коленях стоял священник, начинающий седеть светловолосый мужчина с окладистой бородой. На нём была зелёная ряса, несущая кадуцей брата ордена Паскуаля, а на шапочке священника красовалась зелёная кокарда старшего священника.

Священник поднял глаза, когда Гарвей подошёл к нему, и генерал увидел слёзы в серых глазах пожилого человека, но выражение лица священника было спокойным, почти безмятежным.

— Отче. — Гарвей знал, что его односложное приветствие прозвучало резче, чем он намеревался, и попытался сделать свой короткий приветственный поклон менее резким. Он сильно сомневался, что ему это удалось.

— Генерал, — ответил священник. Он протянул руку и мягко положил её на простыню. — Мне жаль, что вас вызвали сюда для этого, — сказал он.

— Как и мне, отче. — Гарвей глубоко вздохнул. — Простите меня, — сказал он затем. — Боюсь, сегодня утром я немного зол, но это слабое оправдание невежливости. Вы…?

— Отец Жейф Лейтир. Я настоятель церкви Победоносных Святых Архангелов. — Священник мотнул головой в сторону каменного шпиля церкви на ближнем конце площади, и выражение его лица стало жёстким. — Я более чем уверен, что они оставили его здесь, по крайней мере частично, потому, что хотели оставить мне послание, — сказал он.

Глаза Гарвея на мгновение сузились, но затем он понимающе кивнул, услышав имя Лейтира. Сэр Чарльз Дойл, командовавший его артиллерией в начале кампании на Перевале Талбора, теперь был его начальником штаба. Кроме того, Дойл исполнял роль главного аналитика разведки Гарвея, и слова из его докладов о растущем движении Реформистов здесь, в Менчире, сами собой всплыли в памяти Гарвея.

«Да. Ублюдки, которые это сделали, явно хотели убедиться, что Лейтир получит „сообщение“», — подумал он.

— Боюсь, что вы, вероятно, правы насчёт этого, отче, — сказал он вслух. — С другой стороны, я полагаю, что они задумали это, как «послание» для всех нас. — Он на мгновение оскалил зубы. — И когда мы выясним, кто они такие, у меня тоже будет небольшое сообщение для них.

— Паскуаль — Архангел исцеления, генерал, — сказал Лейтир, снова глядя на прикрытое простыней тело. — Хотя, я думаю, на этот раз он простит меня за то, что я пожелаю вам всяческих успехов. — Его рука скользнула по простыне, поглаживая её, и он покачал головой. — Они не должны были так поступать с ним. — Его голос был таким тихим, что даже Гарвей едва мог его расслышать. — Они не должны были этого делать, они хотели этого сделать.

— Я думаю, что и на этот счёт вы правы, отче, — так же тихо ответил Гарвей. Лейтир снова посмотрела на него, и он слегка пожал плечами. — До сих пор я видел очень мало ненависти направленной в сторону Церкви Черис или ваших собственных Реформистов. Хотя я видел довольно много ненависти исходящей от Храмовых Лоялистов.

— Как и я, — признал Лейтир. — И я думаю, что одна из причин, по которой они это сделали, заключается в том, чтобы разжечь эту ненависть и среди нас. — Он снова посмотрел на прикрытое тело. — Тиман никогда никого не ненавидел, за исключением, возможно, тех коррумпированных людей в Зионе, и никто никогда не мог слушать его проповеди, не осознавая этого. Я думаю, именно поэтому он был так эффективен. И именно поэтому Лоялисты хотят, чтобы мы ненавидели так же горячо, как и они. Они хотят, чтобы мы набросились на них — позволили нашему собственному гневу разжечь конфликт между нами, сделать брешь ещё шире и глубже. Чтобы наша невоздержанность оправдывала их собственную.

— Возможно, вы правы насчёт этого, отче, — мрачно сказал Гарвей. — И как сын Матери-Церкви, я надеюсь, что вы и другие священники, которые выступали откровенно, сможете противостоять этой ненависти и этому гневу. Но я представляю светские власти, и в мои обязанности не входит прощать подобные вещи.

— Нет. Нет, я полагаю, не входит.

Лейтир ещё несколько мгновений смотрел вниз, затем поднялся. По скованности его движений Гарвей заподозрил, что он стоял на коленях на этих неподатливых булыжниках с тех пор, как было впервые обнаружено тело, и генерал протянул руку, чтобы поддержать его. Пожилой мужчина с благодарностью принял её, затем встряхнулся и снова кивнул в сторону своей церкви.

— Я знаю, что нам придётся оставить его здесь, пока вы сами не осмотрите место происшествия, генерал. Я это понимаю. Но его жена там, в доме священника, с моей экономкой. Я предложил остаться с ней, но она настояла, чтобы вместо этого я остался с Тиманом. Это было всё, что я мог сделать, чтобы уговорить её позволить мне составить ему компанию, пока вы не приедете, вместо неё. Я не думаю, что мне бы это удалось, если бы она была в состоянии ясно мыслить или спорить. Теперь, однако… — Лейтир покачал головой. — Пожалуйста, генерал. Я… не хочу, чтобы она его видела. Не таким, как сейчас.

— Понимаю. — Гарвей спокойно встретил взгляд священника. — Когда вы вернётесь к ней, скажите, что мы должны забрать тело, чтобы наши собственные целители осмотрели и дали собственный отчёт. Держите её там, пока мы не уйдём. Скажите ей, что это моя просьба в рамках расследования. Я попрошу своих людей сделать всё, что они могут, прежде чем мы передадим ей тело. — Его губы сжались. — Судя по предварительным отчётам, я не ожидаю, что они смогут сделать многое. Но если бы вы могли доставить одежду для него в мой штаб, я одену его прилично, когда целители закончат. Надеюсь, это, по крайней мере, скроет худшее.

— Спасибо, генерал. — Священник положил руку на предплечье Гарвея и слегка сжал. — Боюсь, по моей реакции она уже знает, как некрасиво всё это выглядит, но есть разница между этим и тем, чтобы на самом деле увидеть, что сделали эти мясники.

На последней фразе голос Лейтира стал хриплым, и он снова сжал предплечье Гарвея. Затем он довольно шумно откашлялся.

— Я уже попрощался, — тихо сказал он. — И я уже попросил Бога, не сможет ли Тиман немного подождать, пока остальные из нас не догонят его. Так что, если вы меня извините, мне нужно утешить вдову дорогого друга.

— Конечно, отче, — мягко сказал Гарвей. Он снова поклонился, более низко, и Лейтир благословил его знаком Скипетра Лангхорна, а затем повернулся и медленно пошёл к своей церкви и дому приходского священника, который был расположен по соседству.

Гарвей посмотрел ему вслед, читая в напряжённых плечах священника смесь возмущения, горя и решимости. В уверенной походке Лейтира тоже чувствовалась отвага. Которой Гарвей позавидовал. Что касается его самого, то он предпочёл бы столкнуться с атакой тяжёлой кавалерии — или даже с шеренгой черисийских стрелков — чем с тем, с чем собирался сейчас столкнуться Лейтир. На мгновение он задумался, что именно это говорит о разнице между физической и моральной храбростью. Затем он сделал ещё один глубокий вдох, опустился на одно колено, потянулся за угол простыни и приготовился к тому, что ему предстояло увидеть.

Гораздо позже тем же вечером Гарвей сидел за письменным столом в кабинете своего городского особняка. Он был один, без наблюдающих за ним глаз, и поэтому позволил выражению своего лица показать горький гнев и разочарование, которые никому другому никогда не позволялось видеть.

Он откинулся на спинку своего дорогого вращающегося кресла и потёр глаза. Они казались сухими и шершавыми, отчасти от усталости, но в основном, как он подозревал, от того, как много он читал в последнее время. Отчёты накапливались, и его не очень радовали тенденции, которые, как он видел, развивались.

Жестокость убийства отца Тимана — а целители Гарвея подтвердили, что священник, вероятно, на самом деле умер только ближе к самому концу списка зверств и увечий, которые ему нанесли — затмила всё остальное, что уже произошло, а количество нападений на духовенство и прихожан Церкви Черис. медленно, но неуклонно увеличивалось. Большинство из них были пока ещё относительно незначительными — кулачные драки, ограбления домов и имущества, анонимные угрозы, прибитые гвоздями к дверям церквей или обёрнутые вокруг камней, брошенных в окна.

По его мнению, большинство из этих инцидентов — и Дойл согласился с ним — действительно были спонтанными, результатом личного гнева или разочарования, и они арестовали, посадили в тюрьму и оштрафовали нескольких ответственных за них людей. Сам Гарвей предпочёл бы более суровое наказание, но генерал-наместник Чермин решительно поддержал мнение архиепископа Клейрманта о том, что реакция властей должна сочетать суровость и сдержанность. Чермин ясно дал понять, что до тех пор, пока не будет беспорядков или крупномасштабного насилия, он намерен позволить Гарвею и Регентскому Совету определять политику в таких вопросах, но он также подчеркнул, что его собственные инструкции от Императора Кайлеба и Императрицы Шарлиен предписывали не быть более репрессивными, чем это абсолютно необходимо.

Большую часть времени Гарвей ценил эту сдержанность со стороны Чермина. Если уж на то пошло, большую часть времени он соглашался с генералом-наместником и архиепископом. Но было несколько — постепенно растущий поток, на самом деле — более скверных и жестоких нападений, и он довольно сильно сомневался, что эти инциденты были спонтанными и незапланированными. Его беспокоила картина, которую он наблюдал за последние несколько пятидневок, и вот теперь вот это. Не было никакого способа притвориться, что похищение, пытки и убийство отца Тимана были импульсивным поступком какой-то отдельной горячей головы. Это было тщательно спланировано и осуществлено, и это было задумано как вызов светским и временным властям, а также как предупреждение другим реформистски настроенным священникам.

«Есть сдержанность, а есть слабость, — мрачно подумал Гарвей. — Когда они выбрали отца Тимана, они намеренно выбрали одного из самых любимых всеми мужчин во всём этом городе. Они решили убить средоточие всей этой любви, всего этого доверия, и они это сделали, по крайней мере частично, чтобы доказать, что они могут это сделать. Чтобы подбодрить Лоялистов — которые, вероятно, ненавидели его так же сильно, как все остальные любили его — и продемонстрировать, что мы даже не можем их найти, не говоря уже о том, чтобы помешать им сделать это снова, когда бы они ни захотели. Я не думаю, что даже архиепископ будет выступать за большую «сдержанность», когда мы найдём мясников, которые это сделали. Но в этом-то и загвоздка, не так ли, Корин? Сначала ты должен найти их, а ты даже не знаешь, с чего начать поиски!»

Ему была ненавистна — именно ненавистна — мысль признаваться себе этом, но было бессмысленно притворяться, что это не так. О, у него и у Дойла были свои собственные агенты, и, как правило, на удивление много людей были готовы откликнуться и спокойно поговорить со своими приходскими священниками о том, что они видели или слышали. С помощью их подсказок, агенты Дойла проникли по меньшей мере в дюжину отдельных групп — «ячеек», как назвал их Дойл, сравнив их с отдельными ячейками в пчелиных сотах — но все они до сих пор были относительно низкого уровня. На самом деле, большинство из них были не более чем группами собутыльников с бандитским складом ума. И всё же даже некоторые из них действовали с большей… изощрённостью, чем они должны были быть способны. Для Дойла — и Гарвея — было очевидно, что за кулисами действовала гораздо более жёстко организованная и централизованно управляемая сила, которая руководила и использовала эти группы низкого уровня, никогда не идентифицируя себя перед ними, и Дойл пришёл к выводу, что она действительно была организована и создана, как минимум частично, задолго до черисийского вторжения. Что, учитывая принадлежность к предыдущей церковной иерархии здесь, в Корисанде, наводило на мысль, что это, вероятно, была работа отца Эйдрина Веймина, интенданта епископа-исполнителя Томиса.

Учитывая определённые подозрения, которые возникли у Гарвея и Дойла относительно того, кто на самом деле нёс ответственность за убийство князя Гектора, генерал жаждал возможности… обсудить несколько вопросов лицом к лицу с отцом Эйдрином.

«Но этого не произойдёт. Для этого он слишком глубоко зарылся в землю, — с горечью подумал Гарвёй. — Я знаю, что этот ублюдок где-то в городе. Я знаю это! Но я понятия не имею, где именно, а без этого…»

Хряяяяяяяяясь!

Внезапный звук бьющегося стекла вырвал Гарвея из его мыслей. Он вскочил на ноги, а правая рука инстинктивно потянулась к рукояти кинжала, который он снял, когда вошёл в кабинет. Полуприсев, он повернулся к окнам кабинета, которые выходили на ландшафтный сад на центральной площади особняка, а его сердце бешено заколотилось.

Он ждал, напрягая мышцы, гадая, как кому-то удалось пройти мимо его часовых. Но больше ничего не произошло. Было так тихо, что он мог слышать тиканье часов в одном углу, на самом деле расслышать тихий «тик-так» равномерно, монотонно качающегося маятника. Через несколько мгновений он почувствовал, что расслабляется — по крайней мере, немного — и выпрямился из своего полуприседа.

За окнами было темно, и он осторожно обошёл стол, оглядываясь по сторонам, затем снова остановился.

На его ковре лежал камень, окружённый брызгами стеклянных осколков. Это был небольшой камень, но его глаза сузились, когда он понял, что кто-то что-то обернул вокруг него, прежде чем запустить в окно его кабинета.

Он подошёл к нему, слыша, как хрустит битое стекло под его ботинками, и немного осторожно поднял его. Он был завернут в бумагу, перевязан бечёвкой, и он, держа его в левой руке, пальцами правой смахнул прилипшие к нему осколки стекла.

Нахмурив брови, он прошёл остаток пути к разбитому окну, и выглянул наружу сквозь разбитые стёкла. Лунный свет лился на сад. Серебристых и чернильно-чёрных луж было достаточно, чтобы сбить с толку глаз, но не настолько сильно, чтобы он не мог сказать, что сад пуст. Никто крупнее карлика не смог бы спрятаться за садовым кустарником или цветочными клумбами. Так что те, кто бросил это в окно, очевидно, не задержались поблизости, чтобы посмотреть, как отреагирует Гарвей. Но как они вообще попали в сад? И забравшись сюда, как они смогли выбраться незамеченными? Гарвей знал о выучке солдат, назначенных охранять его резиденцию. Если бы кто-нибудь из них что-нибудь видел или слышал — в том числе звук бьющегося стекла — его кабинет в этот самый момент был бы полон вооружённых, злых, насторожённых людей.

Чего, со всей очевидностью, не происходило.

Он вернулся по хрустящему стеклом ковру и снова уселся за свой стол, положив завёрнутый в бумагу камень на бювар перед собой. Несколько секунд он смотрел на него сверху вниз, затем перочинным ножом перерезал бечёвку и развернул бумагу.

Как он сразу понял, бумага оказалась конвертом, и на нём было написано его собственное имя. Он не был особенно удивлён тем фактом, что, насколько ему было известно, он никогда раньше не видел этого почерка, но почувствовал покалывание странного волнения, когда взвесил конверт в пальцах и понял, что в нём должно быть как минимум несколько листов бумаги. Он понятия не имел, почему его неизвестный корреспондент решил доставить ему почту таким нетрадиционным способом, но сомневался, что потребовалось бы больше одного листа, чтобы выразить даже самые страстные угрозы убийством, что наводило на мысль, что это должно быть нечто совершенно отличное от того, что он изначально предполагал.

Тем же самым перочинным ножом он разрезал конверт и извлёк его содержимое. Там было восемь листов тонкой дорогой бумаги, испещрённых строчками, написанными через равные промежутки тем же аккуратным, чётким почерком, что и адрес на внешней стороне конверта. Он положил их на бювар и, поправив настольную лампу, с любопытством склонился над письмом.

— Откройте! Откройте во имя Короны и Святой Матери-Церкви!

Громогласный рёв был прерван внезапным оглушительным грохотом, когда шестнадцать человек, несущих десятифутовый таран с железной головкой, со всей силы воткнули его в закрытые ворота. Тот, кто выдвинул это требование, явно не ждал ответа.

— Что?! — воскликнул чей-то голос в явном замешательстве. — Что вы, по-вашему, делаете?! Это дом Божий!

Монах, назначенный ночным привратником, выскочил из своей маленькой каморки у ворот, заламывая руки, и побежал к воротам монастыря, как раз в тот момент, когда таран врезался в них во второй раз. Он почти добрался до закрытого портала, когда обе половинки ворот резко распахнулись. Кусок разбитой перекладины ворот ударил его в плечо, сбив с ног, а сам он застонал от боли, когда большой тяжёлый ботинок опустился ему на грудь. Он начал протестующе кричать, но затем резко замер с полуоткрытым ртом, так как обнаружил, что смотрит на острие очень острого, очень твёрдого штыка, примерно в восемнадцати дюймах от его носа.

И этот ботинок на его груди был далеко не один. На самом деле, это был всего лишь один из множества ботинок, так как в ворота ворвалась целая рота пехотинцев с мрачными лицами. Засверкало ещё больше штыков, голоса выкрикивали резкие команды, и ещё больше дверей распахнулось, когда в них начали врезаться приклады мушкетов и плечи.

Большинство братьев монастыря выскочили из своих келий, растерянно моргая и выкрикивая вопросы. Они получили очень мало ответов. Вместо этого их глаза расширились от недоверия, когда нечестивые руки схватили их, развернули и швырнули лицами на каменные стены и колонны. Никто из них никогда не представлял себе такого жестокого, прямого нападения на монахов Матери-Церкви, и особенно на братьев Ордена Шуляра. Явный, ошеломляющий шок от такого невероятного неуважения овладел ими. Они были Инквизиторами Матери-Церкви, хранителями и охранниками её законов. Как кто-то посмел нарушить неприкосновенность одного из их приоратов?! Тут и там один или двое начинали бороться, сопротивляться, но только для того, чтобы в итоге закричать, когда ожидающие этого мушкетные приклады сбивали их на колени.

— Как вы сме…?! — закричал один из них, вскакивая на ноги, но тут же замолчал со сдавленным криком, когда отделанный медью плечевой упор мушкетного приклада на этот раз врезался ему в рот, а не в плечо. Он упал, выплёвывая зубы и кровь, и только быстрый окрик сержанта удержал мушкет от того, чтобы нанести ему смертельный удар по затылку.

Остальные бойцы заломили руки до сих пор не верящим в происходящее шуляритам за спину, их запястья туго стянули грубо свитыми верёвками, а затем их потащили — не слишком осторожно — обратно во двор монастыря. Солдаты с суровыми глазами повалили их на колени, и они обнаружили, что стоят на коленях на булыжниках, окружённые штыками, которые слабо, но убийственно поблёскивали в лунном свете, в то время как они со страхом смотрели вверх, а их оцепеневшие мозги пытались понять, что происходит.

Сэр Корин Гарвей оставил это опытным унтерам пехотной роты. Его собственная штаб-квартира находилась недалеко от прихода Святой Катрин, и отец Тиман был так же популярен среди многих его солдат, как и у большинства людей, которые когда-либо слышали его проповеди. Даже те, кто не был полностью согласен с ним, уважали его, а его проповеди энергично обсуждались штабной ротой Гарвея. После того, что с ним случилось, генерал сильно подозревал, что этим сержантам будет труднее сдерживать своих людей, чем мотивировать их, а у него были другие дела, которыми нужно было заняться.

Каблуки его ботинок звенели по каменному полу, когда он целеустремлённо шагал по коридору в сопровождении Яирмена Алстина и капитана Франклина Нейклоса, командира роты, идущих за ним по пятам. Их сопровождал один из отрядов Нейклоса, а Алстин и двое солдат из отряда были вооружены кувалдами, а не мушкетами.

Гарвёй завернул за угол, затем посмотрел вниз, сверяясь с исписанным от руки листом бумаги.

— Здесь, — решительно сказал он, указывая на настенную мозаику.

— Отойдите назад, сэр, — мрачно ответил Алстин, затем кивнул одному из солдат, вооружённых кувалдами. — Вот здесь, Жок, — сказал он, мотнув головой, и солдат кивнул в ответ. Он и Алстин встали бок о бок, глядя на мирную пасторальную сцену мозаики, а затем их молоты взлетели почти в идеальном унисоне.

Железные бойки с хрустом врезались в мозаику, разбивая плитки. Звук разбивающегося камня заполнил коридор, и сквозь него Гарвей смутно расслышал голоса с улицы за стенами монастыря. Монастырь Святого Жастина был одним из старейших и крупнейших монастырей в городе Менчир, расположенным в зажиточном районе менее чем в десяти кварталах от Менчирского собора, и соседи братства были явно ошеломлены и немало напуганы внезапной вспышкой полуночного насилия.

«Что ж, им придётся как-то смириться с этим, — жёстко подумал он, наблюдая, как молоты взлетают снова. — И, похоже, мы тоже действительно удивили этих ублюдков. Так что, возможно, крысы, которых я ищу, всё ещё в своих норах. Или, — его зубы сверкнули в свирепой, хищной усмешке, — может быть, они заняты тем, что бегут по своему спасительному туннелю. Я бы скорее предпочёл это, даже если меня там не будет, чтобы увидеть выражение их лиц, когда они бросятся прямо в объятия Чарльза!»

Кувалды снова ударили в стену. Отлетели новые кусочки мозаики, но раздался и другой звук. Глухой звук, который звучал не совсем правильно, исходя от одной из древних, прочных каменных стен монастыря.

Молоты ударили в третий раз, и ухмылка сэра Корина Гарвея стала шире — и более жестокой — когда в том, что должно было быть сплошной стеной, внезапно образовались дыры. И не тёмные дыры, выбитые в каменной кладке. Нет, они были освещены с другой стороны, и он услышал голос, говоривший что-то безумное, в то время как молоты стучали в стену снова, снова, и снова.

Дыры в стене становились всё больше, расширяясь, сливаясь в одну, а затем целая секция тонких каменных блоков отвалилась. Что-то громко взорвалось, дульная вспышка выбросила удушливое облако порохового дыма, и один из пехотинцев Нейклоса вскрикнул, когда мушкетная пуля попала ему в левую ногу. Прежде чем Гарвей успел что-либо сказать, один из товарищей раненого по отделению приставил к его плечу свой собственный мушкет, и второй выстрел пробил уши, уже съёжившиеся от первого. Повалил свежий дым, густой и мерзко пахнущий, и с другой стороны кто-то закричал.

— Внутрь! — рявкнул капитан Нейклос. — И помните, мы хотим, чтобы эти ублюдки остались живыми!

— Есть, сэр! — мрачно подтвердил сержант отделения. А затем крикнул, — Вы слышали капитана! Понеслась!

Не раненые члены отделения, толкаясь плечами, прокладывали себе путь через дыру, которая расширялась по мере того, как они шли через неё. Комната на другой стороне была такой же большой, как и указывали точные указания таинственного корреспондента Гарвея. И, согласно тем же указаниям, это была лишь первая из полудюжины комнат, которые были скрыты первоначальным архитектором монастыря более пяти столетий назад. В отличие от некоторых приоратов, монастырей или конвентов, которые за эти годы не раз меняли владельцев и религиозные принадлежности, монастырь Святого Жастина всегда был домом шуляритов, и Гарвей поймал себя на мысли, сколько ещё потайных комнат могло быть спрятано в других религиозных домах и поместьях ордена.

«Никто так и не узнает, — подумал он, пригибая голову, чтобы последовать за Алстином и Нейклосом через дыру в стене. — Это первый раз, когда я слышу о чём-то подобном. Если уж на то пошло, ни архиепископ Клейрмант, ни епископ Кейси ни о чём подобном никогда не слышали. Или, во всяком случае, я думаю, что они не слышали. — Он мысленно поморщился. — Чёрт. Теперь я начинаю задаваться вопросом, не скрывают ли епископы, которым я доверяю, нужную мне информацию!»

Он услышал громкие голоса — сердитые и угрожающие. Они доносились из соседней комнаты, и он закашлялся от свежих клубов дыма, когда вошёл в дверь. На этот раз, как он заметил, это был не пороховой дым. Вместо этого это был дым горящих бумаг, и его глаза защипало, когда он увидел перевёрнутую жаровню. Очевидно, кто-то сжигал документы, когда прибыли его люди, и даже когда он наблюдал, Алстин тушил последние язычки пламени на куче бумаги, которую он выбросил на пол.

Двое мужчин, оба в пижамах, стояли спиной к стене, и их бледные лица выдавали напряжение от того, что они смотрели на острия штыков его солдат. Он без труда узнал одного из них.

— Отче Эйдрин Веймин, — сказал он каменным голосом, — я арестовываю вас именем Короны и Матери-Церкви, по поручению Регентского Совета князя Дейвина и архиепископа Клейрманта, по обвинению в подстрекательстве к мятежу, государственной измене и убийству.

— У вас нет полномочий арестовывать меня! — Веймин сплюнул в ответ. Он был явно потрясён, и в выражении его лица, казалось, было столько же недоверия, сколько и гнева. — Вы и ваши вероотступники-хозяева не имеете власти над истинной Церковью Божьей!

— Возможно, и нет, — ответил Гарвей тем же каменным голосом. — Но у них достаточно власти для меня, священник. И я советую вам вспомнить, что случилось с инквизиторами в Фирейде.

В глазах Веймина за возмущением и яростью промелькнул страх, и Гарвей тонко улыбнулся.

— Ещё несколько моих солдат звонят в дверь к мастеру Эймейлу прямо сейчас, пока мы разговариваем, — сказал он бывшему интенданту. — И мастера Хейнри сейчас тоже навещают.

Веймин заметно дёрнулся, когда услышал эти имена, и улыбка Гарвея стала шире, не став при этом ни на градус теплее.

— Я почему-то подозреваю, что один из этих прекрасных джентльменов собирается подтвердить то, что мы уже знаем, — сказал он. — Это даже не потребует тех пыток, которые вам так нравятся. Что, по моему личному мнению, очень жаль. — Он заглянул глубоко в глаза Веймина и увидел, как мерцающий в них страх заплясал ещё сильнее. — Есть часть меня, которая сожалеет о том факте, что Император, Императрица и архиепископ Мейкел специально отказались от наказаний, предусмотренных вашей собственной Книгой за убийство священников. С другой стороны, это, наверное, и к лучшему для состояния моей собственной души. Мне бы не хотелось оказаться проклятым на тех же углях, что и вы, так что, полагаю, мне придётся удовлетвориться простой верёвкой.

— Ты не посмеешь! — выдавил Веймин.

— Я уверен, что инквизиторы в Фирейде тоже так думали, — заметил Гарвей. Он ещё мгновение холодно разглядывал бывшего интенданта, затем повернулся к Нейклосу.

— Ваши люди хорошо поработали здесь сегодня вечером, капитан, и вы тоже, — сказал он. — Сейчас же, я хочу, чтобы всех этих заключённых перевезли в тюрьму Касимар. — Он одарил Веймина ещё одной ледяной улыбкой. — Я думаю, их там заждались.

.XII.

Приватная совещательная зала, Императорский Дворец, Черайас, Королевство Чизхольм

— Ваши Величества.

Князь Нарман Изумрудский, поклонился, миновав гвардейцев, стоящих перед дверью, в ответ на вызов прийти ещё до завтрака. Кайлеб и Шарлиен сидели за столом, стоящим рядом с одним из окон. Было ещё темно, а безлунное, зимнее небо без единой звёздочки, было достаточно облачным, чтобы никто не ожидал увидеть солнце, даже когда оно, наконец, соизволит взойти. — «Это довольно рано, даже для энергичных и молодых монархов», — подумал Нарман. С другой стороны, для него это было несколько больше, чем «довольно рано», учитывая, что он предпочитал более неторопливый график и не ожидал, что его вызовут на аудиенцию ещё до завтрака.

Комната была оборудована одной из новых чугунных печей производства литейного завода Хоусмина, её дымоход был выведен в дымоход огромного, но старомодного и несколько менее эффективного камина, и с ней было действительно комфортно и тепло, даже для Нармана, привыкшего к Изумрудскому субтропическому климату. Рядом с таким же дымящимся чайником стоял высокий дымящийся графин с горячим шоколадом, а также чашки, тарелки и поднос с булочками и кексами. До приезда сюда, в Черайас, Нарман никогда не встречал лепёшек с орехами и ягодами шиповника, но они были местным деликатесом, и он с энтузиазмом их одобрял. Особенно, когда они были ещё горячими, прямо из духовки, а в наличии к ним присутствовало много свежего сливочного масла.

Он заметно оживился, когда увидел их, и не только потому, что ещё не ел. Это было достаточно важным фактором в его реакции, но были и другие. В частности, с тех пор, как он и Оливия получили свои коммуникаторы и доступ к компьютерным файлам Сыча, его жена начала беспокоиться о его пищевых привычках. Сам же Нарман уже много часов с удовольствием изучал те же самые файлы, но его интересовали существенно другие их части. Он предположил, что был бы рад, если у них был доступ к информации, которая рассказывала бы им правду о проблемах со здоровьем, которые Священное Писание низвело до заученного подчинения «религиозному закону», но он мог бы пожелать, чтобы эта информация не содержала таких слов, как «холестерин» и «атеросклероз». По его мнению, было достаточно плохо, когда обученные по наставлениям Паскуаля целители приставали к нему по поводу того, что он ел, не зная действительных причин диетических наставлений Паскуаля.

Он улыбнулся при этой мысли, но его улыбка увяла, когда он увидел выражения лиц императора и императрицы.

— Доброе утро, Нарман, — ответила на его приветствие Шарлиен. Её голос был вежливым, но в тоне было что-то жёсткое, сердитое. Однако, что бы это ни было, по крайней мере, казалось, что это не было направлено на него, за что князь был благодарен. — Пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

— Конечно, Ваше Величество.

Нарман подошёл к предложенному креслу, повернулся лицом к Кайлебу и Шарлиен сидевших с другой стороны стола и посмотрел в окно позади них. Он сел, Шарлиен налила горячий шоколад и протянула ему. Он принял чашку со словами благодарности, отпил глоток, затем поставил её на стол перед собой, обхватив её руками и обдумывая возможные причины этого неожиданного вызова. Его первой мыслью было, что это как-то связано с миссией Мерлина в Мейкелберге, но он сам просмотрел «записи» разговора Мерлина с герцогом Восточной Доли. Казалось маловероятным, что там что-то пошло не так, но если не это, то…?

— Простите меня, Ваше Величество, — сказал он, глядя на Шарлиен, — но, судя по вашему тону, произошло что-то, о чём я не знаю.

Его собственный тон и приподнятые брови превратили это утверждение в вопрос, и Кайлеб издал резкий, уродливый лающий смешок. Нарман перевёл своё внимание на императора и склонил голову набок.

— Можно сказать и так, — сказал Кайлеб. — Когда я проснулся сегодня утром, я залез в базу Сыча. Обычно я так и делаю, и обычно у меня есть пара вещей, за которыми он следит — конкретные вещи, которые меня особенно интересуют. — Он пожал плечами. — Честно говоря, большинство из них не особенно впечатляющие. Вы могли бы даже назвать их чисто эгоистичными. Например, такие вещи, как результаты бейсбола и турнирная таблица в Старой Черис. Или отслеживание местоположения Гектора и «Судьбы». Что-то в этом роде.

Он сделал паузу, и Нарман понимающе кивнул.

— Но, одна из вещей, за которыми я поручил ему следить, были проповеди отца Тимана в Менчире. Не столько из-за их политического подтекста, сколько потому, что они мне очень понравились на личном уровне. Поэтому сегодня утром я спросил его, как отец Тиман провёл проповедь в эту среду. — Лицо императора напряглось, а голос его стал отрывистым и ровным. — К сожалению, он больше не будет проповедовать в эту пятидневку. Эти ублюдки Веймина убили его позавчера ночью. На самом деле, они замучили его до смерти, а затем бросили его обнаженное тело на площади Серой Ящерицы вчера утром.

Нарман напрягся, и его взгляд метнулся к Шарлиен. Теперь он понимал ярость, сверкавшую в её глазах. Императрица с нетерпением ждала того дня, когда наконец встретится со священником, который стал духовным лидером корисандийских Реформистов. Он знал, как сильно она стала уважать Хаскенса, и подозревал, что убийство священника, особенно по прямому приказу Веймина, должно быть, перекликается с воспоминаниями о том, как много её собственных гвардейцев было убито в результате планов другого верховного священника убить её саму.

— Сыч уверен, что Веймин лично приказал это, Ваша Светлость? — Спросил он как можно более нейтральным тоном, решив адресовать вопрос Кайлебу, и император издал звук, похожий на нечто среднее между рычанием и ворчанием.

— О, он уверен, абсолютно точно. Этот ублюдок передал приказ Эймейлу через Хейнри.

— Понятно. — Выражение лица Нармана было просто задумчивым, но что-то более жёсткое и холодное сверкнуло в глубине его обычно мягких карих глаз. — Должен признать, что я немного удивлён его решением обострить ситуацию таким образом, — продолжил пухлый князь через мгновение. — Я понимаю, что его контакты с епископом-исполнителем Томисом и «Северным Комплотом» носят окольный и ограниченный характер, но, конечно, он должен знать, что их планы слишком далеки от завершения для какой-либо прямой конфронтации с Регентским Советом и генералом Чермином.

— Очевидно, мы все в это верили, — сказала Шарлиен. Теперь, когда Нарман знал, что произошло, он распознал в этом холодном, жёстком тоне отголосок с трудом обретённой самодисциплины, которой так давно научилась королева-дитя. Было до боли очевидно, что требовалось довольно много самодисциплины, чтобы контролировать гнев глубоко внутри неё.

— Однако, во что бы мы ни верили, — продолжила она, — мы ошибались.

— Я не думаю, что это именно то, что случилось, — сказал Кайлеб. Она посмотрела на него, глаза её были значительно холоднее и безразличнее, чем обычно, и он покачал головой. — Я имею в виду, что, я думаю, он прекрасно понимает, что епископ-исполнитель и его светские приспешники ещё не готовы седлать коней, и мы знаем, что он пытался координировать события в Менчире, чтобы постепенно довести город до кипения. Чтобы взорвать предохранитель в тот момент, когда Северный Комплот будет готов. Это наводит меня на мысль, что должно было произойти что-то, что изменило его планы.

— Я полагаю, что согласен с Его Светлостью, Ваше Величество, — сказал Нарман Шарлиен через мгновение. Он протянул руку и начал рассеянно намазывать маслом всё ещё теплую булочку. — Конечно, у Веймина всегда была проблема из-за плохого обмена информацией. Ни о какой точной координации с Шилейром, Штормовой Крепостью и остальными не могло быть и речи. Тем не менее, было очевидно, что он признаёт необходимость координировать свои собственные усилия с их усилиями, насколько это возможно, поэтому я сильно предполагаю, что какой-то чисто локальный фактор с его стороны — можно сказать, тактический, а не фундаментальный сдвиг в его стратегическом мышлении — привёл к этому решению.

Судя выражению лица Шарлиен, явно кажущаяся отстранённость Нармана её раздражала. Однако князя это совсем не обеспокоило. К этому времени они с Кайлебом узнали его достаточно хорошо, чтобы она могла распознать манеру, в которой он обычно подходил к такого рода анализу. Это её собственные боль и гнев пробудили в ней раздражение, и Шарлиен Тейт Армак, несмотря на всю свою молодость, была более чем достаточно мудра, чтобы признать и это.

— У меня было чуть больше времени, чтобы подумать об этом, чем у вас, Нарман, — сказал Кайлеб, потянувшись за своей собственной чашкой шоколада, — и я полагаю, что, на самом деле, это было сочетание нескольких факторов. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что отец Тиман оказался более эффективным в объединении поддержки Церкви Черис, чем ожидал Веймин. И хотя я не думаю, что это было то, чего на самом деле хотел отец Тиман, это вылилось, по крайней мере, в неохотное принятие Империи Черис среди значительной части населения столицы. Я уверен, что Веймин видел это, независимо от того, видели ли это Тиман и остальные реформисты или нет, и я сомневаюсь, что его заботило влияние, которое это оказывало на его собственные планы и организацию. Если уж на то пошло, мы знаем, что он был обеспокоен количеством людей, которые начали потихоньку передавать обрывки информации о его операциях таким священникам, как Тиман. В общем, моя теория заключается в том, что он дошёл до того, что решил, что Тиман оказался неприемлемой помехой, и должен быть устранён. И то, как он убил его, и то, где он бросил тело, было сделано для того, чтобы… отбить охоту не только у коллег Тимана из духовенства Реформистов, но и у любых мирян, которые могли быть склонны «сотрудничать» с ними.

— Всё это имеет смысл, Ваша Светлость, — допустил Нарман после некоторой паузы. Он откусил кусочек булочки с маслом, медленно и тщательно прожевал, с задумчивыми глазами, а затем проглотил.

— Всё это имеет смысл, — повторил он, — и я склонен согласиться с вашим анализом. В то же время, однако, я полагаю, что вы упустили из виду ещё один фактор.

— Я уверен, что упустил из виду десятки других факторов! — фыркнул Кайлеб. — О каком из них, в частности, вы думали?

— Веймин вспыльчив, Ваша Светлость, — произнёс Нарман ровно. — Нет никаких сомнений в том, что он испытывал глубокую личную ненависть к отцу Тиману за его «предательство» и «отступничество». И этот человек — шулярит. Для него это было бы не просто вопросом передачи сообщения, каким бы важным оно ни было. Это также было бы вопросом надлежащего наказания священника за ересь и предательство его обетов послушания Великому Викарию.

— Другими словами, — голос Шарлиен был даже более ровным, чем у Нармана, — это было личным.

— Ваше Величество, это почти всегда «личное», по крайней мере, в какой-то степени, — немного грустно сказал Нарман. — Если я бы получал по одной марке за каждого князя или викария, который позволил личному гневу подтолкнуть его к какой-нибудь действительно, выдающейся, монументально глупой катастрофе, я мог бы купить у Дачарна Храм, и мы все могли бы вернуться домой и жить долго и счастливо. Если разобраться, то вся эта война — результат того, что Жаспер Клинтан именно это и сделал, в конце концов.

— Это достаточно верно, — согласилась она через мгновение.

— Что сказал об этом Мерлин? — спросил Нарман, оглядываясь на Кайлеба.

— Мы ещё не обсуждали этого. — Брови Нармана снова чуть приподнялись, и Кайлеб пожал плечами. — Мне было достаточно трудно заставить его сделать «перерыв», в котором он нуждается каждую ночь, а события продолжают подбрасывать слишком много веских, законных причин, чтобы я вытащил его из всего этого. У меня не войдёт в привычку делать это, если только это не действительно чрезвычайная ситуация, а отец Тиман уже был мертв. — Император взмахнул рукой в порывистом отметающем жесте. — Пробуждение Мерлина ничего не могло изменить, и он всё равно будет «онлайн» примерно минут через пятнадцать. Мы можем подождать и побольше, прежде чем встретимся с ним.

— Понимаю.

Несмотря на свой собственный шок и гнев из-за того, что случилось с Хаскенсом, Нарман почувствовал, что его губы пытаются изогнуться в неуместной улыбке. Он знал, что не должен был находить это забавным, но яростное стремление Кайлеба — и Шарлиен, если уж на то пошло — защитить тысячелетнего, бессмертного, практически неразрушимого ПИКА, было гораздо более очевидном, чем они оба, вероятно, подозревали. И довольно трогательным, если уж на то пошло.

— Тем временем, однако, — сказала Шарлиен, — я думаю, нам нужно пересмотреть, насколько разумно было бы позволить Мейкелу продолжить путь в Корисанд так, как он планировал. Если Веймин зашёл так далеко в открытую — или, по крайней мере, был готов настолько обострить ситуацию — чтобы убить отца Тимана, я думаю, мы должны предположить, что он также будет готов предпринять попытку убийства Мейкела. Я знаю, что Гарвей до сих пор на удивление хорошо справлялся с защитой Церкви в Корисанде, но акты вандализма по-прежнему происходят, а теперь они ещё и добрались до отца Тимана. Если мы не готовы послать Мерлина, чтобы лично защитить Мейкела, я не думаю, что мы можем позволить себе рисковать с возможностью, что им снова повезёт. Особенно, когда у нас нет никого в Корисанде, с кем мы могли бы напрямую общаться с помощью СНАРКов.

— Ваше Величество, есть некоторые проблемы, за которые я готов браться с большей охотой, чем за прочие, — сухо сказал Нарман. — Проплыв весь путь от Изумруда до Чизхольма в компании с архиепископом, я считаю, что вам повезло бы больше, запрети вы выпадать снегу или подниматься приливу, чем сказать ему, что он не может отправиться в Корисанд, потому что вы беспокоитесь о его физической безопасности.

Несмотря на мрачное общее настроение, и Кайлеб, и Шарлиен невольно улыбнулись. Затем императрица потянулась за одним из кексов, как бы поддаваясь примеру князя. Однако её беременность — и утренняя тошнота — зашли достаточно далеко, чтобы она была чрезвычайно осторожна в том, что ела, особенно ранним утром. Состояние её желудка также было причиной того, что она пила чай, а не густой темный шоколад, и она с тоской посмотрела на булочку Нармана с рублеными орехами и смесью ягод, политую растопленным маслом, а затем откусила кусочек простого, сухого, не намазанного маслом кукурузного кекса.

— Я понимаю, что он, вероятно, будет… упрямствовать с этим… — начала она, немного невнятным голосом из-за того, что она жевала, но Кайлеб прервал её с печальным смехом. Она вопросительно посмотрела на него, и он пожал плечами.

— Я просто думал об одном офицерской аттестации, которую Брайан показал мне несколько лет назад. Речь там шла о некоем мастере гардемарине Армаке… также известном, по крайней мере, в некоторых местах, как кронпринц Кайлеб.

— Да? — Глаза Шарлиен сузились, затем их темнота осветилась лёгким оттенком истинного юмора. — И можно спросить, почему верховный адмирал Остров Замка́ поделился с тобой этим, несомненно, захватывающим документом?

— На самом деле, он высказывал свою точку зрения.

— Извините меня, Ваша Светлость, — вставил Нарман, — но я впервые слышу об «офицерских аттестациях». Это стандартная часть процедур вашего Флота? Или была какая-то особая причина, по которой она была оформлена на… ах, гардемарина, о котором вы упомянули?

— О, это часть нашей регулярной практики уже тридцать или сорок лет, — ответил Кайлеб. — Дедушка учредил их, когда сам служил офицером. Каждый командир, каждый год, несёт ответственность за составление аттестации на каждого офицера, находящегося под его непосредственным командованием. Они попадают в личные дела соответствующих офицеров, чтобы быть доступными для будущих комиссий по присвоению воинских званий. — Он снова пожал плечами. — В моём случае, очевидно, такие комиссии не имели особого значения, поскольку отец к тому времени уже решил, что я буду нужен ему в качестве дублера в Теллесберге больше, чем для службы где-то на Флоте. Тем не менее, я был гардемарином, а аттестации пишутся на каждого гардемарина, так что одна была написана и на меня.

— Я понимаю. И кто же был тот офицер, что составил этот документ, любовь моя? — спросила Шарлиен.

— Парень по имени Данкин Аэрли, — ответил Кайлеб. Брови Шарлиен взлетели вверх от неподдельного удивления, и император усмехнулся. — В то время он был всего лишь лейтенантом, но, да, это одна из причин, по которой я назначил Гектора на «Судьбу». И я специально сказал капитану Аэрли, что не хочу, чтобы Гектору говорили, что я был гардемарином под его началом. Я сомневаюсь, что он в любом случае бы сделал это, но я просто подумал, что должен убедиться.

— В таком случае, при данных обстоятельствах, должен ли я предположить, что лейтенант Аэрли представил блестящее свидетельство вашего безупречного характера, Ваша Светлость? — спросил Нарман с лёгкой улыбкой, снова поднимая свою чашку с шоколадом.

— Ну, это зависит от вашего определения блестящих отзывов. — Улыбнулся Кайлеб в ответ. — На самом деле он сказал так: «Его Высочество обладает избытком того качества, которое я лично охарактеризовал бы как упорство и целеустремленность, но которое в случае Его Высочества я могу описать только как чистое кровожадное упрямство».

Нарман, который был достаточно неразумен, чтобы потягивать шоколад в этот момент, плюнул его в свою чашку. Шарлиен удивила их всех — и, вероятно, больше всего саму себя, — внезапно радостно хихикнув, и Кайлеб покачал головой им обоим.

— Я понимаю, почему вы не были бы слишком обеспокоены его способностью справиться с неожиданным превосходством в положении гардемарина герцога Даркоса, Ваша Светлость, — сказал герцог, промокая губы салфеткой.

— Нет, не был, — согласился Кайлеб. Затем выражение его лица стало чуть серьёзнее. — С другой стороны, его описание меня в тринадцать лет — лишь бледное отражение Мейкела Стейнейра в семьдесят два года. Он может перехитрить упрямого дракона. Если уж на то пошло, он, вероятно, может перехитрить даже кото-ящерицу, не говоря уже о простом императоре или императрице!

— Боюсь, вы правы насчёт этого, Ваша Светлость. — Нарман положил салфетку на стол и на мгновение поджал губы. — И хотя я понимаю ваши опасения, Ваша Светлость, — продолжил он затем, глядя на Шарлиен, — боюсь, что на чисто умозрительном уровне я должен был бы согласиться с архиепископом.

— Прошу прощения? — Шарлиен, казалось, была слишком удивлена его заявлением, чтобы сердиться из-за него, и в свете её общего настроения Нарман продолжил немного быстрее, прежде чем ситуация могла измениться.

— Ваша Светлость, о его визите уже объявлено, как в Менчире, так и здесь. Все в Корисанде знают, что он приедет, и они знают, что он приезжает специально, чтобы провести пасторский визит и продемонстрировать свою поддержку местной Церкви. Если он вдруг решит отменить эту поездку, люди будут задаваться вопросом, почему. Если он объявит о его отмене сейчас — немедленно — до того, как новости об убийстве отца Тимана успеют дойти до нас обычным путем, мы можем утверждать, что его решение не имело ничего общего с какими-либо конкретными опасениями по поводу его безопасности. Проблема в том, что я очень сомневаюсь, что он захотел бы… увильнуть таким образом. И даже если бы это было так, нашлось бы много людей — на самом деле большинство из них — которые никогда бы не поверили в такую последовательность событий. Что бы мы ни говорили и какие бы доказательства ни приводили, все будут считать, что он принял решение только после того, как узнал об убийстве отца Тимана.

— Он прав насчёт этого, Шарли, — сказал Кайлеб с гримасой.

— И если они действительно в это верят, то для «Группы Четырёх» и Храмовых Лоялистов будет детской забавой представить его решение как трусость, — безжалостно продолжил Нарман. — Если уж на то пошло, давайте будем честны — в некотором смысле так оно и было бы. О, — он мягко махнул рукой, прежде чем Шарлиен успела возразить, — я согласен, что лучшим словом для этого было бы «благоразумие», Ваше Величество. На самом деле, я пойду дальше и назову это просто благоразумием или даже здравомыслием. И мы все трое знаем, что это было бы благоразумно с нашей стороны, а не с его. Что нам придётся позвать сюда Мерлина, чтобы заставить его подчиниться, прежде чем он согласится. Но в Корисанде, и, вероятно, даже в Чизхольме и Изумруде, впечатление будет такое, словно он хочет держаться оттуда подальше, чтобы избежать угрозы убийства. Я уверен, что многие люди, которые уже поддерживают Церковь Черис, были бы в восторге, если бы он сделал именно это; к сожалению, ещё больше людей, выступающих против Церкви Черис, были бы так же рады этому. Они будут настаивать на том, что даже у собственного архиепископа Церкви недостаточно искренней веры, чтобы рисковать жизнью в поддержку своих убеждений. И если они смогут сделать это успешно, Ваше Величество, — пухлый маленький князь очень спокойно встретил взгляд Шарлиен, — тогда всё, чего уже достиг архиепископ Мейкел, и всё, ради чего умер отец Тиман, пытаясь достичь этого в Корисанде, будет напрасно.

Тишина в переговорной комнате стала абсолютной. Тихое потрескивание угля в печке вдруг показалось почти оглушающим, а за окнами несколько сухих хлопьев снега начали падать с облаков, задевая оконные стёкла, как безмолвные призраки. Неподвижность длилась несколько секунд, а затем Шарлиен неохотно кивнула.

— Вы правы, — сказала она с явной грустью. — Это именно то, что сказал бы Мейкел… и он был бы прав, чёрт возьми. — Она посмотрела на кекс в своей правой руке и обнаружила, что пальцы левой руки разрывает её на кусочки. — Хуже того, я тоже это знаю. И, что ещё хуже, всё, чего я добилась бы, если бы я стала его отговаривать его не делать это, так это сделала ещё более упёртым.

Она продолжала постепенное уничтожение кекса ещё минуту или около того, затем снова подняла глаза, и её глаза были свирепыми.

— Но если это так, то мы, чёрт возьми, отправим Мерлина вместе с ним! Я думаю, мы могли бы оправдать это на основании того, что случилось с отцом Тиманом, без того, чтобы кто-нибудь решил, что Мейкелу не хватает смелости в его убеждениях. И если есть кто-то — кроме меня — за кем Кайлеб хотел бы послать присматривать Мерлина, то это должен быть он! И это не значит, что нам действительно нужен Мерлин прямо здесь, в Черайасе, чтобы мы могли совещаться с ним, когда нам это нужно.

— Да, это так и есть. — Глаза Кайлеба были задумчивыми. — Мне это никогда не приходило в голову, но ты права. Мы уже отправляли его с небольшими поручениями для нас здесь, в Чизхольме, как, например, его нынешний визит в Восточную Долю. Так что мы могли бы…

Кто-то тихонько постучал в дверь зала совета, и все трое повернулись к двери лицом. Затем она открылась, и их глаза расширились от изумления, когда Мерлин Атравес вошёл в неё, как будто простое упоминание его имени волшебным образом вернуло его из Мейкелберга. Его сапоги были покрыты толстым слоем грязи, ещё больше грязи забрызгало его бриджи и плащ с капюшоном, который он носил поверх нагрудника и кольчуги, а его плечи были припорошены тающим снегом.

— Ваши Величества. — Он поклонился Кайлебу и Шарлиен, затем Нарману. — Ваше Высочество.

Дверь за ним закрылась, и он выпрямился.

— И тебе тоже доброе утро, — сказал Кайлеб, насмешливо склонив голову вбок, когда закрывшаяся дверь снова предоставила им уединение. — Прости, что спрашиваю об этом, но разве ты всё ещё не должен быть в Восточной Доле, обсуждая дела с Зелёной Долиной и герцогом?

— Так и есть, — согласился Мерлин. — Тем не менее, кое-что произошло. Я подумал, что было бы лучше обсудить это с вами лицом к лицу, а не через ком, поэтому вчера я отправился домой. — Он поморщился и посмотрел на свои грязные ботинки. — Боюсь, я не воспользовался своим временем отключения прошлой ночью. — Он снова поднял голову. — Я менял лошадей наверное дюжину раз, и надеялся, что успею вовремя, чтобы поговорить с вами и Шарлиен первым делом этим утром. — Он снова скорчил гримасу, на этот раз с тенью юмора. — Я не ожидал, что вы двое встанете так рано.

— Я полагаю, это потому, что ты не учёл мой регулярный приступ утренней тошноты, — криво усмехнулась Шарлиен. — По общему признанию, обычно он не заставляет нас покидать спальню так рано, но, уверяю тебя, мы к этому времени уже не спим.

Нарман откусил ещё кусочек булочки с маслом в качестве простейшего средства подавить улыбку.

— Вы правы, Ваше Величество. Мне каким-то образом удалось забыть об этом. Я приношу свои извинения. — Сейджин снова поклонился ей, чуть ниже, чем до этого.

— Ты сказал, что собирался поговорить с нами «первым делом утром», — сказал Кайлеб, когда Мерлин снова выпрямился. Глаза императора были полны внимания. — Могу ли я предположить, что ты намеревался обсудить некие события в Корисанде?

— Вижу, вы уже знаете об этом. — «Тон Мерлина был немного странным», подумал Нарман. Почти… не совсем, но чуть… стеснёнными.

— Можно и так сказать, — мрачно ответил Кайлеб. — Я просил Сыча следить за проповедями отца Тимана. Когда я спросил его утром, есть ли новости, он сказал мне, что есть.

— Понятно.

Нарман подумал, что голос Мерлина всё ещё не кажется полностью нормальным, и почувствовал, как разгорается его собственное любопытство.

— Мы только что обсуждали с Нарманом, следует ли нам позволить Мейкелу продолжить его пастырский визит, — сказала Шарлиен. — Очевидно, что, в свете всего этого, Кайлеб и я не особенно рады такой перспективе. Так что мы подумали, что нам следует послать тебя, чтобы убедиться, что Веймин и его мясники также не выстрелят и в него.

— Что Вей…? — начал Мерлин, а затем умолк.

Мгновение он переводил взгляд с Кайлеба на Шарлиен и обратно с очень странным выражением лица, затем откашлялся. Все три его собеседника из плоти-и-крови знали, что у ПИКА не было абсолютно никаких причин когда-либо делать что-либо подобное, точно так же, как все трое давно поняли, что это служило Мерлину своеобразной манерой выиграть время. Что объясняло, почему все трое обнаружили, что смотрят на него в разной степени замешательства, недоумения и предположений.

— Мерлин? — спросил Кайлеб суровой, чуть громкой интонацией родителя, который подозревает, что его отпрыск «что-то замышляет». Мерлин оглянулся на него, затем сделал ещё одну вещь, которую ПИКА никогда не должен был делать, и вздохнул.

— Вы сказали, что Сыч сказал вам, что отец Тиман был убит, — сказал он чуточку уклончиво. — Из этого я предположил, что вы имели в виду, что вы попросили у него полный отчёт о случившемся.

— О чём тут было спрашивать? — возразил Кайлеб. — Тиман уже был мертв, и не похоже, чтобы то, что мы решим сегодня утром, возымеет какой-либо немедленный эффект в Корисанде. Если уж на то пошло, в Менчире ещё даже не рассвело.

— На самом деле, — поправил Мерлин со скрупулёзной точностью, — в Менчире сейчас рассвет. И я мог бы добавить, что у них там, кстати, прекрасная ясная погода.

— А что ещё произошло в Менчире, капитан Атравес? — спросила Шарлиен, глядя на него с явным подозрением.

— Ну, на самом деле, так получилось, что в этот самый момент Корин Гарвей, его отец, Чарльз Дойл, генерал Чермин, епископ Кейси и архиепископ Клейрмант впервые беседуют с Эйдрином Веймином.

— Они что?! — Кайлеб аж подскочил на дюйм или два в своём кресле, а глаза Шарлиен расширились от удивления. Нарман, с другой стороны, просто откинулся на спинку стула со своей чашкой шоколада в руке.

— Мне жаль, Кайлеб, — сказал Мерлин. — Когда вы сказали мне, что Сыч рассказал вам о случившемся, я подумал, что вы имели в виду, что он рассказал вам всё.

— Что ж, — сказал Кайлеб с похвальной сдержанностью, снова садясь на место, — очевидно, ты ошибся.

— Что ж, я только что это понял, — немного сухо ответил Мерлин. Затем он покачал головой. — На самом деле, Сыч наконец-то начинает проявлять признаки настоящего автономного самосознания. Он осознал, что происходит, понял, что я захочу узнать об этом, и поэтому он разбудил меня. — Мышцы искусственного лица сейджина напряглись. — К сожалению, он понял это слишком поздно. Даже если бы я осмелился отправиться в Менчир, чтобы вмешаться, я бы никогда не добрался туда вовремя. Так что всё, что я мог делать, это сидеть там и смотреть, как он умирает.

Теперь лицо Мерлина превратилось в мрачную, суровую маску. Шарлиен никогда раньше не видела его в таком виде, даже после покушения в церкви Святой Агты. Кайлеб же… был на квартердеке «Королевской Черис», когда Мерлин понял, что, в конце концов, он не успел спасти короля Хааральда.

— Это было мерзко, — тихо сказал Мерлин. — Очень мерзко. И я не мог сделать ни единой чёртовой вещи, чтобы остановить это. — Его правая рука сжалась в кулак, и он посмотрел на неё сверху вниз так, как будто она принадлежала кому-то другому. — Я не видел никакой причины вызывать вас обоих по комму и будить вас посреди ночи, чтобы увидеть что-то, с чем никто из нас всё равно ничего не мог поделать. — Он снова посмотрел вверх. — Поэтому я решил, что подожду, пока не смогу вернуться сюда лично, а потом расскажу вам — желательно не раньше, чем вы позавтракаете, так как я не ожидал, что у вас после этого будет хороший аппетит. Но когда я добрался до дворца, Франц Астин сказал мне, что вы уже встали и что вы пригласили Нармана. Я боялся, что знаю почему.

— Хорошо, — медленно сказал Кайлеб. — Я это прекрасно понимаю. Но что это за дело с Веймином?

— Я не смог предотвратить убийство отца Тимана, — ответил Мерлин. — Но я решил, что смогу сделать так, чтобы они не смогли убить кого-нибудь ещё. И что мне было бы чертовски хорошо, если ещё больше Реформистов не было бы в будущем зарезано и брошено на углах каких-нибудь улиц. Поэтому я воспользовался одним из дистанционных датчиков Сыча, чтобы написать небольшую записку, а затем бросить её в окно Корина Гарвея. — Он слабо улыбнулся, несмотря на своё мрачное настроение. — Я думаю, это привлекло его внимание. И когда он прочитал её…

…вот так примерно было дело, — закончил Мерлин несколько минут спустя. — Люди Гарвея схватили Эймейла и, по крайней мере, три четверти остальных лидеров ячеек Веймина. Однако Хейнри услышал об их выступлении и сумел от них ускользнуть. И то же самое сделал этот мерзкий кусок дерьма Камминг. Но Гарвей конфисковал все четыре их основных тайника с оружием, и у него более чем достаточно людей для допросов. — Мерлин поморщился. — Они также не очень деликатны в том, как они задают вопросы. Они очень стараются держаться подальше от Книги Шуляра, но это не мешает им быть чертовски… настойчивыми. Я полагаю, что он и Дойл будут придумывать всевозможные «обычные» зацепки, чтобы то, что осталось от организации Веймина в Менчире, оставалось в бегах.

— Боже мой, Мерлин. — Кайлеб сидел молча во время рассказа Мерлина. Теперь он покачал головой. — Прости меня за вопрос, но разве мы все не решили, что нам нужно оставить этих людей в покое? Присматривать за ними и создавать свою «базу данных»?

— Так и было, — согласился Мерлин. — Но когда они убили отца Тимана, они перевели ситуацию на совершенно другой уровень. — Его сапфировые глаза были мрачными и жёсткими. — Было бы достаточно плохо, если бы они только похитили его, держали в качестве заложника, выдвигая требования или что-то в этом роде. Но они намеревались убить его с самого начала, и они сделали это таким образом, который был преднамеренным вызовом архиепископу Клейрманту, авторитету Гарвея, Регентскому Совету и даже Чермину. Я не мог этого допустить — не тогда, когда Тиман и другие Реформисты добились такого сильного успеха в столице.

— Ты не мог это просто оставить как есть? — осторожно спросила Шарлиен, и Мерлин кивнул.

— Не мог, — категорично подтвердил он.

В совещательной зале снова воцарилась тишина. Снег за окном валил всё сильнее, и Нарману показалось, что он чувствует дневной холод даже с того места, где он сидел. За исключением того, что холодный ветерок, дувший ему в спину в данный момент, не имел никакого отношения к погоде.

«Мы склонны забывать, что у Мерлина — Нимуэ Албан — есть свои планы, — тихо подумал Изумрудский князь. — Мы так тесно сотрудничаем с ним, а успех Черис так важен для его миссии, что мы забываем, что он сам на самом деле не черисиец. Даже не сэйфхолдиец, если уж на то пошло. Подозреваю, что с тех пор, как Кайлеб узнал правду о нём, это первый случай, когда Мерлин даже не посоветовался с Императором, прежде чем принять решение такого масштаба. Интересно, как Кайлеб и Шарлиен — особенно Кайлеб — отреагируют на это?»

— И по какой причине ты не рассказал нам всего этого вчера? — тихо спросил Кайлеб.

— Потому что, как я уже сказал, я хотел сказать это вам лично. Я надеялся, что вы не услышите об убийстве отца Тимана до того, как я вернусь сюда, поскольку я тот, кто обычно следит за тем, что происходит в Менчир. Я хотел сообщить вам эту новость лично, а не по комму. И я хотел лично рассказать вам, что я сделал по этому поводу.

— Потому что ты ожидал, что мы разозлимся, что ты даже не посоветовался с нами, прежде чем перевернуть всю нашу стратегию в отношении Менчира с ног на голову? Это всё что было? — По тону Кайлеба ничего нельзя было понять, но его глаза были очень пристальными.

— Не столько потому, что я ожидал, что вы с Шарлиен разозлитесь, нет, — твёрдо ответил Мерлин. — Тем не менее, я подумал, что, поскольку я уже двинулся вперёд и принял решение — поскольку это то, что мы привыкли называть «свершившимся фактом» на Старой Земле, — я, по крайней мере, обязан оказать вам любезность и лично объяснить, что я сделал и почему.

Кайлеб откинулся на спинку кресла со своей стороны стола, пристально глядя на высокого голубоглазого мужчину в чернёных доспехах, украшенных золотыми, синими и серебряными эмблемами Черисийской Империи, стоящего по другую сторону. Нарман даже стало интересно, кого Кайлеб видел в этот момент: Имперского гвардейца или ПИКА с душой мёртвой женщины?

Затем император на мгновение взглянул на Шарлиен и пожал плечами.

— Во-первых, Мерлин, позволь мне сказать — и я полагаю, что в данном случае я также говорю и от имени Шарли — что, учитывая обстоятельства, я всем сердцем одобряю твое решение.

Он приподнял одну бровь, глядя на свою жену, которая кивнула в знак твёрдого согласия, затем снова обратил своё внимание на Мерлина.

— Во-вторых, однако, я хотел бы напомнить тебе о разговоре, который у вас был когда-то давным-давно с моим отцом. «Я уважаю вас и во многих отношениях восхищаюсь вами», — сказал ты ему. — «Но моя истинная преданность? Это принадлежит не вам или Кайлебу, но будущему. Я воспользуюсь вами, если смогу, Ваше Величество».

В совещательной зале снова воцарилась тишина, и Кайлеб слегка улыбнулся.

— Ты удивлён, что я знаю, что ты ему сказал? — спросил император.

— Немного, — признался Мерлин через мгновение. — Я не знал, что он сказал вам об этом.

— Он этого не сделал. Чарльз Гарденер сделал. Отец не говорил ему не делать этого, и когда он увидел, как мы с тобой сблизились, он подумал, что я должен знать. Дело не в том, что он не доверял тебе, Мерлин. Просто его верность во-первых, в-последних и всегда принадлежала Черис. Дому Армак.

— И вы злитесь, что моя — нет? — мягко спросил Мерлин.

— Мерлин. — Кайлеб покачал головой с внезапной, неожиданной улыбкой. Эта улыбка была чуть кривой, но это определённо была улыбка. — Мерлин, я всегда это знал. Даже если бы Чарльз не сказал мне, ты говорил, достаточно часто и открыто. Это не помешало тебе предложить нам с Шарли свою дружбу — даже свою службу. Ради Бога, ты пролетел полпланеты, чтобы спасти её жизнь! Конечно, я мог бы пожелать — надеяться — что мы всегда придём к общему согласию. И я признаю, что предпочёл бы получить хотя бы небольшой пояснение, прежде чем ты натравишь Гарвея на Веймина. В связи с этим, пожалуйста, не стесняйся будить меня посреди ночи так же свободно, как я всегда чувствовал, когда будил тебя. Но не думай, что я ожидаю, что ты сделаешь хоть на дюйм меньше того, чего, по твоему мнению, требует от тебя твой долг. Я не настолько глуп. И я так же не настолько эгоистичен, Мерлин. — Он снова покачал головой. — Есть фраза, которую ты однажды сказал мне о ком-то другом. Ты сказал, что он «заплатил наличными» за право принимать собственное решение о чём-то. Что ж, и ты тоже.

Последовал ещё один момент тишины, затем Мерлин усмехнулся.

— Я надеялся, что вы воспримете это именно так, — сказал он. — Я бы солгал, если бы сказал, что был уверен, что вы это сделаете.

— А имело бы хоть какое-то значение для твоих будущих действий, если бы я решил устроить императорскую истерику по поводу того, что у тебя хватило наглости принять решение, не посоветовавшись со мной и Шарли?

— Нет, — сказал ему Мерлин, чуть скривившись. — Нет, на самом деле.

— Я так и подумал, — сказал Кайлеб.

.XIII.

Апартаменты архиепископа Мейкела, Архиепископский Дворец, Город Черайас, Королевство Чизхольм.

Мейкел Стейнейр оторвал взгляд от книги, лежащей у него на коленях, так как кто-то легонько постучал в дверь его комнаты.

Утро было таким тихим, каким может быть только зимнее утро. Он расположился у окна своей комнаты, выходящего на восточную сторону, чтобы воспользоваться утренним светом для чтения, но заодно это позволяло ему смотреть на заснеженный чизхольмский пейзаж. Он пробыл в Черайасе недостаточно долго, чтобы новизна ощущений от снега исчезла, и находил грациозное, плавное падение снежинок бесконечно увлекательным. Ардин, с другой стороны, решил, что снег — ужасная идея. К счастью для душевного спокойствия кото-ящерицы, его корзина была достаточно большой, чтобы вместить действительно роскошное, невероятно мягкое одеяло — подарок императрицы Шарлиен, на самом деле — и в настоящее время он зарылся под него, выставив наружу только самый кончик носа.

Кем бы ни был их посетитель, он постучал снова, немного громче.

— Да? — позвал Стейнейр, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы просунулась человеческая голова. Голова, о которой шла речь, принадлежала отцу Брайану Аширу, его личному секретарю и самому доверенному помощнику.

— Извините, что беспокою вас, Ваше Высокопреосвященство, но сейджин Мерлин спрашивает, не можете ли вы уделить ему минутку вашего времени?

Белоснежные брови Стейнейра приподнялись. Он посидел так с минуту, затем вложил закладку в том, лежавший у него на коленях, и закрыл его.

— Конечно, Брайан. Попроси сейджина войти, пожалуйста.

— Конечно, Ваше Высокопреосвященство, — пробормотал Ашир, и его голова снова исчезла.

Дверь снова открылась — на этот раз шире — через несколько секунд, и в неё вошёл Мерлин Атравес. Стейнейр был удивлён, увидев его, по нескольким причинам. Во-первых, он думал, что Мерлин должен был остаться в Мейкелберге по крайней мере ещё на день. Во-вторых, он был немного озадачен тем, зачем Мерлин мог прийти к нему лично, а не просто использовать их коммы, поскольку СНАРКи сейджина, должно быть, сказали ему, что Стейнейр был один в своей комнате, что означало, что никто не заметил бы, как он разговаривал сам с собой.

— Спасибо, что приняли меня так быстро, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Мерлин, когда Ашир снова закрыл за собой дверь.

— Всегда пожалуйста, — с улыбкой ответил Стейнейр. — И всё же, должен признаться, я немного удивлён вашим визитом.

— Я уверен, что это так. — Мерлин улыбнулся в ответ, но затем улыбка погасла. — Однако я только что вернулся со встречи с Кайлебом, Шарлиен и Нарманом. Ну, — поправил он себя, — я только что зашёл принять ванну и надеть чистую форму.

— И о чём была эта встреча?

— В Менчире произошли некоторые… неожиданные события. — Глаза Стейнейра сузились, когда голос Мерлина неожиданно стал мрачным. — На самом деле, одна из причин, из-за которых я здесь — это попросить вас присоединиться к ним троим, чтобы обсудить эти события. Они хотели подождать, пока вы не закончите завтракать. По нескольким причинам.

— Должен ли я предположить, что «неожиданные события», о которых пойдёт речь, не являются «хорошими»? — тихо спросил Стейнейр.

— Боюсь, что так. И, честно говоря, я также боюсь, что они будут иметь некоторые последствия для вашего собственного визита.

— Понятно. — Стейнейр отложил книгу в сторону и начал выбираться из своего удобного кресла.

— Один момент, Ваше Высокопреосвященство. Пожалуйста.

Брови архиепископа снова поползли вверх, когда Мерлин жестом велел ему оставаться на месте. Он откинулся на спинку стула, склонив голову набок.

— Да? — приглашающе спросил он.

— Я сказал, что одна из причин, из-за которых я пришёл — это передать их приглашение, — сказал Мерлин. — Но у меня есть ещё одна. Та, которую мне действительно нужно обсудить с вами, прежде чем я обращу на это их внимание.

— Это как-то связано с тем, что произошло в Менчире?

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Или, во всяком случае, не напрямую. Это связано с беседой, которую вы вели с бароном Волны Грома перед тем, как отправиться в Изумруд.

— Прошу прощения? — Стейнейр моргнул, и Мерлин одарил его рассеянной улыбкой.

— Прежде чем покинуть Теллесберг, Ваше Высокопреосвященство, вы договорились с отцом Брайаном о доставке барону нескольких ящиков с документами. Документы, которые были отправлены вам из Зиона… с помощью мадам Диннис.

Стейнейр напрягся. На мгновение простое удивление — и шок — заставили его застыть на стуле, а глаза расширится от изумления. Затем его обычно кроткое лицо потемнело. Широко распахнутые глаза сузились, и всё его тело, казалось, задрожало, когда его пронзила волна гнева.

— Мерлин!… — начал он жёстким, сердитым голосом.

— Пожалуйста, Ваше Высокопреосвященство! — быстро сказал Мерлин, поднимая руку в миролюбивом жесте. — У меня нет намерения каким-либо образом нарушать ваше доверие!

— Ты уже сделал это! — Стейнейр был в такой ярости, в какой Мерлин его ещё никогда не видел. — Я понимаю, что вся эта «Церковь Господа Ожидающего» — всего лишь фарс, и не очень хороший, — резко сказал он, — но ты прекрасно знаешь, что я по-прежнему серьёзно отношусь к своим священническим обязанностям! И ты, очевидно, также знаешь, что мадам Диннис пришла ко мне под клятвой исповеди!

— Да, знаю, — согласился Мерлин, стараясь, чтобы его собственный голос звучал намеренно спокойно. — И я узнал об этом только потому, что Сыч предоставил мне эту информацию в обычном дампе данных. Мне жаль говорить, что мне тогда не пришло в голову установить фильтр, который уважал бы частную жизнь и конфиденциальность ваших пастырских бесед с отдельными членами Церкви. После того случая я так и сделал.

Стейнейр впился в него взглядом, и Мерлин спокойно посмотрел в ответ.

— Вы можете проверить это, поговорим с Сычом, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он очень тихо.

На мгновение повисла напряжённая, хрупкая тишина. Затем ноздри Стейнейра раздулись, и он глубоко вдохнул.

— В этом нет необходимости. — Его голос был таким же тихим, как у Мерлина. — Вашего слова для меня более чем достаточно, сейджин Мерлин. Так было всегда.

— Спасибо, — искренне сказал Мерлин.

— Я должен предположить, однако, — продолжил Стейнейр с видом человека, намеренно отступающего от края пропасти, — что есть причина, из-за которой вы обратили моё внимание на вашу осведомлённость об этой конкретной ситуации?

— Есть.

Мерлин подошёл к окну и остановился около него, глядя на снег. Несколько секунд он ничего не говорил, затем повернул голову и посмотрел на архиепископа.

— Ваше Высокопреосвященство, я узнал о существовании архива госпожи Анжелик чисто случайно, и я точно понимаю, почему мадам Диннис хочет защитить свою — и её — личность от случайного предательства. Чего я не знаю, из-за тех фильтров, которые Сыч установил после вашего первого разговора с ним, так это того, говорила ли вам когда-нибудь мадам Диннис о личностях тех людей в Храме, которые работали с мадам Анжелик?

Стейнейр на мгновение задумался над вопросом, затем пожал плечами.

— Нет, не говорила.

— Я действительно не удивлён. — Мерлин снова повернулся к окну. — Однако, с тех пор, как я узнал о вашем разговоре, я… присматривал за госпожой Анжелик.

— Что? — В голосе Стейнейра послышалась тревога. — Я думал, вы сказали…

— Что я сказал, — перебил его Мерлин, не отводя взгляда от окна, — так это то, что я не осмеливаюсь направлять СНАРКи или их дистанционные датчики внутрь самого Храма. — Он пожал плечами. — Я всё ещё не имею ни малейшего представления о том, что представляют собой все эти источники энергии под Храмом. Очевидно, что довольно многие из них должны быть связаны со службами обеспечения внутренней среды Храма и автоматизированными датчиками, которые поддерживают все его «мистические» функции в рабочем состоянии. Однако я думаю, что помимо этого, там есть что-то ещё, и я не собираюсь рисковать срабатыванием каких-либо датчиков ближнего действия. Но особняк Анжелик находится достаточно далеко от Храма, чтобы я мог присматривать за ним. Осторожно, конечно. На самом деле, — он посмотрел на архиепископа со странной, мерцающей лёгкой улыбкой, — я действительно был в Зионе, понимаете ли.

— Ты был в Зионе? — Стейнейр не смог полностью скрыть своего удивления, и Мерлин усмехнулся.

— Это было до того, как я смог сказать кому-либо из вас правду. Скажите, вы никогда не задавались вопросом, как именно архиепископ Эрайк так удачно упал на ступеньках дома мадам Анжелик?

Глаза Стейнейра снова распахнулись, и Мерлин кивнул.

— Разве это не было немного рискованно? — спросил архиепископ через мгновение. — Из того, что ты сказал, я бы подумал, что это будет представлять значительный риск обнаружения.

— Так и было, — согласился Мерлин. — К сожалению, это был единственный способ, который я мог придумать, чтобы предотвратить его пастырский визит, а нам нужно было время.

— Это похоже на правду, — с чувством признал Стейнейр, и Мерлин пожал плечами.

— В любом случае, как я уже сказал, я продолжал приглядывать за ней. И, честно говоря, я всё больше и больше беспокоюсь о её безопасности.

— Беспокоишься? Почему? Что происходит? — быстро спросил Стейнейр.

— Я не совсем уверен, — признался Мерлин, — но у неё были некоторые необычные контакты. И она делала некоторые другие… странные вещи. Среди всего прочего, у неё есть несколько групп людей, спрятанных в разных местах, разбросанных по всему Зиону. Я не смог идентифицировать большинство из них, но, как минимум, я знаю, кем являются некоторые.

— Кем? — спросил Стейнейр, когда он сделал паузу.

— Это семейные группы. Я в этом уверен. И если я не ошибаюсь, это семьи высокопоставленных церковников. Викариев и архиепископов.

Карие глаза встретились с сапфировыми, и в кабинете Стейнейра на несколько вдохов стало очень, очень тихо.

— Те «реформаторы» Адоры, — затем сказал Стейнейр очень тихо.

— Это то, о чём я думаю… чего я боюсь. — Мерлин покачал головой. — Чем больше я наблюдаю за Анжелик, тем больше восхищался ею. Это очень способная леди, Ваше Высокопреосвященство, и я уверен, что она подготовила свой собственный путь к отступлению, хотя мне и не удалось поймать её на этом. Вероятно, это хороший знак, а не плохой; если уж мы с Сычом не наткнулись ни на какие улики, то вряд ли на них наткнулась бы Инквизиция. С другой стороны, нет никакого способа удостовериться в этом, тем более что я не осмеливаюсь размещать дистанционные датчики непосредственно в Храме. И какими бы хорошими ни были её приготовления, огромное количество людей, которых она пытается вытащить, будет работать против неё. Я уверен, что Клинтан и Рейно уже пытаются выяснить, куда делись довольно многие из этих людей, и если есть что-то, в чём Инквизиторы хороши, так это в поиске людей.

— Понимаю.

Стейнейр откинулся на спинку кресла, глаза его были обеспокоены, а одна рука играла с нагрудным скипетром его должности. Он посидел так несколько секунд, затем снова посмотрел на Мерлина.

— Куда именно ты направляешься, Мерлин?

— В Зион, я думаю, — ответил Мерлин.

На этот раз глаза Стейнейра даже не дрогнули. Ему явно не нравилось, к чему это, казалось, привело, но было также ясно, что он не был удивлён.

— Как? — просто спросил он.

— То, о чём я думаю, на самом деле не так уж и сложно. Возможно, немного рискованно, но не сложно.

— Ты наводишь на меня ужас, — сухо сказал Стейнейр, и Мерлин усмехнулся.

— На самом деле, меня заставила задуматься об этом мысль, которую Шарлиен высказала ранее этим утром. Она и Кайлеб планируют отправить меня с вами в Корисанд, чтобы присматривать за вами. Как она указала Кайлебу, теперь мы можем поддерживать связь, где бы я ни был, а для Кайлеба действительно имело бы смысл послать своего личного оруженосца для защиты архиепископа Черис. Но если они смогут отправить меня в Корисанд и оставаться на связи, тогда я тоже смогу отправить себя в Зион, не теряя её.

— И просто отправишься прогуляться по городу? В форме Имперской Гвардии, без сомнения?

— Не совсем. — Мерлин слегка улыбнулся. — На самом деле, я могу перенастроить мой ПИКА, Ваше Высокопреосвященство. Есть ограничения на количество изменений, которые я могу внести в такие вещи, такие как рост, но я могу изменить цвет своих волос, глаз и лица. — Он пожал плечами. — Поверьте мне, я настоящий мастер маскировки. Или, возможно, мне следует сказать «мастерица».

Стейнейр кивнул. Он уже видел фотографии Нимуэ Албан и должен был признать, что никто никогда не узнал бы её в Мерлине Атравесе. Между ними было очевидное — и, конечно, понятное — «семейное сходство», но Мерлин безошибочно был мужчиной.

— Я не буду притворяться, что присутствие меня и всей электроники, спрятанной внутри — не говоря уже о моём источнике энергии — так близко к Храму, не заставит меня нервничать, — продолжил Мерлин, — но никто, кто увидит или встретит меня, не будет ассоциировать меня с Мерлином Атравесом. Даже если они позже встретят Мерлина.

— Ладно, я понял, — признал Стейнейр.

— Ну, раз я признаю некоторые вещи, я полагаю, я также должен признать, что я буду в значительной степени играть на слух, когда доберусь туда. — Мерлин пожал плечами. — По-другому и быть не может. Но у меня будет несколько преимуществ, которых нет у Анжелик, и я всегда могу заявить, что я ещё один сейджин — друг сейджина Мерлина, который согласился помочь ему, например. Это должно помочь объяснить некоторые из этих «преимуществ», если мне придётся ссылаться на них при свидетелях.

— И где именно будет находиться «сейджин Мерлин», пока всё это происходит? — Стейнейр покачал головой. — Тебе придётся уехать по крайней мере на несколько дней — скорее всего, на пятидневок.

— Это одна из причин, из-за которых я пришёл к вам, — сказал Мерлин. — Я думаю, что мы, вероятно, сможем прикрыть хотя бы короткое отсутствие с моей стороны, используя истории о сейджинах. Согласно, по крайней мере, некоторым рассказам, им нужно время от времени «удаляться от мира», чтобы медитировать. Сейджин Мерлин, с другой стороны, постоянно был «на службе» с тех пор, как впервые прибыл в Черис. Без сомнения, ему давно пора было уйти в себя. Назовите это «духовным уединением». Учитывая тот факт, что Кайлеб и Шарлиен хотят отправить меня с вами в Корисанд, и что всё, что они собираются делать сами в ближайшем будущем — это оставаться здесь, во дворце, с кучей гвардейцев, которые будут присматривать за ними вместо меня, я думаю, нам сойдёт с рук объяснение для любого, кто спросит, что я использую эту возможность для вышеупомянутого духовного уединения, прежде чем мы с вами вернёмся обратно.

— Я полагаю, мы могли бы сделать это, — медленно согласился Стейнейр, с задумчивым видом.

— Проблема заключается в том, что нам нужно убедить Кайлеба и Шарлиен согласиться со всем этим. — Губы Мерлина дрогнули в чём-то среднем между улыбкой и гримасой. — Я не думаю, что кто-нибудь из них будет доволен этой идеей, но я не собираюсь предпринимать что-то подобное, не проинформировав их полностью. Мы только что, э-э, немного поговорили именно об этом, собственно говоря. — Выражение его лица на мгновение превратилось в настоящую улыбку, затем разгладилось. — Однако я не могу сказать им, куда я хочу пойти и почему, не рассказав им об Анжелик, Ваше Высокопреосвященство. И я не могу этого сделать, если это нарушит вашу доверие и неприкосновенность исповеди.

— Понятно, — снова сказал Стейнейр.

Он неподвижно сидел больше двух минут, напряжённо размышляя, затем его глаза сфокусировались на Мерлине.

— Это неловкая ситуация, — сказал он. — Во-первых, ты уже являешься лицом, владеющим информацией, закрытой тайной исповеди. Технически это означает, что тебе не нужно моё разрешение, чтобы поделиться этой информацией — которая попала в твоё распоряжение без преднамеренного нарушения тайны исповеди — с Кайлебом и Шарлиен. Если уж на то пошло, ты даже не церковник, так что тайна исповеди к тебе вообще неприменима. Однако мы с тобой оба знаем, что это просто юридический аргумент.

Мерлин молча кивнул, и Стейнейр сделал глубокий вдох.

— Как архиепископ, я имею полномочия снять тайну исповеди при определённых, чётко очерченных обстоятельствах. Честно говоря, я не стал бы даже рассматривать возможность её нарушения для большинства оправданий, которые признаёт Церковь Господа Ожидающего, поскольку они в основном связаны с передачей людей Инквизиции. Однако даже Церковь Лангхорна признаёт, что бывают случаи, когда необходимо учитывать непосредственную безопасность других людей. Очевидно, что в данном случае это правда! И, к сожалению, у меня нет возможности проконсультироваться с Адорой и спросить её разрешения вовремя, чтобы сделать что-нибудь хорошее. В то же время я должен сказать тебе, что если бы не было неминуемой угрозы мадам Анжелик и невинным людям, которым, по твоим словам, она пытается помочь сбежать, я бы тоже не стал рассматривать это. Ты это понимаешь?

Мерлин просто кивнул ещё раз, и Стейнейр вздохнул.

— Хорошо, Мерлин. Учитывая ситуацию, я поддержу тебя перед Кайлебом и Шарлиен.

.XIV.

Городской особняк мадам Анжелик Фонды, город Зион, Храмовые Земли

Тихая музыка плыла по роскошно обставленной гостиной. Богато одетые мужчины, большинство в сутанах из хлопкового шёлка и шёлка стального чертополоха, а некоторые в оранжевых одеждах викариев, сидели или стояли тут и там по комнате, держа бокалы с вином или рюмки с бренди. Дела у мадам Анжелик всегда шли хорошо, но ещё лучше они шли в зимние месяцы, когда граждане Зиона неизбежно обращались к внутрикомнатному времяпрепровождению. Молодые женщины — всех оттенков кожи, но одинаково красивые — сидели или стояли со своими гостями, непринуждённо болтая и смеясь. Все они были со вкусом одеты, большинство с элегантной неброской косметикой. Трудно было бы представить что-либо менее похожее на расхожую концепцию проституток.

Именно поэтому дела мадам Анжелик всегда шли с таким успехом.

Никакой вульгарности среди её юных леди! Никаких пошлых, грубых или непристойных разговоров. Никаких низкопробных шуток. Все куртизанки мадам Анжелик были умными, весёлыми, хорошо образованными. Их поощряли читать, следить за последними новостями, обсуждать любую тему, которая могла возникнуть, сочетая остроумие и такт. Они привлекали только самых высококлассных клиентов, и всей Храмовой иерархии было известно, что дамы Мадам Анжелик были неукоснительно благоразумны.

Стандарты Анжелик были высокими, но не выше тех, с которыми она встречалась в её бытность «работающей девушки», и было поразительно, как много членов викариата поддерживали с ней… близкие отношения даже сегодня. Сейчас она пересекла комнату, останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов то тут, то там с теми, кого знала особенно хорошо. Изящное, ласковое прикосновение к плечу. Целомудренный поцелуй в щеку, для более избранных. Смеющаяся улыбка, шутка, для остальных. Никто, глядя на неё, не мог бы догадаться, что она испытывает хоть малейшее беспокойство по поводу чего-либо.

Конечно, одним из самых первых требований в карьере успешной куртизанки были актёрские способности.

Её голова повернулась, когда она краем глаза уловила движение, а затем приподнялась бровь, так как в комнату вошёл хорошо одетый мужчина, которого она никогда раньше не видела.

Он был высоким, чисто выбритым, с карими глазами. Его каштановые волосы были немного длиннее, чем предписывала нынешняя Зионская мода, и собраны сзади в простой конский хвост, скреплённый застёжкой с драгоценными камнями, а тяжёлое, припорошённое снегом пальто, которое он только что передал привратнику, было отделано зимней белой шкурой горной хлещущей ящерицы. Тяжёлая золотая цепь на его шее и такие же золотые кольца на его ухоженных пальцах служили дополнительными признаками достатка, и по-прежнему красивый лоб Анжелик слегка нахмурился в задумчивом интересе.

— Извините меня, — тихо сказала она своему нынешнему собеседнику. — Мне кажется, я вижу кого-то, кого я должна приветствовать, Ваше Высокопреосвященство.

— Конечно, моя дорогая, — ответил архиепископ, с которым она разговаривала.

— Спасибо, — сказала она, тепло ему улыбнувшись.

Она грациозно направилась к новоприбывшему, который оглядывался по сторонам, не навязчиво, но с явным интересом. Он заметил её приближение, и она снова улыбнулась, на этот раз шире, протягивая тонкую руку.

— Добро пожаловать, — просто сказала она.

— Спасибо, — ответил он приятным тенором. Затем галантно поднёс её руку к губам и поцеловал. — Надеюсь, я имею удовольствие говорить с самой мадам Анжелик? — спросил он.

— Имеете, сэр, — признала она. — А вы кем будете?

— Абрейм Жевонс. — Он слегка поклонился, и она кивнула. Как она подумала, он говорил с лёгким, но узнаваемым деснерийским акцентом.

— Вы гость в нашем городе, мастер Жевонс?

— Пожалуйста, зовите меня Абрейм. — Белые зубы сверкнули в очаровательной улыбке, и его карие глаза тоже улыбнулись ей. — Действительно, так и есть. Неужели мой акцент выдал меня? Он слишком деревенский?

— О, едва ли про него можно назвать деревенским… Абрейм! — Её серебристый смех был таким же очаровательным, как и всё остальное в ней. — Но я, кажется, уловила, по крайней мере, небольшой акцент. Вы деснериец?

— Почти. — Его улыбка стала немного озорной. — Силькиец, вообще-то.

— О, простите меня! — На этот раз её смех был немного громче. Многие граждане Великого Герцогства Силькия возмущались тем, что их идентифицировали как деснерийцев.

— Здесь нечего прощать, — заверил он её. — И если бы это было так, я с удовольствием подарил бы это прощение кому-то столь же очаровательному, как вы.

— Похоже, вы и сами не обделены обаянием, Абрейм, — заметила она.

— Во всяком случае, моим родителям хотелось бы думать, что это не так.

— Могу я спросить, что привело вас в Зион в это время года? — Анжелик деликатно поморщилась. — Хотя я бы никогда не стала подвергать сомнению суждение Архангелов, я иногда задаюсь вопросом, о чём они думали, размещая Храм в месте с зимним климатом Зиона!

— Он действительно делает поездку в этот город немного трудной в это время года, — признался он, слегка пожав плечами. — К сожалению, дела требуют моего присутствия здесь. И каким бы трудным ни было путешествие, компания, ожидающая на другом конце пути, безусловно, сделала его стоящим.

— Я рада, что вы так думаете. Могу я представить вас одной из моих юных леди?

Тон Анжелик был таким же вежливым и любезным, как всегда, но каким-то образом ей удалось совершенно ясно дать понять, что её собственные «трудовые будни» остались позади. Жевонса, казалось, позабавил этот намёк.

— Я думаю, это кажется очень хорошей идеей, — сказал он. — Я надеюсь, однако, что у нас будет возможность, по крайней мере, ещё немного поговорить?

— О, я уверена, что будет, — заверила она его, беря его руку и с собственническим видом кладя её себе на локоть, после чего повела его через гостиную к потрясающе привлекательной голубоглазой и золотоволосой молодой женщине.

— Абрейм, позвольте мне представить вам Марлису, — сказал Анжелик. — Марлиса, это Абрейм. Он только что прибыл из Силькии.

— В самом деле? — Марлиса одарила Жевонса ослепительной улыбкой. — О, я знаю, почему Мадам представила вас мне, Абрейм!

— Я тоже, — ответил Жевонс, узнав её собственный, значительно более сильный акцент. — Я слышу акцент самого Шёлкового Города?

— Так и есть, — заверила его Анжелик, передавая его пленённую руку Марлисе. — Я подумала, что вы, возможно, найдёте утешение так далеко от дома.

— О, — широко улыбнулся Жевонс, — Я уверен, что я найду это очень утешающим.

* * *

Несколько часов спустя, когда Абрейм Жевонс снова вошёл в гостиную, она была практически пуста. Его сопровождала Марлиса Фарно, и, как подумала Анжелик, когда они подошли к ней, улыбка на её лице была не просто профессиональной. Это было хорошо. Марлиса была одной из её любимиц, и она надеялась, что молодая женщина найдёт компанию Жевонса приятой. Однако первое впечатление всегда может быть обманчивым, и она была рада, что оно, по-видимому, таким не было.

— Вы уже покидаете нас, Абрейм?

— Боюсь, я должен, — ответил он. — Завтра утром у меня назначена встреча, чтобы обсудить один из судостроительных контрактов. Мне нужно отдохнуть, прежде чем я буду состязаться в остроумии с приспешниками викария Робейра.

— Очень мудрое решение!

— Так мне сказали. — Он улыбнулся ей. — Однако, прежде чем я уйду, я хотел бы спросить, могу ли я поговорить с вами наедине?

— Наедине? — её брови взлетели вверх.

— У меня есть просьба… от друга.

— Понятно. — Выражение лица Анжелик было всего лишь вежливо внимательным, но мысленные уши насторожились, уловив что-то в тоне её гостя. Что бы это ни было, оно было очень слабым — скорее воображаемым, чем слышимым. И всё же оно было там. Она была странно уверена в этом.

— Конечно, — пригласила она после очень короткого колебания и изящным жестом указала на одну из маленьких боковых комнат. — Это будет достаточно наедине?

— Прекрасно, — заверил он её и предложил ей руку.

Они прошлись по почти пустой комнате, непринужденно болтая, и Жевонс небрежно закрыл за ними дверь в меньшую комнату. Затем он повернулся лицом к Анжелик.

— И так, Абрейм, — сказала она, — что за «просьба» у вашего…?

— На самом деле всё очень просто, — сказал он ей. — Адора была бы признательна, если бы вы присоединился к ней в Черис.

Несмотря на буквально десятилетия с трудом приобретённого опыта и дисциплины, глаза Анжелик широко распахнулись. Она уставилась на него на мгновение, а затем побледнела, осознав, как выдала себя. Одна тонкая рука поднялась к горлу, и её пальцы сомкнулись на медальоне, который она носила на шее, на шёлковой ленте.

— Не надо, — мягко сказал Жевонс. Она уставилась на него огромными глазами, и он покачал головой. — Я не думаю, что Адора была бы очень рада, если бы вы проглотили эту таблетку цианида… Ниниан.

Она замерла, едва дыша, и он криво улыбнулся ей.

— Я знаю, о чём вы думаете, но подумайте ещё немного. Если бы Клинтан и Рейно подозревали вас — если бы они знали достаточно, чтобы знать имя, которое дали вам ваши тётя и дядя — у них не было бы причин заманивать вас в ловушку. Вы бы уже были под арестом.

Она пристально посмотрела на него, краска медленно возвращалась к её лицу, но она не убрала руку с медальона.

— Это зависит от обстоятельств, — сказала она после ещё одной долгой паузы, и её голос был удивительно ровным, учитывая эти обстоятельства. — Я могу придумать несколько сценариев, в которых заставить меня обманом довериться вам могло бы быть более полезным — по крайней мере, выгодным, — чем просто арестовать меня и подвергнуть Допросу.

— Я уверен, могли бы. — Он кивнул. — В то же время, я думаю, вы знаете Клинтана лучше, чем другие. Рейно, — он слегка пожал плечами, — может быть достаточно хитёр, чтобы попытаться сделать что-то подобное. Но Клинтан? — Он покачал головой. — Не в вашем случае. Нет, если бы он просто начал подозревать обо всех документальных доказательствах, которые вы послали Адоре в Теллесберг. Или, если уж на то пошло, о том, что вы, в первую очередь, были тем, кто вытащил её и мальчиков из Храмовых Земель.

Её глаза сузились от ещё одного доказательства того, как много он знал о ней.

«А он прав, — подумала она с внутренней дрожью, которой не позволила коснуться своих глаз. — Если бы эта свинья Клинтан имел хоть малейшее представление о том, сколько вреда я причинила, я бы сейчас кричал в одной из «допросных камер» Инквизиции. И продолжала бы кричать очень долго».

— Хорошо, — сказала она наконец, хотя её пальцы по-прежнему касались медальона. — Я предположу, что вы действительно от Адоры. Во всяком случае, — она криво улыбнулась, — похоже, нет особого смысла притворяться, что я не знаю, о чём вы говорите. Но почему она послала вас? Почему именно сейчас?

— Если быть до конца честным, — осторожно сказал он, — она меня не посылала. Она даже не знает, что я здесь.

— Но вы сказали… — Её рука снова сжала медальон.

— Спокойнее!

Его собственная рука взлетела с ослепляющей скоростью, быстрее, чем она когда-либо видела — или воображала! — как могла двигаться человеческая рука. Она сомкнулась на её запястье, и её глаза широко распахнулись. Его хватка была почти абсурдно нежной, но с таким же успехом это могли бы быть стальные тиски. Она дернулась из них изо всех своих сил, достаточно сильно, чтобы на самом деле пошатнуться на полшага вперёд, а он не сдвинулся ни на долю дюйма.

— Я сказал, что она не знает, что я здесь, Анжелик, — тихо сказал он. — Я также сказал, что она хотела бы, чтобы вы присоединились к ней в Теллесберге. Оба эти утверждения были точными.

— Что вы имеете в виду?

Она оставила свои бесполезные попытки вырваться из его хватки, и её глаза снова задумчиво сузились.

— Я уверен, что даже здесь, в Зионе, вы слышали истории о «сейджине Мерлине» и его службе Черис. — Тон Жевонса превратил это утверждение в вопрос, и она кивнула. Он пожал плечами. — Ну, вы могли бы сказать, что я сделан из того же теста, что и сейджин, а архиепископ Мейкел и Мерлин… узнали о некоторых событиях, происходящих здесь, в Зионе. На основе того, что они узнали, они оба решили, что было бы разумно отправить меня сюда. К сожалению, у них не было времени объяснить свои страхи Адоре или проконсультироваться с ней по этому поводу, прежде чем они это сделали. Вот почему я знаю о вас очень многое, но не всё.

— Так вы ещё и утверждаете, что вы сейджин? — вопрос Анжелик прозвучал более чем скептически, и Жевонс улыбнулся.

— Как и сам Мерлин, я просто скажу, что обладаю некоторыми способностями, которые легенды приписывает сейджинам. — Он пожал плечами. — Тем не менее, это удобный ярлык. — Он сделал паузу, оценивая её спокойствие. — Если я отпущу ваше запястье, вы пообещаете не пытаться отравиться достаточно долго, чтобы мы могли поговорить? — спросил он её затем с намёком на улыбку.

— Да, — сказала она. — Но только если вы отпустите моё запястье… и немного отойдёте назад.

Она выдержала его пристальный взгляд, без колебаний в собственном, и он потратил секунду или две, явно обдумывая её требование. Затем он кивнул.

— Очень хорошо. — Он отпустил её запястье и отступил на три шага. Это было всё, что он мог сделать в маленькой комнате, и он снова ехидно улыбнулся, скрестив руки на груди в явно не угрожающем жесте. — Достаточно ли этого, миледи? — спросил он.

— Я полагаю, этого должно быть достаточно, не так ли? — ответила она, хотя, увидев, как быстро он может двигаться, она подозревала, что он всё ещё был более чем достаточно близко, чтобы остановить её, прежде чем она действительно положит яд в рот. — Итак, о чём вы говорили?

* * *

Анжелик Фонда сидела в постели, прислонившись к роскошной стопке подушек, положив на колени поднос с завтраком, и уставившись в морозное окно сквозь струйки пара, поднимающиеся от чашки горячего шоколада, зажатой между её тонкими руками. Солнце только всходило, касаясь кристаллов инея на оконных стёклах радужным золотым и красным светом, и выражение её лица было безмятежно задумчивым.

Она часто начинала своё утро таким образом, хотя редко вставала так рано, учитывая, что обычно работала допоздна. Но хотя никто бы не догадался об этом по выражению её лица, она очень мало спала прошлой ночью, и её мысли были гораздо более тревожными, чем можно было предположить по хорошо вышколенному выражению её лица.

Кто-то очень осторожно постучал в дверь её спальни, и она отвернулась от окна.

— Да?

— Марлиса здесь, госпожа, — ответила Сандария Гатфрид, личная горничная Анжелик, с другой стороны закрытой двери.

— Тогда входите… вы обе.

Дверь открылась, и в неё вошла Сандария, а за ней Марлиса. Контраст между этими двумя женщинами был примечателен, и не только потому, что Сандария была одета так же аккуратно и сдержанно, как всегда, в то время как Марлиса была одета в вышитый халат поверх ночной рубашки, а её волосы свободно ниспадали на плечи. Сандария была на добрых двадцать пять лет старше Марлисы, с каштановыми волосами мышиного цвета, карими глазами и почти смуглым цветом лица, унаследованным от её матери, родившейся в Харчонге. Кроме того, она была по меньшей мере на четыре дюйма ниже золотоволосой силькийки. Тем не менее, в глазах обеих женщин было много ума, и хотя Сандария никогда бы не подошла бы по требованиям красоты для одной из юных леди Анжелик, она была на службе у своей госпожи почти двадцать лет. На самом деле, хотя никто другой этого не знал, Сандария знала Анжелик гораздо дольше.

— Да, госпожа? — спросила тем временем Сандария. Хотя Анжелик наняла официального управляющего, который одновременно был её дворецким и мажордомом, все в её доме знали, что именно Сандария была истинным управляющим этого дома.

— У меня есть несколько тем, которые нам с тобой нужно обсудить, Сандария, — ответила Анжелик. — Но сначала я хотела бы спросить тебя, Марлиса, какое у тебя сложилось впечатление о мастере Жевонсе?

Марлиса задумчиво нахмурилась. Не от удивления, потому что Мадам Анжелик очень заботилась о своих юных леди. Большинство её клиентов были ей хорошо известны или за них поручился кто-то из знакомых. В тех случаях, когда появлялся кто-то, о ком она ничего не знала, она обычно расспрашивала тех из её юных леди, кто проводил с ним время. Все они ожидали этого… точно так же, как они знали, что пара крепких молодых вышибал, нанятых мадам Анжелик в качестве «лакеев», всегда были под рукой, если они находились в компании кого-то, с кем мадам Анжелик ещё не была знакома.

— Он мне понравился, Мадам, — просто сказала она через мгновение. — Он был вежливым, остроумным, щедрым и джентльменом. — Она очаровательно сморщила носик. — У него не было никаких особых просьб, и на самом деле он был довольно нежен. Один из тех мужчин, которые, похоже, озабочены тем, чтобы доставить удовольствие, а не только его получить. И, — она улыбнулась ещё более очаровательно, — у него это, кстати, неплохо получается.

— Я так понимаю, вы двое потратили немного много времени на разговоры? — осведомилась Анжелик, улыбнувшись сама, и Марлиса усмехнулась.

— Немного, — призналась она.

— Должно быть, было приятно иметь возможность поговорить с кем-то из дома.

— На самом деле, Мадам, я никогда особо сильно не скучала по Силькии. — Марлиса поморщилась. — Я не думаю, что семья моей матери отнеслась ко мне одобрительно после смерти отца — даже до того, как они выяснили, что если у меня и была «склонность», то уж точно не к Матери-Церкви! — Она снова улыбнулась, на этот раз значительно более едко. — Тем не менее, я должна признаться, что мне очень понравилось быть в курсе событий в Шёлковом Городе. И Абрейм знал обо всех нынешних скандалах!

Марлиса закатила свои голубые глаза, и Анжелик усмехнулась.

— Я так понимаю, ты будешь рада, если он снова навестит нас?

— О, я думаю, вы могли бы принять это как данность, Мадам!

— Хорошо. — Анжелик кивнула. — Я думаю, что это отвечает на все мои вопросы, Марлиса. Почему бы тебе прямо сейчас не пойти и не поискать себе завтрак?

— Конечно, Мадам. Спасибо.

Марлиса сделала короткий реверанс и удалилась, а Анжелик склонила голову набок, глядя на Сандарию до тех пор, пока дверь за молодой женщиной закрылась.

— Да, госпожа? — Сандария была единственным членом домохозяйства Анжелик, который обычно обращался к ней этим титулом, а не «мадам».

— Наш вчерашний силькийский гость был гораздо интереснее, чем думает Марлиса, — сказала ей Анжелик. Сандария приподняла одну бровь, и Анжелик фыркнула. — На самом деле, если он говорит правду — а я скорее думаю, что это так — он вообще не силькиец. Или, по крайней мере, он здесь не по силькийским делам.

— Нет, госпожа? — спокойно спросила Сандария, когда Анжелик сделал паузу.

— Он сказал, и я склонна ему верить, что он здесь как представитель черисийцев, — напрямую сказала Анжелик.

— Могу я спросить, почему вы поверили ему, госпожа?

— Потому что он много знает обо мне, — ответила Анжелик. — Он знает о материалах, которые я отправил Адоре. Он знает о Ниниан. — Её глаза встретились с глазами Сандарии. — И, что самое тревожное, он знает по крайней мере о некоторых наших… гостях.

— Понятно. — Если Сандария и была встревожена, то никак этого не показала. Она просто задумчиво нахмурилась, на мгновение полуприкрыв глаза, а затем снова посмотрела на свою госпожу. — Я уверена, вы рассматривали возможность того, что он был не совсем честен с вами.

— Конечно, рассматривала. — Анжелик пожала плечами. — На самом деле, я, так сказать, обсудила с ним этот самый вопрос. И он в ответ указал, что если бы он был агентом Клинтана, они бы не тратили время, пытаясь заманить меня в ловушку.

— Если только они не хотят, чтобы вы привели их к тем «гостям», госпожа.

— Я знаю. — Анжелик вздохнула, возвращая свой взгляд к подтаявшему от тепла инею на окне спальни. — Я думаю, что он, скорее всего прав, хотя бы в том, что Клинтан просто приказал бы арестовать меня и подвергнуть Допросу.

На этот раз в её голосе послышалась призрак дрожи. Никто, кто не знал её очень хорошо, никогда бы этого не заметил, но Сандария действительно хорошо её знала, и глаза служанки слегка сузились, когда она обругала себя за то, что не заметила медальон на шее Анжелик. Он не входил в обычное одеяние для сна её хозяйки.

— Но даже если допустить, что он прав насчёт Клинтана, — продолжила Анжелик, не обращая внимания на реакцию Сандарии на медальон, — всегда возможно, что вместо него он работает на Рейно. Мы видели в прошлом, как Рейно скрывал что-то от Клинтана, пока он не расследовал это для собственного удовольствия.

— Верно, госпожа. — Сандария кивнула. — С другой стороны, действительно ли вероятно, что он сделал бы что-то подобное в нынешних обстоятельствах?

— Я… думаю, нет, — медленно произнесла Анжелик. Она покачала головой — сначала слегка, потом более решительно. — Учитывая, как настойчиво Клинтан искал их, я не думаю, что Рейно стал бы держать в тайне какие-либо подсказки относительно их местонахождения, которые могли бы ему попасться. Это одна из причин, по которой я склонна верить «мастеру Жевонсу».

— Одна из причин? — повторила Сандария, снова приподняв бровь.

— Одна, — сказала Анжелик, и её улыбка немного скривилась, когда она вспомнила ослепительную скорость Жевонса и невероятную силу его нежной хватки.

— Очень хорошо, госпожа. — Сандария кивнула, её полное доверие к суждению Анжелик было очевидным. — Что вы хотите сделать?

— Я беспокоюсь о Круге, — категорично сказала Анжелик. — Честно говоря, я удивлена, что Клинтан ждал так долго, предполагая, что Сэмил прав насчёт его планов. — Её прекрасные глаза потемнели, затенённые предчувствием долгожданного горя. — Однако он не будет ждать долго — я в этом уверена. И когда он сделает свой ход, как ты знаешь, все, кого он схватит, будут отправлены на Допрос… как минимум.

Сандария снова кивнула. Обе они точно знали, насколько эффективно Инквизиция выпытывала информацию у своих пленников. Когда же пленники, о которых шла речь, были личными врагами Великого Инквизитора, можно было рассчитывать на то, что следователи будут ещё более безжалостны, чем обычно.

— Сэмил и Ховерд — единственные, кто знает о нас, — продолжила Анжелик. — Во всяком случае, я на это надеюсь и верю. И я полностью доверяю их мужеству. Но если их схватят, мы должны предположить, что в конце концов они раскроют мою — нашу — причастность, какими бы смелыми они ни были. И я боюсь, что мы не можем быть полностью уверены, что никто из наших гостей не общался со своими мужьями, так что вполне возможно, что кто-нибудь другой может быть сломлен и приведёт Инквизицию, по крайней мере, к своей собственной семье. А это, в свою очередь…

Она пожала плечами, и её горничная кивнула.

— В сложившихся обстоятельствах, Сандария, — сказала Анжелик, — я думаю, мы должны предположить, что этот человек тот, за кого он себя выдаёт. И если это так, то мы должны принять его предупреждение о том, что пришло время тайно вывезти наших гостей из Зиона. Сейчас же.

— Да, госпожа. — Сандария склонила голову в странно формальном поклоне, словно оруженосец, выполняющий приказ своего сеньора.

— Боюсь, сегодня днём тебе придётся пройтись по магазинам. — Анжелик слабо улыбнулась. — Посмотри, сможешь ли ты найти мне немного синего шёлка из стального чертополоха.

— Конечно, госпожа.

.XV.

Храм и улицы Хариман и Рыночная, Город Зион, Храмовые Земли

— Я полагаю, у тебя нет для меня хороших новостей, Уиллим?

Викарий Жаспер Клинтан, Епископ-Генерал Ордена Шуляра и Великий Инквизитор Церкви Господа Ожидающего, смотрел на архиепископа Цян-у холодными, невесёлыми глазами. Выражение его лица было не более жизнерадостным, чем глаза, и большинство членов Ордена Шуляра почувствовали бы холодный, твёрдый комок паники, давящий на их животы, словно замороженное ядро, если бы Клинтан обратился к ним с такими глазами и таким выражением.

Однако, если Уиллим Рейно и испытывал что-то похожее на панику, он хорошо это скрывал.

— Боюсь, не на том фронте, о котором вы спрашиваете, Ваша Светлость, — сказал он с поразительным спокойствием. — Последние сообщения из Корисанда действительно указывают на то, что ситуация там может измениться в пользу Матери-Церкви, но они очень предварительные и, как и каждое сообщение из Корисанда в наши дни, довольно сильно устарели. Программы судостроения — по крайней мере, в тех портах, что не замерзают — похоже, продвигаются довольно успешно, хотя по-прежнему остаются узкие места и задержки. Граф Тирск, похоже, добился отличного прогресса в своих тренировках, да и в Таро, наконец-то, запустили свою часть судостроительной программы. И, конечно же, я предоставил отчёты Сибланкета о… пригодности графа Кориса для целей Матери-Церкви. — Он слабо улыбнулся. — Ничто из этого не касается вопроса, о котором вы спрашивали, не так ли, Ваша Светлость?

— Нет, Уиллим. Не касается. — Возможно, в глубине глаз Клинтана и мелькнул проблеск уважения к спокойному поведению Рейно. С другой стороны, его могло и не быть. — Так почему бы нам не обсудить вопрос, который я поднял?

— Очень хорошо, Ваша Светлость. — Рейно слегка поклонился. — С момента моего последнего отчёта мы не добились успеха в установлении местоположения семей предателей. Такое впечатление, что они исчезли с лица мира.

— Понятно. — Клинтан, казалось, не удивился признанию Рейно. Он откинулся на спинку кресла, пристально глядя через свой стол на Генерал-Адъютанта Ордена Шуляра, и сложил руки на животе. — Я полагаю, ты понимаешь, что я не очень доволен этим, Уиллим, — сказал он с тонкой, холодной улыбкой.

— Конечно же, я это понимаю, Ваша Светлость. На самом деле, я бы предположил, что я, вероятно, почти так же недоволен этим, как и вы. Вы бы предпочли, чтобы я уверил вас, что мы добиваемся прогресса в их поиске, хотя на самом деле я знаю, что это не так?

Глаза Клинтана на мгновение сверкнули, но затем его ноздри раздулись, когда он глубоко вдохнул.

— Нет, я бы этого не предпочёл, — признал он, и это было правдой.

Одна из причин, по которой он так высоко ценил Рейно, заключалась в том, что генерал-адъютант не стал бы лгать, пытаясь прикрыть свой собственный зад… или неудачи. Клинтан был уверен, что бывали случаи, когда Рейно «управлял» новостями, воздерживаясь от привлечения его внимания в неподходящий момент. Однако это было совсем не то же самое, что и откровенная ложь, и Клинтан встречал более чем достаточно людей, которые были достаточно глупы, чтобы поступить именно так. Похоже, они не учитывали тот факт, что рано или поздно Великий Инквизитор обнаружит ложь, и в этот момент последствия будут ещё хуже.

Однако у него были дополнительные причины ценить Рейно. Среди них был тот факт, что архиепископ в полной мере продемонстрировал свою собственную лояльность. Более того, Клинтан знал, что Рейно прекрасно понимает, что сам он никогда не сможет претендовать на кресло Великого Инквизитора. У него было слишком много врагов и недостаточно рычагов воздействия, чтобы победить их, что означало, что его нынешнее положение было настолько высоким, насколько он мог надеяться подняться… и что он наверняка потеряет то, что у него было, если Клинтан потеряет власть или откажет ему в своей поддержке. Что означало, что у Рейно были все основания служить своему начальнику с непоколебимой преданностью.

Кроме того, генерал-адъютант был чрезвычайно хорош в том, что он делал. Правда, семья Сэмила Уилсинна ускользнула у него из рук на самом пороге Зиона, но это была не вина Рейно. Он держал женщину и её отпрысков под наблюдением не менее трёх его самых доверенных инквизиторов… и все они тоже исчезли в тот вечер. Клинтан пришёл к выводу, что по крайней мере один из этих инквизиторов на самом деле должен был быть предателем. Как бы нелепо это ни звучало, это был единственный ответ на успешное исчезновение Лисбет Уилсинн, который он мог придумать, так что он лично просмотрел досье всех троих пропавших мужчин. Если один из них и стал предателем, ничто в его досье заранее не указывало на такую возможность. Клинтан определённо не нашёл ничего такого, что навело бы его на мысль, что Рейно, так или иначе, должен был это предвидеть. И нынешняя неспособность генерал-адъютанта найти семьи как минимум трёх викариев и двух архиепископов, которые срочно покинули Зион — семьи, которые, как они знали, почти наверняка были где-то у них под самым носом, даже сейчас — была крайне необычной. На самом деле, Великий Инквизитор мог припомнить только один другой случай, когда Рейно потерпел подобную неудачу.

— Значит, нет вообще никакого прогресса?

— С сожалением должен сказать, что нет, Ваша Светлость. — Рейно покачал головой. — С тех пор, как они исчезли, между ними не было никакой связи, а наши агенты по всему городу не обнаружили ни единого следа. — Он на мгновение сделал паузу, а затем склонил голову. — Мы всегда можем попросить Стантина узнать о них.

— Нет. — Клинтан мгновенно покачал головой. — Мы могли бы также пойти и спросить их самих! Если на то пошло, учитывая тот факт, что мы не можем найти их семьи, мы должны, по крайней мере, рассмотреть возможность того, что они сами могут ускользнуть из наших рук, если решат, что мы собираемся схватить их.

Рейно кивнул, хотя и не был уверен, что в данном случае согласен со своим начальником. Никлас Стантин, архиепископ Хэнки, был «кротом» Клинтана в группе реформаторски настроенных викариев, которые называли себя «Круг». На самом деле, именно Стантин первым сказал Великому Инквизитору о существовании Круга. Рейно казалось очевидным, что другие члены Круга — или, по крайней мере, его руководство — должны понимать, что один из них предал их, хотя они, очевидно, не знали, кто именно. Лично Рейно был, по крайней мере наполовину, склонен сделать из Стантина мученика. Была пара членов Круга — на ум пришёл Ховерд Уилсинн, — которые, как подозревал Рейно, не скрываясь перерезали бы Стантину горло. В конце концов, это их не спасло бы, но они, вероятно, всё равно получили бы от этого определённое удовлетворение. И когда они это сделали бы, это стало бы убедительным доказательством их собственной вины, которое можно будет легко продемонстрировать оставшейся части викариата. Это было бы немного неприятно для Стантина, но его ценность всё равно обнулится в тот момент, когда Круг будет уничтожен. По мнению Рейно, в этот момент он был бы гораздо полезнее как мученик, чья смерть подчеркнула бы измену Круга.

И даже если бы это не подчеркнуло эту измену, Стантин, в любом случае, не был бы большой потерей.

Что касается того, что ренегаты понимали, что Клинтан просто выжидал своего времени, прежде чем арестовать их, Рейно был уверен, что они, должно быть, уже поняли, что происходит. По словам Стантина, как минимум один викарий, который был членом Круга более десяти лет, покончил с собой месяцем ранее. Ещё двое погибли в результате того, что выглядело как несчастный случай, хотя Рэйно был уверен, что была видимость для введения в заблуждение.

«Нет, все трое покончили с собой, — снова подумал он. — Они решили, что это будет более лёгкий конец, чем тот, который Книга Шуляра уготовила еретикам. И они, вероятно, решили, что это единственный способ удержать Инквизицию от преследования оставшихся членов их семей».

Он не знал, были ли они правы насчёт последнего пункта или нет. Это было бы решение Клинтана, и хотя первым побуждением Великого Инквизитора, несомненно, было бы также привести примеры из семей предателей, он мог бы этого не делать. Если бы он держал себя в руках в этом отношении, это могло бы побудить будущих врагов предпринять тот же самый побег — убрать себя с пути викария, не заставляя его беспокоиться о том, чтобы их убрать. Было бы интересно посмотреть, какой подход в конце концов выберет Клинтан.

«А пока, — бесстрастно подумал Рейно, — он наслаждается знанием того, что другие поняли, что их ждёт. Они не смогли бы далеко уйти в самый холодный месяц зимы в Зионе, даже если бы попытались бежать, а тем временем они должны видеть его каждый день и знать, что с ними будет. Как и все остальные викарии, хотят они это признавать или нет».

Рейно был уверен, что это и было настоящей причиной, по которой Клинтан ждал так долго. Это был не тот вопрос, который Великий Инквизитор собирался подробно обсуждать даже с ним, но Рейно не служил бы Клинтану так долго и так хорошо, не понимая, о чём думает викарий.

Клинтан намеренно разжигал постепенно растущий страх внутри викариата, но не из простого садизма, и даже не из простого желания наказать тех, кто осмелился бросить вызов контролю «Группы Четырёх». Нет. Он использовал гложущий ужас, чтобы обострить внутреннюю, фракционную напряжённость, которая всегда поражала Храм в зимние месяцы, до ещё более острой, опасной грани. Он хотел навязать решения, заставить даже тех, кто традиционно пытался оставаться в стороне от внутриполитической борьбы викариата, выбрать чью-то сторону. Взять на себя обязательства. И он хотел, чтобы они сделали это в обстоятельствах, которые контролировал он. Бывшая под его командованием Инквизиция, и Храмовая Гвардия под командованием Аллайна Мейгвайра, дали «Группе Четырёх» абсолютную монополию на силу в Храме и Зионе, а зима сделала остальное, поймав в ловушку всю высшую иерархию Матери-Церкви. Этому не было, в буквальном смысле, никакого противовеса, а это означало, что все знали, что Клинтан был в состоянии обрушить всю репрессивную мощь своей должности на любого, кто обозначил себя врагом «Группы Четырёх».

Перед лицом такого рода угроз едва ли было удивительно, что многие, кто питал серьёзные сомнения относительно того, как «Группа Четырёх» справится с кризисом, обнаружили, что ищут способы доказать свою лояльность. Выслужиться, как испуганная собака, лизать руку, которая угрожала её избить, в надежде купить какое-то милосердие. Или, по крайней мере, обеспечить краткосрочное выживание. Потому что даже самый глупый тупица должен был признать, что без краткосрочного выживания не может быть и долгосрочного.

Без сомнения, Клинтана забавляла возможность использовать врагов и соперников в своих собственных политических целях. На самом деле, Рейно никогда в этом не сомневался, и он предположил, что проявленная им жёстокость, даже садизм, была серьёзным недостатком. И всё же он давно пришёл к выводу, что у всех людей есть недостатки, и что чем выше забирается человек, тем больше у него недостатков. И тот факт, что Клинтану нравилось заставлять страдать своих врагов, не делал его стратегию менее эффективной. Кроме того, это было не так, как если бы какая-либо другая стратегия когда-либо была действительно возможна, потому что не могло быть никакого сближения между Сэмилом Уилсинном и Жаспером Клинтаном. Этого просто не могло случиться — хотя бы по той причине, что Клинтан ожидал, что другие потенциальные противники воспримут это как проявление слабости с его стороны. И как если бы он искал компромисса, потому что сомневался в силе своего железного кулака. Было важно, чтобы он доказал, что у него нет таких сомнений… и что он не потерпит существования этих сомнений в сознании любого другого викария.

Чтобы сделать это, он должен был использовать эту силу. Он должен был сокрушить своих врагов открыто и полностью, и он это сделает. Он мог оттягивать момент, мог растягивать мучительное ожидание, чтобы заставить других предложить ему свою покорность, но конечный результат никогда не вызывал сомнений. В этом никогда не могло быть сомнений, что это не было воспринято как нерешительность или робость с его стороны.

Рейно понимал это, и, по его собственным оценкам, Клинтан достиг практически всех своих целей. Дальнейшая задержка мало что могла дать с точки зрения внутренней динамики членов викариата, которые, вероятно, переживут грядущую чистку. Это означало, что в данный момент Клинтан держал его за руку по чисто личным причинам. Достигнув всех своих политических целей из всех тех, что были значимыми, он испытывал хищное удовлетворение, наблюдая, как его обречённые враги испытывают все муки ожидания.

И если кто-то ещё поймет, что он делает, это только заставит их ещё больше бояться пересечься с ним в будущем. Так что даже сейчас он убивает двух виверн одним камнем.

Единственным недостатком в удовлетворении Великого Инквизитора была возможность того, что некоторые из семей его врагов могут всё-таки сбежать от него, но ни его, ни Рейно не беспокоила возможность того, что кто-то, кто ещё не исчез, может сделать то же самое. Рейно до сих пор не понял, как пропавшим членам семей — и особенно Уилсиннам — удалось так бесследно исчезнуть, хотя он подозревал, что в игре есть ещё один игрок. Один, о котором Стантин не знал и поэтому не мог его предать. В исчезновении семей было ощущение… мастерства, которое сильно напомнило Рейно исчезновение семьи архиепископа Эрайка Динниса. Он до сих пор не мог понять, как это произошло, но у него появилось невольное уважение к тому, кто сумел вывести их из Храмовых Земель в Черис, не оставив после себя ни единого следа. Генерал-адъютант с радостью руководил бы казнью этого парня, кем бы он ни был, но он уважал достоинства своего противника.

Однако каким бы хорошим ни был этот противник, ни одна из других семей не собиралась исчезать. Все они находились под постоянным наблюдением, и он лично выбрал инквизиторов, ответственных за то, чтобы держать их в таком состоянии. Конечно, он сделал то же самое и в случае с Уилсиннами, но на этот раз он назначил по две команды для каждой семьи, и ему показалось крайне маловероятным, что у него может быть так много предателей (если это действительно то, что произошло в случае Уилсиннами) в его собственных рядах. Нет, другие семьи никуда не денутся без его ведома. На самом деле, он скорее хотел, чтобы кто-то из них сделал попытку. Если бы они это сделали, они всё же могли бы привести его инквизиторов к остальным, и в глубине души он был убеждён, что на данный момент это был единственный способ найти тех других.

Не то чтобы он собирался отказываться от охоты. А тем временем…

— Вы ещё не думали о том, когда именно вы хотите, чтобы их арестовали, Ваша Светлость? — спросил он через мгновение.

— Я думаю, мы можем дать им ещё примерно пятидневку, не так ли, Уиллим? — Вопрос генерал-адъютанта, казалось, вернул Великому Инквизитору настроение, и он весело улыбнулся. — Нет необходимости давать им меньше им время с их семьями, не так ли?

— Полагаю, что нет, Ваша Светлость. — Рейно ответил на улыбку своего начальника более сдержанно.

В отличие от Клинтана, Рейно не получал личного удовлетворения от уничтожения врагов Великого Инквизитора. Он также не особо рассчитывал на то, что члены их семей попадут на Допрос раньше них. Он признавал, что это был один из самых эффективных методов шуляритов для извлечения информации, и их неспособность применить его к сбежавшим членам семьи, вероятно, помогла объяснить, по крайней мере, часть разочарования Клинтана. Что касается самого себя, то Рейно был бы так же счастлив избегать подобных вещей, насколько это возможно. В любом случае вряд ли это было необходимо. У них уже было достаточно улик, так что они могли рассчитывать на то, что обвиняемые в конце концов признаются (обвиняемые ведь всегда в конце концов признаются?), и, если не считать нескольких младших епископов и архиепископов, которым удалось ускользнуть, уехав из города до наступления зимы, они могли арестовать виновных в любое время, когда захотят.

Даже те, кто ухитрился выбраться из Зиона, только отсрочили неизбежное. За всеми ними наблюдали доверенные инквизиторы, которые просто ждали сообщения по семафору, чтобы взять их под стражу.

— Я полагаю, что может быть, возможно, что одному или двум из них удастся сбежать, по крайней мере, ненадолго. Но не больше одного или двух… И любой, кто сбежит, не уйдёт далеко.

Никто из тех, кто знал Лисбет Уилсинн, не узнал бы её в тёплом, но чрезвычайно простом пончо в харчонгском стиле, которое носила Шантахал Бландей, надетом поверх столь же практичного шерстяного плаща с капюшоном. По крайней мере, подумала Лисбет, засунув руки в рукавицах под пончо, поглубже зарывшись подбородком в вязаный шарф и пригнув голову от ветра, она искренне надеялась, что этого не произойдёт.

Она всегда ненавидела Зион зимой. Поместья её мужа находились в южных Храмовых Землях, прямо через границу с княжеством Таншар. Собственная семья Лисбет, хотя и имела связи со многими великими церковными династиями, была таншарской, и хотя зима в Заливе Таншар могла быть достаточно холодной, она никогда не была такой холодной, как зимой в Зионе. Её муж родился всего в пяти милях от границы, на стороне Храмовых Земель, и полностью понимал — и разделял — её отвращение к Зионским зимам. Он редко настаивал на том, чтобы она оставалась с ним здесь на зимние месяцы.

Он так же не планировал, что она присоединится к нему этой зимой, и по гораздо более веским причинам, чем её неприязнь к снегу. На самом деле, он послал ей сообщение (очень осторожно), что, по его мнению, для неё было бы разумно составить альтернативный план путешествий. К сожалению, о том факте, что за ней и детьми наблюдают, она узнала, ещё до того, как пришло его сообщение.

Большинство людей не обратили бы на это внимания, но Лисбет Уилсинн не была «большинством». Она была умной, наблюдательной женщиной, которая поняла, когда приняла предложение Сэмила Уилсинна, что брак с мужем именно из этой династии неизбежно втянет её в Храмовую политику. Эта мысль вызвала у неё отвращение, но, несмотря на разницу в их возрасте, Сэмил определённо отвращения не вызывал — её губы дрогнули от горько-сладкого воспоминания — и она разделяла его возмущение тем, во что превратилась Мать-Церковь.

Она не ожидала, что всё обернётся так плохо. Не на самом деле. Никто никогда по-настоящему не ожидает конца своего мира, даже когда они искренне думают, что готовы к нему. Тем не менее, она всегда была, по крайней мере, мысленно готова к возможности катастрофы, и за последние пару лет — особенно после катастрофического нападения «Группы Четырёх» на Королевство Черис — она тихо принимала собственные меры предосторожности. И в отличие от других членов Сэмиловского Круга в викариате, Лисбет знала, кто был истинным центром коммуникаций Реформистов. Когда Адора Диннис была вынуждена бежать в Черис после ареста её мужа, она передала свои собственные обязанности Лисбет. В процессе ей пришлось предоставить Лисбет определённую информацию, которой обладали только Адора и Сэмил, что означало, что Лисбет стало известно о важности Анжелик Фонды для Круга… хотя почти ни у кого в Круге не было ни малейшего подозрения об этой важности.

Насколько знала Лисбет, она и Сэмил — и брат Сэмила, Ховерд — теперь были единственными людьми в Храмовых Землях, которые вообще знали о связи Анжелик с Кругом. Поэтому, когда она поняла, что за ней и детьми наблюдают, что любая попытка сбежать будет немедленно пресечена, она разработала собственный план. Вместо того чтобы держаться подальше от Зиона, она написала — открыто, используя свои привилегии жены старшего викария, чтобы отправить это по церковному семафору, — чтобы сказать Сэмилу, что она всё-таки присоединится к нему этой зимой. И она приняла меры, чтобы сделать именно это.

Затем они с Анжелик сделали чуточку иные (и гораздо более скрытные) приготовления. Она не ожидала, что все трое инквизиторов, которые шпионили за ней, окажутся в процессе убитыми, но она также и не проливала никаких лицемерных слёз по поводу их кончины. К сожалению, первоначальный план Анжелик немедленно вывезти её и её детей из Храмовых Земель оказался неосуществимым в свете тайных, но интенсивных поисков, которые инициировал Уиллим Рейно. Открытая охота на «похитителей» её семьи была бы серьёзным препятствием и при лучших обстоятельствах, но именно безжалостно эффективная тайная охота Рейно вдохновила осторожность Анжелик.

И её решимость вывезти из города как можно больше других семей, напомнила себе Лисбет сейчас. Эгоистичная мать внутри неё — мать, которая хотела, чтобы её дети были в безопасности, и Шань-вэй с ними, с любыми другими детьми! — горько возмущалась этим решением со стороны Анжелик. Большая часть её, однако, была полностью согласна. Несмотря на свой страх за безопасность собственной семьи, она знала, что просто бросить кого-то ещё, кого они могли бы спасти, было бы предательством всего, за что когда-либо выступал Круг.

А поскольку её муж, зять и большинство их самых дорогих друзей по викариату должны были умереть за то, за что выступал Круг, Лисбет Уилсинн могла предать их дело не больше, чем Анжелик.

Ничто из этого не помогало выносить изматывающие нервы пятидневки пряток здесь, в Зионе, городе, который стал сердцем самого зверя. Хорошей новостью было то, что Шантахал Бландей совсем не была похожа на Лисбет Уилсинн. Она была старше, её волосы были другого цвета, у неё была заметная родинка на подбородке, и она была как минимум на тридцать фунтов тяжелее, чем стройная, моложавая мадам Уилсинн. Не говоря уже о том, что когда мадам Уилсинн исчезла, её сопровождали оба сына и дочь, а у Шантахал был только один сын.

Было удивительно, насколько опытным оказывался некто, кто последовал призванию Анжелик, когда дело доходило до косметики и красок для волос, а зимняя одежда намного проще помогала изменять чью-то фигуру так, чтобы никто ничего не заметил. И хотя большинство матерей обычно не хотели бы, чтобы их двенадцатилетние дочери и восьмилетние сыновья проводили зиму в месте, которое, каким бы элегантным оно ни было, было «домом с дурной репутацией», Лисбет не беспокоилась о Жанейт или Арчбалде. На самом деле, она не могла придумать ни одного места, где они могли бы быть в большей безопасности, и её больше беспокоило то, что один из них — особенно Арчбалд, учитывая его молодость — мог непреднамеренно выдать их всех Инквизиции.

С другой стороны, её старшему сыну Томису сейчас было четырнадцать — это был серьёзный мальчик, который уже разделял печаль (и гнев) своего отца по поводу того, во что превратилась Мать-Церковь. Однако он также был племянником своего дяди. Как и Ховерд, он собирался сделать карьеру в Храмовой Гвардии, и, несмотря на свою молодость, он был искусным фехтовальщиком и отличным стрелком, будь то мушкет с фитильным замком, арбалет или обычный лук. Он также яростно защищал свою мать и наотрез отказался присоединиться к своим младшим брату и сестре в их укрытии.

По правде говоря, Лисбет не так уж и старалась убедить его сделать это. Отчасти потому, что она узнала в сыне его отца и поняла тщетность своих усилий, когда увидела его. Но главным образом потому, что, как бы сильно она ни доверяла Анжелик и какой бы эффективной себя Анжелик всегда не проявляла, Лисбет так не смогла заставить себя сложить все яйца в одну корзину. Что также было причиной того, что Анжелик приняла совершенно другие меры, чтобы увезти старшую дочь Лисбет (ну, технически, падчерицу, хотя она была единственной матерью, которую Эрейс когда-либо знала), а также её мужа и сына из-под носа Инквизиции. Лисбет подозревала, что её собственная готовность приехать в Зион была фактором, повлиявшим на способность Анжелик сделать именно это. Она так явно хотела попасть прямо в паутину, что бдительность Инквизиции в отношении сэра Фреймана Жердо, его жены и сына ослабла, по крайней мере, чуть-чуть.

Она возрадовалась тихой, горячей благодарностью, когда Анжелик сдержала своё слово и Фрейман, Эрейс и юному Сэмил удалось успешно сбежать… по крайней мере, на данный момент. Но теперь, под начищенным ветром морозно-голубым небом, когда она шла по обледенелому тротуару, наполовину заваленному ночными сугробами, центры которых были притоптаны ногами ранее прошедших людей, она почувствовала знакомую тяжесть отчаяния. Не за свою собственную безопасность и не за безопасность своих детей и внуков, хотя это было гораздо более острой, более сильной тревогой, чем та, которую она могла испытывать за себя. Она не собиралась проявлять беспечность, но пришла к выводу, что если бы Инквизиция собиралась найти её или её детей, они бы уже это сделали. Нет, она испытывала отчаяние не за себя, а за своего мужа и всё, к чему он так долго стремился. За друзей и доверенных коллег, которые отдали ему свою верность и свою помощь… и которые собирались разделить его мучительную смерть, когда придёт время.

«Не то чтобы он обманул или заставил кого-то из них поддержать его, — подумала она, плотнее обхватывая себя под пончо, пока пронизывающий ветер свистел между многоквартирными домами по обе стороны улицы. — Все они были так же злы и решительны, как и он, и все они знали, что это может случиться. И всё же знать, что это произойдёт, что кто-то вроде этого жадного, кровожадного ублюдка Клинтана в конце концов победит…»

Лисбет никак не могла понять, как её собственные мысли, её собственный гнев на Бога за то, что он позволил этому случиться, отразили реакцию её шурина. Если бы она знала, это бы её не удивило; она знала Ховерда так же долго, как и Сэмила, и во многих отношениях они с Ховердом были больше похожи, чем она и Сэмил. Что, вероятно, и было причиной того, что с самого начала её гораздо сильнее влекло к Сэмилу, чем когда-либо к Ховерду — по крайней мере, как к мужу и любовнику. Как шурин, он всегда был её любимцем. На самом деле он был ей дороже (хотя она никогда бы в этом не призналась), чем любой из её родных братьев. Была причина, по которой она была так довольна тем, что Томис так сильно пошёл в своего дядю, потому что она не могла представить лучшего образца, который он мог бы выбрать для себя.

Она дошла до угла, где, на полпути между её дешевой, по-спартански обставленной квартирой в многоквартирном доме и третьим по величине рынком Зиона, улица Хариман пересекалась с Рыночной улицей, и посмотрела через дорогу на магазин модистки.

Она даже не остановилась, когда завернула за угол, и её шаг даже не сбился, но её глаза сначала распахнулись, а затем сузились, когда она увидела витрину магазина. Рулон синей ткани — «из шёлка стального чертополоха», — подумала она, — был выставлен в витрине, а магазинный угольщик должно быть уронил пару глыб угля прямо по другую зарешечённых грузовых ворот, когда делал утреннюю доставку. По крайней мере, кто-то их там обронил. Лисбет могла видеть блестящие чёрные куски, отчётливо видимые на фоне грязного снега, достаточно далеко внутри ворот, чтобы никто из отчаявшихся городских бедняков не мог их подобрать.

Ей хватило всего одного взгляда, чтобы заметить шёлк и уголь, и она наклонила голову немного ниже, обнаружив, что теперь идёт прямо навстречу ветру.

Она решила, что пойдёт дальше на рынок. Это был день, когда Шантахал обычно закупалась, и она бы могла бы поторговаться из-за разорительно дорогой картошки и твёрдой как дерево из-за мороза моркови, которую пришла купить. Она могла бы даже купить несколько луковиц, при условии, что они не были слишком дорогими в конце зимы, прежде чем снова отправиться к себе домой.

Однако, что бы она ни решила, она вообще не подала вида и никак не показала, что увидела этот синий шёлк или эти куски угля.

Что она распознала в них предупреждение Анжелик быть готовой действовать в любой момент.

.XVI.

Городской особняк мадам Анжелик и Храм, Город Зион, Храмовые Земли

Абрейм Жевонс посмотрел в зеркало на свои карие глаза и каштановые волосы. — «В них есть слабое — очень слабое — «семейное сходство» с Мерлином Атравесом и Нимуэ Албан», — подумал он. Что-то в губах, что ему не удалось рандомизировать так сильно, как он надеялся. Он стало интересно, было ли за это ответственно его подсознание, или это была просто странность в программном обеспечении ПИКА, в который оно было перенесено. До своей кибернетической реинкарнации, Нимуэ никогда особенно не интересовалась программами, которые позволяли изменять внешний вид ПИКА по желанию. Её больше интересовало его применение в экстремальных видах спорта. Если уж на то пошло, она вообще никогда по-настоящему не хотела иметь ПИКА; это был подарок её богатого отца, от которого у неё просто не хватило духу отказаться. Таким образом, она далеко не так хорошо разбиралась в «косметических» аспектах своего нынешнего физического аватара, как могла бы, и вполне возможно, что что-то в её программном обеспечении могло быть ответственно за этот эффект памяти.

«Конечно, это могло бы быть так, — язвительно подумал Абрейм. — Но это было не так. Ты прекрасно это знаешь, Мерлин».

Отворачиваясь от зеркала, он подумал, что это было странно. Он по-прежнему думал о себе, как о «Мерлине», а не как о Нимуэ или Абрейме. Вероятно, потому, что именно им он был последние несколько лет. Или, возможно, потому, что он, наконец, смирился с тем, что Нимуэ мертва, а он — совершенно другой человек. Или, возможно, опять же, просто потому, что ему нужна была единая личность, на которую можно было бы повесить своё чувство личности, если он не собирался полностью сойти с ума. Что также могло объяснить этот маленький сбой с губами.

«Что ж, — сказал он себе, — всё равно никто не заметит, даже если они видели и Абрейма, и Мерлина. Во всяком случае, не после того, как Мерлин заново отрастит усы и бороду».

Он выглянул из окна своего гостиничного номера. Снаружи снова шёл снег. Шёл довольно сильно для Зиона, и он ещё раз задался вопросом, был ли выбор «Архангелами» места для города сделан исключительно для того, чтобы сделать «мистически поддерживаемое» внутреннее удобство Храма ещё более впечатляющим для тех, кто побывал в нём. Однако он решил, что, скорее всего, первоначальное решение разместить планетарную штаб-квартиру колонии в данной конкретной точке было принято потому, что климат был настолько плохим, чтобы с большой вероятностью отбить у низкотехнологичных колонистов и их потомков охоту селиться в этом районе. До разрушения Александрийского Анклава (и ответной атаки коммодора Пэя на Лангхорна и Бе́дард) никакого Храма здесь не было. Мерлин начал подозревать, что Лангхорн и Бе́дард рассматривали место своей штаб-квартиры как нечто вроде труднодоступной горы Олимп — где-то за пределами обычной досягаемости простых смертных, но в достаточной близости к миру этих смертных, чтобы создать ощущение Архангелов, постоянно парящих прямо над горизонтом. В конце концов, климат не был бы для них проблемой, а «сказочные дворцы Архангелов» помогли бы укрепить божественный статус команды управления среди любых колонистов, которые здесь побывали.

Конечно, у него не было никаких доказательств этого. С другой стороны, пара ссылок из загруженных коммодором Пэем данных наводила на такие мысли, и было вполне вероятно, что Чихиро и Шуляр (которые, по-видимому, стали лидерами «Архангелов» после того, как ядерная бомба коммодора Пэя в жилетном кармане уничтожила первоначальную штаб-квартиру) последовали тому же ходу мыслей. И также было вполне вероятно, что они намеренно заново отстроились на том же месте, чтобы подчеркнуть победу «сил Света» над «Тёмными легионами Шань-вэй из Ада». Точно так же, как они построили весь Храм как осязаемое напоминание о мощи «Архангелов».

«В какой-то мере, это могло иметь смысл, — снова подумал Мерлин, наблюдая, как снежинки танцуют на резком, постепенно усиливающемся ветру. — После того, как так много людей Лангхорна погибло в огненном шаре коммодора, им нужно было что-то, чтобы напомнить колонистам, что «Архангелы» в конце концов победили. Возможно, было бы немного трудно убедить в этом всех, учитывая потери, которые они понесли, без чего-то довольно радикального, чтобы помогло бы сделать это убедительно».

Но какая бы логика не стояла за этим, это было совершенно жалкое место для размещения крупнейшего города планеты Сэйфхолд — по крайней мере, зимой. Вот летом всё было совсем по-другому. С другой стороны, «лето» в Зионе было мимолётным мгновением. Мгновением, которое не появится снова в течение довольно долгого времени, что имело печальные последствия для ближайших планов «Абрейма» на будущее.

Как он сказал Мейкелу Стейнейру, он тайком следил за Анжелик Фондой с тех пор, как поразительные откровения Адоры Диннис показали, насколько Анжелик была больше, чем Мерлин первоначально предполагал. Он принял чрезвычайные меры предосторожности, используя дистанционные датчики, которые записывали свои данные, а затем физически извлекались, вместо того, чтобы передавать информацию — пусть и тайком — на его орбитальные узлы связи. Это сильно сузило ему возможности наблюдения, но также обеспечило дополнительный уровень безопасности, который, учитывая известные источники энергии под Храмом, казался весьма целесообразным.

К сожалению, это также сделало невозможным для него — или Сыча — изменять местоположение этих дистанционных датчиков «на лету» так, как они могли бы в других местах. В Зионе он не мог перемещать свои следящие сенсоры, чтобы независимо отслеживать людей так, как он мог бы где-либо ещё на планете, а это означало, что у него было гораздо меньше полной информации, чем он мог бы пожелать. Однако, несмотря на это, за последнюю пятидневку он понял, что Анжелик вела свою опасную игру даже дольше, чем он предполагал после откровений Адоры. На самом деле, он пришёл к выводу, что, скорее всего, Анжелик связался с Сэмилом Уилсинном, а не наоборот.

Мерлин отбросил вероятность этого, когда впервые узнал об этом. Не из-за каких-либо сомнений в способностях Анжелик, а потому, что она, очевидно, была «всего лишь» ретранслятором связи для организации Уилсинна. Учитывая то, что Мерлин видел про молодого Пейтира Уилсинна в Черис, и то, что он смог почерпнуть из данных, собранных его дистанционными датчиками в Теллесберге — как только Стейнёйр согласился разрешить это — из документов, которые Адора передала архиепископу, было очевидно, что участие семьи Уилсинн в усилиях по реформированию Викариата была делом нескольких поколений. Исходя из этого, было очевидно, что именно Сэмил должен был завербовать Анжелик.

«Но это было не совсем тем, что произошло, — подумал он. — Если я не ошибаюсь, на самом деле как раз Анжелик узнала о его организации и предоставила себя ему в услужение, чтобы управлять его коммуникациями. Но у неё была своя собственная организация, уже созданная и работающая, ещё до того, как она связалась с ним, и она никогда не объединяла их вместе. Вот почему она смогла так гладко вывести Адору и её мальчиков из Храмовых Земель. И именно так ей удалось устроить «исчезновение» Лизбет Уилсинн и остальных».

Было ещё довольно много моментов, касающихся Анжелик Фонды, которые он не понял. Конечно, тот факт, что он не мог понять их, даже со всеми преимуществами, которыми он пользовался — даже здесь, в Зионе, несмотря на его ограничения по сравнению с другими государствами — вероятно, помог объяснить, как ей удавалось так долго избегать внимания Инквизиции. Это также означало, что он понятия не имел, как она связалась с другими пятью семьями, которые она спрятала прямо здесь, в Зионе. Единственное, что он решил, когда думал об этом, было то, что именно она была той, кто установил контакт.

Ему, наконец, удалось найти Лисбет и Томиса Уилсиннов, и, изучая данные с жучков, которые он разместил на Лисбет, он понял, что Сэмил Уилсинн, должно быть, понимал, что происходит, но не хотел — или не мог — сообщить об этом остальным членам Круга. Мерлину было трудно понять, что могло удержать человека с очевидной принципиальностью Уилсинна от передачи этой информации, но он был совершенно уверен, что именно это и произошло. И всё же было столь же очевидно, что Анжелик знала об этом. По всем признакам, именно она инициировала свой первоначальный контакт с другими семьями и тайно переправила их в укрытие, даже не обсудив это с их мужьями и отцами.

«Эти бедные ублюдки, вероятно, задаются вопросом, удалось ли их жёнам и детям ускользнуть от Клинтана — по крайней мере, пока — или ублюдок уже держит их где-то под стражей, — мрачно подумал Мерлин. — Боже, я и не подозревал, какой он на самом деле садист. Если Круг — или, по крайней мере, Уилсинн — понял это так давно, как я думаю, то этот больной, извращённый сукин сын наблюдал за тем, как они извиваются в течение нескольких месяцев. И судя по тому, что я смог увидеть, он чертовски наслаждался этим».

Жаспер Клинтан понятия не имел, как ему повезло, что он никогда не покидал пределы Храма. Если он когда-нибудь это сделает — если он хоть раз по ошибке окажется в области, где Мерлин сможет добраться до него, не рискуя вызвать срабатывание какой-нибудь неопознанной сенсорной системы или автоматическую реакцию в Храме — он покойник. Со стороны Мерлина не было ни вопросов, ни колебаний по этому поводу.

Но всё-таки это не было чем-то, что должно было случиться. Во всяком случае, в ближайшее время. И это было явно недостаточно скоро, чтобы спасти кого-либо из нынешнего списка жертв Клинтана. Мерлин был вынужден принять это, и теперь его внимание было сосредоточено на том, чтобы вывести членов этих семей — и как можно больше остальной организации Анжелик, какой бы большой или маленькой она ни была, насколько он мог — из Храмовых Земель.

Что, скорее, и было целью сегодняшнего вечернего визита, напомнил он себе и потянулся за пальто Жевонса.

— Добрый вечер, Абрейм, — сказала Анжелик Фонда с приветливой улыбкой.

— Добрый вечер, моя дорогая! — Мерлин снова склонился к её руке, галантно её целуя. — «Может быть, одна из причин, по которой я считаю себя “Мерлином”, а не Нимуэ, — подумал он, — заключается в том, что Нимуэ никогда не интересовалась другими женщинами. Мерлин, с другой стороны…»

Он снова отложил эту мысль в сторону, хотя на самом деле не был уверен, был ли это законный случай, когда Мерлин интересовался «другими женщинами», или когда Мерлин интересовался «противоположным полом» (каким бы полом это ни было в данный момент), или когда Мерлин обнаружил что-то о себе, о чём Нимуэ никогда не подозревала, или просто Мерлин обнаружил что-то ещё, о чём стоило бы беспокоиться, но что не имело бы значения ни для кого другого на всей планете.

— Я рада, что вы смогли присоединиться к нам этим вечером, — продолжила Анжелик. — Хотя я боюсь, что компания будет немного скудной в такую ночь, как эта.

— Я не удивлён. — Мерлин склонил голову набок, прислушиваясь ветру, пронзительно завывающему в карнизах особняка Анжелик.

Температура снаружи была восемь градусов ниже нуля — восемь градусов ниже нуля по Фаренгейту[11] — и продолжала падать. Ветер тоже дул со скоростью почти сорок миль в час, и Мерлин мрачно подумал, что даже сейчас, когда он стоял в уютном тепле особняка Анжелик, мужчины и женщины — и их дети — снаружи буквально замерзали до смерти. Он знал о сарае садовника на территории особняка Анжелик и о четырёх бедных семьях, которые переехали в него этой зимой. Он знал, как она укрепляла его от непогоды, как делала каждую зиму. Что она позаботилась о том, чтобы было достаточно угля для керамической плиты, которую она установила. И он знал, как, несмотря на все её усилия, члены этих семей жались друг к другу, делясь теплом тела, а также живительным теплом этой печи. Они будут замёрзшими, окоченевшими и несчастными, и он сомневался, что кто-нибудь из них действительно заснёт, настолько сильно они дрожали. И всё же утром, в отличие от слишком многих бедняков, сгрудившихся в поисках тепла вокруг вентиляционных отверстий климатической системы Храма, они будут ещё живы.

«И она точно знает, что происходит там снаружи, — подумал Мерлин, глядя на улыбающееся лицо своей хозяйки. — Та же самая женщина, которая зашла так далеко, чтобы дать им шанс выжить, которая организовала связь Уилсинна и спрятала те спасающиеся семьи где-то здесь, в Зионе, улыбается и смеётся, как будто ей ни до чего на свете нет дела».

Он почувствовал, что его восхищение поднялось ещё на одну ступеньку, и, положив её руку на сгиб своего локтя, повёл её через гостиную к одному из фуршетных столов. Слуга подал ему тарелку, доверху наполненную отборными деликатесами — рулетиками с ветчиной, тонкими ломтиками говядины, прожаренной «с кровью», грудкой виверны и цыплёнка, креветками-пауками, оливками, жареными яйцами, солёными огурчиками, сыром, хлебом… Он прикинул, что на столе было достаточно еды, чтобы кормить людей, ютящихся в сарае садовника Анжелик, по крайней мере, месяц. И он знал, что каждое утро именно туда отправлялись «остатки» со вчерашнего фуршета. Туда и в одну из благотворительных кухонь, управляемых орденом Бе́дард.

«Вот ещё одна вещь, которая меня бесит, — подумал он. — Если кто из других первоначальных „Архангелов“ и был пособником Лангхорна, то это была Бе́дард. И — я знаю, что это глупо, чёрт возьми! — я бы действительно предпочёл, чтобы „её“ орден был таким же больным и извращённым, как Орден Шуляра, но это не так. Во всяком случае, больше не так. Почему первоначальные злодеи пьесы не могут по-прежнему оставаться злодеями?»

— Я полагаю, этим вечером Марлиса оставила своё расписание свободным ради вас, Абрейм, — сказала ему Анжелик с улыбкой, и он улыбнулся в ответ.

— Вообще-то, — тихо сказал он, поворачиваясь, чтобы осмотреть почти пустую гостиную, — какой бы очаровательной ни была Марлиса, и как бы мне ни нравилось её общество, сегодня вечером я пришёл поговорить с вами.

— О? — Она приподняла бровь, глядя на него, и он слабо улыбнулся.

— Я не уверен, — выражение его лица было выражением человека, обменивающегося несущественной светской беседой со своей прекрасной хозяйкой, — но я думаю, что время на исходе.

Он на мгновение встретился с ней взглядом, затем снова посмотрел в другой конец комнаты.

— Да, боюсь, что это так. — Она улыбнулась ему, явно забавляясь тем, что он только что сказал, но её мягкий голос был невыразимо печален. — Я надеялась, что смогу вытащить ещё несколько человек, — продолжила она. — К сожалению, я не могу. Времени не осталось.

— Нет? — Настала его очередь приподнять бровь, и она покачала головой.

— У меня есть источник внутри Инквизиции. Клинтан начнёт действовать завтра.

— Против вас? — Вопреки себе, вопреки даже тому, что он был ПИКА, а не существом из плоти и крови, Мерлин не мог полностью скрыть беспокойство в своём голосе и глазах.

— Я так не думаю, — ответила она. — Во всяком случае, не сразу. Но когда он начинает подвергать людей Допросу…

Она позволила своему голосу затихнуть, и он слегка кивнул, но его мысли метались от одной к другой. В отличие от Анжелик, у него был доступ к целой сети метеорологических спутников. Он знал, что воющий этим вечером ветер и резкие перепады температур несколько ослабнут в ближайшие пару дней, но за потеплением надвигалась ещё одна зимняя буря. Которая должна была быть, по крайней мере, такой же суровой, как теперешняя.

— Есть ли в городе какое-нибудь место, где вы могли бы спрятаться на пятидневку или две?

— Может быть и есть, — сказала она, а затем слабо улыбнулась. — Но зачем? Неужели одно из ваших «почти-сейджиновских» умений говорит вам о чём-то, чего я не знаю, Абрейм?

— Что-то в этом роде, — сказал он ей с ответной улыбкой. — Погода будет необычайно суровой в течение следующих нескольких дней. — Она немного скептически поглядела на него, и он погладил её руку своей свободной рукой. — Просто доверьтесь мне, Анжелик. Если мы сможем избежать этого, мы не хотим, чтобы вы — или кто-нибудь другой — попробовал отправиться в путешествие.

Мгновение она задумчиво смотрела на него, затем пожала плечами.

— В любом случае мне потребуется примерно день, чтобы организовать фактическое выдвижение из города, — сказала она. — И, честно говоря, вероятно, не помешает ещё несколько дней, чтобы проработать всё это. Предполагая, конечно, что я была так же успешна, как я думаю, в создании своих убежищ!

— Я думаю, были, — заверил он её.

— Что ж. — Она на мгновение оглядела гостиную, затем снова пожала плечами. — Я буду скучать по этому месту, — сказала она почти с тоской. — Я сделала здесь по крайней мере несколько полезных вещей. Я только жалею, что в конце концов потерпела такую полную неудачу.

— Вы не потерпели неудачу, — тихо сказал он ей. Она снова посмотрела на него, и он покачал головой. — Поверьте мне, дни «Группы Четырёх» — дни Храма — сочтены. Это займёт больше времени, чем хотелось бы вам или мне, но это произойдёт, и такие люди, как вы и Адора Диннис, являются одной из причин этого.

— Но сколько людей умрёт перед этим, Абрейм? — печально спросила она, хотя выражение её лица по-прежнему оставалось выражением женщины, праздно болтающей с любимым гостем. — Сколько людей умрёт?

— Очень много, — сказал он, не отводя глаз. — Но это не ваших рук дело и не ваша вина, и благодаря вам их будет намного меньше, чем было бы в противном случае. Так что, если вы не возражаете, вместо того, чтобы беспокоиться о том, насколько вы «провалились», давайте просто посмотрим, как вытащить вас и как можно больше других людей из этого живыми, хорошо?

Капитан Храмовой Гвардии Канстанцо Фендис быстро шёл по одному из коридоров Храма. На нём была полированная стальная кираса и алая куртка Гвардейца, надетая поверх тяжёлого шерстяного свитера, который был чуть-чуть чересчур тёплым здесь, внутри самого Храма. Его меч покоился в ножнах у бедра, перчатки были заткнуты за пояс, и хотя он снял свой тяжёлый плащ в гардеробной, когда вошёл в Храм, его высокие сапоги и штанины брюк были усеяны мокрыми пятнами, оставленными растаявшим снегом.

Выражение лица капитана Фендиса не было счастливым, но в эти дни он был в этом не одинок. На самом деле, он обнаружил, что довольно многие из его коллег-офицеров Гвардии этим утром тоже были явно на взводе, а в воздухе витало что-то невидимое — что-то неявное, не имеющее запаха, к чему невозможно прикоснуться, но всепроникающее.

Едва ли это был первый раз, когда это было правдой за три года, прошедшие после катастрофического провала атаки на еретическое Королевство Черис. Это было землетрясение такого рода, которое случается, возможно, раз в сто лет, как подумал Фендис. Это было не то, о чём должен был думать простой капитан Гвардии, но не было смысла притворяться, что он не знал, что это правда. Точно так же, как не было смысла притворяться, что вибрации, которые были вызваны последовавшим за этим отступничеством Чизхольма, Изумруда и Зебедайи и завоеванием Корисанда, и пронесшиеся по Храму и рядам викариата, не были по-своему ещё более смертоносными.

Для большинства подданных материковых королевств все эти далёкие земли были неважны, затерянные за пределами их собственных интересов. Кроме того, в то время как богатство Черис могло быть предметом сказочных (и вызывающих зависть) легенд, население островного королевства, безусловно, было слишком маленьким, чтобы представлять какую-либо угрозу могуществу таких великих королевств, как Деснейр, Долар, Харчонг, или даже Республика Сиддармарк. Сама идея этого была нелепой… и полностью упускала из виду тот факт, что Бог, в Своей мудрости, никогда не допустил бы процветания агрессии таких вероотступнических и еретических земель!

Однако у тех, кто носил оранжевые одеяния Матери-Церкви, был несколько иной взгляд на вещи. Хотя они, возможно, и не хотели этого признавать — и, действительно, многие отказывались это признавать наотрез — они знали, что восстание «Церкви Черис» нашло пугающее эхо в других землях новорождённой Черисийской Империи. Они начали понимать, пусть и смутно, что такие люди, как Сэмил и Ховерд Уилсинны, возможно, с самого начала были правы. Что роскошный образ жизни и личная власть, к которым они привыкли, на самом деле могут быть не такими всеобще любимыми и одобренными, как они говорили друг другу.

Что в своей атаке на Черис «Группа Четырёх», возможно, просто высвободила силы, которые могли бы уничтожить их всех.

Подобные соображения были уделом тех, кто намного превосходил капитана Фендиса по рангу, и он это знал. Однако он не был идиотом, и его назначение в Курьерскую Службу поставило его в идеальное положение, чтобы понять, что происходит, поскольку через его руки проходило очень много сообщений о мировых событиях. И даже если бы это было неправдой, он находился здесь, в Храме, уже более двух лет. За эти годы — и особенно прошлой зимой — он увидел, насколько всё изменилось со времени его последнего посещения Храма. Он видел то, что видели другие, понимал то, что понимали другие, и у него не было никаких сомнений в том, что Великий Инквизитор Жаспер и верховный начальник Фендиса, Капитан-Генерал Мейгвайр, решили, что они не могут позволить себе подвергаться угрозе более чем на одном фронте одновременно.

Именно это и привело Фендиса сюда сегодня, в то время как он должен был быть в своём собственном кабинете в здании Курьерской Службы на берегу озера.

Он дошёл до поперечного коридора и повернул налево. Пара викариев стояла у одного из окон, глядя сквозь них на раннее морозное утро. Когда появился Фендис, их головы вскинулись, как у испуганных виверн. Они действительно заметно вздрогнули, прежде чем снова взяли себя в руки, и капитан задался вопросом, о чём они так тихо разговаривали. Он мрачно подумал, что учитывая то, как они отреагировали на появление простого капитана Гвардии, вероятно, это было то, чего им не следовало обсуждать… по крайней мере, если это касалось «Группы Четырёх». В последнее время вокруг было много такого.

Канстанцо Фендис служил в Храмовой Гвардии более пятнадцати лет, и это была его четвёртое посещение самого Храма. Однако за все эти годы он никогда не видел такой зимы, как эта. Никогда не видел, чтобы самые высокопоставленные чины епископата и викариата были разбиты на такие неровные группы встревоженных, слишком часто практически до смерти перепуганных людей, постоянно оглядывающихся назад, боящихся раскрыть свои истинные сокровенные мысли даже самым близким людям.

Он вежливо поприветствовал викариев, проходя мимо них. Ни один из них не ответил на его приветствие. Они просто уставились на него так, как ледяная виверна, сидящая на краю ледяного потока, могла бы наблюдать за кружащим кракеном, скользящим мимо.

Он продолжил путь по коридору, повернул за угол, спустился по короткой широкой лестнице и оказался перед закрытой дверью. Он сделал очень короткую паузу — колебание, которое скорее чувствовалось, чем было видно — а затем резко постучал.

— Да? — осведомился чей-то голос.

— Могу я поговорить с вами минутку, майор Карнейкис? — ответил Фендис. — Боюсь, это довольно важно, сэр.

Голос сразу не ответил. Затем…

— Войдите, — коротко сказал он, и двери с мистической силой бесшумно открылись, словно кто-то взмахнул рукой перед волшебным глазом, который управлял ими.

Майор Жафар Карнейкис был высоким мужчиной с рыжевато-каштановыми волосами, кустистыми бровями и тёмными глазами. Он был немного необычен тем, что одновременно занимал должность одновременно в Храмовой Гвардии и в Ордене Шуляра, и Фендис почувствовал, как его пульс слегка участился, когда он увидел вложенный в ножны меч Карнейкиса, лежащий на его столе, а не висящий на стене его служебного кабинета.

— В чём дело, Фендис? — спросил майор с ноткой нетерпения. У него был вид человека, который был чем-то озабочен. Фендис понимал это нетерпение, но всё же улучил момент, чтобы взглянуть на посыльного, сидевшего за своим столом в приёмной. Карнейкис проследил за его взглядом. Рот майора сжался, явно раздражённый намёком, но затем он поморщился и мотнул головой.

— Дайте нам минуту, сержант, — резко сказал он.

Унтер-офицер поднял глаза, затем быстро вскочил.

—Да, сэр! — Ему удалось скрыть большую часть любопытства, мелькнувшую в его глазах, когда он проходил мимо Фендиса, но часть его всё равно просочилась наружу. Как и неоспоримый проблеск облегчения, когда за ним закрылись двери, защищающие его от того, что привело Фендиса в гости к Карнейкису.

Майор посмотрел на закрытую дверь, затем снова посмотрел на Фендиса.

— Ну? — резко спросил он, и капитан глубоко вздохнул.

— Сэр, — сказал он, и голос его был более чем немного встревоженным, — я только что узнал кое-что, что… меня беспокоит. Кое-что, на что, как я подумал, надо обратить внимание надлежащего человека.

— Вы так подумали, ммм? — Глаза Карнейкиса сузились, и он склонил голову набок. — И из того факта, что вы стоите в моём кабинете, я должен предположить, что вы решили, что я и есть тот «надлежащий человек», капитан?

— В некотором смысле, — согласилась Фендис. — Во всяком случае, вы были первым, о ком я подумал. — Он позволил своему взгляду ненадолго задержаться на нашивке Карнейкиса, изображающей шуляритские меч и пламя.

— Понятно. — Карнейкис откинулся назад и скрестил руки на груди. — Очень хорошо, Фендис. Расскажите мне об этом.

— Сэр, сегодня утром я являюсь дежурным офицером Курьерской Службы, — начала Фендис, — и…

— Если вы дежурный офицер Курьерской Службы, то что вы делаете здесь, а не в своём кабинете в Пристройке? — резко прервал его Карнейкис. У него была репутация требовательного поборника дисциплины.

— Сэр, я был на своём посту, когда обнаружил заявку, которая… показалась мне странной, — сказал Фендис, явно тщательно подбирая слова. — Учитывая характер этой заявки, я чувствовал, что у меня не было выбора, кроме как передать обязанности лейтенанту Вирнану, для того чтобы придти и доложить вам об этом.

— Какая ещё заявка? — Карнейкис явно сомневался в здравомыслии Фендиса, что могло плохо сказаться на будущем капитана, но сейчас он был полон решимости.

— Сэр, это была заявка на бронирование места на утреннем буере до Лейквью. — Карнейкис нахмурился, и Фендис поспешно продолжил. — Разрешение было зарегистрировано прошлой ночью, и я, вероятно, не заметил бы её, если бы не занимался некоторыми своими обычными бумажными делами. Но причина, по которой она показалась мне странной, заключалась в том, что в списке пассажиров не было указано имя; место должно было быть зарезервировано, но не было никаких указаний относительно того, кем будут пассажиры. Поэтому я сверил её с книгой заявок, и там также не было указано имя офицера, который подписал первоначальное разрешение. Сэр, насколько я могу судить, эта заявка просто появилась, без чьего-либо официального разрешения.

— Что? — Карнейкис нахмурился ещё сильнее. — В этом нет никакого смысла.

— Именно так, сэр, я и подумал. — Облегчение Фендиса от реакции майора было очевидным. — Так что я решил проверить кое-что ещё. И, насколько я могу судить по номерам формуляров, заявка была вставлена в очередь вскоре после Лангхорнова Часа сегодня утром. Вы же знаешь, как тогда всё тихо?

— Да, да! — Сказал Карнейкис, раскрывая руки, чтобы нетерпеливо махнуть одной рукой. — Конечно, знаю. Продолжайте!

— Ну, сэр, примерно в это время ночной дежурный офицер зарегистрировал длинное сообщение от одного из викариев. На самом деле, оно было достаточно длинным — и, по-видимому, достаточно важным — чтобы викарий, отправивший его, лично принёс его в Пристройку… несмотря на то, какой ужасной была погода. — Фендис пожал плечами. — Я знаю, что в это время года погода всегда отвратительная, но прошлая ночь была особенно плохой. Он, должно быть, практически замёрз к тому времени, пока шёл от Колоннады до самой Пристройки. А поскольку комната приема сообщений обычно закрыта в это время ночи, дежурному офицеру пришлось кого-то будить, чтобы ему открыли.

— Вы предполагаете, капитан, что, пока он открывал приёмную и регистрировал это сообщение, кто-то подсунул в очередь это анонимное бронирование буера? — Фендис заметил, что в голосе Карнейкиса не было такого недоверия, как могло бы быть.

— Сэр, я думаю, что именно это и произошло, — признал капитан. Он покачал головой, и выражение его лица было явно несчастным. — Майор, я знаю, что мы не должны официально знать всё, что происходит. И, сэр, Лангхорн знает, что я не хочу совать свой нос туда, где его быть не должно! Но это просто не имеет смысла для меня, не так, как это, кажется, произошло, и, ну… при данных обстоятельствах…

Он умолк, и Карнейкис одарил его тонкой улыбкой. И всё же, как подумал Фендис, несмотря на всю её тонкость, в ней было, по крайней мере, немного одобрения.

— Я понимаю, капитан. И я… ценю деликатность вашей ситуации. Но, скажите мне, какой викарий оставил это длинное послание, чтобы отправить его в такой нечестивый час?

На мгновение повисла тишина, как будто Фендис понял, что стоит на краю пропасти. Что с этого момента пути назад не будет. Но правда заключалась в том, что он знал это ещё до того, как открыл рот в первый раз, и поэтому он просто расправил плечи и посмотрел Карнейкису прямо в глаза.

— Это был викарий Ховерд, сэр, — тихо сказал он, и глаза Карнейкиса вспыхнули тёмным огнём.

— Понятно. — Он смотрел на Фендиса, казалось, бесконечное мгновение, затем резко кивнул, отодвинул стул и вскочил на ноги, одновременно потянувшись к поясу с мечом.

— Капитан, если вам показалось, что я сомневаюсь в ваших высказываниях, когда вы пришли с ними ко мне, я прошу прощения. Вы поступили совершенно правильно. А теперь прошу пойти со мной!

Сэмил Уилсинн взял свою чашку с шоколадом, обхватил её обеими руками и посмотрел поверх неё на своего брата, сидящего по другую сторону стола для завтрака. Взгляд Сэмила был задумчивым, и он склонил голову набок, изучая выражение лица Ховерда.

— Ты уже готов рассказать мне, почему пригласил меня на завтрак этим утром? — спросил он. Ховерд оторвал взгляд от сосиски, которую он бесцельно гонял по тарелке последние десять минут, и Сэмил мягко улыбнулся. — Я всегда рад разделить трапезу со своим любимым братом Ховердом. Моим единственным братом, теперь, когда я думаю об этом. Но ты и в лучшие времена не был большим поклонником ранних подъёмов, и мне практически приходилось стоять над тобой с дубинкой, чтобы уговорить тебя присоединиться ко мне за завтраком. Если уж на то пошло, — он кивнул на наколотую на вилку сосиску, совершающую очередную прогулку по тарелке своего брата, — я не думаю, что тебе удалось съесть хоть что-нибудь этим утром. Так что я должен признать, что испытываю изрядное любопытство.

— Я был настолько очевиден? — Ответная улыбка Ховерда была кривой.

— Вообще-то, да, — сказал Сэмил. Он на мгновение замолчал, делая глоток шоколада, а затем глубоко вздохнул. — Может ли случиться так, что твои контакты намекнули тебе на что-то, что указывает на то, что у нас может оказаться не так много совместных завтраков в будущем?

Мощные плечи Ховерда напряглись. Он начал было отвечать, но потом остановился и несколько секунд пристально смотрел на своего старшего брата.

— Да, — сказал он затем. Он поморщился. — Знаешь, у меня всё ещё осталось несколько друзей в Гвардии. Один из них — я бы предпочёл не говорить, кто именно, даже тебе — предупредил меня, что у нас мало времени, Сэмил. Я думаю… я хочу, чтобы ты снова обдумал то, что мы обсуждали в последнюю пятидневку. Пожалуйста.

— Нет. — Тон Сэмила был мягким, почти сожалеющим, но твёрдым.

— Сэмил, ты знаешь… — начал Ховерд, но Сэмил поднял руку и покачал головой.

— Да, Ховерд. Я действительно знаю. И я не буду притворяться, что я не в ужасе — что твоё предложение не заманчиво. Очень заманчиво. Но я не могу. Что бы ещё ни случилось, кем бы я ни был, я всё ещё викарий Матери-Церкви. И я всё ещё священник.

— Сэмил, даже в Книге Шуляра ясно сказано, что когда ситуация действительно безнадёжна, нет греха в…

— Я сказал, что это было заманчиво, — перебил Сэмил, чей тон стал немного суровее. — Но ты же знаешь, что отрывки из Шуляра, о которых ты говоришь, гораздо больше связаны с болезнями, чем с вопросами веры.

— Вот ты зануда! — Голос Ховерда стал твёрже, в нём послышались раздражение и беспокойство. — Чёрт возьми, Сэмил! Ты знаешь, что Клинтан собирается сделать с тобой — особенно с тобой, из всех людей! — если он доберётся до тебя!

— Бывают моменты, когда это уже не имеет значения, — ответил Сэмил. — Это всего лишь вопрос степени, Ховерд, и он собирается сделать то же самое с людьми, которых мы знали и любили много лет. Братьями, даже если мы с тобой не делим с ними наших родителей. Должен ли я отказаться от них? В первую очередь я тот, кто вовлёк их в Круг. Я был их лидером в течение многих лет. Теперь ты хочешь, чтобы я выбрал лёгкий путь и оставил их пожинать плоды урагана?

— О, ради Лангхорна! — рявкнул Ховерд, сверкнув глазами. — Это случится с ними, что бы ты ни делал, Сэмил! И не притворяйся, что ты сам втянул их во всё это — что они точно не знали, что делали! Ты не единственный взрослый в викариате, чёрт возьми, и не отнимай это у них. Не отнимай у меня! — Ховерд свирепо посмотрел на брата. — Да, все мы последовали твоему примеру. И я почти уверен, что как минимум некоторые другие сделали это по тем же причинам, что и я, включая тот факт, что я люблю тебя. Но мы также сделали это, потому что ты был прав! Потому что мы обязаны Богу, по крайней мере, попыткой отвоевать Его Церковь у таких ублюдков, как Клинтан. Даже у таких ублюдков, как Трайнейр, который никогда не был таким откровенным садистом, как Клинтан! Это был наш выбор, и мы его сделали, и не смей отнимать его у нас сейчас!

— Ховерд, я…

Голос Сэмила охрип, и он замолчал, глядя на снежное утро и быстро моргая. Затем он кашлянул и снова посмотрел на своего брата.

— Мне очень жаль, — смиренно сказал он. — Я не хотел намекать…

— Ой, да заткнись ты. — Слова были резкими, но голос Ховерда был мягким, жёсткие грани смягчались любовью, и он покачал головой. — Я не имел в виду то, как это прозвучало. И я не хуже тебя знаю, что ты не это имел в виду. Но это ничего не меняет. Я думаю, именно это действительно выводит меня из себя. Ты не хуже меня знаешь, что это ничего не изменит. Всё, что ты делаешь, это упрямишься, а это глупо.

— Может быть, так оно и есть, — признался Сэмил. — Ты вполне можешь быть прав. Но я не собираюсь доставлять Клинтану такого особого удовольствия. Я не собираюсь предстать перед Богом и Архангелами с кем-то вроде него, думающим, что я покончил с собой, потому что был так напуган тем, что он намеревался сделать со мной.

— Значит, вместо того, чтобы доставить ему это удовольствие, ты собираешься доставить ему удовольствие от того, что он действительно замучает тебя до смерти?! — Ховерд сильнее покачал головой. — Сэмил, это словарное определение слова «глупый»!

— Возможно. — Улыбка Сэмила была кривой, но в ней была тень настоящего веселья. Затем эта улыбка исчезла, и настала его очередь покачать головой. — Эрайк Диннис нашёл в себе моральное мужество и веру сказать правду, хотя ему дали шанс купить лёгкую смерть ложью, Ховерд. Могу ли я сделать меньше? И могу ли я дать Жасперу Клинтану оружие моего собственного самоубийства? Дать ему возможность крикнуть всему миру, что членам Круга не хватило веры, в конце концов, чтобы столкнуться с Допросом и Наказанием Шуляра за то, во что мы действительно верили? Позволить ему принизить нашу приверженность до уровня его собственных амбиций и жадности? Ты знаешь, что у него никогда не хватило бы смелости столкнуться с чем-то подобным из-за своей веры, из-за того, во что он верит. Должен ли я сказать остальному викариату, остальной Церкви Божьей, остальным детям Божьим, что на самом деле это была всего лишь ещё одна борьба за власть? Ещё одно соревнование по поводу того, кто у кого собирается отобрать власть политическую? Если я это сделаю, что произойдёт со следующим Кругом? Со следующей группой мужчин и женщин, которые могли бы успешно противостоять Жасперу Клинтану? Или его преемнику? Или преемнику его преемника?

Ховерд Уилсинн посмотрел на своего брата, и всего на мгновение, так как он заметил страсть, по-прежнему пылающую в голосе Сэмила, увидел абсолютную, непреклонную приверженность, всё ещё горящую в его глазах, он увидел и кое-что ещё. Воспоминание о другом дне, когда ему было… сколько? Шесть лет? Что-то в этом роде, подумал он, вспоминая день в лодке, вспоминая, как его старший брат — старший брат, которому он всем сердцем хотел подражать — наживлял для него наживку на крючок.

Это было странно. Он не думал о том дне буквально годами, но теперь подумал и вспомнил его прямо таки с абсолютной ясностью. Солнечный свет Таншара согревал его плечи, в то время как он наблюдал за пальцами Сэмила, восхищаясь их ловкостью и желая, чтобы они были его. Бессвязный разговор, который сопровождал их долгую, ленивую рыбалку — с прохладой, исходящей от воды и охлаждающей лодку под их босыми ногами, даже в то время как в лодке становилось неудобно жарко под густым, как мёд, солнечным светом, льющимся сверху, а ветерок, который разносил пыльцу и запах горного шиповника с берега, щекотал их ноздри, как густой золотистый фимиам.

Он вспомнил, что улов был не очень уж и большой. Не в тот день. Конечно, его не хватило на ужин для всех, хотя их мать преданно почистила и зажарила их скудный улов для них двоих — и для неё, родителя, чьи отважные охотники и рыбаки всё-таки сумели её накормить — в то время как их отец старался — изо всех сил старался! — не смеяться.

Но если Ховерд Уилсинн и не поймал в тот день много рыбы, он поймал что-то ещё. Он поймал великий приз, приз размером с думвала, радостный приз размером с левиафана, которому он посвятил всю свою жизнь. Ибо, пока они ловили рыбу, и их вялый разговор плыл, как ещё один ветерок над озером, Сэмил пересказывал истории. Чудесные истории об Архангелах и об их обязанностях. Об ответственности, которой Шуляр наделил семью Уилсинн. О шепчущихся легендах, что они были… могли быть… могли быть потомками самого Шуляра. О цене, которую заплатили их предки, чтобы служить Матери-Церкви, и о торжественном, наполненном радостью бремени долга.

Сэмил не в первый раз рассказывал ему эти истории, но в тот день всё было по-другому. Тогда он этого не понимал. Не до конца. Он с удивлением подумал, что на самом деле, до того самого момента он по-настоящему не осознавал, насколько всё было по-другому. В тот день, когда он увидел блеск в глазах Сэмила и почувствовал его близнеца в своих собственных, он не понимал, куда эти истории приведут их обоих.

Теперь он это понял. И почувствовал, как горько-сладкая улыбка появилась на его губах, когда это осознание наконец коснулось его.

«Глупо, честное слово», — подумал он. Это было единственное подходящее слово. Глупо для двух мальчиков — даже Сэмилу не могло быть больше пятнадцати — думать о таких серьёзных мыслях. Распознать их священническое призвание в благовониях озерной воды и пыльцы, в запахе банки с наживкой, в краске и лаке вёсельной лодки. Чтобы осознать, по прошествии лет, что это был день, когда они по-настоящему посвятили себя задаче, которую Бог поставил перед их семьёй много веков назад. И всё же именно это они и сделали. Теперь он знал, что эта золотая жемчужина дня была истинным началом их решения взяться за дело, посланное им Богом.

А теперь они докатились до вот этого, и радость отдачи себя была тронута ужасным льдом страха. Горьким осознанием того, что они потерпели неудачу. Ужасом судьбы, которую им предстояло постигнуть во имя того самого Архангела, чьими потомками, как решили эти мальчики, они действительно должны были быть. Этот страх изменил всё. Превратил радость в печаль, а надежду — в отчаяние. Не отчаяние за конечную судьбу своих собственных душ, ибо ни один из них, ни на мгновение не усомнился в этом, а за свою неудачу. В Писании говорилось, что всё, чего Бог действительно просил от человека — это сделать всё возможное, на что он способен, и они сделали это, но в конце концов этого оказалось недостаточно, и от этого знания глаза Ховерда наполнились слезами.

И всё-таки, когда он посмотрел в глаза Сэмила этим утром, он увидел, что в них по-прежнему горит всё та же решимость. Та же страсть к делу, которому они отдали себя. И та же любовь к младшему брату, который следовал его примеру в течение стольких утомительных лет, взвалил на свои плечи свою долю бремени их задачи без протеста или колебаний. Бывали времена, когда Ховерд считал Сэмила безнадёжным идеалистом, времена, когда младший брат… изменял их планы, не говоря об этом старшему. И всё-таки он никогда не колебался в своей приверженности и ни на одно мимолетное мгновение не сомневался в постоянстве непоколебимой любви Сэмила к нему.

Слава Богу, их родители уже ушли. Лисбет и детям всё-таки — каким-то образом — удалось исчезнуть. А у самого Ховерда не было ни жены, ни детей. Если не считать горстки дальних родственников, они снова были одни — только они вдвоём, опять дрейфующие в той рыбацкой лодке. Бог дал им столько благодати, несмотря на их неудачу, и — несмотря на их неудачу — они всё ещё были преданы делу. Даже сейчас. Каким бы глупым это, несомненно, ни было, это также было правдой, и Ховерд Уилсинн не изменил бы этой правды, даже если бы с самого первого дня точно знал, куда она их приведёт.

И Сэмил тоже не стал бы этого делать.

В этих глазах по другую сторону стола Ховерд увидел ту же аргументацию, которой он пытался убедить его в течение пятидневки… и теперь он понял, что это был спор, который он не мог выиграть. Были и другие вопросы, которые он мог бы поднять — другие вопросы, которые он поднимал, и не один раз. Например, что, что бы на самом деле ни делал Сэмил, Жаспер Клинтан провозглашал любую историю, любую версию «фактов», которая наилучшим образом служила его собственным целям. Или что, в конце концов, даже кого-то с такой сильной верой и решимостью, как у Сэмила, вполне могли заставить «признаться» в грехах, которых он никогда не совершал, отказаться от того, за что он боролся всю свою жизнь. Или что даже если он позже откажется от своего «признания», Клинтан всё равно будет торжествующе размахивать им, как только Сэмил благополучно умрёт и не сможет оспорить заявление Великого Инквизитора о том, что это доказало победу Инквизиции над силами Шань-вэй.

Или что из всего Круга только Сэмил и Ховерд знали правду о вовлечённости Анжелик. Что если кто-то из них действительно сломается, они могут привести инквизиторов Клинтана к Анжелик, ко всем её собственным контактам… к Лизбет, Жанейт и мальчикам.

«Это слишком, Сэмил, — подумал он, и глаза его загорелись, когда он вспомнил ту лодку. — Слишком. Бог может требовать от нас готовности умереть за нашу веру, но ты всегда настаивал на том, что Он любящий Бог, и ты прав. А любящий Бог не требует — не может требовать — всего остального, что ты готов заплатить. Но я не могу убедить тебя в этом, да? И это настоящая причина, по которой я пригласил тебя на завтрак сегодня утром. — Он почувствовал, как его губы дрогнули в короткой, совершенно неожиданной улыбке, и мысленно покачал головой. — Вечность — долгий срок, — сказал он себе. — Вероятно, достаточно долгий, чтобы ты простил меня… в конце концов».

— Сэмил… — начал он вслух, а затем окостенел, так как в дверь его апартаментов постучала тяжёлая рука, и он понял, что, какой бы долгой ни была вечность, у него просто не осталось времени, чтобы убедить своего брата.

Голова Сэмила резко повернулась на звук этого стучащего кулака. Его лицо напряглось, и он глубоко вдохнул, но, когда он отставил свою чашку с шоколадом в сторону, его рука была твёрдой.

— Боюсь, время вышло, Ховерд, — сказал он удивительно спокойным голосом, не отводя взгляда от арки, ведущей в прихожую апартаментов, когда кулак снова постучал. — Я люблю те…

— И я тоже люблю тебя, Сэмил, — прошептал Ховерд Уилсинн сквозь слёзы, когда меч, который он спрятал под столом, за которым они завтракали, перерезал спинной мозг его старшего брата.

Сила удара выбросила труп Сэмила из кресла. Но это был всего лишь его труп. Сэмил Уилсинн был мёртв ещё до того, как его тело коснулось пола; сильная, хорошо натренированная, любящая рука гвардейца, стоявшая за этим ударом, позаботилась об этом.

— Мне жаль, — сказал Ховерд своему брату, когда удары сменились пронзительным воем одной из волшебных палочек Инквизиции. Ховерду не нужна была последовательность предупреждающих сообщений от двери его апартаментов, которые сообщили ему, что замок был разблокирован, но он потратил ещё одно мгновение, чтобы опуститься на колени рядом с Сэмилом и закрыть ошеломлённые глаза. — Я не могу позволить тебе сделать это, — хрипло сказал он, вспоминая воду озера и солнечный свет, торжественную радость и запах любви самого Бога к миру, который Он создал в пыльце и цветущем горном шиповнике. — Если это убийство, я рискну оспорить это дело с Богом.

Он начертил знак Скипетра на лбу своего брата, затем смахнул слёзы с глаз рукой, испачканной его кровью, встал и шагнул в арку как раз в тот момент, когда первый гвардеец в доспехах бросился сквозь неё.

— Ховерд Уилсинн, я арестовываю вас в… — голос, который он слишком хорошо знал, проревел из-за спины атакующего гвардейца, но оборвался, когда первый смертельный удар Ховерда пришёлся точно над защитным нагрудником первого человека, и из перерезанного горла фонтаном хлынула кровь.

— О, да пошёл ты, Карнейкис! — почти беспечно огрызнулся Ховерд в сторону вялящегося на пол тела. — Ты всегда был придурком!

Второй гвардеец внезапно попятился, пытаясь остановиться, поскольку обнаружил, что столкнулся не с испуганным, охваченным паникой, безоружным викарием, а с тренированным бойцом с оружием в руке. К сожалению, у него не было времени приспособиться к неожиданной ситуации.

— И Клинтан пошёл тоже! — сказал Ховерд, когда кончик его меча прошёл мимо отчаянно выставленного предплечья гвардейца и попал мужчине прямо в правый глаз.

Роскошный вестибюль внезапно наполнился вонью крови и опорожненных кишок. Послышались испуганные голоса, и Ховерд бросилась вперёд. В отряде Карнейкиса было по меньшей мере две дюжины гвардейцев, но в вестибюль одновременно могли протиснуться не более четырёх человек. Ховерд учитывал это, когда строил свои планы на этот день, и он оскалил зубы, бросаясь на своих врагов. Третий гвардеец упал прежде, чем остальные, наконец, вытащили своё оружие. Сталь зазвенела о сталь, и ещё один гвардеец отшатнулся назад. Этот был всего лишь ранен, но не мёртв — или, по крайней мере, ещё не умер; но, наблюдая, как кровь хлещет из глубокой раны на его бедре, Ховерд подумал, что это может измениться — и двое его товарищей разделились, чтобы напасть на викария с обеих сторон.

Ховерд отступил, разрывая дистанцию, и наклонился, чтобы выхватить кинжал из-за пояса первого убитого им гвардейца. Он добрался до арки, где никто не мог обойти его с фланга, и остановился с мечом в одной руке, кинжалом в другой и смертельной, убийственной улыбкой на губах.

— Давайте, ребята! — пригласил он.

Оба гвардейца атаковали одновременно. Кинжал в левой руке Ховерда парировал первый выпад, отведя его в сторону, и его собственный меч снова сверкнул. Нагрудник другого его противника не защитил от удара меча, который попал в цель на ширину ладони выше него, и Ховерд повернулся к товарищу внезапного трупа. Молниеносный шквал финтов и выпадов, и ещё один гвардеец был повержен наземь.

Ховерд отшатнулся на полшага, почувствовав внезапную пульсацию крови.

«А вот броня бы не помешала», — подумал отстранённый уголок его мозга, когда его левый локоть прижался к глубокой ране, которую меч пятого гвардейца оставил на его рёбрах перед смертью.

Раненый викарий потряс головой, моргая, чтобы прояснить глаза, и увидел ещё одного гвардейца, приближающегося к нему. Этот носил знаки отличия капитана, и Ховерд едва сумел парировать первый стремительный выпад.

— Сдавайся! — крикнул капитан Фендис, в свою очередь парируя встречный выпад викария.

— Пошёл в задницу! — тяжело выдохнул Ховерд в ответ, и сталь заскрежетала о сталь, когда нагрудник капитана отразил мощный удар кинжала в левой руке викария.

Двое мужчин столкнулись в вихре острого металла. Мечи зазвенели — не как колокола, а как безумный звон наковальни самой Шань-вэй — а Ховерд был выше и сильнее Фендиса, и в придачу более опытен. Но он также был старее, уже ранен… и без доспехов.

Никто из гвардейцев Карнейкиса никогда не видел такого боя. Кто бы мог подумать, что они могут увидеть, как один из викариев Матери-Церкви и член её собственной Храмовой Гвардии схлестнутся в смертельной схватке на мечах здесь, на священной земле самого Храма. Оранжевая сутана Ховерда стала более глубокого, тёмного цвета, поскольку кровь толчками лилась из его раны, но не было никакой слабости в его руке с мечом или в холодном, сфокусированном свете в его глазах. Он отбросил Фендиса назад — на шаг, потом ещё на один. И ещё. Капитан отступил, затем остановился и контратаковал, и в брутальной жестокости этого обмена было что-то прекрасное. Что-то свирепое, хищное. Что-то… чистое.

Майор Карнейкис что-то кричал, но никто не мог разобрать его слов из-за звона мечей. И никто на самом деле даже не слушал. Было не до этого. Они все смотрели. Смотрели, как истекающий кровью викарий отвергает искажение силы Инквизиции. Смотрели, как один раненый человек — человек, который знал, что он обречён, что коррумпированный враг, которого он презирал всем сердцем, собирался сокрушить каждый голос оппозиции в принадлежащей Богу Церкви — бросает вызов десятку вооружённых и одетых в доспехи врагов… и улыбается, когда он это делает.

Они значили, что они никогда не забудут этого. Так же как они знали, что им никогда не позволят рассказать об этом другим… и что они всё равно расскажут об этом, пусть и шёпотом, таким тихим, что даже Жаспер Клинтан никогда их не услышит. Кем бы ни был Ховерд Уилсинн, он был одним из них, командовал некоторыми из тех — подобных самому Канстанцо Фендису — кто сейчас ворвался в его апартаменты, и, наблюдал сейчас за его безнадёжной битвой, его отказом сдаться, и они знали, что, чтобы там не было в приказе Инквизиции на его арест, он был достоин их почтительного поклона.

Что он всё ещё достоин его.

А затем, внезапно, Ховерд приподнялся на цыпочки, выгнув спину, так меч капитана Фендиса вонзился ему в грудь. Он настиг викария, когда тот приближался, и вес и инерция его собственного тела в сочетании с силой самого удара полностью пронзили его насквозь.

Он поперхнулся и выронил кинжал, схватившись за гарду меча Фендиса, когда упал на колени. Гвардеец почти автоматически отпустил рукоять, и Уилсинн наклонился вперёд, согнувшись в агонии от смертельной раны. Но затем упавшему викарию удалось выпрямиться. Каким-то образом он нашёл в себе силы снова поднять голову. Кровь пузырилась на его губах, но его глаза нашли взгляд Фендиса, и в них что-то промелькнуло. Что-то вроде… благодарности.

Затем глаза Ховерда Уилсинна закрылись навсегда, и он повалился вперёд на убивший его меч.

.XVII.

Склады «Брюстейр и Сыновья» и Храм, Город Зион, и Северный Большак, Храмовые Земли

Организация путешествия обещала быть… уникальной.

Человек, который в настоящее время был Абреймом Жевонсом (и он начинал думать, что ему действительно нужна программная распечатка списочного состава всей команды, чтобы помочь ему сохранить свою индивидуальность на постоянной, ежеминутной основе), задавался вопросом, как именно Анжелик намеревалась вытащить пару десятков человек, каждый из который спасался от Инквизиция, из того, что являлось столицей Церкви Господа Ожидающего, посреди зимы, сделав так, чтобы ни одного из них не заметили, не остановили и не арестовали. Однако, как он обнаружил на самом деле, она вовсе не собиралась перевозить «пару дюжин человек»; она намеревалась переместить в два раза больше.

На самом деле, даже немного больше. Фактически, точное общее число составляло пятьдесят семь.

Он вытаращил на неё глаза, когда она впервые сообщила ему об этом незначительном моменте. Тем не менее, быстро стало очевидно, что он (в очередной раз) недооценил масштабы её операций, и на этот раз, решил он, у него было ещё меньше оправданий. С того момента, как он впервые прибыл в Зион, было ясно, что Анжелик планировала сама покинуть город, а не просто вывезти контрабандой семьи нескольких высокопоставленных церковников. В таком случае для него должно было быть столь же очевидно, что в её планы также входил побег любых членов её собственной организации, которые могли быть разоблачены (или к которым её собственное исчезновение могло привести Инквизицию). Он предположил, что одной из причин, по которой это не пришло ему в голову, был сам масштаб этого дела. Должно быть, требовалась огромная доза того, что когда-то называлось наглостью, чтобы даже подумать об эвакуации (особенно одним усилием) в масштабах, которые имела в виду Анжелик.

— Ты, должно быть, шутишь, — тихо сказал он сейчас, стоя рядом с ней в гулкой, ледяной пустоте склада.

Анжелик отказалась от дорогой, прекрасно сшитой, изысканной и модной одежды, которую носила столько лет. Она также отказалась от своих длинных, тщательно уложенных волос, элегантной косметики, украшений, безупречно ухоженных рук. Невысокая женщина, стоявшая рядом с Жевонсом, от чьего дыхания на холоде склада шёл лёгкий пар, была одета в стёганые брюки, практичные ботинки из замши и толстый, но практичный и прискорбно тусклый шерстяной свитер. Правда, она была стройной, но всё же излучала некую компактную солидность, к сожалению, не вязавшуюся с модно-томной, слегка трепещущей, какой-то неземной Анжелик. В данный момент на ней также было расстёгнутое пальто, которое удивительно походило на один из зимних вахтенных бушлатов Имперского Черисийского Флота. Эта штука должна была весить столько же, сколько кираса Мерлина Атравеса, но она, несомненно, была непроницаема для чего-то столь незначительного, как мороз и метель.

— Шучу? — Анжелик посмотрела на него снизу вверх и одной рукой пригладила свои, теперь коротко остриженные волосы. — Почему ты так думаешь, Абрейм?

— Ты хочешь сказать, что вам действительно удалось организовать всё это, — «Жевонс» обвёл руками склад, — прямо под носом у Клинтана?

— Нет, не совсем.

Анжелик сама оглядела склад. Как и многие подобные здания в Зионе, это прочное сооружение было забито до самых стропил в начале зимы. В случае этого склада, в основном сыпучими продуктами питания, хотя по крайней мере четверть его площади была отдана под упакованный в мешки уголь из Ледникового Сердца, в то время как более половины складского двора снаружи было покрыто огромными кучами блестящей чёрной руды из глубоких шахт Гор Света. В конце сезона более двух третей содержимого склада должно будет быть распределено (несомненно, с кругленькой прибылью), а его персонал соответственно сокращён.

— На самом деле, — продолжила она, возвращая своё внимание к гостю, — я сделала большинство этих приготовлений задолго до того, как Клинтан был утвержден в качестве Великого Инквизитора. — Она поморщилась, её выразительные глаза, при упоминании этого имени, стали мрачными и гораздо более холодными, чем интерьер склада. — Я всегда верила в заблаговременное планирование, Абрейм. Даже в те дни, когда я была достаточно глупа, чтобы поверить, что даже викарий не может быть настолько коррумпированным — настолько глупым — чтобы назвать кого-то вроде Клинтана Инквизитором. А сейчас…

Она быстро и сердито пожала плечами, и Жевонс кивнул. После её собственного исчезновения, информационная сеть Анжелик стала в значительной степени неработоспособной, но она едва ли была им нужна, чтобы подтвердить, что её худшие оценки намерений Клинтана были ужасающе точными. Ни один из членов Круга Сэмила Уилсинна в Храме или здесь, в Зионе, не смог сбежать. У горстки епископов и архиепископов более низкого ранга, которым удалось выбраться из города до наступления зимы, всё ещё оставался какой-то слабый шанс избежать Инквизиторов, но никто другой — кроме членов семей, до которых Анжелик добралась вовремя — не справился с этим.

Потребовалось три дня, чтобы подтвердить смерть Сэмила и Ховерда Уилсиннов, и Анжелик удалилась в крошечную каморку здесь, на складе, который заменил её роскошный особняк. Она очень тихо закрыла за собой дверь, и только тонкий слух ПИКА мог уловить тихие, сдавленные, сдержанные, бесконечно горькие, сокрушительные рыдания, которые были её спутниками в этой тёмной маленькой комнате. Когда она вернулась через час, её глаза, возможно, и были чуть припухшими, но если они и были такими, это был единственный признак её бездонного горя.

И Уилсинны были не единственными, кого ей приходилось оплакивать. Они были единственными членами Круга, которые действительно знали о деятельности Анжелик, но многие другие знали «мадам Анжелик», и многие из этих людей с годами стали близкими личными друзьями. Очень немногие из них были настроены против профессии Анжелик, и большинство из них, постепенно, узнали о её благотворительной деятельности и, особенно, о её взносах в зимние столовые и приюты. Если Сэмил и Ховерд были потеряны для неё навсегда, по крайней мере, они уже были мертвы; другие её друзья, которым повезло меньше, были во власти Клинтана, и у неё не было никаких иллюзий относительно того, что происходило с ними в этот самый момент.

И здесь, на этом складе, собрались вместе шесть семей, и все они были вынуждены жить с одним и тем же знанием.

«По крайней мере, они больше не будут «собираться здесь», — подумал Жевонс. — Слава Богу. Этот город был достаточно плох с того момента, как я сюда попал. Теперь всё стало в десять раз хуже».

Известие об аресте Круга ударило по Зиону, как молот. Как и сама Анжелик, большинство членов Круга принимали активное участие в городской благотворительной деятельности. Многие из них были Бе́дардистами или Паскуалитами, связанными с церковными приютами, которые поддерживали их ордена. Неполноценными, недофинансируемыми, недостаточно укомплектованными и в значительной степени игнорируемыми их матерью, какими бы ни были эти приюты, они всё равно были разницей — в буквальном смысле — между жизнью и смертью для многих городских бедняков, и высокопоставленные церковники, которые соизволили их поддержать — которые, в некоторых случаях, фактически служили в них на регулярной основе — были глубоко любимы теми же самыми бедными гражданами Зиона. Другие работали с теми церквями, которые серьёзно относились к своему обязательству заботиться о своих менее удачливых братьях и сёстрах, и их тоже знали и любили нуждающиеся в Зионе.

Помимо горожан, которым эти викарии и архиепископы помогали напрямую, искренность их веры и сострадания были очевидны для младшего духовенства и мирян, которые работали с ними. Новость о том, что они были арестованы за измену и ересь, что они должны были быть осуждены — фактически уже были осуждены — как «тайные еретики», связанные с «черисийскими отступниками» (не говоря уже о всевозможных невыразимых личных извращениях), ошеломила всех этих людей. На первый взгляд это казалось невозможной, очевидной ошибкой. Однако слухи об аресте оказались правдой, и «признания» уже начали всплывать на поверхность после того, как Инквизиторы «воззвали к разуму» своих заключенных.

Зион был в очень тихом, очень скрытном смятении. Никто не осмеливался сказать об этом вслух, но много людей подозревали, что произошло на самом деле. Людей, которые видели в уничтожении Круга безжалостный, хладнокровно спланированный и выполненный манёвр, чтобы заставить замолчать всё, что могло быть истолковано как инакомыслие. Это было искоренение терпимости. Официальное подтверждение фанатичной преданности не только Матери-Церкви, но и викариату и — особенно — «Группе Четырёх».

Жаспер Клинтан сжал железный кулак вокруг Храма и самого сердца Церкви Господа Ожидающего, и город Зион затаил дыхание, дрожа и ожидая узнать цену его триумфа.

«Пройдёт совсем немного времени, прежде чем начнутся доносы, — с грустью сказал себе Жевонс. — У инквизиции всегда были свои агенты и свои шпионские сети по всему Сэйфхолду. Здесь, в Зионе и Храме, больше, чем где-либо ещё, и по-чертовски веским причинам. Но теперь люди начнут искать кого-то — кого угодно — к кому они могли бы обратиться, чтобы доказать свою собственную ортодоксальность, свою собственную лояльность и надёжность. Людей, которых они могут бросить на съедение кракенам, чтобы защитить себя и свои семьи».

— Я должна признать, — продолжила Анжелик с мрачным, горьким удовлетворением, — что, хотя я начала планировать это задолго до прихода к власти Клинтана, мне очень приятно использовать эту свинью, чтобы вытащить всех этих людей из Зиона.

Жевонс снова кивнул, хотя, если она должна была признать это, то и он должен был признать, что явная дерзость её плана заставила его более чем понервничать. Но эта дерзкая наглость, вероятно, была именно тем, что должно было заставить всё сработать, напомнил он себе.

Он уже понял, что Анжелик Фонда была проницательной деловой женщиной, а также искусной конспираторшей. Однако он не совсем понимал, насколько богатой она стала. Он полагал, что его не должно удивлять, что кто-то, кто так долго скрывал свою деятельность от Инквизиции, был столь же успешен в сокрытии своих различных деловых предприятий от городских и Церковных сборщиков налогов. Хотя, честно говоря, он был почти уверен, что она реально заплатила все налоги и лицензионные сборы за ведение бизнеса — и, вероятно, также несколько достаточно щедрых взяток на стороне. Она просто заплатила им не от своего имени. На самом деле, теперь, когда он знал, что искать, ему удалось идентифицировать не менее девяти полностью фальшивых деловых предприятий, которые она создала и поддерживала — в одном случае почти двадцать шесть лет — и он был уверен, что до сих пор нашёл не все из них. Она была связана с деловым сообществом Зиона, включая его не совсем легальные аспекты, задолго до рождения Кайлеба Армака, и почти все её различные предприятия приносили прибыль. Уровень прибыли варьировался от случая к случаю — от уровня «чуть выше безубыточности» до уровня «лицензии на чеканку денег», на самом деле — но совокупная сумма и разнообразие её активов были поразительными.

Включая этот склад и «Брюстейр и Сыновья», совершенно законный — и очень прибыльный — складской и грузовой бизнес, которому он официально принадлежал. Конечно, как и многие подобные предприятия, особенно здесь, в Зионе, «Брюстейр и Сыновья» внесли свой вклад в «серую экономику». В случае Брюстейр — довольно большой. «Грузоперевозкам Брюстейра», транспортному подразделению «Брюстейр и Сыновья», было пятьдесят семь лет, и в них работало более чем две сотни сотрудников, когда Анжелик приобрела их (через анонимных и фиктивных посредников) у последнего из первоначальных «и Сыновей», и они сильно разрослись под её руководством. Такая крупная и прибыльная транспортная компания (а в прошлом году она показала чистую прибыль в размере почти восьмидесяти тысяч марок, что было ошеломляющей прибылью для материковой складской фирмы) не просуществовала бы так долго в Зионе, не достигнув соответствующих договорённостей с членами викариата и церковной иерархии в целом. И было удивительно, например, как мало ввозных пошлин было уплачено за фрахт, предназначенный, скажем, для викария Жаспера Клинтана.

Кое-что из этого было всегда, но за последний примерно век ситуация неуклонно становилась всё хуже. К настоящему времени, никто бы даже не стал настаивать на хороших поддельных документах. Таможенные агенты и сборщики налогов знали, что лучше не присматриваться к чему-либо, предназначенному для высокопоставленных чинов Церкви, а Лангхорн лишь изредка — очень-очень изредка — помогает агенту или сборщику налогов, достаточно наивному (или достаточно глупому), чтобы совершить ошибку, заметив то, что он не должен был замечать!

Конечно, их было не так уж много. По словам Анжелик, когда он выразил ей эту озабоченность, последний подтвержденный факт обнаружения честного таможенного агента в Зионе был чуть более тридцати семи лет назад. Дело было не в том, что нынешнее поколение чиновников было неэффективным или неспособным; просто они очень ясно понимали, что значительная часть (текущая оценка Жевонса достигала двадцати пяти процентов, и даже эта цифра была занижена) городской торговли — особенно дорогими предметами роскоши — на самом деле осуществлялась викариями, архиепископами или епископами или для них, притом что они фактически были освобождены от уплаты налогов. И поскольку никто так и не удосужился сделать это освобождение от налогов законным, даже самые преданные таможенные агенты признавали, что они потворствуют незаконной торговле.

«И как только ты понимаешь, что делаешь это, ты должен начать задаваться вопросом, почему бы тебе не создать собственную маленькую заначку на чёрный день», — жёстко подумал он, сравнивая местную ситуацию и безудержную коррупцию, которой она способствовала, со всем, что могли хотя бы терпеть в Империи Черис.

Не то чтобы он собирался жаловаться. И особенно если учесть, что Анжелик Фонда обладала как талантами, позволяющими заставить эту коррупцию так хорошо работать на неё… так и стальными нервами, чтобы завербовать не кого-то, а судебного пристава самого Жаспера Клинтана в качестве негласного партнера в «Брюстейр и Сыновья».

Наглая дерзость этого внушала благоговейный трепет «сейджину Жевонсу». Какой налоговый агент, какой таможенный инспектор в здравом уме стал бы вмешиваться в незаконную торговлю контрабандой Жаспера Клинтана даже в лучшие времена? Сама идея этого была нелепой! И в этот момент, когда Клинтан устанавливал своё собственное царство террора по всему городу, никто не собирался использовать ни малейшего шанса привлечь к себе внимание раздражённого Великого Инквизитора. Что делало его связь с Брюстейром лучшей и наиболее эффективной защитой Анжелик от его собственных мстительных поисков людей, которых она защищала.

«Изысканная ирония её решения была прекрасна, несмотря на фактор напряжённости», — с восхищением подумал он.

— Мы будем готовы к отъезду утром, — сказала Анжелик. — Что твои «сейджинские способности» говорят тебе о погоде, Абрейм?

— Есть признаки того, что до конца месяца будет ясно и холодно, — ответил он. — В середине следующей пятидневки у нас будет ещё день или около того со снегопадом, но ничего похожего на метели, которые мы видели. Вероятно, примерно не больше чем от десяти дюймов до фута, там, где вы будете путешествовать.

Она бросила на него задумчивый взгляд, на который он ответил самой вежливой улыбкой. Он больше не сомневался, что очень скоро после того, как Анжелик Фонда доставит своих подопечных в Старую Черис, она обнаружит себя допущенной к другому кругу. А пока ему нравилось наблюдать, как острый, как бритва, мозг за этим задумчивым выражением лица пытается понять, как ему удается делать такие невероятно точные прогнозы погоды.

Среди всего прочего.

— Я рада это слышать, — сказала она через мгновение. Затем она снова оглядела похожий на пещеру склад и покачала головой. — Я действительно буду скучать по этому месту, — вздохнула она.

— Могу я спросить, какие меры вы приняли для своих предприятий здесь, в Зионе, после того, как вы, э-э, уедете? — спросил он, и она пожала плечами.

— На самом деле у меня было искушение оставить их все в рабочем состоянии, — призналась она. — Я так долго собирала их вместе, что отказ от них почти подобен ампутации. Я не ожидала, что буду так относиться к этому, но должна признаться, что отношусь. И как только я наконец призналась в этом самой себе, я также обнаружила, что пытаюсь убедить себя в том, что поддержка их на расстоянии обеспечит мне ценную оперативную базу здесь, в Зионе. Такая, которая может пригодиться для… причинения вреда Клинтану и его дружкам в один прекрасный день.

Она покачала головой, сжав челюсти, и он увидел, как в глубине её глаз вспыхнула холодная ненависть, когда она смотрела на то, что могла видеть только она.

— Но?… — подсказал он через мгновение, когда она сделала паузу.

— Что? — Она встряхнулась, моргнула и снова посмотрела на него. — Ой. Извините. Я просто… задумалась.

— Я понимаю это. Но из того, что вы сказали, звучит так, как будто вы решили не пытаться поддерживать их в рабочем состоянии?

— Да. — Она пожала плечами. — Если исходить из того, как я устроила сегодня дела, то все мои деловые интересы в Зионе будут либо тихо ликвидированы, либо переданы в собственность людей, которые всё это время управляли ими для меня. Я давным-давно решила, что было бы лучше тихо собраться и замести следы, чем допустить, чтобы примерно дюжина предприятий внезапно и таинственно обанкротились примерно в то же время, когда Анжелик Фонда растворилась в воздухе. Кроме того, большинство людей, которые работали на меня — даже если большинство из них никогда не осознавали, что работают на меня, если вы понимаете, что я имею в виду — хорошо выполняли свою работу. — Она снова пожала плечами. — Я думаю об этом как о своего рода пенсионном соглашении.

— Я могу это понять. — Он кивнул. — С другой стороны, я подозреваю, что вознаграждение их за преданность и усердную работу — не единственное, что у вас на уме.

— Это не так. — Она подняла на него глаза. — Если в чём-то под небесами и можно быть уверенным, Абрейм, так это в том, что Клинтан собирается усилить свою власть во всех материковых государствах. Вероятно, он не сможет «прижать» Сиддармарк так плотно, как ему хотелось бы; во всяком случае, до тех пор, пока он не проделает гораздо больше подготовительной работы в Республике. Но вот другие королевства, империи — ими он собирается править железным кулаком во имя Матери-Церкви. И если он собирается делать это где-то, то как вы знаете, здесь, в Зионе, его контроль будет более жёстким и даже более строгим, чем где-либо ещё. Так что, какой бы заманчивой ни была идея зацепиться здесь на какую-нибудь точку опоры, я никак не смогу оправдать то, что подвергну всех этих людей потенциальному наказанию как «агентов Шань-вэй». Я была очень осторожна, чтобы избежать прослеживаемых связей между любой из моих операций здесь, в Зионе, и Кругом. Я не собираюсь подвергать опасности людей, которые так долго работали на меня, вовлекая их в активные операции против Храма сейчас, когда Клинтан так явно жаждет крови.

— Я понимаю. Конечно, — он тонко улыбнулся ей, — это скорее подразумевает, что вы намерены продолжать эти «активные операции против Храма», как только сами благополучно покинете Зион, не так ли?

— О, я думаю, ты можешь на это положиться, Абрейм, — сказала она очень тихо, и никто бы никогда не принял сверкание её белых зубов за улыбку. — Ты знаешь, я очень богатая женщина, — продолжила она. — Даже после того, как я отказалась от всех своих дел здесь, в Зионе, я всё равно буду чувствовать себя вполне обеспеченной. Ты был бы поражён — ну, может быть, и нет, но большинство людей были бы точно поражены — суммами, которые у меня накоплены на счетах в Теллесберге или в Доме Квентин в Сиддармарке. Из того, что вы с Адорой сказали, я также думаю, что, вероятно, могу рассчитывать на то, что император Кайлеб и императрица Шарлиен сохранят крышу над моей головой. В этом случае все эти деньги — и все мои материковые контакты — будут доступны, чтобы помочь мне сделать всё возможное, чтобы превратить жизнь Жаспера Клинтана в сущий ад… и, — её тёмные глаза вспыхнули голодным огнём, — сделать настолько короткой, насколько это возможно для человека.

— Это последний из них, Робейр? — спросил граф Корис, наблюдая, как Робейр Сибланкет заканчивает закрывать и привязывать последний сундук.

— Последний, милорд. — Сибланкет положил одну руку на сундук, когда повернулся, чтобы встретиться взглядом со своим работодателем, и, хотя его тон был таким же деловым, как всегда, потребовался бы кто-то гораздо более глупый и менее наблюдательный, чем Филип Азгуд, чтобы не заметить облегчения в глазах его камердинера.

— В таком случае, давай отправим их на «Шершня». — Корис улыбнулся без особого веселья, но с облегчением, которое было даже большим, чем у Сибланкета. — Отец Халис ожидает нас, и я бы предпочёл не разочаровывать его опозданием.

— Не волнуйтесь, милорд, — воодушевлённо согласился Сибланкет. — Я доставлю их на борт в течение часа.

— Хорошо, Робейр. Хорошо.

Корис похлопал своего камердинера по плечу, затем повернулся и, подойдя к окну, посмотрел на город Зион.

«Боже, я не могу дождаться обратного путешествия через озеро! — Он покачал головой. — По дороге сюда я думал, что хуже быть не может. Как мало я знал…»

Его собственные встречи с Замсином Трайнейром и Жаспером Клинтаном были достаточно плохими. Он пришёл к выводу, что на самом деле недооценил цинизм Клинтана и его… безжалостность. Честно говоря, он бы не поверил, что Клинтан может быть ещё более безжалостным и расчётливым, чем он предполагал вначале, но он узнал его получше. И даже если бы ему каким-то образом удалось уцепиться за какой-то крошечный фрагмент иллюзии в этом отношении, жестокая чистка Клинтаном любой оппозиции внутри викариата разубедила бы его в этом.

Корис сложил руки за спиной, крепко сжав их вместе. На самом деле он никогда не встречался с Сэмилом или Ховердом Уилсиннами, но он встречался с викарием Чиянь Хисином из Харчинг Хисин, и невозможно было представить кого-то менее похожего на ненасытного еретика, который домогался маленьких девочек. И всё же, это были преступления, в которых обвинялся Хисин… и в которых, по словам «потрясённых и ошеломлённых» Инквизиторов, он уже признался.

У Кориса не было никаких сомнений в том, что истинное преступление Хисина — как и истинное преступление всех остальных, кто был арестован, или убит при сопротивлении аресту, или просто умер при загадочных обстоятельствах за последние три пятидневки — состояло в том, чтобы противостоять, или угрожать противостоять, или даже просто отдалённо казаться оппозицией для «Группы Четырёх». Похоже, действительно имелись как минимум какие-то подлинные доказательства… нелегальной деятельности со стороны Хисина. Корис был вынужден признать это. Но даже при том, что он не смог создать ничего похожего на разведывательную сеть, которую он мог бы создать в другом месте, при более благоприятных обстоятельствах, ему удалось раскинуть по крайней мере несколько щупалец через Храм и город. И все эти щупальца согласились — тихо, осторожно, шёпотом, чтобы избежать чьего-либо внимания, — что любая «нелегальной деятельность» со стороны Хисина и остальных викариев и прелатов, которых называли «Черисийский Круг», была направлена против «Группы Четырёх» и безудержных злоупотреблений внутри духовенства, а не на то, чтобы каким-то образом предать Храм и Бога в руки отступников.

«Конечно, именно это они и делали, — холодно подумал граф. — Дураки. О, дураки! Как они могли? — Он покачал головой. — Будь справедлив к ним, Филип. До того, как вся эта история с Черис взорвалась у всех на глазах, выступать против Клинтана было только безумно рискованно, но не автоматически самоубийственно. Они не просто решили начать делать это позавчера… И Клинтан не облизывался в ожидании этого момента, потому что он искренне думает, что у них были какие-то непосредственные планы устроить какой-то переворот внутри викариата. Это всего лишь случай, когда он убил двух виверн одним камнем… и чертовски наслаждается этим, когда он это делает».

Он на мгновение закрыл глаза, прислонившись лбом к ледяному оконному стеклу в короткой, безмолвной молитве за мужчин, которые, несомненно, в этот самый момент подвергались бесчеловечным пыткам в руках Инквизиции. Мужчин, которым предстояло столкнуться с такой же ужасной смертью, с которой уже столкнулся Эрайк Диннис… если только Клинтан не придумает что-нибудь ещё хуже.

И мужчин, чьи семьи были арестованы вместе с ними.

«Ты должен вернуться в Талкиру, — сказал он себе решительно, почти отчаянно. — Ты должен вернуться к Айрис и Дейвину. — Он покачал головой, по-прежнему не открывая глаз. — Если Клинтан готов сделать это, готов арестовать каждого десятого даже из викариата и приговорить их к смерти только для того, чтобы обеспечить своё собственное положение, тогда, чёрт возьми, он избавится от Дейвина, не моргнув глазом».

Корис покачал головой. Единственным членом «Группы Четырёх», человеком, которому, казалось, было по-настоящему наплевать на благополучие Дейвина, был Робейр Дачарн. Он встречался с Казначеем всего дважды, хотя не должен был ни одного. Эти встречи — официально для обсуждения финансовых потребностей Дейвина и надлежащего размера церковной субсидии для поддержки его двора в изгнании — были организованы Дачарном, и для Кориса было очевидно, что викарий сам специально организовал их, чтобы он и Корис могли встретиться лицом к лицу.

Граф оценил это, хотя и старался этого не показывать. Он был почти уверен — но, к сожалению, только почти — что беспокойство Дачарна о Дейвине было искренним. Во всяком случае, это соответствовало его собственным, более ранним оценкам взглядов Дачарна, и печаль, скрывавшаяся в глазах викария, выглядела достаточно искренней. Однако не было никакого способа удостовериться в этом, и всегда оставалась вероятность, что Дачарн просто проверял пригодность Кориса в качестве инструмента «Группы Четырёх» таким довольно тонким способом, чем мог прийти в голову Клинтану. Хождение по канату между тем, чтобы сделать всё возможное для будущих интересов Дейвина, и поддержанием своей собственной персоны, как должным образом коррумпированного приспешника, было не самым лёгким делом, которое Корис когда-либо делал, хотя ему и помогало, что он на протяжении всей своей жизни был шпионом.

Но каким бы реальным (или притворным) ни было беспокойство Дачарна, не было никаких сомнений в том, какой точки зрения придерживались остальные члены «Группы Четырёх». Нынешняя способность Кориса следить за новостями из Корисанда была ограничена, особенно на таком большом расстоянии, но все его источники здесь, в Храме, какими бы фрагментарными они ни были, указывали на то, что дела касающиеся интересов Храма идут там не очень хорошо. Тон его недавних бесед с Трайнейром также наводил на те же мысли. Хотя канцлер сделал всё возможное, чтобы преуменьшить любое беспокойство, которое он мог испытывать лично, ситуация в столице, в частности, казалось, склонялась к подлинному примирению с Кайлебом и Шарлиен — или, как минимум, с Церковью Черис. И в тот момент, когда Жаспер Клинтан решит, что корисандийскому пожару нужно ещё одно полено, что ещё одно подлое черисийское убийство может склонить Менчир в другую сторону…

«Я должен вернуться в Талкиру».

«Она действительно справилась с этим, — подумал Абрейм Жевонс. — Боже мой, она действительно справилась с этим!»

Или, по крайней мере, так было до сих пор, напомнил он себе. Всё ещё оставалась вероятность, что что-то пойдёт не так, но наблюдая за караваном массивных саней, запряжённых снежными ящерицами, скользящих по обледенелой столбовой дороге, было очевидно, что его первоначальные опасения по поводу безопасности Анжелик Фонда были немного преждевременными.

Во многих отношениях, время побега Анжелик из Зиона вряд ли могло быть выбрано лучше. В конце зимы, когда дороги и земля промерзли до звона, на самом деле было легче перевозить тяжёлые грузы по суше, по снегу и льду на специально сконструированных санях (при условии наличия тягловых животных, таких как снежные ящерицы), чем перевозить их на колесных повозках осенью или в начале зимы… и гораздо легче, чем это было бы после начала весенней оттепели, примерно через месяц. На самом деле, в некотором смысле, это было даже легче, чем летом. И было чертовски хорошо, что это тоже было правдой. Несмотря на существование множества складов, зернохранилищ и точек снабжения в Зионе, к этому моменту зимы город всегда остро нуждался в пополнении запасов. Регулярные грузовые перевозки всегда направлялись в Зион и Храм, за исключением периода около месяца каждый год, когда погода полностью изолировала город. Сейчас же, когда мороз установился достаточно сильный и крепким, темп доставки неуклонно увеличивался в течение нескольких пятидневок, несмотря на зимние штормы, которые недавно пронеслись по северным Храмовым Землям.

И точно так же, как усилилось движение в город, усилилось и движение из города, включая большую колонну «Грузоперевозок Брюстейра». Она везла довольно много товаров широкого потребления, в том числе несколько сотен бутылок отличного коньяка и виски. Лично Жевонс считал, что чизхольмский виски превосходит всё, что производилось в Зионе, но нельзя было отрицать престиж винокурен Зиона и Храма. Независимо от того, были ли они на самом деле лучшими из доступных или нет (чем, по его скромному мнению, они определённо не являлись), они стоили непомерных денег исключительно благодаря своим этикеткам.

В дополнение к спиртному, однако, там были также ящики с книгами из типографий Зиона, предметы религиозного искусства на сумму около четверти миллиона марок и партия изысканных украшений, которые, вероятно, были по меньшей мере столь же ценны. Большая часть других грузов состояла из относительно небольших по весу (хотя часто довольно громоздких) предметов — таких как впечатляющий ассортимент гобеленов, прекрасных ковров и предметов роскоши, производимых из овец и горных ящериц из церковных стад — но многие из них были дорогостоящими товарами, и их безопасность, в любом случае, была проблемой и вызывала серьёзное беспокойство. Что объясняло, почему так много саней в конвое «Грузоперевозок Брюстейра» были построены на основе больших, прочных, обшитых толстыми досками грузовых ящиков. В некоторых случаях они были почти такими же большими, как грузовые контейнеры, которые Нимуэ Албан видела загруженными на борт звездолётов во время своей флотской службы. И, конечно же, они были заперты — и надёжно запечатаны — пристальными таможенными агентами ещё до того, как они покинули Зион. Каждый предмет на борту был тщательно проверен… по крайней мере, согласно документам. И, на самом деле, они были проверены так же тщательно, как и всегда. Это означало, что таможенные агенты изучили декларации, обнаружили, что судебный пристав Жаспера Клинтана указан в качестве одного из грузоотправителей, и быстро опечатали грузовые ящики саней настолько официально, насколько только возможно.

Однако, по-видимому, при их, несомненно, похвальном рвении ускорить отправку имущества викария Жаспера в путь, несколько небольших… несоответствий ускользнули от их пристального внимания. В частности, похоже, они не заметили, что шестеро из наиболее крупных саней были оборудованы, в дополнение к тщательно запертым и запечатанным створкам, через которые были загружены их ценные грузы, также маленькими, странно незаметными лючками на дне. Лацпортами, которые по какой-то неизвестной (но, несомненно, разумной) причине были спроектированы так, чтобы до них мог добраться только тот, кто действительно встал на четвереньки (или, для большинства взрослых, ложился на живот) и прополз под санями, между полозьями.

Люки, через которые более пятидесяти людей спасающихся от Инквизиции и забрались внутрь этих саней.

Это был не самый удобный способ передвижения, из когда-либо изобретённых, но грузовые ящики саней были толстостенными и защищёнными от непогоды. Тайники для перевозки пассажиров, спрятанные внутри них, были достаточно большими, чтобы вместить матрасы и спальные мешки и позволить хоть как-то двигаться, и они были окружены и тщательно скрыты коврами и гобеленами, грудами дорогих одеял, изготовленных в Зионе, и другим дорогостоящим текстилем. На самом деле, людям, спрятанным в этих укромных уголках, было теплее, чем кому-либо другому во всём конвое. И как только они оказывались, как минимум в паре дней пути от Зиона, им разрешили покинуть свои укрытия, после того как сани остановились на ночь, и ненавязчиво — очень ненавязчиво — пообщаться с погонщиками и возчиками. Которые, увы, были привычны к тому, что в таких путешествиях, как это, время от времени появлялись неучтённые в манифесте лица.

Поездка не была короткой. На самом деле сани должны были следовать по южному берегу Пролива Син-у на всём пути от Зиона до берегов моря Ледяного Ветра. По пути они оставляли по крайней мере часть своего груза в различных городах и небольших посёлках, расположенных вдоль Пролива, но настоящая причина выбора этого конкретного маршрута заключалась в том, что он избегал чрезвычайно труднопроходимой местности Гор Света.

Чтобы помочь им в этом, Мать-Церковь, Храмовые Земли и Республика Сиддармарк на протяжении веков сотрудничали в строительстве и обслуживании столбовой дороги, которая проходила параллельно Проходу. Когда морской путь был судоходным, столбовая дорога в буквальном смысле зарастала травой; когда зима закрывала проход Синь-у, столбовая дорога снова вступила в свои права. К настоящему времени Анжелик и её беглецы преодолели почти треть пути до Сиддармарка и галеонов, которые в конечном итоге доставят их в Теллесберг и — как они надеялись — в безопасное место. Если только что-то пойдёт совсем не так как нужно, они должны будут пробыть на борту корабля в течение двух месяцев… и прибыть в Теллесберг через семь или восемь пятидневок после этого.

«Самое позднее к концу июня. Я просто не могу поверить, как легко с виду она всё это обставила».

Жевонс удивлённо покачал головой, направляясь к саням, предназначенным для «госпожи Френцин Талбат», которая, как ни странно, ничуть не походила на изящную, хрупкую, прелестную Анжелик Фонда. Нет, госпожа Талбат была достаточно приятной на вид, но она также явно была опытным, профессиональным, прилично одетым старшим клерком, которого «Брюстейр и Сыновья» назначили сопровождать наиболее ценные вещи этого конвоя.

Он легонько постучал в боковую дверь саней, затем открыл её и поднялся по короткой посадочной ступеньке, когда голос пригласил его сделать это.

— Доброе утро, Абрейм, — сказала госпожа Талбат с улыбкой. — Что я могу сделать для вас сегодня?

— На самом деле, я просто пришёл попрощаться с вами, — ответил он. Она откинулась на спинку стула за маленьким встроенным столом, подняв брови, и он пожал плечами. — Насколько я могу судить, вы вышли сухими из воды, — сказал он. — Мы оба можем ошибаться на этот счёт, но я так не думаю. И теперь, когда я выяснил ваш маршрут эвакуации, я могу сделать так, чтобы некоторые из других друзей Сейджина Мерлина присматривали за вами. — Он внезапно усмехнулся. — В конце концов, Горы Света — это традиционные тренировочные площадки для сейджинов, не так ли?

— Так я слышала, — признала она, затем повернула своё напольное вращающееся кресло в сторону и встала. — Знаешь, я буду скучать по тебе, — сказала она, делая два шага, необходимых, чтобы пересечь свой крошечный мобильный офис и протянуть руку. На этот раз он просто взял её обеими руками, сжимая, но не целуя, и она улыбнулась. — Я увижу тебя снова?

Ему показалось, что в её голосе прозвучали странные нотки. Почти капризные. Или, возможно, задумчивые. Они знали друг друга меньше месяца, но он был уверен, что она так же хорошо, как и он, поняла, что они родственные души.

«Ещё одна из этих способных, дерзких женщин, — подумал он. — Она и Шарлиен поладят друг с другом, душа в душу — я уже это вижу. И я полагаю, что я тоже всё ещё подпадаю под этот ярлык „способной, дерзкой женщины“. По крайней мере, в несколько запутанной манере выражаться».

— О, я думаю, ты можешь на это рассчитывать, — сказал он вслух. — Мне говорили, что я немного похож на вредную привычку или простуду. — Её брови поднялись ещё выше, и он усмехнулся. — Я имею в виду, что от меня почти невозможно избавиться, когда вы со мной познакомились.

— Хорошо. — Она улыбнулась и сжала его руку в ответ. — Я с нетерпением буду ждать этого.

— Я тоже, — заверил он её. — Я тоже.

.XVIII.

Королевский Дворец, Город Транджир, Королевство Таро

Король Горжа III был в дурном настроении.

К сожалению, за последние пару лет это стало обычным явлением. С момента фактически полного уничтожения его флота в битве при Каменном Пике, которая, на самом деле, произошла уже почти ровно два года назад, если бы кто-нибудь взял на себя труд отслеживать этот факт в его календаре.

Гордже не было нужды отмечать что-то в календаре, но он определённо следил за ним. Он был довольно сильно мотивирован в этом отношении.

В данный момент он стоял, глядя из окна своего дворца на северо-запад, вдоль Бухты Тол. Бухта Тол протянулась на семьсот с лишним миль от города Транджир до мыса Тол и мыса Северный, и, дальше, до Залива Таро и континента Восточный Хевен. Это был великолепный участок солёной воды. Местами она могла быть мелковатой, а её мели часто бывали коварны, но в целом она предлагала Транджиру великолепный доступ к морям мира, а широкие причалы и склады города были достаточным доказательством того, как мировая торговля использовала преимущество этого доступа.

«Когда-то давно», — мрачно подумал он.

Он провёл рукой по своему кёрчифу, традиционному яркому, красочному головному убору Королевства Таро, и его плохое настроение усилилось, когда он подумал об отсутствии торговых судов на этой якорной стоянке. О нехватке лихтеров, курсирующих между этими несуществующими торговыми судами и городскими причалами. О странной нехватке грузчиков и стивидоров, которые когда-то занимались погрузкой и разгрузкой грузов, которые больше не наполняли эти обширные склады.

Была причина для этого отсутствия, для этой нехватки. Причина, которая имела отношение к эскадре Имперского Черисийского Флота — не более чем горстке шхун, поддерживаемых единственным подразделением галеонов — которые обосновались в Бухте Тол. У которой хватило наглости по факту устроить собственную якорную стоянку в Плёсе Холм, глубоко внутри защитных мысов залива. А ещё отправить группы моряков и морпехов на берег острова Песочных Часов для разбивки и ухода за садовыми участками, чтобы обеспечить свои экипажи свежими овощами и салатами! Каким-то образом, по какой-то причине, которую Горжа действительно не понимал сам, его особенно бесила конкретно эта часть черисийского нахальства.

Возможно, иногда думал он, потому что знал, что сам навлек это на себя. По крайней мере, в основном; он всё ещё не видел никакого способа, которым он мог бы отказаться от «предложения».

«Не то чтобы ты и старался, — угрюмо подумал он сейчас. — В конце концов, в то время это казалось такой хорошей идеей. Что, вероятно, должно напомнить тебе, что вещи, которые кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой, обычно таковыми и являются. Что и было причиной, по которой Эдминд с самого начала выступал против этого».

Король поморщился, вспомнив дипломатический язык, которым Эдминд Растмин, барон Каменной Крепости, пытался сдержать его собственный восторженный отклик на приманку, которую ему подкинули.

Гримаса Горжи стала ещё сильнее от этого воспоминания.

«Хотел бы я сказать, что во всём виновата Церковь… ну, как минимум, «Группа Четырёх». И я полагаю, что так оно и было. Но будь честен с собой, Горжа. Эдминд был абсолютно прав, пытаясь… умерить твой энтузиазм, так ведь? А ты же не послушал, да? А они нашли совершенно правильный рычаг, на который нужно нажать в твоём случае, не так ли? Тебя чертовски возмущал тот договор — хотя ты не обратил внимания на то, что в нём были и хорошие стороны — и ты решил, что это шанс вернуть себе своё. А почему ты так подумал? Потому что ты был чёртовым идиотом, вот почему!»

Его гримаса на мгновение превратилась во что-то похожее на оскал. Затем он исчез, а он, сложив руки за спиной, повернулся спиной к окну и подошёл к богато украшенному резьбой, не совсем похожему на трон креслу, стоящему во главе отполированного до блеска стола. Когда он уселся, летний солнечный свет из окна отразился от несовершенного зеркала, в которое превратилась столешница, отбрасывая яркое пятно на потолок зала для переговоров. Кресло было изготовлено на заказ для его отца, который был значительно выше и коренастее стройного темноволосого Горжи. Король благоволил к своей матери — по крайней мере, физически — гораздо больше, чем когда-либо к своему отцу, и он (не в первый раз) подумал о желательности заказать новое — такое, в котором он бы меньше походить на ребёнка, сидящего в родительском кресле. С точки зрения политической психологии, его способности доминировать на собраниях, эта идея, вероятно, имела много оснований, но кресло было почти греховно удобным. Кроме того, в детстве тогдашний принц Горжа провёл немало часов, сидя на коленях у своего отца в этом самом кресле. Эти воспоминания возвращались к нему каждый раз, когда он садился в него, и особенно в последние пару лет, когда его малолетний сын, Ролинд, уютно устраивался у него на коленях.

«Интересно, сможет ли он когда-нибудь сесть в него? — мрачно задумался король. — Если уж на то пошло, интересно, сколько я сам смогу в нём ещё просидеть!»

Оба вопроса были обоснованными, но его не очень интересовали ответы, которые, как правило, напрашивались сами собой.

У Кайлеба Черисийского были очевидные причины желать его крови, учитывая то, каким образом Таро нарушил условия их договора. Уже простое присоединение Таросского флота к атаке на Черис было бы достаточно плохо, но Горжа на этом не остановился. О, нет! Он выполнял приказы канцлера Трайнейра, как хороший маленький приспешник, а также лгал королю Хааральду. Обещал соблюдать свои договорные обязательства, даже когда приказывал барону Белого Брода встретиться с Королевским Доларским Флотом. То, что Хааральд впоследствии был убит, лишь усугубило ситуацию в этом отношении, хотя Горжа мог, по крайней мере, возразить, что ни один из его кораблей не участвовал в битве при Заливе Даркос. Таким образом, он мог утверждать, что лично он не причастен к смерти Хааральда… Не то чтобы он ожидал, что это особое тонкое различие сильно повлияет на его сына.

К сожалению, Кайлеб был не единственным человеком, о котором Горжа должен был беспокоиться. На самом деле, если бы Кайлеб был его единственной заботой, он был бы значительно счастливее. Но, несмотря на все его усилия, «Группа Четырёх», казалось, чувствовала, что он оказался немного неумелым как предатель, негодяй и вообще вероломный человек. И, честно говоря, Горжа не мог с этим не согласиться. Он пытался — он действительно пытался — но кто-то из придворных его Двора слил планы «Рыцарей Храмовых Земель» Хааральду, тем самым аккуратно сведя на нет все его собственные усилия в этом направлении.

Он по-прежнему не знал, кто это сделал, и совсем не из-за отсутствия попыток выяснить.

Безжалостное, тщательное расследование выявило множество интересных вещей — от мелких проступков до взяточничества и вымогательства — со стороны его знати и чиновников. Это, несомненно, было полезно, подумал он. По крайней мере, он так сильно избил свою знать и бюрократов, что оставшиеся в живых были глубоко преданы тому, чтобы выполнять свою работу эффективно — и, прежде всего, честно — так, как Таро не видел десятилетиями. На самом деле, возможно, на протяжении нескольких поколений. Тем не менее, все его усилия так и не дали ни одной зацепки к разгадке того, как планы «Группы Четырёх» достигли Черис.

Горжа почтительно указал в своей переписке с викарием Жасином, что его расследованиям лично помогали епископ-исполнитель Тирнир и его интендант, отец Франклин Самир. Если уж на то пошло, все ресурсы Инквизиции здесь, в Таро, были брошены на выполнение этой задачи, но затраченные усилия так и не помогли найти даже следа того, кто допустил утечку. Возможно, предположил король как можно дипломатичнее, это указывало на то, что сбой в системе безопасности на самом деле произошёл не в Таро?

Насколько мог судить Горжа, Фейликс Гарбор, архиепископ королевства в далёком Зионе, поддержал его доводы. Во всяком случае, у Гарбора определённо было много личных причин для этого. И официально — официально — канцлер Трайнейр снял с самого Горжи все обвинения в каких-либо проступках. Однако, это действие было сделано с неохотой. Горжа не мог сказать, что это его удивило. Собственно говоря, если бы он носил сутану Канцлера, он, вероятно, не зашёл бы даже так далеко. Потому что ужасная правда заключалась в том, что единственным королевским двором, который мог допустить утечку информации, на основании которой Хааральд Черисийский действовал так решительно, был двор самого Горжи. На то, чтобы информация дошла до Черис из другого места достаточно быстро, просто не было времени.

Учитывая это, и особенно в свете того, насколько разрушительной была черисийская засада у Армагеддонского Рифа, он предположил, что было совсем неудивительно, что Трайнейру потребовалось больше года, чтобы продвинуться хоть настолько. К сожалению, в течение этого года Горжа и всё его королевство страдали от неодобрения Матери-Церкви. Например, его верфи были намеренно и демонстративно исключены из Церковной кораблестроительной программы. А это, учитывая, что практически весь Королевский Таросский Флот был уничтожен, сделало Горжу ещё несчастнее, чем он мог бы быть в противном случае. Ему нужны были новые корабли, и почти так же сильно, как он нуждался в них, ему нужен был доступ к рекам золота, которые Церковь вливала в свой новый галерный флот.

На самом деле, он нуждался в деньгах даже больше, учитывая разрушительные экономические последствия, к которым привело его опрометчивое решение предать Черис. В то время всё казалось чрезвычайно простым. «Группа Четырёх» постановила уничтожить Черис, и поэтому Черис должна была быть уничтожена. Возможность того, что Церковь может не выполнить своего предназначения, никогда не приходила ему в голову. И почему это должно было случиться? Никто — ну, возможно, никто кроме Хааральда Черисийского — ни на мгновение не смог бы всерьёз поверить в такую нелепую идею! А с уничтожением Черис, Таро почти неизбежно поглотил бы удобный кусок бывшей морской черисийской монополии.

К сожалению, на этой радужной дороге в будущее оказалась небольшая выбоина, так как Черис отказалась погибнуть по расписанию. Мало того, что чумное королевство оказалось достаточно неуклюжим, чтобы выжить, но и его военно-морской флот стал ещё более мощным, чем когда-либо, и чума черисийских каперов развлекалась тем, что уничтожала все остальные торговые суда мира ради забавы и прибыли. Таросский торговый флот особенно привлекал их внимание, а за грабежами каперов последовали прибрежные рейды черисийских морских пехотинцев под прикрытием галеонов Имперского Черисийского Флота. А затем, что ещё хуже, Императрица Шарлиен приказала ИЧФ ввести официальную блокаду Бухты Тол.

Вместо того чтобы улучшить своё положение, Таросский торговый флот вымер, что имело катастрофические последствия для доходов королевства. Однако даже это было не самое худшее, потому что в Таро по-прежнему шёл значительный поток товаров из Черис, хотя Горжа тщательно следил за тем, чтобы у него не было официальных сведений об этом положении дел. Конечно, всё это не было законным. Чёрис объявила блокаду, а Мать-Церковь — или, по крайней мере, канцелярия Великого Инквизитора — официально закрыла все мировые порты для черисийских торговых судов. Поэтому было совершенно очевидно, что никто не мог поставлять продукцию черисийских мануфактур в такое законопослушное королевство, как Таро!

К сожалению, Таро нуждался в этих продуктах. Никто в королевстве не мог производить их в достаточном количестве — или достаточно дёшево — чтобы удовлетворить потребности подданных Горжи, и последнее, что ему было нужно — это негодование подданных, которые не могли обеспечить свои семьи всем необходимым для жизни, потому что их король беспокоился о мелких юридических формальностях, связанных с закрытыми портами и введением эмбарго на товары. И поэтому он подмигнул шумной подпольной торговле контрабандистов, доставляющих грузы по всему юго-восточному побережью герцогства Транджир.

Но, во многих отношениях, контрабанда только усугубила ситуацию. Никто из контрабандистов особенно не интересовался благотворительностью. Они требовали — и получали — холодную звонкую монету за свои товары. Это означало, что ограниченный (и сокращающийся) запас твёрдой валюты, имеющийся у Таро, неуклонно утекал в карманы как раз врагов королевства! Отказ Храма распространить свою щедрость на Горжу был особенно болезненным ударом при таких обстоятельствах.

«И сейчас дела обстоят немногим лучше, — мрачно подумал он. — Не то чтобы я мог винить во всём этом „Группу Четырёх“».

После того, как Трайнейр официально снял с Горжи обвинения в предательстве планов «Группы Четырёх», королевство, наконец, было неохотно включено в планы строительства Церкви. Вероятно, даже это произошло только потому, что эти планы потребовали существенного пересмотра, когда несравненный военный гений Аллайн Мейгвайр наконец-то понял, что они должны были с самого начала строить галеоны. Гэвин Мартин, барон Белого Форда, довольно решительно высказал это мнение в своём собственном первоначальном отчёте о кампании Армагеддонского Рифа. Разумеется, его отчёт был просто проигнорирован. На самом деле, было несколько резких комментариев о побеждённых, некомпетентных адмиралах, предлагающих оправдания своим собственным неудачам. Было определённое горькое удовлетворение в том, что Белый Брод был оправдан, хотя Горжа не был особенно удивлён, когда никто в Зионе не потрудился официально подтвердить это оправдание. И не было никаких сомнений в том, что изменение планов Церкви, вызванное внезапной потребностью в ещё большем количестве кораблестроительных мощностей, во многом было связано с тем фактом, что она наконец начала размещать заказы даже в Таро.

Однако неохотный характер включения Таро в программу был очевиден по количеству кораблей, которые нужно было построить королевству. Из двухсот сорока с лишним новых военных галеонов, которые Церковь приказала заложить, только двадцать два были заказаны у Таро, несмотря на тот факт, что один только Транджир мог бы построить в полтора раза больше этого количества. И королевству также было приказано переоборудовать менее двадцати торговых галеонов для военно-морских целей. Даже Деснерийская Империя, у которой раньше никогда не было военно-морского флота, получила заказ на два раза больше кораблей… и заплатила абсурдно задранную цену, которую потребовали деснерийские верфи. Если уж на то пошло, Церковь вообще-то сама помогла построить их проклятые верфи!

К сожалению, Горжа не мог притворяться, что решение Церкви бросить такой маленький кусочек пирога в сторону Таро было продиктовано исключительно досадой. Печальная правда заключалась в том, что Таро был единственной строительной площадкой Церкви, которая не была связана с материком. Черисийские каперы и крейсера достаточно сильно жалили, мешали и грабили прибрежные суда, перевозившие военно-морские материалы на материковые верфи; но их способность доминировать над каналом Таро между Таро и провинцией Ветреная Пустошь в Сиддармарке фактически пресекла любые попытки доставить такие материалы в Транджир. Древесину можно было бы распилить внутри страны и перетащить, пусть медленно и трудозатратно, по суше на верфи. Корпуса можно было бы построить. Можно было даже сшить паруса и установить такелаж. Но ни один сталелитейного завод в Таро не имел опыта по производству морской артиллерии. Все довоенные орудия Королевского Таросского Флота были доставлены с черисийский литейных заводов, которые в данный момент — по какой-то странной причине — оказались не очень склонны поставлять свои товары в Транджир.

Во многих отношениях Черис была литейной для всего мира, поскольку даже Сиддармарк или Империя Харчонг не могли по-настоящему соперничать с продукцией её литейных цехов. Мало того, что было намного дешевле покупать литейную продукцию, включая артиллерию, у Черис, но и персонал, а также сами литейные цеха также были в подавляющем большинстве сосредоточены в Черис. Таким образом, даже если бы Горжа обладал неограниченными финансовыми ресурсами (которых у него опредёленно не было), у него не было опытных мастеров-литейщиков, которые знали бы, как создавать пушки, которые не взрывались при втором или третьем выстреле. Пара небольших местных сталелитейных заводов добилась определённого прогресса в приобретении необходимых навыков, но это было удручающе сложно и мучительно медленно.

«И, как отметил Белый Брод, вероятно, было не так уж небезосновательно, что экипажи немного опасались орудий, которые продемонстрировали такую ярко выраженную тенденцию убивать или калечить своих артиллеристов», — с отвращением подумал он.

Что ж, возможно, сегодняшняя утренняя встреча может привести к некоторому улучшению этой ситуации. Это было маловероятно, но человек всегда может надеяться.

— Хорошо, — сказал он, устраиваясь поудобнее на подушках отцовского кресла, и поворачивая голову, чтобы посмотреть на камергера, стоящего прямо за дверью зала совета. — Скажи сэру Рику, что он может войти.

— Конечно, Ваше Величество.

Камергер поклонился, открыл дверь и вышел в коридор. Мгновение спустя в комнату вошёл плотный, коренастый мужчина лет шестидесяти с небольшим. Он был практически лыс, а оставшаяся часть его волос полностью поседела, но брови оставались густыми и чёрными, а в густой бороде виднелись лишь несколько серебряных прядей. Глаза у него были очень тёмно-серые, а нос явно кривой, сломанный в юности в корабельной драке. Он также ходил с явной хромотой, любезно предоставленной падением с высоты, которое положило конец его морской карьере и отправило его в ученичество на черисийский литейный завод. За прошедшие с тех пор десятилетия, сэр Рик Фармин стал одним из самых богатых мастеров-литейщиков Таро… пока большая часть его богатства — как и у многих других таросских подданных — не была в значительной степени уничтожена в результате черисийской блокады.

Фармин по-прежнему был в гораздо лучшем положении, чем большинство других подданных Горжи. На самом деле, он был даже в состоянии возместить большую часть того, что потерял, просто потому что он также был одним из немногих людей во всём королевстве, у которых был хоть какой-то опыт в литье и сверлении артиллерии.

— Ваше Величество, — сказал владелец литейных цехов, почтительно кланяясь.

— Сэр Рик. — Горжа кивком поблагодарил за любезность, затем махнул пожилому мужчине, чтобы тот снова выпрямился. Фармин повиновался жесту, и Горжа откинулся на спинку своего негабаритного кресла. — Скажите мне, — сказал король, — чему я обязан удовольствием быть в вашем обществе сегодня утром?

— Во-первых, Ваше Величество, позвольте мне поблагодарить вас за то, что согласились встретиться со мной. Я понимаю, что обратился с просьбой об аудиенции в довольно сжатые сроки.

Левая рука Горжи сделала отмахивающееся движение, и Фармин слегка наклонил голову, признавая милость короля.

— Во-вторых, Ваше Величество, — продолжил Фармин, — я пришёл пригласить вас присоединиться к барону Белого Брода на литейном заводе через пару дней — я думаю, во вторник — для пробной стрельбы из нашей последней попытки изготовить удовлетворительную тридцатишестифунтовую пушку. — Губы литейного мастера кисловато скривились. — Я надеюсь, что она пройдёт немного лучше, чем предыдущая. Однако, сказав это, я не собираюсь позволять вам — или барону Белому Брода — приближаться к этой штуке, когда она будет действительно заряжена, Ваше Величество.

— Я уверен, что королева Мейил оценит это, — пробормотал Горжа с лёгкой, немного капризной улыбкой.

— Я всегда стараюсь оставаться на хорошем счету у Королевы, Ваше Величество, — заверил его Фармин, и в его серых глазах мелькнул ответный юмор.

— Мудрое решение, поверьте мне, — ответил Горжа. Затем он склонил голову набок. — И это было единственной причиной, по которой вы хотели встретиться со мной сегодня утром?

Его тон был по-прежнему вежливым, но в нём также чувствовалась явная жёсткость. Не гнев, а признак того, что он был совершенно уверен, что это были не единственные причины просьбы Фармина… и предложение, чтобы владелец литейного завода переходил к другим и, предположительно, более важным мотивам.

— Нет, Ваше Величество, — признался Фармин, и его тон тоже немного изменился. На самом деле, к удивлению Горжи, в нём появился намёк на… осторожность. Это было не совсем то слово, которое смог подобрать король, и он знал это, но оно подходило ближе, чем всё остальное, что он мог придумать.

Владелец литейного цеха на мгновение замер — можно было бы даже сказать, что он заколебался — а затем слегка пожал плечами.

— Как я уверен, вы знаете, Ваше Величество, — продолжил он затем, немного уклончиво, — первоначально я обучался в Черис. На протяжении многих лет я также вёл довольно много дел с черисийскими производителями. Или, возможно, мне следует сказать, что я вёл с ними довольно много дел до нынешних… неприятностей.

Он снова сделал паузу, наблюдая за выражением лица короля, и Горжа кивнул.

— Конечно, я в курсе всего этого, сэр Рик, — сказал он немного нетерпеливо. — И вы едва ли одиноки в том, что у вас были финансовые отношения — или, если уж на то пошло, личные отношения — с Черис! Я думаю, что едва ли есть кто-нибудь, участвующий в наших текущих строительных программах, кто их не имел, если это то, что вас беспокоит.

— Я, собственно, не беспокоюсь об этом, Ваше Величество, но это имеет определённое отношение к причине, по которой я попросил вас о встрече сегодня утром. — Фармин спокойно посмотрел на короля. — Случилось так, Ваше Величество, что недавно мне было доставлено письмо кем-то, кто, увы, как я подозреваю, получил его у черисийского контрабандиста.

Брови Горжи поползли вверх, а Фармин деликатно кашлянул в поднятую руку.

— Я не говорю, что он получил его непосредственно от контрабандиста, Ваше Величество, — сказал он затем. — Я лишь говорю, что, по-моему, именно так письмо, о котором идёт речь, первоначально попало в Королевство. Однако оно было адресовано мне, что, как я уверен, Ваше Величество оценит, вызвало у меня немалое беспокойство. — Он снова пожал плечами. — Моей первой мыслью было передать его непосредственно отцу Франклину, хотя я с готовностью признаюсь Вашему Величеству, что меня совсем не радовала перспектива привлечь внимание Инквизиции к человеку, который передал мне письмо.

«Ну, я совсем не удивлён услышав это, сэр Рик, — сухо подумал Горжа. — И не просто потому, что вы не хотите втягивать того парня — кем бы он ни был — в неприятности. О, я окажу вам любезность, поверив, что вы думали об этом, но я так же уверен, что сохранение себя вне поля зрения Инквизиции было совсем не второстепенным фактором в вашем решении не докучать Интенданту!»

Но Фармин ещё не договорил до конца.

— Я также не был бы рад перспективе привлечь внимание Инквизиции к адресату письма, которое было вложено в письмо, адресованное мне, — продолжил пожилой мужчина. — Потому что этот адресат, Ваше Величество, вы.

Глаза Горжи расширились, а сам он наклонился вперёд в своём кресле.

— Прошу прощения? — сказал он очень осторожным тоном, и Фармин невесело улыбнулся.

— Примерно такой же была моя собственная реакция, Ваше Величество. Я вскрыл адресованное мне письмо только потому, что долго знал человека, который мне его прислал, и потому, честно говоря, хотел оценить, насколько это может скомпрометировать меня в глазах Инквизиции. — Он сделал это признание спокойно. — Насколько мне было известно, я не сделал или не сказал ничего такого, что могло бы создать для меня законную проблему, но в наше время никогда нельзя быть слишком осторожным с подобными вещами.

Он непоколебимо выдержал пристальный взгляд короля, и Горжа медленно кивнул, когда до него дошёл смысл слов собеседника. Король даже мог придумать немало возможных последствий того, что Инквизиция обнаружила, что кто-то в Черис адресовал корреспонденцию непосредственно ему. Как ни странно, ни одно из этих последствий не было очень приятным.

— Как только я обнаружил конверт, — продолжил Фармин, — я всерьёз подумал о том, чтобы сжечь оба письма. Однако при более зрелом размышлении я понял, что у меня нет возможности узнать, будут ли отправлены дополнительные письма, если это не приведёт к тому результату, который имел в виду его отправитель. Мысль о том, что неизвестное количество черисийских писем, адресованных мне — и, вполне возможно, Вашему Величеству — будет бродить по Королевству, мне не понравилась. И, честно говоря, мысль о том, что отправитель письма может попытаться связаться с вами по другому каналу — который, в конце концов, может довести всё это до сведения Инквизиции — была ещё менее привлекательной.

Владелец литейного завода не упомянул о вероятности того, что «другой канал» мог и не знать, что изначальное письмо прошло через Фармина. Что, по-видимому, означало бы, что другой человек, насколько было известно Инквизиции, не был бы замешан в попытке установить какую-то тайную связь с королём. Фармин был слишком проницателен, чтобы не подумать об этом, и тот факт, что он не сказал об этом ни слова, многое подсказал королю Горже Таросскому.

— Должен ли я предположить, сэр Рик, — осторожно сказал он через несколько секунд, — что вы принесли это письмо мне?

— Принёс, Ваше Величество.

Фармин серьёзно поклонился, затем извлёк из-за пазухи большой конверт. Увидев его, Горжа протянул руку, и Фармин, прихрамывая, обошёл вокруг стола, чтобы вложить его ему в ладонь. Но, прежде чем вручить его своему королю, он помедлил.

— Ваше Величество, я принёс вам оба письма, — сказал он, глядя Горже в глаза. — Совершенно очевидно, что я не открывал письмо, адресованное вам. Я понятия не имею, что в нём содержится. Если вы решите передать всё это в руки Инквизиции, я буду сотрудничать любым способом, который они — или вы — потребуете. На самом деле, если вы этого хотите, я немедленно отнесу их к отцу Франклину, даже не упоминая о нашей встрече.

— Я ценю великодушие вашего предложения, сэр Рик, — ответил Горжа, и он говорил искренне. — Тем не менее, как и вы, я считаю, что мне следует сначала посмотреть, что содержится в этом письме. — Он сверкнул белоснежными зубами, а его тёмные глаза сверкнули искренним, хотя и сардоническим юмором. — Я могу придумать довольно много способов, с помощью которых письмо может быть составлено так, чтобы вызвать у кого-то всевозможные подозрения.

— Я думал над этим вопросом, Ваше Величество, — признался Фармин. — В то же время, однако, мне пришло в голову, что если идея заключалась в том, чтобы внедрить ложную информацию или ложные подозрения в сознание Инквизиции, вероятно, есть более простые и надёжные способы для графа Серой Гавани или барона Волны Грома «случайно» позволить их переписке «попасть» в руки Инквизиции.

Глаза Горжи задумчиво сузились. У Фармина не было необходимости высказывать это последнее замечание, и король удивился, почему он это сделал.

«Это просто такой способ намекнуть, что вы думаете, что всё, что говорится в этой проклятой штуке, является подлинным? Или это способ намекнуть, что я должен прочитать его… и, возможно, серьёзно подумать над тем, что там написано?»

Он подумал, не задать ли этот вопрос вслух, но тут же отбросил эту мысль. В любом случае, это на самом деле не имело значения… за исключением того, что — опять же, в любом случае — владелец литейного завода, явно, думал, что он должен прочитать это письмо.

— Превосходное замечание, — сказал он вместо этого и слегка пошевелил пальцами своей вытянутой руки.

Фармин понял намёк и положил конверт ему на ладонь. Горжа оставил его лежать там на мгновение, пока он смотрел на него сверху вниз, ощущая его вес, задаваясь вопросом, о чём оно. Затем он снова посмотрел на Фармина.

— Сэр Рик, я прекрасно понимаю, что принести его ко мне было нелёгким решением. Я ценю ваше мужество, проявленное при этом, и откровенность вашего объяснения. И, если уж на то пошло, мудрость вашего анализа. Теперь, однако, я думаю, что вам было бы лучше вернуться к себе домой, пока я изучу его и подумаю обо всём этом.

— Конечно, Ваше Величество. — Фармин начал пятиться от стола, избегая социального унижения — поворачиваться спиной к своему монарху, но Горжа поднял указательный палец свободной руки, и владелец литейного цеха остановились.

— Если произойдёт так, что я решу, что Инквизиция должна быть проинформирована об этом, сэр Рик, — тихо сказал король, — сначала я отправлю вам сообщение. Прежде чем я свяжусь с отцом Франклином. — Он увидел, как лицо Фармина слегка напряглось. — Я полагаю, что обязан вам этой любезностью. И, что бы ни случилось, я обещаю вам, что не забуду вашу услугу по доставке его мне.

Он сделал ударение на последнем местоимении очень легко, но отчётливо, и Фармин кивнул.

— Благодарю вас, Ваше Величество. А теперь, если Ваше Величество разрешит…? — он указал в сторону двери, и Горжа кивнул.

— Разумеется, сэр Рик, — согласился он, а затем наблюдал, как владелец литейных цехов вышел из приёмного зала, и дверь за ним тихо закрылась.

Король Таро смотрел на закрывшуюся дверь добрых две минуты. Затем, наконец, он положил конверт на стол перед собой, открыл его и извлёк содержимое. Он не обратил особого внимания на сопроводительное письмо к Фармину. Вместо этого он медленно развернул второй конверт, который был вложен в первый, и его глаза расширились, когда он увидел почерк. Он сделал паузу всего на мгновение, затем расправил его на столе, придержав на мгновение обеими руками, как человек мог бы сдерживать маленькое неизвестное животное, насчёт которого он не был уверен, что оно его не укусит.

«Что ж, я не думаю, что это удивительно, — подумал уголок его мозга, пока он изучал написанный от руки адрес. — Или, может быть, так оно и есть. Я уверен, что у него где-то есть секретарь, которому он мог бы доверить практически любую корреспонденцию. С другой стороны, полагаю, он мог быть вполне уверен, что это был бы один из способов привлечь моё внимание». — Король удивил самого себя насмешливым фырканьем. Не то чтобы его довольно драматичный способ доставки уже не позаботился об этом!

Король Горжа покачал головой, глядя на конверт, который адресовал ему чрезвычайно занятой и влиятельный человек. У короля не было никаких сомнений в том, что человек, который это сделал, ожидал, что его адресат узнает его почерк, и поймёт, что письмо действительно от него.

Теперь оставалось только посмотреть, что именно хочет сказать ему Рейджис Йеванс, граф Серой Гавани и, по сути, Первый Советник Черисийской Империи.

.I.

КЕВ «Танцор», 56, Около полуострова Тейрман, Южный океан

Несмотря на яркий солнечный свет, на палубе было прохладно, так как резкий восточный ветер, сопровождаемый шумом такелажа и плеском воды вокруг корпуса, неуклонно гнал КЕВ «Танцор» на запад. Галеон был почти в лучшем положении к ветру из возможных, так как ветер дул прямо в правую раковину, и со всеми парусами, включая бом-брамсели, он делал почти десять узлов. Это была очень приличная скорость для любого галеона, даже такого, который всего два месяца как вышел из порта. Конечно, как и любой другой галеон Имперского Черисийского Флота, «Танцор» был обшит медью ниже ватерлинии. Это защищало его как от бурильщиков, которые слишком часто пожирали корабельное дерево, и никто этого не замечал (до тех пор, пока у него не отваливалось дно), так и от полипов, которые также снижали его скорость. Ничто не могло полностью остановить постепенное загрязнение днища корабля, но медная обшивка «Танцора» давала ему огромное преимущество. Она должна была сделать его быстрее, чем большинство кораблей, которые он мог встретить, даже так далеко от дома, как в Доларском Заливе.

Тем не менее, по мнению адмирала сэра Гвилима Мензира, мерно вышагивающего взад и вперёд по ограждённому перилами балкону, который тянулся во всю ширину кормы, он мог бы развить немного большую скорость, чем его нынешняя, если бы плыл один. Корабли, плывущие в компании, всегда были медленнее, чем они могли бы плыть в одиночку, потому что каждое парусное судно было уникальным, у каждого была своя парусная оснастка. Даже корабли одной и той же серии, с одной и той же верфи, похожие на человеческий глаз как две капли воды, по-разному ловили волну и ветер, и развивали свою максимальную скорость в чуть разных условиях. Капитан, который знал свой корабль так же хорошо, как капитан Рейф Махгейл, знал, что «Танцор» мог добиться от своей команды наилучших результатов при любом заданном ветре и море, но когда корабли плыли в компании, они были ограничены максимальной скоростью самого медленного судна при любых текущих условиях.

Эта мысль была в значительной степени академической, когда Мензир командовал КЕВ «Неустрашимый», тогдашним флагманом принца Кайлеба. Несмотря на то, что «Неустрашимый» был флагманом флота, в обязанности Мензира не входило решать, что этот флот будет делать дальше, или беспокоиться о том, сколько времени потребуется всем его кораблям, чтобы добраться из одной точки в другую.

Конечно, он больше не был простым флаг-капитаном.

Он потерял «Неустрашимый» в заливе Даркос, и это было воспоминание, которое до сих пор причиняло ему сильную боль, и не только из-за того, как сильно он любил этот корабль. В конце концов, он потерял его, потому что намеренно протаранил корисандийскую галеру, идя под всеми парусами, которые он мог поднять. Несмотря на то, что он удар пришёлся прямо в форштевень, в момент удара они двигалась слишком быстро, и швы обшивки разошлись слишком сильно. Кроме того, было повреждено добрых двадцать футов обшивки корпуса, и получено слишком много повреждений ниже ватерлинии, чтобы команда могла его спасти, хотя они и отчаянно старались. Задолго до того, как они нанесли свой удар, он знал, что также получит непоправимый ущерб. Но не это было причиной того, что воспоминания причиняли такую сильную боль. Нет. Нет, они были такими болезненными, потому что, несмотря на всё это, он опоздал. Потому что, несмотря на всё, что он и его команда смогли сделать — а он, без сомнения, знал, что они сделали всё, что было в человеческих силах — они опоздали на десять минут, чтобы спасти жизнь своего короля.

Гвилим Мензир отправил бы на дно дюжину галеонов в обмен на эти десять минут.

Он понял, что перестал ходить взад-вперёд и стоит, положив руки на поручни на корме, смотря назад, вдоль кильватерной струи «Танцора». Он оглядел бескрайние просторы Южного океана и встряхнулся. Единственным человеком в мире, который винил его в том, что он опоздал, был он сам, и он тоже это знал. Его рыцарское звание и повышение от капитана до адмирала были бы достаточным доказательством этого, даже без его нынешнего назначения.

Его эскадра была самой далеко ушедшей из всех разбросанных черисийских эскадр. Она находился в двух месяцах пути от большой военно-морской базы на Острове Замка, со своими восемнадцатью военными галеонами, шестью шхунами и не менее чем тридцатью транспортами, и ветер и погода благоприятствовали ему совершенно необоснованно. По факту, он опередил своё первоначально запланированное походное расписание почти на пару пятидневок, пройдя примерно в ста милях к югу от полуострова Тейрман, обогнул южную оконечность континента Ховард, чтобы пройти проливом Госсет, между островом Западного Разрыва и западной же оконечностью невероятно большого острова, называемого Бесплодные Земли, в Хартианском море. Это означало, что он находился в девяти тысячах миль от Острова Замка́, но это было по прямой, а корабли не могли просто летать по воздуху. Чтобы достичь этой точки, эскадре Мензира пришлось проплыть более пятнадцати тысяч миль, и им оставалось пройти ещё почти пять тысяч. Находясь на таком огромном расстоянии от любого из своих начальников, Мензир был полностью предоставлен самому себе, что было довольно убедительным свидетельством доверия этих начальников к нему и его суждениям, как бы он на это ни смотрел. В конце концов, у него были только ресурсы на борту его собственных кораблей — плюс всё, что он мог «освободить», — и не к кому было обратиться за приказами или указаниями.

В некотором смысле, это ничем не отличало его от капитана любого боевого корабля, находящегося на независимом дежурстве. В конечном счёте, каждый капитан в такой ситуации всегда был сам по себе, когда дело доходило до принятия решений. И что бы ни решил этот капитан, кто-то другой, скорее всего, решит, что он был неправ, и скажет об этом — громко. Но это была часть цены за командование королевским (или, теперь, императорским) кораблём.

«И всё же, — подумал он, глядя на это огромное пространство тёмно-синей воды, — я должен признать, что я никогда по-настоящему не ценил, как простой капитан, насколько… отвратительнее всё это становится, когда становишься флаг-офицером».

Его губы скривились. Одна вещь, которую он давно усвоил, заключалась в том, что перспектива всегда была разной. Будучи гардемарином, он думал, что капитаны — это Боги, а лейтенанты — Архангелы. Будучи лейтенантом, он начал понимать, что капитаны были лишь первыми после Бога, но они всё ещё были, по крайней мере, равны Архангелам в их божественной власти и силе. Став капитаном, он осознал — впервые полностью осознал — всю сокрушительную тяжесть ответственности, которую капитан взваливает на свои плечи в обмен на всю свою всемогущую власть в море. Но теперь, когда он сам был адмиралом, он понял, что, во многих отношениях, у флаг-офицеров был худший из всех миров. Несмотря на всю полноту их власти, они командовали эскадрами и флотами, а не кораблями. Они руководили, они управляли, они разрабатывали стратегии, и вся тяжесть ответственности за успех или неудачу лежала на них, но они были вынуждены полагаться на других в осуществлении своих планов, выполнении своих приказов. Они могли бы даже руководить передвижениями своих эскадр вплоть до момента фактического вступления в бой, но как только корабли под их командованием наконец в бой вступали, они становились зрителями. Пассажирами. Несмотря на всю их власть командовать движением других кораблей, они никогда больше не будут командовать своими собственными, и он не понимал, насколько это будет больно.

«О, прекрати это, Гвилим! — Он хрипло усмехнулся. — Если ты так себя чувствуешь, ты всегда можешь попросить их забрать адмиральский вымпел обратно! Или ты мог бы попросить вообще его тебе не давать. За всё есть цена, и ты понял это задолго до того, как получил звание капитана. Ты действительно думаешь, что сможешь убедить кого-нибудь — включая себя! — что ты не хочешь быть здесь и делать то, что делаешь?»

«Вероятно, нет», — подумал он, а затем, в ответ на некое урчание в животе, вытащил часы из кармана.

Неудивительно, что он чувствовал голод. Обеденное время наступило десять минут назад, и он не сомневался, что капитан Махгейл и остальные его офицеры уже сидят вокруг большого стола в его столовой, ожидая его.

«Ещё одно доказательство того, что звание имеет свои привилегии, — иронично подумал он, закрывая часы. Он выпрямился и ещё раз глубоко вдохнул чистый запах океана. — Они все сидят там и ждут меня, в то время как я стою здесь в величественном великолепии и одиночестве. Интересно, сколько ещё времени они будут готовы дать мне, прежде чем Данилд со всем почтением придёт меня искать?»

Он должен был признать, что крошечная, неприятная часть его была наполовину искушена подождать и посмотреть, сколько времени потребуется Данилду Ражману, его высокоэффективному флаг-лейтенанту, чтобы преодолеть свою естественную почтительность и очень дипломатично напомнить своему адмиралу, что приглашённые на обед гости ждут его. Но это было искушением только наполовину. Может быть, даже только четверть соблазна, рассудительно подумал он. Нет, это было по крайней мере треть искушения, решил он. Что, вероятно, говорило не слишком лестно о его собственной натуре.

Он широко улыбнулся и покачал головой.

«Хорошо быть адмиралом, Гвилим, — сказал он себе. — Хотя, возможно, было бы неплохо не позволять лезть этому тебе в голову. Я думаю, что адмирал Остров Замка́ вроде бы сказал что-то в этом роде, когда отдавал тебе приказы? Конечно, в своей неподражаемой дипломатичной манере».

Эта мысль превратила ухмылку в глубокий раскатистый смех. Он ещё раз покачал головой, затем повернулся и шагнул через застеклённую дверь с кормового мостика в свой салон.

.II.

Охотничий Домик-На-Вершине, Провинция Ледниковое Сердце, Республика Сиддармарк

— Ваше Высокопреосвященство, как долго я был вашим камердинером?

Жасин Кахнир развернулся и задумчиво посмотрел на Фрейдмина Томиса. Он слишком хорошо знал этот многострадальный тон.

— Довольно долго, — мягко ответил он, на что Томис скрестил руки на груди и действительно очень строго посмотрел на него.

В данный момент архиепископ Ледникового Сердца сидел перед огнём, который практически ревел. Охотничий Домик-На-Вершине, название, которое какой-то архиепископ давным-давно дал своему летнему пристанищу, располагался значительно выше в горах за городом Тейрис, чем сам город. Относительно скромный домик, несмотря на крутую, самоочищающуюся от снега крышу, необходимую для всех зданий в этих горах, предназначался в качестве летней резиденции. Место, где архиепископ и его избранные гости могли бы уединиться в деревенском уединении и расслабиться. (Кахнир подозревал, что как минимум один из его предшественников также рассматривал Домик-На-Вершине как уединённое место для попоек и случайных оргий достаточно далеко от неодобрительных взглядов своих прихожан, чтобы избежать любого официального скандала.) Однако тот факт, что он рассматривался в первую очередь как летняя резиденция, также означал, что, хотя он был защищён от непогоды, на самом деле он не был предназначен для проживания в самый холодный месяц зимы в Восточном Хевене. Несмотря на высокую кучу угля в камине гостиной, температура воздуха оставляла желать лучшего. Вот почему Кахнир надел толстый свитер поверх своей тяжёлой шерстяной зимней сутаны.

Несмотря на это, он испытывал определённую симпатию к окороку, подвешенному в леднике дома.

— Сорок три года, Ваше Высокопреосвященство, — сказал ему сейчас Томис. — Вот как долго я был вашим камердинером.

— В самом деле? — Кахнир склонил голову набок. — Я пожалуй поверю, что ты прав. Странно. Я почему-то думал, что дольше.

Что-то блеснуло в глазах Томиса, а его сурово сжатые губы, кажется, слегка дрогнули. Во всяком случае, так могло показаться.

— Что ж, Ваше Высокопреосвященство, сберегая ваше прощение и всё такое, я надеюсь, вы не поймёте меня неправильно, если я скажу вам, что из всех безумных выходок, которые вы совершали — и, о да, я действительно помню ту вашу «вечеринку», когда вас почти что выбросили из семинарии — эта самая худшая.

— Не то чтобы у меня на данный момент в действительности есть особый выбор, Фрейдмин, — ответил Кахнир гораздо более трезвым тоном. — И я глубоко сожалею, что втянул тебя во всё это. Но…

Он пожал плечами, и Томис фыркнул.

— Насколько я помню, Ваше Высокопреосвященство, я был в таком же восторге от этого, как и вы. На вашем месте я бы не стал присваивать себе все заслуги.

— Нет, я полагаю, это достаточно справедливо. Но я здешний архиепископ. Это неправильно, что ты должен страдать из-за моих действий. Или что ты должен торчать здесь со мной, надеясь, что тот, кто написал это письмо, имел в виду именно то, что сказал.

— А где ещё я должен быть? — требовательно спросил Томис. — У меня цыплят или детей не больше, чем у вас, Ваше Высокопреосвященство, а вам нужен кто-то, чтобы присматривать бы за вами. У меня вошло в привычку это делать. — Он пожал плечами. — Смотрите на это как хотите, но нет особого смысла сожалеть и ещё меньше смысла пытаться изменить то, что есть.

— Ну, — улыбнулся Кахнир, чувствуя, как его глаза слегка защипало, — если ты так это чувствуешь, тогда к чему эта внезапная критика моих планов?

— Ну, что касается этого, если бы случилось так, что у вас были какие-то «планы», о которых можно было бы говорить, тогда я бы и рта не раскрыл. — Почему-то Кахниру было немного трудно в это поверить. — Как бы то ни было, насколько я могу судить, ваши «планы» строятся на том, чтобы оказаться в полночь в горах посреди зимы в том, что на вас надето и надеяться на кого-то, кого вы никогда не встречали и даже не зная имя того, кто будет ждать вас там. Я правильно всё понял, Ваше Высокопреосвященство?

— На самом деле, я думаю, что это довольно мастерское подведение итогов, — признал архиепископ.

— И вы думаете, что всё это хорошая идея, да? — требовательно спросил Томис.

— Нет, я просто думаю, что это лучшая идея, из нам доступных, — ответил Кахнир. — Почему? Или ты придумал что-нибудь получше?

— Нет, и это в общем-то не моё дело — думать о чём-то лучшем. — Если Томиса и смутил вызов Кахнира, он не подал виду. Кроме того, как они оба прекрасно понимали, его долгом было озвучивать голос мрака и рока, а не подсказывать, как можно избежать его мрачных пророчеств. — Я просто хотел быть уверенным, что ничего не упустил.

— Я бы сказал, что ничего, — рассудительно сказал Кахнир.

— Ну, в таком случае, и видя, что вы приняли решение, мне лучше подумать о том, чтобы закончить собираться, а?

Много позже во второй половине дня, Жасин Кахнир стоял, глядя из окна своей спальни в Домике-На-Вершине. В такой поздний час, особенно здесь, на восточной стороне горы Тейрис, самой высокой вершины Хребта Тейрис, вечер уже превратился бы в ночь даже при самых благоприятных условиях. В нынешних же условиях, он мало что мог разглядеть, кроме густых снежных хлопьев, которые летели сквозь слабое освещение из его окна.

Весь вечер вокруг Домика-На-Вершине завывал ветер, и, несмотря на огонь в каминах, от дыхания шёл пар. — «Это была бы отличная ночь для того, чтобы замёрзнуть до смерти», — подумал он.

Он повернулся, чтобы осмотреть спальню, в которой ему так и не придётся поспать сегодня ночью. Он понимал, почему его решение отступить сюда встревожило Гарта Горджу. Примитивных удобств Домика-На-Вершине, его изоляции и возможности такой погоды, какую обещала эта ночь, было более чем достаточно, чтобы заставить его секретаря забеспокоиться о его благополучии. Если уж на то пошло, Кахнир был вынужден признать, что разделяет некоторые опасения Горжи. С другой стороны, он знал кое-что о Домике-На-Вершине, о чём, как он сомневался, его секретарь даже не подумал, пока он думал о вещах, о которых стоило беспокоиться. Не было никаких причин, по которым он должен был думать об этом, учитывая, как тщательно Кахнир держал молодого человека в неведении относительно обрушившихся на него забот. И те самые вещи, которые заставили Горжу беспокоиться о том, что Кахнир проведёт пару пятидневок в горах, активно успокаивали Брайана Тигмана… который совершенно определённо ничего не знал об особенностях Домика-На-Вершине.

Возможно, епископ-исполнитель Уиллис действительно знал облик Домика-На-Вершине, который сделал его таким подходящим для нынешних целей Кахнира, несмотря на погоду и время года. Он служил предыдущему архиепископу Ледникового Сердца более восьми лет до того, как Кахнир был утверждён в этом сане, и сам часто пользовался этой резиденцией в самые жаркие пятидневки лета. Таким образом, вполне возможно, что он сделал то же самое открытие, что и Кахнир. Конечно, даже если бы он это сделал, ему, вероятно, не пришло бы в голову беспокоиться об этом.

Вероятно.

Кахнир не знал, был ли епископ-исполнитель на самом деле завербован Инквизицией. Он сомневался в этом, но в то же время понимал, что хочет усомниться в этом из-за того, как сильно ему нравился Уиллис Хеймлтан. Епископ-исполнитель был трудолюбив, нацелен на благополучие архиепископства и его народа и удивительно сдержан в том, что касалось взяток, которые он принимал. Он не был невосприимчив к казнокрадству, которое заразило Церковь, но этого следовало ожидать. На самом деле, ожидалось, что он найдёт какой-нибудь способ положить в свой кошелек несколько не совсем законных марок. Как бы ни было печально архиепископу признавать это, эта практика стала настолько общепринятой, что Казначейство допускало её при установлении официального жалованья епископа-исполнителя.

В общем, тот факт, что Хеймлтан был частью этой системы, был единственной реальной критикой в его адрес, которую мог бы выдвинуть Кахнир. К сожалению, он никогда не проявлял особой осознанности или жажды атаковать гораздо большую и уродливую коррупцию в сердце Храма. Не то чтобы он одобрял её. По крайней мере, в этом Кахнир был уверен. Но Уиллис Хеймлтан был провинциальным епископом-исполнителем, назначенным в одно из самых бедных архиепископств во всём Восточном Хевене. Что бы ни случилось, он никогда не думал, что у него появится возможность служить в Зионе или Храме, и поэтому он решительно сосредоточился на своём мире и своих обязанностях в нём, оставив заботы более великих и могущественных более великим и могущественным.

Кахнир не мог по-настоящему винить его за это, но именно по этой причине он никогда не обращался к епископу-исполнителю по поводу своей собственной деятельности. Это так же означало, что он вряд ли мог спросить Хеймлтана, знал ли он истинный мотив «отступления» Кахнира в Домик-На-Вершине.

«О, да прекрати уже, — сказал он себе. — Во-первых, ты, вероятно, оказываешь Уиллису явную медвежью услугу, даже учитывая возможность того, что он был в сговоре с Тигманом. Во-вторых, даже если это так, Тигман явно не возражал против твоего приезда сюда. Так что либо он не знает о твоём маленьком секрете, либо не понимает, как это может иметь какое-то отношение к текущей ситуации».

Несмотря на серьёзность момента, Кахнир фыркнул сухим смешком. Судя по ответной реакции Тигмана на его решение провести несколько дней в Домике-На-Вершине, интендант явно решил именно то, на что надеялся Кахнир: возможность надёжно спрятать архиепископа в изолированном домике для отдыха, добраться в который можно было только по единственной узкой дороге (являвшейся, на самом деле, в во многих местах не более чем тропой), идеально подходила для нужд Инквизиции. Не было никакого способа, которым Кахнир мог бы тайком спустить из Домика-На-Вершине и проползти через Тейрис без ведома Тигмана.

Всё это, как подумал Кахнир, было совершенно верно… и совершенно не имело отношения к его собственным планам. Таким, какими они были, и тем, что от них осталось, во всяком случае.

В дверь его спальни, едва слышимые из-за воя бури, бушующей вокруг Домика-На-Вершине, постучали костяшки пальцев, и, когда дверь открылась, Кахнир отвернулся от окна.

— Пора, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Фрейдмин Томис и протянул ему тяжёлую парку.

Ледниковое Сердце было шахтёрским краем, и так было всегда. Никто из ныне живущих людей не имел чёткого представления о полном объёме шахт, галерей и выработок, которые были проложены в костях мира поколениями шахтёров. Были, конечно, схемы и карты, но никто не был настолько глуп, чтобы поверить, что они были хоть сколько-нибудь всеобъемлющими. Или, если уж на то пошло, точным.

Шахты, которая находилась под тем, что в конечном итоге стало Домиком-На-Вершине, не было ни на одной из этих схем, ни на одной из этих карт. Она была очень старой, и Кахнир часто задавался вопросом, кто её пробил. Было очевидно, что он следовал за богатой угольной жилой, но было столь же очевидно, что к тому времени, когда шахта достигла этой точки, угольная жила истощилась, а Домик-На-Вершине находился буквально в нескольких милях от Серой Воды или канала Тейрис. Вообще говоря, Кахнир подозревал, что конкретно эта шахта была заброшена задолго до того, как был построен канал или сооружены речные шлюзы. Так что даже когда она была работающей, просто доставка угля на рынок, должно быть, была просто непосильной задачей.

Однако в данный момент имело значение лишь то, что однажды очень давним летом Жасин Кахнир провалилась сквозь хорошо прогнившие бревна, прикрывающие один из шахтных выходов.

Выход из шахты был проложен очень близко к концу штольни прямо под домиком, в результате чего его длина составляла не более тридцати или сорока футов. Что было ещё более важно для Кахнира, он был крутым, но не вертикальным. Он набил себе синяков и запыхался от падения, но в то время он был моложе, и любопытство быстро вытеснило желание сидеть в темноте, нянча ободранные ноги и бормоча слова, которые не одобрила бы Мать-Церковь. Поэтому, он поднялся на ноги, вернулся в Домик-На-Вершине и реквизировал себе в помощь Гарта Горджу и Фрейдмина Томиса (которые оба уже обнаружили его страсть к спелеологии), а так же сумку, полную свечей, кусок мела и моток бечёвки.

Он по-прежнему не мог ответить, почему никогда никому не рассказывал о своём открытии. Не то чтобы он когда-либо думал, что ему лучше держать это в секрете на случай какой-нибудь отчаянной необходимости в будущем сбежать от Инквизиции. И, честно говоря, ему следовало бы рассказать об этом кому-нибудь другому, особенно если он намеревался продолжать копаться внутри горы. Он вырос не здесь, в Ледниковом Сердце, но, как опытный ходок по пещерам, он был слишком хорошо осведомлён об опасностях обвалов, прорыва газов, воды, случайных падений — обо всех многочисленных способах, которыми мир может лишить жизни людей, достаточно опрометчивых, чтобы попытаться украсть её сокровища. Он был осторожен и никогда не был настолько глуп, чтобы ходить один (хотя, честно говоря, ни он, ни Томис никогда больше не смогут претендовать на прилагательное «проворный»), но он упорно держал это открытие при себе.

Отчасти, как он позже понял, одной из причин была тишина в шахте. Безмятежность. Безмолвие. Старая угольная шахта была совсем не похожа на естественные пещеры и гроты, которые первыми привлекли его к спелеологии. Она была даже не очень интересной, если разобраться. Это была просто очень длинная, очень глубокая, очень тёмная дыра в земле.

И всё же это была очень старая дыра, проделанная руками человека, а не терпеливо промытая водой. Здесь было некое чувство возвращения в прошлое, прикосновения к жизни шахтеров, которые трудились здесь за десятки — сотни — лет до рождения самого Кахнира. Каким-то странным образом эта шахта превратилась в собор. Её тихая, прислушивающаяся тишина стала для него идеальным местом, где он мог просто сидеть, размышлять и чувствовать присутствие Бога. Во многих отношениях она стала его истинным духовным убежищем, и он не делил его ни с кем, кроме своего секретаря, камердинера, и Бога. На самом деле он никогда не приказывал двум другим не упоминать о своих открытиях кому-либо ещё, но он давно понял, что они оба поняли его желание сохранить её для себя.

Однако он не тратил всё своё время в шахте на медитацию. На самом деле, он провёл много часов, исследуя её, бродя по галереям и штрекам. Гора здесь была прочной, и он обнаружил мало крепей, которые за прошедшее время смогли поддаться гниению и старению и превратиться в смертельные ловушки. Была одна галерея, которую он старательно избегал после одного взгляда на её свод, и, кроме того, он обнаружил несколько затопленных секций, которые, само собой, прекратили его исследования в этих направлениях. Тем не менее, он прошёл больше чем нескольких миль под поверхностью земли, отмечая стены по пути, и всегда волоча за собой бечёвку на случай чрезвычайного происшествия.

Сейчас же он приостановился прямо внутри шахты, которую обнаружил много лет назад, стряхивая руками в рукавицах снег, налипший на передней части его парки. Короткий путь от Домика-На-Вершине до входа в шахту оказался намного труднее, чем он позволил себе ожидать. Ветер был ещё более яростным, чем он думал, слушая, как он завывает вокруг домика, а температура продолжала падать. Они с Томисом перенесли небольшую стопку необходимых припасов в шахту на следующий день после того, как прибыли в домик, и хорошо, что они не стали ждать. Даже рюкзаки, которые одел каждый из них, были бы достаточно обременительны при нынешних условиях.

Он отряхнулся настолько, насколько мог от толстого слоя снега, затем стянул одну рукавицу и вытащил своё огниво. Было достаточно холодно, и его рука так дрожала, что ему потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы зажечь фонарь типа «бычий глаз», но свет из него, когда он зажёг фитиль, было достаточной компенсацией за его усилия. Большинству людей можно было бы простить то, что они думали, что голые, холодные каменные стены спасательной шахты можно считать приятным зрелищем, но «большинство людей» не были Жасином Кахниром и не знали, что Инквизиция просто выжидала своего часа, прежде чем напасть.

— Ну, пока всё было хорошо! — весело сказал он.

— Да? — Томис скептически оглядел его в свете фонаря. — И сколько ещё будет это «пока хорошо», Ваше Высокопреосвященство?

— В Писании говорится, что самое длинное путешествие начинается с первого шага, — безмятежно ответил Кахнир.

— Так оно и есть, Ваше Высокопреосвященство, а я не из тех, кто спорит с Архангелами. И всё же, несмотря ни на что, мне приходит в голову, что нам предстоит пройти ещё немало шагов.

— Вот это, Фрейдмин, очень здравый доктринальный тезис. — Кахнир взял в руки фонарь и поднял с двухместной двухколёсной вагонетки, на которой были сложены их припасы, свой посох. — Пойдём? — пригласил он.

Несколько часов спустя ноги Кахнира устали так сильно, как никогда раньше не уставали.

Прошло некоторое время с тех пор, как он был так глубоко в шахте, и он уже забыл, как давно это было. Или, скорее, он был моложе, когда был здесь в последний раз, и потому не учёл, насколько длиннее она стала за это время. И насколько больше должно пройти времени, прежде чем они выйдут на другую сторону. На самом деле, к тому времени, как они доберутся туда, снова должен был наступить вечер.

Он устало улыбнулся этой мысли, сидя на краю вагонетки и грызя сэндвич, который предложил ему Томис. Хлеб был нарезан толстыми ломтями, а мясо, сыр и лук были восхитительны. Ему бы ещё очень хотелось немного салата, но салат-латук был не тем, что можно было часто увидеть в Ледниковом Сердце зимой. Он уже много лет подумывал о том, чтобы пристроить к архиепископскому дворцу оранжерею, и постоянно собирался это сделать. Сейчас, однако…

Он отбросил эту мысль, и, достав свои часы, отклонил их достаточно, чтобы разглядеть циферблат в свете фонаря. Здесь, глубоко под землёй, было очень просто отключиться от времени внешнего мира. Не видя солнца или неба, не имея контакта с погодой, было труднее оценить время, прошедшее за несколько часов, чем мог бы предположить тот, кто никогда не делал такой попытки. По крайней мере, в шахте поддерживалась постоянная, неизменная температура, хотя он никогда бы не ошибся, назвав её «тёплой», и, несмотря на необходимость прокладывать себе путь через сложную сеть подземных переходов, они провели гораздо больше времени, чем если бы попали в зубы метели, воющей на внешней стороны горы. Тем не менее, они должны были добраться до места назначения в течение «окна времени», определённого таинственным автором его письма.

— Нам нужно двигаться дальше, — сказал он, проглотив полный рот сэндвича.

— Без сомнений. — Томис протянул ему глубокую кружку, наполненную пивом. — И как только вы доедите этот сэндвич, мы двинемся дальше.

— Я могу жевать и идти одновременно, — мягко сказал Кахнир, убирая часы обратно в карман, чтобы освободить руку и принять кружку. — Если уж на то пошло, я могу глотать и ходить одновременно, если сильно сконцентрируюсь.

— То что вы можете это делать, не означает, что вы можете делать это хорошо, Ваше Высокопреосвященство, — ответил его невозмутимый помощник. — А теперь ешьте.

Кахнир мгновение смотрел на него, затем покачал головой и — безропотно и покорно! — принялся за еду.

* * *

— Та остановка на поесть, всё-таки заставила нас отстать от графика, Ваше Высокопреосвященство?

В этом вопросе, по меркам Фрейдмина Томиса, был лишь слабый след удовлетворения, и Кахнир покорно покачал головой. Единственное, что было хуже, чем то, что Томис был прав в чём-то подобном — это почти неслыханные случаи, когда он ошибался. В этот момент простому архиепископу могло быть чрезвычайно трудно с ним мириться.

— Нет, Фрейдмин, на самом деле мы немного рановато, — признался он.

— Ух ты, подумать только, — пробормотал Томис. Кахнир очень старательно не расслышал этого комментария.

— Итак, что же нам теперь делать, Ваше Высокопреосвященство? — спросил камердинер, немного помолчав.

— Мы высовываем головы наружу и смотрим, что там с погодой, — сказал Теннир, беря в руки «бычий глаз», и делая именно то, о чём сказал.

Когда он приблизился к входу в туннель, ему пришлось пригнуться. Насколько он смог определить за время своих исследований, туннель, по которому он сейчас пробирался, был проложен — скорее всего — много лет спустя после того, как была заброшена основная шахта. Он прокладывался снаружи, и ему было интересно, как отреагировали люди, копавшие его, когда они пробились внутрь и обнаружили, что кто-то другой уже выкопал уголь, который они надеялись обнаружить.

К счастью, им не нужно было заходить так далеко, чтобы сделать это открытие. Туннель был едва ли в сотню ярдов длиной, и он никогда не был ничего больше, чем штольней с неровными стенками. Он должен был прокладывать себе путь с определённой степенью осторожности, тем более что он не хотел подходить слишком близко к устью туннеля с зажженным фонарем. Примерно в пятнадцати ярдах от конца туннеля он закрыл задвижку фонаря и, медленно и осторожно, двинулся вперёд, ощупывая стену одной рукой.

По мере того, как он подходил всё ближе и ближе к склону горы, он чувствовал, как усиливается холод, и снова задался вопросом, что побудило автора письма выбрать точку, к которой он и Томис направлялись, в качестве одного из назначенных им мест для встречи. Во многих отношениях, это был достаточно логичный выбор: скромная, захолустная почтовая станция на перекрестке дорог. Не на главном большаке, а там, где две проселочные дороги — горные просёлочные дороги — встретились и мимоходом кивнули друг другу, прежде чем продолжить свой путь. Одна из этих дорог, хотя и очень редко использовалась зимой, соединяла два небольших города, расположенных чуть более чем в ста милях друг от друга. Извилистый, кружащийся, взбирающийся и ныряющий характер горных дорог объяснял, почему люди обычно выбирали столбовую дорогу, которая огибала центральную часть хребта Тейрис и, хотя и была длиннее, проходила через то, что считалось низинами в Ледниковом Сердце.

Вторая дорога зимой использовалась ещё менее интенсивно. Он шла в основном на юго-запад, к южному краю хребта Тейрис и городу Горное Озеро на берегу Ледникового Озера.

В это время года, здесь явно отсутствовал большой поток движения, который могла бы обслуживать почтовая станция. Владельцы были бы рады видеть любых клиентов, которых они могли бы заполучить, и она была достаточно изолированной, чтобы сделать маловероятной возможность того, что новость о том, что поблизости ошивается незнакомец, достигнет Тейриса до того, как закроется «временное окно», и он уйдёт. С другой стороны, она была не совсем удобно расположена с точки зрения архиепископского дворца. На самом деле, она было расположена почти в восьмидесяти милях прямого полёта виверны от Тейриса, и более трёхсот, если ехать по дороге. Предполагая, что от Домика-На-Вершине до перекрёстка была дорога, Кахнир всё равно должен был бы пересечь не менее сорока пяти миль зимнего горного склона. Конечно, благодаря заброшенной угольной шахте он и Томис выйдут из своего подземного хода чуть более чем в пятнадцати милях от места назначения, но кто-то, пишущий из того, что должно было быть Зионом, вряд ли мог рассчитывать на это. С такой отдалённой точки зрения, это было явно наименее удобное из трёх мест встречи, предложенных автором письма, и архиепископ подозревал, что на самом деле оно было не более чем запасным вариантом последней надежды. Казалось маловероятным, что кто-то мог искренне ожидать, что Кахнир каким-то образом доберётся до этой почтовой станции.

«И вот теперь, когда мы здесь, — подумал Кахнир, осторожно пробираясь сквозь темноту, — я до сих пор не знаю, как мне войти в почтовое отделение и установить контакт. Особенно, когда я не самый неизвестный человек в Ледниковом Сердце! Я конечно всегда могу надеяться, что никто не узнает меня так далеко от Тейриса, но почему-то я думаю, что рассчитывать на это, скорее всего, не самое умное, что я мог бы сделать. Итак, как бы мне незаметно…»

Его мысли прервались, и он замер, а его привыкшие к темноте глаза внезапно расширились. Свет! Впереди был свет, и…

— Вообще-то, Ваше Высокопреосвященство, — раздался голос впереди него, — я скорее ожидал вас вчера вечером.

Глаза Кахнира распахнулись больше, чем когда-либо. Этого не могло быть!

— Гарт?! — услышал он свой собственный хриплый голос.

— Ну, — сказал его секретарь, появляясь из-за поворота туннеля со своим собственным «бычьим глазом» и широко улыбаясь, — моё участие немного облегчило доставку того письма, не так ли, Ваше Высокопреосвященство?

* * *

— Ты с ума сошёл, Гарт, — сказал Жасин Кахнир с мягким, но решительным выражением несколько минут спустя. — Бог свидетель, я потратил годы, чтобы удержать тебя подальше от всего этого! И ты отец… а Саманта беременна, Паскуаля ради!

— Да, — согласился Гарт Горжа с удивительно спокойным кивком. — Выбор времени Клинтаном для всего этого мог бы быть гораздо более продуманным, вам не кажется? — Он бросил на своего начальника решительно суровый взгляд, и его юное лицо в тени фонаря показалось старше. — И если вы действительно думали, что вам удалось держать меня в неведении о вашей деятельности всё это время, Ваше Высокопреосвященство, я могу только сказать, что я удивлён, что такому неумелому заговорщику удавалось так долго оставаться безнаказанным.

— Но… — начал Кахнир.

— Ваше Высокопреосвященство, мы можем спорить об этом сколько угодно, — прервал его Горжа, — но я действительно думаю, что мы можем делать это пока идём. Если только вы не хотите развернуться, пробраться обратно через эту гору и просто забыть об этом. Однако я бы не рекомендовал этого делать. Я практически уверен, что эта ящерица-падальщик Тигман ожидает приказа о том, чтобы арестовать вас со дня на день.

Кахнир закрыл рот, и Горжа, протянув руку, мягко коснулся его руки.

— Ваше Высокопреосвященство, вы не вербовали меня. Что бы я ни делал, я делаю это потому, что сам этого хочу, и у Саманты было довольно чёткое представление о том, как я думаю, во что я верю, ещё до того, как я попросил её выйти за меня замуж. Я ничего не делал, не посоветовавшись с ней, и она поддерживала меня на каждом шагу. Поверьте мне, она согласна с вами насчёт выбора времени Клинтаном, и я не говорю, что она — мы оба — не напуганы до мозга костей, думая о том, что может случиться с нами и, особенно, с детьми. Но это не значит, что мы никогда не предвидели, что это произойдёт.

— Но же ты тогда делаешь, Гарт? — спросил Кахнир. — Почему-то я не думаю, что ты просто сидел и присматривал за мной на случай, если я попаду в беду. И если ты не принимал активного участия в том, что я делал, тогда во что же ты был вовлечён?

— Правда, Ваше Высокопреосвященство, в том, что я в основном «сидел и присматривал» за вами. — Горжа пожал плечами. — Я расскажу вам всё об этом, как только смогу — как только у меня будет разрешение. Однако прямо сейчас просто примите тот факт, что кто-то ещё знает о вас и ваших друзьях в Храме. Я не знаю, кто эти другие, и я не знаю всего, чем вы занимались. Теперь я знаю, почему вы поручили мне провести некоторые исследования в архивах архиепископства. Почему вы искали доказательства коррупции или указаний из Храма, которые были… не очень уместны для одного из Божьих викариев или архиепископов, скажем так. И теперь я понимаю, почему вы заняли некоторые из тех позиций, которые вы заняли, несмотря на то, что вы знали, что они будут крайне непопулярны среди других членов епископата.

— Признаюсь, сначала мне было больно, когда я понял, что происходит что-то глубокое и опасное, во что вы мне не посвятили. Поначалу я думал, что вы мне не доверяете. Или, что ещё хуже, вы не думали, что я чувствую то же самое, что и вы, когда я смотрел на то, как Мать-Церковь так далека от того, чем она должна была быть. Потом я понял, что вы делали это, чтобы защитить меня, а позже, чтобы защитить Саманту и детей, и я люблю вас за это.

Его рука крепче сжала руку Кахнира, а голос на мгновение охрип. Он замолк и откашлялся, а затем продолжил.

— Я полюбил вас за это, и я понял, что вы были прав. Действительно, у меня были другие люди, жена и дети, о которых мне нужно было беспокоиться — «заложники удачи», как выразилась бы Бе́дард. Так что я позволил вам пойти дальше и исключить меня. Но когда со мной связался кто-то ещё, кто знал о вашей деятельности, и этот кто-то ещё убедил меня, что он не замаскированный агент Инквизиции, и всё, что он хотел от меня — чтобы я остался прямо здесь, в Ледниковом Сердце, дабы координировать способы вытащить вас, если то, что вы делали, в конце концов взорвётся вам в лицо, я был в восторге. В восторге, Ваше Высокопреосвященство.

— Кем бы ни был ваш друг в Зионе, несколько месяцев назад он прислал мне сообщение о том, что это произойдёт, и с тех пор я принимаю меры. Тигман вообще ничего не заметил. На самом деле, я был одним из его информаторов последние пару лет. — Секретарь злобно улыбнулся. — Это была одна из вещей, которые предложил ваш друг в Зионе, чтобы убедиться, что в мою сторону не будет направлено никаких подозрений. Я не могу притворяться, что мне нравилось заставлять его верить, что я действительно думаю так же, как он, но ваш друг был прав насчёт того, какое это было идеальное прикрытие. Каждое слово, которое я когда-либо сообщал ему, тоже было правдой, так что я уверен, что меня считают очень надёжным источником. С дополнительным преимуществом, что он был так занят наблюдением за вами, что, я уверен, он даже не взглянул в мою сторону.

Младший священник пожал плечами.

— Итак, Ваше Высокопреосвященство, в результате Саманта и дети ждут в почтовом отделении, владельцем которого, как оказалось, является её кузен. Он не знает точно, что мы делаем, но знает, что вы в беде, и, как и удивительное количество людей здесь, в Ледниковом Сердце, он любит вас. Всё, что ему нужно сделать, это не упоминать о том, что он когда-либо нас видел, потому что я не думаю, что Инквизиции придёт в голову, что вам каким-то образом удалось добраться из Домика-На-Вершине на другую сторону горы Тейрис во время одной из самых сильных метелей за последние тридцать лет. Я так же не думаю, что они поверят, что вы могли спуститься с горы и сбежать через сам Тейрис, но это покажется им намного более разумным, чем то, что вы сделали. Так что я ожидаю, что они собираются сосредоточить свои усилия на движении в Тейрис и из него. На самом деле, в это время года, я думаю, им почти придётся сосредоточить свои основные усилия на Серой Воде и речному пути до Горного Озера, а затем на Сиддар-Сити. Тем временем, однако, мы собираемся направиться на запад к Скалистому Пику, а затем повернуть на юг через Южный Край в Силькию.

Кахнир уставился на него. Он понятия не имел, кем может быть его таинственный благодетель, или как у кого-то могло хватить предусмотрительности организовать нечто подобное так давно. И, несмотря на всё, что только что сказал Гарт, какая-то его часть протестовала против того, чтобы вовлекать своего секретаря — и в особенно семью младшего священника — в опасности, грозившие ему лично. Но было очевидно, что всё уже вышло из-под его контроля, по крайней мере на данный момент.

«Писание говорит, что Бог действует таинственными путями, Жасин, — напомнил он себе. — И вспомни, как ты подумал, когда впервые получил это письмо, что оно доказывает, что были и другие, которые видели то, что видел ты, и поняли то, что понял ты и Круг. — Его губы иронично дёрнулись. — И которые, похоже, были организованы чуть более эффективно, когда дело дошло до всего этого. Если по-прежнему есть люди, которые могут собрать что-то подобное вместе, даже если я ничего при этом не заметил, и действительно осуществить это, то, похоже, в фундаменте аккуратного маленького домика Клинтана и Трайнейра может быть больше пауко-крыс, чем я когда-либо мог себе представить. Я думаю, что Сэмил прав — настоящие перемены, настоящие реформы будут зависеть от внешней угрозы со стороны Церкви Черис. Но, может быть, только может быть, внутри Матери-Церкви найдётся больше людей, готовых действовать, чем Клинтан когда-либо подозревал или я когда-либо надеялся».

При последней мысли он почувствовал короткий укол стыда. Стыда за высокомерие, которое не давало ему заподозрить, что были эти другие люди. За то, что он исключил Гарта Горжу, какими бы благородными ни были его мотивы, из того, в чём молодой священник, очевидно, так сильно хотел участвовать. За то, что сомневался в том, что Бог может найти сердца и души, в которых Он нуждался, когда бы Он ни решил призвать их.

Он протянул руку и, коснувшись ладонью головы молодого человека, его щеки, улыбнулся ему в свете фонаря.

— Я по-прежнему думаю, что ты сумасшедший, — тихо сказал он, — но если это и так, то и я тоже. А иногда сумасшедший — это именно то, что нужно Богу.

.III.

КЕВ «Чихиро», 50, Залив Горат, Королевство Долар

— Милорд, епископ Стейфан и адмирал Халинд вот-вот причалят.

Граф Тирск поднял глаза от отчёта на своём столе, когда довольно лихой молодой человек с угольно-чёрными волосами почтительно просунул голову в салон с объявлением. Лейтенант Абейл Бардейлан — сэр Абейл Бардейлан, на общественных мероприятиях — был младшим братом барона Вестбара. Баронство его брата располагалось в юго-западной части герцогства Гонимого Ветра, которое, так случилось, совсем не имело выхода к морю. Несмотря на это, Бардейлан с раннего возраста ясно дал понять, что предпочитает военно-морскую карьеру. На самом деле, по словам его несколько раздражённого брата, его самой первой фразой было: «Эй, там, лодка!». Большинство людей сочли это вероятным преувеличением, но его семья, которая с незапамятных времен снабжала Королевскую Армию офицерами, действительно сделала всё возможное, чтобы отговорить его от такого противоестественного шага. Однако упрямство было одной из самых ярко выраженных черт молодого Бардейлана, и его многочисленные братья, сёстры, двоюродные братья, тёти и дяди отказались от этой задачи ещё до того, как ему исполнилось двадцать. (Его родители были достаточно мудры, чтобы отказаться от этой попытки гораздо раньше.)

Теперь, примерно пять лет спустя, молодой Бардейлан обнаружил себя назначенным флаг-лейтенантом Тирска. Он, мягко говоря, не придал большого значения этому назначению, когда оно было ему впервые предложено. Он бы предпочёл командование одним из новых бригов Военно-Морском Флота, или, при отсутствии такой возможности, быть первым лейтенантом на одном из галеонов. И, честно говоря, он был достаточно квалифицирован и для того, и для другого. Правда, он не был таким опытным моряком, каким были многие из старых шкиперов Флота, но, в отличие от слишком многих «старых военно-морских» офицеров, он добросовестно старался овладеть хотя бы зачатками мореходного мастерства, и никто никогда не мог сказать ничего плохого о его храбрости или желании драться.

Несмотря на это, он смирился со своим новым постом с минимумом жалоб. Позже он признался Тирску, что его первоначальным намерением было изо всех сил имитировать «безмозглого благородного щеголя», чтобы убедить Тирска заменить его, но он быстро справился с этим желанием, поскольку оказался погружён в огромную задачу создания совершенно нового флота — флота, основанного на профессиональной черисийской модели — прямо с самой ватерлинии. В отличие от слишком многих «старых военно-морских» офицеров, он не только понимал, чего хотел добиться Тирск, но и искренне одобрял это. Он также был достаточно проницателен, чтобы распознать врагов, которых Тирск наживал на своём пути, и непоколебимая готовность графа сделать именно то, что он делал, вызвала восхищение Бардейлана. Восхищение, которое превратилось в преданность за последние напряженные пять дней и месяцев.

Что, вероятно, объясняло трепет, витающий в его глазах. Этот трепет был хорошо скрыт, но Тирск слишком хорошо знал его, чтобы этого не заметить.

— Спасибо за предупреждение, Абейл, — мягко сказал граф, услышав свисток боцмана и топот ног по палубе. Капитан Бейкит, очевидно, заметил приближающуюся баржу и вызвал надлежащую швартовую команду.

— Пожалуйста, иди и убедись, что Мартин готов присоединиться к нам, — продолжил Тирск. — И скажи Пейеру, чтобы он открыл бутылку моего лучшего виски. После чего, будь готов проводить наших гостей на корму.

— Да, милорд. — Бардейлан сделал шаг в направлении выхода, но поднятый палец Тирска остановил его. — Да, милорд?

— Я знаю адмирала Халинда очень много лет, Абейл, и до сих пор, по крайней мере, я слышал, что епископ Стейфан довольно рассудителен. Я не ожидаю, что в ближайшие несколько часов окажусь втянутым в смертельную схватку с кем-либо из них. — Он едва заметно улыбнулся. — Надеюсь, я ясно выразился?

— Да, милорд. Конечно! — Бардейлан, возможно, чуть покраснел, хотя это было трудно заметить на фоне его смуглого (и загорелого) лица. Затем молодой человек немного застенчиво улыбнулся. — Простите за это, милорд, — сказал он более естественным тоном. — Просто…

Он замолчал, быстро покачав головой, и улыбка Тирска стала шире.

— Поверь мне, Абейл, я точно знаю, что это такое. И я ценю твою… лояльность и поддержку, скажем так? — Его глаза злобно сверкнули, когда Бардейлан поднял руку в жесте фехтовальщика, подтверждающего укол. — Я думаю, совершенно очевидно, что никто не может двигать верфи быстрее, чем мы, — продолжил граф, его улыбка сменилась более серьёзным выражением лица, — и, я боюсь, герцогу Торасту и его друзьям просто придётся смириться с моими маленькими тренировочными миссиями.

Бардейлан выглядел так, как будто ему очень хотелось поспорить по поводу этого последнего утверждения. Хотя его старший брат был простым бароном, Бардейлан приходился дальним родственником герцогу Гонимого Ветра, и он с молоком матери впитал реалии смертельной борьбы между знатью Королевства Долар. Он прекрасно понимал, что герцог Тораст и его союзники, как бы глубоко они ни выражали свою лояльность публично, никогда не упустили бы возможности вонзить ещё один кинжал в спину Тирска. В данный момент они были сосредоточены на «позорной лени», с которой строился флот, с одной стороны, и на «непродуманных и явно опасных» тренировочных упражнениях графа, с другой. И то, и другое (независимо от того, хотел граф признать, что это беспокоило его или нет), очевидно, имело некоторое отношение к сегодняшней утренней встрече.

— Иди уже. — Тирск сделал прогоняющее движение одной рукой.

Бардейлан быстро улыбнулся ему, кивнул и исчез, а Тирск собрал отчёт, который читал, и аккуратно сложил страницы вместе. Он положил его в папку, сунул папку в ящик стола и поднялся со стула, чтобы подойти к большим кормовым окнам каюты.

Он сложил руки за спиной, глядя сквозь покрытое пятнами соли стекло на залив Горат. Было холодно, дул резкий ветер, и он надеялся, что епископ Стейфан Мейк и адмирал Павел Халинд не слишком сильно промокли за время долгой гребли до «Чихиро». Независимо от того, удалось им остаться сухими или нет, они, несомненно, должны были сильно замёрзнуть, и он оглянулся через плечо, когда Пейер Сабрахан, его камердинер, тихо вошёл в каюту.

Сабрахан был невысоким человеком, даже ниже Тирска, с быстрыми, ловкими руками, который был необычайно эффективен и нисколько не стеснялся запугивать своего адмирала, заставляя его помнить о таких мелочах, как еда или сон. Он также был отличным поваром, который, вероятно, мог бы зарабатывать на жизнь в качестве шеф-повара, если бы захотел, и Тирск был полностью уверен в его способности управлять графским винным погребом и погребом с крепкими спиртными напитками.

Несмотря на это, камердинер никогда не пользовался популярностью у других членов персонала Тирска, домашнего или флотского. Они ценили его хорошие качества, но они также были слишком хорошо — можно сказать, болезненно хорошо — осведомлены о его тщеславии и высокомерии. Сабрахан был гораздо больше озабочен почтением, оказываемым человеку такого происхождения и ранга, как Тирск, чем когда-либо сам граф. Он был известен тем, что доводил персонал постоялых дворов и гостиница до бешенства, требуя свежего постельного белья, чистых полотенец, горячей воды, — «и никаких оправданий, пожалуйста!» Он был вполне способен делать то же самое на борту корабля, и у него была заслуженная репутация человека, безжалостно запугивающего камердинеров и стюардов простых капитанов кораблей. Это уже не говоря про его легендарные ссоры с коками и казначеями разных флагманских кораблей на протяжении многих лет.

Тирск был так же хорошо осведомлён о слабостях своего камердинера, как и любой другой, и Сабрахан знал, что лучше не делать ничего подобного в присутствии графа. В то же время, Тирск также понимал, как трудно было бы найти столь же способную замену. Кроме того, Сабрахан был с ним почти восемь лет.

Камердинер быстро прошёл по толстому ковру, покрывавшему палубу, поставил большой серебряный поднос с двумя графинами виски и одним бренди на боковой столик и повернулся лицом к Тирску.

— Я принёс «Стелмин», «Вейхан» и «Теристан», милорд, — сказал он, указывая на графины. — Этого будет достаточно?

— Более чем, — согласился Тирск.

— Я также сообщил на камбузе, что вам потребуется горячий шоколад для ваших гостей, если они того пожелают, — продолжил Сабрахан. — И, как вы и приказали, обед будет готов к подаче точно к четырнадцати часам.

— Хорошо. — Тирск кивнул головой, затем посмотрел мимо камердинера, так как в салон вошёл Мартин Ванвик, его личный секретарь и старший клерк.

Секретарь был значительно выше Сабрахана, несмотря на небольшую сутулость в плечах, и немного близорук. Тем не менее, он был одним из лучших секретарей, которых Тирску когда-либо посчастливилось иметь… И они с Сабраханом искренне ненавидели друг друга.

«Что есть, то есть, — сухо подумал граф, наблюдая, как они очень осторожно стараются не смотреть друг на друга в его присутствии. — Я думаю, что на самом деле почти все ненавидят Пейера. И как бы мне ни было неприятно это признавать, он даёт им множество причин для этого».

— Если вы удовлетворены, милорд, я пойду и займусь приготовлениями, — сказал камердинер. Тирск кивнул в знак согласия, а Сабрахан выпрямился, слегка поклонился и удалился с величавым величием… каким-то образом ухитрившись при этом полностью проигнорировать существование Ванвика.

«Лангхорн! — Тирск задумался. — А я-то думал, это мои отношения с Торастом были плохими!»

Он всё ещё посмеивался над этой мыслью, когда лейтенант Бардейлан снова постучал в дверь его каюты.

— Войдите! — сказал Тирск и быстро пересёк каюту, чтобы поприветствовать своих посетителей.

Павел Халинд был почти ровесником Тирска, примерно на фут выше и выглядел значительно менее потрепанным погодой. Викарный епископ Стейфан Мейк был ростом где-то посередине между Тирском и Халиндом, с густыми серебристыми волосами и живыми карими глазами. Он был энергичным человеком, излучавшим ощущение сдерживаемой энергии, хотя Тирску говорили, что епископ питает серьёзную слабость к сладкому мясу[13]. Согласно источникам графа, эта слабость к сладостям была одной из причин, по которой Мейк так фанатично относился к физическим упражнениям. Те же источники сообщили, что Мейк делал всё возможное, чтобы скрыть эту слабость, очевидно, полагая, что это плохо сочетается с репутацией Ордена Шуляра, радевшего за строгость и самодисциплину. Что касается самого Тирска, то он счёл это довольно обнадеживающим признаком того, что шулярит он или нет, официальный интендант флота или нет, но епископ тоже был человеком.

— Милорд. — Граф первым поприветствовал Мейка, склонившись над его протянутой рукой, чтобы легко поцеловать епископский перстень. Затем он выпрямился и протянул руку Халинду, который широко улыбнулся, принимая её. — Павел.

— Адмирал, — ответил Мейк с улыбкой. — Рад вас видеть, хотя я должен признаться, что поездка через гавань была несколько более… оживленной, чем я позволял себе надеяться.

— Мне жаль это слышать, милорд. Как вы знаете…

— Пожалуйста, милорд! — сказал епископ, поднимая левую руку с вытянутым указательным пальцем. — Я прекрасно осведомлён о причинах — официальных причинах — нашей встречи здесь.

— Милорд? — сказал Тирск чуть осторожно, и епископ усмехнулся. Однако это был не особенно веселый звук, а живые карие глаза были прищурены.

— Я сказал, что мне известны официальные причины, по которым мы встречаемся на борту вашего флагмана, а не в комфортабельном офисе где-нибудь на берегу, — сказал он. — И я также осведомлён о неофициальных причинах. Например, о списке тех, кто ещё мог бы присутствовать на какой-либо встрече в вышеупомянутом комфортабельном офисе на берегу.

— Я понимаю. — Тирск повернулся к епископу, спокойно глядя на него, и Мейк долго изучал выражение его лица. Затем священник снова улыбнулся, чуть скривившись.

— По странному стечению обстоятельств, милорд адмирал, в данном случае я согласен с вашей стратегией. Я понимаю, что не должен был этого говорить. Если уж на то пошло, я полагаю, мне действительно не следует признаваться, что я вообще знаю о неприязни между вами и герцогом Торастом. К сожалению, то, что я делаю, не служит ничьим целям.

— Милорд, я сожалею о… «неприязни», о которой вы упомянули, — спокойно сказал Тирск. — Однако я согласен, что она существует. И я очень боюсь, что всё стало ещё хуже из-за решений, которые я был вынужден принять. Или, скорее, из-за сопротивления герцога и его возмущением этими решениями.

— Правда, граф Тирск, — сказал Мейк, проходя через каюту, чтобы сесть в одно из кресел напротив стола Тирска, — заключается в том, что Тораст ненавидит вас. Это правда, что он возмущён вашими решениями, но его сопротивление им гораздо больше связано с тем фактом, что это ваши решения, чем с чем-либо, имеющим хоть малейшее отношение к их фактическим достоинствам. Поэтому, учитывая, что вы тот, кто их принял, я очень сомневаюсь, что он вообще потрудился их рассмотреть.

Глаза Тирска невольно слегка расширились от прямоты епископа, и Мейк снова усмехнулся, на этот раз с искренним юмором. Возможно, кислым, но искренним.

— Конечно, я в курсе ситуации, — сказал он. — Я был бы плохим выбором для интенданта флота, если бы ничего не знал! К сожалению, я не вижу простого решения этой проблемы. — Он сделал паузу и махнул на кресло рядом со своим и на кресло Тирска за столом. — Пожалуйста, джентльмены, садитесь.

Оба адмирала повиновались, хотя Тирск поймал себя на том, что скрывает легкую улыбку от того, как легко Мейк стал, по крайней мере, временным владельцем его салона. Епископ взглянул на Ванвика, но он, очевидно, уже оценил благоразумие секретаря и снова обратил своё внимание на графа.

— Дело в том, — сказал он, — что я не верю, что есть что-нибудь, что вы могли бы сделать, что могло бы компенсировать, по мнению Тораста, тот факт, что вы были полностью правы перед Армагеддонским Рифом, а его шурин был полностью неправ. Он никогда не простит вам невероятное оскорбление, вызванное тем, что вы доказали, что герцог Мэликай был совершенно никчемной некомпетентностью.

Тирск почувствовал, что откидывается на спинку стула, а епископ сверкнул зубами в натянутой, мимолетной улыбке.

— Существуют пределы степени открытого сопротивления, которое Тораст готов продемонстрировать, — продолжил он почти беспристрастным тоном. — На данный момент король Ранилд ясно дал ему понять, что нападать на вас слишком открыто было бы… нецелесообразно. Я также указал ему на это, в своей собственной, более тонкой манере, и то же самое сделал епископ-исполнитель Арейн. Так что, на данный момент, он собирается ограничиться намёками такого рода, что даже Инквизиции будет почти невозможно проследить их источник. И он собирается подчиниться любому вашему приказу, хотя, как я уверен, вы знаете, он не упускает возможности добавить свои собственные тщательно обоснованные оговорки ко многим из этих приказов в своих отчётах, отсылаемых мне. — Мейк поморщился. — Это, к сожалению, его право и привилегия.

— Милорд, — сказал Тирск, — я не буду притворяться, что не знаю всего, что вы только что сказали. Однако я должен признать, что никогда не ожидал, что вы подойдёте к этим вопросам так…прямолинейно.

— Правда в том, адмирал, — мрачно сказал Мейк, — что союзы Тораста в конечном счёте намного сильнее и достигают гораздо больших высот, чем ваши, а он играл в такого рода игры всю свою жизнь. Всё, что у вас есть на вашей стороне, — это добродетель, ум, мужество, мастерство, опыт и честность, которые, увы, гораздо более ценны на поле битвы, чем в атмосфере, полной кинжалов, переговорных комнат и салонов. В конечном счёте, если что-то не изменится радикально, ему удастся уничтожить вас. И тот факт, что вы совершили непростительный грех, оказавшись правы, когда все его друзья были так же неправы, как и он, только облегчит ему задачу, когда минует нынешняя чрезвычайная ситуация.

Тирск просто посмотрел на него через стол, а епископ изучал выражение лица адмирала. Затем он медленно кивнул.

— Я вижу, что действительно не сказал ничего, что удивило бы вас, милорд. Это только укрепляет моё и без того высокое уважение к вам. И я даю вам слово, что до тех пор, пока я остаюсь интендантом Флота, я буду всегда помнить о позиции герцога Тораста и причинах её вызывающих. На данный момент я вас полностью поддерживаю, и, честно говоря, я не предвижу никаких обстоятельств, которые могли бы изменить это. Однако, как я уверен, вы также знаете, и как я не должен признавать, Мать-Церковь далеко не свободна от пагубного влияния политики и клик. Герцог Тораст имеет давние отношения с несколькими влиятельными представителями духовенства. Вполне возможно… но, давайте будем честны, практически наверняка он готов использовать эти отношения, чтобы подорвать мою позицию, а также и вашу, как только он поймёт, насколько маловероятно, что я окажу ему поддержу в любом столкновении между вами.

— Я упоминаю об этом, потому что единственное средство, которое я вижу, чтобы удержать вас там, где вы есть, давая делая то, что так остро необходимо сделать — это сделать так, чтобы мы вдвоём добились успеха в то время, как все по-прежнему обеспокоены, чтобы сбросить на нас — или, скорее, на вас — свою головную боль. И добились не просто незначительных успехов. Не просто построили и укомплектовали флот. Очевидно, что это первое, что необходимо, но чтобы по-настоящему ослабить атаки герцога, важно, чтобы мы продемонстрировали, что можем добиваться побед. Вы были правы в отношении Каменного Пика и мыса Крюк, но мы всё равно проиграли обе эти битвы. Теперь вы должны доказать не только то, что вы снова правы, но и то, что ваши слова ведут к победе.

Несколько секунд в салоне было очень тихо, затем Тирск резко выдохнул и склонил голову набок, глядя на Мейка.

— Я не могу обещать победу, милорд, — тихо сказал он. — Во-первых, потому что никто никогда не может обещать победу, а во-вторых, потому что независимо от того, насколько хорошо мы строим корабли и как усердно тренируемся, мы всё равно будем противостоять Черисийскому Флоту. Как их не назови — Императорским Флотом или Королевским Флотом — это всё тот же флот, с теми же адмиралами, теми же капитанами и теми же экипажами. Они не сверхлюди. Их можно победить. Но на данный момент они являются самым обученным и опытным боевым флотом в морях Сэйфхолда. На самом деле, вполне возможно, что это самый обученный и опытный боевой флот, когда-либо бороздивший моря Сэйфхолда. Я не возражаю против встречи с ними в море, и я готов это сделать. Однако правда в том, что мы, скорее всего, потерпим ещё больше поражений, прежде чем добьёмся многих побед. Мы находимся в процессе обучения нашему ремеслу, и в целом слишком много наших офицеров и матросов напуганы, хотят они это признать или нет, репутацией черисийцев. И они правы, что беспокоятся об этом, потому что эта репутация была полностью заработана ещё до Каменного Пика, Скального Плёса и Залива Даркос. Нам придётся продемонстрировать нашим собственным людям, что они могут победить черисийцев прежде, чем они смогут победить их в ожесточённом сражении.

Епископ взглянул на него в ответ с задумчивым выражением лица.

— Что ж, это, безусловно, откровенно, — сухо сказал он.

— Я отказываюсь быть кем-то другим, — категорически заявил Тирск.

— Так я и думал. — Мейк откинулся на спинку кресла, сложив кончики пальцев перед грудью и поджав губы. — Что я, кажется, слышу, как вы говорите, адмирал, — сказал он через мгновение, — так это то, что вы верите, что можете построить флот, который в конечном итоге сможет противостоять черисийцам на равных, но вы считаете, что сначала необходимо пролить кровь наших офицеров и солдат? И что в процессе кровопролития мы, вероятно, потерпим по крайней мере какое-то количество поражений?

— Я думаю, что очень вероятно, что именно так и произойдёт, — ответил Тирск. — Я могу ошибаться, и мне бы хотелось ошибаться. Вполне возможно, что нам дадут возможность использовать наши силы раньше, чем я ожидаю. И я уверяю вас, милорд, что я намерен, чтобы любая наша эскадра, которая вступит в бой, делала это, планируя победу, даже не думая перед тем, как сделать первый выстрел, что поражение неизбежно. Более того, у ветра и волн нет любимчиков, а ресурсы черисийцев истощены до предела. Они не могут быть сильны везде, и если мы сможем атаковать несколько их кораблей, разбить их в нескольких местных сражениях, прежде чем вступим в полноценную битву, ситуация, вероятно, изменится в нашу пользу. Я просто не могу обещать, что это произойдёт, и при отсутствии какого-либо стечения обстоятельств, подобных этому, мы понесём больше потерь прежде, чем враг понесёт значительные потери.

— Если я смогу завершить свои учебные программы, и если я смогу заставить наших нынешних флагманов и капитанов наших кораблей начать думать в терминах галеонной тактики и стратегии, то в конечном итоге я ожидаю, что мы победим. У нас есть цифры, и у нас есть ресурсы. Простое, холодное осознание заключается в том, что нам не обязательно быть такими же хорошими, как они, в отношении «корабль к кораблю», пока мы можем построить ещё достаточно кораблей и быть почти такими же хорошими, как они. Это то, что, я думаю, что я могу вам дать… независимо от того, буду ли я всё ещё здесь, чтобы командовать, или нет.

В салоне стало ещё тише, когда граф наконец признался кому-то в этом вслух, и Мейк посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.

— Я понимаю, — сказал наконец епископ, — и моё уважение к вам только что ещё больше возросло. Я надеюсь, что вы ошибаетесь, что у вас будет возможность одержать эти победы для нас, командуя флотом, который вы строите. В то же время, я думаю, что теперь я более полно понимаю, чего именно вы пытаетесь достичь. Например, причину, почему вы были так непреклонны, создавая эскадры, а не просто отдельные судовые команды, а затем отправляя эти эскадры на учения в море, несмотря на погодные условия.

Мейк взглянул на Халинда, который по-прежнему не произнёс ни слова. Тем не менее, по выражению лица другого адмирала было очевидно, что он хранил молчание не потому, что был не согласен с Тирском, и епископ медленно кивнул, признавая поддержку Халиндом позиции графа.

— Вы понимаете, милорд, — сказал он, поворачиваясь обратно к Тирску, — что Тораст критиковал ваши действия именно на этом основании. — Епископ поморщился. — Он едва ли может критиковать то, как вы ускорили строительство и укомплектовали команды, поэтому он приберёг свои нападки, ожидая, как вы будете… управлять кораблями по мере ввода их в строй. По сути, его позиция заключается в том, что, поскольку пройдёт ещё какое-то время, прежде чем основная часть наших кораблей будет готова к вводу в эксплуатацию, нет особого смысла отправлять такие небольшие силы в море — особенно зимой, и особенно когда они продолжают возвращаться с повреждениями, которые требуют ремонта и отвлекают рабочих верфи от строительства новых кораблей. Лучше поберечь наши силы здесь, в порту, где мы можем провести учения с парусами и орудиями в безопасности, пока всё это не будет готово к развёртыванию. В конце концов, какой смысл терять трудно заменяемый рангоут, мачты и паруса из-за зимних штормов, когда в радиусе двух тысяч миль от залива Горат нет ни одного черисийского галеона?

— Мы теряем не только рангоут и мачты, милорд. Мы также теряем людей, — прямо признал Тирск. — Но это потому, что единственное место, где можно научиться морскому делу — это море, а солёная вода — суровый учитель. Хотим мы это признавать или нет, но черисийские моряки — лучшие в мире, и у Черис гораздо больше подготовленных моряков, которых можно использовать. С другой стороны, огромный процент наших экипажей состоит из сухопутных войск, и если они не научатся ремеслу моряка к тому времени, когда скрестят мечи с черисийскими эскадрами, тогда мы могли бы с таким же успехом подготовить их к тому, чтобы спустить свои знамена прямо сейчас.

Граф поморщился и покачал головой.

— Конечно, я понимаю, что герцог Тораст критиковал меня за мои «копеечные» развёртывания и стоимость ремонта повреждённых кораблей. И, конечно же, он наседал на то, как я «списываю» жизни наших моряков. И правда в том, что если бы у нас было время сделать это любым другим способом, я бы действительно согласился со многим из того, что он говорит.

— Но я не думаю, что у нас есть время. Черисийцы знают, что мы строим военно-морской флот, и пройдёт не так уж много времени, прежде чем они начнут посылать свои собственные эскадры, чтобы что-то с этим сделать. Я понимаю, что мы находимся за тысячи миль от Черис здесь, в Доларе, и у них есть о чём беспокоиться гораздо ближе к дому. Но они уже продемонстрировали, что могут отправить каждый галеон, который у них есть, в такую даль от дома, как Армагеддонский Риф, когда они даже не могли точно знать, где находятся наши корабли. Я не вижу причин полагать, что они не послали бы мощный отряд своего нынешнего, гораздо большего галеонного флота в наши собственные воды, чтобы преследовать нас, когда они точно знают, где нас найти, и не похоже, что залив Горат очень часто сдвигается с места. Когда это произойдёт, мне понадобится по крайней мере несколько эскадр, готовых к испытанию боем. Нам не поможет наличие огромного флота, который не готов — мы уже видели это в Каменном Пике и Заливе Даркос. Это поможет нам иметь боеспособное ядро кораблей, даже если оно относительно небольшое, с некоторым шансом встретиться с черисийцами на равных.

— Я понимаю, адмирал Тирск, — тихо сказал Мейк. — И я согласен. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы поддержать вас, как перед Матерью-Церковью, так и перед Его Величеством. Конечно, в некоторых случаях мне, возможно, придётся пойти… окольными путями. Как я уже отмечал, у герцога есть свои связи и влиятельные союзники. Чем дольше я смогу удерживать его от осознания того, что я решил оказать вам всесторонюю поддержку, тем позже он начнёт эффективно использовать эти связи и союзников.

Тирск кивнул, а епископ тонко улыбнулся.

— Я уже могу придумать несколько способов смягчить некоторые из его возражений, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, и, вероятно, он не поймёт, что я делаю это намеренно. И я думаю, будет важно, чтобы мы с вами оставались незаметными — незаметными, адмирал — в общении вне официальных каналов. — Он покачал головой. — Защитникам Матери-Церкви не должно быть необходимости ползать вокруг да около, скрывая, что они замышляют, просто для того, чтобы эффективно защищать её. К сожалению, Бог дал человеку свободу воли, и не все из нас используют её мудро. На самом деле, некоторые из нас — ослиные задницы.

Тирск неожиданно для самого себя рассмеялся, и епископ улыбнулся ему.

— Ну, теперь нет смысла притворяться, что луковица — это роза, не так ли? Хотя в случае с неким дворянином, которого мы обсуждали сегодня утром, я думаю, что это скорее случай кучи драконьего дерьма, пахнущего розой. Так что, как бы то ни было, и пока я в состоянии это сделать, я посмотрю, что я могу предпринять, чтобы убрать как можно больше этого дерьма с вашего пути. А дальше, — епископ посмотрел прямо в глаза Тирску, выражение его лица внезапно стало серьёзным, — всё будет зависеть от вас и адмирала Халинда.

.IV.

Тюрьма Касимар, Город Менчир, и Скалистый Дом, город Валейна, графство Скалистого Холма

Отец Эйдрин Веймин стоял, глядя сквозь зарешеченное окно на виселицы во дворе тюрьмы. Эти виселицы были заняты последние несколько пятидневок, и он смог узнать лица по крайней мере четверти приговорённых, когда их вели вверх по крутой деревянной лестнице к ожидающим петлям.

«Наверное, я должен быть польщён, что они позволили мне подождать до последнего, — подумал он. — Ублюдки!»

Его лицо окаменело, а ноздри раздулись, когда он провёл рукой по простой, колючей тюремной робе, которая заменила его шёлковую сутану. Они милостиво позволили ему сохранить свой скипетр, и его пальцы потянулись к знакомой, успокаивающей тяжести, висящей у него на шее, но это было всё, на что они были готовы пойти. Он крепко сжал скипетр, прислонившись лбом к решетке, и вспомнил, как ярость — и, хотя он и не хотел в этом признаваться, ужас — захлестнули его.

Он всё ещё не имел понятия, кто его предал. Кто-то должен был это сделать. Хуже того, это должен был быть кто-то из его собственного ордена, и это было так горько, словно желчь на его языке. И всё же, как бы ему ни было противно смотреть правде в глаза, это был единственный способ, которым они могли узнать, где его найти в монастыре Святого Жастина. Только Орден Шуляра знал о потайных комнатах, секретном входе в дальнем конце тщательно скрытого туннеля. И это должен был быть кто-то из его приближенных, кто-то, кому он доверял, потому что этот навечно проклятый предатель Гарвей точно знал, кого нужно схватить. За одну ту злополучную ночь, он и другие предатели из Регентского Совета полностью обезглавили — нет, полностью уничтожили — организацию сопротивления, которую Веймин так тщательно и кропотливо создавал. У него скрутило живот — в буквальном смысле; он даже сейчас чувствовал, как тошнота подкатывает к животу — когда узнал, что уроженцы Корисанда, люди, которые утверждали, что любят Бога, сознательно и намеренно разрушили единственное в Менчире организованное сопротивление грязи, яду и лжи проклятых еретиков-отступников, которые служили «Церкви Черис».

Он подавил тошноту и заставил себя глубоко вдохнуть, открыв глаза и снова уставившись на виселицу.

Завтра настанет его очередь подниматься по этой лестнице. При этой мысли он почувствовал, как страх подступил к горлу, но гнев снова взял верх над страхом. Он был готов умереть за Бога и не извинялся за то, что защищал истинную волю Божью, Его план для всех людей, от нечестивой лжи и извращений. Но он был рукоположенным, посвящённым священником. Он не был уголовником, или случайным преступником, чтобы быть повешенным неосвященными руками светской власти — даже если бы он на один удар сердца признал законность этой власти! Писание делало это кристально ясным. Только Мать-Церковь имела власть над своим духовенством. Только она могла назначить им наказание, и только она могла привести его в исполнение.

Но у них есть ответ и на это, не так ли? Его губы растянулись в оскале, а пальцы, сжимавшие нагрудный скипетр, побелели. Гражданские власти не могут повесить священника? Очень хорошо, просто лишите его сана!

И это было именно то, что они сделали. Отлучённые от церкви предатели осмелились — осмелились! — лишить сана священника, рукоположенного Великим Викарем в самом Храме. Они поставили свою проклятую Шань-вэй гордыню и высокомерие превыше всего, выше Архангелов и даже самого Бога, и сказали ему, что он больше не Божий священник. Что они — они — признали его преступником не просто против светских марионеток Черис, но и против закона Божьего. Они заявили, что казнь предателя Хаскенса была не правосудием Инквизиции, а простым убийством. И этот ещё больший предатель, Гейрлинг — «архиепископ Клейрмант» — на самом деле вышел перед судом и заявил, что он, Веймин, как тот, кто приказал осуществить казнь, нарушил своими действиями чистоту духовенства. Гейрлинг, клятвопреступник, отлучённый от церкви, вынес приговор законному интенданту Корисанда и, грубо и еретически нарушив все священнические законы, изгнал Веймина из рядов духовенства Церкви за «пытки и убийство собрата-священника, брата и невинного дитя Божьего».

Веймин не мог поверить, что кто-то может иметь такую наглость и дерзость перед Богом, чтобы претендовать на право делать что-либо подобное. Однако «архиепископ» именно это и сделал, и светские власти согласились с его приговором. В действительности, они аплодировали этому.

Он понял, что его зубы снова скрипят, и заставил себя остановиться. Это было нелегко. У него выработалась эта привычка за пятидневку заключения, и он мрачно, без юмора улыбнулся, подумав, что, по крайней мере, ему не придётся слишком долго беспокоиться именно об этой проблеме.

Он оттолкнулся от окна и медленно прошёлся взад и вперёд по своей камере. Он предположил, что тут было получше, чем в других камерах, но, опять таки, это была камера обычного преступника. Десять футов в ширину, с узкой койкой, одним столом, стулом, кувшином с водой, умывальником, помятой чашкой и ночным горшком. Так же была копия Святого Писания, которую они так милостиво разрешили ему. Строгая экономия была ещё одним преднамеренным оскорблением, способом подчеркнуть их презрение к человеку, который был избранным защитником Матери-Церкви.

В конце концов, однако, у них не хватило смелости — или наглости — по-настоящему придерживаться убеждений, которые они так громко провозглашали. Эйдрин Веймин слишком хорошо знал о наказаниях, которые Книга Шуляра предписывала любому, кто был виновен в преступлениях, за которые его осудили. В действительности, то, что было сделано с предателем Хаскенсом, было далеко от полноты этих наказаний; это просто было лучшее, что можно было сделать за то время и с помощью доступных инструментов.

Веймин был шуляритом. Если кто-то и знал это, так это он, и он не собирался притворяться, даже перед самим собой, что не был молитвенно благодарен им за то, что они были слишком трусливы, чтобы подвергнуть его Допросу или назначить Наказание Шуляра. Одной мысли о колесе, дыбе, раскалённом добела железе — о кастрации и ослеплении, о том, что ему вспорют живот и вытащат кишки живьём, а затем сожгут — было достаточно, чтобы напугать любого мужчину, и это было правдой. Шуляр ввёл эти наказания не столько для предотвращения подобных преступлений, сколько для наказания за них. И всё же, если бы «архиепископ Клейрмант» и его Регентский Совет действительно обладали мужеством в своих убеждениях, они бы вынесли постановление о полном Наказании Шуляра за его предполагаемые преступления, а не ограничились бы простым повешением.

Его губы презрительно скривились, когда он вспомнил то, что «Церковь Черис» называла допросом. Они отказались использовать даже самые мягкие методы Инквизиции. Лишение сна, да, и бесконечная смена следователей, спрашивающих одно и то же снова и снова. И он должен был признать, что они вытянули из него больше, чем он ожидал. Хотя это было главным образом потому, что они уже и так много знали. Оказалось гораздо труднее, чем он когда-либо предполагал, не отвечать на их вопросы, когда они уже продемонстрировали, что знают по крайней мере две трети ответов, до того, как они начали задавать свои вопросы. И по мере того, как нарастала усталость, становилось всё труднее и труднее предотвращать выпадение мелких кусочков и осколков информации.

«Но они не добились от меня полного признания, — мрачно подумал он. — Они не раз подходили ближе, чем когда-либо предполагали, но так и не поняли этого. По крайней мере, этот секрет не был раскрыт. Они знали — или были уверены, как подозревала Шань-вэй — кто отдал приказ, но у них, очевидно, не было никаких доказательств этого, и Камминг, по крайней мере, должен был сбежать. Этот ублюдок предал бы меня через минуту, если бы предложение было правильным. Но они так и не заставили меня признаться в этом — ни разу! — Его глаза вспыхнули мрачным, ненавидящим торжеством — и презрением к своим врагам — при этой мысли. Дураки. Любого можно заставить признаться при должном убеждении, Инквизиция знает, как этого добиться! Если бы они захотели провести Допрос, они бы вытянули это из меня, как бы я ни старался сопротивляться, но эти трусы этого не сделали».

Светские власти были более склонны применять… строгие методы. В действительности, Веймин был шокирован готовностью простых солдат наложить на него их грубые, нечестивые руки. Похоже, предатель Хаскенс были даже более популярен среди войск Гарвея, чем среди основной массы граждан Менчира. Открытая, пылающая ненависть в их глазах, когда они узнали, что Веймин приказал похитить и казнить священника, ошеломила интенданта, а последовавшие за этим удары кулаками и ботинками были ещё хуже. Он был избит, в синяках, истекал кровью, полуголый и почти в полубессознательном состоянии, когда капитан, два лейтенанта и четверка сержантов в кожаных доспехах спасли его. И был раз или два здесь, в тюрьме, когда один из его тюремщиков помогал ему «упасть», или двое из них жестоко и методично избивали его, не оставляя синяков там, где их мог кто-нибудь увидеть.

Сначала он думал, что солдаты, ответственные за эти действия, на самом деле действовали по чьему-то приказу. Что они были истинным лицом благочестивого публичного отрицания методов Инквизиции «Церковью Черис». Но постепенно он пришёл к выводу, что ошибался. Во-первых, потому, что это было как бессистемно, так и нескоординировано и неэффективно. Любой хороший Инквизитор справился бы со всем этим гораздо лучше, гораздо эффективнее, даже не подвергая заключённого официальному Допросу. В конце концов, Веймин делал именно это по меньшей мере дюжину раз во время своего собственного послушничества.

Но, во-вторых, и, вероятно, это было ещё более убедительно, по крайней мере трое его тюремщиков, которые были ответственны за «особое обращение» с ним, были строго наказаны их собственным начальством. Это не остановило случайные оскорбления, но он был убеждён, что их наказание было настоящим.

Когда он, наконец, принял это, он испытал два противоречивых чувства. С одной стороны, это было ещё более глубокое презрение к его похитителям, за их трусливый отказ эффективно допросить его даже под прикрытием «случайных» действий простых солдат. Но с другой стороны, его всё ещё шокировало и смущало осознание того, что солдаты делали это самостоятельно. Что солдаты были так разъярены смертью Хаскенса, что фактически игнорировали приказ, запрещающий избивать и оскорблять посвященного священника.

И хуже, гораздо хуже, было сокрушительное осознание того, что солдаты были не одиноки в своём гневе.

Несмотря на всё остальное, что они сделали, его похитители, по крайней мере, разрешили ему доступ к духовенству. Он не сомневался, что их готовность допустить это была такой же циничной расчётливостью, как и все остальное, что они сделали, но он не мог притворяться, что не благодарен. Они даже позволили ему настоящего священника — одного из Божьих служителей, у которого хватило честности, морального и духовного мужества оставаться открытым «Храмовым Лоялистом» — вместо того, чтобы дать ему возможность отвергнуть их собственное ложное и безбожное духовенство. Ему разрешили покаяться, но как осуждённому убийце ему не разрешалось говорить наедине даже со своим духовником. Священник «Церкви Черис» всегда присутствовал, поклявшись (конечно же) уважать святость исповеди (хотя Веймин ни на мгновение не поверил, что так будет на самом деле), даже когда он наложил юридические ограничения на исповеди. Это помешало Веймину использовать исповедь для передачи сообщений кому-либо за пределами тюрьмы через исповедника. С другой стороны, у него не осталось никого, кому можно было бы передавать сообщения, учитывая полную зачистку, которую провёл Гарвей.

Но визиты исповедника трижды в пятидневку давали ему, по крайней мере, ограниченное представление о событиях за стенами тюрьмы Касимар, и это окно подтвердило версию его тюремщиков о событиях в Менчире. Исповедник не хотел говорить ему об этом — из жалости и сострадания, как подозревал Веймин. Он не хотел, чтобы интендант обнаружил, насколько полностью и окончательно он потерпел неудачу. И всё же, в конце концов, обрывки и фрагменты, которыми он был готов поделиться, убедили Веймина в том, что рассказы его следователей, насмешки тюремщиков и насмешки простых солдат были слишком правдивы.

Так что теперь он должен был быть повешен, его великая работа во имя Бога полностью разрушена глупой доверчивостью и сентиментальностью невежественных, немытых кретинов, которые позволили себе пускать слюни из-за единственного провинциального старшего священника и оправданной судьбы, которую он навлёк на себя из-за предательства Бога и своих собственных обетов.

Эйдрин Веймин снова закрыл глаза, расхаживая, расхаживая, и снова расхаживая, в то время как дымящаяся лава ненависти, неудачи и отчаяния текла сквозь него.

— Это подтверждено, Ваше Высокопреосвященство, — мрачно сказал Валис Хиллкипер, граф Скалистого Холма. — У меня только что был посыльный с семафорной станции. Они повесили его сегодня утром.

— Пусть Бог и Архангелы встретят его, как своего, — пробормотал епископ-исполнитель Томис Шилейр, осеняя себя Скипетром Лангхорна.

На мгновение в роскошно обставленной комнате воцарилась тишина. Было так тихо, что они могли слышать отдаленные голоса города Валейна из-за стен роскошной резиденции графа. Скалистый Дом был скорее особняком, чем замком, хотя и был окружён двадцатифутовой стеной. Он также был достаточно большим и имел достаточно… незаметных входов и выходов, чтобы Шилейр чувствовал себя в достаточной безопасности, посещая его. Это было не так далеко и спокойно, как крошечный монастырь за пределами Серабора, где он был гостем Амилейна Гарната, законного епископа Ларчроса, но достаточно безопасно. Особенно теперь, когда Скалистый Холм, как и граф Штормовой Крепости и барон Ларчрос, незаметно увеличили численность своих собственных воинов.

«И, если честно, — подумал теперь Шилейр, — здесь я чувствую себя в большей безопасности, чем в Сардоре».

На тренированном лице епископа-исполнителя не было и намёка на гримасу. Он и Марек Халинд, его секретарь и помощник, почти месяц были «гостями» у Мейлвина Норкросса, епископа Баркора, прежде чем перебрались в Ларчрос. Норкросс был одним из старших священнослужителей, поклявшихся в повиновении «Церкви Черис», чтобы сохранить свой престол, и он предложил, казалось, самый многообещающий порт во время шторма, когда Шилейр бежал из Менчира. Однако в этом случае дворец Норкросса в Сардоре, столице баронства Баркор, оказался менее подходящим, чем он надеялся.

Тот факт, что Норкросс поклялся подчиняться и следовать указаниям «архиепископа Клейрманта», не беспокоил ни его, ни Шилейра, поскольку никто не мог дать настоящую присягу тому, кто был отлучён Церковью. А Шилейр был уверен в лояльности Норкросса законной Церкви. Его возмущение и гнев по поводу ереси «Церкви Черис», безусловно, казались искренними, даже если епископ, который официально присягнул на верность этой церкви, должен был быть осторожен в том, где он позволял им проявляться. И, по крайней мере, епископ Баркора был слишком втянут во всё это, чтобы отступить. Но это не сделало Шилейра счастливее от мысли, что его безопасность зависела от барона Баркора.

Он пришёл к выводу, что сэр Жер Самирс, нынешний барон, гораздо лучше умел бахвалиться и обещать, чем действовать. Его попытки увеличить число своих личных оруженосцев были жалкими по сравнению с усилиями таких людей, как Скалистый Холм и барон Ларчрос, и он был гораздо более склонен давать экстравагантные гарантии в частных беседах, чем идти на малейший риск, чтобы эти гарантии осуществились. На самом деле Шилейр пришёл к выводу, что, несмотря на всю несомненную ненависть Баркора к сэру Корину Гарвею и членам Регентского Совета, он был слишком робок, чтобы сделать что-то, что могло бы привлечь к себе внимание. Он был вполне готов поговорить, даже вкладывать солидные суммы денег в сторону сопротивления, но не рисковал открыться.

«Он прикрывает свою задницу, вот что он делает, — холодно подумал Шилейр. — Если мы победим — когда мы победим — он напомнит всем нам, что был на нашей стороне с самого начала, и будет ожидать свою долю награды Матери-Церкви для её верных сыновей. И если случится так, что мы не победим, он снова спрячется и сделает вид, что ничего об этом не знает. Что он не причём! Ведь он всегда был честным и верным подданным принца Дейвина! Тем, кто и не мечтал бросить вызов законным приказам регентов Дейвина! А что касается церковных дел, то он уж точно не компетентен, чтобы делать такие суждения! Кто он такой, чтобы ставить свой суд выше утвержденного и рукоположенного архиепископа, сидящего в Менчире? Такая мысль никогда не приходила ему в голову».

Мысль о Баркоре оставила дурной привкус во рту у епископа-исполнителя, а ему не нужно было больше дурных привкусов, помимо новостей из Скалистого Холма. Он решительно отбросил отсутствующего барона на задний план и стал рассматривать мужчин, сидевших с ним за столом.

Скалистый Холм, как их хозяин и старший аристократ их стратегического совета, сидел во главе стола. К ним присоединились граф Штормовой Крепости и барон Ларчрос, также присутствовали епископ Амилейн и капеллан Ларчроса, отец Эйрвейн Яир. Брайан Селкир, граф Глубокой Впадины, и сэр Адулфо Линкин, герцог Чёрной Воды, к сожалению, не смогли присутствовать, что и было настоящей причиной, по которой Халинд делал заметки. Это было не то же самое, как если бы они присутствовали на самом деле, но, по крайней мере, это позволило бы им быть в курсе любых решений, которые были фактически приняты сегодня.

И, нравилось им это или нет, на самом деле это был единственный способ поддерживать координацию. Никто из них не горел желанием зафиксировать свои планы и надежды на бумаге, даже с помощью самого надёжного шифра, который только могла придумать Мать-Церковь, и всё же полагаться на письменные сообщения было менее рискованно, чем, если бы все участники их комплота собрались в одном месте и «засветили» себя перед информаторами, которых Каменная Наковальня и его сын, несомненно, уже расставили на местах. Если уж на то пошло, граф Разделённого Ветра разместил тридцать своих «конных констеблей» здесь, в самой Валейне. Они не получали особого содействия от подданных Скалистого Холма, которые были настолько замкнутыми и упрямо преданными своему графу, насколько кто-либо мог просить, но просто скрыть постоянно растущее число оруженосцев Скалистого Холма было проблемой. На данный момент он распределил их по полудюжине поместий, разбросанных по внутренним землям его графства, где, как он надеялся, никто не догадается, что каждая группа составляет лишь небольшую часть общей силы, которую он собирает. Однако было легче спрятать несколько десятков или даже несколько сотен бойцов в сельской местности, чем скрыть приезды и отъезды крупных феодалов.

— Были ли какие-либо признаки беспорядков в Менчире после казни отца Эйдрина, милорд? — спросила Шилейр, глядя через стол на Скалистого Холма.

— Ни одного, Ваше Высокопреосвященство, — решительно ответил высокий, крепко сложенный граф.

— Это не обязательно означает, что их не было, Ваше Высокопреосвященство, — застенчиво заметил Марек Халинд, отрываясь от своих записей. Секретарь Шилейра был близок с Веймином, и в его глазах горел упрямый огонёк. — Это пришло через официальный семафор, — напомнил он своему начальнику. — Вы же не думаете, что Каменная Наковальня, или Гарвей, или — особенно — Гейрлинг признаются в чём-то подобном в официальном коммюнике, не так ли?

— Мне хотелось бы думать, что вы правы, отец Марек, — сказал Скалистый Холм прежде, чем Шилейр успел ответить. Секретарь посмотрел на него, и граф пожал плечами. — Сообщение не было отправлено для всеобщего распространения, отче, — почти мягко объяснил он. — Оно было отправлено мне для информации, как члену Регентского Совета, и в нём особо сообщалось, что после казни в столице всё было спокойно.

Лицо Халинда напряглось, и Шилейр почувствовал, что и его собственное пытается сделать то же самое.

— Итак, — сказал граф Штормовой Крепости через мгновение. — Похоже, им удалось переломить ситуацию, по крайней мере, в Менчире.

— Боюсь, что так оно и есть, — подтвердил Скалистый Холм. Он был единственным членом Регентского Совета, который был активным участником сопротивления, и все остальные внимательно следили за выражением его лица.

— Я не думаю, что Каменная Наковальня и Тартарян действительно доверяют мне, — начал он, — и я знаю, что этот ублюдок Гарвей и его жополиз Дойл мне не доверяют. С другой стороны, если бы у них были какие-то конкретные улики против меня, они бы уже действовали в соответствии с ними. И что бы мы там не говорили, Каменная Наковальня и Тартарян скрупулёзны в том, чтобы полностью информировать всех членов Совета, когда мы не можем лично находиться в Менчире. — Он поморщился. — У них нет особого выбора, учитывая условия их полномочий в соответствии с грантом Парламента, но я должен признать, что они были более откровенны в своих отчётах, чем я ожидал. Из-за этого я почти уверен, что они не лгут и даже не искажают свой взгляд на ситуацию, когда говорят, что арест отца Эйдрина и его сообщников, похоже, сломил хребет любому эффективному сопротивлению в самом Менчире.

Граф всего мгновение помолчал, пристально глядя на Шилейра странно непроницаемыми карими глазами, а затем пожал плечами.

— Правда в том, Ваше Высокопреосвященство, что отец Эйдрин, похоже, сильно недооценил популярность отца Тимана в Менчире. Мы знали, что он всегда был популярен среди сброда, обычного городского отребья, но, похоже, его так же слушал значительный процент людей из более лучших слоёв общества. Я не говорю, что они соглашались с ним, но кажется совершенно очевидным, что его… казнь вызвала всеобщее возмущение. И когда Гарвей вслед за этим, арестовал отца Эйдрина и практически всю его руководящую группу — а так же то, что ему удалось собрать столько улик, полностью исключающих какие-либо признания, обо всём, чего они уже достигли, и об их планах на будущее — это было определённо решающим.

— Боюсь, в этом Валис прав, Ваше Высокопреосвященство, — тяжело сказал Штормовая Крепость. Епископ-исполнитель приподнял бровь, глядя на него, и граф покачал головой. — То, что за казнью Хаскенса так быстро последовали аресты, особенно когда до этого арестов было так мало, сделало образ Гарвея вид не просто решительным, но и эффективным. Многие люди, которые пытались решить, кому они на самом деле верны, в значительной степени колебались из-за неопределённости, задаваясь вопросом, сможет ли Регентский Совет обеспечить стабильность. Хватит ли ему сил устоять. Что ж, — он поднял правую руку ладонью вверх, — теперь, похоже, вынесен вердикт. По крайней мере, в том, что касается Менчира. И, честно говоря, сдержанность, проявленная Гейрлингом, работает в пользу общего признания авторитета как Регентского Совета, так и «Церкви Черис».

— Сдержанность! — повторил Амилейн Гарнат, недоверчиво глядя на Штормовую Крепость. — Он приказал повесить пятерых священников Матери-Церкви, включая действующего интенданта архиепископства, и двадцать одного брата из монастыря Святого Жастина, милорд. Повесить светскими властями, прямо нарушая Писание! Ещё двадцать пять или тридцать священников и братьев по-прежнему находятся под стражей — светской стражей — перед отбытием тюремных сроков. Тюремных сроков для рукоположенных священников Божьих!

— Это правда, епископ Амилейн. — Голос Штормовой Крепости был холоднее, чем тот, каким он обычно разговаривал с епископом. — С другой стороны, предполагая, что он серьёзно относится к утверждению власти от имени Церкви в Корисанде, Гейрлинг мог бы так же легко подвергнуть их всех Допросу и приговорить к полному Наказанию Шуляра. Так получилось, что нет никаких доказательств того, что кого-либо из них, включая отца Эйдрина, даже допрашивали под давлением. Мы с вами, возможно, осознаем чудовищность преступления Гейрлинга против Матери-Церкви и Бога, — судя по его тону, Шилейр подумал, что граф был гораздо менее впечатлён серьёзностью этого преступления, чем Гарнат, — но большинство простых людей — нет. Они рассматривают церковное право как дело Церкви, и они видят, что «архиепископ Клейрмант» мог бы подвергнуть Допросу каждого из своих заключенных за убийство священника, прежде чем казнить их. Возможно, они не знают обо всём, что предписывает Книга Шуляра для такого рода правонарушений, но они знают достаточно, и они знают, что Гейрлинг этого не делал. И остальная часть духовенства, как минимум, знает, что Шуляр накладывает Наказание на любого, кто осужден за убийство священника. Что касается людей, которые видят всё это, милорд, то по их мнению это сдержанность, и нет смысла притворяться, что это не так. Мы должны иметь дело с тем, что есть, а не с тем, чем мы хотели бы быть, и обманывать самих себя — это лучший способ, который я могу придумать, чтобы потерпеть неудачу в наших попытках побороть всю эту мерзость.

Гарнат начал было горячо отвечать, но Шилейр поднял руку, останавливая его.

— Мир, Амилейн, — сказал он тихо, но твёрдо. — Боюсь, граф Штормовой Крепости не сказал ничего, кроме правды. И он прав насчёт того, что простые люди оставляют вопросы церковного права на усмотрение Церкви. Если уж на то пошло, это именно то, что они должны делать. Просто… прискорбно, что в данном случае люди, утверждающие, что говорят от имени Матери-Церкви, на самом деле служат Шань-вэй.

Выражение лица Гарната было явно несчастным, но он откинулся на спинку стула, повинуясь жесту Шилейра. Епископ-исполнитель мгновение пристально смотрел на него, затем снова обратил своё внимание на Скалистого Холма.

— Из того, что вы сказали, и из того, что сказал Саламн, — он кивнул на Штормовую Крепость, — кажется, что сейчас, как минимум, у нас нет выбора, кроме как отказаться от любой надежды на народное восстание в Менчире. Вы согласны?

— Боюсь, что да, Ваше Высокопреосвященство. Скалистый Холм откинулся на спинку своего стула, теребя мочку уха. — Всегда было трудно координировать усилия отца Эйдрина с нашими собственными. И, честно говоря, юго-восточная часть княжества, похоже, всё больше склоняется к тому, чтобы последовать примеру столицы. Я пытался отговорить Каменную Наковальню и остальных от сосредоточения своих усилий к югу от Баркора, но я не мог давить слишком сильно, и, к сожалению, они были слишком умны, чтобы распределять свои силы и усилия так тонко, как я хотел. — Он пожал плечами. — В результате они смогли построить себе то, что представляет собой безопасную базу, простирающуюся за пределы столицы. Я не пытаюсь сказать, что они в полной безопасности, но у них в карманах есть Рочейр, Тартарян, Эйрит, Корис, Дейрвин и сам Менчир. Северо-запад и запад — это по большей части, жребий — они могут пойти в любую сторону. Дочь Ветра, вероятно, в данный момент порвала бы с Регентским Советом при любой открытой конфронтации, но у островитян не так много населения. И это оставляет нас здесь, на севере, где на данный момент авторитет Каменной Наковальни и Тартаряна, мягко говоря, шаток.

— Так что же, по-вашему, они планируют, милорд? — спросил Шилейр.

— Я точно знаю, что они планируют, Ваше Высокопреосвященство. Для этого я присутствовал на достаточном количестве их встреч! По сути, их стратегия состоит в том, чтобы продолжать постепенно расширять зону своего контроля, работая за пределами Менчира. Это будет не быстро, но они решили, что стабильность — и успех — важнее, чем быстрота, и они не собираются переусердствовать.

— Что даёт нам, по крайней мере, ещё немного времени, — заметил барон Ларчрос.

— Да, но мы не можем позволить себе растрачивать его впустую, — решительно сказал Штормовая Крепость.

Головы вокруг стола кивнули. События развивались с удручающей медлительностью, несмотря на все их усилия, и каждый из них остро ощущал, как утекают часы и дни.

— Что ж, хорошая новость заключается в том, что мы, возможно, всё-таки сможем начать действовать, — сказал Скалистый Холм. Остальные посмотрели на него, и он кисло улыбнулся. — Зебедайя наконец-то готов перестать танцевать вокруг да около. О, он всё ещё настаивает на нашей гарантии признания полной независимости Зебедайи — под его властью, конечно, — но я думаю, что на данный момент это формальность. Во всяком случае, он взял на себя обязательство снабдить нас мушкетами новой модели, в которых мы нуждаемся. Или, по крайней мере, некоторым их количеством.

— Они у него есть? — Шилейр выпрямился в кресле с блестящими глазами.

Хотя его светские соратники неуклонно наращивали количество своих людей, все они слишком хорошо осознавали нехватку оружия. Они были слишком плохо обеспечены в этом отношении, чтобы вооружить людей, которых они уже собрали, даже мечами и пиками, и у всех них, вместе взятых, было менее четырёхсот мушкетов — все они были старомодными, гладкоствольными и с фитильными замками. В одиночку против сил Гарвея они были бы полностью разбиты; как только генерал-наместник Чермин отправит своих морских пехотинцев с их винтовками и артиллерией в поле для поддержки, любая форма вооружённого восстания станет бесполезной. Это не могло привести ни к чему, кроме кровавой бойни для сопротивления, особенно теперь, когда юго-восточная часть княжества признавала власть Регентского Совета, и епископ-исполнитель знал это.

Но сейчас…

— Это всего лишь ружья, Валис? — спросил Штормовая Крепость.

— Хорошо хоть не пиф-паф ружья, Саламн, — с кислой улыбкой ответил Скалистый Холм. Штормовая Крепость кивнул, соглашаясь, а Скалистый Холм пожал плечами. — На данный момент он обещает только ружья. Он говорит, что мы можем получить первые четыре или пять сотен в течение примерно месяца после достижения фактического соглашения. С артиллерией будет сложнее, потому что Кайлеб уклоняется от того, чтобы предоставить её Зебедайе. Видимо, по какой-то странной причине он не совсем доверяет Зебедайе.

Судя по выражению лиц его коллег-заговорщиков, это не стало для него ошеломляющим открытием.

— Это поднимает интересный вопрос, милорд, — заметил Гарнат. — Если Кайлеб наблюдает за Зебедайей, сможет ли он на самом деле перебросить достаточно ружей, чтобы что-то изменить?

— Я не знаю, — честно признался Скалистый Холм. — Я знаю, что, по словам его посланника, он уже изобретательно «потерял» где-то около двухсот ружей, которые проходили через Зебедайю. Очевидно, никто из интендантов Кайлеба этого даже не заметил. Однако большая часть оружия, которое он предлагает нам поставить, вообще никогда официально не поступит в Зебедайю.

— Прошу прощения, милорд? — Брови Гарната поползли вверх, и Скалистый Холм фыркнул.

— Я тоже не знаю, как он планирует это сделать, епископ Амилейн, но его посланник, похоже, уверен в себе. Очевидно, Зебедайя нисколько не утратил своей склонности хитрить. Насколько я могу судить из того, о чём проговорился его посланник, у него есть контакт в Чизхольме, который в состоянии переправить оружие и материалы из их новой «Имперской Армии». Так быстро, как они расширяются, и со всем, что должно происходить, пока они беспокоятся о контратаке Церкви, я не удивлюсь, если кто-то с достаточно большими яйцами — если вы простите за выражение — сможет «потерять» довольно много винтовок или даже артиллерийских орудий, если бы он занимал правильный пост. И из того, что говорит посланник Зебедайи, похоже, что его контакт в Чизхольме находится на нужной должности.

И снова все за столом закивали головами, на этот раз с разной степенью глубокого удовлетворения. Если Скалистый Холм был прав, то они наконец-то могли приступить к серьёзному планированию. Если бы у них было оружие и огневая мощь, чтобы противостоять Гарвею достаточно долго, нашлось бы много Храмовых Лоялистов, которые встали бы на их сторону, и впервые за слишком долгое время они разделили чувство настоящей уверенности.

Однако ни одна из этих кивающих голов не знала о крошечном, почти микроскопическом дистанционном датчике, прицепившегося к нижней стороне одной из потолочных балок зала, и что он всё время подслушивал весь их разговор.

.V.

Императорский Дворец, Город Черайас, Королевство Чизхольм

— Мерлин!

Императрица Шарлиен, чья беременность, только-только начинала проявляться, вскочила на ноги, когда в дверь вошёл высокий черноволосый гвардеец. Это было совсем не похоже на то, как коронованный глава государства обычно должен был приветствовать простого капитана Императорской Гвардии, но никто в переговорном зале, казалось, не заметил никаких нарушений.

Эдвирд Сихемпер, личный оруженосец Шарлиен, стоял на карауле внутри комнаты. Его лицо выглядело так, словно оно вот-вот расколется надвое прямо линии перелома его огромной ухмылки, и Император Кайлеб был не более чем на шаг или два позади своей жены, когда они вдвоём приблизились к капитану Атравесу. Князь Нарман Изумрудский откинулся на спинку кресла с приветственной улыбкой, искренняя теплота которой поразила бы самого Нармана всего несколько месяцев назад, а улыбка архиепископа Мейкела была почти такой же широкой, как у Сихемпера.

— Ваше Величество, — ответил Мерлин, когда Шарлиен обвила его руками в объятии, которое угрожало бы структурной целостности грудной клетки из простой плоти и крови, даже если бы на ней была одета кираса. Его тон был деловым, почти мягким, но это не обмануло никого из присутствующих, и он осторожно обнял её в ответ.

— Тебе понадобилось достаточно много времени, — заметил Кайлеб, протягивая руку, чтобы пожать предплечье Мерлина, когда Шарлиен отодвинулась, чтобы дать ему место.

— Это действительно заняло больше времени, чем я ожидал, — признался Мерлин. — С другой стороны, Анжелик тоже оказалась намного более впечатляющей, чем я ожидал.

— Мы хотим услышать об этом всё, — сказала Шарлиен. Потребность Мерлина как можно больше соблюдать радио-молчание, говоря электронным языком, исключала ежедневные разговоры, к которым они привыкли. Он передал достаточно информации, чтобы держать их в курсе событий, но они мало что знали о деталях.

— Мы хотим услышать об этом всё, — повторила Шарлиен, — но у нас нет времени выслушать полный отчёт прямо сейчас. Марек и мама будут здесь с минуты на минуту. Так что всё, к чему них нет допуска, придётся отложить на потом. За исключением того, что ты сможешь втиснуть до того, как они прибудут, конечно.

— Понимаю, Ваше Величество, — сказал Мерлин и глубоко поклонился.

Барон Зелёной Горы и королева-мать Элана были удивлены практически так же, как все остальные, когда было объявлено, что капитан Атравес самоудалится от Двора на длительный период для медитации. К тому же, они ещё и меньше радовались этому, чем некоторые, учитывая, насколько ловким оказывался Мерлин, когда дело доходило до пресечения попыток убийства. Тем не менее, они также признали, что вынужденное заключение Кайлеба и Шарлиен во дворце — спровоцированное погодой, даже если бы не было других факторов, которые следовало учесть — предоставило ему подходящее временное окно, чтобы сделать это, не ставя под угрозу их безопасность. Однако они также знали лучше, чем другие, насколько он был близок к Шарлиен и Кайлебу. Теперь, когда он вернулся, они, вероятно, могли бы дать императору и императрице как минимум немного времени, чтобы поприветствовать его дома. С другой стороны, предполагалось, что это будет рабочая встреча, потому что, прежде чем Кайлеб и Шарлиен отправятся на запланированное возвращение в Теллесберг в конце месяца, нужно было уладить очень много деталей.

Учитывая обстоятельства, Мерлин был уверен, что они скоро появятся. К счастью, лейтенант Франц Астин, заместитель Мерлина по отряду личной охраны Кайлеба, выставил дежурное подразделение снаружи переговорного зала. Астин знал о «видениях» Мерлина, а также знал, что Зелёная Гора и Элана не были допущены к этому знанию. Можно было положиться, что он постучит в дверь и объявит о прибытии первого советника и королевы-матери вместо того, чтобы просто открыть её и пропустить их внутрь.

В то же время…

— Короткая версия заключается в том, что, если что-то не пойдёт невероятно неправильно, Анжелик безопасно вывезет себя и всех своих людей — и, поверьте мне, их больше, чем мы когда-либо подозревали — из Храмовых Земель в Сиддар-Сити. Мне также удалось выяснить, как она доберётся оттуда до Теллесберга, и я думаю, что всё должно сработать нормально. В некотором смысле это будет немного рискованно, но у неё прекрасные отношения с Домом Квентин, и она, похоже, уже забронировала проезд на один из тех «сиддармаркских» кораблей с черисийскими экипажами, которые приобрели Квентины.

Он широко улыбнулся, вспомнив своё восхищение, но потом посерьёзнел.

— Другая хорошая новость заключается в том, что ей удалось совершить нечто совершенно экстраординарное. С ней семья Сэмила Уилсинна и семьи четырёх других викариев, которые были членами Уилсинновского «Круга». Для начала, уже это достаточно удивительно, но кроме этого ей удалось вытащить семьи тринадцати других викариев, со всех Храмовых Земель. И ей удалось вытащить архиепископа Жасина из Ледяного Сердца и ещё шестнадцать епископов и епископов-исполнителей «Круга»… и их семьи. — Он покачал головой. — Это более двухсот мужчин, женщин и детей, которых Клинтан и Инквизиция ищут повсюду. Когда станет известно, что они потерпели неудачу в таком масштабе, это не пойдёт на пользу Клинтановской ауре всемогущества.

— Боже мой. — Голос Кайлеба звучал почти благоговейно. — Как, во имя всего истинно святого, ей это удалось?

— Очевидно, я не смог расспросить её обо всех подробностях, так как я даже не понимал всего, что она задумала, до тех пор, пока я не направился в обратный путь сюда. Если уж на то пошло, я даже сейчас сомневаюсь, что на самом деле выяснил всё. Но судя по тому, что я видел, как она работает, вероятно, это не потребовало и близко тех усилий, которые это потребует по предположениям Клинтана. Я бы предположил, что она, вероятно, была единственным человеком за пределами самого «Круга», которому Уилсинн доверил имена всех членов своей группы, и если бы мне пришлось выбрать самую опасную вещь в ней, с точки зрения Клинтана, то такой является то, что она строит планы на будущее… с большим запасом.

— Я сам отслеживал ситуацию с Кахниром, так что у меня довольно хорошее представление о том, что она сделала в его случае, и я бы предположил, что она использовала ту же технику с большинством других. С вариациями, конечно. Но, проще говоря, она определила людей, наиболее подверженных риску из-за их связей с «Кругом», и организовала — в случае с Кахниром, как минимум, много лет назад — сеть, чтобы быстро и незаметно вытащить их в случае чрезвычайной ситуации. Её идея о том, как поддерживать оперативную безопасность, заставляет любого другого, кого мы уже видели, даже вас, Ваше Высочество, — он улыбнулся Нарману, — выглядеть абсолютным болтуном. Я гарантирую вам, что ни один из людей, которых она собиралась спасти, не знал о её планах больше, чем тот же Кахнир. Таким образом, даже если бы один из них и был схвачен, он не смог бы раскрыть существование сети кому-либо ещё. И я почти так же уверен, что люди, чьё спасение она организовала, понятия не имели, кто она такая и как вступить с ней в контакт. Это была сотовая система — «спящие ячейки», так их называли на Старой Земле — которая уже была на месте и ждала задолго до того, как Клинтан обнаружил существование «Круга». Всё, что ей нужно было сделать, это передать заранее подготовленные приказы о начале действий своим… эвакуационным командам.

— Похоже, нам нужно нанять её для работы на тебя, Нарман, — сказал Кайлеб, глядя на пухлого маленького изумрудца с ехидной улыбкой.

— Как по мне, Ваша Светлость, нам нужно создать её собственное специальное бюро и назначить её ответственной за тайные операции, — очень серьёзно ответил Нарман. — Я никогда не предпринимал ничего подобного масштабу, описанному Мерлином, и уж конечно не прямо под носом у Инквизиции, но я думаю, что могу понять возникающие трудности. И степень предусмотрительности и планирования. Я понимаю, что у неё были годы — десятилетия — чтобы привести всё это в порядок, но я по-прежнему глубоко впечатлён.

— Что ж, — выражение лица Мерлина было серьёзным; теперь же оно определённо стало мрачным, — я согласен с вами, что впечатлён ей, Ваше Высочество, но не ожидайте, что в будущем она будет такой же. — Он глубоко вздохнул. — Возможно, она вызволила двести человек; однако, судя по тому, что удалось выяснить Сычу, Клинтан арестовал почти две тысячи.

— Две тысячи? — повторила Шарлиен очень тихо и осторожно ошеломлённым тоном, и Мерлин медленно кивнул.

— «Круг» Уилсинна был намного больше, чем мы подозревали, — тяжело сказал он. — В дополнение к нему и его брату, было по меньшей мере двадцать других викариев — а может быть и ещё больше; на данный момент, согласно отчётом дистанционных датчиков, оставленным Сычом в Зионе, он арестовал более тридцати. Кроме того, он арестовал семьи всех обвиняемых викариев — кроме тех, кого вытащила Анжелик — а также каждого человека из личного персонала викариев и их семей. И они арестовали пятьдесят епископов и архиепископов, а также всех их ближайших родственников.

— Тридцать викариев? — Стейнейр покачал головой, выражение его лица было таким потрясённым, каким Мерлин его ещё никогда не видел. — Это десятая часть всего викариата!

— Я знаю об этом, Ваше Высокопреосвященство. И не думаю, что он уже закончил. Очевидно, он пользуется этой возможностью, чтобы очистить викариат от всех, у кого, по его мнению, может хватить смелости выступить против него. И, — лицо ПИКА Мерлина было высечено из гранита, — Инквизиция уже объявила, что намерена применить со всей строгостью Книгу Шуляра к любому «мерзкому, отрёкшемуся и проклятому предателю, который предал свои клятвы Богу, Архангелам и Матери-Церкви, кем бы он ни был или какую бы должности он ни занимал», а также их семьям.

Шарлиен подняла руку, прикрывая рот, а Кайлеб злобно выругался вполголоса. Выражение лица Нармана по факту совсем не изменилось, и всё же в его глазах появилось странное ожесточение — нечто ледяное, скорее ощущаемое, чем видимое — а выражение лица Сихемпера было подходящим зеркалом для ярости Кайлеба. Но выражение лица Стейнейра было, во многих отношениях, самым пугающим из всех.

Мейкел Стейнейр был мягким, сострадательным и любящим человеком. Любой, кто когда-либо встречался с ним, знал это. Но у этой мягкости и сострадания была и другая сторона — яростная защитная сторона. Та сторона, которая сделала его настоящим пастырем. И в тот момент, когда Мерлин посмотрел на архиепископа Черис, он увидел пастуха, стоящего между своим стадом и одним из шестиногих сэйфхолдийских «горокотов» с охотничьим копьём в руках и жаждой убийством в сердце.

— Как ты думаешь, Мерлин, он действительно готов это сделать? — Тон клинической отстранённости Нармана никого из них не обманул. Все они посмотрели на него, и изумрудец пожал плечами. — Я имею в виду, думаешь ли ты, что Трайнейр, Мейгвайр и Дачарн позволят ему сделать что-то настолько глупое?

— Я не знаю, — честно ответил Мерлин. — Анжелик гораздо лучше, чем мы, понимает, что происходит внутри викариата и «Группы Четырёх». Из того, что она рассказала, я думаю, что Дачарн остановил бы Клинтана, если бы мог, но Мейгвайр, по сути, ничтожество. Хуже того, по мнению Анжелик, он, вероятно, согласен с Клинтаном в необходимости подавления любой возможной оппозиции. И я сомневаюсь, что у него хватит моральной стойкости или достаточного авторитета в «Группе Четырёх», чтобы остановить это, даже если бы он захотел. Трайнейр достаточно умён, чтобы понять, какой ущерб может нанести такого рода бесчинство, но я боюсь, что в краткосрочной перспективе он достаточно отчаялся, чтобы согласиться. Вопрос, который я кручу в голове, заключается в том, собирается ли Дачарн попытаться остановить Клинтана… или признает, что он не может. Что всё, чего он может добиться — это добавить в список ещё одну жертву — на этот раз из самой «Группы Четырёх».

— И, мне неприятно это говорить, Нарман, — резко сказал Кайлеб, — но с их точки зрения это может показаться совсем не глупым. Их флоты достаточно близки к завершению, чтобы они были готовы, по крайней мере, скоро начать контратаку. В то же время престиж и авторитет «Группы Четырёх» сильно пострадали от всех неудач, которые они пережили на сегодняшний день. Не говоря уже о том факте, что остальная часть викариата знает, что вся война началась исключительно из-за того, что «Группа Четырёх» облажалась. Я не знаю насчёт Дачарна, но Клинтан, наверняка, а также Трайнейр и Мейгвайр, почти так же наверняка, рассматривают это как возможность восстановить железную хватку на шее викариата. Они собираются подавить любой возможный голос внутренний оппозиции — особенно любой голос, который мог бы посоветовать умеренность в победе — прежде чем они натравят на нас свой новый флот. И если они победят, они сделают то же самое со всеми нашими людьми. Они думают, что создадут столько ужаса, столько страха, что никто никогда больше не посмеет спорить с их интерпретацией Божьей воли и их собственной силы.

Карие глаза императора потемнели, когда он представил тот ужас, в который превратится Церковь Господа Ожидающего, если победит «Группа Четырёх».

— В долгосрочной перспективе это уничтожит их и, возможно, и саму Церковь, — продолжил он, и голос его по-прежнему был горьким и холодным. — То зверство, о котором они говорят, постигло так много мужчин и женщин — и детей, чёрт бы забрал их чёрные сердца в ад — которые известны всей остальной части викариата? Которые являются двоюродными братьями, тётями и дядями остальных членов викариата? — Он покачал головой с мрачной уверенностью пророка. — В конце концов, даже те, кто больше всего боится их в настоящий момент, будут помнить. Возможно, ни у кого из них не хватит мужества и моральной стойкости противостоять им сейчас, но, в конце концов, они вспомнят, что даже ящерицы-падальщики могут одолеть великого дракона… если их будет достаточно и что-то его отвлечёт.

— Так что вы правы, Нарман. В конечном счёте, это было бы глупо с их стороны. В долгосрочной перспективе. В полноте времени. Но они не думают о долгосрочной перспективе. Они думают о настоящем, о сиюминутном, и, возможно, о следующем месяце или о следующем годе. Это всё, на что простирается их виденье, и поэтому я говорю вам, так же уверенно, как я стою здесь, в этом зале, в этот момент, они собираются это сделать. Боже, помоги нам всем, — его голос упал до шёпота, — они собираются это сделать!

.VI.

Личная молельня Робейра Дачарна, Храм, Город Зион, Храмовые Земли

Робейр Дачарн опустился на колени перед крошечным алтарём, обхватив руками простой деревянный скипетр, и, устремив свои глаза на икону Лангхорна, с её золотым воздетым отражением скипетра, который он держал в своих простых смертных руках, он почувствовал, как слёзы потекли по его лицу.

«Помоги мне, — взмолился он. — Святой Лангхорн — Господи — помоги мне! Я не могу позволить этому случиться. Я не могу, не вдобавок ко всему остальному! Это не может быть тем, что Ты хочешь, чтобы было сделано от Твоего имени. Скажи мне, как это остановить! Покажи мне путь!»

Но икона молчала. Она не дала никакого ответа, и, как бы он ни напрягал слух своей души, он не услышал шёпота Божьего голоса в своём сердце.

С исказившимся от боли лицом, он закрыл глаза, сжимая скипетр, который он сжимал так сильно, что даже удивился, как резное дерево не разлетелось вдребезги в его руке. Он думал, что знал, что собирается сделать Клинтан, и боялся этого, отчаянно пытаясь придумать какой-нибудь способ остановить всё это — и даже как-то предупредить предполагаемых жертв. И всё же его худшие кошмары не соответствовали тому, что происходило на самом деле.

Дачарн был единственным членом «Группы Четырёх», к которому Сэмил Уилсинн когда-либо осмеливался обратиться напрямую. Так что, когда прошлой осенью Клинтан начал бросать свои таинственные, ухмыляющиеся маленькие намёки, Дачарн был уверен, что знает, кто его цели. Но ни Трайнейр, ни Мейгвайр не поняли этих намёков. Они знали, что что-то витает в воздухе, как и все остальные, и всё же они были так же удивлены, как и любые другие члены викариата, когда Клинтан и его инквизиторы действительно нанесли удар. Сначала они не поверили, думая, что Клинтан, должно быть, слишком остро отреагировал. В конце концов, он не был известен своей умеренностью. Но Клинтан был готов к этому, и руки Дачарна на скипетре сжались ещё сильнее, когда он вспомнил ту сцену…

— Что всё это значит, Жаспер? — требовательно спросил Замсин Трайнейр. Обычно вежливый и сдержанный голос Канцлера был резким, а выражение его лица было напряжённым от смешанного гнева и несомненного страха, когда он столкнулся взглядами с Великим Инквизитором через переговорный стол.

— Я думаю, всё достаточно ясно, — ответил Клинтан холодным, опасно ровным тоном. — Я уже некоторое время говорю всем вам, что у нас были предатели прямо здесь, в викариате. Я понимаю, что вы трое игнорировали мои предупреждения. Что вы спокойно занимались своими делами, предполагая, что это просто случай, когда я снова вижу врагов в каждой тени. Ну, я не буду говорить, что этого не случалось в прошлом. Я так же не буду извиняться за это; в служении Богу и Шуляру лучше быть чрезмерно подозрительным, чем слепо не обращающим ни на что внимания.

— Но не в этот раз. О, нет, только не в этот раз! Эти ублюдки сговорились против Матери-Церкви, против власти Великого Викария, против нашей борьбы с еретиками в Черис и против Самого Бога. Они могут обставлять это так, как им заблагорассудится, пытаться оправдать это любым способом, который они выберут, но правда выйдет наружу. Поверьте мне. Правда… выйдет… наружу.

Робейр Дачарн не мог припомнить, чтобы когда-либо видел на лице Жаспера Клинтана выражение такой уверенности в себе и такую железную решимость. Он излучал ужасающую силу, когда сердито смотрел на своих трёх коллег, пригнувшись вперёд, словно огромный разъярённый дракон с горящими глазами, готовый открыть свою огромную пасть и атаковать с рёвом убийственной ярости.

Казначей начал открывать рот, хотя совершенно не представлял, что собирается сказать. Но пока он колебался, подыскивая слова, Трайнейр откинулся на спинку стула, с напряжённым взглядом, и заговорил первым.

— Какая правда, Жаспер? — спросил он. — Я знаю, что Уилсинн и его брат всегда были критиками, всегда были занозой в заднице. И я знаю, что они были опасны — по крайней мере, для нас. Но есть огромная разница между этим и тем, в чём ты обвиняешь их сейчас. И все эти аресты, полуночные захваты детей и женщин… Лангхорна ради, человек! Разве ты не видишь, к чему это приведёт? Ты думаешь, все эти люди не связаны родством с другими семьями по всей территории Храма? Некоторые из них связаны со мной, ради Бога! Как, по-твоему, отреагируют остальные члены викариата, если они подумают, что их семьям будет угрожать нечто подобное только потому, что мы думаем, что они выступают против нашей политики?

— Так вот что ты думаешь про это? — Клинтан недоверчиво уставился на Трайнейра. — О, мне доставило бы огромное удовольствие расправиться с этим ханжеским ублюдком и его братом, ни секунды не сомневайся, что этого не произошло бы. Но я не придумал это только для того, чтобы уничтожить врага, Замсин. Это то, что попало мне в руки. Это заговор, который простирается далеко за пределы Уилсинна и его брата, и лишь по Божьей милости я вообще узнал об этом.

— Какой ещё заговор? И как это ты «вообще узнал об этом»? — требовательно спросил Трайнейр, чей скептицизм немного рассеялся перед тоном стальной уверенности Клинтана.

— Они сговаривались свергнуть Инквизицию и данную ей Богом власть в качестве первого шага их плана признания легитимности «Церкви Черис», — категорично заявил Клинтан. — Они собирали материалы, которые, как они полагали, могли использовать для шантажа других викариев, вымогая их поддержку против нас и Великого Викария, как средство сделать именно это. Они неустанно работали над подрывом фундаментальных церковных доктрин, включая доктрину непогрешимости Великого Викария, когда он говорит от имени Лангхорна, и планировали подорвать центральную власть Матери-Церкви путём фактической поддержки требований таких людей, как Стейнейр и его так называемых «реформистов» о местных выборах епископов. Я думаю, что всё это представляет собой довольно значительную угрозу Матери-Церкви и Божьему плану для Сэйфхолда, Замсин. И это даже ещё не начинает касаться некоторых вещей, которые мы обнаружили об их личной деградации.

Дачарн почувствовал внезапный приступ тошноты, услышав, как кто-то вроде Клинтана, из всех возможных людей, обвиняет кого-то другого в «деградации». И всё-таки даже он был немного ошеломлён перечнем других обвинений Великого Инквизитора. Он никогда не сомневался, что Клинтан исказил и неверно истолковал всё, чего пытались добиться Сэмил и Ховерд Уилсинны — у Казначея была та ужасающая записка, которую Ховерд сунул ему в качестве доказательства — но он был пугающе уверен, что Клинтан сможет продать свою интерпретацию их намерений многим, возможно, даже большинству других викариев. Эти другие викарии уже были в ужасе от последствий войны с Черис, а сообщения о том, что всё больше и больше сочувствующих Реформистам священнослужителей переходят в Церковь Черис в таких местах, как Изумруд и Корисанд, только заставили бы их ещё больше заподозрить и испугаться призрака внутреннего предательства.

— Это серьёзные обвинения, — сказал Трайнейр, и на этот раз Канцлер выглядел потрясённым, даже немного испуганным. — И ты всё ещё не рассказал нам, как пришёл к «открытию» всего этого? И почему ты не рассказал нам всем об этом сразу?

— Во-первых, я не рассказал об этом никому из вас, потому что это было делом Инквизиции, а не вашим, — прямо сказал Клинтан. — Лангхорн и Шуляр создали Инквизицию специально для борьбы с такого рода внутренним разложением. Мне не нужно было советоваться ни с кем другим, чтобы понять, чего требует от меня моя должность и мои собственные обеты. Во-вторых, я не сказал никому из вас — или кому-либо, кроме Уиллима Рейно и горстки старших инквизиторов, чьей способности держать язык за зубами я безоговорочно доверял — потому что было важно, чтобы заговорщики не узнали, что мне стало известно об их действиях, пока зима не поймала их в ловушку здесь, в Зионе, и у меня было бы время завершить предварительное расследование и организовать одновременный арест всех виновных. Я не говорю, что кто-то из вас намеренно предупредил бы кого-то, способного на такую отвратительную измену, — его взгляд на мгновение метнулся к лицу Робейра Дачарна, и этот взгляд стал холодным, а не горячим, — но даже одно неосторожное слово в неправильном месте могло бы предупредить их, прежде чем я был бы готов. Вы понятия не имеете, как далеко простирались их сети, как глубоко распространилось их разложение среди персонала других викариев и архиепископов.

— Что же касается того, как я это обнаружил, то, хоть я и хотел бы поставить это себе в заслугу, но я не могу. — Дачарн был не единственным, чьи глаза распахнулись от изумления, когда Жаспер Клинтан отрёкся от заслуг в раскрытии заговора такого масштаба, как тот, который он только что описал. — Так получилось, — продолжил он, — что кто-то, кто был завербован заговорщиками и узнал, что они на самом деле замышляют, обратил на него моё внимание.

— Кто? — Дачарн услышал свой собственный требовательный голос.

Клинтан некоторое время молчал, почти задумчиво смотрел на него, а затем кивнул. Он с лёгким кряхтением отодвинул свой стул, прошествовал к двери в комнату и открыл её.

— Да, Ваша Светлость? — спросил Инквизитор в пурпурной сутане за дверью.

— Приведи его, — решительно сказал Клинтан.

— Сию секунду, Ваша Светлость.

Инквизитор поклонился, затем повернулся и быстро пошёл по коридору, в то время как Клинтан вернулся на своё место за столом. Он снова сел, скрестил руки на груди и сидел молча, ожидая.

Ожидание было не таким долгим, как казалось — Дачарн был уверен в этом — но, казалось, прошла вечность, прежде чем дверь снова открылась и Инквизитор вернулся. Его сопровождал ещё один мужчина, на этот раз в белой с оранжевой отделкой сутане архиепископа.

— Я полагаю, что все вы знаете архиепископа Хэнки, — сказал Клинтан.

Глаза Дачарна сузились. Он конечно же знал Никласа Стантина, архиепископа Хэнки, хотя и не очень хорошо. Их пути пересекались несколько раз, особенно когда речь заходила о деталях финансов Хэнки, но по-настоящему он никогда Стантина не знал. Теперь он рассматривал явно напуганного человека, стоящего перед ними, гадая, что скрывается за этим изысканно скроенным фасадом. В карих глазах Стантина было что-то тёмное, и его руки заметно дрожали, прежде чем он спрятал их в рукавах сутаны.

— Никлас пришёл ко мне в прошлом мае, — продолжил Клинтан. — Он разыскал меня, потому что ему стало известно о поистине ужасном заговоре так называемых людей Божьих прямо здесь, в викариате. Они обратились к нему, и в течение некоторого времени, как он открыто признаётся, он позволил обманывать себя и попасться на их ложь. Они убедили его, что их целью было просто «искоренить» некоторые «злоупотребления» внутри Матери-Церкви. — Великий Инквизитор тонко улыбнулся. — Похоже ли это на то, что мы слышим из других стран о «Реформистах», топчущих друг друга в своём стремлении предать Мать-Церковь Стейнейру и его еретикам?

Дачарн почувствовал, как у него упало сердце, когда он понял, какой резонанс поднимет этот вопрос у других испуганных викариев. Действительно, он увидел огонёк в глазах Трайнейра, и по выражению лица Мейгвайра было очевидно, что тот был готов использовать любые средства, необходимые для подавления любого «заговора Реформистов», исходящего изнутри Храма.

— Сначала Никлас был настолько впечатлён их очевидной искренностью и набожностью, что позволил себя обмануть, — продолжил Клинтан, позволив им полностью осознать его вопрос. — Со временем, однако, он пришёл к пониманию, что их действительные цели были гораздо более зловещими. А потом разразилась эта история с Черис. В своём стремлении воспользоваться возможностью, которую, по их мнению, она предоставляла, они совершили ошибку, зайдя слишком далеко в открытую, и он начал видеть вещи, которых не видел раньше, в том числе свидетельства глубоко скрытого личного разложения. Я думаю, он был по понятным причинам испуган — как тем, что он обнаружил, так и тем, как Мать-Церковь и Управление Инквизиции могут отреагировать на его собственное участие. Ему потребовалось некоторое время и много молитв, чтобы осознать, что его долг — довести всё это до моего сведения. Изложить это мне, чтобы Мать-Церковь могла защитить себя от этого нападения из ночи. Он понимал, какому личному риску подвергался, сообщая мне об этом, но всё же был полон решимости сделать это, и он это сделал.

«Ты имеешь в виду, что он был так напуган тем, что ты сделаешь со всеми ними, если узнаешь сам, что пришёл к тебе, чтобы продать остальных и купить для себя лучшие условия, которые только мог», — холодно подумал Дачарн.

— Можем ли мы услышать это от самого архиепископа Никласа? — спросил Трайнейр болезненно нейтральным тоном.

— Конечно, можете. — В голосе Клинтана прозвучало почти раздражение, как будто он не мог поверить, что у Трайнейра мог вообще быть какие-то вопросы, и он взглянул на ожидающего, молчаливого архиепископа. — Расскажи им, Никлас.

— Да, Ваша Светлость, — ответил Стантин.

Он посмотрел на трёх других викариев, откашлялся и с трудом сглотнул. Затем он глубоко вздохнул.

— Всё было так, как уже описал Великий Инквизитор, Ваши Светлости. — Его голос слегка дрожал, но он прямо посмотрел им в глаза. — Сначала я искренне верил, что викарий Сэмил и викарий Ховерд принимают во внимание только наилучшие интересы Матери-Церкви. На самом деле, я верил в это в течение нескольких лет. Лишь постепенно некоторые части того, что они говорили, начали звучать так, словно они противоречили другим частям, и даже тогда я смог убедить себя, что просто неправильно что-то понял. Но они заставили меня… делать то, что заставляло меня чувствовать себя некомфортно. Шпионить за моими братьями епископами и архиепископами. Собирать информацию о членах викариата — даже о самом Великом Викарии. Искать, специально, улики, которые могли быть использованы для шантажа или давления на членов Инквизиции. И, кроме того, всё, что могло бы быть использовано в качестве оружия против Канцлера, Великого Инквизитора и Казначея.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил.

— Я начал понимать, что то, что они собирали, было информацией, которая могла быть использована против личных врагов по викариату. Это глубоко обеспокоило меня, особенно когда я начал обнаруживать некоторые… неприятные аспекты их собственной жизни. — Его рот на мгновение искривился в том, что могло быть гримасой отвращения… или, возможно, страха. — Я обнаружил, что за добродетельным фасадом, который они пытались представить, на самом деле они были преданы личной распущенности, которая потрясла меня. Ваша милость, я не ханжа и не понаслышке знаю реальность. Я знаю, что епископы, архиепископы, даже викарии остаются мужчинами, что все мы подвержены искушениям плоти, и что слишком часто мы им поддаёмся. Я не готов осуждать кого-либо из моих братьев в Боге за эту слабость, потому что все смертные слабы и несовершенны. Но есть извращения, перед которыми я должен провести черту. Противоестественные похоти и жестокое обращение с детьми — это больше, чем я мог бы вынести.

Глаза Дачарна расширились. Клинтан же не думал, что сможет продать вот это остальным викариям? Не о Сэмиле и Ховерде Уилсиннах, из всех возможных мужчин!

И всё же, даже подумав об этом, он был поражён тем, насколько чертовски искренне и убедительно звучал голос Стантина. Между прочим, люди, уже стремящиеся оправдать уничтожение того, кто, по их убеждению, был их врагом, ухватятся за такие дополнительные обвинения.

«Что ж, теперь я знаю, на какие условия ты согласился, когда продал свою душу, Стантин», — холодно подумал он.

— Когда мои глаза прозрели, — продолжил Стантин, — я начал видеть ещё больше вещей, которые я старался не видеть. А потом началась война с Черис, и внезапно все они стали взволнованы, все горели желанием воспользоваться возможностью — благоприятным шансом — которую им предоставили наши первоначальные поражения. Я осознал, что им было всё равно, если Мать-Церковь разрушится, лишь бы они были в состоянии установить свой собственный контроль над тем, что осталось в обломках. Они были полностью готовы к тому, что «Церковь Черис» будет расти и процветать, если это позволит им навязать свою собственную «доктринальную реформу» здесь, в Зионе, и назначить себя правителями Матери-Церкви.

Архиепископ Хэнки печально покачал головой, выражение его лица было выражением человека, которого предали те, кому он доверял… а не человека, который предавал тех, кто доверял ему.

— Как только я понял правду, Ваши Светлости, я решил, что у меня нет выбора, кроме как поделиться своими знаниями и подозрениями с Великим Инквизитором. Что я и сделал. И после того, как он выслушал моё признание, он сказал…

Робейр Дачарн вернулся в настоящее, открыл глаза и снова умоляюще уставился на икону на алтаре. Но икона по-прежнему не отвечала на его безмолвную, исполненную муки мольбу.

«Стантин добился своего», — безнадёжно подумал он. Дачарн не знал, действительно ли Трайнейр поверил хоть единому слову о предполагаемых «извращениях» внутреннего круга Уилсиннов, но он подозревал, что Мейгвайр убедил себя в том, что это правда. И всё же он знал, что Трайнейр действительно поверил в то, что Сэмил и Ховерд Уилсинны и их… сообщники были полны решимости вырвать контроль над Храмом из рук «Группы Четырёх». — «И, — подумал Дачарн, — Канцлер также поверил, что Уилсинны действительно были готовы заключить соглашение с Церковью Черис путём переговоров. Которые признали бы право этой еретической церкви на существование. Можно было бы поспорить, что из этих двух вещей выглядело бы большей изменой, большей угрозой для Замсина Трайнейра. И того, и другого, вероятно, было бы достаточно, чтобы склонить его поддержать Клинтана; а вместе они определённо сделали своё дело».

И потому Робейр Дачарн оказался единственным членом «Группы Четырёх», который признал — или, как минимум, мог бы признаться самому себе — что на самом деле замышлял Жаспер Клинтан. Единственным возможным голосом, который мог бы восстать против безумия. И всё же он был изолированным голосом, и не только в внутри «Группы Четырёх». Весь остальной викариат знал о том, как он вновь сосредоточился на своей личной вере, и, в процессе этого, провёл много времени в тех же кругах, что и Сэмил и Ховерд Уилсинны. В тех же кругах, что и несколько — на самом деле, большинство — викариев, которые были схвачены как заговорщики вместе с братьями Уилсинн.

Шок от того, что случилось с Уилсиннами, когда Инквизиция попыталась арестовать их, поразил викариат, как удар грома. Одного викария убил другой, его собственный брат, чтобы предотвратить его арест? Убийца, сам убитый в жестоком бою против Храмовой Гвардии? Но почему Ховерд убил Сэмила? Чтобы избавить своего брата от Допроса и Наказания… или заставить замолчать голос, который мог бы обличить его в процессе расследования?

Глаза Дачарна вспыхнули. Он точно знал, почему Ховерд сделал то, что сделал, и он помнил, как Ховерд посмотрел ему в глаза в тот день, когда передал ему ту записку. Он знал, чего Ховерд ожидал от него в тот день. Но он также мог слышать толпу, поднимающуюся позади Клинтана, голоса, доведённые паникой до пронзительных обвинений, до лихорадочных клятв верности, до страстных требований отомстить тем, кто предаст Мать-Церковь… все, что угодно, лишь бы удержать Клинтана и Инквизицию подальше от них самих и их семей.

Он не мог остановить это.

Эта мысль внезапно обожгла его, холодная и ясная, когда он уставился на икону Лангхорна.

Он не мог остановить это. Не сейчас. Никто не мог. Если бы он попытался, его просто добавили бы в список жертв, и вполне вероятно, что его собственная семья — его братья, его сестра и их семьи — были бы переданы Инквизиции вместе с ним. Он содрогнулся от мысли о том, что с ними могло бы там случится, от обвинения, которое появилось бы в их глазах, если они перенесли все ужасы, предписанные Шуляром, и узнали, что всё это было потому, что он пожертвовал ими в своей тщетной попытке успокоить собственную совесть, выступив против Клинтана.

«На самом деле этого могло и не случиться, — в отчаянии подумал он, и разум его был наполнен ужасом, обвинением и отречением в глазах его племянниц и племянников, — но это то, что они подумают, что они почувствуют… что они будут испытывать. Я имею право уничтожить себя; имею ли я право уничтожить их прямо вместе со мной?»

Но даже если бы у него было такое право, это ничего бы не дало. Ничто не согласится с устранением единственного голоса в «Группе Четырёх», который мог бы выступить против этого.

«Это не имеет значения. Это не должно иметь значения. Возможно, я не всегда знаю, что правильно, но я знаю, что неправильно, и я викарий. Я священник. Я пастырь. А сам Лангхорн говорит: „Добрый пастырь жертвует жизнью своей ради овец“. Проще от этого не становится. И всё-таки… всё-таки…»

Он закрыл глаза, снова думая о записке, которую передал ему Ховерд Уилсинн. О требовании, которое она предъявляла, о надежде, которую она предлагала, и об обещании, которое она требовало от него. Если бы он пожертвовал собой сейчас, в этот момент, как того требовал его священнический сан, эта надежда умерла бы вместе с ним, и обещание осталось бы невыполненным.

Он вспомнил страсть в глазах Ховерда тем утром, вспомнил мягкую улыбку Сэмила Уилсинна и его радость от исполнения Божьей воли, вспомнил свою любовь к собственной семье, вспомнил лающих гончих, идущих по пятам Клинтана, и прижался лбом к скипетру в своих руках.

.I.

Королевский дворец, Город Талкира, Королевство Дельфирак

— Всё так плохо, как говорится во всех отчётах, Филип? — мрачно спросила Айрис Дейкин.

Она и граф Корис стояли в одном из её любимых мест, глядя на озеро Эрден из окна маленькой выступающей турели. Одной из причин, по которой эта турель была одним из её любимых мест, был вид на огромное озеро, особенно в это время дня, когда солнце садилось в красно-золотом великолепии за его дальним берегом. Другой причиной было её удобство, поскольку она выходила прямо в гостиную небольших апартаментов, которые ей выделили в центральной башне замка короля Жамиса. Но самая важная причина заключалась в том, что конкретно в этом месте их было невозможно подслушивать.

Она лишь хотела бы, чтобы где-нибудь во всём этом замке было другое место, где это было бы так же верно.

В данный момент лысый мужчина лет сорока с густой версией того, что на планете под названием Старая Земля когда-то называлось «моржовыми усами», и носом, который, очевидно, был не один раз сломан, стоял снаружи двери в её апартаменты, чтобы убедиться, что она и её «опекун» не будут потревожены. Его звали Тобис Реймейр — сержант Тобис Реймейр, недавно вышедший в отставку (так сказать) из Королевской Корисандийской Армии. Реймейр не входил в её первоначальное окружение, но капитан Жоэл Хэрис, которому удалось вытащить её и её брата из Корисанда целыми и невредимыми, порекомендовал Реймейра Корису. Капитан сказал, что он был не только верным и упрямым, но и «мастером на все руки», так что, возможно, он мог бы быть полезен Его Высочеству во время его… визита в Дельфирак.

С тех пор прошло несколько месяцев, и Корис вместе Айрис пришли к выводу, что капитан Хэрис знал, о чём говорил, и Реймейр тихо собрал небольшую, компетентную и совершенно неофициальную «королевскую гвардию» для их девятилетнего князя. Только один из них был дельфиракцем, и всем им платила непосредственно Айрис, используя «дискреционные средства», которые Корис спрятал на различных счетах на материке для использования шпионских сетей её отца. В результате их преданность принадлежала ей — и Дейвину — а не королю Жамису. Жамис до сих пор мирился с этим, несомненно, потому, что (предполагая, что он вообще знал о существовании «гвардии» Дейвина) она была такой маленькой. В конце концов, в ней было всего двенадцать человек.

В данный момент Корис хотел бы, чтобы их было двенадцать сотен.

Он пристально посмотрел на принцессу, обдумывая её вопрос. Через два месяца ей должно было исполнится восемнадцать, но выглядела она на десять лет старше, а её карие глаза были внимательными, тёмными от беспокойства, которое она старалась показывать очень немногим. Как печально подумал Корис, это не были глаза молодой женщины — девушки — её возраста. Но это были глаза того, кому он был обязан говорить правду.

— На самом деле, я боюсь, что они, вероятно, ещё хуже, чем говорится в отчётах, — тихо сказал он. Он на мгновение отвёл взгляд, глядя на багровую поверхность озера. — То, что мы видели до сих пор — это официальные отчёты, — продолжил он. — Предварительные. Боюсь, они пока ещё готовят почву, — его губы сжались. — Когда Клинтан будет готов, отчёты станут намного хуже.

— Пусть Бог и Лангхорн смилуются над их душами, — пробормотала Айрис. Настала её очередь несколько секунд невидящим взглядом смотреть на озеро.

— Как ты думаешь, сколько правды в этих обвинениях? — спросила она затем ещё тише, и Корис глубоко вздохнул.

Это был опасный вопрос. Даже не столько потому, что она задала его, пусть и здесь, где, как он был практически уверен, не было никаких недружелюбных ушей, которые могли бы его услышать, но и потому, что она просто об этом подумала.

«И ты думаешь, Филип, что она уже не думала о них?» — саркастически спросил он себя.

— Вы действительно хотите моего честного ответа, Айрис? — тихо спросил он. Она спокойно встретила его взгляд и кивнула. — Очень хорошо, — вздохнул он. — Очевидно, что мы не можем знать этого наверняка с такого расстояния, но, по моему мнению, по крайней мере в девяноста процентах обвинений Клинтана нет правды. На самом деле, в них вполне может не быть никакой правды.

— Тогда почему? — Её тон был почти умоляющим. — Если всё это неправда, тогда зачем их арестовывать? Зачем обвинять их в чём-то, что влечёт за собой такое ужасное наказание?

— Потому что… — начал было Корис, но затем замолчал. Айрис Дейкин была очень умной молодой женщиной, которая понимала политические манёвры. Если бы она действительно не могла сама ответить на эти вопросы, он предпочёл бы — предпочёл бы больше всего на свете — оставить её в таком несведущем состоянии.

«Но, правда в том, что она уже знает, — печально сказал он себе. — Она просто не хочет в это верить. На самом деле, она, вероятно, так сильно хочет не верить, что наполовину убедила себя в том, что её подозрения ошибочны. Но лишь наполовину».

— Ваше Высочество… Айрис, — сказал он, — я не сомневаюсь, что викарий Сэмил и викарий Ховерд делали то, что Клинтан посчитал предательством. Правда, к сожалению, — он решительно встретился с ней взглядом, — заключается в том, что определение «измены» Клинтана в наши дни имеет очень мало общего с предательством Матери-Церкви или Бога и очень много общего с оппозицией ему.

— Мои собственные отчёты и анализ внутренней политики викариата ясно показывают, что Сэмил Уилсинн был единственным реальным соперником Клинтана на пост Великого Инквизитора, и он — был — совсем другим человеком, чем Клинтан. Я не сомневаюсь, что он был в ужасе от многих действий «Группы Четырёх» за последние пару лет. Учитывая то, что мне сообщили о его личности, я был бы очень удивлён, если бы он не пытался сделать что-то, чтобы хотя бы умерить… излишества Клинтана. И это, я боюсь, было бы более чем достаточным оправданием — по мнению Клинтана — для ареста его и любого из его… сообщников.

Глаза Айрис слегка дрогнули при слове «излишества». Это был первый раз, когда он использовал именно это слово, его самое открытое заявление о несогласии с официальным хранителем души Матери-Церкви. И всё же единственным проявлением её удивления было то, что он, наконец, использовал его, а не то, что он вообще выразил это.

— Но отдать приказ о его аресте — их аресте — по подобным обвинениям, — сказала она. — Обвинениям, которые обрекут их на столь ужасное наказание. А также об аресте всех семей. — Она покачала головой, и Корис поморщился.

— Айрис, — сказал он так мягко, как только мог, — Клинтан выбрал эти обвинения из-за наказания, которое они влекут. О, ему нужны были предполагаемые преступления, достаточно серьёзные, чтобы оправдать арест и отстранение от власти членов самого викариата, но его настоящие причины — его истинные причины — это, во-первых, найти обвинения, которые навсегда и полностью дискредитируют его критиков, а, во-вторых, наказать этих критиков так строго, что никто не посмеет занять их места, когда они уйдут. Он пытается удержать кого-либо от противостояния ему или политике и стратегии «Группы Четырёх», и это его способ предупредить любого из этих потенциальных противников о том, насколько… неразумно с их стороны было бы даже намекать на попытку критиковать их.

Он увидел, как что-то промелькнуло в её глазах. На мгновение это озадачило его, но потом он понял, что это было.

«Ты думаешь о своём отце, так ведь? — подумал он. — Думаешь о том, что он иногда наказывал кого-то более сурово, чем следовало, чтобы удержать других от совершения того же проступка. И ты действительно умная, Айрис. Как бы тебе ни хотелось думать так о своём собственном отце, ты знаешь, что были и другие вещи, которые он делал — вещи, которые он никогда с тобой не обсуждал — и которые имели очень мало общего с «правосудием» и довольно много общего с устрашением».

— Так ты действительно думаешь, он подвергнет их Наказанию Шуляра?

— Боюсь, единственный реальный вопрос заключается в том, подвергнет ли он Наказанию и их семьи, — печально сказал Корис. Айрис резко вдохнула, новый ужас наполнил её глаза, и он протянул руку и нежно коснулся её щеки, чего он почти никогда не делал.

— Но дети, Филип, — умоляюще сказала она, поднимая свою руку и накрывая ладонью ладонь на своей щеке. Её голос был едва слышен, она почти шептала. — Конечно же, он пощадит…

Она замолчала, когда Корис печально и мягко покачал головой.

— Для него они не дети, Айрис. Уже нет. В лучшем случае они — «отродье предателей и еретиков». Хуже того, они пешки. Они будут более полезны Матери-Церкви — и ему — в качестве предупреждения будущим «предателям». — Он снова покачал головой. — Нет, я думаю, вопрос только в том, согласится ли он просто казнить детей, а не подвергать их Наказанию Шуляра.

Айрис выглядела так, словно ей было физически плохо, и Корис не винил её за это. Некоторые из этих детей действительно были маленькими детьми, а в некоторых случаях вообще младенцами. И это не имело ни малейшего значения для Жаспера Клинтана. Не больше, чем…

Он быстро отбросил эту мысль. Он знал, что Айрис по-прежнему убеждена, что Кайлеб Армак приказал убить её отца и брата. Во многих отношениях он хотел, чтобы её разум был более открыт для других возможностей — особенно для той, которая всё больше и больше казалась ему несомненной, когда дело касалось Жаспера Клинтана. Но когда он увидел беспокойство, расстройство в этих карих глазах, он почувствовал знакомое колебание.

Она уже была глубоко обеспокоена безопасностью своего младшего брата. Хотел ли он усилить это беспокойство? Наполнить её ещё большим беспокойством и страхом? Если уж на то пошло, её собственная лучшая защита от Клинтана вполне может заключаться в её очевидном, продолжающемся незнании той роли, которую, по убеждению Кориса, Великий Инквизитор сыграл в убийствах Гектора и его сына. До тех пор, пока она оставалась страстно и открыто убеждённой в виновности Кайлеба, она была полезна Клинтану — как ещё один, очень заметный голос, осуждающий Кайлеба, Шарлиен и всю Черис за это преступление. Ещё один источник легитимности для любого в Корисанде, кто испытывал искушение противостоять черисийской аннексии этого княжества. Но если бы она хоть раз открыто усомнилась в виновности Кайлеба, то, по мнению Клинтана, она мгновенно перешла бы из категории «умеренно полезной» в категорию «помех». И если бы это случилось…

— Они встали у него на пути, — сказал граф Корис вместо того, что он думал сказать. — И он не собирается упускать из виду тот факт, что так много людей, которые могут выступить против него, также являются отцами и матерями. Можешь ли ты придумать хоть одну угрозу, которая могла бы быть более эффективной, чем эта?

Он задал этот вопрос тихо, и через мгновение она молча покачала головой в ответ.

— Конечно же, не можешь. — Губы Кориса задвигались, как у человека, который хотел выплюнуть что-то гнилое, и он снова посмотрел в окно на озеро. На чистую, холодную воду озера. — Конечно же, не можешь, — мягко повторил он, — и Жаспер Клинтан тоже. Вот почему он это сделает, Айрис. Никогда не сомневайся в этом ни на мгновение. Он сделает это.

.II.

Кабинет Робейра Дачарна, Храм, Город Зион, Храмовые Земли

— Робейр, ты не можешь продолжать это делать, — категорично заявил Замсин Трайнейр.

— Делать что? — спокойно, почти холодно спросил Робейр Дачарн, отрываясь от бесконечного моря бумаг, которое ежедневно текло по его столу.

— Ты прекрасно знаешь, что.

Трайнейр закрыл за собой дверь личного кабинета Дачарна и, пройдя через комнату, встал перед столом викария.

— Ты думаешь, Жаспер единственный, кто заметил, что ты делаешь… или не делаешь? — требовательно спросил он.

Дачарн откинулся на спинку кресла, положив локти на подлокотники, и ожидающе уставился на Канцлера Церкви Господа Ожидающего. Как и всегда, в его кабинете было идеальное, спокойное освещение и точно подходящая температура. Кресло под ним — как и всегда — было почти невероятно удобным. На стенах, как и всегда, была изображена медленно, почти незаметно меняющаяся мозаика из свежих зелёных деревьев, растущих на фоне далёких голубых гор. И воздух — как и всегда — был наполнен нежными звуками фоновой музыки.

Все это выглядело резким, почти — нет, не почти — непристойным контрастом с ужасами, которые Инквизиция Жаспера Клинтана уже сейчас обрушивала на мужчин, женщин и детей во имя Господа.

— И что именно я не делаю, Замсин? — он спросил. — Скажи мне. Неужели я не участвую в судебном убийстве моих собратьев-викариев? Оказался неспособным аплодировать пыткам женщин, жён, которые, вероятно, даже не знали, что делали их мужья… предполагая, что их мужья вообще что-то делали? Или не способен выразить своё одобрение решению сжечь заживо шестнадцатилетних девочек, потому что их отцы разозлили Жаспера? Это то, что я не способен сделать, Замсин?

Глаза Трайнейра распахнулись от холодного, едкого презрения Дачарна. Он долго смотрел на другого викария, затем его собственный взгляд опустился, и он какое-то время стоял, глядя на рабочий стол Дачарна, пока, наконец, снова не поднял глаза.

— Всё не так просто, Робейр, и ты это знаешь, — сказал он.

— Или наоборот, всё именно так просто, — ответил Дачарн. — Ты можешь возразить, что здесь задействованы другие факторы, другие соображения, но это не делает ни один вопрос, который я только что задал тебе, менее обоснованным или менее уместным. Ты можешь лгать себе об этом, если хочешь, но я не буду. Больше нет.

— Неужели ты не понимаешь, как отреагирует Жаспер, если ты начнёшь говорить подобные вещи кому-нибудь ещё? — Глаза Трайнейра были почти умоляющими. — Если он просто думает, что ты пытаешься инспирировать какое-то сопротивление Инквизиции…

Голос Канцлера затих, и Дачарн пожал плечами.

— К моему собственному стыду, — сказал он категорично, — я ничего подобного не делаю. Я держу рот на замке… и пусть Бог простит меня за это. Потому что, поверь мне, Замсин, если бы я хоть на мгновение подумал, что смогу инспирировать какое-то эффективное сопротивление — что я смогу остановить это… это зверство, я бы это сделал. Я бы сделал это, даже если бы знал, что завтра сам умру за это.

Он встретил пристальный взгляд Трайнейра прямо и без колебаний, и напряжение, повисшее между ними, словно зазвенело в глубокой тишине кабинета.

Под непоколебимым взглядом Дачарна глубоко внутри Замсина Трайнейра что-то дрогнуло. Что-то, что когда-то тоже верило в истинность призвания служить воле Божьей.

Он всегда считал, что, во многих отношениях, Робейр Дачарн был самым слабым из «Группы Четырёх». Возможно, он был гораздо умнее — и принципиальнее — чем Аллайн Мейгвайр, но в конечном счёте неполноценнее. Не желающим сталкиваться с тем, что должно было быть сделано ради поддержания авторитета Матери-Церкви. Он был из тех людей, что готовы смотреть в другую сторону, соглашаться, когда кто-то другой был готов сделать то, что должно быть сделано, до тех пор, пока этого не требовали от него.

Большая часть Канцлера по-прежнему так думала. Но не весь он… не что-то внутри него, что когда-то имело убеждения.

«Может быть, он по-прежнему такой, — подумал он. — Может быть, вся эта его „возрождённая вера“ — всего лишь ещё один способ избежать участия в неприятных делах. Но я не думаю что это так. Не по-настоящему. Если бы всё дело было только в этом, он не стал бы настраивать таким образом Жаспера против себя. И он уверен, что Шань-вэй не стала бы настраивать против меня, когда я единственный потенциальный союзник против Жаспера, которого он может надеяться найти!»

— Если Жаспер когда-нибудь услышит, как ты говоришь что-то подобное, — услышал Трайнейр свой собственный голос, говорящий почти непринужденно, — то тот факт, что ты член «Группы Четырёх», тебя не спасет. Ты ведь понимаешь это, да? Что ты с таким же успехом можешь зайти дальше, и открыто выступить против него?

— Я мог бы оказаться и в гораздо худшей компании, — спокойно ответил Дачарн.

— Но не в более мёртвой компании.

— Вероятно, нет. Вот почему ты единственный, кому я это сказал. Конечно, ты всегда можешь пойти и сказать ему, что я сказал, так ведь? С другой стороны, если ты сделаешь это, и он сделает со мной то, что он уже сделал со многими другими мужчинами и женщинами, которых мы знали всю нашу жизнь, тогда ты останешься совсем один с ним и Аллайном, не так ли? Как долго, по-твоему, ты продержишься — особенно когда ты тот, к кому прислушивается Великий Викарий, единственный человек с источником власти, который может соперничать с Инквизицией — когда он начнёт беспокоиться о предателях в наших собственных рядах?

Трайнейр почувствовал, как его челюсть сделала попытку отвалиться. Он сдержал свой порыв, опираясь на опыт десятилетий политической борьбы, но острота того, что только что сказал Дачарн, потрясла его.

«А ведь он прав, чёрт бы его побрал. Я не могу позволить, чтобы Жаспер так думал. И я так же не могу позволить себе позволить Робейру погибнуть. Потому что, пока он всё ещё здесь, я всегда могу отвлечь Жаспера, чтобы он занялся им, если ему понадоблюсь я. А вот когда его не станет…»

— Ладно. Я не буду отрицать — не могу отрицать — твою точку зрения, — признался Трайнейр вслух. — Я не хочу остаться единственным потенциальным голосом оппозиции, теперь, когда он закусил удила. Но это не поможет тебе остаться живым и невредимым, если ты достаточно сильно настроишь его против себя. У меня могут быть эгоистичные причины не хотеть, чтобы с тобой… что-нибудь случилось. Но тебе тоже не принесёт никакой пользы, если я уйду на дно вместе с тобой, а я не хочу этого делать.

Настала очередь Дачарна задумчиво смотреть на Трайнейра. Это было самое откровенное признание, которое он когда-либо слышал от Канцлера.

— Скажи мне, Замсин, — сказал наконец Церковный Казначей, — ты действительно веришь хоть одному из представленных свидетельств? Будь честен — по крайней мере, со мной. Ты знаешь, как Инквизиция добивается «признаний», так что скажи мне. Ты действительно думаешь, что Сэмил и Ховерд Уилсинны — Сэмил и Ховерд, из всех на кого можно подумать — растлевали детей? Что они поклонялись Шань-вэй прямо здесь, в Храме? Что они были в предательской связи с Церковью Черис? Что ни планировали сотрудничать с черисийцами, признать «законность» раскола в обмен на поддержку Черис в том, чтобы посадить одного из них на трон Великого Викария здесь, в Храме?

Трайнейр отвёл взгляд. Он почти целую минуту стоял, невидящим взглядом уставившись на мозаику на стене, а затем глубоко вздохнул и снова посмотрел на Дачарна.

— Нет, — тихо сказал он. — Нет, я не верю в это. Но я верю, что они плели заговор против Жаспера. И, как следствие, это означает, что и против нас с тобой тоже. Ты может быть достаточно уверен в своей вере, чтобы спокойно отнестись к чему-то подобному. Я нет. Я признаю это — я не такой. Но я думаю не только о своей собственной безопасности, своей собственной власти и комфорте. Планировали ли они вступить в сговор с черисийцами или нет, это, на самом деле, в некотором смысле, не имеет значения. Если бы им удалось свергнуть Жаспера, это создало бы огромный вакуум власти в Храме и викариате. Одному Богу известно, чтобы из этого получилось, чтобы это значило для сплочённости Матери-Церкви в данный момент. Но что ещё хуже, они могли попытаться свалить его… и потерпеть неудачу.

— Ты думаешь, то, что сейчас происходит, ужасно? Что ж, я действительно не могу с этим не согласиться. Но насколько хуже было бы, если бы им удалось спровоцировать настоящее восстание против Жаспера? Удалось расшевелить достаточно викариата, чтобы поддержать их? Удалось расколоть Мать-Церковь… расколоть викариев Матери-Церкви со всеми последствиями, которые это имело бы для веры и поддержки простых людей? Неужели ты думаешь, что это не открыло бы черисийцам дверь настежь, независимо от того, хотели они этого или нет? И неужели ты думаешь, хоть на мгновение, что другие, отобранные и назначенные Рейно и Жаспером в Инквизиции и иерархии Шуляритов не остались бы ему верны? Как ты думаешь, что бы произошло, если бы Уилсинны развязали настоящую гражданскую войну внутри самых высокопоставленных викариев Матери-Церкви? Ты думаешь, что цена не была бы намного хуже, даже чем то, что мы уже видим?

— Я думал об этом, — признался Дачарн. — Я не уверен, что это могло быть «намного хуже». Если уж на то пошло, я вообще не уверен, что могло быть хуже. Но я так же не могу знать, что этого не было бы. И я должен признаться, что в данный момент я не вижу никого, кто мог бы противостоять Инквизиции и той истерии, которую создал Жаспер. Без чего-то, чего угодно, с реальной надеждой на то, чтобы действительно остановить его — а мы оба знаем, что на данный момент его пришлось бы останавливать силой — попытка остановить его только ухудшит ситуацию. Я знаю это. Именно по этой причине я и не пробовал. Это причина, по которой я не планирую пытаться.

— Но… — начал было Трайнейр.

— Я не буду пытаться остановить его, но и не собираюсь заявлять ему о своей поддержке. Может быть, это ханжество, но я не собираюсь посещать эти его ужасные фестивали убийств. Я не собираюсь подписывать никаких ордеров на казнь. Не собираюсь одобрять убийства каких-либо детей или давать ему ни единой унции прикрытия или оправдания, которые он не может создать для себя. Он Великий Инквизитор. Можешь ли ты хотя бы начать считать, сколько раз он говорил нам это? Хорошо, пусть он будет Великим Инквизитором. Пусть он возьмёт на себя ответственность — и потребует признания заслуг, если таковые имеются — за разгром этой гнусной попытки предать Мать-Церковь её врагам.

Ирония Дачарна была испепеляющей, и Трайнейр нахмурился.

— Что ты тогда собираешься делать, Робейр? — спросил он через мгновение. — Если ты не собираешься выступать против него, и ты не собираешься поддерживать его… то что? Ты планируешь удалиться в какой-нибудь монастырь?

— О, я думал об этом, — очень, очень тихо сказал Дачарн. — Поверь мне, Замсин, ты не можешь себе представить, что я думал сделать именно это. Но я не могу. Это было бы бегством, попыткой спрятаться от моей собственной ответственности.

— Тогда расскажи мне, что ты собираешься делать! — рявкнул Трайнейр, и его тон был таким раздражённым, что Дачарн удивил их обоих кривым подобием улыбки.

— Хорошо, я так и сделаю. — Он снова придвинул свой стул вперёд, и, сложив руки перед собой на столе и склонившись над ними, пристально посмотрел на Трайнейра. — Я собираюсь выполнять свою работу Казначея Матери-Церкви. Я собираюсь поддерживать её финансовое здоровье — насколько это в моих силах, учитывая, во сколько обходится эта безумная война. И каким-то образом, в то же время, я собираюсь позаботиться о том, чтобы бедардисты, паскуалиты и другие благотворительные ордена действительно получили финансирование и поддержку, которые им положены. Следующей зимой я позабочусь о том, чтобы по всему Зиону, Замсин, были открыты бесплатные столовые. Я собираюсь построить бараки для бедных, чтобы они могли пережить снег и лёд за нашей входной дверью. Я собираюсь построить больницы, чтобы заботиться обо всех искалеченных, которых породит эта война, и детские дома, чтобы заботиться обо всех сиротах, которых она оставит. Я, наконец, собираюсь использовать своё положение викария Церкви Господа Ожидающего, чтобы сделать именно то, в чём Мейкел Стейнейр, Кайлеб и Шарлиен Армаки — справедливо — обвиняли нас, что мы этого не делаем.

Трайнейр уставился на него. Затем он разразился резким, лающим смехом.

— Что это, Робейр? Пытаешься купить прощение Архангелов? Это твоя взятка? Что ты обещаешь Богу в качестве компенсации за свою неспособность открыто противостоять «перегибам» Жаспера?

— В некотором смысле, да, — непоколебимо сказал Дачарн. — Это один из способов выразить это. Другими словами, я собираюсь сделать всё, что в моих силах, несмотря на «перегибы» Жаспера, не так ли? И поскольку с твоей стороны было бы так… нецелесообразно позволить мне исчезнуть из уравнения, у тебя есть моё разрешение представить это Жасперу именно в этих выражениях. Считай это моей личной сделкой с Шань-вэй.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Трайнейр, и глаза Дачарна сверкнули.

— Я думал, это было достаточно ясно. — Он снова откинулся назад, скрестив ноги. — Давай, скажи Жасперу, что мы с тобой говорили об этом. Скажите ему, что я не могу поддерживать его решения как Великого Инквизитора, но я признаю, что это его решения как Великого Инквизитора. Что я не буду открыто выступать против него, но, в свою очередь, он не будет стоять у меня на пути к тому, чтобы благотворительные ордена — которые в любом случае находятся под общим контролем Казначейства — получали необходимую им поддержку. Скажи ему, что ты думаешь, что это мой способ подкупить собственную совесть. Лангхорн, возможно, ты даже прав! Но я также предлагаю тебе напомнить ему о погонщике драконов, который обнаружил, что ему нужна морковка в дополнение к кнуту. Он может оставить всё это слащавое подобострастие, всю эту слюнявую заботу «о массах» мне. Позволь мне справиться с этим — видит Бог, у меня это получится лучше, чем у него когда-либо получалось! И пока я всё ещё являюсь членом «Группы Четырёх», заслуга будет принадлежать «Группе Четырёх», включая Жаспера. Он доказал, что может терроризировать людей, заставляя их повиноваться. Теперь всё, что ему нужно сделать, это позволить мне купить их послушание, и он будет счастлив, я буду… удовлетворён, и конечным результатом будет укрепление его позиции, а не её ослабление.

Трайнейр нахмурился, в очередной раз застигнутый врасплох политической проницательностью Дачарна. Это был совершенно правильный способ представить аргументы Казначея Великому Инквизитору. Но кроме этого, это действительно имело смысл.

Он пристально посмотрел на собеседника, задаваясь вопросом, что именно изменилось внутри Робейра Дачарна. Что-то там изменилось, он чувствовал это, но не мог точно определить, что именно. Дело было не в том, что какая-то часть возрожденной веры Казначея исчезла. Не то чтобы ему вдруг стало комфортно от жестокости Клинтана. Даже не то, что он смирился с этим. Это было что-то… другое.

«Может быть, это просто потому, что Жаспер наконец-то доказал, что его нельзя контролировать. Может быть, это просто доза реализма, принятия, смягчающая весь его идеализм. И, может быть, это тоже не так. Может быть, это что-то совсем другое. Но это не значит, что он ошибается насчёт лучшего способа продать его Жасперу. И он ни в коем случае не ошибается насчёт важности поиска какого-то мотиватора, кроме простого ужаса! Это всегда было слепым пятном Жаспера. Если я только смогу убедить его позволить Робейру быть нашим… более добрым, мягким лицом, тогда, возможно, я действительно смогу исправить часть ущерба, который он наносит».

Он ещё раз посмотрел в глаза Дачарну, а затем, наконец, пожал плечами.

— Ладно, Робейр. Если моё посредничество в какой-то сделке между вами и Жаспером удовлетворит тебя, если ты дашь Жасперу гарантии, что оставишь вопросы Инквизиции на усмотрение Инквизиции, если он даст тебе полную свободу действий в том, что касается твоей благотворительной деятельности, я попытаюсь. И я думаю, что, вероятно, я добьюсь успеха… до тех пор, пока ты серьёзно относишься к этому. Но не лги мне. Если это тебя удовлетворит, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы продать это Жасперу. Но если я когда-нибудь позже узнаю, что ты не готов до конца выполнить свою часть… соглашения, я умою руки от того, что в конечном итоге с тобой случится. Это понятно?

— Конечно, понятно, — сказал Дачарн и снова удивил Трайнейра — на этот раз странно мягкой улыбкой. — Ты знаешь, во многих отношениях Жаспер всегда был своим злейшим врагом. И одна из причин заключается в том, что он забыл — и я должен признать, что я тоже забыл об том — что иногда доброта, мягкость — такое же сильное оружие, как любой террор или наказание. Конечно, я полагаю, это не то оружие, которое подходит ему по конституции. Так что я уверен, что для нас — для всех нас — будет лучше, если он позволит мне позаботиться об этом за него.

.III.

Кабинет отца Пейтира Уилсинна, Улица Золотой Марки, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

Отец Пейтир Уилсинн невидящим взглядом уставился в окно своего кабинета.

Яркое солнце Теллесберга освещало широкую улицу за густой зелёной тенью деревьев, растущих вокруг здания бывшего Казначейства, в котором располагался этот кабинет. Было позднее утро, и, как всегда, Теллесберг был полон энергии. Офис Уилсинна находился достаточно далеко от гавани и обслуживавшего её складского района, чтобы местное уличное движение было относительно свободным от тяжёлых грузовых повозок, которые так много времени грохотали по большей части остального города. Это был прежде всего финансовый район, где располагались банкиры и юристы, биржевые торговцы и бухгалтерские конторы, и, если не считать регулярно курсирующих тележек, запряжённых ящерицами, большая часть движения здесь состояла из пешеходов, лишь изредка встречавшихся с экипажами или всадниками. Вокруг было замечено несколько уличных торговцев, чьи тележки и маленькие фургоны были затенены разноцветными навесами. Большинство из них были продавцами продуктов питания, обслуживающими офисных работников, работающих по соседству, и время от времени дразнящие ароматные запахи проникали в его открытые окна.

Уилсинн не замечал этого. Не больше, чем он замечал контраст между ярким солнечным светом и густой тенью, или слышал громкие голоса торговцев, или действительно видел проходящих пешеходов. Нет. Его внимание было сосредоточено на чём-то другом, на запомнившихся словах из письма, которое лежало сложенным на столе перед ним.

Итак, это наконец произошло. Он снова почувствовал ощущение жжения в глубине своих голубых глаз. После всех этих лет.

Он не знал, как это письмо попало к нему. О, он был уверен, что смог бы отследить как минимум последние две или три пары рук, через которые оно прошло, но после этого оно бы бесследно растворилось в анонимности, которую требовал его отправитель, и он был рад, что это так.

Он откинул голову на высокую спинку своего кресла, закрыл глаза и вспомнил каждый шаг путешествия, которое привело его в этот кабинет, на эту улицу. Он вспомнил своё собственное осознание того, что у него есть истинное призвание священника. Он вспомнил, как решил последовать за своим отцом в Орден Шуляра, потому что это было то, что делали Уилсинны, и потому что он разделял приверженность своего отца реформированию того, во что превратился этот орден. И он вспомнил тот день, когда отец убедил его занять должность интенданта архиепископа Эрайка Динниса.

— Клинтан становится одержимым черисийцами, — мрачно сказал ему отец, тоном викария, разговаривающего с молодым священником, которому он доверял, чем как отца, разговаривающего с сыном. — Им отчаянно нужен честный интендант, кто-то, кто будет справедливо применять Запреты, а не потворствовать паранойе Клинтана. И, честно говоря, — отец вышел на первый план, — я хочу, чтобы ты убрался из Зиона. Мне не нравится направление, в котором развиваются события, а ты уже сделал себя слишком заметным для моего душевного спокойствия.

Пейтир почувствовал, как его брови поползли вверх, и его отец резко фыркнул.

— О, я знаю. Знаю! Кастрюля и чайник, и всё такое. Но, по крайней мере, я старший викарий, а не какой-то старший священник! Кроме того…

Он начал было говорить что-то ещё, потом остановился и просто покачал головой. Но Пейтир тоже понял то, чего не сказал его отец. Если Сэмилу Уилсинну «не нравилось направление, в котором развивались события», то как минимум одна из причин, по которой он хотел, чтобы Пейтир был в Теллесберге, заключалась в том, чтобы вывести его настолько далеко из досягаемости Жаспера Клинтана, насколько это было физически возможно.

В долгосрочной перспективе это, вероятно, не имело бы никакого значения. Если бы дело дошло до этого, ни одно место на Сэйфхолде не было бы действительно вне досягаемости Клинтана, поскольку досягаемость Великого Инквизитора была досягаемостью самой Матери-Церкви. Но Пейтир понимал логику, стоящую за этим, и, как бы мало ему ни нравилась мысль о «дезертирстве» от своего отца и остальных реформаторов из Круга Сэмила Уилсинна, он понял, что его отец также был прав насчёт того, что черисийцам нужен честный интендант. А честные интенданты, к сожалению, были всё более дефицитным товаром.

И поэтому он последовал совету своего отца и принял этот пост.

С тех пор он был рад, что сделал это. Он точно понимал, почему черисийцы могли встревожить и привести в ярость кого-то вроде Клинтана, но чем лучше он узнавал их, тем более понимал, что опасения Клинтана были беспочвенными. Возможно, черисийцы были более изобретательны, чем следовало бы, но среди них не было и намёка на Тьму. Он был уверен в этом. И ни одно из нововведений, которые ему было предложено оценить, даже близко не подходило к фактическому нарушению «Запретов». Но Клинтан был не готов принять этот вывод — не потому, что у него были какие-либо конкретные доказательства обратного, а потому, что любой намёк на «неортодоксальность» среди граждан Черис был оскорблением его собственной власти как блюстителя Божьего. Хуже того, это потенциально угрожало уютной маленькой империи Инквизиции.

Тем не менее, Пейтир оказался не готов к внезапному всплеску открытой войны между Королевством Черис и Рыцарями Храмовых Земель. Внезапная эскалация застала его врасплох не меньше, чем кого-либо другого, и он оказался вынужден выбирать между клятвой повиновения Великому Инквизитору, возглавлявшему Орден Шуляра, и клятвой повиновения Богу.

В конце концов, это не было соревнованием. Он не мог притворяться, что ему было комфортно — что ему действительно было комфортно, даже сейчас, если уж на то пошло — в его нынешнем положении. Он согласился служить Мейкелу Стейнейру в качестве его интенданта, но не ожидал, что в конечном итоге возглавит вновь созданное Королевское, а затем и Имперское Патентное Бюро! Теперь он не просто следил за тем, чтобы новые нововведения не нарушали «Запретов». О, нет! Теперь он был вовлечён в активное поощрение нововведений… до тех пор, пока они «Запретов» не нарушали.

Как он и опасался с самого начала, напряжённость между этими двумя наборами обязанностей неуклонно подталкивала его всё дальше и дальше к «черисийскому» мышлению. Он переходил от понимания того, что они должны внедрять инновации, если хотят пережить нападение на них, к восприятию инноваций как достойной самоцели. Это была опасная перспектива для любого человека, но особенно для священника, которому было поручено защищать «Запреты». Тем не менее, по крайней мере до сих пор, ему… удавалось жить с этим. Помогло то, что он так глубоко проникся восхищением к императору Кайлебу и императрице Шарлиен и — особенно — к Мейкелу Стейнейру. «Еретический» архиепископ Черис был таким же благочестивым, как и любой другой человек, которого когда-либо знал Пейтир Уилсинн, включая любого из коллег его отца, и Пейтир стал глубоко и лично предан своему новому архиепископу.

И вот теперь это.

Его мысли снова вернулись к письму. Письмо было отправлено специальным шифром, который они с отцом разработали перед его отъездом в Теллесберг, и он ни на секунду не сомневался, что оно пришло от человека, который его подписал.

{i}…поэтому, твой отец хотел, чтобы я и дети остались дома. Я боюсь за него, Пейтир, но, в конце концов, дома мы не останемся. Я не знаю, какие новости дойдут до тебя из Храма и Зиона в ближайшие несколько месяцев. Я не ожидаю, что они будут хорошие. Но если всё пойдёт по плану, нас с детьми там не будет. Кое-кто, кого я знаю — и кому доверяю — устроит это, а также то, чтобы Эрейс, Фрейман и юный Сэмил в конце концов присоединились к нам. Я точно не знаю, как это будет, а если бы и знала, то не стала бы доверять это письменным материалам, даже тебе. Но знай, что я сделаю всё — всё, что в моих силах — чтобы защитить твоих братьев и сестер и доставить их к тебе в целости и сохранности. И знай также, что твой отец любит тебя и очень, очень гордится тобой.{i}

{i}Лисбет{i}

Он знал, что означало это письмо. Он не знал, произошло ли это уже, но он знал, что это значило для его отца, дяди и всех других людей, которые присоединились к их борьбе за спасение Ордена Шуляра и самой Матери-Церкви.

Он заплакал, когда открыл это письмо накануне вечером. Заплакал о своём отце и его друзьях, и о Матери-Церкви… и о себе. Не из-за смерти своего отца — все люди умирали — а из-за того, какой смертью умрёт его отец. Из-за того, что его отец умрёт, не завершив великую задачу своей жизни.

И из-за того, что со смертью его отца эта великая задача ложилась на плечи Пейтира Уилсинна, который был навсегда сослан в страну, столь далёкую от Храма. Он был единственным живым человеком на Сэйфхолде — или станет им слишком скоро — который обладал Ключом, и он никогда не сможет им воспользоваться, если только каким-то образом Церковь Черис не сможет действительно победить Мать-Церковь и всю ту огромную власть, которой она обладала в мире.

Он провёл долгую бессонную ночь в молитвах и медитациях. Умолял Бога указать ему его путь, направить его туда, куда он должен идти. И он провёл столько же часов, молясь за женщину, которая написала это письмо.

«Ты никогда не позволяла мне называть тебя мамой, Лисбет, — подумал он. — Ты всегда настаивала, чтобы я помнил свою «настоящую» мать. И я это делаю, и благодарен тебя за это, но мне было всего четыре года, когда она умерла, рожая Эрейс, и как бы ты ни разрешила мне называть тебя, ты тоже моя мать».

Он не всегда чувствовал в себе это. На самом деле, он слишком ясно (и с большим чувством стыда) помнил, как его четырнадцатилетнее подростковое эго ощетинилось от оскорбленной пристойности, когда его престарелый отец — ему тогда был всего сорок один год — привёл домой новую «жену», всего на семь лет старше, чем его собственный сын, оставшийся без матери. Если уж на то пошло, менее чем на одиннадцать лет старше его собственной дочери! Позор! Какое право имел его отец увиваться вокруг кого-то, кто был намного моложе его? Ведь было же очевидно, что он просто был сражен её физической красотой и молодостью?

Лисбет потребовалась большая часть года, чтобы пригладить эти ощетинившиеся колючки. На сей день более взрослый (и, как он надеялся, более мудрый) Пейтир Уилсинн знал, что именно её физическая привлекательность впервые привлекла к ней Сэмила Уилсинна. И тот факт, что красота её образа стройной брюнетки так отличалась от образа его первой рыжеволосой голубоглазой жены, вероятно, помог. И всё-таки, какой бы ни была причина, по которой он впервые обратил на неё внимание, простая красота и молодость не были причинами, по которым он женился на ней. И по мере того, как Пейтир узнавал её, по мере того, как она убирала эти щетинки, он сам полюбил её так же сильно, как полюбил младших братьев и младшую сестру, которых она ему подарила.

И вот теперь она где-то пряталась… если ей повезло. Она и те братья и сестра, которых он так любил, спасались бегством, отчаянно прячась от членов того же ордена, чьи цвета и символ Пейтир Уилсинн носил даже сейчас. Если бы их нашли, если бы их схватили, она могла бы увидеть, как не только её муж, но и её дети будут подвергнуты Допросу прямо у неё на глазах. И всё же, столкнувшись лицом к лицу со всем этим ужасом, со всем этим потенциальным ужасом, она нашла время напомнить ему о любви его отца. Чтобы напомнить ему, утешить его.

«Пожалуйста, Господи, — взмолился отец Пейтир Уилсинн. — Пусть они будут в безопасности. Защити их. Яви Руку Свою над ними и приведи их сюда, в безопасное место».

.IV.

Замок, Остров Замка́, Глотка, Королевство Старая Черис

— Так насколько всё плохо на этот раз? — спросил верховный адмирал Брайан Остров Замка́, граф Острова Замка́, далёким от веселья тоном.

В данный момент он стоял на железном балконе, привинченном к фасаду самой высокой башни в городе-крепости, известной просто как Замо́к. Несмотря на то, что это был богатый город, а также самая важная единственная военно-морская база Королевства Старой Черис, и что он располагался на Остров Замка́, критически важном острове, который составлял все его графство, он всегда думал, что это было особенно лишённое воображения название для города. О, оно было достаточно красноречиво, поскольку он находилось прямо в центре Глотки, единственного пути, по которому любой захватчик мог добраться до Бухты Хауэлл, истинного сердца и жизненно важного центра Старой Черис. Пока Черис удерживала Замо́к, её контроль над Бухтой Хауэлл был абсолютным; а вот потеряй она Замо́к или позволь кому-нибудь взломать его силой, и Старая Черис оказалась бы открытой и уязвимой.

Когда он смотрел на воды Глотки, сверкающие и покрытые белыми шапками пены в свете позднего утра, он необычайно хорошо осознавал как ценность, так и уязвимость Замка́.

На протяжении веков, Старая Черис вложила целое состояние в укрепление Замка́ и двух крепостей, известных как Ключи, по обоим берегам Глотки. И всё же, несмотря на все заботы и расходы, потраченные на камень и катапульты, а затем и пушки, истинной целью крепостей было только высвободить истинную оборону королевства. Укрепления были щитом королевства; Флот был его мечом.

— Крепость Черис — это деревянные борта её флота.

Старый король Жан II сказал это более ста пятидесяти лет назад. Конечно, в то время это было скорее хвастовством, чем фактом. Королевский Черисийский Флот времён Жана II только начинал своё восхождение к известности. Но он точно знал, что имел виду, и с тех пор он и его наследники неустанно работали, чтобы поднять черисийскую морскую мощь на вершину, которую никто другой не мог оспорить. И до тех пор, пока Флот нёс вахту у её берегов, Старая Черис сама по себе была крепостью.

«Как-то ещё Жан II сказал, что Черис — это крепость, созданная Самим Богом», — подумал Остров Замка́. Графа всегда тихо забавляло количество крепостей, которые, по-видимому, представлял себе старый король, но это не означало, что старый чудак не имел полного представления о стратегических реалиях королевства, в процессе строительства которого в тот момент находилась его династия.

По мнению Острова Замка́, именно Жан II по-настоящему создал концепцию черисийцев как черисийцев, их чувства идентичности друг с другом, которая распространялась на весь огромный остров.

«Интересно, что бы он сделал в нашей нынешней ситуации?» — язвительно подумал Верховный Адмирал и повернулся спиной к залитой солнцем морской глади. Откинувшись назад, он прислонился спиной к перилам балкона, высотой ему по пояс, взялся за эти перила обеими руками, и, собравшись с духом, повернулся лицом к трём своим «гостям».

Рейджис Йеванс, граф Серой Гавани, был маленьким, щеголеватым мужчиной. Он был значительно ниже ростом, чем Остров Замка́, и сложен скорее для скорости и выносливости, чем для грубой силы. В виду того, что он был всегда безукоризненно ухоженным и одетым по последней моде, некоторые особо неосторожные души сначала могли списать его со счетов, как щёголя. Однако во второй раз люди такой ошибки не совершали. Остров Замка́ был готов признать, что в облике графа, вероятно, присутствовал некий намёк на щегольство, но, хотя Серая Гавань уже был в годах, в молодости он был королевским офицером — и хорошим офицером. Он также, вероятно, был одним из двух или трёх лучших первых советников, которыми когда-либо могло похвастаться Королевство Старой Черис, а также напрямую связан с императором Кайлебом — и, если уж на то пошло, с Брайаном Островом Замка́ — через брак.

С другой стороны, сэра Доминика Стейнейра, барона Каменного Пика, никто никогда не принял бы ни за кого другого, кроме как морского офицера. Он сильно походил лицом на своего старшего брата, архиепископа, но был значительно моложе и пользовался хорошей репутацией у дам. Как иронично подумал Остров Замка́, потеря ноги в Битве в Заливе Даркос, похоже, ничуть не замедлила его в этом отношении.

А ещё был Бинжамин Райс, барон Волны Грома, примерно такой же твёрдый, флегматичный, архетипичный черисиец, каким он и являлся. Лысый, обветренный, просто (хотя и дорого) одетый, намеренно демонстрирующий захватывающее дух великолепие каменной глыбы.

— Ну что, Бинжамин? — приглашающе сказал Остров Замка́. — Насколько всё плохо?

— Вероятно, всё именно так плохо, как ты думаешь, — спокойно ответил Волна Грома. — Но ты знаешь даже лучше, чем я, что нет волшебных лёгких путей, когда дело доходит до строительства боевых кораблей, Брайан. Завтра они точно не поразят нас у Восточного Мыса внезапно построенным, полностью укомплектованным экипажами, полностью вооружённым, полностью обученным флотом.

— Я уверен, что это звучит очень обнадёживающе, — немного едко сказал Остров Замка́. — Однако, я также уверен, что ты поймёшь, что как человек, ответственный за рекомендации, что делать с Флотом, пока Кайлеб и Шарлиен в отъезде, я действительно ценю периодические новости об их успехах.

Как подумал Каменный Пик, верховный адмирал был явно более встревожен, чем хотел казаться. Вряд ли это было неразумно с его стороны, учитывая обстоятельства, но это был отрезвляющий признак того, насколько серьёзными эти обстоятельства были.

Были те, кто ошибочно принимал обычно весёлое поведение Острова Замка́ и его любовь к (по общему признанию) плохим розыгрышам за шутовство. Даже те, кому следовало бы знать лучше, иногда совершали ошибку, предполагая, что кто-то столь ошеломляюще богатый, как он, просто играет в свои военно-морские обязанности, чтобы было чем заняться, пока марки катятся в карман. Остров Замка́ не был особенно крупным графством, но каждый корабль, проходивший через Глотку, платил графу Острова Замка́ пошлину за проход. Она была не очень высока, и ни один корабль никогда по-настоящему не уклонялся от её, но каждые пятидневку через этот водный путь проходило огромное количество судов, и каждое из них вносило свой небольшой вклад в кошелёк Острова Замка́. Учитывая, что одной из традиционных обязанностей графов было следить за тем, чтобы Глотка оставалась открытой, и как долго и хорошо они выполняли свою работу, очень немногие были склонны возражать против такого соглашения.

Возможно, это должно было подсказать тем душам, которые относились к верховному адмиралу легкомысленно, что история его самого и его семьи требуют повторного взгляда на это удобное предположение. Потому что правда заключалась в том, что Брайан Остров Замка́ обладал примерно той же силой ума, как и они и обнаруживали, а за этой весёлой внешностью скрывались движущая энергия и мощное чувство ответственности. Когда он начинал раздражаться, это обычно было признаком того, что ситуация была серьёзной… и становилась всё хуже.

— Я склонен согласиться с Брайаном, Бинжамин, — сказал Серая Гавань значительно более мягким тоном. Волна Грома взглянул на него, и первый советник пожал плечами. — Я уверен, что это ничего не изменит, но любой командующий флотом хочет получать наилучшую информацию, которую он может получать, как можно раньше. Чем раньше ты её получишь, тем скорее ты сможешь начать планировать, как на неё реагировать.

Его глаза на мгновение потемнели, когда все трое вспомнили, чего добился король Хааральд с помощью информации, которой он располагал до нападения «Группы Четырёх» на Черис.

— Я понимаю и согласен, — сказал Волна Грома. Он снова перевёл взгляд на Острова Замка́. — Очевидно, что после того, как Мерлин покинул Королевство, мы вернулись к другим способам отслеживания, — сказал он, и Остров Замка́ кивнул. Все четверо были осведомлены о видениях сейджина Мерлина, хотя только Каменный Пик и Волна Грома знали всю правду о нём. По крайней мере, пока.

— Ладно, с этой оговоркой и принимая во внимание, что вся моя информация устарела значительно больше, чем могла бы быть, — как подумал Каменный Пик, это заявление было не совсем точным, учитывая личный доступ Волны Грома к СНАРКам Сыча, хотя ни один из них не собирался объяснять это Острову Замка́ или Серой Гавани, — похоже, граф Тирск быстро совершенствует выучку Доларских подразделений. Я пока не уверен, но я думаю, что он, вероятно, завершит работу над ними раньше наших первоначальных прогнозов, и доларские литейные заводы также справляются с работой намного лучше, чем другие, когда дело доходит до производства новых пушек. Не так хорошо, как наши, но лучше, чем у остальных наёмников «Группы Четырёх». Я бы не удивился, — он бросил быстрый взгляд на Каменного Пика, — если бы большинство его торговых судов уже не были готовы к выходу в море, хотя, как и все их верфи, они всё ещё пытаются войти обратно в колею нового строительства после перехода с галер на галеоны.

— Деснейр занят примерно тем же, что мы и ожидали от него. Как и у Долара, у них есть преимущество того, что они могут строить круглый год, но они по-прежнему выясняют, как это делать. У них мало квалифицированных корабельных мастеров, и, честно говоря, «эксперты», которых Мейгвайр отправил из Харчонга, чтобы «консультировать» их, сделали ситуацию только хуже. Деснерийцы — не черисийцы, но и не харчонгцы, и им не нравится, когда с ними обращаются как с рабами. — Зубы Волны Грома сверкнули в невесёлой улыбке. — По моим лучшим оценкам, у них примерно девяносто галер, которые они построили по первому плану Мейгвайра, и, примерно, от пятидесяти пяти до шестидесяти пяти — назовем это двумя третями — галеонов, за строительство которых они отвечают по новому распределению. Однако я сомневаюсь, что хотя бы половина из этих галеонов уже завершила комплектацию. Очевидно, орудия и экипажи являются узким местом в данном вопросе. Пройдёт ещё как минимум пара месяцев, прежде чем корабли, которые они уже построили, будут действительно готовы к выходу в море.

— Могли бы они сократить этот временной интервал, сняв людей с галер, Бинжамин? — спросил Серая Гавань, внимательно глядя на него, и Волна Гром пожал плечами.

— В данный момент они, похоже, не желают отказываться от галер, — ответил он. — Я не знаю, сколько из них действительно приняли превосходство галеона — я имею в виду, действительно осознали. Когда Аэрли взял в плен коммодора Вейлара в ноябре, я думаю, он бросил камень в шестеренки.

— Данкин хорош в такого рода вещах, — с усмешкой заметил Остров Замка́, и Каменный Пик фыркнул.

— У меня сложилось такое же впечатление, — согласился Волна Грома. — Но моя точка зрения заключалась в том, что Вейлар, как минимум, кажется достаточно гибким, чтобы понять, как изменилось уравнение, даже если он по сути армейский офицер. Возможно ещё более важно что, он был одним из немногих деснерийских флаг-офицеров, про которых я бы сказал, что они настроены по-настоящему наступательно. Из отчётов моих агентов и того, что Мерлин передал мне в своём последнем сообщении, ясно, что большинство остальных деснерийских коммодоров и адмиралов… не горят желанием скрестить с нами мечи в открытом море. А случившееся с Вейларом, вероятно, не заставило остальных из них ещё больше стремиться подражать его подвигам.

— Харчонг и Храмовые Земли? — спросил Остров Замка́, и Волна Гром кисло усмехнулся.

— Без доступа к Мерлину я действительно ничего не могу сказать о том, что происходит так далеко, Брайан, — заметил он. — Я скажу, что большинство отчётов, которые я получил, указывают на то, что там была особенно суровая зима. Они уже отстали от графика, и я не думаю, что весь этот лёд и снег хоть как-то помогли делу. Харчонг, по крайней мере, не испытывает таких сильных затруднений с литейным производством, как Деснейр. Тем не менее, у них гораздо больше проблем производством необходимой им артиллерии, чем у нас, после того, как Эдвирд Хоусмин действительно набрал обороты в Дельтаке. Так что даже если предположить, что они вернут к работе всех своих корабельных мастеров, пройдёт ещё некоторое время, прежде чем они смогут вооружить двести галеонов. Честно говоря, я сомневаюсь, что они будут готовы к службе до конца следующей весны или начала следующего лета.

— А Таро? — спросил Каменный Пик.

— А Таро — и наш хороший друг король Горжа — всё ещё находятся в пресловутом ручье, полном кракенов, без весла, — сказал Волна Грома с волчьей улыбкой. — На самом деле он преуспевает, когда дело доходит до строительства кораблей, но он полностью и целиком облажался в том, что касается их вооружения. И даже со всеми субсидиями Церкви, он испытывает ужасные трудности с поиском финансирования на то, чтобы помочь тем литейным заводам, которые у него есть, расширить свои возможности по производству артиллерии.

— Это хорошо, — сказал Остров Замка́ с нескрываемым удовлетворением, и Серая Гавань рассмеялся.

— На самом деле, Брайан, это значительно лучше, чем «хорошо», — сказал ему первый советник. Остров Замка́ приподнял бровь, и Серая Гавань пожал плечами. — Я полагаю, что, уж с кем с кем, а с вами я могу поделиться маленькой пикантной подробностью, что я установил связь с Горжей. Как предположила Её Величество перед отъездом в Чизхольм, он понимает, что застрял между думвалом и глубоким открытым морем, и ему это ни капельки не нравится. В данный момент он ведёт себя показательно скромно, ни к чему себя не обязывая. На самом деле, всё, что он в основном сделал, это отправил ответное сообщение, спрашивая меня, что мы имеем в виду, когда заявляем, что исповедуем свою вечную верность Матери-Церкви. Я полагаю, что большей частью этого делается для того, чтобы прикрыть его задницу на случай, если оно попадёт в руки Церкви… не то, чтобы это, вероятно, принесло ему в итоге много пользы. Тем не менее, тот факт, что он пошёл хотя бы на это, многое говорит мне о том, насколько отчаявшимся — и, я бы предположил, разочарованным — он сейчас себя чувствует.

— Ты действительно думаешь, что можешь доверять ему, если он переметнётся на другую сторону… и останется там? — Голос Остров Замка́ прозвучал скептически, и Серая Гавань пожал плечами.

— Все доказательства, включая видения Мерлина, предполагают, что Горжа был более виновен в оппортунизме — и, конечно же, в подчинении приказам «Группы Четырёх» — чем в том, что он был фундаментальным врагом, вроде Гектора. О, — первый советник снова пожал плечами, махнув рукой, — мы всегда знали, что он возмущался тем договором, который подписал его отец, поэтому я не предполагаю, что он участвовал так же неохотно, как Её Величество. Если уж на то пошло, я не притворяюсь, что он вообще сопротивлялся, как только понял, что обещает ему «Группа Четырёх». Но я не думаю, что его злоба зашла так же глубоко, как у Гектора. Или, если на то пошло, как у короля Ранилда. И что бы он ни думал тогда, на данный момент он куда более печальный и мудрый человек.

— Ещё один Нарман? — вопрос Острова Замка́ прозвучал настолько скептически, насколько было возможно.

— Нет. — Сарая Гавань покачал головой. — Я думаю, мы все недооценили, насколько серьёзно Нарман относился к своим обязанностям перед Изумрудом. Я не думаю, что Горжа хоть близко настолько самоотвержен — например, я не вижу, чтобы он посылал Сосновую Лощину на переговоры с нами, даже понимая, что Кайлеб может потребовать его собственную голову в качестве цены любого мирного договора. Но он и не такой легкомысленный, как, скажем, Ранилд или император Вайсу. Или, да поможет нам всем Бог, Зебедайя!

Мгновение щеголеватый первый советник выглядел так, словно собирался плюнуть на пол кормовой галереи. Вместо этого он ограничился звуком, который был наполовину ворчанием, наполовину рычанием, а затем встряхнулся.

— Я хочу сказать, что почти уверен, что он понимает, что его положение безнадёжно, если мы решим выступить против него. К тому времени, как Кайлеб и Шарлиен вернутся домой, я думаю, наш друг Горжа уже созреет для небольших недвусмысленных переговоров.

— Но в то же время, я полагаю, тебе нужно, чтобы Доминик и я продолжали оказывать на него давление?

— Определённо! — Серая Гавань энергично закивал. — Нам особенно важно держать Канал Таро закрытым, а не просто блокировать Бухту Тол. Я не хочу, чтобы император Марис мог отправить войска для усиления армии Горжи.

— Ты действительно думаешь, что Горжа попросил бы об этом? — с сомнением спросил Каменный Пик, и поднятая рука Серой Гавани сделала взад-вперёд жест «ни то, ни сё».

— Я сомневаюсь, что он добровольно сделал бы такой запрос, учитывая, сколько усилий предыдущие деснерийские императоры вложили в попытки добавить Таро к своей империи. С другой стороны, он может почувствовать, что у него нет выбора, особенно если он достаточно напуган «Группой Четырёх». Если уж на то пошло, «Группа Четырёх» может «предложить» то же самое в любой день. Однако, говоря по существу, я хочу усилить давление. Я хочу, чтобы он понял, что даже если бы он захотел призвать деснерийскую поддержку, она не смогла бы к нему добраться. Ширина Канала меньше четырёхсот миль. Я хочу, чтобы он задумался о том факте, что Деснейр не в состоянии доставить транспорты даже на такое ничтожное расстояние.

— Ты хочешь, чтобы он чувствовал себя ещё более изолированным, — сказал Каменный Пик, и Серая Гавань снова кивнул.

— Вот именно. И я также не хочу, чтобы какая-нибудь умная душа в Сиддармарке решила, что она может прорвать нашу блокаду Канала маленькими быстрыми каботажными судами с любым товаром, который нужен Таро. Я хочу, чтобы эта блокада причиняла боль, а не протекала.

— Итак, на самом деле мы здесь говорим, — подумал вслух Остров Замка́, — о том, что наша нынешняя диспозиция нуждается лишь в небольшой корректировке.

На несколько мгновений он бросил взгляд на Глотку, затем перевел взгляд на Каменного Пика.

— Насколько удобно тебе было бы перенести свою якорную стоянку из города Хант в Плёс Холм?

Брови Каменного Пика поползли вверх при этом вопросе. Он начал было что-то говорить в ответ, но затем умолк и более тщательно изучил предложенную возможность.

— Вообще то, я не думал об этом, — медленно сказал он. — Но теперь, когда ты спросил об этом, я не вижу причин, по которым мы не могли бы этого сделать. В конце концов, Аэрли уже расположил там свою эскадру, и до сих пор Горжа — или Белый Форд — ничего не смогли с этим поделать. Пожалуй, побудем немного… дерзкими. Или, может быть, слово, которое я ищу — «наглыми».

— Идеально! — Серая Гавань фыркнул. — О, это просто идеально, Брайан! Горжу хватит удар! А уж когда Клинтан услышит об этом…!

Каменный Пик понимал ликование первого советника. Одно дело, когда одна небольшая эскадра время от времени посещает твои прибрежные воды без приглашения; но совсем другое — столкнуться с целым враждебным флотом и заставить тебя что-то предпринять по этому поводу. Горжу действительно, как неэлегантно выразился Серая Гавань, «хватил бы удар» от этой новости.

«И, — подумал адмирал, — он тоже ничего не сможет с этим поделать». — Протяженность Плёса Холм составляла сто шестьдесят миль с севера на юг и добрую сотню миль с востока на запад, а воды у восточного побережья Острова Песочных Часов были достаточно мелкими, а дно достаточно песчаным, чтобы обеспечить хорошую якорную стоянку. На таком расстоянии от основной территории Таро ничто, кроме другого флота, не могло им угрожать, а у Горжи Таросского больше не было никакого флота.

Всё равно это было бы далеко от идеала, хотя Песочные Часы и могли бы обеспечить укрытие от случайных западных ветров, которые могли превратить Плёс в один из самых коварных водоёмов на поверхности Сэйфхолда. Единственным реальным недостатком — помимо того факта, что каждый кусочек побережья плёса контролировался Королевством Таро — было то, что мог натворить достаточно мощный юго-западный ветер. Любые корабли в плёсе, вероятно, могли бы найти укрытие за Песочными Часами или Островом Ростка даже при встречном юго-западном ветре, но выход галеона из плёса против юго-западного ветра был бы в лучшем случае медленным и трудоёмким процессом. Тем не менее, было маловероятно, что он реально окажется в ловушке внутри него.

«Особенно, — подумал он, — учитывая, что у меня, в отличие от Данкина, будет Сыч для разведки и прогнозирования погоды».

— Я бы не стал предлагать это, если бы у Горжи по-прежнему был флот, — сказал Остров Замка́, явно следуя собственным мыслям Каменного Пика (или, во всяком случае, большинству из них). — В этих водах даже флот галер может сделать ситуацию сложной. Но я уверен, что у тебя хватит огневой мощи, чтобы справиться со всем, что он может бросить на тебя из своих нынешних ресурсов.

— Я согласен. — Каменный Пик решительно кивнул. — И это может предоставить мне гораздо лучшую позицию для блокирования Канала Таро. Если уж на то пошло, у меня будет наилучшая позиция для того, чтобы предотвратить любую попытку деснерийцев перебросить в Таро одну или две эскадры из Залива Ярас. Она не будет идеальной, но я буду на три тысячи миль ближе, чем сейчас. И это также поставит меня между любыми попытками объединить деснерийскую эскадру с эскадрой Храмовых Земель, пробирающейся вдоль побережья Хейвена.

— Но ты будешь намного дальше от Бухты Маргарет, — указал Волна Грома. — Если только эскадра Храмовых Земель не находится намного дальше, чем предполагают ваши отчёты, это не будет проблемой, — ответил Остров Замка́. — То, о чём мы сейчас говорим — это то, что есть у Деснейра и Таро, и Доминик мог бы выстоять против них обоих вместе взятых — на данный момент — если бы ему пришлось. И нам понадобится база поближе к Транджиру, если мы собираемся донести точку зрения Рейджиса до Горжи.

— Я согласен, — твёрдо сказал первый советник.

— Тогда очень хорошо, Доминик. Как только вы закончите свой небольшой разговор с глазу на глаз с Альфридом и доктором Малином, я хочу, чтобы ты приступил и организовал передвижение. Я выделю пару батальонов морской пехоты и немного артиллерии. Если мы собираемся разместить твою базу в Плёсе Холм, давайте пойдём дальше, установим пару оборонительных батарей, и превратим маленькие огородные грядки Данкина на Песочных Часах в постоянные. — Он противно улыбнулся. — Я полагаю, что это действительно разозлит Горжу.

.V.

Цитадель Королевской Гавани, Остров Хелен, Бухта Хауэлл, Королевство Старая Черис

Из окна кабинета барона Подводной Горы, смотревшего вниз с цитадели через якорную стоянку, флагман адмирала Каменного Пика выглядел детской игрушкой. Или, возможно, идеально детализированной моделью. КЕВ «Разрушитель» встал на якорь, над его палубами были натянуты навесы для защиты от солнечных лучей, и он видел, как одна из лодок неуклонно кружит вокруг него по кругу. Каменный Пик узнал катер капитана Тимити Дериса, и его губы дрогнули в подобии улыбки. Он любил свой галеон, но никогда не был вполне доволен его отделкой. Он никогда не упускал возможности изучить его, когда он лежал неподвижно, размышляя, следует ли ему переложить балласт, чтобы поднять его нос на дюйм или два или, наоборот, увеличить осадку вперёд.

Он покачал головой, затем отвернулся от окна и посмотрел на сэра Альфрида Хиндрика. Коммодор сидел за своим столом, перед покрытыми записями грифельными досками, которыми он покрыл стены своего кабинета. Как всегда, диаграммы и расчёты, разбросанные по этим доскам, и заметки, которые он делал там, чтобы напомнить себе о разных вещах, были захватывающими, но Каменный Пик решительно сосредоточил своё внимание на самом бароне.

В этот момент ещё один офицер стоял на другом конце стола Подводной Горы. Коммандер Арвин Мандрейн был примерно на восемь лет моложе самого Каменного Пика и был худым, как хорёк. На самом деле, несмотря на то, что у него было всего четыре конечности вместо шести, и чёрные волосы вместо чешуйчатой шкуры, Мандрейн всегда напоминал ему именно хорька. У него было то же самое почти пугающее изобилие энергии, и он был таким же безжалостным охотником. Правда, его добычей, как правило, были идеи, а не пауко-крысы, но как только он вонзал зубы в свою добычу, его уже нельзя было заставить отступить, пока он не одержит победу.

Это делало его почти идеальным помощником для Подводной Горы. К сожалению, он так же рьяно стремился внедрить концепции Подводной Горы в эксплуатацию, как и сам коммодор, что означало…

«Брайан, ты трус, — подумал Каменный Пик, мысленно представляя отсутствующего Верховного Адмирала. — Не захотел провести немного времени вдали от флота, чёрт возьми! Настоящая причина, по которой ты послал меня высадить Рейджиса в Теллесберге вместо того, чтобы сделать это самому, заключалась в том, что ты не хотел встречаться с Альфридом. В том, что ты свалил это на меня. — Он фыркнул. — Не думай, что я тебе это забуду. Так или иначе, каким-то образом ты заплатишь. Поверь мне, ты заплатишь!»

— Верховный Адмирал и я с большим интересом прочитали ваши отчёты, Альфрид, — сказал он. — Мы, как всегда, были впечатлены. Как, — он кивнул в сторону Мандрейна, — и вкладом коммандера.

— Прекрасно! Я рад это слышать. — Подводная Гора просиял, хотя у Каменного Пика сложилось впечатление, что он был ещё более доволен тем, что Мандрейн удостоился похвалы.

— Доктор Маклин, — Каменный Пик взглянул на главу Королевского Колледжа, который сопровождал его на остров Хелен, — также проинформировал нас о своей собственной оценке вашей работы. Конечно, он был больше заинтересован в том, чтобы обобщить всё то, чего вы достигли, чем выделить конкретные идеи, но в некотором смысле это было даже более полезно.

На этот раз Подводная Гора только кивнул, а Каменный Пик улыбнулся и обратил своё внимание на Мандрейна.

— Я был особенно поражён вашими выводами по результатам артиллерийских испытаний, коммандер. Я должен сказать, что, когда коммодор Подводная Гора впервые описал нам ваши предложения, я не представлял, насколько исчерпывающими вы намеревались быть.

Что, как признался себе Каменный Пик, было преуменьшением. Он понятия не имел, сколько выстрелов сделал Мандрейн в ходе своих испытаний, но он знал, что это были буквально тысячи снарядов и зарядов картечи, а также более сотни новых снарядов, которые Подводная Гора собирался запустить в производство. Тесты коммандера учитывали баллистику; различия в качестве пороха; эффективность крупной, тяжёлой дроби по сравнению с более мелкой, более быстро летящей дробью; влияние влажности; улучшенные конструкции лафета; способы увеличения скорострельности; сколько выстрелов данное орудие данного веса сделало до испытаний, каков был износ или повреждения у ствола; попытки уменьшить ржавление ядер; различные способы хранения снарядов в море; расчёты, насколько можно уменьшить парусность, прежде чем она достигнет точки, при которой обрастание корпуса снижает скорострельность… Он даже построил на суше секции корпуса в натуральную величину всего, что только можно — от традиционной галеры до одной из военно-морских шхун, от стандартных торговых судов до самых тяжёлых галеонов, — а затем методично разнёс их на куски, останавливаясь после каждого выстрела, чтобы осмотреть и оценить ущерб, нанесённый этим выстрелом. И вместо набитых соломой манекенов, которые использовались в первых демонстрационных стрельбах Подводной Горы, Мандрейн развесил внутри мишеней куски мяса крупного рогатого скота и свиней, чтобы оценить поражающее действие различных комбинаций боеприпасов.

По словам Мерлина, никто не удосужился провести такие исчерпывающие испытания на Старой Земле, хотя артиллерия была на вооружении буквально на протяжении веков, и количество информации, накопленной коммандером, просто поражало.

— Должен признаться, я уже подозревал, что мы ставим слишком много пушек, — сказал он, — хотя хорошо иметь подтверждение этому. — Он поморщился. — Однако, конечно, было бы ещё лучше, если бы нашлось быстрое решение.

— Я согласен, сэр, — Голос Мандрейна был мелодичным тенором. — На самом деле нам нужно дать каждому орудию примерно на фут больше пространства с обеих сторон. На данный момент, там слишком тесно для достижения максимальной скорострельности — люди мешают друг другу. Около фута. — Он поморщился. — Я знаю, это звучит не так уж много, но…

— О, я вам верю! — Каменный Пик махнул рукой. — На самом деле, главная причина, по которой я использовал «Бурю» в качестве своего флагмана на всём протяжении кампаний у Армагеддонского Рифа и в Заливе Даркос, несмотря на то, что на ней было установлено всего тридцать шесть орудий, заключалась в том, что её артиллерийская подготовка всегда казалась чуть лучше, чем у кого-либо другого корабля. Что, как указано в вашем отчёте, вероятно, произошло потому, что там было почти тринадцать футов палубы на орудие, вместо десяти с половиной, как у «Разрушителя».

— Совершенно верно, сэр! — ухмыльнулся Мандрейн. — Там было дополнительное свободное место, но, в новых проектах, мы его уменьшили, чтобы иметь возможность установить как можно больше орудий. — Его ухмылка превратилась во что-то больше похожее на гримасу. — Я полагаю, было бы глупо предполагать, что мы всё делаем правильно, когда мы вносим такие радикальные изменения в наше вооружение и в то, как мы его располагаем.

— О, конечно, — согласился Каменный Пик, — и сэр Дастин уже изменил чертежи «Меча Черис» и его собратьев. Просто жаль, что гораздо проще изменить расстояние между портами на корабле, который ещё не построен, чем сделать то же самое на кораблях, которые уже введены в эксплуатацию! — Он нахмурился. — Однако, коммандер, вы не затронули один момент: поможет ли переход на более лёгкое оружие или нет. Будет ли уменьшение размера орудий иметь тот же эффект — или какой-то из тех же эффектов, — как и большее расстояние между ними?

— Мы действительно думали об этом, сэр, — вставил Подводная Гора. — Проблема в том, что размеры лафета фактически идентичны, если только вы не хотите использовать гораздо меньшие и более лёгкие орудия. Учитывая разницу в эффективности тяжёлого ядра по сравнению с лёгким, нам показалось лучше продолжать с чуть менее оптимальной скорострельностью. Разница в скорострельности измерима, особенно при длительной стрельбе, но недостаточно велика, чтобы оправдать использование орудий, которые будут наносить гораздо меньший урон с каждым полученным попаданием.

Каменный Пик кивнул. Он был совершенно уверен, что это было то, что они собирались сказать, прежде чем он задал вопрос, поэтому он перешёл к следующему пункту.

— Я также был поражён вашим замечанием о том, что унифицированное вооружение, состоящее из стреляющих снарядами пушек, может быть гораздо эффективнее, чем смешанная батарея, стреляющая ядрами и снарядами.

Он приподнял бровь, глядя на Мандрейна, приглашая коммандера подробнее остановиться на этом вопросе, и тот слегка пожал плечами.

— Как указано в нашем отчёте, сэр, мы довольно рано обнаружили, что наиболее эффективной комбинацией веса и скорости выстрела была та, которая просто пробила бы корпус судна. Как я уверен, вы убедились на собственном опыте, потопить корабль сразу гораздо труднее, чем мы изначально надеялись. — Он снова пожал плечами, немного сильнее. — Я полагаю, что это тоже было неизбежно. В конце концов, у нас не было большого опыта в попытках потопить корабли артиллерией, поскольку ни у кого не было достаточно хороших орудий, чтобы сделать их основным оружием.

— Теперь, когда у нас была возможность оценить боевые отчёты и провести наши собственные эксперименты, очевидно — и должно было быть очевидно для нас заранее, если бы мы потрудились действительно подумать об этом, — что пули пробивают довольно небольшие отверстия. Мало того, дерево… эластичное. Оно имеет тенденцию пропускать выстрел насквозь, а затем пытается вернуться в свою первоначальную форму. Таким образом, отверстия не очень большие, что позволяет корабельному плотнику относительно легко их заткнуть. Что ещё хуже, с точки зрения потопления кого-то, большинство пробоин находятся выше ватерлинии, поскольку это та часть другого корабля, в которую мы действительно можем попасть. Нам удалось потопить несколько галер артиллерийским огнём у Каменного Пика и Скального Плёса, но для этого потребовался огонь до дюжины галеонов, и это были доларские корабли. Их обшивка и каркас были намного легче, чем у нас или у тароссцев, и, по моим собственным оценкам, я думаю, что произошло это потому, что сами шпангоуты разрушились под ударами, что привело к гораздо большим пробоинам в корпусе.

— Но из рапортов наших капитанов ясно, что победа над вражеским судном гораздо больше зависела от уничтожения его экипажа, чем от разрушения самого корабля. — Взгляд Мандрейна был пристальным, и он слегка наклонился вперёд, двигая руками в красноречивых (хотя и бессознательных) жестах. — Чаще всего именно потери лишали корабль возможности продолжать бой или маневрировать, сэр. Галеоны будут более уязвимы к повреждениям, чем галеры, но галеры более уязвимы к потерям среди своих гребцов, и ни один из них не сможет эффективно сражаться, если потеряет слишком много людей в своих экипажах. Это было решающим фактором почти в каждом рапорте, который я смог изучить.

— Таким образом, вместо того, чтобы пытаться потопить корабль, более эффективно сосредоточиться на использовании корпуса корабля для нанесения ущерба его экипажу. — Он поднял обе руки ладонями вверх. — Наши испытания показывают, что большой, тяжёлый снаряд, движущийся достаточно быстро, чтобы пробить обшивку одного борта, но недостаточно быстро, чтобы продолжить движение и пробить другой борт, или просто застрять в нём, приведёт к наибольшим потерям. Он вызовет огромное количество осколков на своём пути, и их облако, разлетающееся наружу из пробитого отверстия, приведут к максимальным жертвам. И если снаряд не сможет вылетать из корабля или не застрянет в его обшивке, он сможет срикошетить на нижнюю палубу и нанести ещё больше потерь.

Каменный Пик медленно кивнул. Часть его не могла не быть потрясена хладнокровным подходом Мандрейна к поиску способа нанести максимальное количество жертв — как убить или искалечить как можно большее количество человеческих созданий — за один выстрел. В то же время он понимал, что это было глупо с его стороны. Целью любого командира, достойного своих людей, должно было быть искать способы убить как можно больше их врагов в обмен на как можно меньшее их количество.

— На основе наших испытаний, — продолжил Мандрейн, — установка максимально тяжёлых орудий с учётом таких факторов, как скорость их обслуживания и влияние их веса на конструкцию корабля, должна обеспечить наиболее эффективное вооружение. Будет сделано меньше выстрелов, но каждый отдельный выстрел будет гораздо эффективнее.

— Это верно для ядер, но наши исследования также показывают, что это ещё более верно для орудий, стреляющих снарядами. — Коммандер покачал головой, его глаза были сосредоточены, как будто он смотрел на что-то, чего Каменный Пик не мог видеть. — У нас было не так много снарядов для экспериментов — мы всё ещё в основном производим их по одному за раз, по мере необходимости для испытаний, и мастер Хоусмин сказал мне, что пройдёт несколько месяцев, прежде чем мы сможем перейти к какому-либо массовому производству. Но даже с тем небольшим количеством, которое мы смогли протестировать, разница между одиночным попаданием из тридцатифунтового орудия, стреляющего ядром, и тридцатифунтовым орудием, стреляющим снарядом… велика, сэр. Как я уже сказал, ядро пробивает относительно небольшую пробоину в корпусе; снаряд, особенно если он попадает в шпангоуты корабля, пробивает огромную пробоину. По нашим меркам, пробоины, которые получаются от тридцатифунтового ядра, имеют диаметр всего около пяти дюймов. На самом деле, они немного меньше, учитывая эластичность древесины. Пробоина, пробитая снарядом точно в таком же корпусе, достигают трёх и даже шести футов в диаметре. Достаточно одной такой ниже ватерлинии, или даже просто на её уровне, и плотнику будет почти невозможно их залатать. Получив одно или два таких попадания, корабль уцелеет, если сможет быстро завести парус поверх пробоины, но несколько таких отправит на дно самый большой в мире галеон.

— Кроме того, снаряды также гораздо более разрушительны для корпуса корабля выше ватерлинии. Они не только пробивают пробоины в борту, но и производят в процессе больше осколков и разрушают структурную целостность корабля гораздо быстрее и эффективнее, чем ядра. И они обладают мощным зажигательным эффектом. — Коммандер снова покачал головой. — По любым стандартам, адмирал, стреляющее снарядами вооружение будет гораздо более разрушительным, чем стреляющее ядрами.

— Понятно. — Каменный Пик мгновение пристально смотрел на Мандрейна, затем отвернулся к окну и снова посмотрел вниз, на свой флагман. — А как насчёт производственных проблем, упомянутых в вашем докладе?

— Мы работаем над этим, сэр, — ответил Подводная Гора. — Как говорит Арвин, мастер Хоусмин делает успехи — на самом деле, он строит совершенно новую производственную линию на своём главном литейном заводе специально для их производства. Мы не хотим прерывать производство наших существующих, стандартных поражающих элементов, а литьё пустотелых снарядов будет более сложным и трудоёмким, чем литьё ядер. Это означает, что мы не сможем производить снаряды так быстро, как ядра, даже когда он отладит и запустит его новое предприятие, тем более что нам также нужно производить взрыватели для них. Каждый снаряд для оценок коммандера Мандрейна был в основном сделан специально для него. Если мы собираемся производить их в достаточном количестве, нам нужно довести их производство до уровня, который составляет, по крайней мере, половину того, что есть у ядер, но мы всё ещё далеки от этого. Как я уже сказал, мастер Хоусмин делает успехи, и я думаю, что он сможет начать крупномасштабное производство, хотя и не с той скоростью, как нам хотелось бы, скажем, к октябрю. После этого нам потребуется несколько месяцев — скорее всего, как минимум полгода — чтобы произвести их достаточно, чтобы заменить запасы на наших складах из соотношения «один к одному».

— Понятно, — повторил Каменный Пик, не сводя глаз с «Разрушителя». Он попытался представить, что поток разрывных снарядов сделает с его флагманом и его командой. Потом, в конце концов, он решил, что не хочет этого представлять.

Он встряхнулся, краешком глаза взглянул на Маклина и снова повернулся к Подводной Горе и Мандрейну.

— Очевидно, вы уполномочены действовать, Альфрид. И я уверен, что мне не нужно напоминать вам или кому-либо из ваших людей о необходимости абсолютной секретности. Наша лучшая оценка на данный момент заключается в том, что где-то следующей весной или в начале следующего лета военно-морской флот «Группы Четырёх» будет готов — или настолько близок к «готовности», насколько это когда-либо будет — прийти за нами. Когда это произойдёт, нам понадобятся все возможные преимущества, чтобы уравнять шансы. Включая ваши адские взрывающиеся снаряды. И нам нужно, чтобы эти преимущества стали неожиданностью для другой стороны.

— Да, сэр. Это понятно. — Подводная Гора серьёзно кивнул, и Каменный Пик кивнул в ответ. Затем он глубоко вдохнул.

— Что подводит нас, — сказал он, — к вашей нарезной артиллерии.

— Да, сэр! — глаза Подводной Горы заметно заблестели.

— Альфрид и коммодор Мандрейн выполнили действительно удивительно точную стрельбу, сэр Доминик, — услужливо вставил Ражир Маклин.

— Действительно, адмирал! — Подводная Гора просиял. — На самом деле, Арвин и его команда, стреляя из нарезной тридцатифунтовой пушки, оказались способны регулярно попадать в цель на расстоянии более шести тысяч ярдов. В одном испытании они зарегистрировали восемь попаданий из десяти выстрелов, произведённых на дальность шестьдесят пять сотен ярдов, по мишени такой же длины и высоты, что и одна из наших шхун!

Каменный Пик кивнул, и он был настолько же впечатлён, насколько это отражало выражение его лица. Одно из тридцатифунтовых гладкоствольных орудий новой конструкции могло метнуть снаряд на шесть тысяч ярдов, учитывая достаточное возвышение, но вероятность попадания во что-либо столь маленькое, как корабль, на таком расстоянии практически отсутствовала. И это было верно даже тогда, когда пушка стреляла с твёрдой земли, как это делала команда Мандрейна во время только что описанных Подводной Горой испытательных стрельб.

«В этом-то и дело», — с иронией подумал адмирал.

— Я ожидаю, что мы сможем увеличить дальность стрельбы ещё дальше, как только мастер Хоусмин начнёт производить свои «проволочные» пушки, — с энтузиазмом продолжил Подводная Гора. — Конечно, это всё равно займёт некоторое время. Хотя и не так много, как я боялся. Проекты его механиков по оборудованию для волочения проволоки к текущему моменту уже завершены и протестированы. Он придумывает способ вращать пушку и при этом наматывать проволоку на ствол с достаточной точностью и аккуратностью, что на данный момент требует времени. Ну, ещё и мощности оборудования, в котором мы нуждаемся. Как вы понимаете…

— Альфрид.

Подводная Гора закрыл рот, и его глаза сузились, когда он распознал мягкость — и что-то очень похожее на… сожаление — в тоне Каменного Пика.

— Да, адмирал?

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы только что сказали, что орудийные расчёты коммандера Мандрейна получили восемьдесят процентов попаданий на расстоянии более трёх миль. Это так?

— Да, сэр, — немного насторожённо подтвердил Подводная Гора.

— Я предполагаю, что для этого требовались благоприятные обстоятельства. Я имею в виду, ясная погода для хорошей видимости? Устойчивая орудийная платформа?

— Ну, да, сэр. Конечно. Но даже при далеко не идеальных условиях точность, очевидно, была бы значительно повышена, и…

— Я понимаю это, — сказал Каменный Пик. — Но вот в чём дело, Альфрид. У нас не будет таких идеальных условий в море. Даже при самых благоприятных условиях и корабль, и цель будут двигаться. На самом деле, они будут двигаться сразу в нескольких разных направлениях.

— Конечно, сэр. Но, как я уже говорил, даже если условия не идеальны, мы всё равно…

— Альфрид, у кого будет больше шансов создать условия, благоприятные для боя на большой дистанции с этими вашими нарезными пушками? У флота в море — такого как, скажем, наш — или у хорошей стабильной, неподвижной, прочной каменной крепости — как, скажем, у той, которая принадлежит «Группе Четырёх»? Той, которую наши корабли будут атаковать?

Подводная Гора на мгновение застыл неподвижно. Затем его плечи поникли. Он покачал головой, протирая глаза одной рукой. В конце своего стола коммандер Мандрейн выглядел таким же удручённым. Если бы тема не была настолько убийственно серьёзной, Каменный Пик был бы совершенно уверен, что ему было бы очень трудно не рассмеяться над выражением их лиц.

— Я полагаю, мы должны были подумать об этом, не так ли? — сказал наконец Подводная Гора огорчённым тоном. — Очевидно, что это то, что пойдёт на пользу защите больше, чем нападению, не так ли?

— Я не уверен, что это верно в каждом конкретном случае, — возразил Каменный Пик. — Как вы только что указали, и как указал доктор Маклин, когда он, Верховный Адмирал Остров Замка́, и я впервые обсуждали это, ваши нарезные орудия будут более точными на всех дистанциях, включая те, на которых морская артиллерия уже эффективна. Тут не над чем насмехаться. Проблема в том, что для того, чтобы эффективно бороться с этим новым флотом, который строит Церковь, мы, скорее всего, будем атаковать их якорные стоянки, а они будут атаковать наши. Другими словами, если они в состоянии атаковать наши якорные стоянки, мы, вероятно, уже полностью облажались. Очевидно, что это то, чем мы хотим заниматься, но мы пришли к выводу, что это не то, что мы хотим на самом деле поместить на борт корабля. Пока нет.

— Я понимаю. — Разочарование Подводной Горы всё ещё было очевидным, но он встряхнулся и сумел улыбнуться. — Итак, что вы и Верховный Адмирал Остров Замка́ — и, я полагаю, доктор Маклин — хотите, чтобы мы с этим сделали, сэр?

— Мы хотим, чтобы вы продолжали его развивать, — решительно сказал Каменный Пик. — Судя по тому, что вы сказали, мы в любом случае не сможем какое-то время запустить эти новые пушки в производство. Из ваших отчётов нам кажется более вероятным, что снаряды для гладкоствольных орудий мы сможем обеспечить гораздо быстрее. Итак, на данный момент мы думаем о том, чтобы продвигаться вперёд как можно быстрее с гладкоствольными орудиями. На самом деле, было предложено рассмотреть возможность производства предложенных коммандером Мандрейном тяжёлых орудий, возможно, с калибром ствола в восемь или девять дюймов, специально для стрельбы снарядами максимально разрушительной силы. Это должно дать нам решающее преимущество на море даже без нарезной артиллерии.

— В то же время и в условиях максимальной секретности, насколько это возможно, приложите усилия к разработке нарезных орудий мастера Хоусмина. Продолжайте и протестируйте их здесь, в Королевской Бухте, где вы сможете держать любопытные глаза на расстоянии. Как только вы придумаете работоспособную модель, мы двинемся дальше и запустим её в производство в качестве оружия береговой обороны. Если пушка окажется практичной и в качестве морского оружия, мы также разработаем для неё морской лафет. Но мы будем держать его в резерве до тех пор, пока либо мы не узнаем, что он нам понадобится для самозащиты, либо мы окажемся в таком сильном положении, что раскрытие его врагу не будет критичным.

— Да, сэр.

— А тем временем, коммандер, — продолжил Каменный Пик со сверкающей улыбкой, когда он обратил своё внимание на Мандрейна, — У Верховного Адмирала Острова Замка́ и у меня есть ещё одно небольшое испытание для вас и ваших поставщиков разрушений.

— Да, адмирал?

Если несколько мгновений назад голос Подводной Горы звучал немного насторожённо, то в тоне Мандрейна послышалась откровенная тревога, и улыбка Каменного Пика стала шире.

— О, тут нет ничего сложного, коммандер, — заверил он молодого человека. — Просто, как показали ваши тесты, разрывные снаряды будут чрезвычайно разрушительными. В таком случае, и поскольку ваши тесты были настолько тщательными и профессионально выполненными, Верховному Адмиралу и мне кажется, что вы идеально подходите для нашего следующего проекта — выяснения того, как защитить или бронировать корпус корабля, чтобы снаряды не разрывали его на части.

Его улыбка стала поистине блаженной при виде выражения лица Мандрейна.

— Я уверен, что вы не найдёте в этом никакой проблемы, коммандер.

.VI.

Менчирский Собор, Город Менчир, Княжество Корисанд

Сэр Корин Гарвей встал, когда органная прелюдия взлетела, как крылья самих Архангелов, и огромные двери Менчирского собора распахнулись. Процессия двинулась по проходу за скипетроносцем и кадильщиком. Струйки сладко пахнущего дыма тянулись за украшенным драгоценными камнями кадилом, раскачивающимся на золотой цепи, а за кадильщиком следовала полудюжина свеченосцев, за которыми шла плотная фаланга послушников и младших священников. За ними, однако, появилась истинная причина, по которой собор был так плотно заполнен в данную конкретную среду.

Архиепископ Мейкел Стейнейр, Примас Церкви Черис, шествовал за этими послушниками и младшими священниками. Когда многочисленные голоса соборного хора взлетели в прославляющем песнопении, те, кто был достаточно близко к архиепископу, могли видеть, как шевелятся его губы, когда он подпевает им. Рубины на его короне сверкали в утреннем солнечном свете, льющемся сквозь витражи собора, словно свежие кровавые сердечки, и он был на целую голову выше Клейрманта Гейрлинга, который шёл рядом с ним.

Они размеренно шагали сквозь шумные волны музыки и голосов, и Гарвей задался вопросом, как трудно это было. Несмотря на безмятежное выражение лица архиепископа, воспоминания о Храмовый Лоялистах, которые пытались убить его в его собственном соборе, должно быть, витали в его голове, особенно в свете того, что случилось с Тиманом Хаскенсом.

Если это и было так, то в поведении Стейнейра никаких признаков этого не было, и Гарвей обнаружил, что на самом деле это его не удивило.

Его губы дёрнулись, так как он вспомнил первую встречу Стейнейра со своим собственным отцом и остальными членами Регентского Совета — за исключением графа Скалистого Холма, которого довольно кстати (по мнению Гарвея) отозвали в Валейну по какому-то чисто местному делу. Хотя он полагал, что это было неуважительно с его стороны, Гарвей решил, что отношение его отца к архиепископу было удивительно похоже на отношение охотничьего пса, стоящего в стойке, чьё острое обоняние подсказывало, что он вот-вот столкнётся лицом к лицу с ящерицей. Тартарян был менее откровенно жёстким, хотя даже его манеры были достаточно насторожёнными, а реакция остальных членов Регентского Совета варьировалась от этого и вниз.

И всё-таки было в Мейкеле Стейнейре что-то такое…

Сэр Корин Гарвей не мог бы придумать точный ярлык для этого «что-то», но что бы это ни было, это была мощная штука. Гарвей решил, что дело не столько в том, что сказал архиепископ, сколько в том, как он это сказал. Очевидно, он просто решил предположить, что члены Совета были людьми доброй воли[14]. Что, несмотря на факт отлучения Кайлеба — и, если уж на то пошло, его самого — от церкви, они дали свои клятвы добросовестно. Что он понимал, что их первой заботой должно быть благополучие корисандийцев, которые искали у них защиты. Что он считал само собой разумеющимся, что когда люди доброй воли признают проблему, они будут искать её решение.

И было столь же очевидно, что если где-то во всём его теле и была хоть одна нетерпимая, узколобая, одержимая фанатизмом косточка, то он обладал волшебными способностями в её сокрытии.

«Это и есть его настоящее секретное оружие, — подумал Гарвей. — Он действительно является человеком Божьим. Я не думаю, что в нём есть хоть унция слабости, но очевидно — по крайней мере, для меня — что им движет кротость. Возможно, оскорблённая кротость, но всё же именно она. Никто не может провести двадцать минут в его присутствии, не осознав этого. Он может ошибаться, но нет никаких сомнений в том, что им движет искренняя любовь к Богу и ближним своим. И это делает его „секретное оружие“ таким эффективным, так это то, что это вообще никакое не оружие. Просто он такой, какой есть. Конечно, есть и ещё кое-что…»

Взгляд генерала скользнул вверх, к королевской ложе. Как и в любом соборе, она находилась достаточно близко к алтарю, чтобы быть уверенным, что находящиеся в ней всё ясно видят и слышат. Поскольку князь Дейвин и принцесса Айрис находились в изгнании в Дельфираке, ложа была совершенно очевидно пуста. Что только делало одинокого имперского гвардейца, стоящего перед ведущей в неё закрытой калиткой, ещё более заметным.

На нём были чёрные доспехи, в чёрных, золотых, синих и серебряных цветах Черисийской Империи, но кажется, что в первую очередь все заметили его странные сапфировые глаза. В отличие от подавляющего большинства корисандийцев, Гарвей раньше встречался с сейджином Мерлином Атравесом. На самом деле, каждый член Регентского Совета встречался с ним, хотя бы мимоходом, а граф Каменной Наковальни и граф Тартарян провели довольно много времени в его обществе, поскольку он был единственным оруженосцем, которому Кайлеб позволил присутствовать на переговорах о капитуляции. Сэр Алик Артир в некотором смысле знал его даже лучше — или, можно сказать, лучше знал возможности сейджина, поскольку это было единственное, что сохранило ему жизнь в Битве при Зелёной Долине.

Но любой во всём княжестве знал его репутацию. Знал, что он был самым смертоносным воином во всём мире… и что он лично убил всех троих убийц, которые напали на Стейнейра в Теллесбергском Соборе. Так что знание того, что он был там, и его бдительные глаза, постоянно бегающие взад-вперёд по переполненному собору, вероятно, хотя бы немного способствовали спокойствию архиепископа.

Интро́ит[15] перенёс Стейнейра и Гейрлинга в алтарь, и, как только оба архиепископа уселись на ожидающие их троны, и прихожане тоже смогли сесть, Гарвей откинулся на спинку своей скамьи.

Служба протекала гладко. В давней и всеми любимой литургии практически не было никаких изменений. Действительно, единственным значимым отличием было отсутствие клятвы верности Великому Викарию, как главе Церкви Божьей на Сэйфхолде. Что, как подозревал Гарвей, вероятно, поразило «Группу Четырёх» как очень «существенное изменение».

Но, в конце концов, они подошли к моменту, которого ждал каждый человек в этом соборе, и в огромном здании воцарилась тишина, такая тихая, что слабые звуки шагов Стейнейра, пока он шёл к кафедре, были чётко и отчётливо слышны.

Он мгновение постоял, глядя на собор, а затем начертил знак скипетра поверх огромного переплетенного тома Писания, прежде чем открыть его. В прислушивающейся тишине собора раздался шелест переворачиваемых страниц, и когда он мягко откашлялся, этот звук показался почти шокирующе громким.

— Сегодняшняя проповедь, — сказал он, и его глубокий голос донёсся до каждого уха, — взята из «Книги Чихиро», главы девятой, стихов с одиннадцатого по четырнадцатый.

— {i}Затем сказал Господь архангелу Лангхорну: „Вот, Я создал свою Святую Церковь, чтобы она была матерью всех мужчин и женщин на лице этого мира, который Я создал. Проследи, чтобы она растила всех детей Моих. Чтобы она учила молодых, поддерживала поступь и мудрость тех, кто вырос, заботилась о пожилых. И, прежде всего, что она воспитывала в детях Моих, как они должны поступать.{i}

{i}Найди среди священников Моих людей, достойных этого великого поручения. Наставь их во всех их обязанностях, исследуй их и измерь их души, взвесь их на чашах весов Моих, сожги их в печи Моей дисциплины, выкуй их на наковальне Моей любви.{i}

{i}И когда ты сделаешь это, когда будешь уверен ты, что это священники, достойные вести и пасти овец Моих, поставь их на места власти. Дай им то, что им нужно, чтобы исполнять волю Мою, и напомни им, и священникам, которые придут после них, и всем священникам, которые последуют за ними, что цель их, их обязанность и их долг — исполнять волю Мою, и, всегда и везде, всеми силами, служить Моему народу.{i}

{i}И выслушал Архангел Лангхорн все эти наставления Всевышнего и Святейшего, и склонил Архангел лицо своё к земле, и сказал Господу, своему Богу: «Воистину, да будет так, как Ты повелел».{i}

Архиепископ положил руку на раскрытую книгу, глядя на собор.

— Это Слово Божье для Детей Божьих, — сказал он им.

— Благодарение Богу и Архангелам, что являются Слугами Его, — ответили прихожане, и в этом ответе чувствовалась напряжённость. Своего рода затаившее дыхание удивление по поводу того, как Стейнейр предложил обратиться к этим стихам.

— Садитесь, дети мои, — пригласил он, и они повиновались ему, заскрипев ногами и зашуршав одеждой в громком вздыхающем бормотании.

Он подождал ещё добрую половину минуты, слегка сжимая руками Святое Писание. Он пристально смотрел на них, его глаза обежали весь собор, позволяя им увидеть, как он смотрит на них, и давая им, в свою очередь, время осмотреть его. Перед ним не было никаких признаков каких-либо записок, даже ни одной карточки с пометками, и он улыбался.

Она была совершенно удивительной, эта улыбка. Нежной и тёплой, гостеприимной и — главное — настоящей. И она не была натренированной улыбкой актёра. Она исходила откуда-то из глубины человеческой души, и Гарвей почувствовал странное лёгкое движение, скорее ощутимое, чем услышанное, пронесшееся по собору, когда верующие увидели её.

— Я намеренно выбрал сегодняшнее место Писания, — сказал он им затем. — Но я уверен, что большинство из вас уже поняли это, — добавил он с идеальным чувством времени, и его улыбка почему-то стала озорной.

Тихие смешки — смешки, удивившие самих смеющихся — пронеслись по собору, и его улыбка на мгновение стала ещё более ослепительной.

— Конечно же, я выбрал его намеренно. — Его улыбка исчезла, а голос стал серьёзным, став немного тише, так что им пришлось слушать чуть внимательнее. — Все вы слышали этот отрывок много раз. На самом деле, у него есть название, вы же знаете? Мы называем его «Великим Поручением». И мы называем его так, потому что так называли его Архангелы, и потому что это действительно Великое Поручение. Этот отрывок, этот священный текст, является фундаментальной основой Матери-Церкви, собственным Божьим распоряжением относительно её сотворения и рождения. Его наставление Святому Лангхорну содержит не только Его повеление о создании Матери-Церкви, но и описание её обязанностей. Цель — предназначение — ради которой Он постановил её создание. Он говорит нам, что она должна делать, простыми, понятными словами.

Он сделал паузу, позволяя своим словам проникнуть в умы и мысли слушателей, а затем продолжил.

— Конечно, «просто и понятно» — это не то же самое, что «легко». Никакая великая задача, какой бы простой она ни была, никогда не бывает «лёгкой», а какая задача может быть более важной, чем та, которую Сам Господь возложил на Мать-Церковь? И какое другое учреждение этого мира могло бы завоевать преданность, уважение и любовь детей Божьих сильнее, чем Его собственная Церковь? Нам предписывается снова и снова, раз за разом, в каждой книге Священного Писания любить Бога, соблюдать законы Его, исполнять волю Его, жить во исполнение Его плана, а также почитать и повиноваться Его Церкви.

Тишина в соборе стала ещё более напряжённой, более сосредоточенной, и он снова грустно улыбнулся, словно почувствовал, что на него наваливается это физическое давление.

— Конечно, так Он и сказал, — спокойно сказал им всем архиепископ-раскольник. — В Божьих наставлениях по этому вопросу нет возможностей для «интерпретации», дети мои. Никаких серых теологических областей, где учёные и богословы могут спорить, дискутировать и анализировать язык. Это не предложение, не приглашение, не предложение — это приказ. Это Божья заповедь, так же верная, как Он заповедал нам соблюдать святые Среды или любить друг друга так же сильно, как мы любим самих себя.

Он покачал головой.

— И всё же сам факт того, что я стою здесь перед вами в этом соборе, является доказательством того, что Церковь Черис не подчиняется Церковным декретам. — Теперь его голос звучал жёстко. Не сердито, не осуждающе, даже не бросающе вызов, но непоколебимо, как меч.

— Я был отлучён от Церкви Великим Викарием, — продолжил он, и напряжение в соборе усилилось, когда он столкнул их лицом к лицу с этим фактом. — Я был лишён — по его повелению — моего статуса священника. Я был заочно осуждён за ересь, вероотступничество и измену и приговорён понести Наказание Шуляра за мои многочисленные преступления и грехи. «Церковь Черис» восстала против декретов Викариата, Великого Инквизитора… самого Великого Викария. Мы отвергли указания Храма. Мы лишили сана и повесили за убийство священников, действовавших от имени Великого Инквизитора. Мы создали наших собственных епископов и архиепископов, рукоположив наших собственных священников, и в каждом уголке Черисийской Империи мы бросили вызов Матери-Церкви и осмелились пойти ещё дальше. Мы встретились с её ставленниками в битве, и завоевали другие земли — даже вот это Княжество Корисанд — силой оружия, несмотря на объявленную волю Матери-Церкви. И я говорю вам сейчас, что всего лишь вопрос времени, и не очень большого, прежде чем Мать-Церковь объявит Священную Войну против Церкви Черис, Черисийской Империи и любого человеческого существа — любого чада Божьего — которое настолько утратило своё послушание Матери-Церкви, что поддержало её врагов. Мы пришли к вам сюда не с миром, дети мои, и я не буду притворяться, что мы это сделали. Нет, мы пришли с мечом, и этот меч в наших руках так же верен, как неповиновение в наших сердцах.

Тишина теперь была настолько напряжённой, что Гарвей был немного поражён тем, что она не разрушилась, когда он вдохнул. Стейнейр позволил этой тишине задержаться, позволил ей греметь в ушах верующих. Он стоял в солнечном свете, который лился сквозь витражные стёкла, окутанный завихрениями благовоний, словно каменная глыба на дне глубокого холодного колодца тишины.

— Да, — сказал он наконец, — мы отказались от нашего послушания Матери-Церкви, несмотря на приказ самого Господа. Но есть причина, по которой мы это сделали, дети мои. Несмотря на всё, что вы, возможно, слышали, Королевство Черис и Церковь Черис не объявляли войну Матери-Церкви.

Ноги и тела протестующе зашевелились, но он резко покачал головой, и шевеление прекратилось.

— Мать-Церковь объявила нам войну, дети мои. Она приказала уничтожить Черис, и она использовала вашего князя, ваш флот, ваших мужей, отцов, сыновей и братьев, чтобы осуществить это уничтожение. Она начала свою атаку без предупреждения или объявления. Она не упрекала нас, никогда не говорила нам, что мы впали в доктринальную ошибку, никогда не наставляла нас в том, что мы могли бы делать лучше, более послушно. Она просто распорядилась о нашем уничтожении. Чтобы мы были разбиты вдребезги и стёрты из истории Сэйфхолда. Чтобы наши люди были убиты в их собственных домах, и чтобы эти дома были сожжены над их головами. И поэтому мы защищали себя, защищали наши дома — наши семьи — от этого разрушения… и за это — за это — нас объявили еретиками и отлучили от церкви.

Он снова покачал головой, с мрачным выражением.

— И в тринадцатом стихе этой утренней проповеди вы найдёте нашу защиту. Господь сказал Лангхорну: «И когда ты сделаешь это, когда будешь уверен ты, что это священники, достойные вести и пасти овец Моих, поставь их на места власти. Дай им то, что им нужно, чтобы исполнять волю Мою». Но Он также сказал Лангхорну: «Напомни им, и священникам, которые придут после них, и всем священникам, которые последуют за ними, что цель их, их обязанность и их долг — исполнять волю Мою, и, всегда и везде, всеми силами, служить Моему народу». Он объяснил Лангхорну, что это их обязанность, та самая причина, по которой он создал Викариат, чтобы воспитывать, учить, направлять, защищать и служить Его народу. Нет и не может быть призвания выше этого. Нет более глубокого обязательства, нет более важного долга.

— Но Мать-Церковь не выполнила это обязательство, проигнорировала этот долг. Матерью-Церковью, дети мои, управляют люди. Им предписано управлять ею в соответствии с волей Божьей, но они всё-таки люди. И люди, которые в настоящее время контролируют Мать-Церковь, которые превратили самого Великого Викария в свою марионетку и рупор — такие люди, как Аллайн Мейгвайр, Робейр Дачарн, Замсин Трайнейр и, прежде всего, Жаспер Клинтан — они такие же коррумпированные и продажные, злые и бесчестные, как и все люди, которые когда-либо ходили по Божьему миру.

Мягкий голос архиепископа был тем самым мечом, который, как он сказал им, Церковь Черис принесла Корисанду, и он был таким же острым и безжалостным, как любой, когда-либо выкованный, клинок.

— Наш долг — повиноваться Матери-Церкви, но также наш долг — понимать, когда приказы, которые нам отдают, исходят не от Матери-Церкви — не от Архангелов, и никогда не от Самого Бога — а от коррумпированных торговцев властью. От людей, которые решили превратить святую Божью Церковь в проститутку. Которые продают власть своих высоких постов. Которые продают саму Мать-Церковь. Которые приказывают убивать целые королевства. Которые используют власть Инквизиции, чтобы запугать любую мысль о противодействии их разложению. Которые до смерти замучивают священники самой Матери-Церкви на ступенях самого Храма за то, что они недостаточно коррумпированы.

— Божье наставление повиноваться Матери-Церкви так же просто и понятно, как слова сегодняшней утренней проповеди, но таково же и Его великое поручение священству Матери-Церкви. Людям, призванным носить оранжевые одежды викариев. Великому Викарию и Великому Инквизитору. И эти люди в Зионе… не справились… с Его… поручением.

Эта последняя, выверенная фраза зазвенела в ушах его слушателей, как железная перчатка, с вызовом ударившаяся о каменный пол.

— Послушание указаниям совершать грех становится соучастием в грехе, независимо от источника этих указаний. Шуляр рассказывает нам об этом в своей Книге. «Независимо от источника» — это слова самого Архангела Шуляра, дети мои! Я знаю, вы слышали, как Храмовые Лоялисты здесь, в самом Менчире, цитировали этот отрывок. И Церковь Черис не будет приказывать им молчать. Не будет стремиться диктовать свои условия их душам. Но Церковь Черис считает, что мы не можем оказывать благочестивое послушание грешным людям, утверждающим, что они говорят от Его пресвятого имени, когда они уже давно утратили это право своими собственными действиями.

Он выпрямился во весь рост, повернувшись лицом к переполненным скамьям Менчирского Собора.

— Мы так не делали, не делаем, и не будем, — сказал он. — Мы не диктуем совести ни мужчинам, ни женщинам. Мы не будем принуждать. Мы не будем пытать и убивать тех, кто просто не согласен с нами. Но мы и не сдадимся. Пусть по всему Корисанду будет известно, что мы будем рады любому, кто пожелает присоединиться к нам в наших усилиях по освобождению души Матери-Церкви от продажных людей, осквернивших её. Что мы будем приветствовать вас, как наших братьев, наших сестер и наших собратьев-детей Божьих. И что мы пойдём вперёд до конца этой великой задачи, к которой мы были призваны. Мы не дрогнем, нас не поколеблют, и мы никогда — никогда — не сдадимся. Пусть Клинтан, Трайнейр и их приспешники будут предупреждены. Со временем Церковь Черис придёт за ними. Придёт за ними в тот день, когда придёт время спасти Мать-Церковь и освободить её от слуг Тьмы, которые слишком долго оскверняли её.

.VII.

Скалистый Дом, Город Валейна, Графство Скалистого Холма, Княжество Корисанд

Епископ-исполнитель Томис Шилейр оторвался от своего разговора с Мареком Халиндом, так как в дверь комнаты кто-то резко постучал. Несмотря на то, что он — умом — понимал, что здесь, в своём кабинете в Скалистом Доме, он в полной безопасности, его охватила тревога. Этим утром не было запланировано никаких посетителей или совещаний, и для разыскиваемого беглеца (особенно для находящегося в бегах епископа-исполнителя, интендант которого был безбожно убит) «неожиданный» переводился как «угрожающий».

«О, не говори глупостей, Томис! — обругал он себя. — Я сомневаюсь, что вооружённые приспешники Регентского Совета или Церкви Черис смогли бы проникнуть так далеко в графский особняк, не вызвав при этом некоторой тревоги. Если уж на то пошло, я склонен сомневаться, что нынешние власти стали бы вежливо стучать, если бы они зашли так далеко! Во всяком случае, они не потрудились „постучать“ в дверь Эйдрина».

Его лицо на мгновение напряглось от этой мысли. Затем он кашлянул.

— Войдите! — позвал он, и порог переступил граф Скалистого Холма.

— Доброе утро, милорд. — Шилейр услышал удивление в собственном голосе. — Я не ожидал увидеть вас сегодня утром.

— Я не ожидал, что окажусь здесь, Ваше Высокопреосвященство.

Что-то в манерах Скалистого Холма, и что-то, блеснувшее в его карих глазах, заставило Шилейра сесть в кресле немного прямее. Он быстро взглянул на Халинда, уловив проблеск любопытства на лице своего секретаря, а затем полностью переключил своё внимание на Скалистого Холма.

— Могу ли я спросить, что же заставило измениться ваши планы, милорд? — спросил епископ-исполнитель, указывая на удобное кресло перед своим столом.

— Определённо, можете, Ваше Высокопреосвященство.

Скалистый Холм сверкнул короткой, натянутой улыбкой, прежде чем устроиться в кресле. Халинд начал подниматься, но граф жестом усадил его обратно в кресло.

— Останьтесь, отче, — сказал аристократ. — Я уверен, что вы и Его Высокопреосвященство подготовите довольно много переписки в ближайшие несколько пятидневок, так что вы с таким же успехом можете услышать мои новости прямо сейчас.

— Конечно, милорд, — пробормотал Халинд.

Секретарь снова сел, взглянув на своего начальника в поисках подтверждения, и Скалистый Холм полностью переключил своё внимание на Шилейра.

— Я понимаю, что сообщения из Менчира были довольно разочаровывающими с тех пор, как Стейнейр прибыл в княжество, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он затем, что, по мнению Шилейра, было одним из лучших примеров преуменьшения, которые он слышал за последние несколько лет. Назвать семафорные сводки из Менчира «довольно разочаровывающими» было примерно то же самое, что назвать Океан Картера «довольно глубоким».

Как бы епископ-исполнитель ни хотел признать это, было очевидно, что не только город Менчир, но и всё герцогство в значительной степени потеряно. Приказ Эйдрина о казни Хаскенса имел крайне неприятные последствия. Шилейр был поражён тем, что полностью оправданная смерть одного священника-вероотступника могла вызвать такой бурлящий гнев и возмущение. Было похоже, что граждане Менчира намеренно предпочли не понимать порочности нападок Хаскенса на Мать-Церковь. Словно они действительно сочувствовали ему просто потому, что он был способен на случайные вспышки красноречия в служении врагам Божьим.

И всё-таки было бы глупо недооценивать силу этого яростного гнева… или серьёзность его последствий. Стейнейр определённо этого не сделал. Его самая первая проповедь с украденной кафедры Менчирского Собора использовала этот гнев для своей выгоды, когда он изложил свои попытки оправдать собственное предательство Матери-Церкви и создание «Церкви Черис». Ничто не могло оправдать такую пародию, но разгневанные умы не были разумными, и проповеди Стейнейра упали на благодатную почву. Даже многие из тех, кто продолжал горько обижаться на Черисийскую Империю, ослабели в своём противостоянии «Церкви Черис». Если уж на то пошло, любой остаточный гнев в столице по поводу способа, которым были замучены Эйдрин Веймин и другие убитые священники, всё чаще был направлен на светские власти, а не на Стейнейра… или Гейрлинга. Любой идиот должен был понимать, что ни Регентский Совет, ни генерал-наместник Чермин не осмелились бы действовать подобным образом, если бы не прямой приказ Церкви, которой они присягнули на верность. И всё же опасная степень разделения между черисийской церковью и черисийской короной проникла в умы слишком многих. И другие проповеди Стейнейра, с их акцентом на «свободе совести», их отказом от Допроса и Наказания Шуляра, их конкретными гарантиями того, что Храмовые Лоялисты, соблюдающие закон, могут продолжать богослужения, используя литургию и даже священников, которых они выбрали, завоевали ему ещё большую поддержку. Что ещё хуже, возможно, это принесло ему терпимость даже среди тех, кто думал, что они остаются верными Матери-Церкви. Были сообщения, что даже многие из Храмовых Лоялистов стали уважать его — пусть и неохотно — за его «честность».

Эта эрозия веры была тем, что больше всего беспокоило Шилейра, но он знал, что его светские союзники, такие как Скалистый Холм, были так же обеспокоены тем фактом, что, несмотря на разделение, которое некоторые всё ещё проводили между империей и церковью, принятие «Церкви Черис» так же медленно, но неуклонно ослабляло сопротивление Империи. Первичная лояльность князю Дейвину явно оставалась высокой, многие жители Корисанда продолжали проводить различие между своим изгнанным князем и Регентским Советом, действующим от его имени, и народ Корисанда был очень, очень далёк от того, чтобы простить Кайлеба за убийство князя Гектора. И всё же существовала огромная разница между отрицанием легитимности нынешнего режима и активным сопротивлением ему. Именно там переполнение ползучего признания «Церкви Черис» постепенно разъедало основы светской поддержки сопротивления.

И, что ещё хуже, население столицы, похоже, пришло к выводу, что сопротивление — их освободители — были истинными врагами. Умом Шилейр мог понять грубые физические факторы, вовлеченные в этот процесс, но по своей природе он был неспособен по-настоящему сочувствовать кому-либо, кто мог принять такую странную идею. Это включало в себя такое глубокое отвержение Божьей воли в пользу чисто эгоистичных, материальных соображений этого мира, что он буквально не мог этого понять.

И всё же, понимал он это или нет, он всё равно был вынужден признать их существование и учитывать это в своих собственных, всё более удручающих размышлениях.

Под черисийским покровительством торговля на юго-востоке Корисанда снова начала процветать. Товары наводняли порты, предприятия были открыты, тарифы и импортные пошлины князя Гектора (многие из которых были сильно увеличены, поскольку он готовился противостоять вторжению черисийцев) были снижены, а черисийские инвесторы явно искали перспективные возможности. Экономика столицы пока не восстановилась до уровня, существовавшего до вторжения, но она быстро приближалась к нему, и такими темпами, которые предполагали, что вскоре она его превзойдёт.

В то же время, сокрушительный удар, нанесённый Гарвеем организации Веймина, положил конец всему скоординированному, централизованно управляемому сопротивлению. Горстка его людей смогла спастись, но они были слишком рассеяны, слишком глубоко загнаны в подполье, чтобы многого добиться. Это привело «спонтанные инциденты», за которыми тщательно ухаживал Веймин, к внезапной, подкашивающей колени остановке. Те, что остались, гораздо чаще являлись вспышками чистого бандитизма, как бы мало Шилейр ни хотелось это признавать. Они больше не были тщательно нацелены. В действительности, они были настолько плохо нацелены, что были практически случайными, почти с такой же вероятностью нанося урон не только предателям, но и Храмовым Лоялистам. Это обращало постоянный поток этих Храмовых Лоялистов против людей, ответственных за их собственные потери. А с теми, кто был ответственен за это, также безжалостно расправлялись власти. Это означало, что те, кто пытался сопротивляться оккупации, всё чаще рассматривались как источник насилия и разрушений, в то время как те, кто поддерживал оккупацию, рассматривались как защитники граждан от актов насилия.

Потребовался бы бедардист, чтобы объяснить Шилейру эту логическую цепочку. Конечно, любой должен быть в состоянии понять, что именно присутствие оккупантов спровоцировало насильственный ответ. В таком случае, какая запутанная цепочка рассуждений могла бы поставить им в заслугу подавление насилия, а не возложить на них вину за то, что они сами вызвали его?

И всё-таки, какой бы странной ни казалась ему эта мысль, он не мог отрицать, что это происходит. И, что ещё более обескураживающе, Регентский Совет на самом деле завоевывал всё большее уважение, даже среди столичных Храмовых Лоялистов, за свою «сдержанность». Никого не арестовывали просто так и не бросали в тюрьму «на всякий случай». Гвардейцы Гарвея не были особенно мягки с теми, кто сопротивлялся аресту, но любому, кто был арестован, также предъявлялись обвинения. И никто из тех, кому было предъявлено обвинение, не был наказан без суда. И пока они находились в тюрьме в ожидании суда, им был разрешен доступ к священнослужителям из Храмовых Лоялистов и членам семей… что только опровергало все слухи о тайных пытках заключенных.

Было довольно много казней, и все в Менчире знали, что их будет ещё больше, но Регентский Совет был скрупулёзен в поддержании хотя бы видимости справедливости.

Было удручающе ясно, что на юго-востоке — по крайней мере, в тех масштабах, в которых они нуждались — не будет всеобщего восстания. Конечно, оставалась какая-то поддержка, какие-то узлы сопротивления, и, вероятно, значительная часть людей проявила бы, по крайней мере, пассивное сопротивление, когда настанет момент. Но ничто из этого не могло скрыть тот факт, что, когда они, наконец, начнут здесь, на севере, своё собственное восстание, они инициируют не всеобщее восстание, а начнут прямо здесь, в Корисанде, гражданскую войну между теми, кто готов лизать руку черисийцев, и теми, кто по-прежнему верен Матери-Церкви и князю Дейвину.

«И каждый день постепенно перевешивает шансы против нас, — с горечью подумал Шилейр. — Каменная Наковальня и Тартарян уже готовятся к тому, чтобы расширить свою аккуратную маленькую цитадель там, на юго-востоке, и, судя по слухам, барон Чёрного Утёса собирается отдать свою душу и публично поддержать их».

Он стряхнул с себя гнетущие мысли и кивнул Скалистому Холму.

— Я думаю, что да, милорд, «разочаровывающие» было бы одним из способов описать эти сообщения, — сухо сказал он.

— Что ж, у меня есть кое-какие новости, которые, я думаю, гораздо более обнадёживающие, — сказал ему граф. — Боюсь, это не имеет никакого отношения к тому, что происходит там, на юге. Но Зебедайя наконец-то перестал танцевать вокруг да около.

— Перестал? — Шилейр выпрямилась, выражение его лица внезапно стало напряжённым, и Скалистый Холм улыбнулся. Прелат подумал, что это была не особенно приятная улыбка.

— О, он перестал, Ваше Высокопреосвященство. На самом деле, я думаю, что танец, возможно, пришёл к более полной остановке, чем он думает.

— В каком смысле?

— Он был очень осторожен, общаясь только устно, через личных представителей, которым он доверяет, — сказал Скалистый Холм. — О, я переписывался с ним, но ни одно из наших писем не содержало ничего компрометирующего. У нас обоих были веские причины избегать этого.

Граф поморщился, а Шилейр фыркнул. Для Томиса Симминса, Великого Герцога Зебедайского, предательство было так же естественно, как дыхание. Если бы Скалистый Холм был настолько неосторожен, чтобы включить какое-либо открытое упоминание об «измене» в письмо посланном Зебедайе, Великий Герцог продал бы его Кайлебу и Шарлиен в тот момент, когда это дало бы ему хоть какое-то преимущество.

— Но, — продолжил граф, — он, наконец, установил определённый график поставок нам новых нарезных мушкетов. И он сказал об этом в письменном виде.

— Да вы шутите!

— О, нет. — Улыбка Скалистого Холма стала тоньше, чем когда-либо. — Конечно, он не понимал, когда передавал это мне. Его переписка со мной по-прежнему является воплощением благоразумия, но ему пришлось быть немного более… откровенным в его инструкциях своим посланникам. Я знал об этом в течение некоторого времени, и я боюсь, что его нынешний посланник был атакован и жестоко ограблен прошлой ночью.

Граф сложил руки перед собой и на мгновение благочестиво поднял глаза к небу.

— Конечно же, я веду расследование, и посланник — который получил лишь незначительные травмы и потерял все свои драгоценности и деньги — разрывается между упоминанием того факта, что в его украденном поясе с деньгами содержались его последние инструкции, и надеждой на Шань-вэй, что мы никогда не поймаем воров, сделавших это.

— Вы думаете, он действительно не понимает, что они уже у вас… что они явно у вас, милорд? — спросил Шилейр, чьи глаза сузились.

— О, он должен признать, что такое возможно, Ваше Высокопреосвященство. Но это было очень убедительное ограбление, поверьте мне на слово. И воры явно планировали перерезать ему глотку, чтобы убедиться, что не будет свидетелей, перед тем, как ему удалось «сбежать», что должно заставить его, как минимум, немного сомневаться в моей причастности. Он знает, что я должен знать, что если бы я приказал его убить, Зебедайя мгновенно почуял бы пауко-крысу и попятился. Чего он не знает, так это того, что я знал — или, скорее, сильно подозревал — что эти инструкции были у него при себе. Я не думаю, что он понял, что мои агенты оказались способны идентифицировать здесь, в Валейне, посредника, который переправлял почту Зебедайи туда и обратно. Так что он не знает, что «воры» проследили за ним, забрав его последнюю депешу. На самом деле, я не уверен, что у него было время прочитать её самому, хотя из того, что он сказал, совершенно очевидно, что он, по крайней мере в целом, осведомлён о её содержании. Учитывая всё это, в его сознании должен быть огромный вопросительный знак, когда речь идёт о возможности моего участия, но он не может быть уверен совершенно точно. Так что он, вероятно, надеется, что это действительно были воры, которым были интересны только его деньги и драгоценности и они просто выбросят переписку. Или, если этого не случится, что они будут достаточно умны, чтобы понять, насколько это опасно, и сжечь её, прежде чем он сможет их убить. Последнее, чего он хочет, это чтобы мои гвардейцы схватили воров за пятки, нашли письмо Зебедайи к нему и передали его мне.

— Но критический момент заключается в том, что даже если Зебедайя думает, что это устроил я, даже если он решит, что хочет отступить, он не может сейчас этого сделать. У меня есть письмо, написанное его собственной рукой, в котором он просит своего посланника передать «нашим друзьям в Корисанде», что он готов поставлять оружие с целью сопротивления черисийской оккупации. В частности, нарезные мушкеты, изъятые у Имперской Армии в Чизхольме. Ни я, ни кто-либо другой в Корисанде, в письме не указаны, но его намерения изложены совершенно ясно, и подписаны его собственной подписью.

Епископ-исполнитель решил, что он легко мог бы побриться улыбкой Скалистого Холма, и почувствовал, что улыбается в ответ.

— Это письмо отправится в мой личный сейф, Ваше Высокопреосвященство, — сказал граф тоном глубокого удовлетворения. — И если с Зебедайей возникнут… сложности, я всегда могу мягко сообщить ему, что оно у меня. И, конечно, если он продолжит доставлять сложности, оно может попасть в руки Гарвея… или Чермина.

Шилейр снова откинулся на спинку кресла, и его улыбка сменилась более сдержанным выражением благодарности.

«Спасибо тебе, Господи, — подумал он. — Прости меня за то, что я сомневался, за то, что позволил себе впасть в отчаяние. В Писании говорится, что Ты предашь врагов Своих правосудию, используя даже руки самих нечестивцев. Я едва ли могу притворяться, что Великий Герцог — благочестивый человек, но Ты отдал его в наши руки, и, в конце концов, мы воспользуемся этим, чтобы предать врагов Твоих правосудию».

Он ненадолго закрыл глаза, давая это обещание. Но даже если бы он держал их открытыми, он бы никогда не заметил крошечный дистанционный датчик, закреплённый на потолке, который только что передал каждое слово его разговора со Скалистым Холмом, находящему далеко искусственному интеллекту по имени Сыч.

.I.

КЕВ «Чихиро», 50, Залив Горат, Королевство Долар

— Простите, милорд, но я думаю, вам лучше увидеть это.

Граф Тирск отвернулся от кормовых иллюминаторов «Чихиро» и созерцания кораблей своего медленно растущего флота. Коммандеру, который только что вошёл в его салон, было около тридцати, у него были карие глаза, смуглая кожа, тёмные волосы и особенно роскошные усы.

— И что именно может быть «этим», Алвин? — мягко спросил Тирск.

— Извините, милорд. — Коммандер Алвин Хапар криво улыбнулся. — Это депеша от губернатора Кейроза. Она была помечено как «срочно», поэтому семафорная станция отправила её немедленно, вместо того чтобы ждать обычной послеобеденной шлюпки.

— От губернатора Кейроза? — Тирск нахмурился. Он мог придумать несколько причин, по которым губернатор одной из провинций Харчонгской Империи мог послать ему срочную депешу. Однако был только один вариант, который казался особенно вероятным, и он почувствовал, как его нервы напряглись.

— Очень хорошо, Алвин.

Граф протянул руку, и Хапар вручил ему тяжёлый конверт. Затем коммандер слегка поклонился и вышел из адмиральской каюты.

Тирск с улыбкой посмотрел ему вслед. В один прекрасный день Алвин Хапар собирался стать очень хорошим капитаном галеона. Однако в данный момент он был занят созданием должности, которая была чем-то совершенно новым в Королевском Доларском Флоте. Тирск ещё не придумал термин для этого «чего-то нового», но там, на планете под названием Старая Земля, это называлось бы «начальник штаба». Одна из вещей, которую граф понял, заключалась в том, что ему нужна группа помощников, которые помогали бы ему справиться с огромной задачей восстановления военно-морского флота, который был уничтожен у Армагеддонского Рифа. Хапар был одним из таких помощников, и он, к тому же, очень хорошо справлялся со своей работой.

«Почти так же хорошо, как он умеет завлекать юных леди, заставляя их проводить много времени в его собственной очаровательной компании. — Тирск покачал головой. — Этот молодой человек далеко пойдёт… при условии, что ему удастся избежать гибели где-нибудь на дуэли!»

Он отбросил эту мысль в сторону и вскрыл конверт. После того, как он быстро просмотрел его содержимое, его улыбка исчезла.

Он сложил единственный лист бумаги и снова повернулся к окну, глядя на залив, но его расфокусированные глаза теперь по-настоящему его не видели. Они смотрели на мысленные образы запомнившихся карт, в то время как его разум гудел.

Он оставался в таком положении несколько минут, затем дернул плечом, подошёл к двери каюты и высунул голову наружу.

— Милорд? — спросил часовой, стоявший там (который был армейским капралом, призванным на военно-морскую службу; Тирск по-прежнему пытался убедить Тораста согласиться сформировать специальный корпус морской пехоты, подобный черисийским морским пехотинцам), быстро вытянувшись по стойке смирно.

— Передайте, пожалуйста, лейтенанту Бардейлану и мастеру Ванвику, чтобы они немедленно явились ко мне, — проинструктировал его Тирск.

— Сейчас же, милорд!

Тирск кивнул и вернулся обратно в каюту, слушая, как передаётся сообщение. Когда прибыли Мартин Ванвик и Абейл Бардейлан, он снова смотрел в кормовые иллюминаторы

— Вы посылали за нами, милорд? — спросил флаг-лейтенант.

— Конечно же, посылал, Абейл. — Тирск ещё мгновение смотрел на залив, затем повернулся к ним лицом.

— Нам нужно отправить несколько сообщений, — решительно сказал он. — Нам понадобятся письма герцогу Ферну и герцогу Торасту, Мартин, с копиями епископу Стейфану и адмиралу Халинду, им для информации.

— Немедленно, милорд. — Секретарь подошёл к приставному столику, служившему письменным столом, придвинул к себе лист бумаги и обмакнул ручку. — Я готов, милорд.

— Хорошо. — Тирск одобрительно улыбнулся, затем взглянул на Бардейлана. — Как только мы напишем письма, я хочу так же, чтобы вы собрали коммандера Хапара и остальных — и капитана Бейкета — для немедленной встречи здесь, Абейл. — Граф указал на ковер у себя под ногами, и флаг-лейтенант кивнул.

— Я позабочусь об этом, милорд.

— Хорошо, — повторил Тирск. Затем он глубоко вздохнул, повернулся к Ванвику и начал диктовать.

— {i}Милорды{i}, — добавьте все надлежащие приветствия, Мартин, — {i}Я обязан сообщить вам, что я получил депешу от губернатора Кейроза, в которой сообщается, что имперский курьерский катер заметил черисийские боевые корабли и транспорты, проходящие через Узости Кейроза в северном направлении. Губернатор заявляет в своём сообщении, что он полностью доверяет офицеру, составившему отчёт, но что он не смог выполнить точный подсчёт, прежде чем он был вынужден отступить, дабы избежать преследования со стороны черисийской шхуны. Шхуна, о которой идёт речь, была однозначно идентифицирована как крейсер Имперского Черисийского Флота, а не как каперское судно“. Подчеркни как „однозначно“, так и „не“, Мартын{i}.

— Конечно, милорд.

Если секретарь и был встревожен содержанием письма, его голос не выдал никаких признаков этого, и Тирск одобрительно улыбнулся макушке его склоненной головы, прежде чем продолжить.

— {i}Капитан харчонгского курьерского катера сообщает, что он насчитал как минимум восемь черисийских боевых галеонов и, по-видимому, по меньшей мере столько же транспортных или грузовых судов. Кажется маловероятным, что имперские черисийские боевые корабли были отправлены так далеко в качестве простого сопровождения конвоя. Поэтому я полагаю, мы должны предположить, что торговые галеоны, замеченные губернатором, на самом деле являются транспортами, и что всё это представляет собой операцию, направленную против нас здесь, в Доларе, или против Империи Харчонг. Учитывая более продвинутое состояние наших военно-морских приготовлений, я считаю, что это Королевство является более вероятной целью, хотя возможность операций против обоих королевств явно нельзя исключать.{i}

— {i}Наличие транспортов наводит меня на мысль, что черисийцы намерены захватить подходящую базу где-нибудь в Харчонгском Море или в самом заливе Долар. Очевидно, на данный момент мы не можем сказать, какая из этих возможностей является их действительным намерением, но я склонен полагать, что их наиболее вероятным пунктом назначения является Остров Когтя. Он практически необитаем, находится достаточно далеко от наших собственных военно-морских баз или баз Империи, чтобы препятствовать любой поспешной контратаке на него, и он был бы хорошо расположен, чтобы угрожать побережьям Кейроза, Казнецова, Тигелкампа, Стини и даже бухты Швэй, в дополнение к вмешательству в нашу собственную торговлю и судоходство в заливе Долар.{i}

— {i}Фактическое расстояние от острова Когтя до Гората, конечно, превышает четыре тысячи миль, но я полагаю, что вполне возможно, что, обезопасив и укрепив Остров Когтя, отважный черисийский командир вполне может захватить необорудованную якорную стоянку гораздо ближе к нам, исключительно в качестве передовой операционной базы. В прошлом я указывал на желательность укрепления островов цепи Доларской Банки.{i} — «Это должно будет разозлить Тораста, который отверг его рекомендации в этом отношении, — подумал Тирск, — но это всё равно нужно было сказать». — {i}При нынешнем положении дел я не могу гарантировать способность Флота помешать достаточно мощной черисийской эскадре захватить такую якорную стоянку на Острове Сокровищ или на любом из островов Трио{i}.

— {i}Очевидно, пройдёт некоторое время, прежде чем какие-либо боевые корабли, находящиеся так далеко, как Узости Кейроза, смогут представлять какую-либо угрозу в домашних водах. Однако я считаю, что нам следует действовать как можно более заблаговременно в связи с этим вторжением. Поэтому я смиренно прошу нас немедленно проконсультироваться с послом Харчонга о возможной координации наших усилий в этом отношении. Тем временем, мы с епископом Стейфаном проведём совещание о том, как наилучшим образом подготовить наши собственные силы. Я доложу вам, как только он, адмирал Халинд, и я завершим предварительную оценку наших возможностей и того, как их можно наилучшим образом использовать перед лицом угрозы, которую я предвижу.{i}

— Я имею честь быть, и так далее, и так далее, и так далее.

Граф на мгновение посмотрел в окно, задумавшись, затем пожал плечами.

— Перечитай это, пожалуйста, Мартин.

— Конечно, милорд. — Секретарь откашлялся. — {i}Милорды, мои долгом является проинформировать вас, что я получил…{i}

.II.

КЕВ «Танцор», 56, Около острова Когтя, Харчонгское Море

Сэр Гвилим Мензир наблюдал за марселями шхуны «Вестник», когда она миновала устье Змеиного пролива и изменила курс. Со своего места он не мог видеть её корпус, но мог отследить белые пятна её парусов на фоне вырисовывающихся коричневых гор острова Когтя, и он нахмурился, рассматривая их.

Больше всего его беспокоила пригодность Бухты Невзгод в качестве якорной стоянки, в случае если будет дуть восточный ветер. Даже шхуне было бы ужасно трудно идти против восточного ветра. Змеиный Пролив, южный вход в бухту, можно было бы использовать при ветре, дующем с северо-востока на восток, а Северный Пролив можно было бы использовать при ветре с юго-востока на восток, но галеону было бы трудно выйти из любого из этих проливов даже при таких условиях. Однако в данный момент ветер (какой бы он ни был и что бы от него ни было) дул с юго-юго-запада, и «Вестник» лёг на правый галс, с ветром, дующим почти с траверза, и направился к своему флагману.

Вся остальная часть находящихся под его командованием сил — пятьдесят три корабля — стояла в дрейфе в Заливе Раковин, широком водоёме между Островом Зелёный и Банкой Невзгод. Было невыносимо жарко, даже по черисийским меркам. Он оставил китель в каюте, но пот приклеил рубашку к коже, и когда он провёл рукой на расстоянии примерно дюйма над одной из выкрашенных в чёрный цвет карронад, стоявших на шканцах, то ладонь почувствовала тепло, как если бы он провёл ей над жаровней. Навесы, установленные над палубой, чтобы дать команде немного тени, конечно помогали, но, по мнению Мензира, разница была как между медленным запеканием в духовке или запеканием на открытом огне.

Он ожидал, что будет тепло, но совершенно не был готов к такой жаре, и тот факт, что ветер стих до слабого ветерка, совсем не обнадеживал. Так же как это совсем не добавляло скорости «Вестнику» на его пути к «Танцору». При таком ветре, даже маленькая флотская шхуна могла делать всего два-три узла на всех парусах, а ей предстояло преодолеть добрую часть пятнадцати миль, чтобы добраться до флагмана.

Мензир посмотрел на солнце и поджал губы. На это потребуется часов пять — скорее даже шесть — а было уже одиннадцать часов дня. Он поморщился и отступил в тень навеса на шканцах. Это была не особенно густая тень, но после чистого, обжигающего глаза солнечного света, казалось, что ты шагаешь в пещеру.

Очень жаркую пещеру.

— Данилд? — сказал он, поворачивая голову и моргая, ища своего флаг-лейтенанта, прежде чем его глаза действительно привыкли к лёгкому полумраку.

— Да, сэр? — ответил откуда-то позади него лейтенант Данилд Ражман, и он повернулся на голос.

— Ах, вот ты где! — Адмирал покачал головой, криво улыбаясь. — Я боялся, что тебя сожгло дотла.

— Ещё не совсем, сэр. — Ражман вернул улыбку своему адмиралу, хотя, по правде говоря, шутка Мензира, по мнению лейтенанта, была слишком близка к реальности. Ражман был выходцем из того быстро растущего числа чизхольмцев, зачисляемых в Имперский Флот, с экзотическими (по черисийским стандартам) каштановыми волосами и серыми глазами… и белой кожей, которая было совершенно счастлива покраснеть, покрыться волдырями или даже болезненно шелушиться, но категорически отказывалась загорать.

— Ну, я полагаю, просто время ещё не пришло, — усмехнулся Мензир. Не то чтобы он не сочувствовал; просто ни один из них ничего не мог с этим поделать, кроме как посмеяться.

— Нет, сэр, — согласился Ражман. — А пока, полагаю, вам нужно, чтобы я что-то сделал?

— На самом деле, да. — Мензир махнул в сторону «Вестника». — Я предполагаю, что им потребуется часов пять или шесть, чтобы добраться до нас. Учитывая эти обстоятельства, я подумал, что мы могли бы перенести ужин и пригласить коммандера Гразайла присоединиться к нам сегодня вечером. Кажется, это самое меньшее, что мы можем сделать после того, как отправили его в такую даль, чтобы поговорить с этими людьми.

— Конечно, сэр. Желаете, чтобы капитан Махгейл присоединился к вам?

— Капитан, мастер Сисмоук и лейтенант Крухейр… нет, Крухейр будет нести вахту, не так ли? — Мензир на мгновение задумался, затем пожал плечами. — Пусть это будут лейтенант Вальдейр и юный Свейрсмен. И ты, конечно.

— Итак… шесть гостей, включая меня? — сказал Ражман, мысленно считая имена. — Я пойду и скажу Нейклосу, сэр. Флаг-лейтенант снова слабо улыбнулся. — Хотя, он в любом случае будет жаловаться, что мы недостаточно рано ему сказали, как вы понимаете.

— Конечно, он именно так и сделает.

В ответной улыбке Мензира было немного смирения. Рейян Халмин, слуга, служивший ему много лет, был убит в заливе Даркос, и Мензир очень скучал по нему. Не только потому, что они были вместе так долго, хотя отчасти и именно поэтому, но и потому, что Халмин очень подходил ему. Рождение Мензира было таким же обычным явлением, как и рождение будущего черисийского моряка, а Халмин был рыбаком в заливе Хауэлл до того, как поступил на Флот. Сам Мензир подозревал, что «Рейян Халмин» не всегда было именем этого человека. В Королевском Черисийском Флоте было много таких людей, и теперь, когда он стал Имперским Черисийским Флотом, всё осталось по-старому. Пока человек выполнял свой долг и не попадал в новые неприятности, Флот был готов игнорировать любую неосмотрительность в его прошлой жизни. В случае Халмина, Мензир заметил, что тот никогда добровольно не сходил на берег в Теллесберге.

Что бы ни таилось в прошлом Халмина, молодой лейтенант Мензир всегда находил в нём надёжного помощника и опытного рулевого. Когда лейтенант-коммандер Мензир получил своё первое командование, он взял Халмина с собой, сначала в качестве личного рулевого, а затем в качестве личного слуги. Назвать его «камердинером» означало бы растянуть точное определение далеко за все возможные пределы. Тем не менее, он был верным, твёрдым, трудолюбивым и удивительно хорошо обращался с тесаком, что отлично подходило Гвилиму Мензиру.

Но теперь он погиб, и сэру Гвилиму Мензиру потребовалась замена. Нашёлся Нейклос Валейн, который явно считал, что работа над Мензиром ещё не завершена. Щеголеватый, темноволосый камердинер был примерно на десять лет старше Мензира, и его очень рекомендовал Доминик Стейнейр.

— Он доведёт тебя суетой и беспокойством до смерти, — сказал Стейнейр, — но при этом умудрится накормить тебя горячим супом посреди воющего шторма. Независимо от того, сколько времени ты дашь ему на подготовку к официальному обеду, он будет клясться, что этого недостаточно… а затем сообразит ужин из пяти блюд и каким-то образом наколдует свежие овощи, хотя вы застряли посреди Наковальни. И, честно говоря, Гвилим, я думаю, что он именно то, что тебе нужно теперь, когда у тебя есть свой вымпел.

У Мензира не было особых сомнений в том, что имел в виду Каменный Пик. Капитаны могли не слишком беспокоиться о внешнем виде, в отличие от адмиралов. И неприкрашенная правда заключалась в том, что хотя жизнь и карьера Мензира сделали его непревзойдённым профессионалом в качестве моряка, они, похоже, так и не научили его вопросам этикета, правильного выбора вин или всем тем другим мелким деталям, о которых адмиралы должны были знать.

Валейн исправлял это, и были времена, когда Мензир чувствовал определённое родство с раскалённым добела бруском железа, из которого выковывают подкову. Он был глубоко благодарен за это, но это совсем не означало, что он наслаждался процессом, потому что Валейн был именно таким придирчивым, привередливым, точным и откровенно суетливым, как и предупреждал его Каменный Пик.

Наблюдая за тем, как его флаг-лейтенант направляется вниз, адмирал подумал, что именно поэтому он и послал Ражмана подразнить Валейна в его берлоге. Ранг, в конце концов, имеет свои привилегии.

В конце концов, им не пришлось переносить ужин на более поздний срок… к многострадальному (хотя и невысказанному) недовольству Валейна. Ветер продолжил стихать, постепенно перейдя в полный штиль к моменту, когда «Вестнику» осталось две мили от флагмана, и лейтенант-коммандер Гразайл преодолел последнее расстояние на своей шлюпке. В данный момент его гребцы наслаждались заслуженным отдыхом в кают-компании команды «Танцора», в то время как Гразайл извинился перед своим адмиралом за задержку.

Как и Ражман, Гразайл был чизхольмцем, хотя он был таким же темноволосым и голубоглазым, как и любой черисиец. Он загорел лучше, чем Ражман, как подумал Мензир с некоторым весельем, наблюдая, как они стоят почти бок о бок. На самом деле, Гразайл потемнел до глубокого медно-бронзового цвета, что в сочетании с его довольно поношенной форменной курткой (как и большинство младших командиров кораблей Флота, он не казался обладателем слишком глубокого кошелька) придавало ему отчётливый пиратский вид. Или, скорее, вид, как должны были выглядеть пираты в плохих романах. Один из которых Мензир однажды читал. То, что он был о пиратах, возможно, было одной из причин, по которой он никогда не читал других. В конце концов, он встречался с настоящими пиратами, и трудно было бы представить себе что-то менее похожее на весёлых, добросердечных, но непонятых персонажей этой конкретной литературной насмешки.

Он отбросил эту мысль в сторону и отмахнулся от извинений Гразайла.

— Не беспокойтесь об этом, коммандер. Никто не может отдавать приказы ветру — во всяком случае, такие, чтобы им повиновались! Честно говоря, вы хорошо поработали, прибыв сюда так быстро. Однако, как я понял со слов моего камердинера — он очень старательно не бросал насторожённых взглядов в сторону Нейклоса Валейна — ужин готов. Я предлагаю нам всем сесть и поесть, пока он не испортился. Мы можем обсудить такие незначительные вещи, как отчёты, после того, как мы благополучно покончим с ним.

Удовлетворённое фырканье, которое, как ему показалось, он услышал со стороны буфета Валейна, вероятно, было всего лишь его воображением.

Некоторое время спустя, когда Валейн и приписанный к кают-компании стюард, которого он привлёк к делу, убрали со стола, разлили вино и поставили в центр стола табачный хьюмидор Мензира, адмирал со вздохом удовлетворения откинулся на спинку стула.

Ветер снова немного усилился, и парусиновый ветроуловитель, установленный на потолочном люке, направлял часть его через каюту. Пролетая через кормовые и боковые иллюминаторы, он принёс с собой долгожданное дуновение прохлады, Каким бы суетливым ни был Валейн, он как обычно проделал выдающуюся работу, и две виверны, которые он приобрёл, когда эскадра нанесла короткий визит на Остров Западного Разрыва, чтобы принять воду и свежие овощи, были принесены в жертву. Овощи, которые были куплены в то же время, в основном уже закончились, но куры неслись достаточно хорошо, чтобы было из чего приготовить майонез, и Валейн приготовил картофельный салат — с большим количеством маринованных огурцов и лука, и, к сожалению, с небольшим количеством сельдерея и болгарского перца, но всё равно вкусный — в дополнение к жареным вивернам, фаршированным рисом. Свежеиспечённый хлеб с маслом (которое, увы, оказалось несколько менее свежим, чем сам хлеб) и хлебный пудинг с пряностями завершали меню.

Теперь адмирал закурил трубку и терпеливо ждал, пока все, кроме молодого мастера Свейрсмена, гардемарина-сигнальщика «Танцора», последуют его примеру. Как только все трубки были хорошо набиты, Мензир поднял бровь, глядя на Машала Гразайла.

— А вот теперь, когда с серьёзными вечерними делами покончено, коммандер, — сказал он, затягиваясь трубкой, — может быть, вы расскажете нам, как прошла ваша миссия на берегу?

— Конечно, сэр. — Гразайл выпрямился и откашлялся. — Как вы и велели, я передал ваше послание в Крепость Когтя. — Он поморщился. — На мой взгляд, называть это «крепостью» — явное преувеличение, сэр Гвилим. У неё есть одна куртина[16], но я полагаю, что мы могли бы разнести её четырнадцатифунтовками за один день, и там вообще нет настоящей крепости. Всего пара дюжин зданий — в основном, что-то вроде домов, но как минимум три салуна — вроде как прижались друг к другу внутри стен.

— Не слишком удивительно, сэр, — вставил капитан Рейф Махгейл. Флаг-капитан Мензира был жилистым черноволосым мужчиной с чрезвычайно тёмно-карими глазами. Он был на восемь лет моложе своего адмирала, и его повысили в звании до капитана относительно недавно — о чём ходило много слухов — но он был в море с двенадцати лет, и было очень мало такого, чего бы он не видел.

— Эта «куртина», о которой сказал Машал, скорее предназначена для отпугивания пиратов — или, я бы сказал, других пиратов — а не для обеспечения какой-либо серьёзной защиты. — Флаг-капитан презрительно фыркнул. — Возможно, я невысокого мнения о Харчонгском Флоте, но если эти люди когда-нибудь окажутся настолько глупы, что станут серьёзной помехой для Империи, все стены в мире не спасут их задницы, и они это знают.

— У меня сложилось такое же впечатление, капитан, — согласился Гразайл, кивнув. — И, адмирал, — он снова перевёл взгляд на Мензира, — там слишком много рыбацких лодок для такого маленького городка. Некоторые из них, чёрт возьми, тоже почти такие же большие, как «Вестник». И у них есть поворотные кронштейны для «волков». Капитан Лафат — он там главный — казалось, довольно сильно стремился не дать мне заметить эту маленькую деталь.

— Видимо вы правы, мастер Гразайл, — сказал Мензир.

«Волк» был общим термином для артиллерийских орудий с диаметром ствола менее двух дюймов и весом снаряда в один фунт или меньше. «Вертлюжные волки» были на нижнем конце диапазона — были ли они при этом совсем лёгкими пушками или очень тяжёлыми мушкетами, было в основном вопросом семантики. Они наносили мало ущерба корпусу корабля, но были портативными, легко монтировались на корабельных поручнях (или демонтировались и прятались, когда появлялся крейсер), и были эффективным противопехотным оружием… то есть, как раз тем, что нужно для команды пиратов, которые хотели напасть на слабо вооружённого торговца с малым экипажем.

— Итак, у вас сложилось впечатление, что этот — Лафат, не так ли? — может иногда ловить что-нибудь, кроме вилохвоста или хека? — продолжил он, и Гразайл снова кивнул.

— Я бы сказал, что это именно этим он занимается, сэр, — ответил лейтенант-коммандер. — Имейте в виду, судя по всему, это не очень хорошо оплачивается. — Мензир фыркнул. Он ещё никогда не встречал пирата, который не смог бы в долгосрочной перспективе заработать больше, занимаясь честным трудом. Не говоря уже о том, чтобы дольше жить, в придачу. — И я ни на секунду не сомневаюсь, что звание «капитана» Лафату было определённо… присвоено им самим. Я не смог понять, откуда он родом, но я почти уверен, что он не харчонгец. Помимо всего прочего, он слишком высокий. И мне кажется, что он совсем не рад тому, что мы переезжаем к нему.

— Теперь и мне интересно, почему бы это могло быть? — пробормотал Яирмен Сисмоук, первый лейтенант «Танцора», заработав ещё более резкое фырканье от своего адмирала.

— Должен ли я предположить из этого, что он велел вам проваливать, коммандер? — сухо спросил Мензир, и Гразайл рассмеялся.

— Я думаю, именно это он и хотел бы сделать, сэр. К сожалению, одна из его рыбацких лодок, по-видимому, довольно хорошо подсчитала количество кораблей в эскадре, прежде чем направилась в гавань. Я сомневаюсь, что он думает, что все эти транспорты пусты.

На этот раз общий гул смеха прокатился вокруг обеденного стола.

— Лафат — если это вообще его настоящее имя — очевидно, решил, что не хочет связываться с вами, сэр Гвилим, — продолжил Гразайл. — Он пытался возразить, что колодцы острова не дают достаточно воды, чтобы напоить столько лишних ртов. Я думаю, что он преувеличивает свои опасения, но я также не думаю, что он полностью их выдумывает. Однако в конце концов он согласился открыть нам свои ворота. Я полагаю, что сейчас все в Крепости Когтя заняты сокрытием улик до того, как морские пехотинцы высадятся на берег.

— Да, полагаю, именно это они и делают, — согласился Мензир. — Ну, может быть ещё попытаются отправить гонца, чтобы сообщить о нас губернатору Кейроза — или, может быть, Тигелкампа, в зависимости от ветра. Я полагаю, он честно пообещал, что подобные действия никогда даже не придут ему в голову, коммандер?

— Что-то в этом роде, сэр. Да.

— Хорошо. — Мензир неприятно улыбнулся. — Это не значит, что харчонгцы чертовски быстро не поймут, что мы здесь, если они уже не догадались, что мы направляемся именно сюда. Но когда посланец доброго «капитана» наткнётся на «Пику», лежащую посреди Северного Пролива, это даст мне немного больше рычагов воздействия на него. Или, во всяком случае, дубинку побольше, чтобы его побить.

Адмирал на несколько мгновений задумался, а затем кивнул сам себе.

— Вы хорошо поработали, мастер Гразайл, — сказал он. — Я прослежу, чтобы это было указано в моих отчётах.

Молодой чизхольмец с явным удовольствием улыбнулся, но ничего не сказал, и Мензир повернулся к своему флаг-капитану.

— Если нам повезёт, завтра утром будет южный или юго-восточный ветер, Рейф. Предполагая, что у нас есть ветер, с которым мы можем работать, я хочу, чтобы весь флот был в Бухте Невзгод к вечеру. Я сомневаюсь, что «капитан Лафат» настолько глуп, чтобы совершить какую-нибудь глупость, но давайте не будем рисковать. Мы возьмём пару шхун и пошлём их впереди эскадры, и скажем бригадиру Тиотейну, что я хочу, чтобы две или три его роты морской пехоты высадились на берег и взяли «крепость» под охрану, прежде чем мы бросим якорь.

— Да, сэр.

— В таком случае, джентльмены, — сказал адмирал, потянувшись за графином с виски, — я думаю, мы можем смело поднять бокал за хорошо проделанную работу коммандера Гразайла.

.III.

КЕВ «Танцор», 56, Около острова Сокровищ, Доларский Залив

Зелёный, по мнению сэра Гвилима Мензира, был удивительно красивым цветом. Он был особенно приятен после целых двух пятидневок, проведённых на скалистом, бесплодном, выжженном солнцем, совершенно несчастном Острове Когтя.

Зелень, которая вызвала это пристальное внимание, была обнаружена на деревьях и в траве, покрывающих Остров Сокровищ, расположившийся недалеко от Доларской Банки. Технически, жители острова, которых, к счастью, было немного, были подданными короля Ранилда Доларского. Остров Сокровищ, однако, не принадлежал королю Ранилду. Министры императора Вайсу VI дали понять это совершенно ясно. На самом деле, отец нынешнего императора, которого, так случилось, также звали Вайсу, дал это понять отцу короля Ранилда (которого также звали Ранилд), и нынешний Вайсу просто выразил своё намерение оставить всё как есть.

Нынешнему Ранилду это было не очень по душе, поскольку он претендовал на распространение Доларской власти на весь Доларский Залив. Однако, несмотря на деньги, которые он вложил во флот, который был уничтожен в битвах около Каменного Пика и в Скалистом Плёсе, он никогда не имел достаточно военных сил, чтобы пережить серьёзные разногласия с Харчонгом. По общему признанию, маловероятно, что Харчонг стал бы тратить время и деньги на подавление доларского позёрства, но «маловероятно» — это не то же самое, что «никогда не случится», а провоцировать Харчонг на военные действия было ошибкой, которую обычно можно было совершить только один раз.

С другой стороны, ему удалось убедить Харчонг согласиться с тем, что на Доларскую Банку и острова вокруг Отмели Острова Китов, расположенные дальше на запад, не будет претендовать ни одно, ни другое государство. Вайсу — или, скорее, его министры; потому что было вполне возможно, что Вайсу не принял ни одного политического решения за все двенадцать лет своего пребывания на троне — не удосужился спором на этот счёт. Всё, чего они хотели — это убедиться, что Долар не укрепил ни одну из островных гаваней и что экспансионистские амбиции Ранилда держались более или менее под контролем. Конечно, они также хотели быть уверены, что прибыльный контрабандный трафик, проходивший через острова (и оставляющий в их кошельках значительные суммы), не ослабевал.

Мензир был приятно удивлён, обнаружив, что такое положение дел осталось неизменным. Он ожидал, что теперь, когда «Группа Четырёх» можно сказать поженила их на острие меча, доларцы и харчонгцы наладят какое-то взаимопонимание. С точки зрения черисийцев, оставлять красивые, удобные островные базы менее чем в пятистах милях от побережья Долара (и даже ближе того от Харчонгской провинции Эрек) открытыми для вражеской оккупации было актом безумия. Императору Кайлебу не пришло бы в голову сделать такое, как не пришло бы ему в голову поплавать с кракенами со свежим стейком, привязанным к спине. Если что-то и могло убедить Мензира в том, что ни доларцы, ни харчонгцы не имеют ни малейшего представления о том, что касается реалий военно-морской стратегии, то обнаружение этих островов совершенно неукреплёнными и незащищёнными обеспечило доказательства этого.

Он посмотрел, как лодки, до краёв набитые морскими пехотинцами, тянутся к берегу, и покачал головой. Несмотря на отвращение, он был также благодарен. Бухта Хелм, расположенная на северо-восточном побережье Сокровищ, была слишком мала для всех его сил. Её ширина составляла всего восемь миль, и она была полностью открыта для любого северного ветра, но была относительно глубокой, дно хорошо удерживало якоря, и она была практически непроницаема для ветра с любого другого направления, благодаря высоте скал острова. В качестве временной стоянки для мелкого ремонта или пополнения запасов она действительно подходила очень хорошо. И это была единственная по-настоящему хорошая глубоководная якорная стоянка на острове, поэтому, как только батальон майора Брейнака Уиндейла из Четырнадцатого Полка Морской Пехоты полковника Васага Парейхи окажется на берегу, возвращение острова обратно станет серьёзной военной проблемой. Особенно с батареей тридцатифунтовых пушек, которые были предусмотрительно привезены специально для того, чтобы осложнить жизнь королю Ранилду и императору Вайсу.

Он был просто счастлив, что Челмспорт, самый большой город острова, имел менее двухсот человек населения. Это уменьшало вероятность того, что кто-нибудь совершит какую-нибудь глупость, хотя он не мог полностью исключить такую возможность, особенно учитывая религиозную составляющую. Тем не менее, это казалось маловероятным, а в Челмспорте были надёжные источники воды, которая всегда была самой большой потенциальной слабостью боевого корабля. Предполагая, что местные жители склонны быть разумными, он также мог стать ещё одним источником свежей пищи, которая тоже на дороге не валялась.

Пятая бригада бригадира Тиотейна (и второй батальон независимого полка полковника Парейхи) с трудом подготавливала почву для посева на Острове Когтя, а запасы воды там были далеко не так ограничены, как предполагал «капитан Лафат». Потребовалось немало изобретательности, чтобы соорудить акведук и ветряной насос для подачи воды, чтобы обеспечить достаточное орошение, но единственное, чего на острове было в избытке — это гуано морских птиц и виверн. Оно давало много удобрений, и по крайней мере половина морских пехотинцев Тиотейна до того, как завербоваться были фермерскими парнями. Тем не менее, выращивание достаточного количества продовольствия для экспедиции было трудной задачей. Он рассчитывал получить хотя бы какие-нибудь припасы из призов, которые он рассчитывал вскоре захватить, но иметь дополнительный источник было бы не просто удобно.

«И если жители Острова Сокровищ продадут нам еду, то мы, вероятно, сможем убедить другие острова в этом районе сделать то же самое, если мы будем осторожны в этом. Ещё одна вещь, которую явно не учли флотские гении, подставившие их под удар таким образом».

Он ещё раз удивленно покачал головой, удивляясь глупости своих противников, а затем отвернулся от перил. Пришло время ему и его капитанам взяться за дело, чтобы сделать жизнь другой стороны как можно более несчастной.

«Так им и надо, идиотам», — подумал он.

.IV.

КЕВ «Чихиро», 50, Залив Горат, Королевство Долар

— Сын мой, вы должны сесть и медленно сосчитать до тысячи. Если не в интересах своего духовного спокойствия, то в интересах предотвращения апоплексии.

Голова графа Тирска резко повернулась. Если бы говорившим был кто-то другой, кроме Стейфана Мейка, ответ графа, вероятно, был бы одновременно едким и нецензурным. Однако в сложившихся обстоятельствах ему было отказано в обоих этих вариантах, хотя он не мог полностью скрыть жар в своём взгляде.

Мейк просто безмятежно смотрел на него, и через мгновение Тирск почувствовал, как его собственные губы невольно дрогнули. В конце концов, епископ был прав.

— Серьёзно, Люис, — сказал Мейк, указывая на кресло графа за столом. — Перестаньте метаться, как ящерица с отрезанным хвостом. Я прекрасно понимаю, почему вы так взбешены. Но в долгосрочной перспективе, я думаю, это действительно может обернуться в нашу пользу.

Тирск моргнул от удивления. Он несколько секунд смотрел на епископа, затем медленно обошёл стол, сел, как было указано, и склонил голову набок.

— Мне было бы очень интересно услышать, как вы пришли к такому выводу, милорд, — вежливо сказал он.

— Подумай об этом, — ответил Мейк. — Они сделали именно то, что вы предсказывали. И им это сошло с рук, потому что ни Тораст, ни харчонгцы не сделали того, что вы рекомендовали в течение нескольких месяцев. Так что теперь у черисийцев есть свои передовые базы, именно там, где, как вы предсказали, они хотели бы их видеть. Если уж на то пошло, именно там, где, как вы сказали Торасту, они их разместят, после того, как вы получили депешу от губернатора Кейроза! И я не сомневаюсь, что их присутствие будет очень неприятно ощущаться. Что, в свою очередь, усилит давление на вас… и на меня, как только канцлер Трайнейр и его коллеги, — Мейк был слишком осторожен, чтобы использовать термин «Группа Четырёх» даже с кем-то, кому он доверял так же, как доверял Тирску, — услышат об этом. Согласны?

— О, я могу с уверенностью сказать, что во многом с этим согласен, — сказал Тирск, и епископ пожал плечами.

— Ну, когда они начнут кричать на вас, чтобы вы сделали что-то — что угодно — я, например, собираюсь указать им — довольно решительно — что, если бы они послушали вас с самого начала, вам не пришлось бы делать вышеупомянутое что-то — что угодно — чтобы вытащить их задницы из трещины, в которую они так плотно втиснулись.

Брови Тирска поползли вверх. Он и Мейк обнаружили, что работают во всё более и более тесном контакте, а его уважение к шуляриту неуклонно росло. Однако он должен был признать, что его готовность доверять Мейку получила серьёзный удар по мере того, как количество сообщений, поступающих из Храма, росло. Он прекрасно знал, что Мейк не имел ничего общего с этим… этим… безумием, но епископ был шуляритом, и Тирску было трудно его за это простить.

«Вероятно, потому, что я сам провёл так много времени в „официальной немилости“ после Скального Плёса, — подумал он сейчас. — Какое-то время я был совершенно уверен, что Ферн собирается передать меня либо Торасту, либо Инквизиции в качестве козла отпущения от Королевства. Так что, полагаю, я лучше понимаю, какой явный цинизм кроется во всём этом. Но кто мог подумать, что Клинтан зайдёт так далеко… Убить сразу стольких своих коллег-викариев, а также стольких епископов и архиепископов уже было бы достаточно плохо, особенно таким образом! Но их семьи? Безумие!»

Он знал, что он был не единственным доларцем, который чувствовал то же самое, хотя очень немногие из тех, кто это чувствовал, были достаточно глупы, чтобы сказать это. И он подозревал, что епископ Стейфан был очень близок к тому, чтобы разделить его собственные чувства. С другой стороны, Клинтан высказал свою точку зрения предельно ясно. Предательство будет наказываться так же сурово, как и ересь… а всё, что не является полной и безоговорочной лояльностью, по определению является предательством.

«И я не сомневаюсь, что военное поражение тоже будет определено как „предательство“, — мрачно подумал он. — Особенно, если кому-то уже однажды не повезло потерпеть поражение. Полагаю, я должен думать об этом, как о дополнительном стимуле преуспевать».

Эта последняя мысль пробудила в нём, как минимум, проблеск веселья, и он был благодарен за это. В последнее время ему было трудно находить смешные мысли.

— Я не думал об этом именно с такой точки зрения, милорд, — сказал он с ледяной улыбкой. — Мой предыдущий опыт быть правым, когда все остальные были неправы, точно не наполнил меня безграничной уверенностью в том, как они отреагируют, когда всё это повторится. По моим наблюдениям, влиятельные люди становятся ещё более мстительными, если вы настаиваете на том, чтобы доказать, что они всегда ошибаются.

— Ох, но на этот раз вы будете держать рот на замке. Вы не скажете ни слова, ни об Острове Когтя, ни об Острове Сокровищ. Вы просто приведёте свои обычные, хорошо аргументированные, убедительные доводы о том, как мы должны реагировать. А я вотру всю соль в раны. По крайней мере, что-то хорошее должно получиться из…

Епископ внезапно умолк. На мгновение его губы сжались, затем он пожал плечами.

— По крайней мере, что-то хорошее должно получиться из того, что вы снова оказались правы, — закончил он.

Тирск молча кивнул, но его глаза были очень внимательными. Он знал, что то, что начал говорить Мейк, было самым близким, что он когда-либо от него слышал, к тому, что можно было бы истолковать как отдалённую критику главы его собственного ордена. И всё же, как подумал Тирск, в этом была определённая мрачная правда. После жестокой демонстрации Клинтана, никто из прихожан и практически никто из епископов и архиепископов не собирался даже выглядеть так, будто они спорят с епископом-шуляритом.

— Я надеюсь, что вы правы насчёт этого, милорд, — сказал Тирск, намекая на то, что сказал епископ, а не на то, чего он не сказал. Их глаза встретились, и он увидел понимание во взгляде Мейка. Затем епископ дёрнул плечом.

— Итак! Что вы посоветуете? — спросил он.

— На самом деле, милорд, если вы серьёзно насчёт свободы действий, которой я, вероятно, буду наслаждаться, я думаю, мы сможем превратить это в возможность, а также в проблему.

— В самом деле? — Глаза Мейка сузились. — И как же?

— Ну, я не сомневаюсь, что черисийцы собираются устроить с помощью Шань-вэй настоящий ад с нашим прибрежным судоходством, — откровенно сказал Тирск. — Эскорта, который я прикреплял к местным конвоям, было достаточно, чтобы побудить каперов — даже черисийских — отправиться на охоту в другое место. Конечно, я должен признать, что то, что Храм надавил на наместника Швэя, тоже не повредило. — Граф поморщился. — Честно говоря, расстояние — наша лучшая защита от каперов, пока нет местного порта, где они могли бы избавиться от своих призов.

— Однако мы имеем дело с военно-морской эскадрой. Если только они не наткнутся на что-то чрезвычайно полезное для своих военных усилий, они не будут заботиться о том, чтобы доставить призы домой для продажи. Они будут топить и сжигать всё, что смогут захватить, а их галеоны достаточно мощны, чтобы отбросить мои эскорты. Или, возможно, мне следует сказать, мои нынешние эскорты.

Он умолк, и Мейк поджал губы. Затем его брови приподнялись.

— Вы думаете о возможности обучения, не так ли, милорд? — В его голосе прозвучала нотка уважения, и Тирск пожал плечами.

— Если бы я командовал этой маленькой экспедицией, — сказал он, — я бы преследовал несколько целей. Я бы хотел сделать всё, что в моих силах, чтобы помешать наращиванию наших морских сил, что означало бы максимально приблизиться к прекращению нашего прибрежного судоходства. Я так же хотел бы привлечь как можно больше нашего внимания к моей деятельности здесь, чтобы отбить у нас охоту планировать более наступательные действия где-то в другом месте. И я хотел бы подрезать наши силы. Я бы хотел втянуть доларские и, возможно, харчонгские галеры и галеоны в бой с моими галеонами на моих условиях, чтобы я мог полностью победить и уничтожить их. И, честно говоря, я бы хотел внушить этим неопытным доларцам и харчонгцам тот факт, что они действительно, действительно не хотят сталкиваться с черисийскими моряками в открытом море.

Мейк покивал, и Тирск пожал плечами.

— Ну, я не готов отвести корабли, которые у нас есть, на Остров Сокровищ — или, что ещё хуже, на Остров Когтя — чтобы попытаться вернуть его обратно. Лучшая оценка, которую мы имеем на данный момент, заключается в том, что у них где-то от пятнадцати до двадцати галеонов, а у нас в строю меньше половины наших предполагаемых сил. — Он снова пожал плечами. — О, у нас есть сорок три корабля, теоретически готовых к выходу в море, но лишь около тридцати из них имеют экипажи, которые я бы счёл полностью подготовленными. И, давайте будем честны, даже при всей подготовке, которую мы смогли им дать, они не будут равны черисийским экипажам. Пока ещё нет. Так что, если у них есть двадцать галеонов, у них, вероятно, всё ещё будет преимущество против тридцати наших. Я не удивлюсь, если, по крайней мере, частью их замыслов при захвате островов не была надежда вовлечь нас в боевые действия в попытке вернуть их.

— Я не думал об этом с такой точки зрения, — задумчиво произнёс епископ. — Вы имеете в виду, взять то, что нам нужно вернуть, а затем ждать, пока мы придём к ним на их условиях?

— Да, что-то вроде этого. — Тирск кивнул. — Но если мы откажемся это сделать, они просто продолжат и начнут совершать набеги на наши суда. В этот момент они обнаружат, что мы используем конвои, а они не могут охватить достаточную площадь, чтобы обнаружить что-то столь неуловимое, как конвой, если только они не разделят свои силы. Но даже в этом случае, я сомневаюсь, что их адмирал захочет послать что-то намного меньшее, чем четыре или пять галеонов, с одной или двумя из своих шхун для разведки. Я бы хотел, чтобы он был таким глупым, и дал нам возможность подробно рассказать о нападении и поражении, но я сомневаюсь, что он так сделает.

— С другой стороны, ему придётся прийти к нам, чтобы совершить набег на наши суда. В этом смысле конвои — это опорные пункты. Они привлекут черисийцев, а черисийцы находятся далеко от дома. Я уверен, что они привезли с собой много военно-морских припасов — запасные паруса, дополнительные лонжероны и тому подобное — но это даже отдалённо не то же самое, что иметь поддержку верфи. То же самое относится и к их людским силам; то, что у них есть с собой — это всё, что у них будет. Таким образом, даже если уровень потерь в сражении будет в их пользу, стратегически это будет в нашу пользу, потому что мы можем компенсировать наши потери. И, давайте посмотрим правде в глаза, в долгосрочной перспективе каждый корабль, который потеряет Черис, нанесёт черисийцам бо́льший ущерб, чем потеря того же корабля повредит нам, потому что, в конечном счёте, наши ресурсы намного глубже, чем у них.

— Так вы говорите, что это возможность размолоть их?

— Да, это так. И, что ещё более важно, если мы сделаем всё правильно, у нас будет возможность дать попробовать крови экипажам некоторых наших кораблей. Если наши конвои будут достаточно сильны, чтобы отбить несколько атак, то, даже если мы потеряем несколько торговых судов — или даже один или два боевых галеона — боевые корабли, которые мы не потеряем, будут неуклонно набирать опыт. И уверенность. Конечно, до тех пор, пока нам просто не натянут задницы до ушей.

— О, конечно.

Мейк улыбнулся, а затем откинулся на спинку кресла и задумался. Он оставался в таком положении несколько мгновений, затем резко вдохнул и кивнул.

— Я понимаю ваши доводы, Люис, и я думаю, что все они хороши. Вы, безусловно, получите мою поддержку у герцога Тораста и — если потребуется — также у герцога Ферна. Конечно, если окажется, что они не будут сотрудничать с вами, нам придётся придумать что-то другое. — Он поморщился. — К сожалению, ничего не делать — это не выход.

— И не должно быть, — согласился Тирск. — Очевидно, и я не думаю, что ошибаюсь, но возможность всегда существует. И если, как вы говорите, они откажутся сотрудничать со мной, мне просто придётся придумать что-нибудь, чтобы изменить их мнение, не так ли?

.V.

КЕВ «Шквал», 36, Залив Хэнки, Королевство Долар

— Батарее правого борта приготовиться!

Капитан Арнальд Стивирт наблюдал, как сужается серо-зелёная полоса воды между кораблями, после того как КЕВ «Шквал» резко повернул на северо-северо-восток, приближаясь к харчонгскому каботажному судну. Маленький, неуклюжий беглец, еле плетясь, делал всё возможное, чтобы держаться подальше от «Шквала», когда он и его спутники напоролись на блуждающую группу бригов и шлюпов, но шансов на это было мало. Маленький толстый бриг, пытавшийся избежать уничтожения, был вполовину меньше «Шквала», с соответственно меньшей площадью парусов и гораздо меньшей способностью нести паруса при порывистом ветре.

«А „порывистость“, — подумал Стивирт, — в значительной степени подводит итог дня, не так ли, Арнальд?»

Не то чтобы у него было какое-то желание жаловаться. С рассвета ветер постоянно усиливался. К этому времени с юго-запада дул сильный ветер, чья скорость приближалась к тридцати милям в час, а волны достигали десяти футов. «Шквал» сильно накренившись под ветром с кормовых углов, рассекал пену, направляясь к своей добыче левым галсом, и развивал скорость чуть меньше девяти узлов. Бедный маленький бриг делал в лучшем случае шесть, и его отчаянный рывок к мелководью случился слишком поздно. Кроме того, «Шквал» был одним из переоборудованных торговых судов ИЧФ; его осадка была чуть более двух третей от настоящего военного галеона, такого как флагман адмирала Мензира.

Стивирт видел, как капитан торгового судна стоит у ютового поручня, беспомощно глядя на приближающийся галеон, и гадал, что происходит в голове у этого человека. Корабли, подобные этому маленькому каботажнику, как правило, были семейными, и несли небольшой экипаж, который в основном состоял в родстве друг с другом. На борту было не более десяти или двенадцати человек — самое большее пятнадцать — и один точный залп «Шквала» превратил бы его в залитые кровью щепки. Его шкипер тоже должен был это знать. На самом деле, Стивирт был более чем удивлён, что этот человек ещё не спустил свой церковный вымпел и не лёг в дрейф.

«Вероятно, это как-то связано с сообщениями, поступающими из Зиона, — мрачно подумал он. — Если Клинтан готов так поступить с викариями и архиепископами, одному Богу известно, что он сделает с каким-нибудь беднягой торговым капитаном за то, что тот сдался слишком быстро!»

Арнальд Стивирт был не из тех, у кого было много жалости для врагов своей Империи и своей Церкви, но всё же он не мог избежать некоего вызывающего отвращение сострадания к капитану, которого он догонял. И отвращение это было не к несчастному моряку.

«Что ж, я буду сочувствовать ему весь день напролёт, но я всё равно отправлю его жалкую, оборванную задницу к кракенам вместе со всеми его друзьями и родственниками, если только ветер вдруг не поменяет направление», — раздражённо сказал себе капитан и поднял кожаный рупор в правой руке.

— Мастер Малдин!

— Да, сэр?

Лейтенант Жамис Малдин, высокий, худой первый лейтенант «Шквала», стоял далеко впереди, рядом с погонным орудием правого борта, и его рыжевато-каштановые волосы развевались на ветру. Сейчас он оглянулся на своего командира, и Стивирт указал на бриг свободной рукой.

— Вселите в этого парня чуточку здравого смысла, мастер Малдин!

— Так точно, сэр!

Стивирт мог видеть широкую, белозубую ухмылку Малдина со шканцев и долговязого лейтенанта, склонившегося над казённой частью четырнадцатифунтового орудия. Какое-то время он суетился, отдавая команды взмахами рук, в то время как командир орудийного расчёта стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим с каким-то безропотным весельем. Несмотря на то, что Малдин был офицером, ответственным за поддержание дисциплины в корабельной команде (и его представление о надлежащем наказании могло быть жёстким), он всегда пользовался популярностью у матросов. Вероятно, потому, что он был безжалостно справедлив в назначаемых им наказаниях. Однако было хорошо известно, что по-настоящему он всегда хотел быть пушкарём. Он был фанатиком артиллерийской подготовки, настаивая на том, что каждый расчёт должен состоять исключительно из квалифицированных специалистов, и пользовался любой возможностью, чтобы самому поработать с одним из них.

Что означало, что капитан орудийного расчёта, которого он так тщательно тренировал, должен был стоять там, наблюдая за игрой первого лейтенанта.

Наконец Малдин бросил ещё один взгляд вдоль ствола, махнул остальным членам команды назад, натянул спусковой шнур, дождался точно нужного момента в движении «Шквала» и потянул.

Четырнадцатифунтовое орудие взревело, орудийная тележка завизжала, откатываясь по настилу, пока канаты, держащие пушку, не остановили его. Из дула вырвался огромный столб дыма с огненной сердцевиной, а брови Стивирта взметнулись вверх, так как первый же выстрел попал в цель.

Снаряд пробил фальшборт брига, врезался в шлюпку, закрепленную над главным люком, разорвав её пополам и разбросав шипящие осколки, затем пробил противоположный фальшборт и упал в море далеко за торговым судном. Как минимум один из членов команды харчонгца был ранен и корчился на палубе, обхватив правое бедро обеими руками. — «Рана от осколка, — подумал Стивирт. — Они могут быть гораздо более противными, чем кажутся на первый взгляд, особенно учитывая их склонность к заражению».

Он действительно не ожидал, что Малдин и правда попадёт по бригу. На самом деле, чего он хотел, так это чтобы первый лейтенант выстрелил ему перед носом. Он начал говорить что-то резкое, затем умолк и мысленно прокрутил свои собственные инструкции.

«Чёрт. Я же не говорил „перед носом“, правда? А я ведь знаю, каким… энтузиастом является Жамис».

Он скривился, но всё же признал, что этот единственный выстрел произвёл желаемый эффект. Бриг отпустил шкоты парусов, выпустив из них ветер в знак капитуляции, и Стивирт посмотрел на свои собственные паруса.

— Убрать грот-марсель! — скомандовал он, и по палубе затопали ноги.

Рея грот-марселя развернулась, обстенивая парус, он прижался к мачте, и «Шквал» быстро потерял скорость. Он медленно дрейфовал с подветренной стороны, приближаясь к своей добыче, с хлопающими парусами, и пока боцман приказывал команде спустить шлюпку правого борта, Стивирт повернулся к капитану Барнабею Кейтсу, командиру отряда морской пехоты «Шквала».

— Никаких глупостей с их стороны, Барнабей, — сказал он. — Мы ближе к берегу, чем мне хотелось бы. Сначала спускаете их раненых на лодки, а затем проверяете груз. Если вы не найдёте ничего интересного, убедитесь, что вы забрали их всех и все его документы — при условии, что они у него есть! — а затем сожгите его.

— Есть, сэр. — Кейтс коснулся груди в салюте, затем кивнул головой своему первому сержанту. — Вы слышали капитана, сержант!

— Так точно, сэр!

Стивирт посмотрел, как в лодку забрались полдюжины морских пехотинцев вместе с гардемарином, которому было поручено ей командовать, и моряки, отряженные на вёсла. Качающиеся шлюпбалки были ещё одним нововведением сэра Дастина Оливира, и Стивирт от всей души одобрил эту концепцию. Они значительно упростили и обезопасили спуск лодки, а установка корабельных шлюпок на шлюпбалках освободила много драгоценного пространства на палубе.

Шлюпка ударилась о поверхность воды с подветренной стороны галеона, вёсла зарылись в воду, и она понеслась по крутым волнам в облаке брызг и ветра. Стивирт вспомнил свои собственные гардемаринские деньки и морские прогулки, точно такие же, как эта, хотя большая часть его путешествий была совершена во время, которое, по крайней мере, технически, было мирным.

«Что ж, парню лучше сразу привыкнуть к этому, — трезво подумал капитан, поворачиваясь и оглядываясь на юг, где в небо поднимались два столба дыма, возвещая о том, что двое товарищей-каботажников брига уже преданы огню. — Если я не ошибаюсь в своих предположениях, он будет моего возраста — как минимум — до того, как закончится эта война. А пока…»

Он снова обратил внимание на свой приз, наблюдая, как его лодка подходит к борту, и покачал головой. Он испытывал глубокое удовлетворение от того, что лишил «Группу Четырёх» и её лакеев груза брига, хотя ему мысль об уничтожении средств к существованию команды маленького корабля не доставляла удовольствия.

«Я ничего не могу с этим поделать, кроме как проследить, чтобы с ними обращались как можно лучше, пока мы не высадим их где-нибудь на берег».

Он глубоко вздохнул, сцепил руки за спиной и начал медленно расхаживать взад и вперёд по наветренной стороне палубы.

.I.

Королевский Дворец, Город Менчир, Княжество Корисанд

— Итак, Корин, как ты думаешь, что всё это значит?

— Отец, если бы я знал это, я бы также умел читать мысли, предсказывать погоду, выбирать лошадь-победителя на скачках, и определять, куда делся мой левый носок, — ответил сэр Корин Гарвей, и граф Каменной Наковальни рассмеялся.

— Я думаю, вероятно, мы можем сделать как минимум несколько предположений, Ризел, — предложил сэр Терил Лектор. Граф Тартарян сидел на одном конце совещательного стола, чистя ногти кончиком перочинного ножа, удобно откинувшись назад и поставив каблуки сапог на сиденье кресла, обычно предназначенного графу Скалистого Холма. Сам Гарвей подозревал, что Тартарян выбрал именно это конкретное кресло не случайно.

— Ну, Терил, в таком случае, предполагай, — пригласил Каменная Наковальня.

— Во-первых, — сказал Тартарян. — Капитан Атравес попросил поговорить только с нами четырьмя, а не со всем Советом. Во-вторых, мы все знаем, насколько сейджин близок к Императору, и — если я не ошибаюсь — к Императрице тоже. В-третьих, архиепископ Мейкел не будет присутствовать.

Он сделал паузу, чтобы, подняв левую руку, полюбоваться своими ногтями, и Каменная Наковальня фыркнул.

— И что именно эти три соображения подсказывают твоему мощному интеллекту?

— Я очень сильно подозреваю, что добрый капитан собирается передать нам сообщение, — ответил Тартарян, глядя поверх руки на своего старого друга. — Учитывая отсутствие архиепископа, я бы также заподозрил, что это серьёзно светское послание. Возможно, это то, о чём Церковь не хочет знать.

— В таком случае, как ты думаешь, почему он так долго ждал, чтобы доставить его?

— С этим немного сложнее, — признался Тартарян. — С другой стороны, мы знаем, что они получают постоянный поток сообщений. Так что, скорее всего, он просто о нём не знал, пока Кайлеб не отправил ему депешу.

— За исключением того, милорд, — почтительно вставил сэр Чарльз Дойл со своего места рядом с Гарвеем, — что Кайлеб и Шарлиен отплыли в Теллесберг больше месяца назад. Это означает, что они сейчас в море, что немного затрудняет отправку любых сообщений сейджину Мерлину.

— Опрометчивые и импульсивные юнцы, указывающие на пробелы в логике старших, плохо кончают, — заметил Тартарян, ни к кому конкретно не обращаясь, и Дойл (который был не так уж сильно моложе графа) усмехнулся.

— Тем не менее, Терил, в его словах есть смысл, — сказал Каменная Наковальня.

— Конечно, есть. Если бы его не было, я бы просто уничтожил его смертоносной силой своей собственной логики и покончил с этим. Как бы то ни было, я вынужден признать, что понятия не имею, почему сейджин так долго ждал, чтобы обсудить это с нами, что бы это ни было. Ну вот! — Он начал работать над ногтями на другой руке. — Я признаю это. Я несовершенен.

— У меня просто сердце замерло, — едко сказал Каменная Наковальня, и настала очередь Гарвея рассмеяться.

Правда заключалась в том, что ни один из них понятия не имел, о чём хотел поговорить с ними капитан Атравес. За исключением, конечно, что Тартарян почти наверняка был прав насчёт того, от имени кого будет говорить сейджин. С другой стороны, атмосфера в совещательном зале была гораздо более спокойной и уверенной, чем всего несколько месяцев назад.

Гарвей всё ещё горько сожалел об убийстве отца Тимана, но решение Веймина убить его явно стало поворотным моментом в Менчире. Гарвей не собирался делать никаких чрезмерно оптимистичных триумфальных заявлений, но после ареста Веймина количество случаев насилия резко упало, а казнь бывшего интенданта вызвала не протесты и беспорядки, а нечто гораздо более близкое к огромному вздоху облегчения. По всему городу на дверях по-прежнему висели плакаты с анти-черисийскими воззваниями. Храмовые Лоялисты продолжали собираться в своих собственных церквях, следуя за своими священниками. Отряды черисийских морпехов продолжали вызывать сердитые взгляды, иногда даже улюканье, но никто больше не бросал в них дохлых кото-ящериц. По факту, не бросали даже тухлых помидоров.

Черисийская оккупация по-прежнему вызывала недовольство, но большинство жителей Корисанда — по крайней мере, на юго-востоке — казалось, были готовы признать, хоть и неохотно, что черисийцы делают всё возможное, чтобы не наступать на них.

Скрупулёзное соблюдение генерал-наместником Чермином как местных законов, так и обычаев везде, где это было возможно, тоже вносило свою лепту. И то, что черисийцы явно доверяли гвардейцам Гарвея служить основными миротворческими силами княжества, тоже не осталось незамеченным корисандийцами. Испытание на прочность, во многих смыслах, наступило, когда трое черисийских морпехов изнасиловали молодую фермерскую девушку. Гарвей отправился прямиком к Чермину, и реакция генерал-наместника была быстрой и решительной. Он приказал арестовать подозреваемых насильников, созвал трибунал и приказал стражникам Гарвея привести свидетелей-корисандийцев. Допрос адвоката защиты был резким, но этим свидетелям было оказано полное доверие, и вердикт суда был быстрым. Статьи Военного Кодекса устанавливали только одно наказание за изнасилование с применением силы, и виновные были отправлены на ту самую ферму, где произошло преступление, для казни.

И это был не единственный случай быстрого и беспристрастного правосудия. Справедливости ради, таких инцидентов было гораздо меньше, чем ожидал Гарвей. На самом деле, он с сожалением осознал, что его собственная армия, когда он противостоял черисийскому вторжению, совершила больше преступлений против подданных князя Гектора, чем захватчики. Конечно, были и другие нарушения — черисийцы, может, и вели себя хорошо, но едва ли они были святыми! Кражи, мародёрство, случайные драки или избиения и, по крайней мере, две смерти, одна из которых явно была результатом самообороны со стороны черисийца. И всё же подданные княжества были вынуждены, многие против своей воли, признать, что «оккупация» действительно была полна решимости обеспечить справедливость, а не только власть черисийцев.

«А ещё есть Стейнейр, — подумал Гарвей. — Этот человек пугает. Это просто неестественно. Он черисиец и еретик… и я думаю, что он, скорее всего, смог бы уговорить хлещущую ящерицу есть у него из рук».

Его губы изогнулись в лёгкой улыбке, но он не был уверен, что эта мысль была полной гиперболой. Мейкел Стейнейр ни разу не извинился за раскольнический пыл Церкви Черис. Он проводил грань между Церковью Черис и Храмовыми Лоялистами в каждой своей проповеди так же непоколебимо, как и в самой первой, и никто из тех, кто посещал и слушал его проповеди, ни на мгновение не смог бы усомниться в его непоколебимой преданности этому расколу. И всё же, несмотря на всю непреклонную силу его личной веры и ожесточённое неповиновение Викарию и «Группе Четырёх», он излучал мягкость и доброту, отрицать которые могли лишь одни фанатики.

Многие эти фанатики поступали именно так, но Гарвей видел, как Стейнейр шёл по нефам соборов и церквей по всей столице. Он видел, как «иностранный архиепископ», «вероотступный еретик» и «слуга Шань-вэй» останавливался, чтобы возложить руку на головы детей и поговорить с их родителями, останавливал целые процессии, чтобы сказать слово здесь и благословить там. Должно быть, это был сущий кошмар для людей, ответственных за сохранение его жизни, потому что никто не мог гарантировать, что в этих домах Божьих не было спрятанных кинжалов.

Но он всё равно это делал. Он протягивал руки, обнимал, приветствовал. И всякий в каждом из этих соборов и церквей слышал рассказ о том, что случилось с ним в Теллесбергском Соборе. Они знали, что он знал из непосредственного и личного опыта, как легко было бы кому-то повторить это нападение. И, зная это, он всё же выбрал идти среди них, рискуя именно этим.

Архиепископы не должны были быть такими. Они должны были быть величавыми. Предполагалось, что они будут посещать свои архиепископства раз в год. Они могли отслужить мессу в соборах, примыкающих к их дворцам, но они не ходили в маленькие церкви, такие как церковь Святой Екатерины или церковь Победоносных Святых Архангелов. Они проходили мимо прихожан, как князья Матери-Церкви, которыми и являлись, не останавливаясь, чтобы подержать на руках ребёнка, или положить успокаивающую руку на больного малыша, или мягко благословить скорбящую вдову. Они распространяли постановления и правосудие Матери-Церкви, и управляли, но не подхватывали на руки грязного шестилетнего ребёнка, смеющегося и вызывающего раздражение, не обращая внимания на свои изысканно расшитые сутаны, когда отправлялись навестить один из сиротских приютов Матери-Церкви.

Корисанд понятия не имел, что с ним делать. Если уж на то пошло, Гарвей и сам не был уверен, что ему думать о Стейнейре. Он не привык сталкиваться со святыми… особенно, как он подумал более мрачно, в архиепископских облачениях.

«Конечно, он не святой — он просто был бы самым первым, кто настоял бы на этом! Но пока не появится что-то получше…»

Звук открывающейся двери вырвал его из размышлений, и его глаза сузились, когда в совещательный зал вошёл Мерлин Атравес.

Сейджин подошёл к переговорному столу и вежливо поклонился.

— Милорды, благодарю вас за то, что позволили мне поговорить с вами, — сказал он.

— Я действительно не думаю, что существует хоть какая-то вероятность того, что мы могли бы не «позволить» вам поговорить с нами, — сухо сказал Каменная Наковальня.

— Возможно, и нет. — Мерлин улыбнулся. — Тем не менее, есть видимость, которую нужно поддерживать.

— Действительно, есть. — Каменная Наковальня задумчиво склонил голову набок. — Я уверен, вы не удивитесь, обнаружив, что мы обсуждали между собой, почему именно вы хотели поговорить с нами, сейджин Мерлин. Буду ли я прав, если предположу, что вы здесь по поручению Императора и Императрицы?

— Конечно, будете.

— В таком случае, полагаю, мы должны пригласить вас сесть, — сказал граф, указывая на незанятый стул через стол от своего сына и Дойла.

— Благодарю, милорд.

Мерлин отстегнул ножны своей катаны и положил их на стол перед собой, а затем сел и сложил руки на столешнице.

— Ну что ж, сейджин, — пригласил Каменная Наковальня. — Мы внимательно вас слушаем.

— Благодарю, — повторил Мерлин, а затем слегка улыбнулся.

— Милорды, — начал он, — к этому времени, я уверен, весь мир знает, что у Императора есть свой собственный личный телохранитель-сейджин. Однако, как вы возможно слышали, я никогда на самом деле не утверждал, что я сейджин. Истина, насколько я знаю, заключается в том, что настоящих сейджинов в смысле всех старых басен и сказок не существует.

Он сделал это признание спокойно, и слушавшие его зашевелились. Каменная Наковальня наклонился вперёд, опершись локтем на подлокотник кресла, а Тартарян задумчиво нахмурился.

— Если вы, например, обратитесь к сказкам о сейджине Коди, — продолжил Мерлин, — вы обнаружите, что он способен на всевозможные магические, мистические подвиги, от чтения мыслей и левитации до общения с большими ящерицами. И давайте так же не будем забывать о его волшебном мече и способности проходить сквозь стены. — Он криво улыбнулся. — Поверьте мне, милорды, было немало случаев, когда я жалел, что не могу проходить сквозь стены. К сожалению, я не могу.

— Но это не значит, что в этих сказках нет определённой доли правды. — Его улыбка исчезла. — И, хотя я никогда на самом деле не утверждал, что я сейджин, я должен признать, что у меня есть некоторые способности, приписываемые сейджинам. Таким образом, этот ярлык имеет определённую применимость, и он обеспечивает удобное… описание. Или, возможно, было бы лучше сказать, воображаемую классификацию, в которую люди могут меня поместить.

Он на мгновение замолчал, изучая свою аудиторию, затем пожал плечами.

— Причина, по которой я заговорил об этом, милорды, заключается в том, что я, возможно, не так уникален, как вы предполагали. Или, другими словами, вокруг может быть больше «сейджинов», чем вы могли бы предположить.

Все его слушатели напряглись. Они быстро переглянулись, а затем как один наклонились к нему, и его улыбка вернулась, немного более слабая и ещё более кривоватая, чем раньше.

— Когда я впервые предложил свои услуги Королю Хааральду, а затем, позже, Императору Кайлебу, это не было прихотью, милорды, — категорично сказал он им. — Я не буду притворяться, что предвидел всё, что произошло с тех пор, но я действительно видел, в какую сторону дул ветер, и я знал, где я нахожусь. И всё же, когда я предложил Черис свой меч, это было не всё, что я привёз с собой в Теллесберг, и я действительно пришёл не один. Если меня вообще можно назвать сейджином из-за способностей, которыми я обладаю, то я не единственный сейджин на лике Сэйфхолда.

— Вы не единственный? — тихо спросил Каменная Наковальня, когда Мерлин снова сделал паузу.

— Конечно, нет, милорд. — Мерлин покачал головой. — Кроме того, сами сказки утверждают, что не все сейджины — воины. Они также могут быть советниками, учителями, наставниками, даже шпионами.

— Да, в них действительно так говорится, — медленно произнёс Дойл, и Мерлин улыбнулся ему.

— Действительно, так и есть, сэр Чарльз. И так получилось, что прямо здесь, в Корисанде, есть довольно много «сейджинов».

— Здесь? — Каменная Наковальня сел совершенно прямо, и Мерлин кивнул.

— Да, милорд. На самом деле, у сэра Корина уже были доказательства этого.

— У меня были доказательства, вот как? — Гарвей посмотрел на Мерлина через стол.

— Несомненно. — Улыбка сейджина превратилась в нечто, удивительно похожее на ухмылку. — Они прилетели в форме камня, брошенного в окно вашего кабинета.

— Это был сейджин? — Брови Гарвея поползли вверх, а Мерлин усмехнулся.

— Если я сейджин, то это, безусловно, тоже был сейджин, генерал. Всё это княжество находится под наблюдением, милорды, и началось это ещё до вторжения Императора. — Он пожал плечами в ответ на их недоверчивые выражения лиц. — Очевидно, что даже наша сеть не может видеть всё. Если бы это было возможно, мы бы знали, кто заказал убийство князя Гектора, а мы этого не знаем.

Его неземные сапфировые глаза посуровели, когда он сделал это признание. Затем он глубоко вздохнул.

— Мы не можем видеть всего, но мы видим многое, и, как может подтвердить сэр Корин, мы довольно хорошо передаём информацию в руки властей, когда это кажется уместным. Именно по этой причине я хотел поговорить с вами сегодня. Находясь здесь, в Корисанде, я получил несколько сообщений, подтверждающих то, чего Их Величества ожидали в течение некоторого времени. Поскольку архиепископ Мейкел должен покинуть княжество в конце следующей пятидневки, и я уеду вместе с ним, моим… контактам здесь, в Корисанде, вероятно, потребуется предоставить информацию непосредственно вам после моего отъезда. В частности, сэру Чарльзу и сэру Корину. Поскольку эффективность этих контактов зависит от их анонимности и ненавязчивости, любые отчёты от них будут в письменной форме, и они сами найдут способ попасть к вам в руки.

— Путём бросания в окна? — язвительно спросил Гарвей, и Мерлин усмехнулся.

— Мы постараемся быть немного менее разрушительными, — сказал он.

— Я надеюсь, что никто из ваших собратьев-сейджинов не засыплется, пытаясь проскользнуть мимо наших часовых, — немного едко сказал Каменная Наковальня. Граф явно находил идею чересчур умных шпионов, шныряющих вокруг да около в чёрных плащах с капюшонами, менее чем забавной.

— Я думаю, что это… вряд ли произойдёт, милорд.

— Вы упомянули, что получили отчёты, подтверждающие то, чего ожидали Император и Императрица? — медленно произнёс Дойл, и Мерлин кивнул, а выражение его лица стало серьёзным.

— Действительно, получил, — сказал он. — В частности, я получил вот это.

Он достал конверт и положил его на стол перед собой.

— Отбрасывая все шутки в сторону, милорды, наши агенты здесь, в Корисанде, подтвердили, что граф Скалистого Холма, среди прочего, участвует в активном заговоре, как против Империи, так и против этого Совета.

Все лица за столом натянулись, не столько от удивления, сколько от напряжения.

— Это серьёзное обвинение, сейджин Мерлин, — сказал Тартарян, немного помолчав. — Это было бы серьёзным обвинением против кого угодно; против кого-то с таким положением, как у Скалистого Холма — не говоря уже о его членстве в этом Совете — оно становится чрезвычайным.

— Поверьте мне, милорды, Их Величества полностью осознают это. Точно так же, как они знают, что Скалистый Холм действует не в одиночку. На самом деле, он координирует свои действия с графом Штормовой Крепости, графом Глубокой Впадины, герцогом Чёрной Воды, бароном Ларчросом, бароном Баркором и по меньшей мере с дюжиной других мелких рыцарей и землевладельцев, не говоря уже о довольно большом количестве банкиров и торговцев в северном Корисанде. — Теперь его аудитория смотрела на него с застывшим выражением лица. — Кроме того, вовлечены епископ Мейлвин в Баркоре, епископ-исполнитель Томис и Амилейн Гарнат, бывший епископ Ларчроса, а также несколько десятков других священнослужителей из Храмовых Лоялистов… большинство из которых нарушили свои клятвы архиепископу Клейрманту.

Остальные смотрели на него несколько ударов сердца, а затем обменялись быстрыми взглядами.

— Я не буду притворяться, что у меня не было собственных подозрений относительно некоторых людей, которых вы только что назвали, сейджин Мерлин, — сказал затем Тартарян. — Правда, соединяя их все вместе… — Он покачал головой. — Это довольно трудно проглотить. И, откровенно говоря, потребуются очень веские доказательства, чтобы убедить меня принять это.

— Я уверен, что так и будет, милорд. И, честно говоря, я испытываю облегчение от того, что так и будет.

— Испытываете облегчение? — Выражение лица Каменной Наковальни выражало больше, чем намёк на подозрение. — И почему так может быть, сейджин Мерлин? Я бы подумал, что если бы действительно существовал такой серьёзный заговор, вы бы хотели, чтобы мы действовали немедленно!

— Милорд, Их Величества знают об этом заговоре буквально уже несколько месяцев. За это время их агенты собрали довольно много доказательств, и эти доказательства будут предоставлены вам. Однако Их Величества не желают, чтобы вы действовали опрометчиво или необдуманно.

— Нет? — Глаза Каменной Наковальни сузились.

— Правда в том, милорд, что Их Величества намеренно позволили этому продолжаться, не привлекая к этому вашего внимания. Во-первых, потому что они боялись, что вы будете действовать так же быстро и энергично, как обычно. Обычно это было бы хорошо. В этом случае, однако, Их Величества, по совету князя Нармана, предпочли позволить заговорщикам полностью посвятить себя делу, чтобы, когда мы начнём действовать, не было никаких сомнений в их виновности. Чтобы ни у кого не было права на законных основаниях предполагать, что Их Величества — или Регентский Совет — сфабриковали обвинения, как средство очищения княжества от личных врагов. Во-вторых, однако, был ещё один фактор, ещё один заговорщик, подтверждение чьей вовлечённости ждали Их Величества.

— Должны ли мы предположить, что «заговорщик», о котором идёт речь, проявил себя, сейджин Мерлин? — спросил Дойл.

— Должны, сэр Чарльз, — спокойно сказал Мерлин. — Согласно нашим агентам, Великий Герцог Зебедайя пообещал предоставить заговорщикам современные нарезные мушкеты. Более того, у нас есть доказательства того, что нарезные мушкеты, о которых шла речь, будут предоставлены предателем, прикомандированным к штаб-квартире герцога Восточной Доли.

Если перед этим выражение их лиц было скептическим, то на этот раз оно было гораздо более недоверчивым… и шокированным.

— Нарезные мушкеты? — Каменная Наковальня произнёс это почти задыхающимся голосом, в изумлении откинувшись на спинку стула. — Из собственной штаб-квартиры Восточной Доли? Вы хотите сказать, что герцог…?

— Конечно, нет, милорд! — Мерлин махнул рукой. — Я лично обсудил этот вопрос с герцогом Восточной Доли от имени Их Величеств. Его первым побуждением было отдать приказ о немедленном аресте предателя. Однако, как посланник Их Величеств, я смог отговорить его от этого.

— Вы смог… — начал Гарвей, затем резко умолк, и его глаза загорелись догадкой. Мерлин просто смотрел на него несколько секунд, пока Гарвей не начал качать головой и снова не откинулся на спинку кресла.

— Так вы думаете, что у них теперь достаточно верёвки, не так ли? — тихо спросил он.

— Что-то в этом роде, — признал Мерлин с лёгким поклоном. Другие корисандийцы посмотрели на Гарвея, а затем Тартарян начал кивать.

— Значит, Император и Императрица решили отрубить голову кракену, не так ли? — сказал граф, и в его тоне был намёк — слабый, но безошибочный — на что-то очень похожее на восхищение.

— Совершенно верно, милорд. — Мерлин пожал плечами. — Агент Великого Герцога Зебедайи в штаб-квартире герцога Восточной Доли не знает, что мы очень тщательно отслеживали ружья, которые, по его мнению, ему удалось «потерять». Мы проследили каждый их шаг от мануфактур в Старой Черис до Чизхольма, и мы можем установить — с помощью свидетелей и письменных показаний — точный момент, когда он направил их мимо складов Имперской Армии, на которые они направлялись.

— Другие наши агенты отслеживали его переписку с Великим Герцогом Зебедайей, так что нам стало известно о некоторых документальных доказательствах, находящихся в распоряжении графа Скалистого Холма, подтверждающих причастность Зебедайи. Намерением Их Величества является разрешить доставку этих нарезных мушкетов сюда, в Корисанд. Когда это произойдёт, вы будете проинформированы… как и генерал-наместник Чермин. В этот момент генерал-наместник, от имени Их Величеств, обратится к вам за помощью в борьбе с заговорщиками. Имперский Флот предоставит морской транспорт для перевозки ваших войск, поддерживаемых морской пехотой генерал-наместника, чтобы арестовать заговорщиков и изъять оружие и другие улики.

— Лангхорн, — тихо сказал Каменная Наковальня. Он выглядел более чем умеренно ошеломлённым. С другой стороны, на лице у Тартаряна была удивительно зловещая улыбка.

— Мне никогда не нравился Зебедайя, — заметил он. — А Скалистый Холм стал занозой в заднице с того момента, как был убит князь Гектор.

— И я не могу сказать, что моё сердце разрывается от того, что Баркор по уши увяз во всём этом, — почти мечтательно заметил Гарвей.

— Как и моё, — сказал Дойл более мрачно, наклоняясь, чтобы помассировать ногу, которая была наполовину искалечена в битве при Переправе Хэрила.

Четверо корисандийцев посмотрели друг на друга, и Мерлин откинулся на спинку стула, чтобы дать им подумать. После нескольких минут молчаливого самокопания их внимание, одно за другим, вернулось к нему.

— Могу я спросить, как долго Их Величества — и давайте не будем забывать про князя Нармана — позволяли этому маленькому заговору тлеть на медленном огне? — наконец спросил Тартарян.

— С того момента, как они узнали об этом, — ответил Мерлин. — Полагаю, я должен признаться, что мы с самого начала особенно пристально следили за Великим Герцогом Зебедайей.

— Ещё б вы не следили! — Каменная Наковальня фыркнул. — Любой, кроме слепого, пускающего слюни идиота, которым Император Кайлеб определённо не является, как он наглядно продемонстрировал, следил бы за ним обоими глазами!

— Почему у меня такое отчётливое чувство, сейджин Мерлин, что доказательство измены Зебедайи совсем не огорчило Их Величеств? — спросил Тартарян.

— Отчасти, я полагаю, потому, что это едва ли стало неожиданностью, милорд, — сказал Мерлин. — А также, я подозреваю, потому, что они испытывают некоторое облегчение от того, что решили как можно скорее покончить с этим. — Он пожал плечами. — Как выразился Император, вопрос никогда не заключался в том, нарушит ли Зебедайя свои клятвы или нет, а всего лишь в том, когда. В данном случае, Их Величества вполне счастливы иметь недвусмысленные, очевидные доказательства его предательства.

— И то же самое верно в отношении Корисанда, не так ли? — Глаза Каменной Наковальни были проницательными.

— Да, то же самое верно в отношении Корисанда, милорд. — Мерлин спокойно встретил пристальный взгляд графа. — Я понимаю, что многие люди, участвующие в этом заговоре, считают себя патриотами. На их месте я мог бы чувствовать то же самое. Однако так считают не все из них, и независимо от того, считают они себя патриотами или нет, Их Величества предлагают налагать самые суровые наказания только на тех, кто нарушил свои собственные клятвы. Я не предполагаю, что все остальные участники выйдут сухими из воды, потому что они не нарушали клятв. Но я полагаю, вы увидели в подходе генерал-наместника Чермина к беспорядкам здесь, в Менчире и прилегающих землях, доказательство того, что Их Величества не желают быть кровавыми деспотами. Наказание будет назначаться только в соответствии с законом, и там, где это практически осуществимо, сострадание будет иметь право голоса при вынесении приговора.

— Надеюсь, в конце концов, мы сможем — как выразился граф Тартарян — отрубить голову кракену одним ударом, без ожесточённой битвы и с минимальным кровопролитием. Их Величествам нужны все предатели, милорды, но одна из причин, по которой они хотят их всех сразу — это убедиться, что нам не придётся делать это снова и снова.

Мерлин окинул корисандийцев взглядом своих спокойных голубых глаз.

— Кайлеб и Шарлиен — это не Жаспер Клинтан. Они не получают удовольствия от жестокости или крови. Но они полны решимости покончить с этим делом раз и навсегда, потому что вы можете быть уверены, что такие люди, как Скалистый Холм, Зебедайя и Баркор, не планируют проливать свою кровь во имя независимости Корисанда. Они планируют проливать кровь других людей во имя своей собственной власти, и Их Величества не намерены позволять им это сделать.

.II.

Около острова Дракона, Залив Хэнки, Королевство Долар

«Ну что же, по крайней мере, мы их нашли, — сказал сам себе капитан Арнальд Стивирт. — Правда, выяснить, что с ними делать теперь, когда мы их нашли — это ещё одна проблема».

Стивирт тонко улыбнулся, а затем поморщился, когда ведущий доларский галеон дал ещё один залп. Его собственный «Шквал», прикрывавший тыл сокращённой — очень сокращённой — боевой линии черисийцев, пока ещё не вступил в бой, и, к сожалению, должно было пройти ещё некоторое время, прежде чем он смог бы это сделать.

Позднее утреннее солнце припекало, обжигая голубые воды пролива Хэнки, южную часть Доларского Залива и зелёные склоны Острова Дракона на востоке, но сильный северо-западный бриз был резким, почти холодным. Он вздувал волны высотой девять или десять футов, и «Шквал», днище которого было обито медью, двигался на юго-восток со скоростью почти семь узлов под брамселями и взятыми на один риф марселями при хорошем ветре в левую раковину. Доларские корабли, державшие курс на юго-запад правым галсом, пока две силы медленно сближались, держали ветер почти против ветра. Это было близко к их лучшей точке плавания, но они делали не более шести узлов. К несчастью, они оказались между черисийцами и их предполагаемой добычей, и их было пятеро.

Три доларца уже вступили в бой с КЕВ «Дротик», который возглавлял черисийский строй. Капитан Жон Павел, шкипер «Дротика» и самый старший офицер из здесь присутствующих, был ветераном Каменного Пика, Скального Плёса и Залива Даркос, а его корабль был одним из новейших судов сэра Гвилима Мензира. «Дротик» на самом деле был на пять с половиной футов длиннее «Императрицы Черисийской», любимого флагмана Императора Кайлеба, но на нём было установлено на десять орудий меньше. Сэр Дастин Оливир пришёл к выводу, что «Императрица Черисийская» будет нести слишком много пушек для её водоизмещения, ещё до того, как завершилась её постройка. Тот факт, что после ввода в эксплуатацию судно быстро начало изгибаться, а её киль посередине начал выгибаться вверх из-за большого веса, давящего на концы корпуса, только подтвердил его первоначальные опасения. Её мощный бортовой залп сделал её грозным противником, но как только стало очевидно, что его опасения были обоснованы, у него не было другого выбора, кроме как уменьшить её вооружение. Однако, предвидя надвигающуюся проблему, он приложил все усилия, чтобы избежать её, когда проектировал корабли класса «Меч Черис», и, в дополнение к снижению веса и увеличению водоизмещения, он экспериментировал с диагональной обшивкой корпуса, как средством дальнейшего увеличения её продольной прочности.

В результате «Дротик» с лёгкостью нёс разработанное для него вооружение. На нём было установлено то же количество тридцатифунтовых орудий, что и на «Императрице Черисийской», но при этом только двадцать карронад, а дополнительная длина орудийной палубы, по-видимому, обеспечивала более высокую скорострельность. И хотя у него было меньше карронад, они стреляли пятидесятисемифунтовыми снарядами вместо тридцатифунтовых, что фактически увеличивало вес его бортового залпа. Кроме того, его пушки были размещены немного выше, а силовой каркас корпуса был толще. Всё это делало его идеальным кораблём для того, чтобы возглавить черисийскую линию в данный конкретный момент, но не меняло того факта, что он сражался против трёх вражеских кораблей.

КЕВ «Щит», идущий за кормой «Дротика», мог бы прийти ему на помощь в ближайшие десять-пятнадцать минут, но «Шквал» отошёл на наветренную сторону, когда был замечен враг. Его родословная торгового судна также делала его, хотя Стивирту и не хотелось это признавать, самым медлительным кораблём из трёх, и он отстал от своих спутников во время преследования. Было очевидно, что он всё-таки быстрее доларских галеонов, но на их нынешних курсах он был по крайней мере в сорока минутах — а скорее всего, в часе — от любого расстояния, на котором он мог вступить в бой. С другой стороны, два самых крайних судна в доларской формации отставали почти так же сильно.

«Но и не предполагалось, что они будут так хорошо держать строй. — Стивирт осознал, что его собственные мысли звучат жалобно, почти раздражённо. — Сэр Гвилим сказал нам, что Тирск был самым опасным парнем на другой стороне, но это просто смешно!»

На самом деле это была случайность, что они вообще столкнулись с этим конвоем. Отряд капитана Павела крейсировал у северо-восточного побережья полуострова Хэррис в Провинции Швэй, разыскивая суда в водах между Мысом Попугая на севере и Песчаным Утёсом на юге. У них были сообщения о том, что литейные заводы в Швэе отправляют пушки на доларские верфи в Горате, и сэр Гвилим отправил Павела перехватывать этот трафик.

Они перехватили пять небольших бригов, которые действительно были нагружены отлитыми в Харчонге бронзовыми пушками, и капитан Павел выделил призовые экипажи, чтобы отправить их обратно на Остров Когтя. Ему не нравилось выделять людей в эти экипажи, но их груз из пушек потенциально был слишком ценным, чтобы не отправить их туда. После этого, однако, прошло почти целых пять дней скучного бездействия, прежде чем лейтенант-коммандер Шовейл на десятипушечной шхуне «Вспышка», находившейся на восточном фланге формирования Павела, заметил марсели дальше к востоку. Это было накануне вечером, и они пустились в погоню, гнались всю ночь при лунном свете… а «Шквал» медленно отставал всё дальше за кормой. Теперь, спустя большую часть тридцати часов, они, наконец, настигли конвой, и доларские галеоны отделились и развернулись, чтобы встать между преследователями и торговыми судами.

«Шовейл никогда бы не заметил их, если бы не эскорт, — подумал сейчас Стивирт. — Мачты торговых судов были слишком короткими, чтобы их можно было разглядеть, пока мы не подошли ближе».

Однако тот факт, что галеоны выдали присутствие конвоя, мог оказаться чем-то вроде палки о двух концах. Все доларские боевые корабли были больше «Шквала». Возможно, ни один из них не был таким большим, как «Дротик» или «Щит», но, по лучшим оценкам Стивирта, они несли по меньшей мере двести орудий против ста сорока четырёх орудий сокращённой черисийской эскадры. Доларское вооружение, вероятно, было легче, но всё равно это было значительной диспропорцией.

В данный момент «Вспышка» и её немного более крупная сестра, «Булава», вместе скользили вокруг кормовой полусферы Доларских галеонов. Пара галер, назначенных для непосредственной защиты каботажных судов, были новыми, большими и более мощными, чем всё, что Долар взял с собой на Армагеддонский Риф, но Стивирт сомневался, что они смогут сравниться с бортовыми залпами проворных, хорошо управляемых шхун. К сожалению, учитывая галеры и галеоны, было вполне вероятно, что большинство каботажников смогут спастись, если они рассредоточатся достаточно быстро. Каждая шхуна могла бы потопить пару из них — возможно, даже три, если бы они достаточно быстро избавились от галер — но их было четырнадцать. Если бы «Шквал» и его спутники-галеоны смогли протянуть руку помощи, весь конвой, несомненно, был бы уничтожен.

Чего сейчас не должно было случиться.

Капитан Кейтано Рейсандо улыбнулся с яростным удовлетворением, когда с правого борта КЕВ «Ракураи» снова прогремел залп. Его артиллеристы, вероятно, были не так точны, как ему хотелось бы, но они поддерживали впечатляющую скорострельность, особенно для команды корабля, которая никогда прежде не принимала участия в бою.

Он мог бы пожалеть, что он не находится с наветренной стороны, вместо того, чтобы быть вынужденным вступать в бой с подветренной, но он хотя бы находился с наветренной стороны от конвоя. У него было искушение выделить КЕВ «Князь Доларский», свой самый дальний галеон, чтобы помочь галерам, назначенным для непосредственного сопровождения каботажников. К сожалению, «Князь Доларский» не смог бы добраться туда раньше адски быстрых, Шань-вэй их побери, черисийских шхун. По той же причине, однако, все пять кораблей Рейсандо находились между черисийскими галеонами и конвоем, и он был удовлетворен тем, что ни один из них не собирался прорваться мимо него, чтобы помочь в резне торговых судов. Во всяком случае, не без того, чтобы пробиться сквозь них с боем.

«А правда в том, даже если я никогда не признаюсь в этом ни одной живой душе, что разбить два или три черисийских галеона в плавник будет стоить потери всего конвоя».

Как переоборудованному торговому судну, «Ракураи» не хватало палубы полуюта, как у специально построенных галеонов Доларского Флота. В результате его штурвал, орудия на шканцах и офицеры были полностью открыты для навесного огня. С другой стороны, это означало, что у Рейсандо был (по крайней мере, теоретически) ясный обзор, когда он стоял у поручня правого борта, пристально глядя на врага. К сожалению, он также смотрел прямо на столб удушающего, зловонного порохового дыма, который ветер относил назад по палубам «Ракураи». Это была ещё одна проблема, связанная с нахождением с подветренной стороны. Мало того, что его артиллеристам приходилось бороться со своим собственным дымом, который задувало им прямо в лицо, так ещё и дым черисийской артиллерии сносило в их сторону. На самом деле ветер был достаточно свежим, чтобы быстро рассеивать их собственный дым, но на смену ему всегда прилетали свежие клубы черисийских выстрелов. Всё, что они действительно могли разглядеть — это мачты своей цели над бурлящим, вонючим туманом, и это не могло не повлиять на их точность.

Ещё один черисийский залп сокрушительно прилетел в ответ. Казалось, что они стреляли немного медленнее, но при этом смогли нанести неприятное количество попаданий. И каждое из этих попаданий наносило значительно больший урон, чем, по оценкам Рейсандо, наносили его собственные, более лёгкие попадания. Он ожидал тридцатифунтовых, даже тридцатипятифунтовых орудий, судя по отчётам графа Тирска о Скальном Плёсе, и не рассчитывал на разницу в весе металла. К сожалению, по крайней мере некоторые из орудий его нынешнего противника были ещё тяжелее, и он поморщился, когда одно из его собственных двенадцатифунтовых орудий на шканцах получило прямое попадание.

Ядро с визгом влетело в орудийный порт фальшборта под углом, достаточным для того, чтобы выгрызть идеально закругленный полумесяц из переднего края рамы открытого порта. Оно врезалась в лафет, по-видимому, под слегка увеличивающимся углом, и ударило в нижнюю часть ствола двенадцатифунтового орудия. Полуторатонная бронзовая труба орудия рванулась вверх, подпрыгнув от взрыва расколотых досок лафетной тележки и разбитых рым-болтов, со звуком, который мог бы издавать думвал. Половина расчёта из восьми человек была убита, когда огромное ядро хлестнуло прямо по ним; двое из четырёх выживших были раздавлены и переломаны, когда ствол их собственного орудия обрушился на них сверху.

Что-то — вероятно, щепка; или, возможно, сломанный железный болт — просвистело у правого уха Рейсандо, достаточно близко, чтобы в голове зазвенело, как будто кто-то только что… сильно его шлёпнул.

«Ещё дюйм или два, и мне бы никогда больше не пришлось ни о чём беспокоиться», — подумал он, а затем отбросил эту мысль в сторону, созерцая кровавую бойню, которую оставил после себя одно единственное попадание.

«Наверное, одна из этих проклятых „карронад“», — мрачно подумал он. По крайней мере, они знали, как черисийцы называют свои более короткие, тупорылые пушки, но это не особо помогло, когда Храм постановил, что все галеоны Матери-Церкви будут оснащены исключительно длинноствольными пушками.

В некотором смысле, Рейсандо действительно согласился с логикой Викария Аллайна. «Карронады» очевидно имели меньшую максимальную дальность стрельбы, по сравнению с длинноствольными орудиями того же калибра, и способность поражать врага (и убивать его экипажи) до того, как он подойдёт на расстояние, требующееся чтобы ответить на комплимент, многое объясняла. К сожалению, в этой логике было несколько недостатков.

Во-первых, граф Тирск был прав насчёт относительного мастерства обеих сторон в мореходстве. Хотя Рейсандо не хотелось это признавать, у черисийского адмирала было гораздо больше шансов достичь желаемой дальности поражения, чем у доларского адмирала помешать ему это сделать. Однако, даже игнорируя это, Викарий Аллайн, казалось, по-прежнему думал в терминах обычных абордажных действий, несмотря на логическое несоответствие между ними и большей дальностью, которую он хотел получить от своих более длинноствольных орудий. Казалось, его больше интересовало большее количество более лёгких орудий, пригодных для прочесывания палубы противника непосредственно перед сближением с абордажем, чем меньшее количество более тяжёлых орудий, способных пробивать борта вражеского корабля на больших дистанциях. Уничтожение членов экипажа противника, по мнению Рейсандо, было хорошо и правильно, но абордажные действия явно стали второстепенными (в лучшем случае) по сравнению с артиллерийскими дуэлями. А в артиллерийской дуэли, если артиллеристы противника были защищены тяжёлыми бастионами, которые ваша артиллерия не была способна пробить, у него было бы гораздо больше возможностей уничтожить ваш личный состав, чем у вас уничтожить его.

«О, хватит жаловаться, Кейтано! — выругал он себя. — У тебя по-прежнему больше пушек, чем у них, и больше кораблей, чем у них, и пришло время тебе сосредоточиться на том, что ты собираешься сделать с ними, а не на том, что они собираются сделать с тобой!»

— Отвернуть на четверть румба! — крикнул он рулевым.

Капитан Жон Павел смотрел на мачты ведущего доларского галеона, как вдруг тот слегка изменил курс. Он отворачивал всё дальше, и Павелу хотелось бы думать, что это означает, что с него хватит. К сожалению…

«Он просто даёт себе немного больше дистанции, пока его друзья не доберутся сюда, — резко подумал Павел. — Не совсем то, чего я ожидал. Предполагалось, что они либо убегут ко всем чертям, либо соберутся толпой, как это было в Каменном Пике и в Заливе Даркос».

Павел начал медленно расхаживать взад-вперёд, держась подальше от отскакивающих карронад. Дальность стрельбы упала до чуть более двухсот ярдов, что вполне соответствовало эффективной дальности стрельбы пятидесятисемифунтовых пушек, и он оскалил зубы, размышляя о том, что эти мощные выстрелы, должно быть, делают с их целями.

Но свирепая ухмылка слегка померкла, так как вражеский огонь продолжил обрушиваться в ответ. Они не были особенно точны, артиллеристы с той стороны, но они были чертовски настойчивы. Это был первый раз, когда Павел столкнулся с настоящим бортовым залпом, и он был откровенно поражён тем, как стойко держались доларцы. Чистый вес бортовых залпов черисийского огня подорвал боевой дух не одного корабля у Каменного Пика и в Заливе Даркос, но на этот раз этого не произошло.

Или, по крайней мере, не с этого расстояния, сказал он себе и посмотрел за корму, где быстро приближался «Щит» Хэриса Айвейна. Из-за дыма он больше не мог видеть паруса «Шквала», но он должен был быть где-то за «Щитом». Во всяком случае, он на это надеялся! Два ведущих доларца продолжали обстреливать «Дротик», но третий и четвёртый вражеские галеоны начали стрелять по «Щиту». Однако Айвейн пока не открыл ответный огонь. Он явно приберегал свой первый залп до тех пор, пока не достигнет желаемой дистанции… предполагая, что он её достигнет.

— Поверните нас на румб на левый борт! — рявкнул капитан Павел.

Капитан Стивирт наблюдал за верхушками мачт, торчащими из клубящегося дыма, когда головная часть «Дротика» повернулась немного севернее, изменив направление ветра почти прямо по корме, так как Павел поменял курс, чтобы помешать врагу держать дистанцию стрельбы. Стивирт одобрил это, хотя ему хотелось, чтобы другой капитан подождал немного дольше и позволил «Шквалу» подойти ближе, прежде чем он это сделает.

«Щит» неотрывно плыл в кильватере своих спутников, и ему по-прежнему был хорошо виден корабль капитана Айвейна в подзорную трубу. В результате он мог видеть белые брызги, взлетающие со склонов волн, как внезапные фонтаны, когда доларцы начали стрелять по «Щиту». Судя по рассеянному виду этих брызг, вражеские артиллеристы не слишком блистали меткостью, но их было явно много.

Как раз в тот момент, когда эта мысль пришла ему в голову, в грот-марселе «Щита» внезапно образовалась дыра. Расстояние от «Щита» до ближайшего доларского галеона сократилось до двухсот ярдов, самое большее, подумал Стивирт и задался вопросом, сколько ещё Айвейн собирается ждать.

Когда ядро пробило грот-марсель «Щита» со звуком гигантского хлопающего кулака, Хэрис Айвейн поднял глаза. По пути корабль получил ещё по меньшей мере три попадания, но пока сообщений о жертвах не поступало. «Щит» был более коротким и коренастым кораблём, чем «Дротик», однотипный с КЕВ «Неустрашимый», самым первым галеоном, спроектированным как боевой корабль от киля и до клотика. Он нёс такое же количество орудий, что и «Дротик», хотя его батарея была более тесной, чем у более позднего, более крупного корабля, а его карронады были всего тридцатифунтовыми, и он был немного медленнее в большинстве случаев. Однако его шпангоуты и стрингеры были прочнее, чем у любого переоборудованного торгового судна, и они хорошо выдержали несколько попаданий, которых до сих пор добились доларцы.

«Похоже, коммодор Подводная Гора был прав насчёт того, что их порох слабее нашего, — подумал Айвейн. — И конечно, ещё не повредит, что их пушки в придачу легче!»

Во всяком случае, он знал, что как минимум часть доларской артиллерии была легче; всё, что ему нужно было сделать, это выглянуть из-за гамачной сетки и посмотреть вниз на двенадцатифунтовое ядро, наполовину зарывшееся в борт его корабля прямо перед его двадцать седьмым орудийным портом. Он крайне сомневался, что любое из его собственных тридцатифунтовых ядер не пробьёт цель, когда придёт время.

«Конечно, когда мы подойдём ближе, они тоже начнут нас пробивать, — подумал он. — Это будет неприятно».

Он посмотрел на ближайшего доларца. Дальность стрельбы сократилась до ста ярдов, и он услышал внезапный крик с нижней палубы, когда по крайней мере одно доларское ядро наконец-то попало в цель. Он не знал, пробило ли оно обшивку «Щита» или пролетело через открытый орудийный порт, но что бы оно ни сделало, он не сомневался, что очень скоро начнёт нести новые потери.

— Батарея левого борта, приготовиться! — крикнул он Мотокею Дейкару, своему первому лейтенанту.

Сэр Даранд Рохсейл сердито уставились в ослепляющий дым, который каскадом падал обратно на КЕВ «Великий Викарий Марис». Он стоял на трапе правого борта на полуют, в трёх футах над уровнем своих шканцев, пытаясь заглянуть через гамачные сетки, которые образовывали (как он надеялся) непробиваемый мушкетами барьер вдоль поручней. В данный момент вонючие столбы дыма, вырывавшиеся с каждым бортовым залпом, делали его попытки разглядеть что-либо более или менее бесполезными.

Пятидесяти пушечный корабль Рохсейла был одним из первых галеонов новой постройки Королевского Доларского Флота, и он был более чем удивлён, когда получил его под командование. Он никогда не делал секрета из своей личной преданности герцогу Торасту и полностью разделял неприязнь герцога к графу Тирску, хотя и не совсем по тем же причинам. Хотя Рохсейл никогда не собирался забывать обо всём, чем он был обязан покровительству Тораста, он не мог отрицать — в уединении своих собственных мыслей — что Тирск был совершенно прав, а герцог Мэликай явно ошибался перед битвой у Каменного Пика. Любой, кто хоть немного разбирался в том, как работает придворная политика, знал, что было бы глупо ожидать, что Тораст совершит катастрофическую глупость, признав, что из-за глупости его шурина просрали почти весь флот мирного времени, но даже герцог должен знать, что это правда. Во всяком случае, Рохсейл знал!

Если уж на то пошло, капитан был готов признать преимущества сигнальных флагов, которые Тирск скопировал у проклятых черисийцев. Степень контроля — способность передавать информацию между кораблями — которую они обеспечивали, была бесценна, и он содрогнулся при мысли о том, как всё могло бы сложиться, если бы это оставалось черисийской монополией. На самом деле, он был вынужден признать, что у Тирска, почти во всех отношениях, был более ясный, более реалистичный взгляд, чем у Тораста, на типы кораблей и тактику, необходимые для того, чтобы заставить этих высокомерных черисийских ублюдков пятиться назад.

Всё это было правдой, и Рохсейл знал это. Но он также знал, что граф в процессе систематически уничтожал Флот. Он ставил простолюдинов выше дворян, настаивая на том, что джентльмены должны получать «нравоучения» от неотёсанных, низкородных моряков торгового флота, таких как Андейр Крал из Бедарда. Он подрывал дисциплину своими глупыми ограничениями на то, как её можно было обеспечить. И это его безумие — требовать, чтобы заработная плата моряка выплачивалась непосредственно его семье, если таков был его выбор, когда он был в море. И что она должна была быть выплачена полностью и вовремя!

Рохсейл не возражал против того, чтобы выплачивать людям их жалованье… когда-нибудь. Но с деньгами всегда было туго. Иногда приходилось принимать решения о том, куда потратить ограниченные средства, а морякам на борту боевого корабля не на что было тратить деньги, что делало невыплату им до окончания срока службы разумным способом сэкономить скудные средства. Конечно, иногда они не могли быть выплачены сразу после того, как команда списывалась с корабля, но всегда находились брокеры, готовые выкупить их задержанную заработную плату за примерно двадцатипроцентную комиссию. А уж если человек погибал в море — что случалось довольно часто — Флоту не нужно было никому платить, не так ли? Но не по словам Тирска!

Даже без безумия пожизненных пенсий для вдов и сирот, требование немедленной выплаты заработной платы семье мужчины со временем сыграло бы злую шутку с финансами Флота. Мать-Церковь могла бы себе это позволить, но у королевства Долар не было никакой возможности продолжать эту практику после того, как еретики были разгромлены. И кого в конечном итоге обвинят и возненавидят обычные отбросы с нижних палуб, когда от этого придётся отказаться? Не графа Тирска, это уж точно! Нет, разгребать беспорядок придётся герцогу Торасту, и им повезёт, если в процессе они смогут избежать мятежей.

«И когда это произойдёт, то то, как Тирск подрезал яйца флотской дисциплине, тоже ни на йоту не поможет, — мрачно подумал Рохсейл. — Плеть не может сделать плохого моряка хорошим, но она может сделать хорошего моряка плохим, в самом же деле! Плеть — это всё, что большинство из них действительно понимают! То, как Тирск подлизывается к ним, оставит всех нас ещё глубже в дерьме, когда придёт время убирать за ним».

Но сейчас было не время ссориться с человеком, которого викарий Аллайн и викарий Жаспер выбрали командовать Доларским Флотом. Это время наступит, как только станут очевидны катастрофические последствия более диковинной политики Тирска, и Рохсейл с нетерпением ждал этого дня возмездия. Тем временем, однако, предстояло вести войну, и каким бы безумным во многих отношениях ни был граф Тирск, по крайней мере, он понимал, что нужно сделать, чтобы эта война была выиграна.

«Великий Викарий Марис» подскочил на волне, выпустив ещё один бортовой залп в этот дым, и Рохсейл тонко улыбнулся, представив, что этот поток железа, должно быть, делает со своей целью.

«Хотел бы я увидеть эту чёртову хрень, — признался он себе. — Хорошо хоть, я вижу мачты, а остальная часть этого чёртова корабля должна быть где-то под ними!»

Он фыркнул от резкого веселья, порождённого этой мыслью, и преодолел остаток пути по трапу на полуют. Оттуда он был бы более заметен, но, возможно, он действительно смог бы увидеть что-то с наветренной стороны.

С воем прилетел новый доларский бортовой залп. Этот залп был лучше нацелен, и Айвейн Хэрис увидел, как ядро пробило насквозь фальшборт миделя. Щепки разбитой обшивки, некоторые длиной в три фута и более, со свистом разлетелись по палубе, а клочья разорванной парусины дико захлопали, когда ядро пробило туго скрученные гамаки, стоявшие стоймя и натянутые между стойками на фальшборте. Двое мужчин упали около карронады номер пять. Один из них безвольно упал на посыпанную песком палубу, разбрызгивая капли крови, а другой закричал, схватившись за зазубренный осколок, торчащий из его правого плеча. Кто-то оттащил раненого, и два человека из батареи правого борта — по одному от шестой и восьмой карронад — быстро прибежали на замену раненым.

Капитан впитал в себя все эти детали, а также отметил свежие дыры, появившиеся в его фор-марселе, и кусок вант, развевающийся на ветру, потому что их срезало очередным ядром. Но он воспринимал это лишь уголком своего мозга; всё остальное его внимание было сосредоточено на третьем корабле в доларской линии. Теперь он был почти прямо напротив «Щита» и не более чем в пятидесяти ярдах. Он подождал ещё мгновение, а затем его меч рубанул вниз.

— Огонь!

«Щит» выстрелил на перекате вниз.

На самом деле, оценка дальности стрельбы капитана Айвейна была немного ошибочной; фактическое расстояние до «Великого Викария Мариса» составляло всего сорок ярдов, и лавина огня, вылетевшая со «Щита», обрушилась на корабль Рохсейла с разрушительной эффективностью. Несмотря на то, что «Великий Викарий Марис» был специально спроектирован и построен как боевой корабль, его шпангоуты и стрингеры были не такими прочными, как у «Щита», и тридцатифунтовое черисийское ядро пробило их насквозь с презрительной лёгкостью, разлетевшись по пушечной палубе доларца веером осколков.

Артиллеристы Айвейна были гораздо опытнее, чем у Рохсейла. Они могли видеть свою цель более чётко, а также лучше оценивали движение своего собственного корабля, и они почти идеально подгадали перекат «Щита». Несмотря на короткую дистанцию, несмотря на их опыт, очень многие их выстрелы всё равно умудрились промахнуться. Только тот, кто действительно стрелял из гладкоствольной пушки посреди дыма, грома и воющего хаоса морского сражения, мог по-настоящему понять, насколько трудно на самом деле было попасть во что-то размером с вражеский боевой корабль при таких обстоятельствах, даже с относительно небольшого расстояния. Но гораздо меньшее количество орудийных расчётов «Щита» потеряли свою цель, и ни один из их выстрелов не прошёл мимо. Каждое попадание врезалось в корпус их цели, и они были достаточно близко, чтобы услышать крики.

Капитан Рейсандо поморщился, когда в бой вступил второй черисийский корабль. Невозможно было ни с чем спутать звук этого слитного, мощного залпа — или, если уж на то пошло, внезапное извержение свежего дыма. Он вгляделся за корму, пытаясь определить, на какой корабль нацелился черисиец. Было трудно разобрать детали. На самом деле, он едва мог видеть передние паруса КЕВ «Бе́дард», которая плыла в кильватере «Ракураи». Тем не менее, было не похоже, что корабль Андейра Крала был поражён, а Рейсандо был неприятно уверен, что черисийский бортовой залп, выпущенный с такой короткой дистанции, вряд ли пройдёт мимо цели.

Он решил, что должно быть, это был «Великий Викарий Марис».

Эта мысль вызвала смешанные чувства. Рейсандо ненавидел сэра Даранда Рохсейла вплоть до его ногтей на ногах о-о-о-ч-ч-ень-благородного происхождения. Этот человек был высокомерным, аристократичным педантом, который никогда не утруждал себя тем, чтобы скрыть тот факт, что он был на хорошем счету среди офицеров, подлизывающихся к герцогу Торасту. Или, раз уж об этом заговорили, чтобы скрыть своё несогласие с представлениями графа Тирска о корабельной дисциплине. С другой стороны, он соблюдал ограничения Тирска на использование плети, независимо от того, соглашался он с ними или нет, и он обладал мужеством. Если уж на то пошло, он действительно хотел научиться хотя бы азам мореходства (как бы сильно он ни ненавидел брать уроки у простолюдинов), и ни один живой человек не мог усомниться в его готовности вступить в схватку с врагом.

«Я могу ненавидеть этого ублюдка, но этот сволочной сукин сын сейчас в нужном месте!»

Рохсейл пошатнулся, когда секция поручня в пяти футах слева от него испарилась. Что-то с чудовищной силой врезалось ему в плечо, едва не сбив его с ног, и он услышал крики со шкафута корабля, куда попала основная часть вражеского бортового залпа. Его правая рука судорожно вцепилась в неповреждённый поручень перед ним, каким-то образом удерживая его на ногах, и он повернулся вперёд.

Его левое плечо было сломано, рука бесполезно болталась вдоль тела, но не было никаких признаков крови, и уголок его мозга задался вопросом, что же его ударило. Однако времени беспокоиться об этом не было, и он, спотыкаясь, наклонился вперёд, чтобы опереться на поручни полуюта, глядя в сторону носа.

Большая часть вражеского залпа прилетела низко, попав в орудийную палубу «Великого Викария Мариса». Судя по крикам, это, должно быть, причинило Шань-вэй знает сколько потерь, подумал он, а затем напомнил себе не предполагать худшего. В конце концов, раненый человек может кричать достаточно громко, чтобы спутать его с двумя или тремя.

Но, по крайней мере, некоторые из этих ядер пропахали верхнюю палубу. В отличие от черисийских кораблей, у «Великого Викария Мариса» не было установлено орудий на баке, но десять стояли на верхней палубе на шкафуте, по пять с каждого борта.

Теперь по правому борту в строю остались только два.

Рохсейл сжал челюсти. Одно из трёх замолкших двенадцатифунтовых орудий было выведено из строя прямым попаданием; два других, казалось, были целы, но большинство из шестнадцати человек, которые их обслуживали, были убиты или ранены. Из сорока человек, управлявшихся со всеми пятью орудиями, не более дюжины остались на ногах, и все они были заняты оттаскиванием мёртвых и раненых членов экипажа от всё ещё исправных орудий.

«Великий Викарий Марис» был едва ли сто шестьдесят футов в длину, но клубящийся дым — теперь большая его часть валила из вражеских орудий — мешал разглядеть детали дальше средней части корабля. Однако из того, что он мог видеть, по крайней мере ещё около полудюжины моряков и солдат, служивших корабельной пехотой, также были убиты. И это была только верхняя палуба; невозможно было сказать, сколько людей было убито или ранено на орудийной.

И всё же, несмотря на крики и кровь, оставшиеся пушкари Рохсейла всё ещё принимали участие в бою. Теперь они стреляли независимо друг от друга, так быстро, как только каждый расчёт успевал перезарядить орудие, без дисциплинированного единодушия контролируемых залпов. Пушечный гром превратился в адскую какофонию, почти непрерывную череду ревущих выстрелов. Точность должна была страдать, поскольку каждый капитан расчёта стрелял вслепую в дым в любой, по его мнению, подходящий момент крена корабля, но они стреляли, и даже сквозь бедлам он слышал крики — ободряющие от офицеров и старшин, и призывы к драке от матросов и солдат.

Он поднял глаза. В нескольких парусах были дыры, разорванные паруса и фалы развевались на ветру тут и там, и по крайней мере четверо или пятеро мертвецов валялись около грот-мачты, где их подстрелили злобно щёлкающие ружья черисийских морпехов. Однако, казалось, ничего критического не унесло, и прямо на его глазах мачтовые команды копошились в такелаже, не обращая внимания ни на дробь, ни на пули, стараясь починить бегучий такелаж корабля.

Рохсейл подумал, что они никогда не станут никем иным, кроме просторожденных ничтожеств, ведь слишком многие из них — отбросы из Горатских сточных канав. И всё же, наблюдая, как они стаскивают мёртвых и раненых товарищей в центр палубы, занимаются ремонтом под черисийским огнём, сбрасывают обломки перил и упавшие блоки с казёнников своих пушек, перезаряжают и стреляют снова, и снова, он почувствовал укол яростной гордости за них.

— Покажем им, ребята! — услышал он свой крик. — Покажем им!

Капитан Стивирт выругался себе под нос, сдерживая совершенно неподобающее искушение ударить кулаком по нактоузу, поскольку ярость артиллерийской перестрелки нарастала. Со своего места, за кормой и всё ещё с наветренной стороны, он мог ясно видеть мачты «Дротика» и «Щита», когда их гроты пересекались с доларскими. Сейчас они сражались с тремя из пяти доларских галеонов, и четвёртый вражеский корабль вот-вот должен был вступить в бой.

До сих пор весь такелаж «Дротика» и «Щита» казался неповреждённым; оба корабля по-прежнему находились под контролем и, в отличие от доларцев, по-прежнему вели контролируемый бортовой огонь. Это о многом говорило Стивирту. Несмотря на ярость боя, несмотря на тот факт, что они были близки к тому, чтобы сражаться с коэффициентом два к одному, и Павел, и Айвейн продолжали стрелять залпами, вместо того, чтобы вести самостоятельный огонь. Он подозревал, что каждый из них также сражался только с одним вражеским кораблём, предпочитая методично уничтожать одну цель за раз, а не распределять огонь между двумя целями и наносить лёгкий урон обеим. Это требовало хладнокровия, поскольку означало, что по крайней мере один из их противников оставался нетронутым, а его артиллеристы могли заряжать и стрелять, не беспокоясь о том, что ядро или картечь попадут им в лицо. К тому же, это давало им гораздо лучший шанс относительно быстро полностью вывести из строя одного из своих врагов.

Он переключил своё внимание на последний галеон в доларской линии. Он казалась меньше остальных, чуть больше его собственного низкорослого «Шквала». Однако, несмотря на это, его капитан на глазах у Стивирта увеличил парусность, меняя курс, чтобы набрать большую скорость. Очевидно, он намеревался наброситься на «Дротик» и «Щит» как можно быстрее.

«Скорее бесстрашный и решительный, чем умный, — подумал Стивирт. — «Дротик» и «Щит» оба быстрее любого из них. Возможно, он сможет обогнать их под своим гротом, но, как только он доберётся туда, он только стеснит их собственный строй. Он, конечно, не сможет добраться до наветренной стороны от Жона и Хэриса, что бы он ни делал! На самом деле, ему придётся выйти из строя или столкнуться с одним из своих собственных товарищей!»

Это была ошибка, хотя, как и все ошибки, она была предпочтительнее многих других. По крайней мере, другой капитан был полон решимости вступить в бой, а не держаться за чужими спинами, стараясь избежать его, и это говорило неприятные вещи о степени, в которой моральный дух Королевского Доларского Флота восстановился после Каменного Пика и Скального Плёса.

«Что ж, нам просто нужно посмотреть, что мы можем с этим поделать, не так ли, Арнальд?» — мрачно подумал он.

Со своего места капитан Рейсандо не мог видеть, что делает «Князь Доларский» капитана Мартина Жермейна. Густой дым делал это невозможным с уровня палубы, и люди наверху, включая тех, кто был назначен наблюдателями, были (по понятным причинам) больше сосредоточены на черисийских кораблях рядом, чем на своих собственных товарищах. Однако, если бы Рейсандо мог наблюдать за манёврами «Князя Доларского», он бы полностью одобрил анализ действий Жермейна Арнальдом Стивиртом. В то же время, хотя ему и не понравилось бы то, что делал Жермейн, он также согласился бы со Стивиртом в том, что слишком большая агрессивность — гораздо лучшая проблема, которую надо решать, чем слишком большая робость.

Однако в данный момент у Рейсандо были более неотложные дела, о которых следовало беспокоиться. Ведущий черисийский галеон медленно сокращал дистанцию, несмотря на то, что сам Рейсандо отвернул, а его огонь был одновременно неприятно тяжёлым и пугающе точным. Ровный, размеренный рёв его орудий — явно продолжающих стреляющих контролируемыми залпами — был подобен ритмичному сотрясению шипастых сапог какого-то гиганта, безжалостно топающего по палубам «Ракураи». Он был уверен, что теперь, когда дистанция сократилась, больше его выстрелов попадало в цель, но черисийский ядра били по фальшборту и боку «Ракураи», как безжалостные удары дубины того же гиганта.

Полдюжины орудий «Ракураи» — четверть всей его батареи левого борта — были выведены из строя, и груда тел вдоль центральной линии палубы становилась всё больше. Раненых тащили вниз к целителям и хирургам, что затрудняло составление какой-либо точной оценки, но Рейсандо подозревал, что у него было по меньшей мере сорок или пятьдесят раненых и убитых. Это был почти каждый восьмой из всей его команды, но команда — как опытные моряки, так и вынужденные встать к орудиям сухопутные солдаты — стойко держалась у своих пушек, отстреливаясь так быстро, как только могли перезаряжать.

Черисиец продолжал стрелять низко, нанося залп за залпом по корпусу «Ракураи», постоянно убивая членов экипажа, в то время как стрелки на марсах «Дротика» стреляли по своим доларским коллегам или в дым внизу. Однако, по крайней мере, несколько черисийских выстрелов прошли высоко, и палуба «Ракураи» была усеяна упавшими блоками и обрывками снастей. Рейсандо видел, как два или три человека были сбиты с ног этими тяжёлыми, падающими кусками, и он корил себя за то, что не подумал о защитных верёвочных сетках, которые он видел на борту черисийских галеонов, прежде чем был открыт огонь. Очевидно, они были установлены над палубами противника, чтобы ловить обломки — и тела — падающие сверху, и он сделал мысленную заметку предложить Долару адоптировать ту же практику в своём отчёте графу Тирску.

Конечно, сначала он должен был вернуться, чтобы написать этот отчёт.

Голова Жона Павела дёрнулась вверх, когда над ним что-то громко треснуло. Мгновение он не понимал, что это было, но затем его глаза распахнулись, когда он увидел, что начала заваливаться вся грот-мачта.

«Вот дерьмо», — услышал он почти спокойный мысленный голос, и затем начал уворачиваться, так как сверху начали падать обломки.

— Да!

Капитан Андейр Крал с КЕВ «Бе́дард» понял, что голос, выкрикнувший это единственное слово, был его собственным. Вероятно, это был не совсем героический поступок для капитана королевского корабля, но в данный момент ему было всё равно. Его орудийные расчёты били по ведущему черисийцу, казалось, часами, что бы там ни говорили его лживые карманные часы, без какого-либо видимого эффекта. Он даже не смог убедить этого ублюдка перенаправить огонь на «Бе́дард». Вместо этого враг продолжал безжалостно наносить удары по «Ракураи». Крал не мог ясно видеть флагманский корабль, но он мог видеть, что паруса Рейсандо становились всё более и более изодранными, и, как ни трудно было составить какое-либо точное суждение в таком хаосе, ему показалось, что огонь «Ракураи» начал ослабевать.

Теперь он наблюдал, как грот-стеньга, грот-брам-стеньга и грот-бом-брам-стеньга его цели медленно накренились на левый борт, словно какой-то падающий лесной великан. Бизань-бом-брам-стеньга пошла вместе с ними, и на мгновение он понадеялся, что фор-бом-брам-стеньга тоже упадёт. Он был разочарован этим, но черисийский галеон, казалось, пошатнулся, когда более половины из его установленных парусов с грохотом упали за борт.

«Как вам такое, ублюдки?» — подумал он.

«Дротик» резко замедлился из-за резкой потери парусов. Капитан Павел был поражён тем, что фор-бом-брам-стеньга и фор-брам-стеньга тоже не упали, но он слишком отчётливо почувствовал внезапное торможение от обломков, упавших в воду рядом с ним, и всё ещё привязанных к кораблю вантами и леерами. Верхние сетки — пока ещё более или менее целые, хотя они и порвались, как паутина, там, где конец грот-мачты упал на фальшборт левого борта — были усеяны обломками дерева, упавшими блоками и длинными змеями верёвок.

Каким-то образом рулевым на штурвале удалось сохранить контроль, а посреди запутанного змеиного хаоса упавшего такелажа уже засверкали топоры и даже матросские тесаки, так как боцман и его помощники повели группы матросов разбирать обломки. Однако до тех пор, пока они не смогут это сделать, почти половина орудий левого борта «Дротика» была заблокирована обломками, лежащими поверх их портов. Это было достаточно плохо, но потеря скорости означала, что доларцы начнут уходить вперёд. Они собирались использовать все пять своих кораблей в бою против лидера боевой линии Павела.

Он потерял свой рупор в суматохе, пытаясь избежать падающих обломков, поэтому он сложил ладони рупором вокруг рта в импровизированной замене.

— Мастер Дейкар!

Первому лейтенанту «Дротика» удалось услышать его, несмотря на стоявший вокруг грохот, и Павел немедленно указал на выглядящую неожиданно короткой грот-мачту.

— Поднять на неё грот! — крикнул он.

Дейкар мгновение смотрел на него, затем кивнул с очевидным пониманием. Грот не был частью обычного боевого парусного вооружения корабля. Он был слишком большим, слишком громоздким и слишком близко расположенным к верхней палубе, когда его устанавливали. Однако потерю грот-марселя и грот-брамселя нужно было как-то компенсировать, и первый лейтенант начал вытаскивать людей из групп контроля повреждений и из вышедших из боя орудий и направлять их наверх.

Павел оставил его с этим, переключив своё внимание обратно на врага, и его челюсть сжалась, когда он увидел, что паруса доларца начали двигаться вперёд, именно так, как он и опасался.

Хэрис Айвейн энергично выругался, когда «Дротик» замедлил ход. У него не было другого выбора, кроме как самому уменьшить площадь парусов, если он собирался оставаться за флагманским кораблём. Часть его хотела вместо этого обогнать «Дротик» и обойти его. Но если бы он это сделал, его собственным орудиям помешал бы стрелять корпус «Дротика», когда он проходил бы вдоль его не участвующего в бою борта, не позволяя ему произвести залп, пока он не обгонит корабль Павела.

Его мозг лихорадочно работал, обдумывая альтернативные варианты. На данный момент он не знал, намеревались ли доларцы полностью завершить боестолкновение. Если бы они хотели выйти из боя, убедившись, что защитили свой конвой, повреждение такелажа «Дротика» предоставило бы им прекрасную возможность сделать именно это. Если, с другой стороны, они хотели остаться и сражаться, то тот же самый урон дал бы им явное преимущество в маневрировании.

У Айвейна не было никаких сомнений в том, что сделает черисийская эскадра, но доларцы не были черисийцами. Они могли решить довольствоваться знанием того, что они уже добились гораздо большего успеха в борьбе с черисийскими боевыми галеонами, чем кто-либо другой, а конвой — который в настоящее время подвергался нападению «Вспышки» и «Булавы» — в конце концов, был их основной ответственностью.

«Лучше оставаться там, где мы есть, и колотить им по задницам изо всех сил», — решил он, но при этом подозвал к себе одного из своих гардемаринов.

— Несись на бак, мастер Уолкир, — решительно сказал он бледному двенадцатилетнему мальчику. — Я хочу, чтобы ты забрался на салинг фор-брамселя. Следи за флагманом — не своди с него глаз! Если он изменит курс или ты увидишь, что один из этих ублюдков обходит его спереди, тащи свою задницу обратно сюда и скажи мне! Усёк?

— Так точно, сэр! — ответил подросток и стремглав бросился прочь сквозь дым и гром.

Корабль Андейра Крала постепенно продвигался всё дальше вперёд, перебрасываясь бортовыми залпами с более крупным, более мощным, но покалеченным черисийским галеоном. Ядра колошматили туда-сюда, но, несмотря на повреждения в рангоуте и растущее количество пробоин от ядер, которые Крал мог видеть в его фальшбортах и борте, черисиец по-прежнему стрелял так мощно, как только мог.

И его орудия по-прежнему были тяжелее, чем что-либо, что было у него, в чём его заставило убедиться черисийское ядро, которое пробило бок «Бе́дард», убив дюжину человек и разрушив лафет одной из её двадцатипятифунтовых пушек.

Он посмотрел за корму, туда, где «Великий Викарий Марис», наконец, начал разрывать дистанцию дуэли со вторым черисийцем. Крал был привязан к сэру Даранду Рохсейлу не более, чем Рохсейл был привязан к нему. Несмотря на это, он должен был признать, что высокомерный аристократический придурок не был неумехой. «Великий Викарий Марис» получил несколько сильных попаданий от более мощной артиллерии своего противника. Крал не был уверен, но ему показалось, что он действительно видит кровь, сочащуюся из шпигатов корабля Рохсейла. Несмотря на это, его орудия всё ещё действовали, и пока он наблюдал, они сменили цели и начали лупить ведущего черисийца, идущего рядом с «Бе́дард», в то время как «Гвардеец» Мардея Сейгана принял вызов второго черисийца.

Арнальд Стивирт заставил себя стоять неподвижно, сцепив руки за спиной, с бесстрастным лицом, так как доларцы толпились вокруг «Щита» и «Дротика». Дым теперь был таким плотным, что он мог видеть только верхушки мачт вражеских галеонов, но было и так ясно, что там происходит. С замедлившимся «Дротиком» и зажаты сзади него «Щитом», головной доларский галеон постепенно обгонял два черисийских корабля. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем он сможет повернуть дальше на запад, пытаясь возглавить доларскую линию, возможно, даже занять позицию, чтобы нанести удар по «Дротику» спереди.

«А я всё ещё не в состоянии начать бой!»

Он глянул на свои собственные паруса и принял решение.

— Отдать рифы марселя, мастер Малдин! — решительно сказал он. — И после этого, поднять брамсели, будьте любезны.

«Ах ты, ублюдок», — мрачно подумал Жон Павел.

Палуба «Дротика» была завалена убитыми и ранеными. Обломки мачт, парусов и рангоута были убраны, и корабль снова находился под полным контролем, но даже с установленным гротом он сдавал позиции своим противникам. Ведущий доларец был на два корабельных корпуса впереди него, и второй корабль в доларской линии тоже начал уходить вперёд. Третий галеон приблизился, чтобы обрушиться на него, хотя этот корабль, казалось, сам был довольно хорошо потрёпан. Он слышал, как «Щит» за кормой по-прежнему яростно сражается — теперь уже с четвёртым кораблём в доларской линии — и глаза Павела стали решительными и твёрдыми, когда он увидел, что угол наклона мачт первого доларца начал смещаться.

Тот поменял свой курс, чтобы пересечь курс «Дротика», и он повернулся к своим собственным рулевым.

— Поверните нас на два румба на правый борт! — приказал он.

— Сэр! Сэр!

Хэрис Айвейн повернулся на высокий голос. Гардемарин Уолкир побежал прямо к нему, почти не замешкавшись от того, что перед ним матрос отшатнулся назад. Обе руки раненого взлетели вверх, чтобы схватиться за забрызганные кровью руины на том месте, где только что было его лицо, и он упал на палубу прямо перед Уолкиром. Мальчик просто перелетел через тело и остановился, задыхаясь.

— Что? — требовательно спросил Айвейн.

— Сэр, — выпалил Уолкир, — «Дротик» поворачивает на правый борт! Примерно два румба, я думаю! И… и я не смог увидеть наверняка, но я думаю, это потому, что враг пытается обойти его спереди!

— Хороший парень!

Айвейн хлопнул мальчика по спине, затем повернулся к своим рулевым.

— Три румба на правый борт! — рявкнул он, затем поднял свою рупорную трубу.

— Команда наверх! Отдать рифы и приготовится отдать грот!

«Дротик» повернул на правый борт, изменив курс, чтобы принять ветер на свой правый борт, так как «Ракураи» попытался обойти его спереди. «Дротик» поворачивал внутри меньшего корабля, сокращая расстояние, но «Ракураи» теперь был значительно быстрее, и поединок между ними удвоился в свирепости. «Бе́дард», держа строй с «Ракураи», продолжала яростно стрелять, нанося удары по раковине «Дротика», и Павел был искренне благодарен, что точность доларцев не соответствовала ни их дисциплине, ни их решимости.

Несмотря на это, его корабль был сильно повреждён, и он знал это. Он потерял пять орудий с левого борта, а его орудийные расчёты правого борта сильно поредели из-за необходимости замены убитых и раненых на другой батарее. У него никогда не было достаточного количества артиллеристов, чтобы полностью укомплектовать оба борта одновременно; а с такой скоростью на орудиях правого борта у него вообще слишком быстро никого не останется.

Внезапно кто-то радостно закричал, и он развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как бизань-мачта «Великого Викария Мариса» свалилась за борт. Доларский галеон резко замедлил ход, и было очевидно, что обломки мешают ему слушаться руля. На глазах у Павела его грот-мачта последовала за бизанью, и потрёпанный доларец отвалился от ветра, дрейфуя к подветренной стороне.

Что-то замаячило в углу его поля зрения, и он посмотрел на правый борт как раз в тот момент, когда «Щит» подошёл к нему с противоположной от противника стороны, сильно накренившись к ветру, с отпущенными рифами марселей и гротом под ними. Его подветренные орудийные порты были едва ли в двух футах над верхушками волн, когда он сильно накренился, и он сразу понял, что задумал Айвейн.

Он сорвал с головы шляпу и помахал ею в сторону другого корабля.

— Посмотрите на это, парни! — крикнул он. — «Щит» расквасит этим ублюдкам нос за них!

По крайней мере, некоторые из его людей услышали его, и он услышал, как они радостно закричали в ответ. Это было не слишком радостно, учитывая, что многие из них уже были убиты, но это было далеко не поражение, и он обнажил зубы в свирепой усмешке.

«Конечно, есть ещё два ублюдка, с которыми Айвейн дрался до этого, — резко подумал он. — Я уверен, что они скоро будут рядом с нами. Но пока пусть ребята поболеют за наших».

Даже с увеличенной парусностью, «Щиту» потребовалось добрых пятнадцать минут, чтобы обогнать «Дротик». Всё это время он не участвовал в бою, и Хэрис Айвейн почувствовал тупую боль в стиснутых челюстных мышцах, когда услышал возобновившийся гром артиллерии позади себя. Он знал, что четвёртый и пятый доларские галеоны подбираются к «Дротику» всё ближе, с новой яростью обрушиваясь на тяжело раненный флагманский корабль, но он ничего не мог с этим поделать. Павелу просто нужно было продержаться, пока «Щит» разбирался с «Ракураи» и «Бе́дард».

По крайней мере, передышка дала ему время реорганизовать свои орудийные расчёты, тщательно перезарядиться и выполнить некоторые из наиболее важных ремонтных работ, пока «Щит» двигался вперёд, клонясь под давлением своих парусов. Он чувствовал, что подталкивает его вперёд, пока он постепенно обгонял «Дротик», и его мозг щёлкал, как один из новомодных абаков, вычисляя дальность и пеленги.

— Взять нижние паруса на гитовы! — крикнул он, когда абак в его голове досчитал, и над редеющим дымом мелькнули верхушки мачт ведущего доларца. Матросы метнулись к шкотам, тросам и гитовам, и паруса начали подниматься, как огромные занавесы, задёрнутые невидимыми руками.

Дым стал развеиваться сильнее. «Щит» намного опережал «Дротика» и всё ещё двигался значительно быстрее, и…

Там!

— На подъёме! — рявкнул он, затем на мгновение остановился и…

— Огонь по готовности!

Кейтано Рейсандо стоял, барабаня пальцами правой руки по нактоузу и щурясь от вездесущего удушливого дыма, а «Ракураи» медленно, но неуклонно продвигался вперёд. Ещё десять, максимум пятнадцать минут, и он окажется достаточно далеко впереди, чтобы подойти ещё ближе к наветренной стороне. Учитывая повреждённый такелаж черисийца, он был уверен, что «Ракураи» сможет подойти ближе к ветру. При очень небольшом везении он собирался пройти под носом у «Дротика» и…

Бушприт и фок-мачта ещё одного корабля внезапно вынырнули из дыма, и прищуренные глаза Рейсандо широко распахнулись. Это был второй доларский галеон, и он проложил свой курс так, что он ничего не заметил из-за дыма и неразберихи.

И благодаря моей концентрации на их головном корабле, признался он сам себе и проклял себя за то, что позволил этому случиться. Ему не следовало позволять своему вниманию сужаться, но теперь было слишком поздно для этого.

Доларский капитан шёл на риск, поставив столько парусов в разгар битвы. Давление ветра на дополнительную площадь паруса сильно увеличивало нагрузку на такелаж — даже обычно незначительный удар по реям мог привести к серьёзному повреждению мачт или стеньг в этих условиях — а слишком сильный крен мог повлечь затопление открытых орудийных портов. Но он добился того, чего хотел, и его нетронутые нижние паруса, уже исчезавшие, так как он преодолевал препятствие своего флагмана, выглядели невероятно белыми и чистыми на фоне грязно-серых стен дыма и порванных и испачканных полотнищ над ними.

Однако Рейсандо недолго пришлось созерцать их красоту. Как только он начал отдавать собственные приказы, в орудийных портах «Щита» полыхнул огонь.

Расстояние было чуть менее двухсот ярдов. Это было слишком большое расстояние для морского сражения, но «Щиту» дали время подготовиться к нему, и впервые он стрелял на перекате вверх, а не вниз. Тщательно нацеленный и подготовленный бортовой залп опалил воду между ним и «Ракураи», и фок-мачта доларского корабля разлетелась в щепки.

— Чёрт побери! — злобно выругался Рейсандо, когда его фок-мачта упала за борт. Его грот-брам-стеньга исчезла вместе с ней, и «Ракураи» сотрясло внезапной потерей площади парусов. Внезапное исчезновение кливеров сделало ситуацию бесконечно хуже. Их важнейшей функцией было уравновешивать руль и бизань во время манёвров; без них судно уваливалось ещё быстрее, чем даже «Великий Викарий Марис».

«Щит» также изменил курс, готовясь напасть на «Ракураи» и прикончить его, но «Бе́дард» бросилась вперёд, чтобы перехватить его, когда капитан Крал поставил свой корабль между ним и своим повреждённым флагманом.

Жон Павел зашатался, едва не сбитый с ног, когда один из его морских пехотинцев на шканцах врезался в него. На мгновение ему показалось, что капрала ранили, но только на мгновение. Ровно настолько, чтобы понять, что морпех успел оттолкнуть его с пути заваливающейся бизани.

Падающая мачта раздавила по меньшей мере ещё трёх членов команды «Дротика», и галеон пошатнулся почти так же сильно, как и его капитан. Как и верхние секции грот-мачты до этого, бизань свалилась за борт, волочась за искалеченным кораблём, и среди обломков снова замелькали топоры и тесаки.

Павелу потребовался один удар сердца, чтобы хлопнуть морпеха по плечу в знак признательности и благодарности, а затем он вернулся к битве, так как КЕВ «Гвардеец» и КЕВ «Князь Доларский» заряжали орудия, чтобы завершить уничтожение «Дротика».

Капитан Мартин Жермейн не мог видеть, что происходит впереди доларского флагманского корабля. На самом деле, он почти ничего не мог разглядеть сквозь удушающую пелену порохового дыма. Тот был повсюду, ослепляя слезящиеся глаза, разрывая носы и лёгкие. Несмотря на частые артиллерийские тренировки, до этого момента он действительно не осознавал, насколько густым и полностью скрывающим будет дым от такого количества пушек. Хотя он по-прежнему мог различить призрачные, туманные очертания цели, к которой он так долго подбирался.

— Огонь! — крикнул он, и первый бортовой залп «Князя Доларского» вонзился в «Дротик».

Целая секция фальшборта миделя «Дротика» испарилась. Две его карронады слетели с лафетов, а двадцать три члена экипажа были убиты или ранены. Капитан Павел, шатаясь, подошёл к этой бойне, выкрикивая приказы, причём ему казалось, что его горло разорвано до крови, и начал убирать обломки собственными руками.

«Мы больше не выдержим, — подумал он. — Мы просто не можем».

— По пушкам стоять, парни! — услышал он свой крик. — Размолотим ублюдков!

Огонь противника, наконец-то, начал ослабевать, как подумал Мардей Сейган, и это было чертовски вовремя. Теперь, когда его собственный «Гвардеец» и «Князь Доларский» схватились с ним, черисийский галеон сражался против всех пяти членов эскадры капитана Рейсандо… и он всадил в них столько же, сколько все они в него.

«Может, они и чёртовы еретики, — сурово подумал Сейган, — но у них сила воли, как у самого Чихиро! Не то чтобы это ещё долго будет играть им на руку».

— Бей его! — крикнул он. — Бей этого козла!

Жермейн увидел, как сминается бизань «Дротика», и, как и Сейган, понял, что теперь это только вопрос времени. Он по-прежнему не знал, что происходит в голове линии, но с тремя доларскими галеонами против одного черисийского, он не слишком беспокоился об этом. Нет, там всё зависело от Рейсандо, Крала и Рохсейла. У него и Сейгана был свой собственный кракен, которого нужно было вытащить на сушу, и…

— Огонь по готовности!

Это заняло слишком много времени, но Арнальд Стивирт почувствовал, как его губы растянулись в ухмылке охотящегося дракона. Дым и концентрация доларцев на «Дротике» и «Щите» скрыли приближение «Шквала». Он не мог видеть врага намного лучше, чем они могли видеть его — если предположить, что они смотрели — но он ориентировался на то, что мог видеть по их мачтам. Теперь, опасно накренившись к ветру под всеми поднятыми брамселями, «Шквал» вырвался из дыма, прорвавшись почти прямо к корме «Князя Доларского» на расстоянии едва ли тридцати ярдов.

Орудийный порт за орудийным портом, по всему правому борту заревели заряженные двумя ядрами «кракены» нового типа и тридцатифунтовые карронады. В этом бортовом залпе было восемнадцать орудий. Они метнули тридцать шесть тщательно нацеленных железных шаров, каждый шесть дюймов в диаметре, по всей длине палубы «Князя Доларского». Кормовые иллюминаторы доларского галеона разлетелись вдребезги, и ядра с визгом понеслись вдоль орудийной палубы дальше, убивая артиллеристов и срывая орудия с лафетов.

Мартин Жермейн так и не успел понять, что произошло, так как одно из этих ядер разорвало его пополам. Другое сорвало с лафетов три орудия на шканцах «Князя Доларского». Этот единственный бортовой залп убил или ранил треть всего экипажа галеона, и, что ещё хуже, один выстрел попал в головку румпеля, и его штурвал свободно вращался, а перо руля свободно болталось.

Не имея возможности управлять рулём, он увалился под ветер, разворачивая свой нос прямо по ветру.

— Лево на борт! — рявкнул Стивирт. — На брамселях и основных парусах!

Последовали подтверждения, и штурвал повернулось влево, когда матросы, сидящие на реях, начали вытравливать паруса.

Руль «Шквала» рывком дёрнулся вправо, и корабль резко повернул на правый борт. Набранная им скорость пронесла его мимо «Князя Доларского», и его новый курс заставил его снова вернуться на юго-западный курс.

— Матросов к шкотам и брасам! Назад грот-марсель!

Учитывая количество людей, управлявших его парусами, у «Шквала» было достаточно людей только для одного бортового залпа, но он резко замедлил свой ход, когда грот-марсель был брошен назад. Это ещё больше снизило его скорость, выровняв его как раз в тот момент, когда «Князь Доларский» полностью увалился под ветер и направил свой нос в правый борт «Шквала».

— Огонь!

Ещё один залп вонзился в шатающегося доларца. У Стивирта не было возможности узнать, насколько разрушительными были его два залпа. «Князь Доларский», был явно тяжело повреждён, но у него не было времени добить его. «Гвардеец» по-прежнему яростно сражался с «Дротиком» — Стивирт даже не мог сказать, понял ли доларский галеон, что только что произошло с его собратом — а вот огонь «Дротика» начал ослабевать.

— Руль на левый борт! — снова скомандовал он, и «Шквал» пронёсся ещё дальше, принимая ветер на правый борт. — Закрепите грот-марсель, мастер Малдин! Команду на батарею левого борта, быстрее!

Мардей Сейган в шоке обернулся, услышав внезапный пушечный залп за кормой. Всего на мгновение его разум был совершенно пуст, он не мог понять, что бы это могло быть. Затем, подобно вспышке ракураи самого Лангхорна, пришло понимание, и он богохульно выругался.

«Чёрт возьми! Чёрт возьми! Он с самого начала знал, что их было трое, и позволил себе забыть об этом. Позволил себе так сосредоточиться, так сконцентрироваться на корабле рядом, что полностью проигнорировал угрозу его второго собрата!»

Даже сквозь ослепляющие клубы порохового дыма он мог видеть, как мачты «Князя Доларского» раскачиваются от того, что он уваливается на подветренную сторону. Несмотря на то, что его такелаж казался неповреждённым, было очевидно, что он больше не управляется, а это означало, что либо его штурвал, либо перо руля, скорее всего, снесло. В любом случае, он больше не мог маневрировать, и Сейган снова выругался, когда третий черисиец, грот-марсель которого немного замедлил его, когда он нёсся вперёд под безумным давлением парусов, хлестнул вторым бортовым залпом в нос «Князя Доларского».

Прямо на его глазах черисийский галеон изменил курс, чтобы лечь между «Гвардейцем» и его текущим противником, и Сейган почувствовал, как у него внутри всё сжалось при мысли о том, что он внезапно окажется вовлечённым в бой с коэффициентом два к одному. Особенно с коэффициентом два к одному, половину которого составлял совершенно нетронутый галеон, который только что эффективно вывел «Князя Доларского» из строя всего двумя залпами.

— Право руля! — скомандовал он, и «Гвардеец» быстро увалился на левый борт. Он развернулся по ветру, на мгновение подставив корму «Шквалу», и отвалил от него в подветренную сторону.

Настала очередь Арнальда Стивирта богохульствовать.

«Шквал» по-прежнему двигался быстрее, чем «Дротик» или «Гвардеец», поскольку он использовал свою инерцию, чтобы пройти между двумя другими галеонами. Даже его хорошо обученный экипаж был лихорадочно занят, когда канониры с грохотом пронеслись по палубе справа налево, а резкий поворот «Гвардейца» обнажил его корму. Это был бы идеальный, смертельно удобный случай, чтобы нанести удар его второму противнику… если бы собственный манёвр «Шквала» не лишил его такой возможности. Его батарея левого борта была заряжена и готова, его орудийные расчёты правого борта примчались туда вовремя, чтобы нацелить орудия, но относительное движение двух кораблей унесло «Гвардеец» за пределы дуги огня «Шквала», пока он не развернулся достаточно далеко, чтобы пройти почти параллельно ему. Вместо угла, которого он почти добился, два корабля прошли в противоположных направлениях, левый борт к левому борту, что было равносильно обратным курсам, с «Гвардейцем» с подветренной стороны от «Шквала». Артиллеристы Стивирта были так же разочарованы, как и их капитан, упущенной возможностью, но они быстро пришли в себя и нанесли разрушительный бортовой залп по своему врагу, когда проходили мимо.

«Гвардеец» не смог ответить. Он сражался с «Дротиком» своей батареей правого борта. Его орудия левого борта никогда не заряжались и не стреляли, и когда «Шквал» выстрелил, его команда всё ещё отчаянно рубила снасти.

Дальность стрельбы была намного больше, чем у «Князя Доларского», а пушки, заряженные двумя ядрами сразу, как известно, были неточны на расстоянии более половины пистолетного выстрела. С другой стороны, артиллеристы «Шквала» были очень хороши, и «Гвардеец» задёргался под хор криков, когда в него попал новый ураган железа.

Мардей Сейган не был трусом, иначе граф Тирск никогда бы не сделал его одним из своих первых галеонных командиров. И всё же он был невосприимчив к эффекту неожиданности не более, чем любой другой человек, и потому он почувствовал что-то очень похожее на панику, когда черисийский залп врезался в его корабль.

«Прекрати это! — яростно приказал он себе. — Да, ты позволил этим ублюдкам подкрасться к тебе незаметно. Прими это — и смирись с этим!»

Он потряс головой, как человек, приходящий в себя после удара в челюсть, затем глубоко вздохнул и огляделся, оценивая ситуацию.

«Как всё так быстро скатилось в дерьмо?» — задумался он мгновение спустя.

«Князь Доларский» дрейфовал по ветру, полностью потеряв управление. Большая часть дыма над ним рассеялась, как и над «Гвардейцем» на его нынешнем курсе, и Сейган теперь мог ясно его видеть. Не то, чтобы это было большим утешением; судя по хаосу на палубах и телам, висящим на его марсах и свешивающихся с гамачных сеток, он, должно быть, понёс чрезвычайно сильный ущерб от двух черисийских бортовых залпов. Хуже того, не было никаких признаков какой-либо организованной реакции на его трудности, а капитан Жермейн был слишком хорош, слишком компетентен, чтобы пустить всё… вот так на самотёк, если бы он всё ещё был на ногах.

Уже это было достаточно плохо, но «Великий Викарий Марис» был ещё дальше с подветренной стороны, чем «Князь Доларский» или сам «Гвардеец». В отличие от корабля Жермейна, Рохсейл явно сохранил контроль над «Великим Викарием Марисом», хотя его такелаж был серьёзно повреждён. Выглядело так, что Рохсейлу перепало уже достаточно, и когда Сейган увидел красные струйки, стекающие по его бортам, увидел человеческую кровь, буквально стекающую с его шпигатов, он ни капельки не винил другого капитана. И, для полного счастья Сейгана, «Ракураи» неуклюже отходил с подветренной стороны, насколько это было возможно, без фок-мачты или кливеров.

Всё это означало, что, по сути, его собственный «Гвардеец» и «Бе́дард» Крала остались единственными боеспособными доларскими галеонами.

Он оглянулся назад, за корму, где «Шквал» вновь изменил курс, приближаясь к «Дротику». Прямо на глазах у Сейгана фор-брамсель и фор-бом-брамсель черисийского флагманского корабля, казалось, медленно наклонились вперёд, проваливаясь в дым в мешанине лопающихся вант и тросов. В данный момент в него никто не стрелял, так что это должно было быть результатом кумулятивного урона, но Сейган не собирался жаловаться.

С юго-запада донёсся грохот новых выстрелов, и он перевёл своё внимание в ту сторону, чтобы увидеть, как «Бе́дард» тоже отступает. Андейр Крал вёл оживленный огонь по своему более крупному противнику, но его истинной целью явно было прикрыть свой собственный раненый флагман, пока тот не сможет отступить.

— И что, чёрт возьми, нам делать? — резко спросил себя Мардей Сейган.

Хэрис Айвейн увидел, как «Бе́дард» вильнула в сторону. Инстинкт побуждал его последовать за ней, окружив меньший корабль и заставив его подчиниться. Или как минимум прогнать его, пока он заканчивал свои дела с доларским флагманом.

К сожалению, он по-прежнему не знал, что происходит за его кормой. Всё, что он мог видеть, так это то, что фор-брамсель и фор-бом-брамсель «Дротика» упали за борт, оставив флагманский корабль почти без мачт. В сочетании с тяжёлыми потерями, которые, как он уже знал, понесла команда Павела, «Дротик» был бы почти беспомощен, если бы кому-нибудь удалось схватиться с ним. И хотя было очевидно, что «Шквал» Стивирта наконец-то смог принять участие в бою — очевидно, с сокрушительной эффективностью, — Айвейн понятия не имел, насколько серьёзно пострадал «Гвардеец» или «Князь Доларский» на самом деле.

Он посмотрел дальше на подветренную сторону, и увидел несколько столбов дыма, поднимающихся с моря. Похоже, «Вспышке» и «Булаве» всё-таки удалось справиться с конвоем. Он сомневался, что им удалось подстрелить больше, чем несколько каботажников, прежде чем остальные разбежались, но это немного было лучше, чем ничего.

«Да, это так, — подумал он. — И, да, ты бы действительно хотел прикончить хотя бы одного из ублюдков. Но «Дротик» расстреляли в пух и прах; у нас своих убитых и раненых более чем достаточно; мы находимся за тысячи миль даже от Острова Сокровищ; и неизвестно, когда появится ещё одна эскадра этих кровожадных ублюдков».

Он недовольно поморщился от своего же неприятного заключения. К сожалению, он не мог оспорить собственную логику.

Стивирт наблюдал, как «Гвардеец» ставит ещё больше парусов.

Он явно убегал, и в сложившихся обстоятельствах, как бы ему этого ни хотелось, Стивирт не мог винить его шкипера за такой образ мыслей. По крайней мере, ему нужно было убраться подальше, пока он не выяснит, что происходит.

И когда он это сделает, они продолжат бежать, решил Стивирт.

Два их корабля получили тяжёлые повреждения рангоута, в то время как такелаж «Шквала» и «Щита» всё ещё был практически цел. Они захотят защитить своих калек, и Стивирт понятия не имел, насколько близко может быть доларское подкрепление. Возможно, это была не единственная эскадра, которую Тирск отправил в море. В этом случае их «убегающие» противники могут «совершенно случайно» завести их прямо в засаду.

В сложившихся обстоятельствах он был готов позволить им убежать, если они сами этого захотят. Кроме того, ему нужно было побеспокоиться о «Дротике», а ещё был «Князь Доларский». Он всё ещё не мог восстановить контроль, что наводило на мысль, что огонь «Шквала» был даже более эффективным, чем Стивирт был готов предположить. Однако это не означало, что он не мог выздороветь в любой момент, и, если бы он это сделал, то вполне мог бы представлять серьёзную угрозу для повреждённого черисийского флагмана.

«Лучше удостовериться в нём, — решил он. — В конце концов, он наша виверна!»

Он ухмыльнулся при этой мысли, затем встряхнулся.

— Очень хорошо, мастер Малдин, — сказал он. — Приготовьтесь развернуть корабль, пожалуйста. — Он мотнул головой в сторону «Князя Доларского». — Я полагаю, что у нас есть приз, который нужно забрать.

.III.

КЕВ «Императрица Черисийская», 50, Теллесберг, Королевство Старая Черис

КЕВ «Императрица Черисийская» больше не была самым мощно вооружённым боевым кораблём в мире. Фактически, восемнадцать из шестидесяти восьми орудийных портов были пусты, в результате чего у неё было только двадцать восемь длинных тридцатифунтовых орудий на орудийной палубе и четыре длинных четырнадцатифунтовых и восемнадцать тридцатифунтовых карронад на спардеке. Однако, несмотря на уменьшившееся вооружение, она оставался одним из самых мощно вооружённых боевых кораблей в мире, а также любимым флагманом императора Кайлеба.

Вот почему в настоящее время она почти при полном отсутствии ветра двигалась в сторону спустивших на воду вёсла галер у Теллесбергской дамбы. Ветер почти стих, его едва хватало, чтобы поднять легкую зыбь, и под всеми парусами она делала не более двух узлов. На самом деле, вероятно, даже меньше. Бриза едва хватало, чтобы время от времени развевать знамя на топе бизань-мачты, но этого было достаточно, чтобы показать — хоть и урывками — Армакского золотого кракена, плывущего по серебристо-синей Чизхольмской шахматной доске, разделённой на четвертинки с чёрным Черис. Но это знамя отличалось от любого другого имперского черисийского знамени, поскольку на нём были изображены золотая и серебряная короны над кракеном, указывающие на то, что на борту находились оба монарха Черисийской Империи.

Что, в свою очередь, имело какое-то отношение к полчищам лёгких кораблей, устремившихся ей навстречу, и оглушительным радостным крикам, раздававшимся с них. Прошёл почти целый год с тех пор, как императрица Шарлиен отбыла в Чизхольм, и полтора года с тех пор, как император Кайлеб отплыл в Корисанд. На самом деле, официально предполагалось, что они вернутся в Теллесберг на целый месяц раньше, и далеко не один «старый черисиец» разозлился — в некоторых случаях красноречиво — из-за такой задержки.

Конечно, половина этой задержки была вызвана исключительно встречным ветром на обратном пути, с которым даже император или императрица не могли ничего поделать. Тем не менее, они должны были покинуть Черайас на целых три пятидневки раньше, чем они это сделали, и нельзя было отрицать, что между столицами-близнецами Черисийской Империи уже возникло определённое соперничество. В целом, это было удивительно дружеское соперничество, но от этого оно не становилось менее реальным, и наиболее придирчивые из «старых черисийцев» возражали против решения своих монархов продлить своё пребывание в Черайасе.

По большей части те, кто жаловался, не находили сочувствия у своих собратьев. Во-первых, их юные монархи были удивительно популярны среди своих подданных (кроме, конечно, Храмовых Лоялистов, большинство из которых ничего бы так не хотели, как видеть их мёртвыми, но нельзя же иметь всё). Во-вторых, большинство их подданных понимали, что правители империи, сражающейся за свою жизнь против других семидесяти или восьмидесяти процентов мира, могут при случае оказаться вынужденными изменить расписание. А, в-третьих, как прямое следствие необходимости время от времени менять расписание, Шарлиен провела в Теллесберге на три месяца больше, прежде чем уехать в Черайас.

Однако истинной причиной, по которой жалобщикам было довольно грубо велено заткнуться, была новость о том, что Императрица Шарлиен не только беременна, но и то, что наследник императорского престола родится прямо здесь, в Теллесберге. Ребёнок должен был стать не просто черисийцем, но «старым черисийцем» по рождению. Несомненно, королевская семья была бы слишком тактична, чтобы когда-либо сказать об этом, но все, кто имел значение, знали бы. Отсюда и происходила бурная волна аплодисментов, захлестнувшая сотни маленьких судёнышек, когда «Императрица Черисийская» свернула паруса и бросила буксирные тросы на галеры, ожидавшие, чтобы доставить её к причалу.

Вот тебе, Черайас!

— Знаете, если все наши Старые Черисийцы не перестанут злорадствовать, мы, скорее всего, получим гражданскую войну, — капризно сказал Рейджис Йеванс.

Граф Серой Гавани сидел в конце обеденного стола, глядя вдоль него на Кайлеба. Шарлиен сидела справа от Кайлеба, лицом напротив епископа Хейнрика Вейгнейра, а Бинжамин Райс сидел справа от епископа. Ражир Маклин, сидевший слева от императрицы, завершал званый ужин.

Который казался — особенно для Волны Грома и Серой Гавани — неизбежно неполным без Мерлина Атравеса, стоящего за плечом императора.

— О, конечно же, нет, Рейджис, — безмятежно отреагировал Вейгнейр на заявление Серой Гавани. Ему было около восьмидесяти лет, у него были белоснежные волосы и карие глаза, окружённые морщинками от улыбки. Его худощавое телосложение, сутулая осанка и выступающие вены на тыльной стороне ладоней создавали впечатление хрупкости, но на самом деле его здоровье было превосходным, а с его разумом всё было в порядке.

— О, нет, милорд? — Серая Гавань улыбнулся. — Возможно, вы не слышали то, что слышал я?

— Я слышал столько же злорадства — извините, чрезмерно радостных праздничных комментариев — сколько и вы, — ответил Вейгнейр. — Однако я уверен, что чизхольмцы Её Светлости никогда не обидятся понапрасну. В конце концов, — настала его очередь улыбнуться, — наследник может родиться здесь, в Теллесберге, но где был зачат ребёнок?

Глаза Серой Гавани расширились, он откинулся на спинку стула и долго смотрел на епископа. Затем он покачал головой.

— Вы знаете, мне это даже в голову не приходило. — Он снова покачал головой, с ошеломлённым выражением лица. — Господи боже! Они будут злорадствовать по этому поводу, не так ли?

— На самом деле, они уже, — сказал Кайлеб обречённым тоном. — Я имею в виду, злорадствуют. И говорят о таинственных «вещах» в чизхольмской воде или воздухе. — Он криво улыбнулся. — Я знаю, что каждый в Империи имеет законный интерес в обеспечении преемственности. Я это понимаю. Я даже сочувствую этому. Но я должен сказать вам, что начинаю чувствовать себя как какая-нибудь ценная скаковая лошадь или жеребец-дракон.

— И кем же это меня делает, могу ли я поинтересоваться? — спросила Шарлиен, положив одну руку на свой раздутый живот.

— Другой половиной уравнения? — невинно предположил Кайлеб, и она другой рукой ударила его по костяшкам пальцев.

— Вы видите, с чем мне приходится мириться? — спросила она у стола в целом, и в ответ раздался хор смеха.

— На самом деле, Ваша Светлость, — сказал Серая Гавань, и выражение его лица стало более серьёзным, — то, что ваш ребёнок был зачат в Чизхольме и родился в Старой Черис, вероятно, самое лучшее, что могло случиться. При всём уважении к деликатным чувствам Её Величества — и вашим собственным, конечно — это, должно быть, самая широко обсуждаемая беременность в истории обоих королевств. И, — его улыбка внезапно стала нежной, — подавляющее большинство ваших подданных рады за вас.

— И это, Ваша Светлость, абсолютная правда, — мягко сказал Вейгнейр. — Мы служим благодарственные мессы каждую среду днём в Теллесбергском Соборе с тех пор, как получили известие о вашей беременности. Их посещаемость очень высока. И многие из ваших подданных незаметно оставляют небольшие пожертвования — несколько монет здесь или там, иногда просто букетик цветов или небольшую записку, в которых говорится, как усердно они молятся за вас и вашего ребёнка. — Он покачал головой. — Я очень сомневаюсь, что какая-либо будущая мать в Черисийской истории когда-либо получала столько молитв и благословений, сколько получаете вы.

Шарлиен слегка покраснела, но твёрдо встретила его взгляд через стол, а затем слегка кивнула в знак согласия.

— На самом деле, — бодрый тон Волны Грома был тоном человека, намеренно меняющего настроение, — единственное, что мне кажется совершенно неправильным, это то, что Мейкел и Мерлин находятся где-то в другом месте.

Головы серьёзно кивнули, когда кто-то, наконец, произнёс это вслух. Сарая Гавань, единственный присутствующий человек, который не знал истинной истории молодой женщины по имени Нимуэ Албан, тем не менее, знал о «видениях» сейджина Мерлина. Он также знал, насколько близок стал Мерлин и с Кайлебом, и Шарлиен. Поэтому он не удивился, услышав, что Волна Грома поставил сейджина в один ряд с архиепископом.

— Я согласна, — сказала Шарлиен через мгновение, мягким голосом. Но потом она пожала плечами. — Я согласна, но мы все знали, что Мейкел, вероятно, не сможет вернуться из Корисанда вовремя, и мы ни за что не отпустили бы его туда без Мерлина. Не после того, что случилось с отцом Тиманом.

— Я не понимаю, как кто-то может винить ваши приоритеты, Ваша Светлость. — Голос Вейгнейра стал мрачным. — Убийство любого дитя Божьего — это печаль и ужас. Убийство кого-либо — особенно священника — таким отвратительным способом просто для того, чтобы запугать других и заставить их повиноваться, выходит за рамки горя и ужаса и превращается в мерзость.

На этот раз улыбок уже не было, потому что никто не мог не заметить намёка епископа.

Отчёты полностью подтвердили то, что случилось с врагами Жаспера Клинтана в Храме и Зионе, и, как только что сказал Вейгнейр, это вышло за рамки горя и ужаса к жестокости.

Тридцать один викарий был арестован, подвергнут Допросу, а затем Наказанию Шуляра. Включая Сэмила и Ховерда Уилсиннов, погибли тридцать три из трёхсот викариев Церкви Господа Ожидающего. Восьмерым из коллег-Реформистов Уилсиннов посчастливилось умереть во время Допроса; двадцать три были подвергнуты полному, отвратительному списку варварства, которого требовало Наказание перед их окончательной смертью в огне. На самом деле только шестнадцать прожили достаточно долго, чтобы быть сожжёнными, что казалось недостаточным милосердием.

Пятьдесят два епископа и архиепископа последовали за ними. Как и личный персонал почти каждого из осуждённых прелатов. Жены также были подвергнуты Допросу, и каждая из них была казнена, хотя Клинтан проявил «милосердие», приказав их просто повесить. Дети старше двенадцати лет строго «распрашивались». Большинство из них старше пятнадцати лет присоединились к своим родителям. Допросы и Наказания заняли более двух месяцев, и повергли Зион в шок.

В общей сложности почти две с половиной тысячи человек были арестованы и более тысячи четырёхсот мужчин, женщин и детей казнены. Выжившие младенцы и груднички были «милостиво пощажены Матерью-Церковью» и переданы на воспитание другим членам викариата. Дети старше четырёх лет — те, чьи жизни были пощажены — были отправлены в монашеские общины (большинство из которых были в Харчонге, который считался цитаделью ортодоксальности) с традициями сурового аскетизма и дисциплины.

Клинтан также не упустил возможности рассказать о горстке черисийцев, переживших Фирейдскую Резню. Их было немного — на самом деле, всего семеро — и каждый из них был трясущейся физической развалиной, жаждущей «признаться» в чём угодно, даже зная, что их сожгут, если только это положит конец ужасу, в который превратилась их жизнь. И так они и сделали — признались во всех мыслимых ересях и извращениях. Провозгласили своё поклонение Шань-вэй, свою ненависть к Богу, договоры, в которых они сознательно продали свои души Тьме.

На фоне этого, «доказательства» того, как глубоко проникло отступничество черисийцев, этого самопровозглашённого «доказательства» еретических мерзостей Церкви Черис и того, как она продала себя злу, долгожданное объявление Священной Войны Великим Викарием было почти второстепенным вопросом. Никто не ставил это под сомнение, точно так же, как никто не поднял голоса против Клинтана и «Группы Четырёх» в Храмовых Землях. Больше нет. Не осталось никого, кто осмелился бы поднять его.

И всё же, даже если не было возмущённых голосов, ходили слухи, шепотки, что «зачистка» Великого Инквизитора была менее полной, чем он рассчитывал. Несколько семей осуждённых викариев таинственным образом исчезли, и то же самое сделали десятки семей епископов и архиепископов. Никто не знал, скольким удалось избежать сетей Инквизиции, но тот факт, что хоть и немногим, но кому-то это удалось, ослабил всемогущую ауру железного кулака Клинтана.

Конечно, были встречные слухи — шепотки о том, что чудесное спасение пропавших семей было доказательством влияния Шань-Вэй, доказательством того, что они действительно были её приспешниками. Что только Мать Тьмы могла вырвать их из рук Инквизиции. У людей, сидевших за обеденным столом Кайлеба и Шарлиен, не было никаких сомнений в том, кто несёт ответственность за эти шепотки. Никто также не сомневался, что одна из причин, по которой они были созданы, заключалась в том, чтобы дискредитировать любые показания, которые могли бы дать эти беглецы, если бы они когда-нибудь добрались до безопасности в Черисийской Империи.

— Простите меня, — мягко сказал Вейгнейр через мгновение. — Этот ужин должен быть праздником. Я прошу прощения за то, что омрачил его.

— Милорд, это не вы омрачили его, — сказала ему Шарлиен. — Все мы знаем, кто сделал это, и я боюсь, что мысли о том, что произошло в Зионе, никогда не покидают никого из нас.

— И не должны, — резко сказал Кайлеб. Они посмотрели на него, и он яростно замотал головой. — Этим ублюдкам придётся за многое ответить, и мы обязаны перед всеми их жертвами помнить, что дело не только в том, что они сделали — или пытались сделать — с нами. Вот что они делали со всеми, кто осмеливался встать у них на пути!

— Да, Ваше Величество, это так. — Вейгнейр печально покачал головой. — Все наши священники сообщают, что к ним обращались прихожане, отчаянно пытающиеся понять, как вообще «Группа Четырёх» могла совершать такие действия «во имя Господа». Мы пытаемся утешить их, но правда в том, что никто из нас сам этого не понимает. — Он снова покачал головой. — О, да, умом мы понимаем. Но внутри? Эмоционально? Где находится наша собственная вера в доброту и любовь Бога? Нет.

— Это потому, что ты действительно веришь в Божью любовь и доброту, Хейнрик, — сказал Серая Гавань. — Я не знаю, во что — если вообще во что-то — действительно верят Трайнейр и Мейгвайр, но я думаю, что мы все увидели, во что верит Клинтан. В лучшем случае он верит исключительно в свою собственную силу; в худшем случае он действительно верит в какое-то чудовищное извращение Бога. И в любом случае он готов на всё, чтобы достичь своих целей.

— Боюсь, вы правы. — Вейгнейр вздохнул. — Но это не даёт большого простора для утешения тех, кто напуган и сбит с толку. Всё, что мы можем сделать, это призвать их молиться, доверять Богу и помнить о долге всех добрых и благочестивых людей противостоять злу, где бы оно ни находилось… пусть даже это оранжевая сутана викария. Боюсь, это может быть слабым утешением, независимо от того, насколько сильна чья-то вера. И особенно для тех, кто остаётся в неведении о судьбах своих близких… таких, как отец Пейтир.

Он посмотрел через стол на Шарлиен, его глаза потемнели, и она слегка кивнула в знак понимания. Она знала, каким ужасным искушением, должно быть, было для Вейгнейра желание ободрить Пейтира Уилсинна известием, что его мачеха, братья и сестра сбежали. Она была более чем в восторге от того, как молодому интенданту удалось продолжать выполнять свои обязанности после подтверждённой смерти его отца и дяди… и полного молчания, когда дело касалось остальных членов его семьи. Она также знала, насколько Вейгнейр, как и все остальные, кто когда-либо работал с молодым шуляритом, уважал, восхищался и даже любил его. Наблюдать, как он справляется со своим горем и страхом, было бы достаточно тяжело при любых обстоятельствах. Наблюдение за тем, как он проходит через всё это, когда Вейгнейр мог бы сказать ему, что остальные члены его семьи присоединятся к нему в Теллесберге, лишь усугубляло ситуацию.

«Но они будут здесь в течение ещё двух или трёх пятидневок, — напомнила она себе. — Их корабль уже на полпути через Наковальню. Тогда он узнает, да благословит его Бог… и их».

— Я прекрасно понимаю, о чём вы говорите, Хейнрик, — сказала она вслух, встретившись взглядом с этими тёмными глазами. — И я согласна. Я бы только хотела, чтобы был способ развеять все эти страхи и опасения.

— Если вы простите меня, Ваша Светлость, — тихо сказал Серая Гавань, — я думаю, что вы собираетесь сделать именно это для очень многих ваших подданных.

Она приподняла бровь, глядя на него, а он взглянул на Вейгнейра.

— Вы извинились за то, что затронули эту тему, Хейнрик, но правда в том, что напоминание нам о том, что произошло в Зионе, может быть, не так уж плохо, особенно в такой момент, как этот. Я думаю, это помогает нам здесь, в Старой Черис, и по всей Империи, осознать, насколько мы действительно благословенны. Мы, по крайней мере, точно знаем, за что боремся — что Бог дал нам возможность положить конец кровавой бойне такого человека, как Клинтан. Как часто мужчинам и женщинам предоставляется шанс совершить что-то настолько важное? Я думаю, что все наши люди, даже те испуганные и растерянные души, ищущие утешения, о которых вы только что упомянули, понимают это глубоко внутри. И это, Ваша Светлость, — он снова перевёл взгляд на Шарлиен, — причина, почему ваш ребёнок так важен для всех них. Потому что они искренне любят вас и Кайлеба. Я тоже в это верю. Но этот ребёнок представляет собой нечто большее, чем просто обеспечение императорской преемственности. Он — или она — также является символом борьбы, ради которой была создана Империя.

.IV.

КЕВ «Чихиро», 50, Залив Горат, Королевство Долар

Граф Тирск отвернулся от кормовых окон, когда лейтенант Бардейлан препроводил пришедших посетителей в большую каюту «Чихиро».

— Джентльмены, — тихо сказал граф.

— Милорд, — ответил за всех четверых Кейтано Рейсандо, как старший офицер.

— Пожалуйста, — Тирск указал на четыре стула, стоящие перед его столом. — Садитесь.

Они подчинились вежливо сформулированному приказу, и, прежде чем пересечь каюту и сесть за стол, он ещё мгновение постоял, рассматривая их.

Все они — в особенности Рейсандо и Рохсейл — выглядели измученными. Кроме того, Рохсейл испытывал явный дискомфорт, несмотря на решительные попытки скрыть это. Его левый локоть задел подлокотник кресла, когда он садился, и пальцы его левой руки инстинктивно дёрнулись от боли там, где они выступали из перевязи.

Однако в затенённых глазах, смотревших на него в ответ, было нечто большее, чем просто усталость или даже боль, и он сложил руки на столе перед собой.

— Я прочитал ваши отчёты и отчёты ваших старпомов — вашего исполняющего обязанности старпома, в вашем случае, капитан Крал. Конечно, есть определённые несоответствия. Учитывая неразбериху морского боя, совсем неудивительно, что никто из вас не видел события абсолютно одинаково. Однако, несмотря на это, я считаю, что вырисовывается чёткая и последовательная картина, о чём и я сообщил епископу Стейфану и герцогу Торасту.

Он сделал паузу, и напряжение в и так тихой каюте стало таким, что его можно было бы разорвать на куски.

— Я также сообщил им, — продолжил он через мгновение тем же спокойным голосом, — что я полностью одобряю ваши действия. Что, на самом деле, я считаю, что они делают большую честь всем вам четверым и командам ваших кораблей.

Ни один из присутствующих не пошевелил ни единым мускулом, но ощущение было такое, словно будто четыре пары лёгких одновременно выдохнули, и граф позволил себе слегка улыбнуться. Затем он слегка наклонился вперёд над столом.

— Не поймите меня неправильно, джентльмены. Я был бы ещё счастливее, если бы вам удалось захватить одного или двух черисийцев. Или, если уж на то пошло, если бы мы не потеряли пять кораблей из конвоя, а также обе галеры сопровождения. — Он снова улыбнулся, чуть более тонко. — Что полностью оставляет в стороне маленькое дело «Князя Доларского».

Ни один из капитанов, сидевших перед ним, не ответил. Это его не особо удивило.

— Я уверен, что никого из вас не удивляет, что я должен так себя чувствовать, — продолжил он. — Если уж на то пошло, я уверен, что каждый из вас согласен со мной. Но чего бы мы ни желали, никто не может просто щёлкнуть пальцами и волшебным образом добиться победы в морском бою. Верно, у вас было численное превосходство над противником, и я не буду притворяться, что не слышал несколько комментариев — и все они от людей, которых там не было, я мог бы заметить — на этот счёт. В каждом случае, однако, я напоминал тем, кто делал комментарии, что ваши корабли были индивидуально меньше, ваши пушки были легче, и что Кайлеб Черисийский лично отбирал своих самых опытных капитанов для операций проходящих так далеко от Черис. Другими словами, джентльмены, в вашем самом первом сражении вам противостояли самые лучшие бойцы противника.

— Очевидно, мы не хотим, чтобы у нас вошло в привычку предполагать, что нам всегда будет нужно численное преимущество два к одному. И, если уж на то пошло, я не думаю, что эта ситуация будет продолжаться бесконечно. Однако на данный момент, учитывая относительную неопытность экипажей ваших кораблей и ваших офицеров, а также то, насколько все мы новички в этом стиле ведения морской войны, я думаю, что вы справились очень хорошо. Впервые черисийская военно-морская эскадра была отброшена назад, не достигнув своей цели. Да, вы потеряли один из наших собственных кораблей. И ваши потери — особенно ваши, сэр Даранд — были тяжёлыми. Но вы ни разу не допустили, чтобы сражение переросло в разгром, а ваши экипажи хорошо сражались от начала до конца. Я не вижу ни у кого никаких признаков пораженчества, в отличие от полного падения боевого духа, которое мы пережили, когда впервые столкнулись с черисийскими галеонами.

Его оскаленные зубы очень мало походили на улыбку.

— Поверьте мне, джентльмены. То, что я увидел у Скального Плёса, когда Кайлеб посреди ночи выплыл из пасти шторма, было именно этим — полным и абсолютным моральным поражением. Я видел, как корабли под моим командованием выбрасывались на берег, поджигали себя, вместо того чтобы встретиться с черисийцами в бою. Я понимаю, почему это произошло, и шок от их огневой мощи стал для меня такой же большой неожиданностью, как и для всех остальных. Но больше всего меня поражает в вашем бою то, что никто не запаниковал. Вы этого не сделали, ваши офицеры этого не сделали, и этого не сделали ваши экипажи.

— Я уверен, что вы тоже многому научились. Этот опыт сослужит очень хорошую службу всему флоту, и я попрошу всех вас поделиться им с другими капитанами. С долгосрочной стратегической точки зрения это будет бесценным преимуществом.

— Что касается наших относительных потерь, то, хотя я уверен, что все мы сожалеем о потере «Князя Доларского», мы должны помнить, как далеко от дома находятся черисийцы. Очевидно, что по крайней мере один из их галеонов был сильно повреждён. Их потери вполне могут быть такими же серьёзными, как и ваши собственные, а они, в отличие от вас, находятся за тысячи миль от своих баз. В то время как у нас есть полностью оборудованные верфи и стапели, чтобы справиться с повреждениями ваших судов; то они их не имеют. В лучшем случае у них есть Остров Когтя, и я бы вряд ли назвал Бухту Невзгод идеальным местом для ремонта. Не говоря уже о том, что сначала они должны туда добраться. При таких обстоятельствах, я полагаю, любой беспристрастный судья был бы вынужден рассматривать исход вашего боя как ничью, в самом худшем случае. По моему же собственному мнению, на самом деле это была стратегическая победа.

Он покачал головой.

— Я уверен, что некоторые могут решить, что я просто пытаюсь найти светлую сторону, на которую можно посмотреть. Однако, если кто-то так решит, он будет заблуждаться. Я не говорю, что все ваши решения были идеальными, потому что это не так, и через несколько минут мы начнем обсуждать, где были допущены ошибки, какие уроки из них можно извлечь и как их можно исправить. Но вы сражались и сражались упорно, и совершенно независимо от потерь и ущерба, которые вы нанесли, враг дважды или трижды подумает, прежде чем снова разделить свои силы на такие маленькие эскадры. Это окажет значительное влияние на его способность блокировать наши перевозки.

— Я высказал те же самые соображения епископу Стейфану, герцогу Торасту, герцогу Ферну, и в моём собственном письменном отчёте Его Величеству. И я также отметил, что наша сила неуклонно растёт. Я намерен в ближайшее время перейти в наступление, джентльмены, и когда я это сделаю, — он посмотрел им в глаза, — вы и ваши корабли будете в авангарде.

Все четыре капитана, даже Рохсейл, теперь сидели прямо на своих стульях. Они по-прежнему были усталыми и измученными, но их глаза сияли, и он удовлетворённо кивнул. Он был уверен в каждом сказанном им слове. О, он кое-что немного приукрасил, преувеличил некоторые детали, но в основном он был абсолютно искренен.

«Потому что они действительно преуспели… чертовски преуспели, — подумал он. — Даже допуская честные завышения с их стороны — чёрт возьми, даже допуская определённое количество преднамеренного преувеличения с их стороны! — они выбили дерьмо по крайней мере из одного из черисийцев. И черисийцы знают это так же хорошо, как и я. Это повлияет на то, как они мыслят, насколько они готовы рисковать. И то же самое справедливо и для наших собственных экипажей. Мы не собираемся волшебным образом превратиться в одночасье в бич морей, но это действие — первый шаг к тому, чтобы убедить себя — и черисийцев — в том, что флот Кайлеба на самом деле не непобедим. И это, друзья мои, стоит каждого человека, которого вы потеряли. Как, и „Князя Доларского“ в придачу».

— А теперь, джентльмены, — сказал он с улыбкой, — поскольку я заверил вас в своём одобрении, давайте начнём разбирать ваши ошибки. Но не волнуйтесь. Я обещаю, — его улыбка стала немного шире, — быть нежным.

.V.

КЕВ «Танцор», 56, Остров Сокровищ, Доларский Залив

Сэр Гвилим Мензир сердито посмотрел на тёмные иссиня-чёрные воды бухты Хелм. Солнце скрылось за громадой острова Сокровищ, и тени протянулись через залив, превратив его поверхность в чернила, но самые верхние реи «Шквала» и «Щита» были позолочены последними ровными лучами заката, достигающими вершин острова.

А у КЕВ «Дротик» не были, поскольку у него не было верхних реев.

Рабочие команды неустанно трудились на корабле капитана Павела. Они уже установили новую бизань-мачту и новую грот-мачту, и, учитывая изобретательность и мастерство черисийских моряков, Мензир был уверен, что они исправят повреждения в оснастке, прежде чем Тирск сможет отреагировать, отправив более мощную эскадру, чтобы выселить скваттеров с острова Сокровищ.

«С другой стороны, я думаю, мы можем принять как данность, что он пошлёт эту эскадру. — Мензир покачал головой. — И прежде чем он это сделает, мне придётся пересмотреть свою оценку его боеспособности».

Его взгляд остановился на четвёртом галеоне, стоявшем на якоре в маленькой бухте. Ремонт «Князя Доларского» на самом деле прошёл быстрее и проще, и хотя рабочие команды всё ещё трудились над ним, он был практически готов к выходу в море. Во многих отношениях Мензир был рад это видеть. Его орудия не соответствовали орудиям ни одного из его других кораблей, и все боеприпасы, которые у него были для них, уже лежали в его кранцах для ядер. Тем не менее, корабль представлял собой полезную прибавку к его общей силе, и его захват был свидетельством того, чего могли достичь капитаны и команды Мензира даже при соотношении три к пяти.

Как и те пятьдесят процентов потерь, которые капитан Стивирт нанёс его доларскому экипажу.

Мензир нахмурился, так как эта мысль напомнила ему о его собственных потерях и почему его удовлетворение при виде захваченного галеона не было всеобъемлющим. Его взгляд вернулся к «Дротику», и хмурое выражение его лица стало ещё более мрачным.

Восемьдесят четыре члена экипажа капитана Павела были убиты или ранены в бою. «Шквал» отделался всего тремя ранеными, но «Щит» потерял ещё тридцать две человека ранеными и убитыми. Это означало, что сто девятнадцать моряков и морских пехотинцев выбыли из строя, и семьдесят один из них был мертвы. Вполне вероятно, что треть выживших также навсегда останется инвалидами. Даже если бы это было не так, должно будет пройти немало времени, прежде чем они вернутся к исполнению своих обязанностей. Но насущным моментом было то, что эти потери составляли треть от общего состава экипажа галеона, а его возможности по замене были ограничены.

Очень ограниченными.

Адмирал скрестил руки на груди, угрюмо прислонившись плечом к оконной раме, размышляя над этим неприятным фактом.

Он предвидел потери личного состава. Даже на борту черисийского корабля всегда существовали способы убить или ранить человека. Падения с высоты, несчастные случаи на стрельбах, случайно раздробленные руки или ноги при перемещении любого из множества тяжёлых грузов на борту боевого корабля…

В отличие от некоторых флотов, по крайней мере, пьянство редко было фактором в ИЧФ. Другие военно-морские силы — военно-морской флот Корисанда, существовавший до завоевания, и, особенно, Имперский Харчонгский Флот, которые невольно приходили на ум, — ежедневно выдавали ром своим экипажам. Люди в этих флотах с нетерпением ждали своих ежедневных «чарок» как паллиатива от скуки, тяжёлой работы и (особенно на борту харчонгских кораблей) страданий своей жизни, и многие из них проводили столь много времени в алкогольном тумане, насколько это было возможно.

Мензир был от природы воздержанным человеком, но не имел ничего против алкоголя. Также как не отказывал своим людям в тех маленьких удовольствиях, которые они могли найти. Однако позиция Черисийского Флота на протяжении более ста лет заключалась в том, что пьянство на службе было недопустимо. Оно было одним из немногих правонарушений, за которые на Флоте всё ещё предписывалась порка для матросов; в случае с офицером это стоило ему офицерского звания. К счастью, условия на борту черисийских боевых кораблей были намного лучше, чем могли похвастаться большинство других флотов. Черисийские моряки редко испытывали потребность сбежать в пьяный туман, а даже если бы и испытывали, возможностей для этого было немного. Не то чтобы алкоголь был полностью запрещён на борту черисийских боевых кораблей. Их экипажам выдавали пиво (и притом хорошее пиво) каждый день, обычно на обед в середине дня; иногда — на ужин. А ром часто выдавали в лечебных целях или по торжественным случаям. Но в промежутках между подобными случаями он хранился под замком и был далеко не так доступен, как в других флотах.

Как следствие, уровень несчастных случаев на борту черисийских боевых кораблей был едва ли на десятую часть ниже, чем, скажем, на борту харчонгской галеры.

Однако несчастные случаи всё-таки случались, и, несмотря на всё, что Орден Паскуаля мог сделать с диетой и гигиеной, стеснённые условия жизни на борту любого боевого корабля, с их многочисленными экипажами и неизбежно влажной окружающей средой, слишком часто становились питательной основой для болезней. Так что, да, он допускал определённое количество потерь, даже исключая те, которые могли быть причинены действиями противника.

К сожалению, было очевидно, что его оценки были занижены. Сражение у острова Дракона стало первым настоящим испытанием того, что могло произойти, когда Имперский Черисийский Флот столкнулся с такими же решительными, правильно спроектированными вражескими галеонами, и ему стало ясно, что он был слишком самоуверен. Небольшая эскадра Павела одержала победу, несмотря на значительное численное превосходство, и Мензир сильно подозревал, что его корабли нанесли более тяжёлые потери, чем понесли. Тем не менее, из отчётов эскадры он также подозревал, что, если Доларский командующий будет готов отправиться на ремонт, а затем возобновить боевые действия, результат может быть гораздо менее удовлетворительным.

«И что бы здесь ни случилось, я потерял половину экипажа галеона — возможно, к настоящему времени, в эскадре в целом больше, учитывая несчастные случаи и болезни, — и я только что добавил ещё один корабль. Так где же, собственно, мне найти людей, чтобы их укомплектовать?»

Этот вопрос имел определённую актуальность, но в данный момент он фактически отошёл на второй план после более насущной проблемы. Граф Тирск был твердолобым профессионалом. Он сделал бы почти те же выводы, что и Мензир. И, в отличие от Мензира, Тирск был в положении неуклонно растущей силы. Маловероятно, что такой человек, имея доказательства того, как хорошо его капитаны действовали на острове Дракона, не искал бы способов использовать эту растущую силу.

«Нам следовало взять с собой больше шхун, — подумал Мензир. — Что мне действительно нужно сделать, так это отправить пару дюжин из них, чтобы они действовали независимо и навели Шань-вэй знает какого шороху. Велеть им нападать на доларское и харчонгское судоходство в как можно большем количестве мест. Это вынудило бы Тирска рассредоточить свои галеоны, и он бы встал на уши, пытаясь поймать любую из шхун. Но у меня их недостаточно, чтобы быть везде, где они должны быть, а это значит, что он сможет прикрывать свои самые важные перевозки конвоями, как он это сделал на острове Дракона, и при этом высвободить силы — если не сейчас, то достаточно скоро — чтобы попробовать что-то немного более агрессивное. И единственный способ, при котором у меня хватит сил остановить его — это сконцентрировать мои собственные галеоны».

Ему не понравился этот вывод. Предполагалось, что это он уменьшает военно-морские силы Церкви, а его новая оценка боеспособности доларского флота должна была сделать это ещё более трудным. Он знал, что уже значительно задержал Доларскую кораблестроительную программу. Он захватил или потопил слишком много каботажных судов нагруженных пушками и партиями скипидара, смолы, лонжеронов и всех других видов военно-морских припасов, какие только можно вообразить, чтобы можно было допустить какой-то другой результат. И он был уверен, что сможет привнести ещё большую задержку, ещё больший ущерб. Но ему придётся действовать больше от обороны, а чем менее агрессивным он может быть, тем менее эффективным он будет.

И, если Тирск готов предпринять собственные наступательные операции, первым пунктом в его списке будет остров Сокровищ. И даже если бы у морских пехотинцев майора Уиндейла было достаточно тяжёлой артиллерии, чтобы удерживать якорную стоянку вечно — чего у них не было — был предел тому, как долго они смогут выдержать осаду. Если у Тирска хватит галеонов, чтобы прогнать нас, он мог бы изолировать остров с помощью всего лишь горстки галер старого образца. А если у меня не хватит сил прорваться и вытащить Уиндейла, Тирск в конце концов заставит его и его людей сдаться, как бы они ни хотели сопротивляться.

Он вздохнул, признав это.

«Что ж, это не конец света, Гвилим, — философски сказал он себе. — Остров Сокровищ был чертовски удобен и полезен, но это не важно. У нас есть транспорты, на которых прибыл Уиндейл, так что пришло время вытащить его и отправить обратно на Остров Когтя. В любом случае, это гораздо более оправданно, и к тому времени, когда у Тирска появятся какие-либо амбициозные идеи относительно Когтя, он будет чертовски далеко от своих собственных портов. А тем временем ты, вероятно, сможешь устроить настоящий ад харчонгцам».

Он резко кивнул, повернулся и направился к двери каюты. Открыв её, он высунул голову.

— Да, сэр? — сказал лейтенант Ражман, подняв глаза, а затем встав со своего места за столом Мензира, где он работал над отчётами эскадры.

— Я хочу встретиться с Павелом, Айвейном, Стивиртом и капитаном Махгейлом сегодня вечером после ужина, Данилд, — сказал ему Мензир. — Пожалуйста, проследи, чтобы они были проинформированы. И я полагаю, заодно тебе лучше предупредить Нейклоса.

.VI.

КЕВ «Армак», 58, Черисийское Море, и КЕВ «Рассветный Ветер», 54, Океан Картера

— Что ты думаешь о новых планах Гвилима, Мерлин? — тихо спросил Брайан Остров Замка́.

В данный момент верховный адмирал растянулся в своей койке на борту КЕВ «Армак», своего пятидесятивосьмипушечного флагманского корабля. Учитывая звуки, которые издавал корабль, идущий по морю с волнами высотой шесть футов, никто, вероятно, не услышал бы его, даже если бы он говорил в обычной разговорной манере. Однако он имел намеренья рисковать ошибиться на этот счёт.

Мерлин Атравес, сидевший на кормовой галерее КЕВ «Рассветный Ветер» и смотревший на ранний восход в нескольких тысячах миль к востоку, не имел с этим никаких проблем. Он был просто благодарен Кайлебу за то, что по возвращении в Теллесберг он сделал приоритетом полное включение Острова Замка́ во внутренний круг прежде, чем верховный адмирал вернётся к своему флоту в море. На данный момент, Остров Замка́ — как и все остальные, сразу после того, как им сказали правду — был маниакально осторожен, что было чертой, которую Мерлин одобрял.

— Я думаю, что в данных обстоятельствах это имеет большой смысл, — сказал он, отвечая на вопрос графа.

— Я должен признать, что сам был немного ошеломлён тем, насколько эффективной была эскадра Рейсандо, — продолжил он. — Я не думал, что со мной может такое случиться — мы все месяцами напоминали себе, что Тирск, вероятно, самый опасный командир на стороне противника — но так случилось. — Его губы скривились. — Может быть, я пробыл черисийцем слишком долго, чтобы начать страдать от этой… неуёмной уверенности в себе, которая делает тебя таким любимым всеми остальными моряками.

— «Неуёмной уверенность в себе», да? — фыркнул Остров Замка.

— Я думаю, это подходящий термин, — ответил Мерлин, улыбаясь восходящему солнцу. — Имейте в виду, я никогда не говорил, что это было не оправдано. Обычно, по крайней мере.

— Я только хотел бы, чтобы мы могли поговорить с Гвилимом точно таким же образом, — сказал Остров Замка́ более раздражённым тоном. — Я начинаю понимать, как должно быть было невыносимо для Доминика иметь возможность говорить с тобой и Кайлебом — видеть… «разведданные» Сыча (он тщательно произнёс всё ещё незнакомое слово) — и не иметь возможности рассказать мне об этом. Но с Гвилимом, находящимся так далеко на краю пропасти…

Он покачал головой, и улыбка Мерлина погасла.

— Я знаю, — вздохнул он. — На самом деле, это было то, что мы обсуждали — Доминик и я — ещё до того, как Гвилим отплыл. К сожалению, мы не можем действовать ещё расторопнее, чтобы привлечь больше людей в круг, и…

Он замолчал, пожав плечами, и Остров Замка́ кивнул.

— Я не буду притворяться, что был счастлив узнать, сколько времени потребовалось Братству, чтобы, наконец, решить, что я достаточно стойкая и заслуживающая доверия душа. — Губы верховного адмирала скривились в ироничной усмешке. — В то же время, я понимаю, почему они вероятно захотят немного подумать об этом, прежде чем начать болтать о таких вещах, как «космические корабли» и поддельные религии. И, честно говоря, я думаю, что вероятно было хорошей идеей подождать, пока Кайлеб вернётся домой, чтобы рассказать мне об этом лично. — Он снова фыркнул, чуть громче. — По крайней мере, у него было право сесть на меня, если я начну бегать кругами, как виверна с отрубленной головой!

— Эта мысль действительно приходила нам в голову, — дружелюбно признал Мерлин.

— Уверен в этом, — сказал Остров Замка́. Затем он на мгновение замолчал, нахмурившись.

— Что касается такого рода решений, — медленно произнёс он, — я думал об Альфриде.

— Не волнуйтесь. — Мерлин усмехнулся. — Они планируют сообщить ему об этом, как только он нанесёт один из своих визитов в Теллесберг. Целители не позволяют Шарлиен и шагу ступить из дворца, пока не родится ребёнок, и она решила, что именно она скажет ему об этом.

— Я не это имел в виду, — сказал Остров Замка́ ещё медленнее. Он заколебался, как человек, собирающийся с духом, чтобы сказать что-то, чего не хотел, но всё равно продолжил. — Моя мысль заключалась в том, что я не знаю, действительно ли было бы хорошей идеей вообще рассказать ему об этом.

Мерлин удивлённо моргнул. Несмотря на разницу в их рангах, барон Подводной Горы был одним из личных друзей Остров Замка́. Верховный адмирал даже лучше, чем кто-либо другой, ценил остроту ума сэра Альфрида Хиндрика. Если уж на то пошло, если кто-нибудь во всей Черисийской Империи точно понимал, насколько важны были инновации Подводной Горы, то это должен был быть Остров Замка́. Так почему же?…

— Вы боитесь, что он не примет правду о Лангхорне и Бе́дард? — спросил Мерлин через мгновение.

— Ты имеешь в виду, как Рейджис и Зелёная Гора? — Остров Замка покачал головой. — О, нет. Это наименьшая из моих забот, когда дело касается Альфрида!

— Тогда могу ли я спросить, почему у вас есть какие-то сомнения относительно того, чтобы рассказать ему?

— Просто…

Остров Замка́ снова сделал паузу, очевидно, собираясь с мыслями.

— Послушай, Мерлин, — продолжил он, — я знаю Альфрида почти тридцать лет. На всём белом свете нет человека, которому я бы доверял так безоговорочно. И видит Бог, я никогда не встречал никого с более острым умом! Но на самом деле есть три момента, которые, я думаю, необходимо рассмотреть.

— Во-первых, он продуцирует новые идеи быстрее, чем мы уже можем запустить их в производство. Мало того, он заставил всё своё Экспериментальное Управление делать то же самое сейчас, и всё это, не зная правды и не имея доступа ко всем этим… «компьютерным записям», о которых ты говорил. Я признаю, что я всё ещё мало что понимаю в них, но я хочу сказать, что Альфрид продвигается вперёд, основываясь на нескольких намёках, которые ты ему уже дал. Насколько я понимаю, твоя идея в долгосрочной перспективе заключается в том, чтобы люди начали думать о подобных вещах сами, и Альфрид делает именно это. Действительно ли нам нужно — или мы хотим — отвлечь его от использования своего собственного разума и разума таких людей, как коммандер Мандрейн, для поиска идей в чужих записях?

— Во-вторых, я действительно знаю Альфрида. Как только он узнает, что у него может быть доступ к таким передовым знаниям, он нырнёт в них с головой, и мы не увидим его снова в течение нескольких месяцев. Он не сможет устоять перед этим так же, как пьяница не может устоять перед виски, Мерлин, и ты это знаешь. Вероятно, мы сможем придумать какое-нибудь объяснение его внезапному исчезновению, но это будет нелегко. И в том же духе, как только он поймёт, что можно сделать, он перевернёт небо и землю, чтобы это сделать. Я думаю, что есть реальный шанс, что он может в конечном итоге слишком быстро продвинуться вперёд. Ты был очень осторожен, чтобы открыто не нарушать «Запреты», но я думаю, что сдержать Альфрида, не дать ему сделать что-то, что явно представляло бы собой нарушение, может оказаться сложнее, чем ты думаешь. И, наоборот, если мы этого избежим, он будет ужасно несчастен, зная, как много он мог бы сделать, если бы ему только позволили.

— Но третья проблема — и во многих отношениях она самая серьёзная — заключается в том, как он отреагирует на правду, на открытие того, что он мог бы бежать вперёд — учиться чему-то, открывать что-то, делать что-то — всю свою жизнь, если бы не «Запреты Чжо-чжэн»… и что сами «Запреты» были не более чем колоссальной ложью. Кайлеб сказал мне, что Братство было обеспокоены его возможной «юношеской импульсивностью», если они скажут ему правду. Что ж, Альфрид не импульсивный подросток, но я буквально не знаю, сможет ли он продолжать притворяться, что не знает правды, когда на самом деле узнает её.

— Хм.

Мерлин нахмурился, глядя на усиливающийся солнечный свет. Он не был уверен, что разделяет опасения Острова Замка́, но, как сказал верховный адмирал, он давно знал Подводную Гору. На самом деле, он знал его дольше — и лучше — чем кто-либо другой из ближайшего окружения Кайлеба.

— Я действительно не думал об этом с такой точки зрения, — наконец медленно признался он. — Я не уверен, что согласен — и я не говорю, что не согласен; просто сначала мне нужно подумать об этом, — но я думаю, что это определённо то, что стоит обсудить с Кайлебом и Шарлиен, прежде чем они скажут ему. — Он поморщился. — Шарлиен не понравится, если мы решим не говорить ему, вы понимаете?

— О, поверь мне, я знаю… я знаю! — Настала очередь Острова Замка́ скорчить гримасу. — И, честно говоря, во многих отношениях я не пожалею, если мне откажут в этом. Я буду беспокоиться об этом, но, чёрт возьми, Альфрид — мой друг. Я хочу сказать ему правду, Мерлин. Я просто думаю, что это то, что нужно очень тщательно обдумать.

— В данном случае, в этом я с вами согласен, — вздохнул Мерлин.

— Так ты обсудишь это с Кайлебом и Шарлиен?

— Вместо того, чтобы вы начали разговор об этом?

— Ну, вообще-то… да, — признался Остров Замка́.

— Трус.

— Абсолютный, — подтвердил верховный адмирал ещё быстрее, и Мерлин хмыкнул.

— Хорошо, я сделаю это. Мейкелу и мне всё равно нужно поговорить с ней и Кайлебом о переписке Рейджиса с Горжой. Мы думаем, что возможно пришло время, э-э, чуточку ускорить этот процесс. Вероятно, я смогу включить ваш небольшой мозговой штурм в разговор в своей обычной дипломатической манере. С другой стороны, она беременна, как вы знаете, и она была более чем немного раздражительной в течение всего последнего месяца. Я не обещаю, что она не подпрыгнет до потолка, каким бы тактичным я ни был. И всё же, — он снова засмеялся, громче, — я всё ещё за тысячи миль отсюда. Так что, если она… воспримет это плохо, угадайте, до кого из нас она сможет добраться в первую очередь?

.VII.

Архиепископский Дворец, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис.

— Епископ готов принять вас сейчас, отче.

Отец Пейтир Уилсинн оторвал взгляд от небольшого томика «Свидетельств», который он читал, ожидая, чтобы узнать, почему епископ Хейнрик вызвал его в Архиепископский Дворец. То, что его вызвали сюда, а не в резиденцию самого епископа, наводило на мысль, что дело было одновременно официальным и касалось непосредственно либо Церкви Черис в целом, поскольку епископ замещал архиепископа Мейкела во время его отсутствия, либо дел Королевского Совета Старый Черис, который в данный момент также возглавлял епископ в качестве заместителя Стейнейра. Однако, помимо этого, у него не было ни малейшего понятия, зачем он здесь, и поэтому он терпеливо старался собраться с духом, пока ждал, чтобы выяснить чего от него хотят.

Поэтому он встал и последовал за младшим священником в кабинет архиепископа.

Когда Уилсинн вошёл в кабинет, епископ Хейнрик поднялся, протягивая руку через стол. Интендант склонился над рукой, целуя кольцо Вейгнейра, а затем выпрямился. Уилсинну нравился епископ, и он уважал его, но всё же казалось немного неправильным видеть его сидящим за столом Стейнейра, пусть даже временно.

«Насколько же я стал черисийцем?» — Уилсинн криво усмехнулся, затем отбросил эту мысль, спрятал руки в рукава сутаны и с вежливым вниманием посмотрел на Вейгнейра.

— Вы посылали за мной, милорд?

— Да. Да, вообще-то говоря, посылал, отче, — ответил Вейгнейр и указал на кресло рядом с Уилсинном. — Пожалуйста, садитесь.

— Благодарю, милорд.

Не сводя глаз с лица Вейгнейра, Уилсинн устроился в кресле, и епископ слегка улыбнулся. Затем, с исчезающей улыбкой, он откинулся на спинку своего кресла, а его правая рука потеребила скипетр, который он носил на шее.

— Я уверен, что вам было как минимум немного любопытно, почему я попросил вас навестить меня сегодня, отче.

— Должен признаться, что этот вопрос действительно приходил мне в голову, — признал Уилсинн, когда Вейгнейр сделал паузу.

— На самом деле, мне нужно было поговорить с вами о двух вещах, отче. — Голос Вейгнейра внезапно стал намного серьёзнее, и Уилсинн почувствовал, как его собственные глаза сузились в ответ на это изменение тона.

— Однако, прежде чем я перейду к ним, отец Пейтир, я хочу ещё раз выразить свои соболезнования в связи с казнью — убийством — вашего отца и вашего дяди. Я не хочу бередить рану, которую, как я знаю, нанесла вам их смерть, но я поднимаю этот вопрос ещё раз, потому что есть ещё две вещи, которые я должен вам сказать, и обе они касаются вашей потери.

Лицо Уилсинна напряглось. Не столько от воспоминания о прошлом горе, сколько с напряжением от охватившего его беспокойства. Он не слышал ни слова от Лизбет Уилсинн с тех пор, как пришло её единственное письмо. По крайней мере, он не слышал о том, что её или детей схватили, но это было очень слабым утешением для его незнания о том, где они были, как у них дела, и живы ли они вообще. К настоящему времени даже человек, с такой глубокой личной верой, как у него, начал бы чувствовать себя почти обезумевшим от беспокойства.

— Первое, что я хотел с вами обсудить, — продолжил Вейгнейр, — это то, что то, как вы отнеслись к этой новости, только усилило моё и без того глубокое уважение к вам, как к человеку, как к дитю Божьему и как к священнику. — Епископ пристально посмотрел Уилсинну в глаза. — Было бы слишком легко впасть в личное отчаяние, получив такие новости, особенно в отсутствие каких-либо новостей об остальных членах вашей семьи. И когда подтвердились убийства стольких друзей вашего отца — и их семей — было бы так же легко восстать против Самого Бога за то, что он позволил совершать такие отвратительные преступления во имя Его Церкви. Вы не сделали ни того, ни другого. И, несмотря на вашу собственную потерю, ваше собственное отсутствие информации о ваших братьях, сёстрах и мачехе, вы ни на мгновение не дрогнули в своих обязанностях одного из священников Божьих. Архиепископ Мейкел часто упоминал мне о том высоком уважении, с которым он относится к вам. Так что я хочу сказать вам сегодня, отче, что за последние несколько месяцев я пришёл к пониманию — ясному пониманию — почему он именно так к вам относится.

Пейтир задумался, что же, ради бога, он должен был сказать в ответ. Что бы там ни говорил епископ Хейнрик, Пейтир Уилсинн слишком хорошо знал себя, чтобы распознать кандидата в святые, которого только что описал Вейгнейр. Это было ужасно неловко, и всё же он не мог отрицать, что это было также… подбадривающе. Не потому, что он считал себя выше кого-либо другого, более важным в глазах Бога, а потому… потому что это демонстрировало, что епископ и архиепископ, которому он служил, признали, что он, по крайней мере, пытался. И, что ещё более важно, тот, чьё мнение он глубоко уважал, счёл его усилия удовлетворительными.

Вейгнейр наблюдал за молодым священником, сидящим по другую сторону своего стола, и точно знал, о чём думает Уилсинн. Он не мог думать ни о чём другом и быть тем, кем он был. И епископ ни разу не сомневался, что он только что поставил интенданта в неловкое положение. Но есть времена, когда любое дитя Божье нуждается в похвале. Нуждается в положительном подкреплении в виде осознания того, что его или её по-настоящему ценят, что по-настоящему важно само по себе. И когда кто-то отдал — потерял — столько, сколько этот молодой человек отдал в служении Богу, для Хейнрика Вейгнейра было, по крайней мере, так же важно сказать ему, сколь высоко его ценят, как и для Пейтира Уилсинна услышать это.

—Я… — начал Уилсинн, но затем заколебался. Он закрыл рот, затем снова открыл его, но Вейгнейр поднял правую руку в «останавливающем» жесте и мягко улыбнулся.

— Отче, вы молоды. А я только что ужасно смутил вас, не так ли?

Его улыбка стала шире, карие глаза заблестели, и Уилсинн, несмотря на кокон горя, от которого он так и не смог полностью освободиться, почувствовал, что улыбается в ответ.

— Ну, на самом деле… да, милорд.

— Конечно, смутил. Но Писание говорит нам, что знать и признавать добродетель — такая же наша обязанность, как признавать и осуждать грех. Или, как выразилась Архангел Бе́дард, простого изучения того, что нам делать неправильно, недостаточно, если нам также не будут даны примеры того, что нам следует делать правильно. В этой связи вы можете рассматривать это как пример того, как я выполняю свои пастырские обязанности перед вами, повинуясь обеим этим заповедям. И вы также можете рассматривать это как урок на собственном примере, который вы можете применить в своём собственном служении, когда придёт время хвалить кого-то другого.

— Я… постараюсь запомнить это, милорд.

— Я уверен, вы постараетесь. Однако это было только первое, о чём я хотел с вами поговорить.

— Да, милорд? — сказал Уилсинн, когда Вейгнейр снова сделал паузу.

— На самом деле, — сказал епископ тоном человека, которого внезапно осенило счастливое вдохновение, — возможно, для меня было бы проще — или, по крайней мере, лучше — позволить кому-то другому поговорить с вами об этом конкретном вопросе, отче.

Уилсинн нахмурился, озадаченный почти капризной улыбкой епископа, но Вейгнейр просто встал, подошёл к двери своего кабинета и открыл её.

— Пожалуйста, отче, не могли бы вы попросить их зайти? — сказал он младшему священнику, который ранее препроводил Уилсинна в кабинет. Уилсинн не смог расслышать ответа, но он наполовину развернулся на своём кресле, чтобы видеть, как епископ стоит сбоку от двери, терпеливо ожидая чего-то.

Затем кто-то вошёл внутрь.

Пейтир Уилсинн так и не вспомнил — ни тогда, ни позже — как вскочил со своего кресла. Так и не вспомнил, как он одолел расстояние между ним и дверью. Так и не вспомнил, что он сказал — если он вообще что-то говорил — когда делал это.

Единственное, что он вообще вспомнил, это ощущение своих рук вокруг Лизбет Уилсинн, ощущение её рук вокруг него, вид его сестер, братьев, шурина, маленького племянника, которые — все они — толпились в кабинете Мейкела Стейнейра, в то время как слёзы текли по их щекам… и его.

Епископ Хейнрик Вейгнейр какое-то время наблюдал за происходящим, улыбаясь, видя слёзы, радость, горе… и любовь. Прислушивался к бормотанию голосов, удивлённым восклицаниям. Затем, очень осторожно, он вышел в приёмную и закрыл за собой дверь.

Он повернулся и увидел, что его секретарь смотрит на него, широко улыбаясь, и он улыбнулся в ответ.

— Иногда, отче, — тихо сказал он, — легче, чем в другие дни, вспомнить, насколько Господь на самом деле добр.

.I.

Спальня короля Горжи, Королевский Дворец, Город Транджир, Королевство Таро.

Король Горжа довольно резко проснулся.

Рука, внезапно зажавшая чей-то рот посреди ночи, как правило, производила именно такой эффект. Особенно на короля, чья спальня находилась на самом верху центральной башни старомодного замка, хорошо охраняемого гвардейцами.

Его глаза распахнулись, и он начал сопротивляться, но почти мгновенно остановился. На это было две причины. Во-первых, рука, зажавшая ему рот, с таким же успехом могла быть мягким стальным зажимом в форме ладони. Другая заключалась в том, что он только что осознал, что к основанию его горла прижат кончик чего-то, похожего на чрезвычайно острый кинжал.

Ночь, по его мнению, быстро превратилась из плохой в скверную.

— Я был бы признателен, если бы вы успокоились, Ваше Величество, — произнёс тенор, которого он никогда раньше в жизни не слышал. — Если бы я хотел всего лишь перерезать вам горло, я бы не стал вас сначала будить.

Этот спокойный голос прозвучал почти безумно разумно, словно это произнёс человек, просто указывающий, что грозовые тучи часто означают дождь.

Горжа мог разглядеть силуэт мужской головы на фоне тусклого свечения прозрачных, освещенных луной штор спальни, и он почувствовал укол благодарности за то, что у Ролинда была капризная ночь, а Мейила настояла на том, чтобы её собственная кровать сегодня была постелена в детской. В тот момент он подумал, что с её стороны было очаровательно мило лично присматривать за сиделками; в данный же он был глубоко благодарен, что, по крайней мере, его жена и сын были где-то в другом месте.

— С другой стороны, — продолжил приятный голос, — я совершенно уверен, что если бы по какой-то причине я решил, что действительно хочу перерезать вам горло, я мог бы сделать это задолго до того, как кто-либо из ваших гвардейцев смог бы отреагировать на любой крик с вашей стороны. Как вы думаете, если бы я решил убрать руку с вашего рта, чтобы мы могли поговорить, как один цивилизованный человек с другим, вы могли бы иметь это в виду? Я имею в виду то, что я могу убить вас прежде, чем кто-нибудь ещё сюда доберётся?

Горжа решил, что обладатель голоса, должно быть, сошёл с ума. Тем не менее, он был готов на всё, что оставляло его с неперерезанным горлом, и поэтому твёрдо кивнул.

— Превосходно.

Рука покинула его рот, и человек, которому она принадлежала, слегка поклонился. Теперь глаза Горжи смогли различить немного больше деталей, и он понял, что незваный гость в его спальне был значительно выше и шире в плечах, чем он сам. Он также казался чисто выбритым и говорил с акцентом, который Горжа распознал как силькийский.

— Я прошу прощения за свои… нетрадиционные методы, Ваше Величество. Однако мне действительно нужно поговорить с вами, и я придерживаюсь мнения, что ни один из нас не хотел бы, чтобы ваши гвардейцы, ваши придворные или — особенно — викарий Жаспер узнали о том, что мы это сделали.

Желудок Горжи, казалось, сжался. В полумраке он не мог быть уверен, но ему показалось, что его посетитель улыбнулся.

— Дело в том, Ваше Величество, — непринуждённо продолжил силькиец, — что я подумал, что было бы неплохо слегка подтолкнуть вашу переписку с графом Серой Гавани. Возможно, вы не знаете, что к этому времени Их Величества должны уже вернуться обратно в Теллесберг, но я полагаю, что это, вероятно, означает, что несколько беспорядочный темп этой переписки будет набирать обороты в ближайшие несколько пятидневок.

Горжа почувствовал себя так, словно его только что кто-то ударил. Никто в Транджире — никто, за исключением сэра Рика Фармина — не знал об осторожных записках, которые передавались туда-обратно между ним и первым советником Черисийской Империи. Он не упомянул о них даже барону Каменной Крепости! Так как же, кто бы это ни был…?

— Я… не знаю, о чём вы говорите, — сумел выдавить он. Однако даже для его собственных ушей это прозвучало как автоматическое, инстинктивное отрицание, имеющее очень мало отношения к правде.

— Ваше Величество! — упрекающе сказал силькиец и даже поцокал языком на короля. — Вы прекрасно знаете, о чём я говорю, — продолжил он с упрёком. — Боюсь, у нас нет времени стоять здесь всю ночь, пока вы это отрицаете. И, нет, сэр Рик — это не тот, от кого я узнал об этом.

Небрежное упоминание о Фармине стало последним ударом. Очевидно, кем бы ни был этот сумасшедший, он знал всё.

— Ладно, — вздохнул Горжа. — Конечно, я знаю, о чём вы говорите. Но кто вы такой, Шань-вэй вас возьми, и что вы делаете в моей спальне?!

— Гораздо лучше, Ваше Величество, — сказал другой мужчина одобрительным тоном. — Что касается представления, то меня зовут Абрейм Жевонс. Я знаю, что для вас это ничего не значит, но вы можете считать меня близким другом Мерлина Атравеса. Я уверен, что вам знакомо это имя.

— Конечно, знакомо, — медленно сказал Горжа, и его глаза сузились. Все в мире знали, что Мерлин Атравес был сейджином. Если этот парень — этот… Жевонс — был его «близким другом», это могло бы объяснить, как он оказался в спальне Горжи посреди ночи. Даже размышляя об этом, король испытывал огромное чувство несправедливости. После стольких столетий, в течение которых никто не видел настоящего, подлинного сейджина, казалось особенно несправедливым, что у Кайлеба Черисийского их было, по-видимому, неограниченное количество, тогда как у Горжи не было даже одного.

— Должен ли я понимать это, — спросил он своего посетителя, — что вы тоже сейджин?

— Давайте просто скажем, что, как и Мерлин, я обладаю некоторыми талантами и способностями, приписываемыми сейджинам, — ответил Жевонс. — И поскольку он, к сожалению, всё ещё находится в нескольких пятидневках пути от Теллесберга, возвращаясь домой из Корисанда, вы могли бы сказать, что я… замещаю его.

— Понятно.

Горжа несколько мгновений смотрел на смутно различимый профиль, затем пожал плечами.

— Поскольку вы, похоже, здесь в качестве посыльного, могу я, по крайней мере, сесть в постели так, чтобы ваш кинжал не сделал ничего… поспешного?

— Несомненно, Ваше Величество, — вежливо согласился Жевонс.

— Спасибо.

Горжа действительно хотел бы подняться, хотя бы для того, чтобы установить хоть какой-то контроль над ситуацией. С другой стороны, он сомневался, что будет выглядеть очень внушительно в своей ночной рубашке. Поэтому он ограничился тем, что подложил подушки под плечи, а затем склонил голову набок.

— Очень хорошо, сейджин Абрейм. Что именно вы хотели обсудить?

— В общем, я просто подумал, что было бы неплохо зайти и представиться. — Зубы блеснули в мимолетной улыбке. — Я чувствую достаточную уверенность в том, что со временем ваша переписка с графом Серой Гавани приведёт к удовлетворительному результату для всех заинтересованных сторон. В тоже время, однако, мне показалось вероятным, что, пока я был здесь — просто представляюсь, вы понимаете — вы также хотели бы узнать, что к адмиралу Каменного Пика вот-вот прибудут подкрепления. Я полагаю, что это можно назвать дополнительным аргументом, который нужно иметь в виду.

— Прошу прощения? — сказал Горжа чуть более резко.

Он точно знал, какие силы были под командованием Каменного Пика, учитывая тот факт, что дерзкий черисиец устроил постоянное хозяйство в Плёсе Холм. Конечно, большинство его галеонов обычно курсировали вокруг, обеспечивая блокаду остальной части таросского побережья и время от времени совершая набеги на какой-нибудь небольшой деснерийский порт на другой стороне Канала Таро. Однако к настоящему времени все они по крайней мере один раз по очереди прошли через якорную стоянку у Острова Песочных Часов. У его наблюдателей было достаточно времени, чтобы опознать каждый из них по имени.

Это было почти всё, что он смог сделать с черисийским нашествием в своих территориальных водах.

— Я сказал, что к адмиралу Каменному Пику вот-вот прибудут подкрепления, — услужливо повторил Жевонс. — На данный момент, я полагаю, планируется довести его силы до сорока галеонов. — Горжа подавил внезапное желание сглотнуть. — И, по странному совпадению, в Старой Черис находится около двадцати тысяч имперских морских пехотинцев, готовых подняться на борт транспортов, если они сочтут необходимым совершить круиз.

На этот раз Горжа не удержался и сглотнул. Двадцать тысяч черисийских морских пехотинцев? С новыми нарезными мушкетами и артиллерией? И осадными орудиями, чтобы справиться с любыми укреплениями, которые случайно окажутся у них на пути? Они прошли бы сквозь его собственную маленькую армию, как дерьмо через виверну!

— Вы хотите сказать, что Кайлеб собирается вторгнуться в моё королевство? — очень аккуратно спросил он.

— Я говорю, что Кайлеб — и Шарлиен — очень предпочли бы не вторгаться в ваше королевство, — любезно сказал Жевонс. — Что возвращает меня к маленькому вопросу о вашей переписке с графом Серой Гавани. Я думаю, все были бы намного счастливее, если бы это можно было уладить без каких-либо… ненужных неприятностей.

Горжа на мгновение уставился на своего почти невидимого посетителя. Затем он удивил самого себя резким взрывом смеха.

— Я должен сказать, сейджин Абрейм, что у вас своеобразный стиль ведения переговоров!

— О, я не веду переговоров, Ваше Величество! Я просто указываю на то, что вы могли бы подумать, следует ли вам вести более оживленные переговоры с графом.

— Понятно. — Горжа ещё несколько секунд рассматривал другого человека. — Могу я спросить, действительно ли Кайлеб — и Шарлиен — готовы быть… такими же разумными, как предположил граф?

— Я думаю, вы могли бы взглянуть на Нармана в качестве примера, — сказал Жевонс более серьёзным тоном. — Я не в том положении, чтобы давать какие-либо обещания от имени Их Величеств, но мне кажется, что, если оставить в стороне тот маленький вопрос о нарушенном договоре, Таро на самом деле причинил Старой Черис меньше вреда, чем Изумруд, прежде чем они достигли с ним взаимопонимания. И, честно говоря, учитывая географическое положение Таро, вам было бы что предложить Империи. Так что…

Он позволил своему голосу затихнуть и пожал плечами, и Горжа почувствовал, как его губы дрогнули на грани невольной улыбки.

— У вас действительно своеобразный стиль ведения переговоров, — сказал он, — но я понимаю вашу точку зрения. Могу я предположить, что если бы я передал вам сообщение для графа — или, если уж на то пошло, для «Их Величеств» — вы могли бы проследить, чтобы оно было доставлено?

— Не немедленно, — сказал Жевонс, и брови Горжи удивленно поднялись. — У меня есть ещё пара небольших заданий, о которых я должен позаботиться, прежде чем я вернусь в Старую Черис, Ваше Величество, — объяснил сейджин. — Мои транспортные приготовления — и расписание — основаны на том, как я с ними справляюсь. Я думаю, что на самом деле вы, вероятно, смогли бы отправить сообщение обратно в Теллесберг по установленным каналам сэра Рика гораздо быстрее, чем я.

— Понятно.

Мозг Горжи заработал, когда он попытался представить, какие ещё «небольшие задания» могут быть у Жевонса в его календаре. Не то чтобы у него было какое-то намерение спрашивать.

— Если бы я мог сделать одно крошечное предложение, — продолжил Жевонс, подняв указательный и большой пальцы примерно на расстоянии полудюйма друг от друга, — я бы пошёл дальше и адресовал вашу следующую записку непосредственно Кайлебу и Шарлиен. Если они пока ещё не в Теллесберге, то, я уверен, они будут там к тому времени, когда она прибудет.

— Понятно, — повторил Горжа. Он покачал головой. — Я думаю, что, вероятно, последую вашему совету, сейджин.

— Хорошо! В таком случае, Ваше Величество, я полагаю, мне пора идти. — Сейджин пересёк комнату и подошёл к открытому окну пятого этажа. — Это была приятная беседа, — продолжил он, раздвигая шторы в обе стороны, садясь на подоконник, а затем свешивая ноги в проём, — но у меня есть и другие маленькие обязанности. Спокойной ночи, Ваше Величество.

Он ловко развернулся, спрыгнул с подоконника, на мгновение поймал его руками, а затем отпустил одну руку, чтобы весело помахать ею, прежде чем полностью отпустить руки и исчезнуть.

Секунду Горжа недоверчиво таращился на внезапно опустевшее окно. Затем он вскочил с кровати, подбежал и посмотрел вниз.

Несмотря на своё недоверие, он не удивился по-настоящему, когда не увидел разбившегося сейджина, лежащего на брусчатке внутреннего двора внизу. Но то, что он этого не увидел, ни черта не подсказало ему о том, как его посетитель умудрялся войти и выйти из его спальни.

«Что ж, — подумал он, — одно можно сказать наверняка — по крайней мере, теперь я знаю, что все „небылицы“ о сейджинах — правда!»

.II.

Разведывательный скиммер Мерлина Атравеса, над Бухтой Хауэлл, Королевство Старая Черис.

— Ты наслаждался этим целиком и полностью, Мерлин Атравес! — выругалась Шарлиен Армак.

— Чепуха, — легкомысленно ответил Мерлин. Он удобно откинулся на спинку пилотского кресла разведывательного скиммера, глядя вниз на тёмную массу островного континента Черис. Со своего нынешнего места он действительно мог видеть огни Теллесберга, один из которых, несомненно, представлял собой окно спальни Шарлиен. — Я просто пытался создать надлежащую… дружескую атмосферу.

— «Дружескую атмосферу», вот как? — Кайлеб фыркнул по своему собственному комму. — Как ты думаешь, что бы ты мог иметь в виду? Мне показалось, ты сказал что-то вроде «Я имею в виду то, что я могу убить вас прежде, чем кто-нибудь ещё сюда доберётся»?

— Да, это была остроумная реплика, не так ли? — заметил Мерлин довольным тоном. — Я подумал, что это довольно хорошо привлекло его внимание.

— Мерлин, дипломатия не должна быть забавой, — вмешался Нарман.

— Конечно нет, Ваше Высочество. А теперь скажите мне с невозмутимым лицом, что вам не понравилось бы делать то же самое.

— Конечно, мне бы понравилось. На самом деле, именно поэтому с твоей стороны было особенно грубо сделать так, хотя ты прекрасно знаешь, что никто из нас не смог бы так сделать!

— Я уверен, что вы все получаете огромное удовольствие, — сказал Мейкел Стейнейр. — Однако, Мерлин, если мне позволено будет заметить, здесь, на борту корабля, рассвет наступит примерно через два часа. Собираешься ли ты вернуться и подняться на борт со всеми своими… кущами на должном месте, прежде чем кто-нибудь заметит твоё отсутствие?

— Назад и на борт, да, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Мерлин, проверяя пальцами одной руки устойчивый рост своих усов и бороды. — Хотя я не совсем уверен насчёт «кущ». Возможно, вам придётся прикрыть меня на час или около того.

— Знаешь, — задумчиво произнёс Стейнейр, — до того, как я тебя встретил, мне очень редко приходилось увиливать, не говоря уже о прямой лжи.

— Только потому, что никто не задавал вам правильных вопросов, — указал Мерлин. — Кроме того, на этот раз вам вообще не придётся лгать. Я буду там, и я буду медитировать. Или, по крайней мере, смотреть последние данные от Сыча, а это, по сути, одно и то же. Кроме того, вы архиепископ! Если вам так нравится, всё, что вам нужно будет сказать любому, кто захочет навестить меня, это «Потому что я сказал „нет“, и я архиепископ, вот почему».

— Ты действительно в весёлом настроении, да? — заметил Кайлеб.

— На самом деле, да. — Мерлин опустил руку и посмотрел вверх и из своего фонаря-пузыря на булавочные бриллианты небес Сэйфхолда. — Если отбросить все шутки в сторону, я думаю, что моя маленькая встреча прошла довольно хорошо. Я уверен, что Горжа скоро напишет тебе, Кайлеб, и ему не повредит помнить, что сейджин может прокрасться в окно его спальни и вылезти из него в любое время, когда ему захочется. Я не думаю, что он одна из тех, от природы предательских, душ, как Зебедайя, но дать ему небольшой дополнительный стимул выполнять любые обещания, которые он даёт — по крайней мере, на этот раз — это, вероятно, хорошая мысль, как ты думаешь?

— Я не вижу, как это может повредить, — согласился Кайлеб.

— Кроме того, мне начинает нравиться «сейджин Абрейм». И он оказался довольно полезным парнем.

— Это правда, — сказала Шарлиен. — Возможность оставаться на связи друг с другом, где бы мы ни находились, позволяет нам делать такие вещи, как отправить тебя с Мейкелом в Корисанд, но «сейджин Мерлин» по-прежнему не может находиться более чем в одном месте одновременно. Я бы предпочла, чтобы Клинтан — или, особенно, Трайнейр — не начали спрашивать себя, откуда вдруг взялись все эти сейджины, но установление того, что вас больше, чем один, и что все вы такие же «таинственные», как и оригинальный Мерлин, даёт нам гораздо больше гибкости.

— Вот именно. — Мерлин кивнул. Затем он внезапно вздохнул.

— Что? — спросил Кайлеб.

— Я просто хотел бы, чтобы у нас был способ сбросить ещё одного сейджина на Гвилима, — сказал Мерлин, чьё выражение лица было гораздо более задумчивым.

— Я согласен, но пока он достаточно хорошо справляется сам, — ответил Кайлеб, и Шарлиен энергично кивнула.

— Должна признаться, я немного нервничала, когда вы сказали мне, что он планирует плыть прямо в залив Швэй, — сказала она. — Я боялась, что он демонстрирует слишком много того, о чём ты нам рассказывал на днях. Наглость.

— Вы были не единственной, — с чувством сказал Мерлин.

Гвилим Мензир демонстрировал ярко выраженный дар идти на то, что военные любили называть «просчитанным риском»… по крайней мере, когда им это удавалось. Когда у них ничего не получалось, они, как правило, называли это как-то по-другому. Кроме того, как отметил про себя Мерлин, Мензир был флаг-капитаном Кайлеба. Имея перед глазами пример, как его тогдашний кронпринц провёл целую эскадру через пролив, который он даже не мог видеть из-за глубокой ночи и ревущей вокруг бури, вероятно, было неизбежно, что его определение «приемлемого риска» должно было приобрести определённую эластичность.

«С другой стороны, пройти всей эскадрой через Рот Швэй, а затем навести порядок в заливе Юй-Шай, просто является немного более «эластичным», чем было бы полезно для моей системы кровообращения, если предположить, что она у меня по-прежнему была».

И всё-таки он должен был признать, что это сработало. Мензир осуществил свой подход к городу под покровом темноты, используя местных рыбаков в качестве лоцманов. Гарнизон Юй-Шая ожидал его, самое раннее, не раньше полудня; и когда он действительно начал атаку на гавань на рассвете, он застал их врасплох.

Местные батареи были более опасны, чем они были бы всего год назад, поскольку харчонгцы уделили первостепенное внимание производству крепостной артиллерии, чтобы защитить свои строительные мощности, но Мензир всё равно подошёл вплотную, бросил якорь с кормы и открыл непрерывный бортовой огонь из орудий своих десяти галеонов. В этом случае ему в нескольких отношениях повезло, включая тот факт, что ветер дул с востока на северо-восток, когда он предпринял свою атаку. Ветер был не особенно сильным, что сделало ситуацию интересной для девяти галеонов (включая «Князя Долара»), которым было приказано атаковать недавно построенные харчонгские боевые корабли, когда галеры, которые должны были защищать гавань, совершили вылазку. С другой стороны, это также означало, что ослепляющие столбы дыма образовали многослойные стены между его кораблями и оборонительными батареями, а затем остались там. Дымовая завеса от его собственных бортовых залпов принесла гораздо больше пользы, чем шквал картечи и ядер, которыми он разметал батареи, чтобы защитить свои галеоны и шхуны от защитников.

КЕВ «Северная Бухта» всё равно потеряла грот-мачту, а её собрат, «Каменный Пик», потерял более шестидесяти человек убитыми и ранеными, когда двум новым большим харчонгским галерам удалось прорваться сквозь бортовые залпы и подойти ему к борту. К счастью, это было лучшее, что удалось сделать галерам. Не потому, что они не пытались или из-за недостатка смелости, но перед лицом такой полной неожиданности им так и не удалось организоваться. Они предприняли вылазку из внутренней гавани в том порядке, в каком смогли, подходя по частям, и галеоны Мензира, несмотря на их собственную мобильность, ограниченную анемичным ветром, сильно потрепали их, в процессе их одиночных и нерегулярных атак. Фактически, его эскадра потопила две и захватила семнадцать из них, а горстка потрясенных выживших угрюмо отступила.

Все захваченные корабли были сожжены, как только с них были сняты экипажи, что само по себе было в высшей степени полезно. Но Мензир также превратил полдюжины захваченных каботажных судов в брандеры, набив их по самую палубу скипидаром, старыми парусами, бочонками со смолой и другими легковоспламеняющимися веществами. Один из них отклонился от курса, так как у него слишком быстро перегорели штуртросы румпеля. Второй был перехвачен особенно отважным шкипером одной галеры и отбуксирован прочь. Но остальные четверо не отклонились от заданных целей. Их добровольные экипажи подожгли их почти точно в нужный момент, и расселись по своим лодкам как раз перед тем, как их пылающие суда врезались прямо в тесно пришвартованные корпуса пятнадцати галеонов Флота Империи Харчонг, всё ещё находящихся в процессе достройки и оснащения.

Двенадцать из этих галеонов были полностью потеряны, а один из уцелевших был сильно повреждён. Остальные двое выжили только потому, что находились с подветренной стороны от первоначального огня, и их быстро соображающим экипажам дали как раз достаточно времени, чтобы затопить их, прежде чем холокост, охвативший их собратьев, добрался до них. Они опустились на мелкое дно, над водой остались только верхние палубы, и харчонгским морякам удалось уберечь оставшиеся открытыми части своих кораблей от возгорания. Тем не менее, они должны были выйти из строя на несколько месяцев, в течение которых их должны были поднять, откачать, а затем отремонтировать.

Было бы ещё лучше, если бы Мензир смог провернуть такой же сценарий в Бухте Горат, но, к счастью, у него не было никаких признаков впадения в откровенное безумие.

— Я согласен, что он хорошо справляется — очень хорошо, особенно учитывая, что у него нет никакого доступа к СНАРКам, — сказал Мерлин. — На самом деле, хотя бы потому, что ущерб, который он уже причинил, полностью оправдывает его отправку. И, если доларцы чувствуют себя более уверенно после Юй-Шая, то харчонгцы — нет. Я просто хотел бы, чтобы был какой-то способ, которым мы могли бы предоставить ему этот доступ. — Сейджин покачал головой. — Я боюсь, что он недооценивает, как быстро растут силы Тирска.

— Может быть, и так, — признал Кайлеб. — К сожалению, как ты указал мне перед Переправой Хэрила, в будущем ещё будут случаи, когда у нас будет информация, но при этом мы будем не в состоянии понять, как поделиться её с людьми, которые в ней нуждаются. И даже при том, что он, вероятно, не понимает, насколько сильно его могут превосходить численностью, он считает само собой разумеющимся, что настанет момент, когда он будет в меньшинстве. Если разобраться, помимо того, что мы точно говорили бы ему, где находится Тирск в любой конкретный момент, в любом случае это было бы действительно всё, что мы могли бы передать ему со СНАРКов.

— Я знаю. Я знаю, — вздохнул Мерлин. — Просто…

— Просто ты беспокоишься о друзьях, Мерлин, — сказал Кайлеб с тихим, грустным смешком. — Мы знаем. Поверьте нам, мы знаем.

.III.

Императорский Дворец, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

— Я уверена, что отец Омар уже в пути, Ваше Величество!

То, что Сейра Халмин ошиблась и забыла надлежащий протокол здесь, в Королевстве Старой Черис, вернувшись к старой, более привычной форме обращения, и забыв, что в Теллесберге Шарлиен официально именовалась «Ваша Светлость», а не «Ваше Величество», явно было признаком того, насколько взволнованной она была.

Но Шарлиен была не в настроении исправлять такие незначительные промахи. Она была слишком занята тем, что поджимала губы и тяжело дышала, яростно сжимая руку Кайлеба. Схватка отступила, и она, тяжело дыша, откинула голову на подушку.

— Лучше бы ему поскорее добраться сюда, — сказала она, между вздохами. — А то кто-то ещё появится здесь, независимо от того, будет он тут или нет!

— Смешно, — пробормотал Кайлеб, беря у Сейры свежую салфетку и промокая пот со лба Шарлиен. — Ты императрица, чёрт возьми! Предполагается, что он должен быть здесь — и ждать — когда у тебя начнутся роды!

В данный момент он с радостью мог бы задушить отца Омара Артмина, несмотря на то, что обычно он очень хорошо относился к ведущему Теллесбергскому акушеру.

«Начиная с завтрашнего дня, — твёрдо сказал он себе, — у отца Омара будут милые апартаменты прямо здесь, во Дворце, чёрт возьми! Клянусь Богом, я буду держать его под рукой для следующего ребёнка! Предполагается, что я не должен посылать кого-то за шесть кварталов в долбанный больничный монастырь, когда у моей жены начинаются роды!»

— Не паникуй. — Шарлиен потянулась и похлопала его по руке, которую она держала другой рукой. — Они не так близко друг к другу, а у меня даже воды ещё не отошли. Время ещё есть. — Кайлеб был бы счастливее, если бы её тон звучал немного более позитивно и немного менее… обнадёживающе. — Кроме того, он, вероятно, ожидал, что сестра Франсис даст ему более серьёзное предупреждение, чем это. И то, что я решила начать делать это посреди ночи, тоже не его вина!

— Нет, но…

— О, тсс! — скомандовала она и снова начала глубоко дышать.

Схватки становились всё чаще и чаще, и ей это ни капельки не нравилось. С другой стороны, всё было не так плохо, как она боялась. По крайней мере, пока. И её мать заверила её, что у женщин в её семье всегда были лёгкие роды. Конечно, всё бывает в первый раз… включая трудные роды. И всю эту утреннюю тошноту…

— И теперь, когда я думаю об этом, где, чёрт возьми, сестра Франсис? — требовательно спросил император.

— В Маленьком Тириене, — выдохнула его жена, когда очередная схватка ослабла.

— Где?! — уставился на неё Кайлеб.

Сестра Франсис Сойиер, паскуалитка, которая сопровождала их обратно из Черайаса на борту «Императрицы Черисийской», была сестрой конвента Благословенной Десницы, который специализировался на беременностях. Что означало (несмотря на механическое зазубривание учений Книги Паскуаля), что она была опытным акушером.

— Что, чёрт возьми, она там делает? — практически зарычал он.

— Это моя вина! — Шарлиен виновато улыбнулся, вновь вытирая пот. — Она хотела посетить тамошний монастырь. Когда отец Омар был здесь, я сказала ей, что всё будет хорошо. На самом деле, я настояла, чтобы она поехала.

— Ты нас…? — недоверчиво начал Кайлеб, затем заставил себя остановиться и сделать глубокий вдох. — Я так понимаю, когда ты говоришь «настояла», ты имеешь в виду «заставила», — сказал он вместо этого.

— Конечно, именно это она и сделала! — Тон Сейры был раздражённым, как у человека, который служил Шарлиен с тех пор, как она была маленькой девочкой. Служанка покачала головой, и, взяв салфетку, которую передал ей Кайлеб, протянула ему свежую. — Вы же знаете, какая она, Ваше Величество! Упрямая, всегда знает, что лучше, никогда никого не слушает, всегда беспокоится о ком-то другом, всегда поступает по-своему, никогда…

— Я уверена, что у него есть весь перечень, Сейра, — сухо сказала Шарлиен. — Нет, но в чём ты прав. Она действительно возражала, и я действительно настаивала. — Она криво улыбнулась мужу. — И сейчас, когда я думаю об этом, я сказала ей, что скажу отцу Омару, что она уезжает. И я вроде как забыла об этом.

— Конечно же, ты забыла. — Кайлеб закатил глаза и фыркнул. Затем он улыбнулся ей в ответ и покачал головой. — Ты понимаешь, что ты, вероятно, единственная императрица во всём мире, которая смогла устроить всё так, чтобы никого не было на дежурстве, когда у неё начались роды? Я-то думал, что это муж должен носиться вокруг, как сумасшедший!

— Я не ношусь вокруг, словно сумасшедшая, — твёрдо сказала ему Шарлиен. — Я просто была немного… рассеяна в последние несколько дней.

— Это один из способов выразить это, — с чувством сказал он.

— О, тише, — снова сказала она. — Кроме того, я действительно надеялась, что этого не произойдёт, покуда Мейкел и…

Она замолчала, и быстро улыбнулась, и он похлопал её по тыльной стороне руки, которую держал, и кивнул. КЕВ «Рассветный Ветер» попал в штиль, находясь в трёх днях пути от Дельфиньего Плёса. Он и Шарлиен вместе надеялись, что галеон с Мейкелом Стейнейром и Мерлином Атравесом достигнет Теллесберга до рождения их ребёнка. Они знали, что шансы были против этого, так как переход «Рассветного Ветра» из Корисанда был необычно медленным, но всё-таки они надеялись. И теперь…

— Мммм, Кайлеб? — сказала Шарлиен.

— Да?

— Ты помнишь, я сказала о том, что у меня не отошли воды?

— Да? — повторил он несколько медленнее.

— Ну, я боюсь, что это уже не правда.

— Замечательно. — Кайлеб посмотрел на Сару. — Ты выйдешь через эту дверь, — сказал он, указывая на богато украшенные резьбой панели королевской спальни, — и найдешь Эдвирда, и скажешь ему, что я сказал, чтобы один из вас немедленно нашёл отца Омара.

Его голос был совершенно спокоен, но глаза Сейры Халмин распахнулись.

— Да, Ваше Величество! — пискнула она и развеялась, словно облачко дыма.

Кайлеб Армак посмотрел на лежащие часы. Сейры Халмин не было по меньшей мере два часа, так почему же обманчивое устройство настаивало, что прошло меньше двадцати минут? Он сделал себе мысленную пометку, чтобы королевский часовщик как можно скорее осмотрел его явно дефектные внутренности.

Из предыдущих отчётов сержанта Сихемпера он знал, что у королевских апартаментов собралась значительная толпа дворцовых слуг. — «Вероятно, среди них есть по крайней мере пара довольно опытных акушерок», — подумал он. С другой стороны, он не хотел просто каких-то…

Дверь снова резко открылась, и он поднял голову.

— Ну, как раз вовремя! — Он знал, что его слова прозвучали не слишком любезно, но в данный момент ему было всё равно.

— Я прошу прощения, Ваше Величество, — сказал отец Омар Артмин, входя в дверь. — Боюсь, я ожидал, что сестра Франсис предупредит меня немного раньше.

— Это не её вина! — Голос Шарлиен стал ещё более высоким и прерывистым, а затем оборвался с очередным приступом быстрого, тяжёлого дыхания.

— Я просто рад, что Сейра нашла вас, — сказал Кайлеб менее обеспокоенным, более сдержанным тоном, глядя сверху вниз на свою жену, когда её рука снова сжала его руку.

— Сейра? — Голос Артмина звучал озадаченно, и Кайлеб снова подняв на него глаза, приподнял брови.

Признаком того, насколько он был сосредоточен на Шарлиен, было то, что он не понял, что человек, прошедший за Артмином через дверь, был другим священником, а не Сейрой. Как и Артмин, он носил зелёную с зелёным сутану и золотой кадуцей старшего священника ордена Паскуаля, но Кайлеб никогда не видел его раньше. Это был высокий мужчина с тёмно-каштановыми волосами и карими глазами.

— И это? — спросил Кайлеб немного резко.

— Простите меня, Ваше Величество, — сказал незнакомец тенором, низко кланяясь, — я отец Абрейм.

Глаза Кайлеба резко распахнулись, когда «отец Абрейм» выпрямился.

— Отец Абрейм навещал епископа Хейнрика, Ваше Величество, — сказал Артмин. — Я не знал, что он был в Теллесберге, пока епископ не послал его сообщить мне, что у Её Светлости начались роды. Я… не видел Сейру этим вечером. Может быть, она разминулась со мной по дороге сюда?

—А! — Кайлеб кивнул. — Должно быть разминулась. Добрый вечер… отец Абрейм. Должен ли я предположить, что у вас есть некоторый небольшой опыт в этих вопросах?

— Я здесь прежде всего для того, чтобы поддержать отца Омара, если он почувствует, что ему это нужно, — сказал отец Абрейм, протягивая руку и небрежно почесывая своё правое ухо. — Однако я заверяю вас, Ваше Величество, что, если он решит прибегнуть к моим услугам, вы обнаружите, что я действительно хорошо проинструктирован в этой области.

— Рад это слышать, отче, — сказала Шарлиен. Её дыхание снова выровнялось, и она улыбнулась вновь прибывшему. — Я полностью доверяю отцу Омару, но я рада, что епископ Хейнрик послал и ещё и вас.

— Спасибо, Ваша Светлость, — просто сказал отец Абрейм. — Это честь — и привилегия — быть здесь.

— Ты мог бы сказать нам, что придёшь, Мерлин, — очень тихо сказал Кайлеб несколько часов спустя, сидя у кровати Шарлиен и глядя на невероятно красивое, красное, сморщенное, раздражённое, с зажмуренными глазками лицо Аланы Жанейт Неймы Армак. Его жена крепко спала, а темноволосая дочь уютно устроилась в маленьком плотном коконе из одеял. На её крошечных, идеальных, как бутон розы, губах по-прежнему оставались следы материнского молока, но он уже чувствовал, как его захлёстывает прошитая до костей программа отцовства.

— Я не был уверен, что смогу, — так же тихо ответил Мерлин через наушник в правом ухе Кайлеба, глядя через дистанционный датчик на свою спящую крестницу. — Знаешь, найти способ доставить меня на корабль или с корабля при дневном свете — это не то, что мы можем сделать в мгновение ока. Я хотел быть здесь, и не только потому, что хотел увидеть рождение ребёнка. Я доверяю сестре Франсис — во всяком случае, когда Шарли по рассеянности не отправляет её в гости! — и отцу Омару полностью, но я бы солгал, если бы сказал, что не испытал облегчения от того, что смог быть там. Они вдвоём приняли роды гораздо больше количества детей, чем я, но ни у кого из них нет прямой связи с медицинским компьютером в моей пещере. К счастью, Шарли была достаточно умна, чтобы начать рожать посреди ночи. А ночи на Сэйфхолде длинные.

— Ты вернулся вовремя?

— Как я уже сказал, ночи на Сэйфхолде длинные. Однако, боюсь, сейджин Мерлин будет медитировать где-то до полудня. — Кайлеб почти чувствовал, как губы Мерлина дёргаются в усмешке. — Мне всё ещё не нужно есть, но с той скоростью, с которой я в последнее время выращиваю и теряю волосы, мне нужно достаточно много заменяемой органики, чтобы у меня действительно начал появляться аппетит.

Кайлеб фыркнул, затем наклонился, чтобы задумчиво провести по нежным губам дочери кончиком пальца.

— Она такая маленькая, — пробормотал он. — Она умещается на ладони одной руки, Мерлин!

— Я знаю. Но она вырастет. И с тобой в качестве отца и Шарли в качестве матери, я уверен, что она будет тем ещё подарком — в совершенно другом смысле этого слова — когда она это сделает! — Мерлин усмехнулся. Затем его голос снова смягчился. — Но я знаю тебя, Кайлеб. Какой бы большой она ни стала, она всегда будет достаточно маленькой, чтобы поместиться в твоём сердце.

— О, да, — прошептал император Кайлеб Жан Хааральд Брайан Армак. — О, да.

.I.

КЕВ «Танцор», 54, Харчонгское Море

— Мне не нравится, как это выглядит, сэр, — тихо сказал капитан Рейф Махгейл. Или, по крайней мере, так тихо, как только мог, учитывая плеск и грохот воды и ветер, пронзительно свистящий в снастях КЕВ «Танцор» каллиопаподобным голосом[17], который изо всех сил старался держать курс на Остров Когтя, идя в крутой бейдевинд под гротом и зарифленными марселями.

— Почему бы и нет? — иронично ответил сэр Гвилим Мензир.

Они вдвоём стояли на шканцах «Танцора», глядя на западное небо. Весь день корабль шёл с наветренной стороны против постоянно усиливающегося ветра. Этот ветер постоянно менял направление, пока к вечеру не стал дуть почти прямо в Доларский Залив через Харчонгское Море. Теперь, с наступлением вечера, дул почти штормовой ветер, и «Танцор» сильно качало, когда двенадцатифутовые волны накатывали на правый борт его носа.

Было очевидно, что в ближайшей перспективе они не доберутся до острова.

Солнце заходило, хотя ни один из них не мог этого видеть. Сплошная гряда облаков, вскипающих на западном горизонте, была похожа на массив суши цвета индиго, чьи горные вершины, окаймлённые огнём, вздымались на фоне испещрённых медными прожилками небес за её пределами. Мензиру было не привыкать к плохой погоде, и сейчас каждый инстинкт в его теле буквально с руками рупором у рта, выкрикивал ему предупреждения.

«Это, — подумал он, — действительно, чрезвычайно плохая ситуация».

Он и одиннадцать галеонов, находившихся с ним, должны были встретиться в Бухте Невзгод с остальной эскадрой для пополнения запасов и перегруппировки. Внушающий уважение граф Тирск добился пугающе стабильного прогресса в подготовке своего флота, несмотря на опустошительные набеги Мензира, и адмирал знал, что пришло время подумать о возвращении в Старую Черис. Ему придётся решить это, так или иначе, как только он снова сможет собрать все свои корабли в одном месте, и он не ждал этого с нетерпением. На данный момент, однако, было похоже, что ему не придётся делать это так скоро, как он думал. Его одиннадцать кораблей находились в шестистах милях от Острова Когтя, почти на равном расстоянии между провинциями Тигелкамп и Кейроз Харчонгской Империи в устье Доларского Залива, и, учитывая ветер и погоду, они, вероятно, заплыли так далеко на запад, как только могли.

«По крайней мере, до тех пор, пока погода не прояснится».

Хорошей новостью, какой бы она ни была, было то, что они могли позволить себе улететь на добрую тысячу семьсот миль на восток, прежде чем наткнуться на западное побережье провинции Швэй. Плохая же новость заключалась в том, что если ветер продолжит дуть попятно, то они обнаружат, что их несёт к побережью Тигелкампа, и это даст им гораздо меньше пространства для маневрирования, прежде чем они окажутся у подветренного берега. А ещё худшей новостью было то, что даже если ветер не стихнет, каждая миля, которую он будет гнать их на восток, будет напрямую отдалять их от Острова Когтя… и приближать к графу Тирску. Мензир в данный момент не знал точно, что задумал Тирск, но подозревал, что ему бы это не понравилось. По словам харчонгских рыбаков, чей улов «Вспышка» закупила для эскадры в последнюю пятидневку, у Тирска теперь было более тридцати пяти галеонов в полной готовности, и он начал расширять свои «учебные круизы» далеко за пределы пролива Хэнки.

«Ты должен относиться к такого рода „разведданным“ с недоверием, Гвилим, — напомнил он себе. — Люди, которые продают информацию о своей собственной стороне, не всегда являются самыми надёжными источниками».

И это было правдой. А «покупка» «Вспышки» на самом деле не была платой за рыбу. Она давала хоть какое-то слабое оправдание, если кто-нибудь в Доларе или Харчонге начнёт задавать вопросы, поскольку шкипер рыбацкого судна всегда мог объяснить, что у него не было другого выбора, кроме как отдать свой улов, когда к его борту подплыла десятипушечная черисийская шхуна и «предложила» ему это сделать. На самом деле, он сам специально искал «Вспышку» — или один из других кораблей Мензира — для того, чтобы продать им свою информацию. Что, в большинстве случаев, вызвало бы у Мензира крайние неприятные подозрения.

Но эта конкретная рыбацкая лодка была одной из постоянных плавающих к Доларской Банке, и за время пребывания эскадры на Острове Сокровищ её шкипер действительно продал им много рыбы. Как и большинство уроженцев Харчонга, он ежедневно молился, чтобы Бог и Архангелы сохранили чиновников харчонгской бюрократии в безопасности, здоровыми, счастливыми… и далеко-далеко от него, и это делало базу на Острове Сокровищ одним из его любимых портов. Он получал гораздо лучшую цену за свой улов от черисийской эскадры, чем когда-либо мог получить где-либо ещё, и при этом ему не нужно было платить мзду начальнику порта и полудюжине других мелких чиновников.

В ходе своих скрытных сделок, он и Мензир встречались несколько раз. На самом деле, адмирал взял за правило время от времени выпивать с этим человеком бокал виски, и во время этих встреч между ними возникло нечто более близкое, чем чисто профессиональные отношения, но слишком далёкое от того, что можно было бы назвать «дружбой». Мензир никогда не сомневался, что рыбак был таким же хитрым, когда они появились. Он должен был знать, что истинная причина, по которой иностранный адмирал водит дружбу со шкипером скромного рыбацкого судна, заключается в том, что адмирал, о котором идёт речь, намеренно культивирует источники информации. Самым интересным в этом было его явное желание, чтобы его культивировали. Учитывая, сколько у худородных харчонгцев было причин не любить свою собственную аристократию и коррумпированных бюрократов, которые ей служили, определённая готовность оказать этим аристократам и бюрократам медвежью услугу была достаточно понятна. Однако сделать то же самое с Церковью — это было совсем другое дело, и всё же Мензир пришёл к выводу, что у шкипера были свои причины поступать именно так.

Так что нет, он не был готов проигнорировать информацию и околичное предупреждение этого человека. Это также не означало, что он был готов слепо принять её, но она довольно хорошо сочеталось с другими фрагментами информации, которые он смог собрать. И это был бы в высшей степени разумный способ для Тирска действовать дальше.

«Ты здорово подпалил им бороды в Юй-Шай, — сказал он сам себе, продолжая наблюдать за зловещей стеной пурпурно-черного облака, марширующего к нему. — И только Лангхорн знает, сколько тысяч марок стоили флотское имущество и артиллерия, которые ты отправил на дно. Но если Тирск действительно вывел в море так много кораблей, похоже, тебе пора отправляться домой. И я чертовски уверен, что ты не хочешь, чтобы тебя унесло в Залив ещё глубже, чем ты можешь себе позволить!»

Проблема заключалась в том, что он, возможно, не очень хорошо контролировал, куда его занесло.

— Хорошо, Рейф, — сказал он. — Я не думаю, что положение дел улучшится, и я так же не хотел бы, чтобы кто-нибудь из нас потерял мачты посреди ночи из-за чего-то, что мы не смогли предвидеть.

— О, я думаю, что смогу согласиться с этим, сэр.

— Хорошо. — Мензир оскалил зубы, затем поморщился. — Я пахну намного хуже, чем это. Передайте сигнал, пока у нас ещё достаточно света. Спустить верхние реи. Затем я хочу, чтобы бом-брамсели и брамсели были убраны и приготовлены штормовые паруса.

Махгейл приподнял одну бровь. Мензир, очевидно, ожидал, что погода станет намного хуже. Либо так, либо он внезапно стал гораздо более робким, чем Махгейл его когда-либо видел.

Он глянул на зловещий западный горизонт и решил, что адмирал был прав.

— Да, сэр. Я займусь этим немедленно, — сказал он.

.II.

КЕВ «Ракурай», 46, Доларский Залив

Находясь в тысяче восьмистах милях к востоку от Острова Когтя, КЕВ «Ракураи» медленно, но верно плыл на запад. Уже наступила ночь, и граф Тирск стоял на шканцах «Ракураи» с трубкой в зубах, глядя в ясное, усыпанное звёздами небо.

Он перевёл взгляд с небес на другую россыпь звёзд — на этот раз на движущиеся огоньки флота.

Его флота.

В этом флоте было сорок два галеона, более половины всей доли Королевства Долар в огромном новом флоте Матери-Церкви. Двадцать восемь из них были переоборудованными торговыми галеонами, как и сам «Ракураи»; однако остальные четырнадцать были специально построенными военными галеонами, однотипными с «Великим Викарием Марисом» сэра Даранда Рохсейла. На самом деле, как Тирск и обещал, «Великий Викарий Марис» был здесь, и при этом нёс вымпел командира дивизиона. Тирск по-прежнему считал Рохсейла высокомерной, самоуверенной, аристократической занозой в заднице, однако не мог отрицать, что этот человек был бойцом. Тирск был готов упустить из виду довольно многое, когда человек продемонстрировал явное мужество, которым Рохсейл очевидно обладал.

Насколько он мог приблизительно оценить численность черисийской эскадры, в ней не могло быть больше двадцати пяти галеонов. Как не было в ней и столько шхун, сколько он мог бы послать в экспедицию, подобную этой. Поскольку не было никаких свидетельств какой-либо внезапной нехватки лёгких крейсеров со стороны черисийцев, он мог списать их отсутствие только на серьёзную оплошность с чьей-то стороны. Что было довольно обнадёживающим. Было приятно осознавать, что даже черисийцы могут ошибиться.

«Цель, Люис, — напомнил он себе, — как раз и состоит в том, чтобы позволить им ошибиться».

Его губы дёрнулись при этой мысли, но он взял за правило размышлять об этом по крайней мере раз в день.

Бой у Острова Дракона дал епископу Стейфану доводы, в которых он нуждался, чтобы предотвратить требования о поспешных действиях со стороны политических врагов Тирска. Доларский Флот, возможно, и потерял «Князя Доларского», как язвительно заметил епископ, но его корабли проявили себя неизмеримо лучше, чем чьи-либо другие, кто скрестил мечи с Имперским Черисийским Флотом. В сложившихся обстоятельствах, властям на берегу следовало постараться выполнить требования адмирала Тирска, чтобы он мог подготовить решающий удар, вместо того чтобы жаловаться, что он «недостаточно сильно старается». Тирск не был уверен, как именно епископ Стейфан сообщил об этом событии в своих семафорных депешах в Храм, но, как бы он это ни описывал, Аллайн Мейгвайр твёрдо встал на сторону епископа.

И это, как они сказали, было именно так. По крайней мере, сейчас.

«Прекрасно, — подумал он теперь. — На самом деле, это лучше, чем ты когда-либо ожидал, что тебе сойдёт с рук до того, как Тораст спишет тебя на берег… при условии, что тебе достаточно повезёт и всё на этом закончится. Но теперь тебе предстоит доказать, что епископ Стейфан был прав, поддержав тебя. А это значит, что тебе нужно найти несколько черисийцев и выбить из них всё дерьмо… что и привело тебя в этот прекрасный вечер за три тысячи миль от дома. Так почему же ты не радуешься тому, что находишься здесь?»

Бывали времена, даже учитывая, что он не был готов рассказать об этом факте ни одной живой душе, когда Люис Гардинир, граф Тирск, задавался вопросом, не лучше ли Церковь Черис понимает, чего на самом деле хочет Бог, чем Мать-Церковь. Или, по крайней мере, чем «Группа Четырёх». Эта мысль приобрела большую, более ядовитую силу после зачистки викариата Жаспером Клинтаном и официального объявления Священной Войны. Ставки были выше, чем когда-либо, и он не хотел думать, что может оказаться не на той стороне. Не хотел рассматривать возможность того, что его меч может служить Тьме, а не Свету. Но он был тем, кем он был — сыном Матери-Церкви, доларским аристократом, вассалом короля Ранилда и адмиралом Королевского Доларского Флота — и все эти люди воевали с Черисийской Империей.

Он не мог этого изменить, даже если бы захотел, и, если быть до конца честным, всякий раз, когда он вспоминал Каменный Пик и Скальный Плёс… и ультиматум, который принц Кайлеб поставил ему на следующее утро после Скального Плёс, он не хотел этого.

«Нет, — подумал он, вынув трубку изо рта и набивая в неё табак большим пальцем. — Счастлив ты или нет, но для разнообразия выбить дерьмо из нескольких черисийских галеонов действительно имеет определённую привлекательность, не так ли?»

Он снова сунул трубку в рот, затем сунул щепку смолистого дерева в пламя нактоузного фонаря, освещавшего картушку компаса рулевого, и снова зажёг табак. Он пыхтел, пока тот не затлел, как следует, а затем перебросил щепку через поручень. Она описала дугу со шканцев в море, словно крошечная падающая звезда, и он, ещё раз оглянувшись на огни своего флота, удовлетворенно кивнул и направился вниз.

.III.

КЕВ «Танцор», 54, Доларский Залив

«Были времена, — подумал Гвилим Мензир, — когда было бы гораздо приятнее оказаться неправым». — Бесспорно, его репутация предсказателя погоды могла бы пострадать, но он без сомнения предпочёл бы это, чем столкновение с тем, что, вероятно, было самым страшным штормом, с которым он когда-либо сталкивался на море.

Пурпурно-чёрные закатные тучи продолжали своё безжалостное наступление, а ветер перешёл от пронзительного завывания к вою, к бешеному крику. Как он и опасался, усилившийся шторм не позволил его галеонам продолжать свой путь к Острову Когтя. Они были вынуждены лечь в дрейф против ветра под штормовыми фок- и грот-стакселями и взятыми на гитовы грот-марселями. Он приказал спустить брам- и бом-брам-стеньги скорее по наитию — даже предчувствию — чем по чему-то ещё, но был рад, что сделал это.

Вцепившись в поручни шканцев и обвязавшись вокруг груди спасательным концом, он смотрел в небеса, несмотря на всю жизнь, проведённую в море, испытывая благоговейный трепет перед кипящей яростью цвета индиго. Молния заикалась и вспыхивала, взрываясь, словно ракураи самого Лангхорна, длинными неровными полосами, похожими на трещины между Миром Божьим и Адом. Канонада Небесного грома была слышна даже сквозь рожденный адом вой ветра и чудовищную, грохочущую ярость моря. Волны вздымались на тридцать футов и более, нависая длинными гребнями. Поверхность моря была полностью покрыта длинными белыми пятнами пены, лежащими вдоль направления ветра, а гребни волн представляли собой белые взрывы разорванной ветром пены. Удары этих могучих волн были подобны молоту, они били по костям и сухожилиям его кораблей, а ледяной дождь, хлеставший так сильно, что фактически смывал солёный привкус летящих брызг с его губ, стучал по его мокрой непромокаемой одежде, как кулаки в шипованных перчатках. Он мог видеть только три других корабля, несмотря на огненные отсветы бело-голубых молний — остальные были скрыты дождём, брызгами и похожими на горы волнами.

Это был, пожалуй, самый страшный и волнующий момент в его жизни, и он почувствовал, как его губы с вызовом раздвигаются, обнажая зубы, когда он вцепился в поручни своего флагмана и почувствовал, как его податливая, вибрирующая сила борется с яростью моря.

Ему нечего было делать на этой палубе, и он это знал. Он был флаг-офицером, а не капитаном, и он не нёс прямой ответственности за управление «Танцором»… или его выживание. Он никогда так хорошо не осознавал свой статус пассажира, как в этот момент, и ему было интересно, возмущается ли капитан Махгейл его присутствием на палубе. Думал ли он, что это случай нервного адмирала, который заглядывает через плечо своего флаг-капитана?

Он надеялся, что нет, потому что правда заключалась в том, что он полностью верил в Рейфа Махгейла. Но в эту ночь, в разгар такого шторма, как этот, он просто не мог оставаться в своей каюте, пока его дико раскачивающаяся койка раскачивалась на карданных подвесах подволока.

Но была и другая причина, по которой он был здесь, потому что, если только его инстинкты не обманули его, это великолепное, злобное чудовище шторма ещё не достигло своей полной ярости. Он всегда слышал, что штормы, рождающиеся в Великом Западном Океане, не похожи ни на какие другие, и всегда относился к этим утверждениям с изрядной долей скептицизма. Эта ночь превратила его в верующего. Он пережил два урагана, ни один из которых на самом деле не был в море, и, вглядываясь в ярко освещённое сердце живой ярости этого шторма, он знал, что он быстро приближается к этому уровню жестокости. И на этот раз он не был в безопасности на берегу.

«Как раз то, что мне не нужно», — мрачно подумал он.

Он знал, что шторм с каждым часом загоняет его галеоны все глубже в Доларский Залив. Чего он не знал, так это смогут ли они вообще держать паруса поднятыми или у капитана Махгейла не будет другого выбора, кроме как поставить «Танцора» против ветра под голыми мачтами. Сухопутный житель может и не поверить, что корабль действительно может двигаться вперёд без единого куска парусины, но сопротивления ветру его стоячего такелажа и свёрнутых парусов было бы более чем достаточно, чтобы заставить судно двигаться в подобных условиях, в то время как любой парус, который он мог бы поставить — даже тройной толщины штормовые стаксели — в любой момент могло унести как платочек, потенциально причинив при этом серьёзный ущерб.

В данный момент, несмотря на бушующую ярость шторма, его опытному глазу было ясно, что «Танцор» не находится в непосредственной опасности. Он мог пошатнуться, тряся головой, как воинственный пьяница, когда на него обрушивалось ещё одно огромное море, в зеленовато-кремовой ярости захлёстывая его палубу. Он могла пьяно покачиваться, мог стонать и скрипеть каждой доской и деревяшкой, в то время как ветер завывал в полотнищах его парусов. И он знал, что помпы работают, справляясь с водой, которая умудрялась выплёскиваться по краям даже самого плотно закрытого орудийного порта, пробиваться сквозь самые плотно закрытые решётки люков. Без сомнения, ещё больше воды просачивалось через его швы, когда он работал в бурном морском потоке, но это его не беспокоило. Это было лишь ещё одним свидетельством его истинной силы, гибкой прочности, которая позволяла ему изгибаться и поворачиваться, уступая лишь в достаточной степени силам, бьющим по его корпусу.

Но как бы хорошо он ни переносил ярость моря, он не мог стоять неподвижно перед его лицом. Он не мог видеть, как земля расстилается на сотни миль к северу и югу, когда континенты Западный Хевен и Ховард протянулись, чтобы окутать его корабли, но он знал, что она там.

«По одному делу за раз, Гвилим, — сказал он себе. — По одному делу за раз. Сначала мы выживем… потом будем беспокоиться о Тирске. Кроме того, — он почувствовал, что снова скалит зубы, — если он в такую ночь находится в море со своей кучкой насильно завербованных сухопутчиков, у него достаточно своих забот, чтобы оставить нас в покое, чёрт возьми!»

.IV.

Теллесбергский Собор, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

Мерлин Атравес подозревал, что Императрица Шарлиен выскажет ему несколько едких слов, как только поймёт, что происходит. Если уж на то пошло, он был вполне уверен, что заслужил острые замечания императрицы о своём характере, но не те, которые она могла бы сделать о его интеллекте. Однако он был готов принять это таким, как оно есть.

«Кроме того, Кайлеб был прав, — мрачно подумал Мерлин, глядя на многоцветное сияние витражей собора, освещённых утренним Теллесбергским солнцем. — Последнее, что ей нужно сегодня, из всех дней — это такое отвлечение внимания!»

В данный момент архиепископ Мейкел Стейнейр, во всей красе своих епископских регалий, в митре, сверкающей рубинами, стоял перед алтарём, с широкой улыбкой расплывшейся по его лицу, в то время как Её Императорское Величество Шарлиен Элана Женифир Алисса Тейт Армак приближалась к нему по дорожке из богатого малинового ковра под громкие голоса кафедрального хора. Её сопровождал Его Императорское Величество Кайлеб Жан Хааральд Брайан Армак, а на руках она несла яростно протестующую наследную принцессу Элану Жанейт Нейму Армак.

Длинные чёрные волосы императрицы рассыпались по плечам, ограниченные лишь светло-золотым ободком простой короны. Её платье было таким же простым, без сложной вышивки, лишённое драгоценных камней, которые сверкали бы и танцевали в многоцветном солнечном свете собора, и Кайлеб, шедший рядом с ней, был одет так же просто. Вместо короны на нём было надето изумрудное ожерелье, являющееся символом короля Старой Черис, но никаких других украшений, кроме обручальных колец, которые они оба носили, на нём не было. На их месте могла бы быть любая черисийская пара, пришедшая, чтобы их новорожденная дочь была благословлена и крещена их деревенским священником, но ни одна деревенская церковь никогда не была такой переполненной и трепетно внимательной, как Теллесбергский Собор в этот день.

«Нет, — подумал Мерлин. — У неё и так уже достаточно забот в голове, и слишком важно, чтобы никто из них не отвлекался, пока мы не закончим с этим».

Конечно, сегодняшний день был чем-то большим, чем простым Днём Именин. Все в Теллесберге уже точно знали, кто такая кронпринцесса Элана, но это утро было формальным представлением её личности — законным свидетельством её родителей и светских и светских лордов Черисийской Империи о том, что она не просто самая последняя из её подданных, но в своей крошечной персоне наследница её престола — перед объединенными коронам Старой Черис, Чизхольма, Изумруда, Зебедайи, Корисанда и (хотя никто ещё не знал об этом) Таро. Это была формальность, правда, формальность необходимая, которая не допускала никаких конкурирующих отвлекающих факторов.

«Конечно, она всё равно будет злиться, — признался он себе. — Она и так достаточно зла из-за того, что Подводная Гора не был полностью допущен внутрь. Когда же она узнает, что я приказал Сычу закрыть ей доступ к любому материалу со СНАРКов о Гвилиме и его эскадре, она будет готова грызть подковы и плеваться гвоздями».

Единственной хорошей новостью было то, что по собственному предложению Кайлеба, он сделал то же самое, когда дело коснулось императора. В отличие от Шарлиен, Кайлеб знал о колоссальном шторме, в который попали галеоны Гвилима Мензира, но его собственный доступ к расположенным на орбите СНАРКам был временно закрыт. Он знал, что там бушевал шторм, и это было больше, чем знала Шарлиен, но это было всё, что он знал, и Мерлин был снова впечатлён его актёрскими способностями.

«Нет, не „актёрскими способностями“, — поправил себя Мерлин. — Это неправильный термин. Он подразумевает какую-то… фальшь, и это не то, что здесь происходит. Он просто сосредоточен, концентрируется на этом событии, и в этой сосредоточенности нет ничего ложного или наигранного. Наверное, что меня действительно впечатляет, так это тот факт, что он может сосредоточиться на этой церемонии, в то время как в глубине души он должен сильно беспокоиться о том, что может случиться с Гвилимом».

Середина утра в Теллесберге была серединой ночи в окрестностях Доларского Залива, и в глубине своего собственного мозга Мерлин наблюдал, как крошечные бусинки света ползут по карте, отображая как эскадру Мензира всё глубже и глубже заносит в Залив.

«Хотел бы я, чёрт возьми, чтобы у него был коммуникатор», — с горечью подумал Мерлин за своим невозмутимым выражением лица. Но даже когда он думал об этом, он знал, что это ничего бы не изменило. Знать, что надвигается шторм, было очень хорошо, но это предвидение было бы академическим для флота деревянных парусных галеонов, слишком медлительных, чтобы убраться с его пути. Даже Сыч был застигнут врасплох скоростью, с которой возникла массивная штормовая формация, а Мензир уже направлялся к Острову Когтя к тому времени, когда ИИ узнал об угрозе. В отсутствие более близкого дружественного порта, у него действительно не было другого выбора, кроме как продолжать делать то, что он уже начал.

Всё это было достаточно правдой, но то, что уже произошло, не касалось Мерлина. Все модели Сыча сходились во мнении: когда центр шторма обрушится на побережье Тигелкампа, он потеряет большую часть своей силы, что во многих отношениях было неплохо. Но все эти модели также настаивали на том, что галеоны Гвилима Мензира в первую очередь должны будут принять — уже принимали — на себя его основной удар, а вот эскадра графа Тирска, расположенная далеко на северо-востоке, не примет. Доларцам предстояло испытать на себе тяжесть непогоды, но она не могла сравниться с тем, что переживут корабли Мензира, потому что Тигелкамп должен был рассеять худшую часть его мощи, прежде чем шторм достигнет их. Хуже того, если бы Тирск отреагировал так быстро и разумно, как опасался Мерлин, его галеоны смогли бы пробиться под защиту Бухты Сарам на побережье провинции Стини, прежде чем до них доберётся вся ярость ветра и волн.

И пока они бы это делали, Гвилима Мензир постепенно, и беспомощно, уносило всё ближе и ближе к поджидающим их рукам.

Мерлин Атравес мог изменить это не больше, чем императрица Шарлиен, и он это знал. Но, по крайней мере, если бы у Мензира был коммуникатор, его можно было бы предостеречь о присутствии Тирска. Он мог быть предупрежден о потенциальной угрозе, и…

«И что, Мерлин? — резко спросил он себя. — Он и так уже полностью осознаёт, что Тирск почти наверняка где-то в море и ищет его. Вот почему он в первую очередь направлялся на Остров Когтя! И, если бы была хоть одна чёртова вещь, которую он мог бы сделать, чтобы его не загнали на восток, неужели ты хоть на минуту думаешь, что он бы уже этого не делал?»

Это было правдой, и он знал это, и ему хотелось, чтобы он мог заставить себя перекрыть себе доступ к СНАРКам — по крайней мере, достаточно долго, чтобы завершить эту церемонию. Но он не мог. Он просто не мог, и поэтому укрылся за суровым фасадом «несущего службу» сейджина Мерлина, в то время как в глубине души продолжал наблюдать за этими крошечными бусинками света, неуклонно сносящимися на восток.

.V.

К востоку от Харчонгского Пролива, Доларский Залив

Гвилим Мензир не был удивлён своей усталостью. После трёх последних дней, он был бы поражён, если бы его колени не казались слишком дрожащими, а глаза не болели.

Он потянулся и зевнул, оглядывая квартердек «Танцора» в утреннем свете. Его флагман прошёл через бурю более или менее невредимым, но и совсем в целости он не остался. Несмотря на то, что он приказал спустить брам и бом-брам стеньги, грот и бизань-стеньги он потерял, когда норовистая волна почти положила его на борт. Он вернулся в вертикальное положение — на что в тот момент он совсем не был готов сделать ставку — но сильный рывок от того, что он дёрнулся в другую сторону, выбил его стеньги.

Хорошей новостью было то, что ветер продолжал постепенно менять направление. К этому времени он сместился с юго-юго-востока, достаточно далеко от носа, чтобы «Танцор» снова мог держать курс на запад, держась левого галса под гротом и бизанью и фор-марселем. Это был неуклюжая, плохо сбалансированная конструкция из парусов, но это было лучшее, что мог сделать капитан Махгейл, пока он не мог установить запасные мачты и реи. К сожалению, грот и бизань брам-стеньги, а также бом-брам-стеньги были привязаны стеньгам, в тот момент, когда их сорвало. Они упали за борт вместе с нижними мачтами, а это означало, что их тоже нужно было заменить. Мало того, что это требовало дополнительного времени, так ещё и у «Танцора» на борту было не так уж много запасного рангоута. Что бы они ни смогли придумать, это в лучшем случае будет импровизацией на тему рангоута, по крайней мере, до тех пор, пока капитан Махгейл не сможет вернуться на Остров Когтя и сделать надлежащую работу.

«Похоже, что некоторые из тех каботажников, которые были полны военно-морских припасов, и которых ты отправил на Остров Когтя, всё-таки пригодятся», — подумал он с некоторым удовольствием. Идея использования запасных частей, принадлежащих Королевскому Доларскому Флоту, для ремонта своих собственных повреждений ему очень понравилась.

Он подумал над тем, как хорошо, что они у него есть, а затем его улыбка исчезла, так как «Танцор» был не единственным галеоном, получившим повреждения мачт. Неудивительно, что шторм разметал его корабли. На данный момент в поле зрения было только шесть из них, включая «Танцора», а четыре из них потеряли элементы своего такелажа, паруса или мачты. На самом деле, КЕВ «Каменный Пик» потерял свою фок-мачту целиком, и на его палубе кипела деятельность, поскольку его капитан готовился к замене. Со шканцев «Танцора» всё выглядело так, как будто он использовал для этого запасную главную рею, которая, вероятно, будет служить достаточно хорошо, пока они не смогут установить правильную замену мачты, когда вернутся в Бухту Невзгод.

Настоящим чудом, по мнению Мензира, было то, что КЕВ «Вестник», самая маленькая из шхун, приписанных к эскадре, не только пережил шторм целым и невредимым, но и впоследствии смог вернуться к флагманскому кораблю. То, как лейтенант-коммандер Гразайл справился с обоими этими подвигами, было больше, чем адмирал был готов предположить на данный момент, но это, безусловно, подтвердило его и без того высокое мнение о морском мастерстве Гразайла.

«Этот молодой человек в очереди на большие и лучшие дела, — подумал Мензир. Затем его губы дрогнули. — Конечно, отказ от чего-то столь резвого, как «Вестник», в обмен на большой, неуклюжий галеон, скорее всего, не покажется ему „наилучшим выбором“, по крайней мере на первый взгляд. Хотя я уверен, что он это переживёт».

В данный момент «Вестник» находился далеко на востоке, насторожённо следя за горизонтом. Мензир по-прежнему не был уверен, насколько глубоко в Доларский Залив их занесло, но, по его лучшим предположениям, он находился к востоку от Харчонгского Пролива, примерно четырёхсотпятидесятимильного участка между Мысом Сэмюэл на побережье Стини на севере и северным побережьем Казнецова на юге. Это отбросило бы его почти на двенадцать сотен миль от Острова Когтя, что, в сочетании с повреждённым такелажем его кораблей, должно было превратить возвращение на остров в медленную, тянущуюся, невыносимую боль в заднице. В то же время, он действительно не ожидал, что весь Доларский Флот направится прямо на него. Как бы жестоко шторм ни обошёлся с его собственными опытными, хорошо обученными, хорошо снаряжёнными кораблями, ему было неприятно думать, что бы он сделал с менее опытным флотом. Если бы граф Тирск и его галеоны попали в тот шторм, им бы повезло, если бы они не потеряли корабли целиком, не говоря уже о случайных повреждениях мачт или рангоута.

Он отступил в сторону, так как лейтенант Яирмен Сисмоук, первый лейтенант «Танцора», и корабельный боцман приготовились поднять сменную бизань-стеньгу. На самом деле Махгейл использовал для замены фок-стеньгу, которая была немного длиннее бизань-стеньги, которую она заменяла, но примерно того же диаметра, что позволило бы ей пролезть через отверстие в нижнем эзельгофте после её установки. Сломанный обрубок оригинальной стеньги был спущен на палубу, а гардель, топреп и стень-вынтреп-блок, прикреплённые к нижней стороне эзельгофта, уже были на месте. Теперь люди на тяговом конце топрепа приняли на себя нагрузку, и новая стеньга начала медленно подниматься вверх, поддерживаемый канатом, пропущенным через шкив в её пятке. Она была длиннее, чем возвышалась мачта над палубой, поэтому было необходимо выдвинуть пятку новой стеньги вперёд, опустив её через снятые решётки спардека, чтобы получить достаточный зазор для её установки, но Сисмоук и боцман держали ситуацию под хорошим контролем, и Мензир наблюдал за этими эволюциями с удовлетворением.

— Извините, сэр.

Мензир повернулся в сторону вежливого прозвучавшего голоса и улыбнулся лейтенанту Ражману. Молодой чизхольмец с каштановыми волосами выглядел таким же усталым, каким чувствовал себя Мензир.

— Нейклос, э-э… просил сообщить вам, что ваш завтрак готов. Я думаю, он немного раздражён тем, что не смог предложить вам свежие яйца сегодня утром.

Выражение лица Ражмана было восхитительно серьёзным, но уголки его губ дрогнули, и Мензир фыркнул. И простой курятник, и курятник виверн (виверны и куры не могли содержаться вместе, потому что первые имели тенденцию есть вторых) были смыты за борт во время шторма. Мензир был благодарен, что всё было не намного хуже, но Нейклос Валейн явно воспринял как личное оскорбление то, что первая горячая еда, которую он смог предложить своему адмиралу за четыре дня, была далеко не идеальной.

— Я имел в виду, я уверен, что он… немного спровоцирован, — сказал адмирал. — Что, вероятно, означает, что я не должен заставлять его ждать. Я полагаю, ты присоединишься ко мне, Данилд?

— Спасибо, сэр. Присоединюсь.

— Тогда давай мы с тобой отправимся сразиться с драконом в его логове.

Мензир как раз допивал третью чашку чая, чувствуя себя приятно сытым (свежие там были яйца или нет), когда кто-то постучал в дверь каюты.

Валейн поспешил открыть её, и адмирал поднял глаза, а затем брови и опустил чашку, так как в каюту вошёл капитан Махгейл.

— Я прошу прощения за то, что прервал ваш завтрак, сэр Гвилим. — Флаг-капитан не мог бы говорить более вежливо, но что-то в его манерах тревожным звоночком зазвенело в глубине мозга Мензира.

— Всё в порядке, Рейф, — ответил он, ставя чашку на блюдце. — Мы с Данилдом только что закончили. Что я могу для вас сделать?

— Сэр, мы только что получили сигнал с «Вестника». Он сообщает о пяти парусах, все галеоны, курс почти точно на восток. По словам коммандера Гразайла, один убегает и четверо преследуют. И, — он спокойно встретился взглядом с Мензиром через стол для завтрака, — первый корабль идёт под Черисийским флагом.

Капитан Кейтано Рейсандо стоял на квартердеке КЕВ «Ракураи», сцепив руки за спиной, и с яростным предвкушением наблюдал, как его корабль медленно-медленно настигает убегающий черисийский галеон, в то время как трое его спутников, включая «Гвардейца» капитана Сейгана, изо всех сил гнались за ним под всеми парусами, которые могли поднять. При обычных обстоятельствах черисиец был бы быстрее, чем они, но, очевидно, шторм, разразившийся в Доларском Заливе, сильно потрепал его. Выглядело так, словно будто его грот-мачта была сорвана во время шторма. Во всяком случае, должна была быть какая-то причина, по которой он не поднимал больше парусов, когда его преследовали с коэффициентом четыре к одному.

В данный момент Рейсандо вообще не волновало, в чём заключалась его проблема. Что его волновало, так это то, что Королевский Доларский Флот собирался отомстить за битву у Острова Дракона. И, как и обещал граф Тирск, Рейсандо и его корабль будут впереди.

Он повернулся и посмотрел за корму. За КЕВ «Ятаган», самым задним кораблём его собственного небольшого отряда, он увидел верхушки мачт по меньшей мере двух дюжин других кораблей. Корпуса некоторых из них были почти видны со шканцев «Ракураи»; остальные были более растянуты, рассеяны, поскольку каждый из них развивал максимальную скорость, на которую был способен, повинуясь сигналу графа Тирска о «Общей погоне по способности». Некоторые из более крупных, специально построенных галеонов, таких как «Великий Викарий Марис» сэра Даранда Рохсейла, который был в хвосте формирования, когда началась погоня, постепенно обгоняли своих более медленных, переоборудованных из торговцев, товарищей, благодаря своему более крупному и мощному парусному вооружению. Но никто из них не мог догнать «Ракураи» раньше, чем он догнал бы черисийца, которого они преследовал с самого рассвета.

— Извините, капитан.

Рейсандо снова повернулся вперед и обнаружил, что стоит лицом к лицу с лейтенантом Манти, первым лейтенантом «Ракураи».

— Да, Чарльз?

— Сэр, вперёдсмотрящий с фок-мачты сообщил, что преследуемый кому-то сигналит.

— Сигналит? — Рейсандо нахмурился. — Я полагаю, наблюдатель не может увидеть, кому он может сигналить?

— Нет, сэр. Пока нет, — ответил Манти… что не вызвало особого удивления. Кому бы ни подавал сигнал черисиец, он, должно быть, был далеко впереди, всё ещё невидимый за горизонтом для куда более далеко находящихся вперёдсмотрящих Рейсандо. Хотя, как он подумал, кто бы это ни был, он не мог быть слишком далеко впереди, если был достаточно близко, чтобы различить сигналы погони.

Он почувствовал, как его руки крепче сжались за спиной. Сигнальные флаги подразумевали, что был кто-то кому-то нужно подавать сигнал, а последние разведданные адмирала Тирска указывали на то, что черисийский адмирал решил отступить на Остров Когтя, по крайней мере временно, что, вероятно, означало, что они попали в самый центр шторма. Если бы они были рассеяны во время шторма, это могло бы объяснить, что одинокий черисиец, бежавший от Рейсандо, делал так далеко на востоке в полном одиночестве.

Но это также означало, что он и три корабля в компании с «Ракураи» могут быстро приближаться к ещё примерно двадцати черисийским галеонам.

«Это было бы похоже на старую байку об охотничьих собаках, которые поймали хлещущую ящерицу, — подумал он с мрачным юмором. — С другой стороны, у меня есть граф и весь остальной флот под рукой для поддержки. Если уж на то пошло, всегда возможно, что этот парень передо мной подаёт сигнал пустому океану, надеясь, что он сможет обмануть меня, заставив думать, что поддержка есть у него под рукой».

— Очень хорошо, Чарльз. Я не знаю, достаточно ли близко остальная часть флота, чтобы прочитать наши сигналы, но передайте сигнал на «Ятаган». Пусть он передаст дальше на флагман. „Ожидаю неизвестное количество вражеских парусов впереди. Преследуемый сигналит.“ Он должен держать сигнал на мачте до тех пор, пока его не заметит кто-нибудь за кормой.

— Сию секунду, сэр.

Манти отдал честь, затем подозвал гардемарина, в то время как капитан Рейсандо снова посмотрел вперёд на потрёпанные непогодой паруса корабля, который он медленно догонял.

— Ещё один сигнал с «Вестника», сэр Гвилим.

Голос капитана Махгейла был более резким, и Мензир натянул на лицо маску спокойствия, когда отвернулся от кормовых окон, чтобы встретиться лицом к лицу с флаг-капитаном. Лейтенант-коммандер Гразайл повёл свою маленькую шхуну дальше на восток, пытаясь попасть в зону видимости сигналов доларского галеона. Это вывело его за пределы любого расстояния, на котором сигнальщики «Танцора» могли различать его собственные сигналы. Теперь, спустя почти два часа, он был снова достаточно близок для этого.

— Да, Рейф? — спросил он ровным голосом, и Махгейл взглянул на лист бумаги в его руке.

— Сигнал с «Вестника»: „Наблюдаю преследователей на ост-тень-норд, расстояние от флагмана тридцать миль. Погоня обнаружила КЕВ «Талисман». «Талисман» сообщает о повреждении грот-мачты и четырёх преследующих доларских галеонах, дальность двенадцать миль, скорость шесть узлов. Также сообщается о появлении множества дополнительных парусов на востоке“.

— Понятно.

Мензир снова повернулся к иллюминаторам, прислушиваясь к звукам, доносившимся с палубы над головой, потому что команда «Танцора» с удвоенной энергией принялась за ремонт. Не то чтобы это имело большое значение.

«Тридцать миль до «Талисмана» капитана Тимана Кларксейна. Ещё двенадцать до преследователей и, скажем, двадцать до тех „других многочисленных парусов“, о которых сообщил Кларксейн. Значит, пятьдесят миль. Ветер посвежел и поменялся ещё дальше на восток. На данный момент дует крепкий брамсельный ветер — недостаточно сильный, чтобы существенно затруднить ремонт «Танцора», но и ускорить его тоже было нельзя. «Каменный Пик», конечно, был бы обеспокоен этим гораздо больше, пытаясь заменить всю фок-мачту».

Что имело значение, так это то, что «Талисман» делал не менее шести узлов, даже с повреждениями — «и насколько тяжёлыми?» — задумался он — своих мачт. Если он мог выжать так много, но его всё равно догоняли, то его преследователи должны были быть способны по крайней мере, скажем, на семь. На данный момент «Танцор» мог сделать, возможно, три, а «Каменный Пик» был ещё медленнее. Что означало, что доларцы догоняли его, понимали они это или нет, со скоростью где-то около пяти узлов.

«Десять часов, — подумал он. — Не больше пяти, прежде чем их дозорные смогут нас увидеть, а ещё даже не время обеда».

Впереди у них был долгий летний сэйфхолдийский день. Оставалось как минимум ещё четырнадцать часов дневного света, и, как будто этого было недостаточно, луна только что перевалила за полнолуние, и он не видел на небе ни облачка.

«Они собираются догнать тебя, Гвилим, — холодно сказал он себе. — Это должно произойти. Итак, что же тебе с этим делать?»

Люис Гардинир, граф Тирск, смотрел на карту, разложенную на столе в его каюте, обдумывая сигнал с «Ракураи».

По лучшим оценкам Тирска, все те, кому мог подавать сигналы убегающий черисийский галеон, должны были находиться по крайней мере в пятидесяти или шестидесяти милях впереди. Обычно шансы обогнать черисийцев в такую погоду были бы не очень велики — в среднем черисийские галеоны были больше, могли нести больше парусов при таком ветре, и, несмотря на любые улучшения в конструкции парусного вооружения Доларского Флота, черисийские паруса по-прежнему оставались индивидуально больше и эффективнее.

«Но это предполагает, что они не повреждены, Люис, и совершенно очевидно, что парень перед Рейсандо имеет повреждения. А это означает…»

Он подавил волну предвкушения, но это было нелегко. И что ещё более усложняло ситуацию, так это то, что сценарий, разворачивающийся перед его мысленным взором, казался очень правдоподобным.

Ему и его галеонам посчастливилось добраться до убежища в Бухте Сарам, когда он понял, что погода начинает портиться. Там, укрытые острыми, как рыболовный крючок, очертаниями Мыса Сэмюэл, они переждали воющий шторм в безопасности и уюте. Но даже на этой защищённой якорной стоянке, пара его кораблей сорвалась с якоря, но им удалось вовремя поставить дополнительные якоря, и никто там не подвергался никакой опасности.

Он испытал облегчение от того, что смог найти укрытие, потому что был уверен, что, несмотря на значительно возросший опыт обращения с парусами его экипажей, они потеряли бы несколько кораблей, если бы шторм застал их в море. В этом тоже не было бы ничьей вины — просто последствия неопытности, одна из тех мелочей, которые сухопутчики не учли, когда начали беспечно говорить о разбрасывании флотов по всему миру. Он тогда задавался вопросом, был ли какой-либо из кораблей его противника застигнут штормом в открытом море, и он получил ответ на этот вопрос незадолго до рассвета.

Капитан Рейсандо был не единственным, кто преследовал этим утром черисийский галеон. Ещё три галеона Тирска находились почти в сорока милях к югу, преследуя в этот самый момент второго черисийца. Догнали бы они его в итоге или нет, это был другой вопрос, но они были с наветренной стороны от него, заставляя его бежать всё дальше на восток — всё глубже в Залив — чтобы ускользнуть от них. В отличие от добычи Рейсандо, рангоут второго черисийца казался неповреждённым, и у него получалось, хотя и медленно, но увеличивать дистанцию между собой и преследователями. Но даже если бы ему удалось полностью избавиться от них сейчас, в конце концов, ему всё равно пришлось бы пройти обратно мимо остального флота Тирска, если он хотел сбежать из Залива.

Более того, у черисийцев было не более двадцати галеонов, и, если он уже знал, где находятся два из них, то не могло быть больше ещё восемнадцати — максимум — за западным горизонтом «Ракураи».

И даже с учётом кораблей, преследующих второго черисийца, у него оставалось тридцать девять.

— Алвин, — позвал он, не отрывая взгляда от карты.

— Да, милорд? — ответил коммандер Хапар.

— Пусть капитан Бейкит подаст сигнал всем кораблям группы. «Подозреваю максимум восемнадцать вражеских парусов, пеленг примерно на запад, расстояние до пятидесяти миль. Поднять все возможные паруса. Приготовиться к битве».

Когда со шканцев «Танцора» стал виден первый доларский галеон, как раз миновал полдень. На самом деле их было четыре, и два ведущих корабля уже более часа обменивались выстрелами с «Талисманом» с дальнего расстояния, прежде чем Мензир смог увидеть их в свою подзорную трубу. Было маловероятно, что длинные четырнадцатифунтовые орудия «Талисмана» нанесут серьёзный урон на такой большой дистанции, и ещё менее вероятно, что более лёгкие двенадцатифунтовки доларцев смогут добиться многого в ответ. Особенно учитывая, что ни один из преследователей не мог использовать больше двух пушек за раз, по сравнению с четырьмя ретирадными орудиями «Талисмана». Конечно, такая возможность существовала всегда, и, как слишком ясно демонстрировала собственная хромота «Танцора», повреждения мачт могли серьёзно ограничить способность корабля маневрировать. Более того, ветер был достаточно свежим, и все испытывали такую тяжёлую нагрузку на паруса, что даже повреждения, которые обычно были бы незначительными, могли быстро стать серьёзными.

Но «Талисману» не посчастливилось настолько, чтобы нанести такой урон ни одному из его преследователей, и, по мере того, как расстояние уменьшалось, отчёты капитана Кларксейна становились всё более подробными… и безнадёжными.

Позади него было по меньшей мере тридцать доларских кораблей. Если уж на то пошло, то теперь Мензир мог видеть брамсели как минимум двадцати из них со своих собственных шканцев. И, в отличие от его собственного корабля, они явно были неповреждёнными.

«Как, чёрт возьми, Тирску это удалось? — Отстранённый уголок мозга Мензира практически начал задавать вопросы сам себе. — Я чертовски уверен, что он точно не мог пройти через то, через что прошли мы! Так как же…?»

«Бухта Сарам, — решил он. — Это единственный ответ, учитывая относительное расположение двух сил и нынешний курс доларцев. Им удалось укрыться в бухте, пережить шторм, а затем снова отправиться на охоту».

«И на этот раз им повезло».

В теле сэра Гвилима Мензира не было ни капли пораженчества, но он был реалистом, и даже добавив «Талисман» к кораблям, уже находящимся в компании с «Танцором», у него осталось бы их только восемь. Восемь… и только четверо из них были действительно чем-то, что он назвал бы манёвренным. «Каменный Пик» и «Танцор», конечно, такими совсем не были. «Дамочка», одно из его переоборудованных торговых судов, лишилась фок- и грот-мачты. Она была в немногим лучшей форме, чем «Танцор», а её ремонт шёл медленнее. «Лавина», ещё одно переоборудованное торговое судно, потеряла свой утлегарь и бушприт, когда с головой нырнула в огромную волну. Общая площадь парусов, которую она потеряла, была не так уж велика, но кливера были особенно важны, когда дело доходило до маневрирования. Что ещё хуже, она потеряла все четыре основных штага, которые удерживали сложную конструкцию от фок-мачты до бушприта, обеспечивая каждую частичку её несущей конструкции, что серьёзно ослабило всю структуру её такелажа. Её команда использовала запасной грот-брам-стеньгу в качестве временной замены, прикрепив её к остаткам разбитого бушприта, но та выступала вперед едва ли на двадцать футов. Это была плохая замена первоначальным девяноста футам длины бушприта и утлегаря. Сейчас они натягивали новые штаги — или, во всяком случае, работали над этим — но даже после того, как они это сделают, её фок-мачта будет гораздо более хрупкой, чем до шторма.

«Ударник» и «Погибель», были двумя его галеонами, у которых остались неповреждённые мачты. В такую погоду, при любой форе на старте, они должны были быть в состоянии показать блестящую пару пяток любому доларскому галеону, когда-либо спущенному на воду. За исключением того, что ни один из их товарищей не мог сделать то же самое.

Гвилим Мензир тщательно обдумал свои ограниченные возможности и альтернативы. И затем, не колеблясь, принял своё решение.

— Передайте сигнал на «Ударник» и «Погибель», будьте любезны, — тихо сказал он.

— Да, сэр, — так же тихо ответил лейтенант Ражман.

Через несколько минут пестрая связка флагов развевалась на ветру, жёсткая и накрахмаленная, как кованый металл. Сам Мензир не поднял глаз на сигнал, хотя и увидел, как некоторые члены команды «Танцора» вытянули шеи, когда флаги развернулись. Каждый человек на борту знал, что говорилось в сигнале; Мензир согласился с Рейфом Махгейлом, что они имели право знать — что решил их адмирал, и почему именно он так решил.

Ответ был достаточно прост. «Танцор», «Каменный Пик», «Дамочка» и «Лавина» не могли сбежать. «Ударник», «Погибель» и — возможно — «Талисман» могли бы. Так что те, кто не мог, собирались прикрыть побег тех, кто мог.

Битва с коэффициентом восемь к одному могла иметь только один исход. С другой стороны, вытянуть короткую спичку с коэффициентом десять к трём было не лучше, когда придёт время. Если уж на то пошло, вообще говоря, не было никакой уверенности, что «Талисман» сможет оторваться от своих преследователей. Но таким образом, у тех, кто мог бы оторваться, был бы лучший шанс сделать это, а Тирск, как минимум, считался благородным человеком. Когда придёт время кораблям Мензира принять удар, он надеялся, что они поймут, что это правда.

Он смотрел, как «Ударник» и «Погибель» ставят больше парусов, начиная сильнее наклоняться под давление ветра, в то время как «Каменный Пик», «Дамочка» и «Лавина» повернули к невидимому, далеко на севере, побережью Тигелькампа, так что ветер стал дуть им почти в корму, выстроившись в боевую линию впереди и за кормой «Танцора»… прямо наперерез курсу доларцев.

— Поднять Сигнал Номер Один, капитан Махгейл, — сказал Мензир, наблюдая, как «Талисман» всё ближе и ближе приближается к его усечённой боевой линии. Теперь все четверо преследователей Кларксейна стреляли из своих погонных орудий, и он даже увидел развеваемый ветром клуб порохового дыма с бака ещё одного доларского галеона, гораздо дальше за кормой.

Он услышал радостные возгласы, когда сигнал — «Вступить в бой с врагом» — поднялся на реях «Танцора», но они были более приглушенными, чем обычно, эти радостные возгласы. Не менее решительные, но без высокого, уверенного в себе драконьего рычания, присущего возвышенной черисийской уверенности, осознания того, что Черис безраздельно властвует везде, где есть солёная вода. Он не винил за это людей. Действительно, его сердце преисполнилось гордости от того, что они вообще выражали всеобщее одобрение, даже когда сам он плакал внутри из-за того, что собирался потребовать от них.

Пока тикали бесконечные минуты, он стоял, прислушиваясь к приближающейся стрельбе, наблюдая, как вспенивает воду «Талисман», наблюдая, как вода разбивается вокруг его форштевня и облака брызг разлетаются, как сверкающие на солнце бриллианты. Теперь он был достаточно близко, чтобы он мог видеть, как разлетелись щепки, когда доларское ядро врезалось в раковину его камбуза. Он мог видеть дыры в парусах косой бизани, бизань-марселе, грот-брамселе. Разорванные ванты свисали одного борта, цепляясь за бизань-руслени, как доказательство того, что ещё один доларский выстрел нашёл свою цель. И он мог видеть, как повреждённая грот-мачта опасно накренилась, даже учитывая уменьшенное количество парусов на ней, и несмотря на запасную грот-рею, которую его команда с помощью шкало прикрепила к ней, пытаясь её укрепить.

Он подошёл ближе, направляясь к линии своих товарищей, и Мензир услышал подбадривающие возгласы его команды, так как его искалеченные братья приготовились прикрыть его побег. Он увидел капитана Кларксейна, стоящего на своих шканцах и приподнимающего шляпу в молчаливом приветствии кораблям, собирающимся стоять насмерть, чтобы его собственный корабль мог выжить.

Его преследователи резко замедлили ход, не желая плыть прямо под подготовленные бортовые залпы четырёх поджидающих черисийских галеонов, и расстояние между ними и «Талисманом» внезапно увеличилось, когда черисийский корабль прошёл прямо через промежуток, который Мензир намеренно оставил между «Танцором» и «Дамочкой».

Он совсем не удивился, увидев, что доларский квартет разделился: двое попытались обойти его короткую линию, в то время как двое других пытались пройти позади неё. Он не сомневался, что если бы им удалось подобраться достаточно близко, найти нужную позицию, они бы сильно обстреляли его ведущие и замыкающие корабли, проходя мимо них. Он не собирался давать им такую возможность, и сомневался, что они ожидали этого от него. Они просто продолжили преследование своей первоначальной добычи — замедлились, вынужденные отстать из-за блокпоста боевой линии Мензира, но не остановились. Он мог только надеяться, что отсрочки, которую он предоставил, «Талисману» хватит, чтобы восстановить отрыв достаточный, чтобы суметь продержаться подальше от них, по крайней мере, до темноты.

«Или, если уж на то пошло, чтобы „Ударник“ и „Погибель“ отступили достаточно, чтобы прикрыть его», — мрачно подумал он.

Он надеялся, что всё получится именно так, но теперь это было не в его власти. Его долг и его задача, как и его варианты, стали бесчеловечно простыми, и он вспомнил битву в Заливе Даркос. Вспомнил решение, принятое монархом в тот день. Пример и вызов, который мёртвый король предложил своему флоту и своему королевству.

— Мы должны подать последний сигнал, Данилд, — сказал он почти мягко, и ещё один набор флагов заменил Сигнал Номер Один. Это был более длинный набор, с использованием большего количества флажков, потому что ни одного из этих слов не было в числовом словаре и его нужно было произносить полностью, но это было всего три слова.

На мгновение не было слышно ни одного звука, кроме ветра и волн. Даже стрельба преследователей «Талисмана» затихла, поскольку взятые ими новые курсы вывели из игры их погонные орудия. Но затем, когда люди на борту оставшихся кораблей короткой, обречённой линии Гвилима Мензира прочитали эти флаги или попросили своих товарищей прочитать их им, раздались крики. Грубые, резкие, вызывающие, дикие возгласы — похожие на радостный волчий вой — он знал, что эти три слова пробудят их. Он почувствовал, что снимает свою собственную шляпу, машет ею над головой, машет этим сигнальным флагам, и возгласы на флагмане удвоились.

Это было простое послание, смысл которого, его значение, ни один черисиец никогда не смог бы перепутать, точно так же, как Мензир знал, что люди на его кораблях правильно его поняли.

«Вспомните короля Хааральда», — говорилось в нём. И когда он слушал эти радостные возгласы, он знал, что это всё, что нужно было сказать.

.VI.

Имперский Дворец, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

В библиотеке Теллесбергского Дворца было очень тихо. Солнце село, над ландшафтным садом сгущалась тьма, а высокие старинные часы в углу громко и размеренно тикали в тишине. Кронпринцесса Элана спала в своей люльке рядом с матерью, хотя прошло совсем немного времени, с тех пор как она проснулась, снова требуя поесть.

Мерлин Атравес был рад этому. Все они нуждались в этом подтверждении жизни, надежды и роста. Очень нуждались в этом, в данный конкретный момент.

— Я должен был настоять на отправке большего количества кораблей, — тихо сказал Верховный Адмирал Остров Замка́ по коммуникатору со своего далёкого флагмана.

— Только у нас не было кораблей для отправки, Брайан, — так же тихо ответил Доминик Стейнейр. — Не в тот момент.

— Кроме того, это не имело бы большого значения, — сказал Кайлеб. — Не в этой ситуации. И, если уж на то пошло, Гвилим не совершал никаких ошибок. Проблема в том, что Тирск тоже нигде не ошибся.

— Это и шторм, — согласился Мерлин, разговаривая по встроенному комму со своего поста прямо за дверью библиотеки. — Я думаю, что в самом худшем случае он мог бы с боем отходить до Острова Когтя, если бы все его одиннадцать кораблей были стянуты вместе, когда Тирск наткнулся на него. Предполагая, что он не мог просто убежать от доларцев.

— Конечно, это всё шторм, — кивнул Кайлеб. — Но он не имел бы значения против кого-то вроде харчонгцев — или даже против деснерийцев, на данный момент — потому что они не были бы в море, когда он налетел. — Его кивок превратился в покачивание головой. — Мы все знали, что Тирск является самым опасным их адмиралом. Отношения, которые ему удалось наладить с Мейком, делают его ещё более опасным, поскольку он прикрывает его спину от политических врагов, но мы всегда знали, что он не совершит ошибок, которые совершат остальные их так называемые военно-морские командиры.

— На данный момент, подтверждение точности наших прогнозов — довольно слабое утешение, — с горечью сказал Остров Замка́, и Мерлин снова обнаружил, что полностью согласен с ним.

Сопротивление Гвилима Мензира успешно прикрыло отход «Ударника» и «Погибели», несмотря на то, что они вдвоём отстали, чтобы защитить «Талисман». Кейтано Рейсандо понял, что ни один из его ведомых не сможет присоединиться к нему… и что его четвёрка галеонов не может сравниться с тремя специально построенными черисийскими военными галеонами. Как только он принял это, он повернул назад, чтобы присоединиться к общему наступлению на искалеченную боевую линию Мензира.

Фактически, единственными реальными недостатками в ведении боя Тирском, если их можно назвать «недостатками», были то, что его капитаны позволили втянуть себя в бой против линии Мензира, и отсутствие порядка, когда его корабли столпились, чтобы вступить в бой с черисийцами. В своём стремлении вступить в схватку, его капитаны бросились на построение прямо перед ними и позволили кораблям, которые продолжали бежать, убежать. И когда они окружили короткую линию Мензира, они встали друг у друга на пути, превратив то, что должно было быть методичным уничтожением значительно превосходимых сил, в дикую свалку.

На самом деле это не было чьей-то ошибкой. Приказ Тирска о «общей погоне по способности», несомненно, был правильным. Вместо того чтобы ограничить весь свой флот скоростью самого медленного корабля, он освободил свои более быстрые, приказав каждому кораблю вести преследование независимо. Но это также означало, что его собственный флагман находился слишком далеко за кормой своих более быстрых товарищей, чтобы он мог осуществлять тактический контроль, как только бой действительно начался. Командиры его дивизионов предприняли усилия в этом направлении, но большинство из них всё ещё были слишком новичками в своих собственных командных обязанностях — и в потенциальном контроле, который позволяла им их новая сигнальная система — чтобы установить настоящую дисциплину.

Хорошей новостью с доларской точки зрения было то, что дисциплина рухнула из-за избытка агрессивности, а не колебаний. Но вот плохая новость заключалась в том, что Гвилим Мензир преподал им чрезвычайно дорогостоящий урок о разнице между организованным строем и толпой.

Черисийская линия поддерживала железную дисциплину, нанося смертельно точные удары по своим противникам. Сокрушительная мощь тяжёлых черисийских орудий яростно терзала доларские галеоны, когда они пытались приблизиться, и далеко не один доларский боевой корабль, подбитый черисийской артиллерией, нетвёрдо отвалил в сторону, по крайней мере, ненадолго. В половине случаев, казалось, это приводило к столкновению с одним из их товарищей, и некоторые из них полностью вывалились из строя, сцепленные вместе запутавшимся такелажем, пока их приведённые в чувство команды не могли их распутать.

И всё же, в конце концов, даже черисийская дисциплина не смогла превзойти такое численное превосходство. Не тогда, когда их враги были готовы сражаться так же, как и они. В конце концов, в хаосе был наведен определённый порядок, причем сэр Даранд Рохсейл взял на себя ведущую роль в наведении этого порядка, и доларская боевая линия объединилась. Фактически, в две доларские боевые линии, после чего черисийские галеоны оказались атакованы с двух сторон одновременно и начали медленно превращались в руины.

Это было началом конца. Не сразу, конечно. Черисийские моряки были слишком упрямы, чтобы так легко сдаться, а Гвилим Мензир был полон решимости подманить к себе так много кораблей Тирска, как только мог. Чтобы нанести настолько много урона, изувечить столь многих из них, насколько только возможно.

Жестокая схватка продолжалась почти четыре часа — до тех пор, пока все четыре черисийских галеона полностью не потеряли мачты. Пока их борта не были пробиты пушечным огнём в упор. Пока кровь не потекла из их шпигатов, а оставшиеся артиллеристы уже не могли выкатывать свои орудия из-за тел на их пути. Они понесли столько же потерь, сколько нанесли — Мерлин был уверен в этом — но их собственные потери были душераздирающими. Пока нельзя было быть уверенным, даже со СНАРКами, но он был бы удивлён, если бы экипажи Гвилима Мензира не понесли по крайней мере шестидесятипроцентные потери, прежде чем всё закончилось. Он надеялся, что переоценивает их, что явная ярость схватки заставила его быть слишком пессимистичным. К сожалению, он не мог убедить себя, что так оно и было.

Но «Танцор» и три его собрата не были единственными потерями Мензира. КЕВ «Серебряная Жила» был выброшен на берег и потерпел крушение в разгар шторма. Половина её экипажа погибла, когда она налетела на скалы среди тридцатипятифутовых волн; другая половина была окружена Харчонгской Армией… которая в процессе убила более половины выживших. КЕВ «Защита» просто утонул, опрокинутый на борт огромной волной, которую никто не смог бы увидеть или избежать в темноте. Она затонула почти мгновенно и пошла ко дну вместе со всей своей командой. А «Кинжал» в конце концов был загнан в угол у подветренного берега тремя галеонами Тирска. Вынужденный сражаться с такими превосходящими силами, он хорошо зарекомендовал себя, прежде чем был вынужден сдаться, но было очевидно, что дни, когда Доларский Флот позволял запугивать себя, позволяя Черис диктовать условия сражения, прошли. И, наконец, КЕВ «Бухта Хауэлл» и КЕВ «Северная Бухта» по-прежнему находились глубоко в Доларском Заливе, каждый по-своему стараясь проложить себе курс обратно из Залива, не будучи перехваченными.

Из девятнадцати галеонов Гвилима Мензира, включая захваченный «Князь Доларский», восемь были захвачены или уничтожены штормом, а два ещё могли быть перехвачены, прежде чем они смогут вырваться из Залива. Остальные к настоящему времени достигли Острова Когтя или скоро достигнут его, и капитан Павел, старший оставшийся офицер, получил последние приказы Гвилима Мензира. Учитывая потери, которые он уже предвидел, и очевидную силу доларцев в западной части Доларского Залива, эти инструкции были краткими, точными и решительными.

Это был только вопрос времени — и не очень большого — когда Тирск двинется на Остров Когтя. Пришло время уходить, и Павел получил приказ эвакуировать морскую пехоту и все транспорты, обеспечивая прикрытие оставшимися галеонами.

Однако вместо того, чтобы отправиться на восток, чтобы вернуться в Старую Черис, он должен был плыть на запад, в Чизхольм. На самом деле это было бы более короткое путешествие, и, учитывая доларские достижения, усиление Чизхольма только что стало значительно более приоритетным.

И всё же правда заключалась в том, что черисийская экспедиция не просто отступала, её миссия была выполнена. О, это отступление было бы даже без шторма. И, если бы это было так — если бы Мензир эвакуировал Остров Когтя, как планировалось, и снова отплыл домой — это было бы совсем другое дело. Но произошло то, что произошло. Впервые один из подвластных Церкви флотов одержал однозначную победу над Имперским Черисийским Флотом. То, что произошло у Острова Дракона, можно было оспорить в любом случае, заявив о тактической победе любой из сторон. То, что случилось в Харчонгском Проливе, оспорить было нельзя.

«И правда в том, — непоколебимо сказал себе Мерлин, — что Тирск чертовски хорошо заслужил эту победу. Возможно, погода позволила ему забрать её, но вполне возможно, что мы пострадали бы ещё сильнее, если бы не шторм. Он был ближе к Гвилиму, чем предполагал Гвилим, и даже если его экипажи были менее дисциплинированными, чем ему хотелось бы, они были полны решимости драться. Если бы ему удалось вывести все сорок два своих корабля на подходы к Острову Когтя, как он планировал, и он сам был бы с ними прямо там, чтобы контролировать тактическую дисциплину, в то время как Гвилиму пришлось бы прорываться только с девятнадцатью боевыми кораблями и всеми этими транспортами, которые нужно защищать…»

Решение Мензира сражаться предотвратило, по крайней мере, это. Как про себя подумал Мерлин, единственной реальной ошибкой Тирска за всю кампанию было то, что Доларский граф решил отвести свои собственные повреждённые корабли и их трофеи в Юй-Шай в бухту Швэй для ремонта, прежде чем возобновить своё наступление. В некотором смысле, учитывая тот факт, что он не знал, где находятся другие галеоны Мензира, имело смысл избегать риска того, что на его искалеченных и захваченных могут напасть неповреждённые черисийские боевые корабли. Однако, на самом деле, Мерлин был уверен, что решение Тирска было продиктовано скорее желанием показать Юй-Шай, что Доларский Флот сделал с эскадрой, атаковавшей город. И убедиться, что его призы в конце концов действительно попали домой в Залив Горат. И не только потому, что они были его призами, хотя Мерлин никогда не сомневался, что у Тирска было, по крайней мере, достаточно обычного человеческого тщеславия, чтобы выставлять свои призы именно так. Нет. Эти захваченные черисийские корабли должны были стать доказательством того, что его методы, его стратегия и его тактика действительно работали. Что черисийские эскадры могут быть побеждены… и что именно он был тем адмиралом, который смог нанести это поражение.

«Может быть, мне следует пересмотреть своё решение не убивать его», — подумал он. Он не хотел, чтобы у него начало входить в привычку делать подобные вещи, но всё же…

— По крайней мере, сэр Гвилим всё ещё жив, — сказала Шарлиен в тишине. Она была единственным участником беседы, кто никогда не был знаком с Мензиром лично, но то, что она знала о нём, ей нравилось. Теперь она посмотрела поверх люльки на своего мужа и потянулась, чтобы утешающе положить руку ему на колено. — Уже это много, — напомнила она ему.

— Да. — Он накрыл её руку своей, затем глубоко вдохнул и улыбнулся ей. — Да, мы знаем. И, похоже, Тирск простил меня за то, что я бросил его и его людей на Армагеддонском Рифе после Скального Плёса.

Ему действительно удалось хмыкнуть, и Мерлин мысленно фыркнул. Он был там, когда Кайлеб предъявил свой ультиматум Тирску, и знал, что император как минимум немного беспокоился о том, как поведёт себя Тирск, когда черисийцам придётся сдаться ему в первый раз.

В виду того случая, он обращался с Мензиром, его офицерами и людьми со строгой пристойностью в соответствии с сэйфхолдийскими военными обычаями. Его целители ухаживали за ранеными Мензира так же добросовестно, как и за своими собственными, а оставшимся в живых офицерам была оказана любая любезность со стороны их пленителей. Честно говоря, это было именно то, чего Мерлин ожидал от Тирска, и он испытал огромное облегчение, когда его ожидания подтвердились.

«И было бы ещё большим облегчением, если бы я мог быть уверен, что Тирску позволят придерживаться их, — мрачно подумал он. — Что является ещё одной причиной не убивать его, чёрт возьми».

Он фыркнул про себя, удивляясь, почему мысль об убийстве человека, которого он уважал, и которым даже восхищался, показалась ему такой отвратительной, хотя он убил бы того же человека в открытом бою без малейших угрызений совести.

«Я думаю, у каждого где-то должен быть камень преткновения. И это не значит, что не было логических причин не убивать его. Если бы мы это сделали, и, если бы это было очевидное убийство — или даже то, что Клинтан мог бы просто заявить, что это было убийство — это только усилило бы подозрения всех, кто думает, что Кайлеб убил Гектора. Но даже это не самое худшее. Его убийство только освободило бы место для кого-то другого, возможно, одного из его «учеников», кого-то, кто уже впитал его собственные теории и планы, как Халинд. Возможно, они не так хороши, как он, но, вероятно, они будут достаточно хороши. А во-вторых, он прилично обращался со своими заключенными, по крайней мере, до сих пор. Можем ли мы позволить себе убить кого-то на другой стороне, кто, кажется, полон решимости сделать это? Особенно после того, что Клинтан сделал с Уилсиннами и их друзьями?»

Он признался, что именно это беспокоило его больше всего в данный момент. Будет ли позволено Тирску сохранить за собой «своих» пленников? Или ответственность за них поручат кому-то другому?

«Впервые у Церкви появилась возможность прибрать к рукам целый выводок черисийских «еретиков», и я молю Бога, чтобы они не сделали того, чего я боюсь. Чистка Клинтаном Викариата была достаточно скверной. Если же он решит превратить это в религиозную войну, которую Старая Земля видела слишком часто, со зверствами, провоцирующими ответные действия, даже со стороны черисийцев…»

— Как ты думаешь, Мерлин, как Клинтан отреагирует на это? — спросил Остров Замка́, словно прочитал мысли Мерлина, и Мерлин пожал плечами.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Учитывая столько вводных, я не знаю. Но я знаю одну вещь.

— Какую? — спросил Кайлеб, когда он сделал паузу.

— Я знаю, что для нас было бы лучше, чёрт возьми, если бы Подводная Гора и Хоусмин начали наконец выпускать свои новые снаряды, — сказал ему Мерлин.

.I.

Городской особняк сэра Корина Гарвея и Королевский Дворец, Город Менчир, Княжество Корисанд

Сэр Корин Гарвей вошёл в свой кабинет со стаканом чизхольмского виски и направился к своему столу. Свободной рукой он прикрутил фитиль масляной лампы, которую один из слуг зажёг ранее вечером, и почти поставил виски на стол, но затем резко остановился.

На его столе лежал конверт. Он не оставлял его там; на самом деле, он никогда не видел его раньше. С другой стороны, он узнал почерк. Этот почерк он уже раньше видел.

«Что ж, — подумал он через мгновение, — по крайней мере, на этот раз нет разбитого стекла».

Он поставил наконец виски и сел. Ещё несколько секунд он смотрел на конверт, а затем пожал плечами и взял его в руки.

Как и в прошлый раз, в нём было несколько листов бумаги, но вместо пары нарисованных от руки карт, которые сопровождали первое письмо, там было три. На этот раз не о тайных комнатах в монастырях, а о городе Телифа в графстве Штормовой Крепости. Одна из них представляла собой точно аннотированную карту улиц с указанием имён и адресов. Некоторые имена он уже знал; о других он никогда не слышал, но подозревал, что, когда дойдёт до конца письма, он узнает, кто они такие. Вторая карта представляла собой схему Штормового Дома, резиденции графа Штормовой Крепости, помеченную аккуратными стрелками, указывающими на скрытые тайники с корреспонденцией и другими документальными свидетельствами, а одни маленькие апартаменты были помечены просто как «комнаты епископа-исполнителя». А вот третья…

Его глаза загорелись, когда он увидел склады и проследил за более аккуратными стрелками к местам, где хранились замаскированные ящики, доставленные в Корисанд через Зебедайю.

«Знаешь, сейджин Мерлин, я ведь на самом деле тебе не поверил, когда ты рассказал мне обо всём этом, — подумал он, потягивая виски, прежде чем начать читать само письмо. — О, я думаю, что я сделал это умом. Но в глубине души я никогда по-настоящему не верил, что действительно существует такая обширная сеть сейджинов, разбросанных по всему миру. Но, — он оглядел кабинет, посмотрев на закрытые и запертые стеклянные двери, ведущие в центральный сад, и думая о часовых вокруг своего городского особняка, — я не понимаю, кто ещё мог проникнуть сюда и оставить это для меня!»

Фыркнув от смеха, он сделал ещё глоток, а затем встал и направился обратно к двери кабинета. Открыв её, он посмотрел на часового снаружи.

— Мне нужно несколько посыльных, капрал.

— Конечно, сэр! Сколько именно?

— Ну, дай-ка подумать. Одного мне нужно послать сэру Чарльзу Дойлу, одного моему отцу, одного графу Тартаряну и одного генерал-наместнику Чермину. — Глаза капрала с каждым именем становились шире и шире, но он только кивнул, и Гарвей улыбнулся ему. — Передайте майору Нейклосу, что я приказал подобрать хороших, надёжных людей, про которых он знает, что они будут держать рот на замке. К тому времени, когда они смогут собраться здесь, у меня будут записки для них, которые нужно будет доставить. Да, и найди Яирмена Алстина. Я хочу, чтобы он был… и он захочет быть здесь тоже.

— Да, сэр! — сказал часовой и бросился бегом по коридору. Гарвей посмотрел ему вслед, затем подошёл и сел за свой стол, вытащил из ящика несколько листов канцелярской бумаги, обмакнул ручку и начал писать.

— Что всё это значит, Корин? — проворчал сэр Ризел Гарвей, входя в переговорную комнату. — Я только устроился на вечер, как твой человек постучал в парадную дверь!

— Я прошу прощения за беспокойство, отец, но кое-что случилось.

— Ты же знаешь, как я ненавижу эти слова, чёрт возьми! — проворчал граф Каменной Наковальни, направляясь к своему креслу за совещательным столом. — Это «кое-что» «всплывало» в самый неподходящий момент все последние два проклятых года!

Он плюхнулся на стул, откинулся на спинку и посмотрел на своего старшего сына и зеницу ока с удивительно скудной благосклонностью. Его августейший и доверенный собрат-советник, граф Тартарян, хмыкнул, и Каменная Наковальня обратил на него свой сердитый взгляд.

— Я полагаю, ты думаешь, это смешно? — требовательно спросил он раздражённым тоном, хотя, возможно, в его глазах была просто весёлая искорка. — Я случайно знаю, что ты всё равно обычно не ложишься спать допоздна, вместо того, чтобы ложиться спать в нормальное время. Ты, наверное, ещё даже не поужинал, когда до тебя дошла записка от этого молодого нахала!

— Конечно, нет, — успокоил его Тартарян. — Как тебе будет угодно, Ризел. А теперь, раз уж мы с этим разобрались, может быть, мы могли бы перейти к делу?

— Зануда, — пробормотал Каменная Наковальня, но тоже снова обратил своё внимание на сына. — Хорошо, Корин, — сказал он совсем другим тоном. — Что случилось?

— Я только что получил адресованную мне самому записку, отец, — ответил Гарвей. — Записку, которую, как предупреждал меня сейджин Мерлин, я, возможно, получу.

— А? — Каменная Наковальня сел прямее, а его глаза сузились.

— Ты уверен, что это действительно от одного из таинственных… помощников Мерлина, Корин? — Вопрос Тартаряна прозвучал немного насторожённо, но Гарвей не винил его.

— Я не понимаю, как кто-то, кроме другого сейджина, мог доставить её так, как она была доставлена. — Гарвей пожал плечами. — Она лежала на столе в моём запертом кабинете, когда я пришёл с обеда, милорд. А в этом кабинете достаточно секретных материалов, чтобы его охраняли днём и ночью. Но кто-то всё равно проник внутрь. Я не собираюсь говорить, что никто другой, кроме сейджина, не смог бы этого сделать, но это, безусловно, было бы трудно. И Чарльз, — он мотнул головой в сторону конца стола, где Чарльз Дойл изучал письмо, пока он говорил, — уверен, что всё, что он до сих пор видел, является подлинным. Вы знаете, что мы сами проводили небольшую проверку с тех пор, как сейджин Мерлин предупредил нас об этом его «Северном Комплоте». Мы не хотели опрокидывать тележки с картошкой или наступать на пятки кому-либо из… партнёров сейджина, поэтому мы не давили слишком сильно. Однако всё, что мы обнаружили, согласуется с этим письмом.

— Понятно. — Тартарян посмотрел на Каменную Наковальню. — Ризел?

— Если Корин и Чарльз считают, что это подлинник, то и я тоже. — Выражение лица Каменной Наковальни было таким мрачным, каким Тартарян его никогда не видел. — И, честно говоря, я так же рад это слышать. Я хочу взять этих ублюдков, Терил. Я очень хочу их заполучить.

Гарвей изучал выражение лица своего отца, поражаясь тому, как изменилось отношение Каменной Наковальни с тех пор, как он неохотно взял на себя роль регента отсутствующего князя Дейвина. Граф был ничуть не счастливее, чем раньше, от мысли о том, что его княжество было завоёвано иностранной державой, и как человек, командовавший армией князя Гектора, он продолжал воспринимать это завоевание как личную неудачу. В то же время, однако, было очевидно, что он искренне смирился с тем, что черисийские оккупанты делают всё возможное, чтобы творить репрессий не более, чем это было необходимо. А ещё Гарвей знал, хотя его отец и не хотел этого признавать, что Каменная Наковальня неохотно, против своей воли, сражаясь за каждый дюйм пути, пришёл к выводу, что Кайлеб Черисийский и Шарлиен Чизхольмская были лучшими правителями, чем Гектор.

«О, как он боролся с этим! — уныло подумал Гарвей. — Это действительно встало у него комом в горле. И, полагаю, я понимаю и это тоже. Они были двоюродными братьями, и здесь, дома, Гектор как минимум всегда старался не сильно натягивать вожжи. Но ты был слишком близок с ним, отец, так же? Ты знал, каким он был, когда дело доходило до «великой игры». Точно так же, как ты знал — так же хорошо, как и я, — кто на самом деле начал конфликт между Корисандом и Черис. И что это был не Хааральд, да?»

Даже сейчас сэр Корин Гарвей не испытывал искушения думать о своём отце как о черисийском стороннике. На самом деле, это был непостижимый уму концепт. Но, особенно после визита архиепископа Мейкела, Каменная Наковальня, по крайней мере, признал, что Черис пытается улучшить плохую ситуацию. И, как подозревал Гарвей, хотя граф возможно ещё не научился считать себя Черисийским подданным, он обнаружил, что гораздо более твёрдо согласен с доктриной Церкви Черис — и растущей поддержкой, которую эта доктрина находила среди Корисандийских Реформистов — чем он когда-либо ожидал.

«И это настоящая причина, по которой тебе нужны „эти ублюдки“, отец, — с нежностью подумал Гарвей. — Потому что ты не доверяешь им настолько, насколько можешь плюнуть против ветра. Потому что ты чертовски хорошо знаешь, что такие люди, как Скалистый Холм, Баркор и Зебедайя, не будут пытаться улучшить плохую ситуацию… если только они не смогут урвать что-нибудь для себя в процессе».

— В твоей записке говорилось, что ты информируешь генерал-наместника? — спросил его отец, и он кивнул.

— Да, отец. — Он слегка пожал плечами. — Во-первых, потому что это была моя обязанность сообщить ему, и, во-вторых, потому что я полагал, что вполне возможно, что он получит собственную записку. — Гарвей криво улыбнулся. — В сложившихся обстоятельствах это казалось самым разумным поступком. Кроме того, я сказал ему, что встречусь с вами и графом Тартаряном и что вы двое сообщите ему о решении Регентского Совета по этому вопросу.

— Тактичная натура, да? — заметил его отец, затем посмотрел на Тартаряна. — Ну, Терил, я не вижу, чего нам тут нужно много «решать», несмотря на усилия Корина пощадить наши чувства. И я так же не уверен, что вижу какую-либо причину для созыва всего Совета. Это явно подпадает под исполнительную власть Короны, которая в настоящее время возложена на меня как Регента. Кроме того, у нас есть — как только что отметил Корин — обязательство информировать Чермина и полностью сотрудничать с ним в этом вопросе. — Он поморщился. — Это связано со всеми теми клятвами, которые мы и Парламент принесли Кайлебу и Шарлиен. Ты согласен?

— С учётом того, что никто в Зионе или Храме никогда не примет эти клятвы как обязывающие, да, — мягко сказал Тартарян.

— Ха! — Каменная Наковальня презрительно фыркнул и покачал головой. — Конечно, они их не примут! Но правда в том, Терил, что я обнаружил, что я на самом деле теперь даже не пёрну ради этой чёртовой «Группы Четырёх». Во всей этой неразберихе в первую очередь виноват этот трахающий ящериц ублюдок Клинтан. И «Великий Инквизитор» он там или нет, если ему действительно есть дело то того, чего хочет Бог, то я долбанный харчонгский Великий Герцог!

Глаза Гарвея расширились. Несмотря на свои собственные более ранние мысли об отношении Каменной Наковальни к Церкви Черис, это было, по любым меркам, самое сильное заявление, которое его отец когда-либо делал о нынешнем руководстве Храма. И всё-таки, хотя он никогда не ожидал услышать этого, больше всего его удивило то, что он так мало удивился, когда эти слова на самом деле были произнесены.

Он посмотрел на Тартаряна и снова почувствовал небольшой приступ удивления, потому что Тартарян в этот момент улыбался Каменной Наковальне.

— Тебе потребовалось некоторое время, чтобы понять это, не так ли, Ризел?

— Его мать, — Каменная Наковальня ткнул большим пальцем в сторону своего сына, — всегда говорила, что я могу быть немного медлительным. Но вот что я тебе скажу, Терил, в аду будет холодный день, когда ты увидишь кого-то вроде Великого Викария Эрика или этого кровожадного мудака Клинтана, отправляющегося в такое место, как Корисанд. Ты думаешь, им есть дело до того, что с нами здесь происходит?

— Конечно, нет, — тихо сказал Тартарян. — Я никогда так не думал. С другой стороны, я так же никогда не думал, что есть какой-то способ это изменить.

— Ну, я тоже, на самом деле, — признался Каменная Наковальня. — И когда Кайлеб приплыл сюда из Старой Черис и натянул нам задницы до ушей, я тоже так не думал. Религиозная реформа? Драконье дерьмо! Старомодная имперская политика с новым оправданием — вот что это было, и я это знал. Я всё ещё не совсем готов отказаться от этой интерпретации, но…

— Но ведь есть ещё архиепископ Мейкел, не так ли? — закончил за него Тартарян тихим голосом, и Каменная Наковальня кивнул.

— Есть архиепископ Мейкел, и священники, такие как отец Тиман, а есть хладнокровные ублюдки, которые убивают священников, таких как отец Тиман. Ублюдки вроде Жаспера Клинтана, которые убивают детей и называют это «Божьей волей».

Мускулы на скулах Каменной Наковальни на мгновение напряглись, а затем он закрыл глаза, глубоко вздохнул и встряхнулся. Когда он снова открыл глаза, его челюстные мышцы снова расслабились, и он криво улыбнулся.

— Я не думаю, что Кайлеб Армак — это Архангел Лангхорн, вернувшийся во славе, но я действительно думаю, что он, в основном, хороший молодой человек, делающий всё, что в его силах, в чертовски запутанной ситуации. Молодой человек, который отказался просто сдаться и умереть, когда «Группа Четырёх» решила уничтожить его королевство. Я также думаю, что Клинтан и Инквизиция теперь показали своё истинное лицо. И я скажу тебе это прямо сейчас, Терил — я встану на сторону любого по эту сторону самой Шань-вэй, кто готов противостоять кому-то подобному.

.II.

Город Телифа, Телифская Бухта, Графство Штормовой Крепости, Княжество Корисанд

В двух торговых галеонах, стоявших на якоре далеко от причалов города Телифа, не было ничего примечательного. Они прибыли порознь, с разницей в несколько часов, один под домашним флагом довольно сомнительного Менчирского торгового дома, а другой — чизхольмского реестра. Они встали на якорь в нескольких сотнях ярдов друг от друга, а затем продолжали игнорировать друг друга, ожидая своей очереди подойти к причалу или перевезти свой груз на берег лихтерами.

Ни один из них, похоже, особенно не спешил, поскольку их шкиперы не предприняли никаких особых усилий, чтобы организовать выгрузку своих грузов, но никого в Телифе это особенно не взволновало. На самом деле, никто в Телифе не обратил на них ни малейшего внимания, пока они стояли там на якоре, горстка людей двигалась по палубам, наблюдая, как темнота медленно опускается на залив. Тут и там на берегу начали вспыхивать огни — ничего похожего на освещение, которое можно было бы увидеть в Теллесберге, Черайасе, или даже Менчире, но, тем не менее, они сверкали, как выброшенные на берег звёзды. Сегодня вечером они казались ещё ярче, чем могли бы быть в другое время, поскольку так случилось, что не было луны.

В наступившей полной темноте, галеоны превратились в почти невидимые чёрные кляксы на фоне чуть более светлой воды. Над головой появились звёзды, на мгновение отразившись в маслянисто-гладкой зыби, но как только они появились, с востока начали надвигаться тучи.

«Это смешно, — подумал сэр Корин Гарвей, стоя на шканцах одного из этих галеонов и наблюдая, как набегающие облака неуклонно стирают звёзды. — Я думаю, я готов поверить в сейджинов, и полагаю — особенно после того, как послушал отца; поговорим о преобразованиях! — я могу согласиться с тем, что Бог на стороне архиепископа Мейкела. Но это не то же самое, что быть на стороне Кайлеба! И даже если бы это было так, как бы сейджин смог устроить такую ночь, как эта? Как будто Архангелы создали эту проклятую погоду по заказу!»

В данных обстоятельствах это был достаточно разумный вопрос. С другой стороны, Гарвей ничего не знал ни о СНАРКах, ни об ИИ по имени Сыч, ни о метеорологических прогнозах, которые он мог сделать. Он также не имел ни малейшего представления о том, что Мерлин Атравес, находящийся за тысячи миль отсюда, в Теллесберге, мог организовать так, чтобы один из дистанционных датчиков Сыча незаметно доставил его сообщение по расписанию, разработанному так, чтобы Гарвей и его рейдеры были здесь точно в это время.

На самом деле, Мерлин нацелился на любую точку в четырёхдневном окне. По факту, он был готов согласиться на полное отсутствие окна, учитывая капризы ветра, погоды и непредсказуемость закона Мерфи[18]. Тем не менее, казалось, оно стоило того, чтобы попробовать, и Гарвей — и Ховил Чермин — удивили его тем, как быстро они собрались и выдвинулись. Им также повезло с ветром, пока они шли из Менчира.

Вот так сэр Корин Гарвей обнаружил, что наблюдает, как галеоны спускают лодки — гораздо более крупные и многочисленные, чем могли бы перевозить большинство торговых галеонов, если бы кто-нибудь обратил на это внимание — за борт в тихую, безветренную ночь, бывшую чернее, чем внутренности старого ботинка. Он был уверен, что они справились бы и при других погодных условиях, но он не собирался смотреть в пасть дарёному дракону, раз уж Бог решил предоставить ему идеальные погодные условия.

Пусть даже он не знал, как сейджины это устроили.

Теперь он ждал, пока первая волна Имперских Черисийских Морских Пехотинцев и Корисандийских гвардейцев, которые весь день прятались под палубами, тихо поднималась из трюмных люков галеонов, а затем спускалась в ожидающие её шлюпки. В общей сложности на двух торговых судах находилась почти тысяча человек. Даже с большим, чем обычно, количеством лодок они не могли высадить столько войск одновременно. С другой стороны, после тщательного изучения карт гавани (и карт, которые сопровождали таинственное письмо), Гарвей и майор Даниел Портир, командующий Первым батальоном Третьего полка Имперской Черисийской Морской Пехоты, выбрали вероятные места для высадки первой волны.

Гарвей подождал, пока последний человек — кроме одного — из первой волны спустился вниз, затем сам легко спрыгнул с борта галеона. Он скользнул вниз по верёвке, пока Яирмен Алстин, ожидавший внизу, не протянул руку и не ухватился за каблук одного из его ботинок. Алстин направил его ногу на одну из банок лодки, и Гарвей, отпустив верёвку, спустился на последний дюйм.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Начинаем.

Четыре лодки, приглушив уключины, бесшумно гребли через бухту Телиф.

Городские огни служили достаточным навигационным маяком для опытных рулевых Имперского Флота. На самом деле, трудно было не столько найти дорогу к месту назначения, сколько убедиться, что они прошли достаточно далеко от других судов, стоящих на якоре. В планы Гарвея и Портира не входило, чтобы какая-нибудь гражданская якорная вахта окликнула их и подняла какую-либо тревогу на берегу.

Ничего подобного не произошло, и лодка Гарвея тихо скользнула под один из старых, более шатких пирсов города. Был почти отлив, и он был рад видеть, что записи его таинственного корреспондента действительно точны. Отступающий прилив обнажил широкое пространство крупной гальки, достаточно просторное для половины того количества людей, которое он привёл с собой, уютно расположившееся в чернильно-чёрной тени заброшенного пирса. Первые две лодки уже высаживали своих пассажиров — полную роту гвардейцев, вооружённых личным оружием и дюжиной фонарей типа «бычий глаз» с плотно закрытыми заслонками — когда Гарвей ступил на берег. Он огляделся вокруг ровно настолько, чтобы убедиться в пригодности места для посадки, затем кивнул старшему из четвёрки рулевых.

— Подойдёт, — тихо сказал он. — Возвращайтесь за следующей партией.

— Есть, сэр.

Гарвей заметил, что у унтер-офицера был чизхольмский акцент. Сейчас рулевой задумчиво смотрел на пологие волны, накатывающие на гальку.

— Прилив начнётся примерно через полчаса, ген'рал, - сказал он. — Потребуется, по крайней мере, в два раза больше времени, прежде чем я смогу доставить следующую партию на берег. Может быть, вам и вашим парням придётся замочить ноги, прежде чем это произойдёт.

— Если будет нужно, то мы так и сделаем. — Гарвей пожал плечами. — Хорошая новость, — он мотнул головой в сторону одной из свай пирса и ожерелья из моллюсков и водорослей, окружавших её, — заключается в том, что глубина здесь не превысит колена, даже когда начнётся прилив. Не то чтобы мы не оценили то, что вы двигаете дело куда нужно.

— О, конечно, сэр! — усмехнулся рулевой. — Мы сделаем это маленькое дело.

— Хорошо. — Зубы Гарвея сверкнули в улыбке, такой белой, что её было смутно видно даже в тени пирса, затем он хлопнул рулевого по плечу. — В таком случае, однако, — сказал он немного многозначительно, — я полагаю, вам лучше начать.

* * *

Расчёт рулевого оказался почти сверхъестественно верным, с той небрежной точностью, которую мог обеспечить двадцатилетний или тридцатилетний опыт работы в море.

К тому времени, когда все четыре лодки снова бесшумно выскользнули из ночи, воды поднялась чуть больше, чем по щиколотку, хотя гвардейцы стояли там достаточно долго, чтобы продемонстрировать, что ни один из их ботинок не был по-настоящему водонепроницаемым. Гарвей чувствовал, как холодная вода хлюпает вокруг его собственных пальцев, и ему казалось, что она даже слегка кружится внутри его ботинок, когда маленькие волны плещут по гальке. Это было не самое приятное ощущение, которое он когда-либо испытывал. С другой стороны, он мог вспомнить немало более худших случаев, и лишь немногие из них встречались ему на пути к такому благому делу.

— Капитан передаёт, что первая партия майора Портира тоже благополучно добралась до берега, ген'рал, — тихо сказал чизхольмский рулевой, когда вторая группа гвардейцев выбралась из шлюпок. — Думаю, его вторая партия сойдёт на берег примерно через пятнадцать-двадцать минут.

— Хорошо, — снова сказал Гарвей. Он огляделся, пока майор Нейклос (которого повысили до командира его собственного батальона после рейда на Менчир) и Алстин наводили порядок. Он обдумал то, что сказал рулевой, и карту улиц, которая была приложена к письму. Сравнил расстояния по суше от своего текущего местоположения до своей цели, затем прикинул, сколько времени потребуется Портиру, чтобы достичь своей основной цели. Нужно подождать ещё примерно пятнадцать минут для синхронизации, и…

— Хорошо, Фрэнк, — тихо сказал он, причём его рот был в футе от уха Нейклоса, — пришло время заставить их начать двигаться. Ваши разведчики сориентировались?

— Да, сэр, — так же тихо ответил Нейклос и натянуто улыбнулся. — И, они, к тому же, надёжные люди. На самом деле, их выбрал Яирмен.

— Я так и думал, что он это сделает. — Гарвей фыркнул, бросив на своего оруженосца взгляд, полный нежного раздражения. — Дайте ему дюйм, и он пройдёт милю, майор. Никогда не знал своего места.

— К слову сказать, вы знаете, что это неправда, сэр, — сказал Алстин. — Я прекрасно знаю своё место. Прямо здесь. — Он указал на воду, плещущуюся по гальке примерно в двух футах позади сэра Корина Гарвея. — Что касается остального, что ж…

Оруженосец пожал плечами с уверенностью доверенного семейного помощника, и Гарвей покачал головой.

— Хорошо, майор, — смиренно сказал он. — Если Яирмен соизволил подтвердить пригодность ваших разведчиков, давайте выдвигаться.

* * *

На самом деле разведчики майора Нейклоса отлично справились со своей работой. У них было достаточно возможностей изучить копию карты, которая была приложена к письму Гарвея. В их копии, конечно, отсутствовала вся подробная информация, происхождение которой было бы трудно объяснить, но оставшейся было более чем достаточно для того, чтобы определить свои ориентиры, когда они кружили по портовому району. Люди Гарвея двигались в тени складов, избегая света фонарей в местах, где всё ещё открытые таверны обслуживали своих клиентов. Передовые разведчики шли достаточно далеко впереди, чтобы заметить даже случайных проституток прежде, чем они могли бы заметить, как большая часть из трёхсот гвардейцев скользит по тёмным улицам Телифы.

Большинство из этих проституток и горстка других пешеходов, попавших в лапы разведки, были очень обеспокоены, когда их «попросили» сопровождать солдат Гарвея. Однако никто не был настолько глуп, чтобы принять вежливость приглашения за указание на то, что у них есть какой-либо выбор, и одного взгляда на мрачных гвардейцев было достаточно, чтобы убедить любого из них держать рот на замке, а не рисковать поднять тревогу. Возможно, они не знали точно, что замышляли Гарвей и его люди, но они знали достаточно, чтобы быть уверенными, что это не их дело… каким бы оно не было.

Несмотря на его тщательное планирование и на опыт разведчиков, отобранных Нейклосом и Алстином, Гарвей был действительно удивлён, когда им удалось пройти весь путь до своей первоначальной цели, ни разу не подняв тревоги. Кроме горстки собак, которые возражали против их присутствия, и горстки невольных попутчиков, которых они встретили по пути, никто во всём городе, казалось, не обратил ни малейшего внимания на их присутствие.

«Это мало что говорит о бдительности местной стражи, — подумал Гарвей. — Не то чтобы я собирался жаловаться на это… по крайней мере, сегодня вечером. Но, Лангхорн…! Я знаю, что мы приняли меры предосторожности, но мне интересно, заметили бы нас эти клоуны, если бы я пришёл с духовым оркестром и факельным шествием!»

С другой стороны, он предполагал, что граф Штормовой Крепости и его товарищи-заговорщики, возможно, отговаривали городскую стражу замечать то, что они не должны были замечать.

«На самом деле, — медленно подумал он, — может быть, мы не первая группа вооружённых людей, которые крадутся вот так посреди ночи. Если они работали над этим так долго, как говорит наш друг, пишущий письма, они, возможно, переправили через Телифу довольно много людей, чтобы забрать оружие со здешних складов. Это могло бы объяснить, почему все местные жители так старательно нас не замечают».

Эта мысль сделала его ещё более благодарным за десять дополнительных транспортов — и шесть сопровождающих их военных галеонов — которые в данный момент должны были находиться примерно в пяти милях отсюда. Конечно, они надеялись на чуть более сильный ветер, когда разрабатывали свои планы, и было вполне возможно, что их подкрепление — по целому полку Имперских Морских Пехотинцев и Корисандийских гвардейцев — задерживается.

«Что ж, если всё пойдёт так, как задумано, подкрепление нам не понадобится», — подбодрил он себя, решительно не думая о том, как редко «всё» на самом деле шло так, как предполагалось.

Он хотел бы иметь лучшее представление о том, как именно дела у Портера, но согласованность по времени на самом деле была менее критична, чем могла бы быть. Цель Портира была, в конечном счёте, такой же важной, как и цель самого Гарвея. Но, в отличие от Гарвея, Портир должен был атаковать в основном пустое — или, по крайней мере, в настоящее время незанятое — здание. Цель Гарвея, с другой стороны, была определённо занята. Что, учитывая, кем были люди, находящие внутри, было настоящей причиной, по которой она была закреплена за полностью корисандийскими силами.

Он посмотрел вдоль бульвара на роскошный особняк, окружённый стеной. Как и сам город, Штормовой Дом был построен сравнительно недавно — не более пятидесяти лет назад — и имел мало общего со старомодными укреплёнными зданиями, такими, например, как поместье барона Ларчроса в Сераборе. Или, если уж на то пошло, как резиденция графа Скалистого Холма в Валейне. В нём было много дверей и окон, и очень мало встроенных защитных элементов. Стена вокруг Штормового Дома высотой не более семи или восьми футов служила скорее для обеспечения уединения, чем для защиты, хотя, вероятно, этого было достаточно, чтобы, как минимум, задержать любых злоумышленников. Особенно, если кто-то, сидящий за ней, о приближении злоумышленников знал.

Согласно письму, которое было доставлено в его кабинет, в особняке Штормовой Крепости было не более пары дюжин вооружённых слуг. Телифа могла быть его городом, но даже здесь был предел тому, насколько открыто он мог осмеливаться действовать. С другой стороны, Гарвею пришлось предположить, что любые слуги, которых он держал здесь, знали всё о его планах и были полностью привержены им. Что наводило на мысль, что они вполне могут оказать сопротивление… особенно если они не сразу поймут, насколько на самом деле их превосходят численностью. И не потребовалось бы много времени, чтобы действительно важная рыба выскользнула из сети, прежде чем он смог бы её поймать.

— Выводите свою вторую роту на позиции, майор, — прошептал он Нейклосу и услышал, как от человека к человеку передаётся приказ самого майора.

Несколько мгновений спустя назначенная рота, с доставляющей радость тишиной, ушла, и он снова устроился в тени, ожидая. Он дал выдвинувшейся роте достаточно времени, чтобы занять заранее выбранную позицию, прикрывающую заднюю часть городского особняка от прилегающего к нему просторного парка, а затем снова подождал столько же, в качестве предосторожности. Только затем он повернулся к Нейклосу и кивнул.

— Пошли, — просто сказал он.

* * *

Первым намёком для любого обитателя Штормового Дома на то, что происходит что-то нехорошее, стал внезапный, глухой топот обутых в сапоги ног по булыжникам. Было понятно, что любому человеку должно было потребоваться по крайней мере несколько секунд, чтобы распознать этот звук, особенно когда он раздаётся абсолютно из ниоткуда посреди самой тёмной ночи месяца. Пара оруженосцев, приставленных к воротам, были достаточно бдительны, но на самом деле они никогда не ожидали, что на них нападут здесь, в центре собственного города графа. Самая эта идея была абсурдной! И поэтому, даже после того, как их инстинкты начали распознавать то, что они слышали, их мозг настаивал на том, что они должны были ошибаться. Должно быть какое-то другое объяснение!

К сожалению, его не было. И, возможно, что ещё более печально, инструкции сэра Корина Гарвея своим гвардейцам были очень чёткими. Никому не должно было быть позволено поднять тревогу. Как следствие, оруженосцы графа были… нейтрализованы с максимальной эффективностью и минимальной мягкостью, пока они всё ещё пытались выяснить, что это за «другое объяснение». Тем не менее, гвардейцы на самом деле не пытались их убить, и оба они пришли в сознание после двух дней отключки.

Когда стражники у ворот пали под энергичными прикладами мушкетов гвардейцев, Гарвей и большая часть его людей хлынули во двор Штормового Дома. Когда они проходили через сужающиеся ворота, возникла некоторая толкотня, но это была та же самая рота, которую Гарвей выбрал для рейда, в котором он поймал Эйдрина Веймина. К настоящему времени они стали экспертами по совершению набегов на монастыри или городские особняки посреди ночи, а сегодня их проинструктировали ещё более тщательно, чем в ту ночь. Как только они преодолели ворота, они снова рассредоточились, разные отделения направились к конкретным целям под руководством своих сержантов.

* * *

Епископ-исполнитель Томис Шилейр с радостью принял приглашение графа Штормовой Крепости посетить Телифу. Хотя он был уверен в мерах безопасности, обеспечиваемых графом Скалистого Холма в Валейне, Шилейр придерживалась мнения, что лучше оставаться в движении. Позволение себе слишком долго задерживаться в каком-либо одном месте, провоцировало вероятность того, что у какого-нибудь потенциального информатора появится шанс узнать его, каким бы надёжным ни казалось, или даже было на самом деле, его укрытие.

Скалистый Холм был не согласен с этим, утверждая, что для него было бы разумнее найти единственное, действительно безопасное укрытие — очевидно, по мнению Скалистого Холма, такое было именно в Валейне — а затем просто оставаться там. Если бы он никогда не выходил из него, как рассуждал Скалистый Холм, вероятность того, что кто-то его узнает, была бы нулевой.

Шилейр мог оценить логику, но, по его мнению, против неё было четыре убедительных аргумента. Во-первых, где бы он ни разместил свою штаб-квартиру, туда и обратно должен был поступать постоянный поток посыльных и посетителей. Так и должно было быть, если он собирался поддерживать контакт с духовенством княжества из числа Храмовых Лоялистов. Всё это движение, вероятно, рано или поздно привлекло бы внимание, если бы он остался на одном месте, независимо от того, осознавал ли кто-нибудь его присутствие или нет. Во-вторых, он просто не был готов оставаться взаперти в одних и тех же апартаментах, какими бы роскошным они не были, буквально месяцами подряд. Ему нужно было выйти, подышать хотя бы немного свежим воздухом, а передвижение — конечно, осторожное — между резиденциями высокопоставленных членов сопротивления было лучшим способом оставаться в курсе ситуации. В-третьих, ему было некомфортно доверять людям, с которыми у него не было личного контакта. Он хотел увидеть их, посмотреть им в глаза, услышать твёрдость в их голосах, и, по его мнению, было безопаснее, чтобы один человек — он сам — и его личный помощник передвигаются более незаметно, чем если бы все остальные пришли к нему.

И в-четвёртых — хотя он и не был готов обсуждать это с кем-либо из своих светских союзников — у него была совсем не абсолютная вера в бескорыстие мотивов Скалистого Холма. Если уж на то пошло, он питал как минимум некоторые подозрения относительно альтруизма всех этих союзников. Что означало, что у него не было никакого желания оказаться чьим-то постоянным гостем и (просто по совпадению) под физическим контролем кого-либо из них.

Его собственная логика не была общепринятой, но никто ничего не мог с этим поделать. Шилейр подозревал, что его коллеги-заговорщики осознали это и организовали свой собственный график «приглашений» в качестве лучшего из доступных им компромиссов, но его это устраивало. Он не возражал против того, чтобы им немного «управляли», пока у него была возможность избежать постоянного лишения свободы.

Из всех городских особняков и поместий, в которых он был гостем после бегства из Менчира, Штормовой Дом был его любимым. Он был самым новым и современным, из отведённых ему комнат открывался великолепный вид на пляж, и ему нравился здешний климат. Успокаивающий шум прибоя к тому же помогал ему спать, и именно это он и делал, глубоко и мирно, в тот момент, когда гвардейцы сэра Корина Гарвея погрузили стражников у ворот Дома Штормов в ещё более глубокий сон, чем его собственный.

Однако менее чем через три минуты покой епископа-исполнителя был грубо прерван.

* * *

Саламн Трейгейр, граф Штормовой Крепости, крепко спал, мирно похрапывая рядом со своей женой, когда что-то нарушило его сон.

К несчастью для графа, хотя Штормовой Дом, возможно, и не был спроектирован как крепость, он был построен прочно. На самом деле, он был специально сконструирован так, чтобы уменьшать шум близлежащих городских улиц, особенно в личных апартаментах и спальне графа, и этот самый шумоподавляющий дизайн означал, что приглушённый звук был недостаточно громким, чтобы разбудить его. Его спящий мозг немного встрепенулся, пытаясь определить его, но прежде чем рыба сознания достигла поверхности бассейна его спящего разума, дверь в его спальню с силой распахнулась.

Штормовая Крепость продолжал оцепенело сидеть, даже когда его жена закричала и вцепилась в одеяло.

— Что за ч…?! — начал он громогласно.

— Граф Штормовой Крепости, — прервал его ровный, холодный голос, — Я арестовываю вас по обвинению в государственной измене и заговоре против Короны.

Штормовая Крепость замер с открытым ртом, узнав этот ледяной голос. Прилив адреналина полностью привёл его в сознание, но его мозг по-прежнему скользил по поверхности шока, как человек, пытающийся встать на ноги на поверхности замёрзшего озера. Он моргнул от света, льющегося из открытых заслонок трёх фонарей типа «бычий глаз», и, посмотрев мимо сэра Корина Гарвея, увидел полдюжины гвардейцев Гарвея… и как свет от фонарей поблёскивает на острых лезвиях их штыков.

* * *

Епископ-исполнитель Томис спал и видел сон — без сомнения, навеянный шумом прибоя, доносящимся до него даже во сне — о солнечном дне на одном из пляжей за пределами Менчира, когда дверь в его спальню распахнулась. Кроме того, он спал крепче, чем граф Штормовой Крепости. Он сел, моргая от внезапного света, поражённый, но слишком сонный и квёлый, чтобы по-настоящему встревожиться.

— Чт…? — начал он.

— Томис Шилейр, — произнёс голос, и, несмотря на спутанность его не до конца проснувшегося сознания, уголок пробуждающегося мозга Шилейра заметил отсутствие какого-либо церковного титула. — Я арестовываю вас по обвинению в государственной измене и заговоре.

.III.

Императорский Дворец, Город Теллесберг, Королевство Старой Черис

— Значит, всё прошло хорошо, да? — спросил сэр Рейджис Йеванс.

— Да, милорд. Очень хорошо, — ответил Мерлин Атравес с улыбкой.

Он и граф Серой Гавани были одни в графском кабинете в Теллесбергском Дворце, и, несмотря на его улыбку, Мерлин снова поймал себя на том, что сожалеет, что они не осмелились открыть Серой Гавани всей правды. Он знал, что это беспокоило Кайлеба и Шарлиен так же, как это беспокоило их в случае с бароном Зелёной Горы. Дело было не только в том, что это умалчивание от своих двух самых старших советников помешало им извлечь максимум пользы из советов и рекомендаций двух очень способных людей. Что действительно беспокоило их — и Мерлина — так это то, что они чувствовали себя так, словно они делали что-то украдкой за спинами людей, которые были их друзьями. Доверенными лицами. А в случае с Зелёной Горой, даже вторым отцом, по крайней мере, в случае с Шарлиен.

Из-за всего этого, Мерлин был особенно рад, что Серая Гавань, по крайней мере, знал о «видениях» сейджина Мерлина. Граф также довольно хорошо свыкся с мыслью, что на Сэйфхолде могут существовать и другие сейджины. Он даже принял объяснение Мерлина — правдивое, насколько это было возможно, — что все эти другие сейджины, и сам Мерлин, были частью организации, которая тщательно скрывалась в течение многих лет (Мерлин полагал, что девятьсот лет квалифицируются как «много», и, учитывая сколькими личностями он, похоже, был, называть себя и Сыча «организацией» не казалось слишком возмутительным), пока её члены, наконец, не поверили, что есть возможность что-то сделать с разложением Церкви. Конечно, этих сейджинов было не так уж и много, но его признание их существования позволило ему спокойно относиться к таким вещам, как внезапно возросшая разумность тайной переписки короля Горжи.

Это также подготовило его к принятию того, что… соратники Мерлина в Корисанде были в состоянии сообщить Каменной Наковальне и генерал-наместнику Чермину, когда наступит подходящее время выступить против Северного Комплота. И у него не было никаких проблем с принятием «видения» Мерлина о том, насколько хорошо прошёл этот рейд.

«Я рад, — с чувством подумал Мерлин, улыбаясь первому советнику. — И не только потому, что это означает, что мы можем обратиться к его проницательности в том, что касается Корисанда и Таро. Мне нравится Рейджис, и это приятно».

— Итак, они схватили Штормовую Крепость и Шилейра, — сказал Серая Гавань, откидываясь на спинку стула и тоже улыбаясь. На самом деле, он даже позволил себе удовлетворённо потереть руки, и Мерлин усмехнулся.

— Гарвей и его люди взяли их обоих под стражу, — подтвердил он. — Я думаю, что они с Ховилом поступили мудро, решив, что он возьмёт на себя большую часть арестов, по крайней мере, наших наиболее… известных подозреваемых. Это даёт остальным сторонникам Штормовой Крепости гораздо меньше шансов оказать какое-либо сопротивление «черисийским угнетателям» до того, как их подкрепление сможет высадиться. Конечно, помогло то, что у них был список всех наиболее важных сторонников, находившихся в тот момент в Телифе. — Его улыбка превратилась в довольно мерзкую ухмылку. — Причём, они схватили почти всех из них за время первого налёта.

— А оружие?

— Майор Портир захватил склады без единого выстрела, так что ружья по-прежнему находились в зебедайских транспортных ящиках… и эти ящики были помечены как «скобяные изделия». Забавно, что грузовые и таможенные декларации, как в Телифе, так и в Зебедайе не уловили эту маленькую ошибку.

— Крайне досадная оплошность, я уверен — согласился Серея Гавань с ухмылкой, которая была такой же противной, как у Мерлина.

«И во многих отношениях это будет „крайне досадно“ для Зебедайи, — весело подумал Мерлин. — Таможенные декларации, его переписка со Скалистым Холмом и графом Свейлом, и эта неудачное дело с серийными номерами».

Единственная реальная проблема с преследованием Штормовой Крепости заключалась в том, что, хотя оружие было доставлено в Телифу, компрометирующая переписка Зебедайи всё ещё находилась в сейфе Скалистого Холма в Валейне. С другой стороны, Валейна находилась достаточно глубоко внутри материка, чтобы любую операцию против Скалистого Холма пришлось бы проводить по суше, и — к сожалению — это давало ему достаточно времени, чтобы понять, что на него надвигается. Поскольку в его случае было бы практически невозможно добиться внезапности, Кайлеб и Шарлиен решили, что важнее захватить ружья до того, как они разойдутся, особенно если они смогут одновременно захватить Шилейра. Они понимали, что Скалистый Холм почти наверняка узнает о том, что произошло в Телифе, достаточно заблаговременно, чтобы избавиться от любых компрометирующих документов, прежде чем его самого арестуют, но они были готовы принять это по нескольким причинам.

Во-первых, было важно заполучить в свои руки Шилейра и завладеть оружием, но, во-вторых, им на самом деле не нужна была переписка между Скалистым Холмом и Зебедайей, чтобы доказать соучастие Великого Герцога.

Эдвирд Хоусмин перенял новую практику, которая с тех пор распространилась на большинство старых черисийских мануфактур: присваивать серийные номера изделиям, которые он производил. На протяжении веков было принято использовать клейма изготовителя, а арбалеты, фитильные замки и артиллерийские орудия также носили испытательные клейма. Но Хоусмин (по предложению некоего сейджина Мерлина) начал штамповать настоящие серийные номера на таких предметах, как стволы мушкетов, лезвия мечей, нагрудники и пушки. Фактически, он распространил эту практику на всё, что производил.

Это было совершенно не практично до того момента, как Мерлин ввёл арабские цифры, что помогло объяснить, почему никто никогда не делал этого раньше… и почему никто никогда не рассматривал возможность отслеживания запасов с помощью записи серийных номеров. К настоящему времени эта практика стала широко распространена в черисийских вооружённых силах, и начала распространяться на гражданские товары, но некоторые люди, такие как граф Свейл и Великий Герцог Зебедайя, немного не сразу осознали последствия этого. Например, тот незначительный факт, что прокуратура могла бы продемонстрировать в любом суде, что оружие, изъятое в Телифе, прошло непосредственно через руки Свейла и Зебедайи, прежде чем попасть в место назначения.

«Нам не нужна никакая переписка с обещанием предоставить их, когда у нас уже есть доказательства того, что он действительно предоставил их, прямо перед судьёй, — подумал Мерлин с глубоким удовлетворением. — Если уж на то пошло, на самом деле не имеет значения, уничтожит ли Скалистый Холм оригиналы всех своих документов. У меня уже есть идеальные копии, вплоть до странного чернильного пятна, спрятанные до поры до времени, и почему-то я не думаю, что Кайлеб или Шарлиен — или даже Мейкел! — будут испытывать большие сомнения по поводу того, чтобы представить их в качестве доказательств в качестве оригиналов. И, если мы это сделаем, какая польза Скалистому Холму от протеста против того, что они не могут быть оригиналами, потому что он лично сжёг оригиналы до того, как их можно было изъять?»

— Я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что хитрость Кайлеба окупилась в случае с Зебедайей, — сказал он вслух, и Серая Гавань усмехнулся.

— Он всегда был таким умным мальчиком, — согласился первый советник, вспоминая отчёт Мерлина о разговоре между ним и императором на борту КЕВ «Императрица Черисийская», стоящей на якоре в водах Бухты Ханны.

— Он был? Интересно, кто научил его быть таким хитрым? — задумчиво спросил Мерлин.

— Я уверен, что не знаю, — ответил Серая Гавань самым невинным тоном.

— Конечно же, вы не знаете. — Мерлин покачал головой, затем выражение его лица стало более серьёзным. — Сейчас, когда Зебедайя выполнил предсказание Кайлеба и дал ему недвусмысленное обоснование для его отстранения, у меня возникает вопрос, кем он и Шарлиен заменят Зебедайю.

— Я могу придумать несколько возможных замен, — сказал Серая Гавань. — Однако на данный момент я думаю, что главным претендентом является Ховил Чермин.

Мерлин моргнул от удивления, а затем отругал себя за то, что почувствовал его. Чермин был наименее политически амбициозным человеком, которого он мог себе представить, и у него, конечно, не было большого опыта в придворной политике. Или, по крайней мере, у него его было не так уж много. Учитывая его обязанности в Корисанде, на самом деле это было уже не так. И учитывая, насколько хорошо он выполнял эти обязанности, он был логичным выбором и для Зебедайи. Он не только заслужил, чтобы его рассмотрели на должность старшего дворянина острова, но и его деятельность в Корисанде дала бы ему много опыта, когда дело дошло до установления собственной власти в Зебедайе.

А тот факт, что он так хорошо справился со своей работой в Корисанде, заставит любого зебедайца, который мог бы подумать о сопротивлении «приезжему», дважды подумать. Или даже три или четыре раза, если уж на то пошло!

— На самом деле, я думаю, что это отличная идея, милорд, — сказал Мерлин вслух. Затем он снова рассмеялся. — Конечно, Ховил, вероятно, подумает о том, чтобы перерезать себе горло, если Кайлеб и Шарлиен действительно отберут его в кандидаты на нового Великого Герцога!

— Он может подумать об этом, но он этого не сделает, — ответил Серая Гавань. — На самом деле, как только он отойдёт от первоначального шока, я думаю, он, вероятно, довольно хорошо приспособится к мысли о том, чтобы стать знатным — и очень богатым — вельможей.

— И, если бы Зебедайя попал в руки кого-то заслуживающего абсолютно доверия, это сняло бы огромный груз с умов Кайлеба и Шарлиен.

— И это не совсем второстепенный фактор в моих собственных мыслях, — согласился Серая Гавань.

Граф слегка побарабанил пальцами правой руки по своему рабочему столу, глядя в пространство и, очевидно, обдумывая ситуацию в Корисанде и Зебедайе. Затем он встряхнул плечами.

— Я должен сказать, рискуя искушать судьбу, что дела идут на поправку, — сказал он. — Я очень сожалею о том, что случилось с адмиралом Мензиром, но на политическом фронте это был очень хороший месяц. Каменная Наковальня и Ховил находятся в процессе выдирания кишок из единственного серьёзного организованного заговора в Корисанде; Зебедайя в процессе падения с высоты в Кармине, знает он об этом или нет; Свейл и его небольшая группа друзей в Корисанде собираются пойти тем же путём; а наш друг Горжа фактически принял условия Их Величеств о вхождении в состав Империи.

Он медленно кивнул, и его глаза снова сфокусировались на Мерлине.

— С Таро в руках мы обезопасили «естественные границы» Империи, — сказал он, и в его голосе нельзя было скрыть удовлетворение — или облегчение. — Я не думаю, что Клинтан и Трайнейр будут рады услышать об этом!

— Нет, — согласился Мерлин. — Не могу представить, что они будут этому рады.

.IV.

Храм, Город Зион, Храмовые Земли

— Хорошо, Жаспер. Теперь мы все здесь, так что, может быть, ты расскажешь нам, в чём дело?

Замсин Трайнейр вложил в свой тон то, что, как он надеялся, было точно отмеренным укусом. За последние несколько месяцев он всё больше и больше чувствовал себя дрессировщиком животных, специализирующимся на зверях-людоедах. И, подобно дрессировщику животных, он считал необходимым никогда не показывать страха. Чтобы время от времени напоминать Клинтану, что Великий Инквизитор был не единственным, у кого была реальная власть в Храме, и что Трайнейр по-прежнему был уверен в своём контроле над Храмовой иерархией.

А вот удалось ли ему убедить в этом Клинтана, было чуть более спорно.

— На самом деле, Замсин, я скорее надеялся, что как раз ты сможешь пролить немного света на тревожный слух, который привлёк моё внимание, — сказал затем Клинтан, и его тон был опасно приветливым.

— Какой ещё слух? — немного насторожённо спросил Трайнейр.

— Ну, я понимаю, что, как Канцлер, ты отвечаешь за дипломатию Матери-Церкви, но, по словам отца Франклина, Горжа Таросский, похоже… теряет часть своего рвения к борьбе на стороне Матери-Церкви.

— Что? — Трайнейр выпрямился в кресле, опустив брови. — Я только что получил отчёт от Нарфа за последнюю пятидневку. В нём не сообщалось ни о чём предосудительном!

Робейр Дачарн бесстрастно наблюдал, как Клинтан улыбнулся Трайнейру. Эта улыбка была неприятной, но Дачарн привык к ней. Точно так же, как он привык к самодовольной ухмылке Клинтана по поводу того, как остальные члены викариата послушно ему повиновались. До сих пор он, казалось, ограничивал свои самые неприличные проявления кругом своих непосредственных подчинённых и своих «коллег» по «Группе Четырёх». В некоторые дни Дачарн надеялся, что он будет продолжать быть по крайней мере таким же сдержанным… В другие дни он страстно желал, чтобы маска Клинтана соскользнула так, чтобы её мог увидеть любой другой оставшийся в живых викарий.

«Проблема в том, что даже если она соскользнёт, он никому не скажет ничего такого, чего бы они уже не знали. Жаспер, возможно, и не злорадствует открыто — пока — но это не значит, что остался кто-то, кто не вполне осознает, что он на самом деле чувствует».

Со своей стороны, Дачарн полностью перестал полагаться на Клинтана. Он не старался изо всех сил провоцировать Великого Инквизитора, но ясно показал своё безразличие к Клинтану. Неудивительно, что Инквизитор отреагировал с глубоким пренебрежением и высокомерием, и всё же он, казалось, испытывал странное отвращение к тому, чтобы на самом деле напасть на Дачарна. Он даже не подшучивал над Казначеем, как когда-то. Дачарну было ясно, что Клинтан принял сделку, предложенную им через Трайнейра. Было даже отдалённо возможно, что Великий Инквизитор действительно понял необходимость для Матери-Церкви показать более доброе, более заботливое лицо, а не полагаться исключительно на кулак в кольчуге, кнут и ужас.

«Скорее всего, он просто удовлетворён тем, что я либо слишком боюсь его, чтобы бросить ему вызов, либо я стал этаким „сердобольным страдальцем“ и меня больше не волнует мирская власть. А может быть это даже комбинация того и другого. Во всяком случае, он, похоже, принял моё заявление о нейтралитете за чистую монету, по крайней мере, пока. Что, вероятно, означает, что теперь, по его мнению, я недостоин даже презрения».

Если такова была позиция Клинтана, то Дачарна она вполне устраивала. Не то чтобы он собирался рисковать с какими-то глупыми, чрезмерно оптимистичными шансами.

Однако, за своим бесстрастным фасадом, Казначей поймал себя на том, что ему любопытно, что же задумал Клинтан на этот раз. Отец Франклин Самир, интендант Церкви в Таро, был шуляритом, как и почти все интенданты. Как таковой, он подчинялся непосредственно Инквизиции, хотя предполагалось, что копия любого отчёта, касавшегося политических вопросов, также должна быть послана в офис Трайнейра в Канцлерстве. Епископ-исполнитель Тирнир Нарф, с другой стороны, должен был отчитываться перед архиепископом Фейликсом Гарбором, архиепископом Таро, чьим заместителем он официально являлся. Конечно, он также должен был посылать копии своих отчётов в Канцлерство. Теоретически, таким образом, Трайнейр должен был быть проинформирован обо всём, что достигло ушей Клинтана.

Что, в данном случае, явно было не так.

— На самом деле я не удивлён, что Нарф ничего не упоминал об этом, — сказал затем Клинтан почти небрежно. — Возможно, на самом деле это не его вина. Я имею в виду, я знаю, что он наш официальный представитель в Таро, и что он регулярно совещается с Горжей, так что я не сомневаюсь, что он уверен, что он владеет ситуацией.

— Но ты предполагаешь, что он ей не владеет, верно? — резко спросил Трайнейр.

— О, я уверен, что он полностью знаком со всей дипломатической перепиской и переговорами — и всём в этом роде. Но, по словам отца Франклина, в Бухте Тол произошло таинственное снижение активности черисийских военно-морских сил. На самом деле, вся черисийская блокада, похоже, внезапно стала такой же водонепроницаемой, как рыболовная сеть.

— Прошу прощения? — Недоумение Трайнейра было столь очевидным, что Клинтан фыркнул.

— Мы уже знаем, что Горжа однажды уже переходил на другую сторону, — сказал он тоном человека, объясняющего что-то очень маленькому ребёнку очень простыми словами. — Мы также знаем, несмотря на любые расследования, которые могли бы оправдать его, что только кто-то в Таро мог предупредить Хааральда о том, что должно было случиться. Мне всегда было интересно, у кого могли быть полномочия и возможности одновременно передавать эту информацию и быть уверенным, что никто никогда не сможет идентифицировать его как источник. Конечно, как все вы уже отмечали, мы не можем просто так свергать королей и князей по одному подозрению, не так ли?

— Жаспер, если ты действительно был убеждён, что утечка произошла по вине Горжи, ты должен был сказать об этом в то время. — В голосе Трайнейра отчётливо послышалась резкость. — Твои собственные инквизиторы провели расследование — по его собственной просьбе, напомню тебе! Если они обнаружили какие-либо доказательства, которыми ты не смог поделиться с нами, я предлагаю тебе рассказать нам об этом сейчас.

— Если бы у меня были какие-либо такие доказательства, я бы поделился ими с вами тогда, — холодно сказал Клинтан. — Но очевидно, что тогда я их не имел. Но отгадай для меня вот что, Замсин. Почему черисийцы должны вдруг начать относиться к Таро снисходительно? После того, как они заперли этот проклятый остров наглухо — засунули его в бочку, а затем закупорили пробку на большую часть двух лет — почему их блокада вдруг стала такой непрочной? Ты не хуже меня знаешь, что этот ублюдок Каменный Пик обосновался в Бухте Тол. Честно говоря, мне всегда казалось немного подозрительным, что Горжа и его драгоценный Белый Брод даже не смогли удержать его от этого! Но теперь, внезапно, «нарушителям блокады» удаётся толпами проскальзывать мимо зорких черисийцев.

— Ты полагаешь, что Горжа заключил какое-то секретное соглашение с Кайлебом и Шарлиен?

Трайнейр и Клинтан оба посмотрели на Дачарна, когда он задал этот вопрос. Его собственное выражение лица было безразличным, почти скучающим, а в его тоне действительно мог быть намёк на веселье.

— Это именно то, что я и полагаю, Робейр, — сказал Клинтан через мгновение. — Ты находишь эту идею забавной?

— О, ни в коем случае, — спокойно сказал Дачарн. — Что я нахожу немного забавным, так это то, что вы — ну, ты и Замсин, я полагаю — должно быть больше озабочены тем, чтобы набирать очки друг у друга здесь, в этой совещательной зале, чем тем, чтобы держать всех нас в курсе любой информации, которая попадает в наши руки.

Брови Трайнейра поползли вверх. Брови Клинтана, наоборот, остались на месте, а в его глазах вспыхнул уродливый огонёк. Он начал было открывать рот, но потом умолк. Мгновение он сердито смотрел на Дачарна, а затем, к удивлению Трайнейра, действительно усмехнулся.

— Замечание принимается, — сказал Великий Инквизитор и перевёл взгляд на Трайнейра. — Робейр прав. И я признаю, что какая-то часть меня хочет ткнуть в это всех остальных носом, если окажется, что Горжа на самом деле снова… меняет лагерь. Потому что правда в том, что я никогда не доверял этому скользкому маленькому ублюдку, и я позволил вам всем взять над собой верх. Так что, да, я думаю, я получил бы определённое удовлетворение, если бы оказалось, что я был прав насчёт него. Что, как только что отметил Робейр, на самом деле не так уж умно с моей стороны.

Трайнейр ухитрился не моргнуть несмотря на то, что Жаспер Клинтан в последнее время не так уж часто демонстрировал разумное поведение.

— Я не думаю, что кто-то из нас действительно находится в лучшей форме в эти дни, — сказал Канцлер через мгновение. — Во всяком случае, я точно нет. И ты прав, Нарф ничего не упоминал о нарушителях блокады. Хотя, честно говоря, вопросы торговли и судоходства всегда были скорее за пределами его компетенции.

— Я знаю. — Клинтан махнул рукой. — На самом деле, я знал это, когда крутил тебе хвост. Но моя точка зрения остаётся в силе. Я думаю, мы должны серьёзно отнестись к этому внезапному всплеску судоходства в Таро и вокруг него. Я думаю, что возможно — даже вероятно, — что Горжа заключил какую-то тайную сделку с Кайлебом.

— Какого рода сделку? — спросил Дачарн.

— Я не знаю, — сказал Клинтан, задумчиво поджимая губы. — Это может быть что-то столь же простое, как неофициальный, эффективный нейтралитет. Или это может указывать на то, что он был тем, кто передал наши первоначальные планы, и что он вновь открыл этот канал связи. В любом из этих случаев, черисийцы могли бы начать пропустить достаточное количество грузов, чтобы облегчить его собственный дефицит, и ни одна из сторон не сделала никакого официального признания о том, что они задумали.

— Но чего ты действительно боишься, так это того, что он станет вторым Нарманом, — сказал Трайнейр.

— Да. — Клинтан пожал своими мясистыми плечами. — Во всяком случае, это было бы самым разрушительным, что он мог бы нам сделать, так что, исходя из теории, что лучше предположить худшее, я боюсь, что именно это он и делает.

— В таком случае, почему бы нам не арестовать его? — спросил Аллайн Мейгвайр. Все трое остальных повернулись, чтобы посмотреть на Капитан-Генерала Храма, и Мейгвайр поднял руки в защитном жесте. — Я имею в виду, если мы боимся, что он собирается предать нас, почему бы Инквизиции не взять его под стражу, пока мы ведём расследование?

— При других обстоятельствах это могло бы быть не такой уж ужасной идеей, Аллайн, — почти мягко сказал Трайнейр. — Однако, если Горжа действительно планирует подражать Нарману, и, если его планы так далеко продвинулись, что Кайлеб и Шарлиен уже ослабили свою блокаду, мы должны предположить, что Горжа также следует примеру Нармана в плане прикрытия своей спины. Давай посмотрим правде в глаза: вдали от Зиона Инквизиция больше полагается на свой моральный авторитет и свою власть требовать от светских властей поддержки Матери-Церкви, чем на Храмовую Гвардию. Ты знаешь — наверное, лучше, чем кто-либо другой, — что у нас никогда не было ничего даже отдалённо похожего на достаточное количество гвардейцев, чтобы покрыть всё, что нужно покрыть по всему миру! Я сомневаюсь, что во всём Таро больше пары сотен гвардейцев. Так что, если у Горжи есть несколько тысяч человек, готовых следовать его приказам и бросить вызов Матери-Церкви, фактически арестовать его будет почти невозможно.

— А попытаться арестовать его и потерпеть в процессе этого провал было бы ещё хуже, — отметил Дачарн. Его коллеги посмотрели на него, и он пожал плечами. — Подумайте вот о чём. Если мы прикажем его арестовать, когда у нас нет никаких доказательств того, что он сделал что-то плохое, мы дадим ему готовый предлог выступить против Матери-Церкви. Столкнувшись с такими серьёзными «ложными обвинениями», он просто отреагировал бы в порядке самообороны… и назвал бы наше решение арестовать его ещё одним примером коррупции и капризности Матери-Церкви.

— Мне действительно неприятно говорить об этом, но я думаю, что в словах Робейра есть смысл, — тяжело сказал Клинтан. — На самом деле, мне пришло в голову задаться вопросом, не было ли это именно тем, на что Горжа пытался меня — нас — спровоцировать. Я имею в виду, если он действительно готов и ждёт. И давайте посмотрим правде в глаза, как предлагает Робейр, Таро находится очень далеко от Зиона. Отец Франклин — хороший человек, но мы не можем оценить ситуацию в Транджире отсюда, не имея лучшей информации, чем он смог нам предоставить… по крайней мере, пока. Если бы я был Кайлебом, и, если бы я мог манипулировать вещами, чтобы создать ситуацию, в которой Мать-Церковь «загонит» Горджу в его объятия — по крайней мере, для всеобщего видения — я бы, чёрт возьми, сделал это. Это был бы ещё один способ заставить нервничать всех, кто по-прежнему верен Матери-Церкви… не говоря уже о том, как это сыграло бы на руку этому сукиному сыну Стонеру.

Дачарн подавил улыбку ещё до того, как она коснулась его губ. При этом он подумал, сколько времени потребуется, чтобы навязчивые подозрения Клинтана в отношении Грейгора Стонера всплыли на поверхность.

— Но, если мы не арестуем его, что нам делать? — спросил Мейгвайр.

— Я не думаю, что мы можем сделать очень уж много внутри Таро, — задумчиво сказал Трайнейр. — Я думаю, что всё, что нам действительно доступно — это побудить отца Франклина заняться этим вопросом, разумеется, осторожно. Я пошлю сообщение епископу-исполнителю Тирниру, проинструктировав его помочь отцу Франклину. И я думаю, что было бы неплохо перевести в Таро ещё несколько агентов Инквизиции из Деснейра и Сиддармарка, Жаспер. Давайте направим в Транджир ещё несколько глаз и ушей. Если мы сможем найти доказательства того, что Горжа уже контактирует с черисийцами, я буду гораздо более склонен попытаться арестовать его, даже если эта попытка, скорее всего, провалится.

— Ты знаешь, — задумчиво сказал Дачарн, — я хотел бы полюбопытствовать — помимо примера ещё одного светского правителя, предавшего Мать-Церковь — насколько сильно потеря Таро действительно повредит нам? Ты ведь на самом деле не рассчитывал, что галеоны, которые они строят, будут доступны в нашем боевом порядке, а, Аллайн?

— Не по-настоящему, — с несчастным видом признался Мейгвайр. — Мы пошли дальше и заказали их, но шансы на то, что Таро действительно достроит их, укомплектует экипажами и вооружит, а затем выведет в море мимо черисийцев, чертовски малы.

— Это то, о чём я думал, — сказал Дачарн и посмотрел на Трайнейра и Клинтана. — Как Казначей Матери-Церкви, я, возможно, лучше, чем все вы, осведомлён о том, сколько денег мы вкладываем в Таро… и как мало получаем обратно. Эта блокада стала чертовски эффективной, и с начала войны Таро платит меньше трети своей обычной десятины. Если уж на то пошло, в этом году Казначейство вообще не ожидает, что Горжа сможет заплатить! Если быть до конца откровенным, полная потеря Королевства была бы едва заметным ударом с точки зрения наших финансов. Поэтому я думаю, что нам действительно нужно подумать о политических и военных последствиях. И, как только что сказал Аллайн, потеря Таро с нашей стороны очень мало повлияет на наши возможности. А вот насколько приобретение Таро помогло бы другой стороне?

— Интересный вопрос, — задумчиво произнёс Клинтан. — Я думаю, что политический ущерб может быть ещё хуже, хотя бы в качестве примера продолжающейся эрозии. В военном отношении я сомневаюсь, что Таро сильно увеличит возможности Кайлеба. На самом деле, для черисийцев это будет ещё одна территория, которую нужно защищать, что ещё больше распылит их силы.

— Тем не менее, — отметил Мейгвайр, — это даст им военно-морскую базу прямо у побережья Сиддармарка. Она будет доминировать над Заливом Таро и перекроет Канал Таро, что в значительной степени изолирует Залив Матьяс.

— Ты имеешь в виду, это вобьёт клин между нашими северными эскадрами и Деснейром? — спросил Трайнейр.

— Именно.

— Но насколько реалистично это беспокойство? — спросил Дачарн. — Я имею в виду, если эскадра Каменного Пика уже базируется в Бухте Тол, тогда у них уже есть «военно-морская база» прямо там, на Канале Таро, разве нет?

— Ну… да, — медленно признался Мейгвайр.

— Тогда единственная реальная разница заключается в том, что она станет официальной военно-морской базой, — заметил Дачарн.

— Значит, Робейр, ты предлагаешь, чтобы мы не действовали опрометчиво и не давали Горже повода покинуть нас, а осторожно продолжали расследование, — сказал Трайнейр. — Если мы найдём доказательства — реальные или как минимум убедительные доказательства — мы можем пойти дальше и попытаться арестовать его. И, если произойдёт так, что он удивит нас, фактически переметнувшись на другую сторону, либо перейдёт на сторону Кайлеба после того, как мы дадим ему этот «предлог», это на самом деле не нанесёт нам такого большого ущерба в военном или экономическом плане?

— Более или менее. — Дачарн пожал плечами. — Это ваша область знаний — твоя и Жаспера, когда речь идёт о политике, и Аллайна, когда речь идёт о военных делах. Я просто пытаюсь рассмотреть этот вопрос со всех точек зрения. Конечно, это не значит, — сухо закончил он, — что мы иногда не попадали в беду, действуя слишком опрометчиво.

Клинтан покраснел от не слишком уклончивого упоминания о его собственном «окончательном решении Черисийской проблемы». Однако он предпочёл пропустить это мимо ушей. В то же время его глаза приняли задумчивый вид. Несколько секунд он сидел молча, размышляя, затем кивнул сам себе и перевёл взгляд на остальных троих.

— Я не уверен, что держать наши руки подальше от Таро — это правильный путь. С другой стороны, я так же не уверен, что это неправильный путь. — Он пожал плечами. — Однако в сложившихся обстоятельствах я думаю, что выжидательная позиция с меньшей вероятностью приведёт к катастрофическим ошибкам. В то же время, я думаю, мы должны подумать о способах… так сказать, обезопасить нашу позицию, если Таро действительно переметнётся на другую сторону.

— Что ты имеешь в виду? — В голосе Трайнейра прозвучала некоторая осторожность, и Клинтан улыбнулся.

— Я не планирую убегать в приступе чрезмерного энтузиазма, Замсин! Я просто думал о том, что сказал Аллайн о стратегической позиции Таро. О том, что они предлагают черисийцам военно-морскую базу между нашими северными эскадрами и Деснейром.

— И?

— И мне пришло в голову, что одним из способов предотвратить превращение этого в проблему было бы сосредоточить наши силы в Заливе Матьяс прямо сейчас. Прежде чем Таро сделает то, что планирует сделать Горжа.

— Что? — Трайнейр моргнул.

— Смотрите, уже сентябрь, — сказал Клинтан и мотнул головой в сторону одного из окон переговорной залы. Снаружи лил ледяной дождь, и практически голые ветви раскачивались на ветру. — Пройдёт совсем немного времени, прежде чем Пролив Син-у снова начнёт замерзать. Когда это произойдёт, наши северные эскадры — те, что мы построили здесь, в Храмовых Землях, и все корабли, которые Харчонг построил в своих северных портах — встанут на якорь. Если мы отправим их отсюда сейчас, до того, как застынет лёд, и отправим всех в Деснейр, у нас будут все семьдесят четыре деснерийских галеона и как минимум по пятьдесят или шестьдесят из Харчонга и Храмовых Земель — всего от ста семидесяти до двухсот галеонов — в одном сосредоточенном отряде, менее чем в двух тысячах миль от Таро и всего в трёх тысячах от Черис. Если мы доставим их туда до того, как Горжа перейдёт на другую сторону, это может намекнуть ему, что измена будет плохой идеей. И даже если они не доберутся туда раньше, чем он перейдёт на другую сторону, или если он пойдёт дальше и предаст нас, несмотря на их присутствие, у нас будут серьёзные силы, чтобы угрожать Таро и Черис, и заставить их передислоцироваться относительно них. После того, что Тирск сделал в Доларском Заливе, они должны будут отнестись к этой угрозе серьёзно, вы так не думаете?

Теперь уже Трайнейр и Дачарн посмотрели на него с удивлением. Как правило, Клинтан не слишком интересовался военными передвижениями. Отчасти, как цинично подумал Дачарн, потому что именно его беззаботная уверенность в том, что касается военных дел, о которых он ничего не знал, в первую очередь привела к этой катастрофе.

— Я не знаю, Жаспер, — медленно произнёс Мейгвайр. — Строительство новых кораблей разбросано вдоль и поперёк по всей длине Пролива. Сначала нам нужно было бы собрать их всех в одном месте. А на доброй четверти кораблей, которые нам удалось спустить на воду и оснастить, по-прежнему не установлена артиллерия. — Он поморщился. — Я боюсь, что наши литейные цеха работают медленнее, чем мы ожидали, и, честно говоря, Харчонгские литейные цеха тоже далеко не так эффективны, как могли бы быть. У них их много, но их производительность ещё ниже, чем у нас. Если уж на то пошло, лучшие из них находятся в Южном Харчонге — в Швэе и Казнецове. И до того, как Тирск выгнал черисийцев с Острова Когтя, они создали серьёзную брешь в доставке оружия, которое удалось произвести Южному Харчонгу.

— Ну, вроде бы, литейные заводы Деснейра работают довольно хорошо? — Клинтан сделал ответный выпад и приподнял бровь, глядя на Дачарна.

— Производственные показатели растут, — признал Дачарн. — Однако, дело тут не в том, что их литейные цеха по отдельности особенно велики или особенно эффективны, а в том, что у них действительно более высокая производительность на печь, чем у Харчонга, и они создают много маленьких литейных пушечных цехов. Однако у них по-прежнему есть проблемы с железными пушками. Так у всех, — за исключением Черис, чего он старательно не произнёс вслух, — но, кажется, что во время проверки дейснерийских железных орудий выходит из строя больше.

— Это просто вопрос опыта, — пренебрежительно произнёс Клинтан. — Конечно, у них не получится сделать это правильно с нескольких первых попыток! Но если у них есть литейные цеха, рано или поздно они смогут производить пушки, которые нам нужны.

— Почему бы вместо этого не отправить их в Долар? — предположил Дачарн. Мейгвайр и Трайнейр задумчиво посмотрели на него, но лицо Клинтана стало таким невыразительным, словно за его глазами поднялись ставни. — Тирск, похоже, навёл порядок в доларских литейных цехах — по крайней мере, он смог компенсировать харчонгские пушки, которые забрали черисийцы. К настоящему времени, согласно счетам, которые я получаю, он на самом деле настолько опережает свои собственные запросы, что может экспортировать оружие в Харчонг, а не наоборот.

— Долар слишком далёк от Таро и Черис, — категорично сказал Клинтан, и Дачарн почувствовал, как одна его бровь приподнялась.

Он взглянул на Трайнейра и увидел то же самое размышление на лице Канцлера.

Точно так же, как Клинтан никогда по-настоящему не был готов снять с Горжи Таросского обвинения в предательстве первоначального плана атаки «Группы Четырёх», он так же так и не простил Тирска за то, что он сначала проиграл битву в Скальном Плёсе, а затем сдал свои уцелевшие корабли Кайлебу Армаку. По мнению Клинтана, доларцу следовало сражаться до тех пор, пока все его галеры до единой не пойдут ко дну. То, что он этого не сделал — что он поставил жизни своих людей выше служения Матери-Церкви — автоматически и навсегда сделало его подозреваемым для Великого Инквизитора. Клинтан крайне неохотно согласился с назначением Тирска на его нынешний пост, и то лишь только тогда, когда три других члена «Группы Четырёх» проголосовали против него. И он горько возмущался «требованиями» Тирска, чтобы Мать-Церковь выплачивала жалованье его матросам. По мнению Клинтана, эти моряки должны были добровольно участвовать в Божьем деле! Ведь кроме них, у Церкви были десятки других вещей, на которые она могла бы потратить эти деньги. И это даже не учитывая нелепую настойчивость Тирска в том, что Церковь должна выплачивать пенсии родственникам людей, которые погибли на её службе.

Великий Инквизитор был недоволен, когда Дачарн поддержал политику Тирска. Согласие Казначея Церкви с тем, что возмутительные требования были «разумными» и «выполнимыми», выбило почву из-под его собственных аргументов. Необычайно упрямая настойчивость Мейгвайра в том, что Тирск лучше всех разбирается в новой морской тактике, не сделала его более жизнерадостным. И вместо того, чтобы согласиться с Дачарном и Мейгвайром в том, что выступление Тирска в Харчонгском Проливе продемонстрировало, что граф с самого начала был прав, Клинтан поддержал мнение (исходящее, как подозревал Дачарн, от герцога Тораста), что Тирску просто повезло. Повезло с погодой, повезло с тем, что он численно превосходил черисийцев с огромным перевесом, и — вероятно — повезло с тем, что черисийцы ушли с Острова Когтя до того, как он, наконец, был готов напасть на него, поскольку они, несомненно, победили бы его — снова — если бы ему действительно пришлось сражаться за то, чтобы выбить их оттуда.

Тот факт, что герцог Ферн и епископ Стейфан Мейк, интендант, назначенный Клинтаном во флот, решительно поддерживали Тирска, сдерживал гнев Великого Инквизитора. Ну, это и тот факт, что победа Тирска была единственной, которой до сих пор добилась любая из Церковных эскадр.

«И, насколько я могу судить, то, что Тирск позволил черисийцам сдаться, лишь разозлило его ещё больше. — Дачарн очень постарался не поморщиться. — По мнению Жаспера, единственный хороший черисиец — мёртвый черисиец[19]. Он не видит абсолютно никаких причин, по которым Тирск должен был позволить им сдаться. Даже Аллайн понимает, что если наши адмиралы не будут давать им возможности сдаться в плен, то их адмиралы не позволят сдаваться нашим экипажам. Хотя я не думаю, что Жаспера действительно это волнует. На самом деле, мне интересно, не предпочёл бы он на самом деле ситуацию, в которой другая сторона наотрез отказалась бы проявить милосердие. Он, вероятно, видит в этом лучший способ мотивировать наших людей сражаться до победного конца… именно так, как Тирск не сделал в Скальном Плёсе».

— Я признаю, что Долар расположен далеко от Черис и Таро, — сказал Казначей вслух. — С другой стороны, как говорит Аллайн, наши корабли разбросаны по всему Проходу… а у черисийцев нет ничего, что находилось бы достаточно близко, чтобы этому Проходу угрожать. Мы могли бы отправить их до самого залива Горат, не беспокоясь о том, что их перехватят. И Долар гораздо ближе к Чизхольму — и Корисанду, если уж на то пошло, — если плыть на запад.

— Конечно, это так. — Клинтан нетерпеливо махнул рукой. — И черисийцы, которые эвакуировали Остров Когтя, отправились прямо в Чизхольм, чтобы усилить корабли, которые у них уже были там. На самом деле, это ещё одна причина отправить наши корабли в Деснейр.

Дачарн озадаченно посмотрел на него, и он фыркнул.

— Им пришлось рассредоточить свои силы, чтобы прикрыть Чизхольм и Корисанд, Робейр. — Клинтан вернулся к своему тону взрослого, читающего нотации особенно медлительному ребёнку, но Дачарн слишком привык к этому, чтобы поддаться на провокацию. Если уж на то пошло, он даже не был уверен, что Клинтан всё ещё делает это нарочно. — По нашим лучшим оценкам, у Каменного Пика есть около двадцати или двадцати пяти галеонов, базирующихся в Бухте Тол, а у Острова Замка́ ещё тридцать пять или сорок, действующих в Бухте Каменной Банки. Итого шестьдесят пять. Остальные их галеоны рассредоточены, защищая Чизхольм и Корисанд. Поэтому я предлагаю, чтобы мы воспользовались этим рассредоточением, чтобы протащить наши корабли в Деснейр. К тому времени, как они смогут передислоцировать свои корабли на такие далёкие позиции, мы будем сосредоточены в заливе Матьяс, и они ничего не смогут с этим поделать.

Трайнейр выглядел задумчивым, и даже Дачарну пришлось признать, что в аргументах Клинтана была определённая логика. Тем не менее, больше всего в провале их первоначального нападения на Черис Дачарна впечатлило то, что отправка флотов в длительные походы с согласованным расписанием, которое не учитывало такие мелочи, как погода, казалось значительно более проблематичным делом, чем отправка армий в длительные марши.

— Ты говоришь о том, чтобы отправить от ста до двухсот двадцати наших галеонов мимо Таро в Деснейр, — сказал он затем. — По словам Аллайна, четверть из них были бы совершенно безоружны. Итак, допустим, наибольшее число, которое у нас есть доступных для отправки — сто двадцать. Это означает, что только девяносто из них на самом деле будут вооружены, и ни один из экипажей наших кораблей не будет обучен так же хорошо, как экипажи кораблей графа Тирска. Если шестидесяти или семидесяти черисийцам удастся перехватить их, я не знаю, насколько хорошо справятся наши девяносто, Жаспер. Мне нравится это говорить не больше, чем тебе нравится это слышать, — добавил он, когда лицо Клинтана напряглось, — но мы должны быть реалистами. И это тоже не их вина. У них просто не было времени на тренировки.

— В словах Робейра есть смысл, — рассудительным тоном сказал Трайнейр.

— Да-а-а, — медленно произнёс Мейгвайр. Все остальные посмотрели на него, и он поднял правую руку с вытянутым указательным пальцем. — Да, — повторил он, — но у нас есть семафор.

— И? — подсказал Дачарн, когда Капитан-Генерал снова сделал паузу.

— Во-первых, — сказал Мейгвайр, — у нас должно быть преимущество внезапности, когда мы действительно начнём перемещать корабли. Расстояние само по себе должно позаботиться об этом, но давайте предположим, что черисийские шпионы здесь, в Храмовых Землях, имеют доступ к коммерческим сообщениям, которые мы разрешаем передавать по семафору. Или, если уж на то пошло, просто у них есть сеть самонаводящихся виверн для передачи сообщений. Что угодно. Очевидно, что у них есть шпионы где-то в системе, верно?

Дачарн кивнул, невольно впечатлённый. Обдумывание всего было не тем, что обычно ассоциировалось у него с Аллайном Мейгвайром.

— Хорошо. В таком случае мы открыто посылаем приказ нашим эскадрам на всём протяжении Пролива Син-у. Если уж на то пошло, давайте отправим его им один из шифров, которые, как мы почти уверены, черисийцы могли скомпрометировать в Дельфираке или Корисанде. Мы прикажем им встретиться в Ангелберге, но скажем, что это уловка. Они сконцентрируются там, чтобы помочь любым черисийским шпионам предположить, что мы собираемся отправить их в Деснейр, но они должны будут подготовиться к отплытию в Долар. Даже если сообщение не будет скомпрометировано где-то по цепочке семафоров, вы знаете, что по крайней мере кто-нибудь из их экипажей будут болтать о предстоящем походе в Долар всякий раз, когда у них будет возможность сойти на берег в Ангелберге. Так что любые черисийские шпионы услышат об этом пункте назначения, а что касается подготовки к путешествию, на самом деле не имеет значения, куда они направляются — в Долар или Деснейр.

Его глаза начали блестеть по мере того, как рос его энтузиазм.

— Итак, наша легенда прикрытия будет заключаться в том, что они готовятся к тому, чтобы отправить их на запад. Любые шпионы, которые заметят их в Бухте Чантри, почти наверняка узнают об их приказах отправиться в Долар, и мы не сообщим об этом даже нашим адмиралам, пока все они не будут готовы к отплытию. В этот момент мы используем семафор, чтобы отправить им фактические приказы о том, куда им следует плыть. Конечно, это должно обеспечить нам стратегическую внезапность. На самом деле, если черисийцы пронюхают об их первоначальных приказах, они могут даже изменить своё собственное развёртывание, чтобы защитить Чизхольм и Корисанд!

— Затем, как только наши корабли двинутся на восток, а не на запад, мы используем семафор, чтобы приказать деснерийцам отправиться им навстречу. Мы сможем приказать Деснейру отплыть быстрее, чем черисийцы смогут приказать своим эскадрам сосредоточиться. Так что, в идеале, Остров Замка́ всё ещё будет стоять на якоре в Бухте Каменной Банки, в то время как Каменный Пик с его двадцати пятью кораблями окажется зажатым между семьюдесятью с лишним Деснерийскими галеонами, идущими с юга, и ста или ста двадцатью галеонами из Харчонга и Храмовых Земель, идущими с севера.

— Это очень хорошая идея, Аллайн, — поздравил Клинтан. — И в этом есть ещё один аспект. Мы можем следить за обеими силами, пока они остаются в прибрежных водах, поэтому, если одна из них наткнётся на препятствие, или если выяснится, что черисийцам каким-то образом удалось сконцентрироваться против одной из них, мы можем приказать другой развернуться и избежать боя.

Мейгвайр просиял, явно купаясь в непривычном свете одобрения Великого Инквизитора. Даже Трайнейр кивнул, сначала медленно, но потом более решительно.

Дачарн, с другой стороны, по-прежнему испытывал глубокие сомнения. Идеи Мейгвайра и Клинтана о координации двух отдельных флотов звучали хорошо в теории, но он не мог до конца убедить себя, что это гладко сработает на практике. С другой стороны, Мейгвайр действительно был прав насчёт достижения внезапности. Если никто, кроме самой «Группы Четырёх», не будет знать, куда на самом деле направятся корабли северной группы, никто не сможет передать эту информацию Черис. И на самом деле, как только корабли действительно начнут движение, не будет иметь особого значения, как быстро информация дойдёт до Черис, потому что черисийские боевые корабли, находящиеся так далеко, как Чизхольм или Корисанд, были бы настолько далеко от нужной позиции, что с тем же успехом могли бы находиться на дне моря. Они никак не могли бы добраться до Залива Таро или Моря Правосудия до того, как Церковные флоты либо объединятся друг с другом, либо развернутся и по отдельности вернутся в свои первоначальные порты.

Он посмотрел на остальных трёх своих коллег и понял, что, какие бы сомнения он ни испытывал, все они были «за». В таком случае, он не сможет предотвратить это, что бы он ни делал. Как бы он не пытался. Он довольствовался тем, что высказывал свои собственные опасения — опасения достаточно мягкие, чтобы он мог отмахнуться от них позже с улыбкой из-за собственной робости, если они окажутся необоснованными, но достаточно чёткие, чтобы позиционировать его, если всё обернётся плохо, и напомнить им всем, что он предостерегал их от чрезмерной самоуверенности.

Он откинулся на спинку кресла, ожидая, пока Мейгвайр и Клинтан проработают детали к своему собственному удовлетворению. Было время, когда Робейр Дачарн не слишком беспокоился о политических расчётах. Он поднялся до поста Казначея главным образом потому, что был непревзойдённым бюрократом, довольным тем, что оставил политику — как Матери-Церкви, так и светскую политику — Трайнейру и Клинтану.

«И то, что мы ведём эту дискуссию, является доказательством того, насколько хорошо это сработало, не так ли, Робейр? — язвительно спросил он себя. — С другой стороны, даже ты можешь научиться, если Бог ударит тебя достаточно тяжёлой дубиной. Настоящая хитрость заключается в том, чтобы убедить их — и особенно Жаспера — в том, что ты по-прежнему не имеешь об этом ни малейшего представления».

Он внутренне улыбнулся, скрывая свои эмоции за выражением, в котором терпение смешивалось с лёгкой скукой. По иронии судьбы, подумал он, его «сделка» с Клинтаном должна была так много сделать, чтобы убедить Великого Инквизитора полностью игнорировать любую угрозу, которую он мог представлять. То, что человек, который должен был быть хранителем совести Матери-Церкви, расценил настойчивое стремление Дачарна на самом деле выполнять свои обязанности одного из наместников Бога, как доказательство затуманенного и сентиментального сознания.

«Ты просто продолжай смотреть на вещи таким образом, Жаспер, — холодно подумал Робейр Дачарн. — Потому что в один прекрасный день ты узнаешь, насколько ты на самом деле ошибался».

.V.

КЕВ «Королевская Черис», 58, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

— Мне было интересно, когда же они дойдут до этого, — кисло сказал Кайлеб Армак.

Он, Шарлиен, их дочь и некий капитан Мерлин Атравес снова были в плаванье. «Императрица Черисийская» по-прежнему находилась в руках верфи, поэтому он и Шарлиен подняли свой штандарт на борту КЕВ «Королевская Черис», одного из новых пятидесятивосьмипушечных галеонов, спроектированных специально, чтобы избежать проблем «Императрицы Черисийской». На самом деле, собираясь вернуться в Чизхольм, они не хотели отплывать из Теллесберга до утреннего прилива, но решили доставить принцессу Элану на борт корабля и устроить её там сегодня после полудня.

Конечно, это также означало, что они должны были быть немного более осторожными и говорить тише, учитывая тонкие переборки каюты.

— Что ж, — более философски сказал Брайан Остров Замка́ с борта своего флагмана, — мы полагали, что им придётся решить, что делать со всеми этими кораблями, прежде чем Проход Син-у замёрзнет. Теперь мы знаем. Однако я должен признаться — я не ожидал, что они будут настолько хитроумными. Собрать их флот в восточном порту, а затем отправить его на запад? — Он покачал головой. — Честно говоря, это намного хитрее, чем я ожидал.

Мерлин признал, что Остров Замка́ был прав. Порт Ангелберга в Бухте Чантри находился на южном берегу Пролива Син-у, почти в трёх тысячах миль к востоку от Храмовой Бухты. Он был почти на полпути к восточному устью Пролива, где тот впадал в Море Ледяного Ветра… и более чем в семи тысячах миль от западного устья Пролива. Если бы не приказы командирам различным эскадр, он бы предположил, что они планировали выступить на восток, а не на запад. К счастью, они смогли прочитать эти приказы, которые подтвердили, что то, что они действительно планировали, было тем, что Мерлин и Остров Замка́ с самого начала считали их самым умным ходом.

— Они ведут себя умно, да, — заметил князь Нарман из Эрейстора, где его собственный галеон ждал «Королевскую Черис», чтобы вместе с ней отправиться в путешествие в Чизхольм.

— Может быть, и так, но теперь, когда мы поймали их на этом, проблема в том, чтобы решить, что нам с этим делать, — сказал Доминик Стейнейр из Бухты Тол по своему собственному комму.

— Нет, — сказал Кайлеб, его тон стал ещё более кислым, чем был. — Это определяет, не что мы будем с этим делать, а как. Мы все согласны с тем, что это самый логичный поступок для них, после того, что случилось с Гвилимом. И я думаю, что мы должны уважать эту угрозу. Что означает усиление как Корисанда, так и Чизхольма.

— Я боюсь, вы правы, — вздохнул Мерлин.

— Я тоже, — признался Остров Замка́. — Но пока мы беспокоимся о том, что может сделать Тирск, давайте не будем забывать о Колмане и Ярасе.

Мерлин поморщился.

Тот факт, что он не осмеливался размещать дистанционные датчики в самом Храме, всегда оставлял пустую область на самой вершине их интеллектуального анализа. Просто не было никакого способа обрести глаза и уши на самых сокровенных совещаниях «Группы Четырёх», и их незнание того, что там происходило, становилось ещё более неприятным из-за их способности проникать на любые другие военные совещания на планете.

Он постоянно напоминал себе, что у него и его союзников больше информации о планах и возможностях своих врагов, чем у кого-либо другого в истории человечества. Проблема заключалась в том, что им нужно было такое преимущество, если они когда-нибудь собирались победить кого-то, кто настолько превосходящего их численностью. И они ждали пятидневку, чтобы выяснить, в какую сторону с наступлением осени собирается прыгнуть новый военно-морской флот Церкви.

Как указал Остров Замка́, они знали, что Аллайну Мейгвайру и его коллегам придётся выбрать курс действий до того, как начнут замерзать северные порты. Конечно, они могли бы просто зазимовать там, но на самом деле никто этого не ожидал. После объявления Священной Войны и кровавого способа, которым Клинтан обезопасил тыл «Группы Четырёх» в Храме и Зионе, казалось предрешённым, что они не собирались просто оставить около сотни новеньких галеонов вмёрзшими в лёд на несколько месяцев.

Когда Мерлин, Кайлеб, Остров Замка́ и Каменный Пик рассмотрели варианты, доступные Церкви, они пришли к выводу, что есть три возможных незамерзающих пункта назначения: Бухта Швэй, Залив Горат и Залив Матьяс. Были аргументы в пользу всех трёх. Если уж на то пошло, существовала и четвёртая возможность — Бухта Бе́дард в Республике Сиддармарк. Северная Бухта Бе́дард на самом деле была бы самым защищённым из всех доступных незамерзающих портов, а, учитывая почти психопатическую подозрительность Клинтана ко всему сиддармаркскому, базирование значительного контингента нового Церковного флота прямо у столичной набережной в качестве намёка на то, что Лорд-Протектор должен вести себя прилично, могло бы быть очень заманчиво.

Также стоял вопрос о том, как именно Церковь могла бы разделить корабли, которые она направляла на юг. На самом деле, Мерлин скорее надеялся, что они распределят северные подразделения между несколькими возможными пунктами назначения, вместо того, чтобы сосредоточить их в одном месте. Рассредоточение флота противника по как можно большему количеству отдельных субфлотов показалось ему очень хорошей идеей с точки зрения Черис.

Но на что бы он ни надеялся, Мерлин всегда ожидал, что Церковь в конечном итоге выберет ту стратегию, которую выбрала сейчас. Учитывая достижения графа Тирска, объединение под его командованием как можно большей части военно-морских сил Церкви имело большой смысл. Кроме того, под энергичным руководством Тирска, доларские литейные заводы теперь выпускали больше — и лучшего качества — пушек, чем кто-либо другой за пределами Черис. В основном они всё ещё отливали их из бронзы, пытаясь справиться с большими трудностями, связанными с производством надёжных железных орудий, но их производство неуклонно росло. И, хотя они были гораздо менее инновационными, чем черисийские литейщики, они были гораздо более инновационными, чем харчонгские.

Харчонгская экономика по-прежнему основывалась на том, что, по сути, было рабским трудом. У Империи были устоявшиеся, трудоёмкие способы ведения дел, а её врождённый реакционный консерватизм — и ультраортодоксальная приверженность «Запретам Что-Чжэн» — делали её решительно не склонной к изменениям. Тем не менее, её огромные размеры и население позволили её экономике доминировать в Западном Ховарде и Хевене в течение последних полутора столетий, несмотря на присущую ей неэффективность, и когда Церковь начала свои масштабные программы перевооружения, количество харчонгских литейных заводов предполагало, что Империя обеспечит по крайней мере треть, а более вероятно, половину, из всей необходимой артиллерии. Однако на самом деле эти планы рухнули, когда все эти небольшие литейные цеха оказались гораздо менее производительными, чем ожидалось. На таком фоне то, как Тирску и герцогу Ферну удалось улучшить производство доларских пушек, было одним из самых ярких моментов для Церкви. А учитывая, насколько сильно отставало производство пушек как в Харчонге, так в Храмовых Землях, было очень разумно отправить как можно больше пока ещё невооружённых галеонов Церкви в Залив Горат. Теперь, когда Остров Когтя прочно находился в руках Тирска, путешествие должно было быть и короче, и гораздо безопаснее, чем пытаться отправить их в любое другое место назначения.

Это также совершенно случайно поставило бы большую часть из двухсот галеонов под командованием лучшего адмирала Церкви в идеальную позицию для удара по Чизхольму или Корисанду с востока. А поскольку после потерь сэра Гвилима Мензира в Харчонгском Проливе у Имперского Черисийского Флота осталось всего около девяноста семи собственных галеонов, передислокация для отражения этой угрозы должна была стать… трудной.

«Тем более что, как только что любезно заметил Брайан, нам по-прежнему нужно беспокоиться и о чёртовых деснерийцах», — с отвращением подумал Мерлин.

Герцог Колман и адмирал Ярас довольно сильно напомнили Мерлину об одном из адмиралов Старой Терры по имени МакКлеллан[20]. Они были довольно честными менеджерами, учитывая все обстоятельства. Несмотря на продолжающиеся проблемы с их собственным производством артиллерии, им удалось спустить на воду, вооружить и (более или менее) укомплектовать экипажами около семидесяти галеонов. Это было значительным достижением, особенно учитывая тот факт, что до масштабной кораблестроительной программы Церкви в Деснейре не было настоящей судостроительной промышленности. Конечно, было огромное количество взяток, некоторые корабли были не так уж и хорошо построены, а деснерийские пушки имели тенденцию взрываться чаще, чем другие, но семьдесят с лишним галеонов всё равно оставались семьюдесятью с лишним галеонами.

Хорошая новость (и главная причина, по которой Колман и Ярас заставили Мерлина задуматься о МакКлеллане) заключалась в том, что, построив свой флот, они не хотели, чтобы с ним случилось что-то плохое. То, что Данкин Аэрли и КЕВ «Судьба» сделали с коммодором Вейларом, явно занимало большое место в их мыслях, и особенно в мыслях барона Яраса. По факту, он отказался выходить за пределы защищённых вод Залива Ярас для обучения своих экипажей, что Черис вполне устраивало.

Но, если им потребуется перебросить достаточно сил для защиты Чизхольма и Корисанда от такого способного адмирала, как Тирск, то даже Ярас может найти в себе силы действовать с толикой агрессивности. И, если это случится…

— Нам придётся сделать несколько глубоких рейдов в домашние воды, Брайан, независимо от того, что деснерийцы хотят делать, — сказал наконец Кайлеб. — Тирск просто чертовски хорош. Если он придёт в Чизхольм с двумястами галеонами, нам их понадобится гораздо больше, чем сейчас есть у Шарпфилда в этом районе, чтобы остановить его.

Остров Замка́ тяжело кивнул. Сэр Льюк Колмин, граф Шарпфилд, был командующим Королевским Чизхольмским Флотом. Таким образом, сейчас он был вторым по рангу офицером, после самого Острова Замка́, в Имперском Черисийском Флоте. Это звание, плюс его близкое знакомство с чизхольмскими водами, сделало его логичным — фактически, единственным — выбором для командования эскадрами, защищающими королевство Шарлиен. Как офицер мирного времени, он был выдающимся, особенно с его решимостью искоренить коррупцию на всех уровнях, и никто не сомневался в его личном мужестве. И всё же весь его боевой опыт был связан с галерами. Он никогда не командовал ни одним галеоном в бою. Сейчас же он командовал целым флотом из них, и мысль о том, чтобы он получил с ними свой первый опыт, при превосходстве противника шесть или семь к одному, не была особо привлекательной.

— Нам помогло бы, если бы у нас был кто-то в Чизхольме или Корисанде с коммуникатором, — заметила Шарлиен. — Если бы сэр Льюк и адмирал Мандир имели доступ к СНАРКам, они могли бы объединить свои группы в одну, у которой было бы гораздо больше шансов противостоять Тирску.

Теперь настала очередь Мерлина кивнуть. Гарт Ральстен, граф Мандир, был Изумрудским эквивалентом Шарпфилда. Хотя он был моложе Шарпфилда и у него не было такого большого опыта выходов в море, он доказал, что он боец в Заливе Даркос, а годы службы под командованием князя Нармана дали ему определённую политическую проницательность, которой совершенно не хватало грубоватому, аполитичному Шарпфилду. Вот почему его выбрали командовать эскадрой, прикрывающей Корисанд.

— К сожалению, единственным флаг-офицером, которого мы могли бы послать, был бы ты, Доминик, — сказал Остров Замка́. — Что…

— Что, — прервал его Кайлеб немного странным, почти весёлым тоном, — было бы… политически неудобно в данный конкретный момент.

— Неудобно, но способствует выживанию, Ваше Величество, — почтительно сказал Каменный Пик. — Я знаю, что Горжа хочет, чтобы я остался там, где я сейчас нахожусь, когда мы, наконец, заставим его объявить, что он переходит на нашу сторону, но я могу припомнить полдюжины других офицеров, которые могли бы справиться с командованием этой группировки так же хорошо, как и я. Среди прочих на ум приходит Коди Нилц.

— Я уверен, что адмирал Нилц мог бы совершенно адекватно справиться с вашими обязанностями, милорд, — вставил Нарман. — Проблема в том, что все расчёты Горжи построены на том, чтобы вы прикрывали Бухту Тол, чтобы убедиться, что никакие мерзкие деснерийцы не приплывут, чтобы напасть на него, когда Церковь узнает, что он переметнулся на другую сторону. Он и так достаточно нервничает, и я не думаю, что он разделяет презрение нашего флота к Ярасу. Что, учитывая, насколько он ближе к Деснейру, чем мы, вероятно, не так уж и неразумно, если разобраться. Очевидно, что он достаточно в вас поверил, чтобы чувствовать себя уверенно, но, если мы всё перестроим на лету, я думаю, есть по крайней мере справедливый шанс, что в последний момент он отступит.

— Особенно, если ему станет известно о том факте, что Инквизиция посылает больше следователей в Таро, — согласился Мерлин.

— Я думаю, что Мерлин и Нарман правы, Кайлеб, — с несчастным видом сказала Шарлиен.

— Я тоже так думаю, — согласился Кайлеб, но веселье в его тоне было ещё более явным, а затем он с притворным сожалением покачал головой, глядя на свою жену, и удивил всех своим смешком.

— Я пропустила что-то смешное? — немного язвительно спросила Шарлиен, и он, по-прежнему посмеиваясь, кивнул.

— На самом деле, да, пропустила, — сказал он. — Для меня это даже стало небольшим шоком, поскольку обычно ты не такая медлительная.

— Медлительная? — повторила она ещё более едко. На самом деле, её тон можно было бы назвать зловещим.

— Ну, ты, кажется, упустила из виду тот фактик, что мы оба отправляемся в Чизхольм. Как и парень по имени Мерлин, если я не ошибаюсь.

Глаза Шарлиен распахнулись. Мгновение она сидела, уставившись на него с выражением очень умной женщины, которая очень редко совершает глупые ошибки. Затем настала её очередь смеяться.

— Конечно, отправляемся! И, если мне не изменяет память, у тебя самого не очень чтобы большой опыт боевых действий на флоте, не так ли?

— Было немного, — согласился её муж, разведя большой и указательный пальцы примерно на дюйм друг от друга.

— При всём моём уважении, Ваше Величество, я не сторонник того, чтобы рисковать вами в море, — сказал Остров Замка́. Кайлеб выгнул бровь, и Верховный Адмирал пожал плечами. — На Армагеддонском Рифе и в Заливе Даркос ваш отец был прав насчёт того, как важно для флота знать, что вы там. Однако я не думаю, что ситуация сейчас точно сопоставима, и есть множество причин, по которым ваша гибель стала бы политически катастрофичной.

По голосу Остров Замка́ было совершенно ясно, что у него также были какие-то сугубо личные причины не желать видеть, как убивают его двоюродного брата, и взгляд Кайлеба смягчился. Но потом он покачал головой.

— Во-первых, теперь у нас есть твёрдо гарантированная преемственность, — сказал он, протягивая руку и беря Шарлиен за руку. — В Старой Черис нет ни единой души, которая не признала бы Шарли императрицей по её единоличному праву, если бы со мной что-то случилось. И теперь есть ещё и Элана. Так что аргументы о том, насколько я «совершенно незаменим», кажутся чуть менее убедительными, чем раньше.

— Во-вторых, замечу со всей скромностью, Флот в определённой степени мне доверяет. Я думаю, что они, вероятно, сочтут обнадёживающим то, что я буду с ними, если им придётся идти в бой при таких неблагоприятных условиях.

Как про себя подумал Мерлин, сказать, что Имперский Черисийский Флот «в определённой степени доверяет» Кайлебу Армаку, было всё равно, что сказать, что в Великом Западном Океане есть «определённое количество воды».

Но, в-третьих, и это самое важное, я единственный человек, который у нас есть — кроме тебя, Брайан — и которого мы могли бы отправить в Чизхольм, у которого есть доступ к СНАРКам Сыча и достаточно права старшинства, чтобы отдавать приказы Шарпфилду. Ни за что на свете мы не смогли бы оправдать то, что оставили меня на берегу ради этого, и ты это знаешь.

— Он прав, Брайан, — тихо сказала Шарлиен и поморщилась. — Я почти уверена, что я ещё более несчастна, чем ты, от мысли о том, чтобы позволить ему опять уйти и подставляться под пули, — её рука сжала руку Кайлеба, — но он всё равно прав.

На мгновение воцарилась тишина, во время которой император сидел, задумавшись, слегка барабаня пальцами свободной руки по боковому столику. Затем он глубоко вдохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вот что мы собираемся сделать. И мне придётся отнять у твоего флота больше сил, чем мне хотелось бы, Брайан. Мы не можем не усилить Чизхольм и Корисанд, так как знаем, что их ждёт, и мы не можем ждать. В это время года нам потребуется больше времени, чтобы доставить подкрепление в Чизхольм, чем потребуется недавно построенным кораблям Мейгвайра, чтобы добраться до залива Горат. Я знаю, что у нас будет немного времени в запасе, по крайней мере, после того, как они доберутся туда, но я не хочу дарить Тирску больше времени, чем мы можем позволить. С другой стороны, мы не можем организовать всё это в мгновение ока. Это займет по крайней мере несколько дней, и я не хочу откладывать наше собственное отплытие в Чизхольм.

— Я думаю, что я согласен с Мерлином и Нарманом в том, что нам нужно оставить Доминика там, где он находится, и со мной там у нас будет доступ к СНАРКам без него. Итак, мы пошлём подкрепление вслед за «Королевской Черис» под командованием адмирала Нилца. Он грамотный профессионал, и я могу на него положиться.

— Да, Ваше Величество, — официально ответил Остров Замка́, слегка поклонившись своему далеко находившемуся императору. — Как много сил вы хотите, чтобы я послал с ним?

— Вот что меня действительно пугает, — откровенно сказал Кайлеб. — Я не понимаю, как мы могли бы прикрыть и Чизхольм, и Корисанд имея менее чем шестьдесят кораблей.

Тишина, наступившая после того, как было озвучено это число, была глубокой, и губы Кайлеба дрогнули.

— Я могу справиться с этим с помощью лучших старых галер, вооружённых карронадами, — продолжил он, — но даже со СНАРКами я не могу волшебным образом рожать галеоны, как кроликов. Я смогу увидеть, что задумал Тирск, но, если он сражается также умно, как мы все от него ожидаем, он не будет распыляться на мелкие тактические группы, которые я смогу разбивать по одной за раз. Он нападёт на меня со всем, что у него есть, одним концентрированным флотом, и мне понадобится достаточно огневой мощи, чтобы остановить его, когда он это сделает. Что, даже с шестьюдесятью галеонами, будет непростой задачей, теперь, когда он точно знает, что может сделать бортовой залп. Вот тут-то, надеюсь, и вмешаются СНАРКи, позволив мне выбрать тактическую ситуацию, когда мы наконец вступим в бой.

— Ваше Величество, — сказал Каменный Пик, немного помолчав, — я не могу оспаривать ничего из того, что вы только что сказали. Но если мы отправим шестьдесят кораблей в Чизхольм и Корисанд, останется всего лишь около тридцати, чтобы следить за водами ближе к Старой Черис.

— Я знаю, — сказал Кайлеб. — Но даже с шестьюдесятью, нас всё равно будут превосходить чизхольмских водах более чем три к одному. И, честно говоря, если я собираюсь оказаться в меньшинстве три к одному против кого-то столь же хорошего, как Тирск, то я думаю, мы должны быть готовы рискнуть, чтобы такие хорошие люди, как ты и Брайан, были в меньшинстве два к одному против такого второсортного игрока, как Ярас.

Каменный Пик некоторое время молчал, затем кивнул.

— В то же время, однако, я не повторяю ошибку, которую мы совершили с Гвилимом, — сказал Кайлеб, и его карие глаза посуровели. — У нас гораздо больше шхун, чем нам нужно для блокады, особенно теперь, когда Таро присоединяется к Империи, поэтому я хочу, чтобы по крайней мере пятнадцать или двадцать из них были отправлены с Нилцом. Это должно дать мне достаточно быстрых крейсеров, для плотного патрулирования Острова Когтя и Харчонгского Пролива — что, надеюсь, объяснит, как мне удаётся следить за Тирском — и оставит достаточное количество для эффективных набеговых рейдов в Заливе, чтобы в целом сделать его жизнь настолько несчастной, насколько это возможно. Я не думаю, что мы можем спровоцировать его на ошибку, просто бросив на него коммерческих рейдеров, но я, конечно, готов попытаться.

— И, кроме того, Тирск действует не в политическом вакууме, — продолжил он. — Даже когда Мейк в своём углу, Тораст продолжает делать всё возможное, чтобы нанести ему удар в спину. Если я смогу вызвать достаточно хаоса в Доларском Заливе и в тех же водах, где действовал Гвилим, я, возможно, смогу развязать руки Торасту. — Кайлеб поморщился. — Часть меня испытывает ненависть от того, что нужно делать такое с благородным человеком, но он просто чертовски способный. Боюсь, я соглашусь убрать его с дороги любым возможным способом.

— Вообще-то, я думаю, что это очень хорошая идея, — сказал Остров Замка́. — Если мы ударим по ним, сами перейдя в наступление, мы можем упредить их планы. И я, вероятно, смогу отправить вам ещё больше шхун в течение следующих двух месяцев.

Как подумал Мерлин, это было достаточно правдиво. Как только что отметил Кайлеб, потребность Флота в кораблях для обеспечения блокады не только уменьшилась, но и каперство стало далеко не таким прибыльным, как раньше. К настоящему времени большая часть торговых кораблей Церкви путешествовала в составе конвоев, которые всё чаще защищались кораблями с достаточным количеством артиллерии, чтобы любое нападение на них было рискованным. Более того, однако, вражеского торгового флота просто не осталось. Это означало, что десятки быстрых, манёвренных, хорошо вооружённых шхун продавались консорциумами каперов, которые в них больше не нуждались. На самом деле, они так сильно перенасытили рынок, что их можно было купить как в песне, вошедшей в поговорку.

— Хорошая мысль, — согласился Кайлеб. — А что касается ситуации в черисийских и таросских водах, Доминик, не забывай, что Эдвирд сейчас добивается прогресса со снарядами Альфрида. Он должен начать производство примерно через месяц.

— Начать производство, — сухо повторил Каменный Пик.

Эдвирд Хоусмин был так расстроен, как никто никогда не видел его из-за задержек с запуском в производство снарядов Подводной Горы. Не то чтобы это была его вина. Даже его доступ к Сычу не мог волшебным образом создать оборудование, методы и — прежде всего — обученные рабочие руки, в которых он нуждался в одночасье, тем более что он был скорее в положении, в котором всегда был Мерлин. Он мог вносить предложения, даже иногда проявлять гениальность, но, чтобы избежать обвинений в нарушении «Запретов», он должен был быть в состоянии продемонстрировать процесс разработки… и, учитывая объявление Священной Войны, это было важнее, чем когда-либо. К настоящему времени ему это удалось, но он был глубоко разочарован тем, сколько времени это заняло. И он справился с этой частью только для того, чтобы столкнуться с почти невыносимыми погодными задержками в постройке и запуске его новой мануфактуры по производству снарядов. Проливные дожди, которые продолжались, казалось, вечно, вызванные непогодой оползни, которые привели к засорению системы каналов, обслуживающих его металлургический завод, а затем не менее трёх тропических штормов, обрушившихся на Море Правосудия за один двухмесячный период… Если бы он не знал правды об «Архангелах», промышленник был бы склонен думать, что Бог действительно находится на другой стороне.

Но, по крайней мере, у него наконец-то был заложен фундамент, установлена крыша и начали строиться печи. Тем не менее, должно было пройти по крайней мере ещё два или три месяца, возможно, даже наступить март, прежде чем он смог бы поставить Флоту новые снаряды в сколько-нибудь достаточном количестве.

— Я знаю, что мы не сможем начать их выпускать до весны, — сказал сейчас Остров Замка́. — С другой стороны, они направляют большую часть своих военно-морских сил Тирску. Даже если он решит попробовать версию первоначального плана «Риф Армагеддона», основанную на использовании галеонов, у нас будет что-то около шести или семи месяцев, прежде чем он сможет добраться до Старой Черис. Честно говоря, я не думаю, что есть хоть малейший шанс, что они попытаются сделать это снова — не после того, что случилось в прошлый раз, и не тогда, когда Чизхольм и Корисанд намного ближе к Заливу Горат. Поэтому важно, чтобы Его Величество получил достаточно мощное подкрепление, чтобы сдерживать Тирска, пока у Эдвирда не будет достаточно снарядов для нас. Как только это произойдёт, — верховный адмирал злобно улыбнулся, — мы будем теми, кто отправится на их поиски, и им очень не понравится, когда их настигнет вооружённый снарядами линейный корабль.

.I.

КЕВ «Королевская Черис», 58, Зебедайское Море, КЕВ «Армак», 58, Черисийское Море, и КЕВ «Разрушитель», 54, Бухта Тол

— Дерьмо.

Мерлин Атравес произнёс это единственное слово с тихим, ужасным акцентом, глядя на последнюю выгрузку данных от Сыча. «Королевская Черис» пересекала Зебедайское Море, в шести пятидневках пути от Теллесберга и была почти точно на полпути к Черайасу. Как раз минул Час Лангхорна, сэйфхолдийская полночь, и Кайлеб и Шарлиен крепко спали.

«Если разбудить их, это ни черта не поможет, — мрачно подумал Мерлин. — С другой стороны, если я не разбужу их и не расскажу им об этом, они оба будут чертовски злы».

Он прикинул время, затем поморщился, решившись на компромисс. Кронпринцесса Элана проснётся, чтобы потребовать раннего кормления, не более чем через час. Он мог бы позволить императору и императрице поспать хотя бы столько.

С другой стороны, в Теллесберге было на четыре часа раньше, так что…

Глаза Брайана Острова Замка́ сузились, когда невидимый наушник в его правом ухе защебетал, а затем начал тихое исполнение необычного музыкального произведения. Звук — первые такты чего-то, что когда-то называлось «Поднять якоря» — звучал очень… странно для любого жителя Сэйфхолда. Однако он также идентифицировал звонившего как Мерлина Атравеса, а Остров Замка́ не ожидал услышать его по крайней мере ещё пару часов. Если уж на то пошло, Мерлин всегда старался избегать звонков, когда присутствовал кто-то, кто ещё не был частью внутреннего круга.

Что наводило на мысль, что верховному адмиралу лучше ответить на этот конкретный звонок.

— Хорошо, Хенрай, — сказал он лейтенант-коммандеру, сидящему за столом напротив него. — Я думаю, что мы охватили практически всё. Есть ещё пара моментов, которые я хотел бы обсудить до завтрашней встречи, но позволь мне обдумать их за ночь.

— Конечно, сэр.

Хенрай Тильер был флаг-лейтенантом Острова Замка́ более трёх лет. После его повышения до лейтенант-коммандера, Острова Замка́ решил подражать графу Тирску и сделал Тильера своим начальником штаба. Однако, в отличие от Тирска, который придумал эту концепцию самостоятельно, Остров Замка́ извлёк выгоду из изучения исторического развития и организации штабных офицеров в базах данных Сыча. В результате он был на пути к созданию настоящего штаба с конкретными, чётко обозначенными зонами ответственности, и он уже мысленно подбирал флаг-офицеров — Флота, Армии и Морской Пехоты, которых он намеревался представить Кайлебу, когда император представит концепцию генерального штаба для всей империи через несколько месяцев.

В данный момент было ясно, что Тильер, который знал его гораздо лучше, чем многие другие, был более чем озадачен внезапным прекращением их встречи. Но какие бы вопросы ни крутились у него в голове, он не собирался их задавать. Вместо этого он собрал заметки, которые делал, сложил их вместе и сунул в папку. Затем он улыбнулся Острову Замка́, допил последний глоток виски из своего стакана, и мягко и ласково потрепал ротвейлера Острова Замка́ Килхола по массивной голове.

Килхол фыркнул в знак благодарности на прощание, даже не открывая глаз, и Тильер усмехнулся.

— Увидимся утром, сэр.

— Определённо да. На самом деле, присоединяйся ко мне за завтраком, если хочешь.

— Конечно, сэр.

Тильер почтительно кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Остров Замка́ мгновение смотрел на закрытую дверь, затем встал и открыл стеклянную дверь с множеством стёкол, ведущую на кормовой балкон КЕВ «Армак». Он облокотился на перила, глядя на небо, цвет которого из голубого переходил в индиго. Были видны несколько самых ярких звёзд, но должно было пройти некоторое время, прежде чем действительно наступила бы темнота.

— Да, Мерлин? — он сказал так тихо, что голос его был бы неслышен из-за шума ветра и воды любому, кто находился от него на расстоянии более двух-трёх футов.

— Прости, что беспокою тебя, — произнёс голос Мерлина в наушнике, и Остров Замка́ почувствовал, как его брови нахмурились в тревоге, когда он уловил мрачный тон сейджина. — К сожалению, — продолжил Мерлин, — у нас есть проблема. Большая проблема.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Остров Замка́, и услышал далёкий вздох.

— Нас обманули, — решительно сказал Мерлин. — В конце концов, они не посылают флот к Тирску. Они отправляют его в Деснейр.

Два часа спустя Мерлин, Кайлеб и Шарлиен сидели на кормовом балконе «Королевской Черис».

— Это моя ошибка, — сказал Мерлин.

— О, дерьмо кракена! — рявкнул Кайлеб. — Какого чёрта это должно быть твоей ошибкой? Или, по крайней мере, почему во всём виноват ты — ведь, похоже, именно к этому ты и клонишь!

— Это мои СНАРКи, и я был тем, кто был так уверен, что они отправят всё Тирску, — ответил Мерлин. — Если бы я не заставил всех так думать…

— Кайлеб прав, Мерлин — это дерьмо кракена. — Голос Острова Замка́ звучал ещё более нетерпеливо, чем у императора. — Ты был не единственным, кто считал залив Горат логичным местом назначения! И что бы ты ни думал, у нас было подтверждение — письменное подтверждение, официальные приказы, заметь, — которые мы все проверили через СНАРКи Сыча. В тот момент все мы пришли к выводу, что корабли направлялись туда, куда им приказал идти не кто иной, как Аллайн Мейгвайр. Так как же ты должен был понять, что они решат пойти куда-то ещё в последнюю минуту?

— Я не думаю, что они приняли решение в последнюю минуту, — сказал Нарман Бейтц. Как и Кайлеб и Шарлиен, он возвращался в Чизхольм, но он и его жена находились на борту КЕВ «Эрейстор», одного из двух галеонов, сопровождавших «Королевскую Черис». — Я думаю, что это то, что они намеревались сделать с самого начала.

— Тогда зачем говорить своим собственным капитанам, что они идут на запад? — спросил Доминик Стейнейр со своего флагманского корабля в бухте Тол.

— Дезинформация, — просто сказал Нарман. — Что бы мы ни думали о «Группе Четырёх», они на самом деле не пускающие слюни идиоты. Дураки, возможно. Высокомерные, и коррумпированные, и конечно любое другое уничижительное определение, которое кто-нибудь захочет добавить. Но я думаю, что иногда мы забываем, что многие их «ошибки» являются результатом того факта, что они понятия не имеют, с чем они на самом деле сталкиваются. Они всё ещё думают, что старые правила применимы к таким вещам, как шпионаж, время прохождения сообщений и всё остальное. Вот почему они упорно предполагают, что их владение семафором означает, что их связь и — то, что люди привыкли называть «коммуникационной петлёй» — должна быть быстрее, чем у кого-либо другого, хотя на самом деле она медленнее…. по крайней мере, для некоторых из нас.

— Я хочу сказать, что мы были виновны в том, что недооценили их. Мы знаем, что они перевернули Таро с ног на голову, пытаясь выяснить, как утекли их планы до того, как случился Армагеддонский Риф. Мы также знаем, что они так и не нашли ответа, поскольку Таро на самом деле не имело к этому никакого отношения. Но что должно было прийти нам в голову, когда мы анализировали их «план прикрытия», так это то, что в конечном итоге им придётся предположить, что у нас есть какая-то дьявольски эффективная шпионская сеть. Очевидно, что это именно то, что они сделали… так как тот факт, что они вообще озаботились планом прикрытия, должен был сказать об этом, чёрт возьми, кому-то такому умному, как я!

В голосе дородного маленького князя звучало столько горечи, сколько Мерлин когда-либо слышал от него, и его гнев на самого себя был болезненно очевиден, когда он сделал паузу, чтобы глубоко вздохнуть.

— Как я уже сказал, мы должны были понять, что они собираются придумать что-то подобное, — продолжил он более сдержанным тоном. — И, учитывая все закодированные сообщения, которые все они в тот или иной момент отправляли через семафор, они должны были знать, что кто-то другой может отправлять закодированные сообщения под видом простых коммерческих сообщений или личных писем. Единственный способ, которым они могли бы остановить это, — это прекратить всё светское использование семафора, а это вызвало бы всевозможные сбои, не говоря уже о том, что стоило бы им изрядной части их доходов. Кроме этого, как только они начнут думать в этом направлении, им придёт в голову, что могут быть другие способы создать альтернативную систему связи, даже если они действительно отключат семафорные станции. Например, почтовые виверны.

Он снова сделал паузу, и Кайлеб фыркнул. В те времена, когда князь Нарман из Изумруда замышлял убийство короля Хааральда и кронпринц Кайлеба из Черис, его главный агент в Теллесберге был одним из самых престижных поставщиков охотничьих и домашних виверн в королевстве. Который и предоставлял Нарману быстрое, безопасное средство связи между Черис и Изумрудом.

— Если они решили, что у нас действительно есть шпионы в Храмовых Землях, и, если они согласились с тем, что эти шпионы могут передавать нам информацию так же быстро — или даже почти так же быстро — как они могут отправлять сообщения с помощью семафора, тогда это был только вопрос времени, прежде чем они начнут принимать меры предосторожности. Думаю, так всё и было. Они сказали своим капитанам готовиться к отплытию на запад, ожидая, что любой из наших шпионов, который перехватит эти приказы, отправит их нам, в то время как всё это время они планировали изменить приказы своих капитанов в последнюю минуту.

— Я думаю, что князь Нарман прав, Ваши Величества, — предложил Ражир Маклин из своих апартаментов во дворце Теллесберга. — В любом случае, это имеет смысл.

— Может быть, так оно и есть, — признал Мерлин. — И, может быть, это заставит меня чувствовать себя лучше из-за того, как они обманули нас. Однако это не очень помогает, когда дело доходит до принятия решения, что с этим делать.

— Нет, в этом ты прав, — согласился Кайлеб гораздо более мрачным тоном.

— Честно говоря, мы мало что можем сделать, — мрачно сказал Остров Замка́. — Коди Нилц и ваши подкрепления отстают от вас и Шарлиен едва ли не на пятидневку, а преобладающие ветры дуют с запада. Даже если бы мы могли связаться с ним немедленно — и объяснить, как, чёрт возьми, мы это сделали, — ему всё равно понадобился бы по меньшей мере месяц, а скорее всего, семь или восемь пятидневок, чтобы вернуться сюда.

— Спасибо моему стремлению заставить его отплыть пораньше, ты имеешь в виду, — сказал Кайлеб.

— Если ты не хочешь, чтобы Мерлин пинал себя за то, в чём он не виноват, не пинай себя за то, в чём ты не виноват, — едко сказал ему его кузен. — Учитывая то, что все мы «знали», ты принял правильное решение. Они просто — как сказал Мерлин — «обманули нас». — Верховный адмирал хрипло усмехнулся. — Предполагая, что «обманули нас» означает то, что я думаю, что это значит!

— Ну, если предположить, что приказы, которые они послали Колману и Ярасу, не являются очередной «дезинформацией», как сказал Нарман, они, очевидно, планируют поймать тебя и Доминика между двумя силами, — сказала Шарлиен. — Поэтому я бы сказала, что первоочередная задача — убедиться, что они этого не сделают.

— Я мог бы согласиться с этим, — с чувством сказал Остров Замка́.

— Конечно, есть небольшая проблема в том, как двадцать семь наших галеонов будут драться со ста тридцатью их, даже если предположить, что мы сможем вступить с ними в бой без того, чтобы Ярас ударил нас сзади, — указал Каменный Пик.

— Только девяносто из них вооружены, — ответил Остров Замка́, и Каменный Пик фыркнул.

— Хорошо, как двадцать семь наших галеонов будут сражаться с их девятью десятками? Я готов считать, что один наш стоит двух их, может быть, даже двух с половиной. Чёрт возьми, давайте будем считать, что трёх! Но даже если предположить, что мы повернём северные силы назад, мы понесём потери, Брайан, и ты это знаешь. Так что же произойдёт, если мы столкнёмся с одним противником, а затем будем атакованы другим?

— Мы понесём большие потери, — мрачно сказал Остров Замка́. — Но мы позаботимся о том, чтобы они понесли ещё большие потери.

— У них нет нескольких сотен транспортов, загруженных войсками, которые плывут вместе с ними, — отметила Шарлиен. — Даже если им удастся добраться до Деснейра, у них нет армии, готовой высадиться где угодно.

— Ты думаешь, мы могли бы избежать стычки? Тянуть время? — сказал Кайлеб.

— Более или менее, — согласилась она. — Всё, что они действительно могут делать, это плавать вокруг да около. Они, конечно, не могут вторгнуться в Старую Черис или Изумруд… не против гарнизонов, которые мы вооружили винтовками и новой артиллерией

— Проблема в том, что мы не можем позволить этим двум соединениям объединиться, — ответил Кайлеб. — Тогда у них будет более двухсот галеонов в заливе Матьяс. А если бы они могли подхватить Тирска и его доларцев у Ховарда, у них было бы три сотни. — Он покачал головой. — Мы должны помешать им сгруппироваться.

— И давайте не будем забывать о Таро. — Тон Каменного Пика был мрачным. — Вы, вероятно, правы, что у них недостаточно войск для серьёзной высадки в Старой Черис или Изумруде, Ваше Величество. К сожалению, я уверен, что у них достаточно сил, чтобы проводить рейды, как минимум такие же разрушительные, как те, которые мы провели в Корисанде. И независимо от того, смогут они это сделать или нет, если говорить про моряков и солдат, которых они держат на борту всех этих кораблей, у них более чем достаточно сил, чтобы вторгнуться в Таро. У Горжи нет никакого нового оружия, и хотя я не думаю, что Таросских Храмовых Лоялистов так много, как думает «Группа Четырёх», их достаточно, чтобы развязать настоящую гражданскую войну, если они решат, что Церковь начнёт вторжение. Если Клинтан и Трайнейр доставят пару сотен галеонов в бухту Тол, Таро пропадёт.

— Замечательно, — вздохнул Кайлеб.

— Каковы ваши последние данные по производству снарядов, Эдвирд? — спросил Остров Замка́.

— Такие же, какими они были, когда ты спросил меня вчера, — ответил Эдвирд Хоусмин из своей спальни. Его обычно приветливый голос был значительно более резким, чем обычно. — Другими словами, фактически ноль. Мы всё ещё настраиваем производственную линию, Брайан. Ты знаешь это, и…

— Я не критикую, — быстро сказал Остров Замка́. — Но с двадцатью галеонами нам требуется преимущество, если мы собираемся остановить этих ублюдков.

— Ну, я не смогу запустить новую линию по крайней мере ещё две пятидневки. — По тону Хоусмина было очевидно, что он ругает себя за то, что не сделал этого раньше, хотя, учитывая проблемы с погодой, с которыми он столкнулся…

— Ну, у тебя есть как минимум ещё восемь пятидневок, прежде чем они смогут достичь Залива Таро, — ответил Каменный Пик. — Это почти полтора месяца, Эдвирд!

— Да, это так. — Тон Хоусмина внезапно стал гораздо более задумчивым.

На несколько секунд воцарилась тишина, затем он пожал плечами.

— Я могу начать делать запалы прямо сейчас, — сказал он. — Как только я установлю печи и подготовлю формы, я, вероятно, смогу производить около ста или ста пятидесяти тридцатифунтовых снарядов в день. Возможно, я смогу делать даже больше, если я пренебрегу полировкой внутренней часть гильз. Ещё через пару пятидневок я, вероятно, смогу задействовать ещё две печи, и это позволит мне производить где-то около трёхсот снарядов в день. Итак, представьте, что с этого момента всё работает идеально — чего, чёрт возьми, до сих пор не было! — и я могу производить, скажем, сто двадцать пять снарядов в день в течение двух пятидневок, а затем по триста в день в течение ещё шести пятидневок. В итоге, получится примерно десять тысяч.

«Это звучит как ужасно много, — размышлял Мерлин, — но на самом деле это не так, учитывая нормы боеприпасов на галеонах ИЧФ. Норма боеприпасов на одно орудие состояла из сорока выстрелов ядрами, десяти выстрелов картечью и пяти выстрелов цепными книппелями. Это составляло почти три тысячи выстрелов для одного пятидесятичетырёхпушечного галеона. Замена одних лишь ядер в их погребах по принципу «один к одному» потребовала бы почти двух тысяч двухсот снарядов».

С другой стороны, если другая сторона не ожидала ещё одного нового черисийский оружия, они вполне могут испугаться и убежать в тот момент, когда столкнутся с ним.

«И они тоже могут этого не сделать, — мрачно напомнил он себе. — Это не будет похоже на Армагеддонский Риф или Залив Даркос. Эти корабли прибывают прямо из Харчонга и самих Храмовых Земель, а Мать-Церковь объявила Священную Войну. Кроме того, есть ещё маленький факт, что пропаганда Клинтана уже обвинила нас в поклонении Шань-вэй и демонопоклонничестве. Если мы начнём обстреливать их разрывными снарядами, это только подтвердит ложь Клинтана, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. А тот факт, что этим путём они отправляются в джихад против Сил Тьмы, на самом деле лишь поможет им принять это спокойно…»

— Боюсь, это не годится, — сказал Кайлеб. Мерлин и Шарлиен посмотрели на него, и он пожал плечами.

— Оценка Эдвирда это количество снарядов, которые он может поставить через восемь дней. Но к тому времени они будут на полпути через Марковское Море… и корабли, отплывающие из Старой Черис в этот момент, скорее всего не смогут перехватить их до того, как они войдут в Канал Таро. Мы могли бы поймать их на южной оконечности Канала, прежде чем они пересекут Залив Матьяс, но мы никак не помешаем им попасть в Бухту Тол, если они решат это сделать. И, честно говоря, даже шансы перехватить их в Заливе, вероятно, ничуть не лучше.

— Мы могли бы погрузить их на борт транспортов и доставить морем, — сказал Остров Замка́.

— Мы могли бы попытаться, — признал Кайлеб, — но при этом мы рискуем бы быть пойманными другой стороной, пока мы это делаем. Если уж на то пошло, то только для того, чтобы доставить транспортные галеоны к северной оконечности Канала Таро, Брайан, потребовалось бы добрых четыре пятидневки. Это означает, что Эдвирд потеряет четыре из восьми запланированных пятидневок. И, согласно моим подсчётам, это будет стоить примерно шесть тысяч из его общего количества.

— Возможно, у нас нет другого выбора, кроме как пойти навестить адмирала Нилца так же, как я посетил твоего отца перед Заливом Даркос, — с несчастным видом сказал Мерлин.

— Забудь об этом. — Кайлеб покачал головой. — Отец тогда уже вышел в море против соперника, о котором он знал. Кроме того, для него было разумно — хотя и рискованно — принять стратегию, которую он выбрал, учитывая, что он знал, что я собираюсь вернуться с Армагеддонского Рифа так быстро, как только смогу. Но Коди и весь его флот направляются в Чизхольм, чтобы противостоять тамошней угрозе. Нет абсолютно никаких логичных, разумных аргументов, которые он мог бы использовать, чтобы развернуть флот, нарушив отданные ему приказы, даже если нам повезёт, и он воспримет правду спокойно. Я думаю, что вполне вероятно, что он так и сделал бы, на самом деле, но это не меняет того факта, что если мы развернём его без веской причины, которую все могут понять, никакое объяснение, кроме демонического — или ангельского — вмешательства, не сможет объяснить никому другому — включая его собственных офицеров и солдат! — почему мы это сделали.

«И в этом он прав», — понял Мерлин.

— Хорошо, — сказал Остров Замка́. — Вы правы, Ваше Величество. Мы не можем повернуть Коди вспять, и у нас нет восьми пятидневок, чтобы изготовить снаряды и отправить их флоту. Так что, на мой взгляд, у нас есть только один реальный вариант.

— У нас есть вариант? Правда? — Юмор в голосе Кайлеба был едким, но искренним, и верховный адмирал резко усмехнулся.

— Я не говорил, что это хороший вариант, — отметил он.

— Хорошо, в таком случае расскажи нам об этом не-очень-хорошем-варианте.

— Насколько я понимаю, нам придётся снять давление с деснерийцев. Я не хочу этого делать, и, если кто-нибудь может придумать какой-либо способ, которым мы можем побудить их остаться дома, несмотря на прямые приказы Мейгвайра о вылазке, я буду рад услышать об этом. А пока, однако, мне придётся плыть на север. Я сомневаюсь, что они просто развернутся и отправятся домой, когда увидят мои марсели, но, зная, что я нахожусь поблизости — и не зная, сколько наших сил мы отправили в Чизхольм в ответ на их «дезинформацию» — им придётся рассматривать меня как потенциально значительную угрозу, по крайней мере, поначалу. Я возьму с собой достаточно шхун, чтобы держать их под пристальным наблюдением, постараюсь заставить их нервничать. Если немного повезёт, я как минимум смогу внушить им достаточную осторожность, чтобы замедлить их. С другой стороны, если они чувствуют себя резвыми и предприимчивыми, я могу даже соблазнить их — или, во всяком случае, некоторых из них — погнаться за мной и отвлечь их.

— И что конкретно из этого получится? — спросил Кайлеб, хотя по его тону можно было предположить, что он уже понял ход мыслей своего кузена.

— Пока я буду этим заниматься, Доминик будет плыть домой. Мы будем на связи через коммуникаторы, и мы оба будем знать, где находится флот Церкви. Он погрузит столько снарядов, сколько сможет изготовить Эдвирд, прежде чем ему нужно будет отплывать. Затем, предполагая, что другая сторона осталась сосредоточенной, а я по-прежнему слежу за ними, он отправится на рандеву со мной. Если они разделятся и пошлют кого-то из них преследовать меня, он проигнорирует их и направится к основному флоту. Он будет сильно в меньшинстве — чёрт возьми, если уж на то пошло, мы будем сильно в меньшинстве, если обеим нашим силам удастся встретиться перед битвой! — но у него должно быть по крайней мере несколько тысяч снарядов в его крюйт-камерах. Если он это сделает, и, если мы сможем поймать их в море, и если снаряды сработают на практике так же хорошо, как показывают тесты Альфрида, и, если другая сторона запаникует, когда поймёт, что мы с ней делаем, нам, возможно, удастся повернуть их обратно.

— Ты же помнишь, как часто отец указывал, что флаг-офицер, который строит свою стратегию, основываясь на предположениях, что всё будет работать так, как он ожидает — идиот, а, Брайан?

— Конечно, помню. И, если бы у меня был выбор, я бы и на этот раз не стал предлагать ничего подобного. К сожалению, я не думаю, что у нас есть выбор.

— Брайан прав, Ваше Величество, — сказал Каменный Пик. — Одному Богу известно, как мы собираемся убедить деснерийцев остаться дома или, по крайней мере, заставить их заколебаться настолько, чтобы позволить нам сначала разобраться с северным флотом! Но это единственный подход, который, как я вижу, может сработать, независимо от того, сколько вещей может пойти не так. И, боюсь, есть ещё кое-что. Пока мы можем избегать ближнего боя, который в конечном итоге сделает с нами то, что Тирск сделал с Гвилимом, то, если это не сработает, для нас это не будет хуже, чем было бы, если бы мы вообще ничего не пытались с этим сделать.

— Но, если у нас недостаточно снарядов, и, если они не сработают так, как мы ожидаем, тогда как, чёрт возьми, вы планируете этого избежать? — требовательно спросил Кайлеб. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но мой мощный интеллект подсказывает мне, что для того, чтобы попасть в их поле зрения, вы должны будете попасть в их поле зрения. А это значит, что единственный способ узнать, что у нас недостаточно снарядов или что они работают не так, как мы ожидали — это втянуть нас именно в такое дело!

— Возможно, именно так и случится, — тихо сказал Остров Замка́. — Но если так будет, так тому и быть. И у нас всё ещё останется две трети флота, чтобы вернуться и что-то с этим сделать.

.II.

КЕВ «Судьба», 54, недалеко от Мыса Терренс, Залив Матьяс, и кабинет герцога Колмана, Город Йитрия, Деснерийская Империя

Сэр Данкин Аэрли всегда надеялся когда-нибудь получить свой собственный адмиральский вымпел. Однако он не ожидал, что это произойдёт так скоро или именно при таких обстоятельствах. Он стоял на квартердеке КЕВ «Судьба», глядя на полосатую полоску из шёлка стального чертополоха, развевающуюся на фок-мачте его корабля, и задавался вопросом, что именно наблюдатели на берегу думают о его нынешних выходках.

Он перевёл взгляд на корму. Двадцать шесть галеонов следовали в кильватере «Судьбы», каждый в строгой ливрее Имперского Черисийского Флота. Другие флоты, другие военно-морские силы раскрашивали свои корабли в яркие цвета, украшали их сусальным золотом и витиеватой резьбой. Черисийские боевые корабли были выкрашены в чёрный, единственным цветом, которым они могли похвастаться, были белые полосы, отмечающие линии их орудийных портов, и выкрашенные в красный цвет крышки самих портов. По мнению Аэрли, это, по-своему, было самое высокомерное украшение из всех доступных. Во-первых, потому, что Империя была единственным флотом, который раскрашивал свои корабли таким образом, что делало их мгновенно узнаваемыми на любом расстоянии. А, во-вторых, потому что это было утверждение, что черисийские моряки не нуждаются в украшениях, чтобы внушить страх любому неприятелю.

Несмотря на строгость схемы окраски, корабли, двигавшиеся за ним, представляли собой прекрасное зрелище, хотя любому наблюдателю было ясно, что среди них было гораздо больше переоборудованных торговых судов Имперского Флота, чем он мог бы выбрать. С другой стороны…

Он повернул голову, глядя на вторую колонну мачт, параллельную его собственной. Три шхуны находились между его собственной колонной и теми далёкими мачтами, чтобы передавать его сигналы, и последние несколько часов он занимал молодого мичмана Аплина-Армака, передавая им свои наблюдения.

Другие шхуны плавно скользили по воде между ним и Мысом Терренс, а другие парили дальше на северо-запад, покрывая воды между Мысом Терренс и островом Ховард. Благодаря лёгкому бризу, дующему почти прямо в Пролив Ховард со стороны Залива, скорость шхун и их способность двигаться с наветренной стороны сделали их идеальными для наблюдения за Флотом Деснерийской Империи.

Предполагая, конечно, что Флот Деснерийской Империи почувствовал себя достаточно отважным, чтобы высунуть свой коллективный нос из своего уютного маленького убежища в заливе Ярас, когда большая часть Имперского Черисийского Флота, с явным нетерпением ждала, чтобы он сделал именно это.

— Вот дерьмо, — тихо, но с большим чувством пробормотал лейтенант Деснерийской Армии, отвечающий за наблюдательный пункт на оконечности мыса Терренс, после того, как наклонился, чтобы вглядеться в установленный на треноге телескоп на кажущуюся бесконечной колонну черисийских кораблей.

— Понимаете, что я имею в виду, сэр? — почтительно спросил его сержант.

— Ещё как понимаю, сержант, — признался лейтенант, выпрямляя спину и пристально глядя на море. — Чего я не понимаю, так это что за пчела забралась им в задницу, чтобы они вдруг стали заниматься таким дерьмом!

Он постоял, сердито глядя на черисийцев, затем вздохнул.

— Ну, я полагаю, нам лучше послать сообщение.

— Ну, вот и ещё одна блестящая стратегия проваливается, — пробормотал герцог Колман, глядя на расшифровку семафорного сообщения с наблюдательного поста на Мысе Терренс. Он покачал головой, затем очень аккуратно положил расшифровку на свой стол и посмотрел на барона Яраса.

— Вы знаете, — сказал он почти капризно, — я не знаю, сколько Кайлеб Армак платит своим шпионам, но этого явно недостаточно. Они, должно быть, узнали о наших инструкциях почти сразу же, как и мы!

— Не обязательно, — не согласился Ярас. Герцог нахмурился, а Ярас кисло усмехнулся. — О, я согласен, что они знают, что происходит, но они могли бы узнать об этом через пятидневку или даже больше после нас, и всё равно сумели бы это устроить.

Он ткнул указательным пальцем в лист бумаги на столе Колмана.

— Однако вы правы насчёт ещё одного «блестящего» плана, катящегося прямиком в сортир, — продолжил он. — И это, явно, ещё один случай, когда викарий Аллайн перемудрил сам себя. Я могу понять, почему он не хотел, чтобы мы отплывали раньше времени. Но судя по тому, как пошли дела, нас ждут большие неприятности, как минимум до тех пор — и пока — Харпар и Шайоу не подойдут достаточно близко, чтобы угрожать этим людям с севера.

— Это не совсем то, что мы предположительно должны делать, — заметил герцог, и Ярас пожал плечами.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Дейвин! Однако я не слишком ясно представляю, как именно мы должны «следовать плану». Они уже несколько месяцев не пускают в наши прибрежные воды ничего тяжелее шхун и трёх-четырёх галеонов. О, я не сомневаюсь, что у них было больше кораблей дальше в море, готовых прилететь по свистку, если бы мы были достаточно глупы, чтобы выйти, но они, очевидно, полагались на стратегию дистанционной блокады. Они не хотели держать нас запертыми в порту; они хотели выманить нас оттуда, где они могли бы наброситься на нас в открытом море, и именно поэтому у меня вообще не было намерения идти туда!

— Теперь, внезапно, у них есть ещё тридцать галеонов, готовых втянуться в драку, менее чем в пятнадцати милях от берега. А дальше, в море, этих ублюдков ещё больше. Я бы сказал, что совершенно очевидно, что они знают, что нам приказали совершить вылазку… и они не планируют, чтобы мы делали что-то подобное!

— Приказы Капитан-Генерала не допускают свободной интерпретации, Арвин, — отметил Колман.

— О, да ещё как, — возразил Ярас. Колман выгнул бровь, и барон фыркнул. — Они говорят, что мы предположительно должны сделать все приготовления, чтобы гарантировать, что при получении приказа по семафору, флот сможет отплыть — я цитирую — «в самый ранний практически осуществимый момент».

— Что, очевидно, означает, что скоро мы получим приказ выйти в море. Я предполагаю, что именно поэтому они хотят, чтобы мы готовились к выходу в море, как вы понимаете.

— Но это не то, что там говорится. — Ярас тонко улыбнулся. — Если бы они имели в виду именно это, они должны были сказать отплыть «немедленно после получения приказа». Это не допускает толкований. «Практически осуществимо» означает, что я должен отплыть, как только смогу успешно выйти в море и выполнить возложенную на меня миссию. Что будет немного сложно, учитывая, что, похоже, черисийцы сосредоточили по меньшей мере пятьдесят или шестьдесят своих собственных галеонов — более крупных, быстрых, тяжеловооружённых галеонов — специально для того, чтобы перехватить нас, когда мы попытаемся пройти Пролив Ховард. И, что ещё хуже, ветер в их пользу, и он, вероятно, останется в их пользу три дня из пяти в обозримом будущем. — Он покачал головой. — Если я попытаюсь выйти из залива Ярас под залп такого количества галеонов, они разнесут мои корабли в щепки ещё до того, как я проложу путь через Проход, не говоря уже о том, чтобы добраться до Канала Таро. Что не совсем соответствует определению «практически осуществимого», согласно любому словарю, с которым я знаком.

Колман откинулся на спинку стула, нахмурившись. Он весьма сомневался, что Аллайн Мейгвайр и Жаспер Клинтан будут склонны согласиться с тем, как его шурин интерпретировал приказ, который они в действительности намеревались ему отдать. Несмотря на это, Ярас, очевидно, был прав насчёт того, что произойдёт, если он выведет свои собственные неопытные корабли в зубы такой многоопытной огневой мощи. И даже такой убеждённый сухопутчик, как Колман, мог понять, что барон был прав и насчёт дополнительного, смертельно невыгодного направления ветра. Пролив Ховард был меньше шестидесяти миль в поперечнике. С учётом различных мелей и отмелей, на самом деле он был значительно уже… и в данный момент ветер дул почти прямо в него со стороны Залива Матьяс.

— Они не будут рады это услышать, — мягко сказал он, и Ярас пожал плечами.

— Они также ещё не прислали нам приказ о выполнении, — заметил он. — На самом деле, наши инструкции очень ясны на этот счёт. Мы должны подготовиться к отплытию, но подождать, пока они не скажут нам, что Харпар и Шайоу ушли достаточно далеко, а затем отплывать. Всегда возможно, что Харпар никогда не подойдёт достаточно близко, чтобы они могли отдать этот приказ. И, если они это сделают, и для нас будет явно «практически невозможно» подчиниться ему, мы можем сказать им об этом. Если они захотят изменить наши приказы и прикажут мне отплывать любой ценой, очевидно, я так и сделаю. Но не раньше, чем они пришлют нам обратно сообщение о том, что они готовы к тому, что мы понесём такие потери, которые я понесу, пытаясь подчиниться. Что, даже с семафором, займёт примерно пятидневку.

Колман тоже обдумал это. Затем он покачал головой.

— Я не согласен с тобой в том, насколько… неразумно было бы вступать в такого рода противостояние. И это явно та ситуация, в которой, по-видимому, указывается на проявление определённой осмотрительности офицерами, фактически находящимися на местах. Но Храм объявил Священную Войну. И аргумент в виде «отданных-мне-письменных-приказов» может не сработать для Великого Инквизитора. Особенно, если это его выбесит.

— Я не сумасшедший, Дейвин, и я не хочу, чтобы викарий Жаспер злился на меня больше, чем на любого другого человека. — Голос и выражение лица Яраса были мрачнее, чем раньше. — В то же время, я не собираюсь вести наш флот в мясорубку, если я чертовски хорошо знаю, что с ним произойдёт.

— Я и не думаю, что тебе следует. Я только что сказал, что лучше не приходить в Храм холодным. Я думаю, мы должны отправить им отчёт о текущей ситуации. В любом случае, нам нужно официально подтвердить, что мы получили их инструкции. Поэтому мы говорим им, что приготовим корабли, завербуем столько людей, которые нам по-прежнему нужны, сколько только сможем заловить, и в целом готовимся к вылазке — как только она станет «практически возможной» — когда они нам прикажут. Но мы также сообщим им, что где-то около двух третей всего проклятого Имперского Черисийского Флота расположилось в наших прибрежных водах. Затем, если они пришлют нам исполнительный приказ, и, если погода по-прежнему будет против нас, а черисийцы не сократят свои силы, мы отправим им новое сообщение, в котором будет говориться, что в свете числа черисийцев, о которых мы сообщали ранее, в сочетании с неблагоприятным направлением ветра, мы считаем, что вылазка не является «практически осуществимой» без того, чтобы мы понесли потери, достаточно серьёзные, чтобы помешать нам выполнить нашу часть миссии.

Теперь настала очередь Яраса задумчиво нахмуриться. Всегда было возможно — даже вероятно, — что сообщение, которое Колман предлагал отправить, по пути разойдётся с фактическим приказом о выполнении. Возможно, и нет, учитывая, сколько времени потребуется северной группе галеонов, чтобы приблизиться к заливу Матиас. Однако в любом случае заблаговременная подготовка почвы даст очевидные преимущества.

«И правда заключается в том, — подумал он, — что из-за того, что в заливе Матьяс ошивается чертовски много черисийцев, мы уже оттянули на себя огромную часть имеющихся у них сил. Как говорит Дейвин, это должно составлять две трети от общей численности их галеонов. Если Харпар и Шайоу не смогут прорваться через оставшиеся примерно тридцать кораблей Кайлеба с более чем сотней своих собственных, мы всё равно уже полностью облажались. Хммммм…»

— Я бы сказал, что ты на правильном пути, — сказал он вслух. — Единственное, что, я думаю, мы должны добавить, это указать на то, насколько большой процент черисийских сил мы привлекли в наши собственные воды. Возможно, не помешает посеять одно-два собственных семени, предположив, что то, что мы имеем здесь — это возможность заманить черисийцев в ловушку между наковальней нашего побережья и молотом Харпара и Шайоу.

— Вот это, Арвин, кажется мне очень хорошей идеей! — одобрительно сказал Колман. — В таком случае, для нас было бы совершенно разумно сидеть тихо, продолжая удерживать их втянутыми в наши воды, пока Харпар и Шайоу не смогут ударить по ним с другой стороны, не так ли? Они действительно могут пойти дальше и изменить наши приказы, чтобы сделать именно это, в свете изменения дислокации черисийцев.

— Я, конечно, не буду возражать, если они это сделают, — согласился Ярас. — «И не только потому, что так гораздо меньше шансов, что мои экипажи будут перебиты, — добавил он про себя. — Потому что факт в том, что ты прав — это может быть самым эффективным ударом, который мы могли бы нанести по всей этой сверхсложной операции Мейгвайра».

— Ну ладно, мастер Латик, — сказал сэр Данкин Аэрли первому лейтенанту «Судьбы», когда солнце превратилось в пылающий слой красных и пурпурных углей на западном горизонте. — Я думаю, пришло время отойти немного подальше от берега, прежде чем мы устроим всех на ночь. Мы направим колонну в направлении норд-норд-вест, если вы не возражаете.

— Так точно, сэр, — ответил Робейр Латик и жестом приказал гардемарину-сигнальщику передать приказ другим кораблям.

Аэрли оставил его наедине с задачей, и, пройдя на корму, встал у поручня, наблюдая за галеонами за кормой «Судьбы», в то время как по приказу Латика сигнальные флаги взмыли вверх по фалам. Он надеялся, что другие корабли уже были готовы к изменению курса, которое должно было произойти примерно сейчас в соответствии с его постоянными приказами. Парусная тренировка была на самом деле тем, что больше всего беспокоило его во всей его миссии, поскольку это было то, что казалось наиболее вероятным, чтобы предупредить врага о правде. У этих других галеонов просто не было такого количества команды, как у «Судьбы», что должно было затруднить им выполнение парусных манёвров с такой быстротой, точностью и скоростью, которые были отличительными чертами черисийского военного корабля.

Что, по предположению Аэрли, было не слишком удивительно, поскольку «Судьба» и её собрат «Подножье Горы» были единственными настоящими бойцами во всей этой длинной колонне.

«Мы, должно быть, израсходовали все до единой банки чёрной, белой и красной краски во всём Теллесберге, — подумал он, качая головой и наблюдая, как наступает вечер. — Кто бы мог подумать, что мы сможем замаскировать целый флот торговых судов, просто покрасив их борта? Теперь всё, что мне нужно сделать, это убедиться, что никто из Деснейра не подойдёт достаточно близко, чтобы почувствовать запах свежего скипидара».

.III.

КЕВ «Армак», 58, Марковское Море

Верховный Адмирал Брайан Остров Замка́ стоял, размышляя над картой на своём столе. Яркие солнечные блики танцевали на бимсах и подволоке, отражаясь от кормовых иллюминаторов КЕВ «Армак». Они сверкали и вспыхивали в сердцевинах хрустальных пресс-папье, закрепляющих углы карты, а его латунные циркули-измерители блестели, как потускневшее золото, лёжа поперёк сердца Марковского Моря.

Предполагаемое местоположение «Армака» было указано на этой карте в восьмистах милях к северо-востоку от Острова Молота и в трёхстах шестидесяти милях к юго-западу от Мыса Селекар. На самом деле, как знал Остров Замка́, это «предполагаемое» положение было практически совершенно точным. И, как он также знал благодаря Сычу, что донесения с его шхун, расположенных в тридцати милях севернее, также были точными… хотя и несколько неполными.

Он наклонился вперёд, опёршись на стол, удерживая свою позицию и позицию противника между указательными и большими пальцами обеих рук.

«Примерно там, где ты их ожидал, — подумал он. — Ну, на самом деле, будь честен — ты же действительно не ожидал, что они будут так точно придерживаться своего расписания, правда»?

Он поджал губы, обдумывая то, что знал о командирах противника.

На самом деле он знал довольно много, учитывая дистанционные датчики Сыча. Командующим контингентом, построенным в Храмовых Землях, и общим командующим всеми силами был епископ Корнилис Харпар из Ордена Чихиро, который был назначен Адмирал-Генералом флота Церкви. Конечно, у Церкви никогда раньше не было военно-морского флота, и у Харпара соответственно не было опыта командования боевыми кораблями. Однако у него был большой опыт службы в Храмовой Гвардии в мирное время, и, несмотря на свои седые волосы, он был также относительно молодым — ему было немногим больше пятидесяти — и энергичным. И, к тому же, умным, судя по всему, что удалось увидеть Острову Замка́. Это было прискорбно. Как и тот факт, что он, явно был приверженцем жёсткой позиции Храма.

К счастью, никто в Храме не имел ни малейшего представления о подготовительной работе с персоналом, над которой работал граф Тирск, но люди, ответственные за планирование организации недавно окрещённого «Флота Божьего», явно обладали работающими мозгами. Они разделили свои галеоны на эскадры из шести кораблей, каждая из которых находилась под командованием старшего прелата с опытом службы в Гвардии, а затем назначили каждому адмиралу-епископу флаг-капитана из Церковной береговой охраны, таможенной или курьерской службы. Этот опыт даже отдалённо не походил на командование боевым кораблём в бою, но это означало, что у каждого из епископов, по крайней мере, был советник, понимающий ограничения манёвренности корабля.

Флаг-капитаном епископа Корнилиса был отец Арнальд Тейбалд, старший священник-шулярит, командовавший флагманским кораблём Харпара КБФ «Меч Божий». Он был на десять лет моложе своего адмирала и даже более энергичен. Темноволосый и темноглазый, он был кем угодно, только не дураком, и он провёл почти двадцать лет на службе в береговой охране Церкви. Они вдвоём хорошо ладили — ещё одна неудачная вещь, с точки зрения Остров Замка́ — и, что ещё хуже, Тейбалд знал, что Харпар не только готов прислушиваться к его советам, но и ожидает, что он добровольно их даст.

«Они будут совершать ошибки, — размышлял Остров Замка́, — но это будут не глупые ошибки. Не такие, как Мэликай сделал у Каменного Пика. Нет, это будут неопытные ошибки. Такие, какие делают умные люди, когда им приходится делать то, чему они на самом деле не обучены. И я буду иметь это в виду».

С другой стороны, харчонгский контингент имел гораздо более удовлетворительную командную структуру. Остров Замка́ нашёл названия званий Имперского Харчонгского Флота немного смешными, но этого, вероятно, следовало ожидать от силы, которая технически была крупнейшим флотом в мире, но держала в строю меньше кораблей, чем один только Корисанд. Конечно, они всегда поддерживали офицерский корпус, достаточно большой, чтобы командовать всеми кораблями, которых у них не было в строю. Хуже того, как только человек получал звание, эквивалентное званию капитана, всё продвижение по службе в ФИХ основывалось исключительно на выслуге лет.

Как следствие, старшим плавающим офицером был некто Чинтей Шайоу, герцог Восходящего Солнца, который наслаждался званием Адмирала Открытых Океанов. Кузен императора Вайсу, он начал служить (официально) в ФИХ за два года до своего фактического рождения. Это, в сочетании с соответствующими взятками и присущей всему харчонгскому коррумпированностью, позволило ему стать «капитаном ветров» в тот месяц, когда ему исполнилось шестнадцать. Конечно, его нога никогда по-настоящему не ступала на военное судно, пока ему не исполнился двадцать один год, но такого рода уловки были стандартными в Харчонге, вероятно, потому, что это был единственный способ для любого получить адмиральский чин, когда он был ещё, по крайней мере теоретически, молод и достаточно силён, чтобы принести пользу.

Адмирал Открытых Океанов Восходящее Солнце держал свой вымпел на КФИХ «Цветок Вод». В настоящее время ему было семьдесят пять лет, его здоровье было слабым, и он имел тенденцию пускаться в длинные бессвязные речи на совещаниях капитанов. Никто бы не осмелился сказать ничего подобного — только не в Харчонге! — но Остров Замка́ знал, что по крайней мере некоторые из подчинённых Восходящего Солнца поняли, что он был не тем человеком в не том месте. К несчастью для них, он, вероятно, был ближе всех к тому, чтобы стать подходящим человеком из всех, кто имел соответствующий стаж. Кроме того, его высокое происхождение делало его единственным возможным кандидатом на столь престижную и важную должность.

А вот капитан ветров Шокан Хусин, командовавший флагманом Восходящего Солнца, был совсем другого сорта. Очевидно, он должен был быть угнетающе высокородным, чтобы занимать свой нынешний командный пост, и хотя его собственный титул был просто титулом графа Ветряной Горы, он также был вторым сыном герцога Танцующей Воды. А герцог Танцующей Воды, как и любой другой харчонгский герцог, был одним из кузенов императора.

Однако это была, пожалуй, единственная точка сходства между Ветряной Горой и Восходящим Солнцем. Капитан ветров был на двадцать лет моложе адмирала открытых океанов, и с мозгом у него было всё в порядке. У него было гораздо меньше опыта, чем у черисийского офицера, выбранного бы на его должность, но он был более опытен, чем кто-либо другой, кого мог бы выбрать ФИХ. К счастью, его отец и Восходящее Солнце ненавидели друг друга, что означало, что его отношения с адмиралом даже отдалённо не походили на взаимное уважение, которое процветало между Харпаром и Тейбалдом. «Ледяная вежливость», вероятно, было лучшим способом описать их, что вполне устраивало Брайана Острова Замка́.

«Что там был за парень, о котором говорил на днях Мерлин? — Остров Замка́ нахмурился, пытаясь вспомнить имя этого человека. — Наполеон? Во всяком случае, что-то в этом роде».

Нахмуренный взгляд верховного адмирала превратился в гримасу из-за его неспособности вспомнить это имя, но, размышляя о командных порядках другой стороны, он точно понял, что имел в виду тот как-его-там-звали, когда назвал другого генерала удачливым, потому что ему приходилось сражаться только с коалициями.

«Любая коалиция хороша настолько, насколько хороша её координация, — подумал он. — И до тех пор, пока «Группа Четырёх» не получит достаточно пинков, я не думаю, что они сделают что-то для надирания задниц, необходимого, чтобы заставить кого-то вроде Харчонгского Флота координировать свои действия с кем-либо. Если уж на то пошло, я не знаю, мог ли кто-нибудь, кроме Бога или настоящего Архангела, надрать такого рода аристократическую задницу!»

Мысль была утешительной… но только до тех пор, пока он не вспомнил, что только девятнадцать из девяноста трёх вооружённых галеонов, идущих в его сторону, были харчонгскими. Остальные семьдесят четыре были построены, вооружены и укомплектованы Храмовыми Землями. Это был совершенно другой кракен, и не только из-за разницы в офицерском корпусе.

Храмовые Земли официально отменили крепостное право несколько десятилетий назад. Несмотря на это, практически в каждом крупном поместье Храмовых Земель оставались крепостные; просто их так не называли. По той же причине в Изумруде и даже Чизхольме по-прежнему оставались люди, которых называли крепостными, но которые на самом деле стали самостоятельными мелкими землевладельцами. Фактически, поэтапная отмена правового статуса крепостного (твёрдое требование Черисийской Империи) едва ли вызвала волну возмущения в Изумруде или Чизхольме. В течение следующих двух лет этот процесс должен был быть завершён.

Ситуация была немного сложнее в Корисанде и особенно в Зебедайе, где условия крепостного права сильно варьировались от одной феодальной территории к другой. Например, в Менчире, Тартаряне или Эйрите вообще не было крепостных, и этот институт был очень похож на чизхольмскую разновидность в Рочейре, Корисе, Баркейре, Каменной Наковальне и на острове Дочери Ветров. С другой стороны, вероятно, не было совпадением, что почти все лорды, присоединившиеся к Северному Комплоту в Корисанде, практиковали довольно суровую версию крепостного права, и потому постепенная его отмена в Корисанде должна была занять больше времени.

Но в Харчонге были не только крепостные, но и самые что ни на есть рабы. И их было много. В то время как в Черис, а также в Изумруде, Чизхольме и Корисанде, в разной степени, была шумная, энергичная свободная рабочая сила, поддерживавшая неуклонно растущий средний класс, а также богатых предпринимателей, таких как Эдвирд Хоусмин, в Харчонге были обширные плантации, на которых работали рабы, и, кроме того, рабочая сила на харчонгских мануфактурах почти всегда состояла из рабов. Не было ни харчонгского среднего класса, ни бесплатной рабочей силы, и уж точно не было эквивалента черисийской сокровищницы опытных моряков. Экипажи харчонгских боевых кораблей состояли из людей, которых во многих случаях буквально загоняли на борт плетью, и которыми управляла жестокая, часто капризная дисциплина, которая почти мгновенно спровоцировала бы мятеж на борту любого черисийского судна.

И, что неудивительно, их экипажи проявляли им в ответ именно ту степень лояльности и инициативы, которой они заслуживали. Теперь, когда «Группа Четырёх» объявила Священную Войну, на кораблях ФИХ могла появиться лишь малая толика энтузиазма — или, как минимум, желания. Глубокий запас веры среди харчонгских крестьян и крепостных был одним из факторов, скреплявших Империю, и священники на борту этих кораблей горячо взывали к этой вере. И всё же безмолвное принятие жестоких условий, даже порождённое религиозным рвением, не могло заменить энтузиазма и высокого морального духа, которые обычно царили на борту черисийских боевых кораблей.

Флот Божий имел свою долю призванных на военную службу крепостных, но, в отличие от своего харчонгского аналога, они составляли чётко выраженное меньшинство в его экипажах. Кроме этого, каждому было обещано освобождение от юридических обязательств, которые связывали его с землёй, и им фактически платили ту же зарплату, что и их товарищам по команде, не являющимся крепостными. Они даже имели право на повышение до звания младшего офицера!

Это само по себе было бы достаточно большой разницей, но большинство экипажей Флота Божьего состояли из свободных людей. Многие происходили из того же сословия, что и их коллеги-черисийцы, хотя лишь немногие из них были моряками до вербовки на военную службу. Доминирующее положение Церкви в экономике Храмовых Земель также означало, что очень многие из них — возможно, даже большинство — имели личные, прямые связи с Церковью или одним из её бесчисленных коммерческих предприятий, что давало им прямую, личную заинтересованность в светском будущем Церкви. Резервуары веры в Храмовых Землях, вероятно, были такими же глубокими, как и в Империи Харчонг, хотя в них было меньше тупого, терпеливого, почти бычьего принятия харчонгских крепостных.

Что означало, что, хотя они и близко не были такими опытными или хорошо обученными, как ИЧФ, и хотя было очевидно, что большинство из них были достаточно сильно встревожены, даже напуганы перспективой встречи с черисийцами в бою, они были высоко мотивированы, хорошо интегрированы и тесно связаны, а Харпар и подчинённые ему адмиралы заставили их усердно тренироваться. Их парусная подготовка заметно улучшилась за пятидневки, прошедших с тех пор, как они покинули Бухту Чантри, а Харпар, кроме того, приказал каждому кораблю тратить минимум два часа в день на артиллерийские учения.

Предполагалось, что харчонгские корабли делают то же самое, и некоторые из них действительно делали это, хотя их результаты были… проблематичными. С другой стороны, Флот Божий неуклонно совершенствовался. Невозможно было знать, сколько останется от их подготовки, когда ядра начнут разрывать их корабли на части вокруг них, но даже по самым оптимистичным оценкам Остров Замка́, каждый корабль, построенный в Храмовых Землях, должен был стоить по крайней мере три — возможно, четыре — харчонгских галеона с таким же вооружением.

И восемьдесят процентов вооружённых судов, приближавшихся к нему, несли на себе экипажи из Храмовых Земель и офицеров Божьего Флота.

«Какая действительно нехорошая ситуация, — подумал он, размышляя о грандиозном и славном количестве своих собственных тринадцати галеонов. — Численное превосходство почти шесть к одному, и у гнилых, мошеннических ублюдков хватило наглости на самом деле обучать свои команды! Какое отвратительное развитие событий!»

Слабая улыбка тронула его губы, но быстро исчезла, и он выпрямился. Он подошёл к кормовому иллюминатору и встал около него, глядя и размышляя.

Хорошей новостью — какой бы она ни была — было то, что у Харпара и Тейбалда не было противовеса его собственным разведывательным возможностям. Как и у Кайлеба перед Каменным Пиком и Заливом Даркос, у него было много разведывательных крейсеров, разбросанных повсюду, чтобы следить за своими врагами, но (также как у Кайлеба перед Каменным Пиком и Заливом Даркос) их истинная функция заключалась в том, чтобы объяснить, как он мог получить информацию, которую уже предоставили СНАРКи Сыча. Как следствие, он точно знал, где находятся его враги и что они делают… а они не знали этого о нём.

«Этого должно быть достаточно, чтобы я мог сам выбрать время для боя, — подумал он, глядя невидящими глазами на волны Марковского Моря. — Позвольте мне выбрать время, погодные условия, убедиться, что я нахожусь с наветренной стороны… Всё это будет огромным преимуществом. Но как только мы окажемся среди них, как только это будет бортовой залп на бортовой залп, и всё, что любой из моих капитанов будет знать, это то, что он может видеть сквозь пороховой дым своими собственными глазами, все эти преимущества исчезнут. Останутся только опыт, численность, мужество, и мощь оружия, и прямо сейчас единственное, в чём я действительно имею преимущество перед Харпаром — это опыт. Чего будет недостаточно».

Его голова повернулась, осматриваясь вокруг, словно он действительно думал, что его собственные невооружённые глаза могут видеть через бесконечные мили солёной воды до Старой Черис, и его рот напрягся.

«Тащи свою задницу сюда скорее, Доминик, — подумал он почти с молитвой. — Тащи свою задницу сюда, пока ещё есть время сделать что-нибудь хорошее».

Он глубоко вздохнул и отвернулся от иллюминаторов. Пришло время ему выйти на палубу и посмотреть, что он может сделать, чтобы замедлить врага достаточно надолго, чтобы Доминик Стейнейр ответил на его молитву.

.IV.

КЕВ «Разрушитель», 54, Ларек, Бухта Хауэлл, Королевство Старая Черис

Сэр Доминик Стейнейр не мог знать, о чём думал Брайан Остров Замка́ в этот конкретный момент, но он знал, о чём Остров Замка́ должен был думать.

Он перестал стучать по палубе деревянной ногой, остановившись у гамачных сеток на правой раковине, и посмотрел на портовый город Ларек.

Ларек был интересным городом. Пять лет назад это была не более чем сонная рыбацкая деревушка. Судоходная река Дельтак связала его с озером Итмин в графстве Высокой Скалы, но это мало что значило, пока Эдвирд Хоусмин не заложил фундамент для своего литейного комплекса на Дельтаке на северо-западном берегу озера. Когда Мерлин Атравес впервые прибыл в Черис, там не было ничего, кроме крошечного городка — на самом деле деревушки, где жило не более пятидесяти или шестидесяти жителей — который получил своё название от реки. На сегодняшний день Дельтак является крупнейшим литейным заводом в истории Сэйфхолда. Объём производства одного только комплекса мануфактур Хоусмина был больше, чем у всей металлургической промышленности всей Харчонгской Империи.

Последствия для Ларека были… значительными. Бывшая рыбацкая деревушка вполне могла бы стать единственным портом в мире, который на самом деле был более оживлённым, чем Теллесберг. Он был меньше, с меньшим общим количеством приходящих и уходящих кораблей, но он никогда не спал, а в доках никогда не хватало места для всех кораблей, пытающихся разгрузиться или забрать груз.

Немного помогало то, что даже морские суда могли плавать вверх по Дельтаку, если они были осторожны, хотя многие капитаны считали более разумным позволить речным баржам отрабатывать эту часть транспортного цикла. Каменный Пик испытывал искушение увести свои корабли вверх по реке, хотя и не очень сильное. При других обстоятельствах он, возможно, был бы готов рискнуть. Но не в этот раз. Его галеоны сидели глубже в воде, чем большинство кораблей, курсировавших по реке, и он не мог допустить — буквально не мог себе позволить — посадить на мель хоть один из своих двенадцати бесценных боевых кораблей. Они будут слишком отчаянно нужны, слишком скоро, чтобы он рискнул посадить одного из них на песчаную отмель или скалу.

Вот почему ему пришлось стоять на якоре, расхаживая по шканцам и наблюдая через СНАРКи, как Брайан Остров Замка́ приступил к деликатной и опасной задаче — жужжать в ушах Корнилиса Харпара. Он знал, что должен был делать Остров Замка́ — отвлекать Харпара, раздражать его, заставлять беспокоиться о защите невооружённых галеонов, которые он сопровождал в Деснейр. Задачей Острова Замка́ было замедлить Харпара любым возможным способом… А задачей Каменного Пика было сидеть здесь и ждать, пока Эдвирд Хоусмин лихорадочно работал над изготовлением разрывных снарядов, которые могли бы — могли бы — дать Имперскому Черисийскому Флоту шанс на самом деле остановить врага.

Лично Каменный Пик давал им намного больше шансов, даже, если предположить, что Хоусмин сможет произвести достаточно снарядов… и что он сможет вовремя доставить их на помощь Острову Замка́. Однако существовала существенная разница между нанесением достаточного урона, чтобы вывести из строя флот Харпара, и выживанием в этом испытании.

«Даже со снарядами нам придётся подойти поближе, — ещё раз подумал он. — Если мы сможем добраться до них, то и они смогут добраться до нас, и у них будет чертовски больше пушек, чем у нас. Если снаряды достаточно сильно застигнут их врасплох, если они разорвутся, если они не захотят вступить с нами в ближний бой, тогда, может быть…»

Он сделал глубокий вдох.

«Либо мы делаем это, либо нет, но бывают моменты, когда я жалею, что у меня нет такой же глубокой веры, как у Мейкела. Дело не в том, что я больше не верю в Тебя, Боже. Просто, глядя на то, чему Ты позволил случиться здесь, на Сэйфхолде, я должен задаться вопросом, что ещё Ты готов допустить. У Мейкела всё хорошо с принятием Твоей воли, какой бы она ни была. Я пытаюсь быть таким же, но не могу. Или, может быть, я могу, по крайней мере, в том, что касается меня. Просто… просто иногда Твоя воля может быть такой жестокой. Как то, что случилось с Гвилимом. Что случилось с Сэмилом Уилсинном и его окружением. Отцом Тиманом в Корисанде».

Он на долгое мгновение закрыл глаза, стоя неподвижно. А потом он встряхнулся, снова открыл глаза и действительно криво улыбнулся.

«Ладно, — подумал он. — Я знаю. Свобода воли. Мейкел достаточно часто объяснял мне это, и я думаю, что в этом есть смысл. Я сделал всё, что мог, чтобы понять, чего Ты от меня хочешь, и, думаю, у меня получилось. Во всяком случае, я надеюсь, что это так, и обещаю, что сделаю всё, что в моих силах. Но, пожалуйста, если бы Ты мог, присматривай за нами. Ты нужен нам сейчас больше, чем когда-либо прежде. Я могу быть слишком занят, чтобы сказать Тебе это или думать о Тебе так, как я должен, когда начнут летать ядра, но не забывай о нас. И особенно не забывай о моих людях. Может, я и не Мейкел, но я готов принять всё, что Ты для меня задумал. Только присматривай за моими людьми. Пожалуйста, Господи, кем бы Ты ни был на самом деле, чего бы Ты на самом деле ни хотел от нас — от меня — присмотри за моими людьми».

.I.

КБФ «Меч Божий», 50, Около Побережья Ветреной Пустоши, Залив Таро

— В последнее время я с трудом вспоминаю, что Бог и Лангхорн посылают всё хорошее в своё время, — заметил Корнилис Харпар, потянувшись за своим горячим шоколадом. Он посмотрел через стол на своего флаг-капитана и криво улыбнулся. — Или, возможно, на самом деле, я должен сказать, что мне трудно сохранять свою душу в терпении, пока Лангхорн не бросит приспешников Шань-вэй в яму, приготовленную для них.

— Приспешники, о которых идёт речь, действительно кажутся… исключительно вредоносными, не так ли, милорд? — согласился отец Арнальд. — Я думаю, именно поэтому так трудно помнить, что всё приходит в своё время.

— И я полагаю, что сейчас самое время для обострения моей язвы. — Харпар покачал головой, затем отхлебнул шоколада.

Арнальд Тейбалд фыркнул и принялся намазывать маслом ещё одно печенье. Масло, хранившееся в прохладе трюма флагмана, до сих пор сохранилось на удивление хорошо. В конце концов оно станет прогорклым — так было всегда, — но всё равно так было вкуснее, чем просто сухое печенье, особенно с небольшим количеством джема, и, по крайней мере, куры и виверны всё ещё несли свежие яйца.

Харпар уже доел яичницу с беконом и отодвинул свой стул. Тейбалд начал подниматься сам, но адмирал-генерал жестом остановил его.

— Заканчивай завтракать, Арнальд! — проворчал он. — Даже кучка проклятых Шань-вэй еретиков не придёт к нам в ближайшие пятнадцать минут.

— Конечно, милорд. Благодарю вас.

Забегая вперёд, Тейбалд на самом деле предпочёл бы встать, если бы это собирался сделать Харпар. Это казалось неуважением, но он знал, что это разозлит адмирал-генерала. Если уж на то пошло, Харпар снова отругал бы его, если бы ему показалось, что он запихивает еду в рот, чтобы побыстрее покончить с ней. Поэтому он заставил себя жевать медленно и методично, пока Харпар пошёл на кормовой балкон «Меча Божьего».

Флагманский корабль уверенно шёл примерно юго-западным курсом с ветром в левую четверть борта под марселями и брамселями. У него хорошо получалось делать четыре узла под этими небольшими парусами, учитывая текущий ветер, и Харпар действительно предпочёл бы поставить больше парусов. К сожалению, мастерство кораблевождения герцога Восходящего Солнца, похоже, было не так хорошо, как у него самого.

«Неудивительно, — сердито подумал генерал-адмирал. — Я рад, что герцог так стремится координировать свои действия с нами, и я в восторге от его — или, по крайней мере, его секретаря — владения языком. Тем не менее, я, вероятно, смог бы выжить без этих невероятно цветистых писем, если бы он на самом деле просто ввёл тренировки по хождению под парусами, о которых я просил».

Он старательно не применял к командующему харчонгским флотом термин, который епископы не должны были использовать для описания верных сынов Матери-Церкви. В сложившихся обстоятельствах это требовало большей самодисциплины, чем обычно.

«Может быть, мне следовало позволить Арнальду разобраться с этим — позволить ему поговорить с Ветряной Горой, как одному флаг-капитану с другим флаг-капитаном. Может быть, мы могли бы сделать это наилучшим образом за спиной Восходящего Солнца. Конечно, учитывая тот факт, что Восходящее Солнце ненавидит отца Ветряной Горы до глубины души, всё могло бы обернуться ещё хуже. Или, по крайней мере, довольно плохо; я действительно не думаю, что могло быть хуже. Если только Восходящее Солнца не смог бы придумать, как на самом деле отменить учения, которые они провели!»

Его губы дрогнули, хотя на самом деле эта мысль была не такой уж смешной. Вполне возможно, что Восходящее Солнце мог бы придумать способ сделать это. Если кто-то на Сэйфхолде и был способен на такой подвиг, то это должен был быть герцог.

Адмирал-генерал обхватил обеими руками чашку с шоколадом. Светило яркое солнце, и он был рад оставить жестокий холод позади. Море Ледяного Ветра было достаточно плохим в октябре; по-своему, Пролив Бурь и Марковское море были ещё хуже, даже если они были — хотя и незначительно — теплее. Особенно Пролив Бурь сделал всё возможное, чтобы оправдать своё название. На самом деле, — его лицо напряглось, — он потерял два корабля во время одного из яростных штормов, которые обрушились на его флот. Этот шторм в добавок сильно разбросал его строй. Если бы черисийцы наткнулись на него тогда, когда его корабли были разбросаны по всему океану, только Лангхорн знал бы, что они могли бы с ним сделать!

Но сейчас они приближались к экватору, и залив Таро был гораздо более приятным местом в ноябре, чем Марковское море в октябре. Ранним утром всё ещё было прохладно, но ближе к вечеру он пожалеет, что утренняя прохлада продлится не долго. Особенно, если ветер не усилился.

Он смотрел на восточный ветер, слегка прищурив глаза от всё ещё низко стоящего солнца. Рассвет приобрёл отчётливый красноватый оттенок, и на горизонте, казалось, набухала полоска облаков.

«Коль солнце утром красно, моряк держи ухо востро, — процитировал он про себя. — Писание предостерегает от самонадеянных предсказаний. Интересно, не поспешил ли я, поздравив себя с тем, что штормовая погода осталась позади?»

Он отхлебнул шоколада, затем поднял глаза, так как сверху донеслись крики чаек и пронзительный свист виверн. Крылатые существа стаей вылетели с побережья провинции Ветреной Пустоши Республики Сиддармарк, и пока он наблюдал за ними, одна из виверн спикировала вниз, чтобы выхватить что-то из воды. Он не мог сказать, была ли это рыба или немного мусора, извлечённого из кильватерной струи «Меча Божьего», но он поймал себя на мысли, что желает виверне добра, что бы она ни нашла.

— Я вижу, Адмирал Открытых Океанов всё ещё с нами, милорд, — произнёс чей-то голос, и Харпар, обернувшись, обнаружил, что Тейбалд присоединился к нему на корме. Как и адмирал-генерал, флаг-капитан захватил с собой свою чашку шоколада. Теперь он прислонился бедром к поручню кормового балкона и кивнул в сторону особенно неопрятной группы парусов, тянувшихся на северо-северо-запад.

— Более или менее, — согласился Харпар, но он также бросил на Тейбалда умеренно уничтожающий взгляд. Титул, которым старший священник только что наградил герцога Восходящего Солнца, был абсолютно правильным, но адмирал-генерал знал, что флаг-капитан использовал его высокопарную полноту не в качестве комплимента. Харпар не мог придраться к мнению Тейбалда, но нужно было соблюдать определённые приличия, и флаг-капитан слегка наклонил голову, признавая невысказанный упрёк.

— На самом деле, — продолжил адмирал-генерал, — сегодня утром они, кажется, держатся несколько лучше, не так ли?

— Возможно, это как-то связано с вчерашними шхунами, милорд, — сухо сказал Тейбалд, и Харпар фыркнул.

Юмора в этой короткой фразе было очень немного. Он который раз поймал себя на том, что желает — на самом деле, он сомневался, что за всё это жалкое, нескончаемое путешествие было хоть полчаса, в течение которых он не желал бы — чтобы Капитан-Генерал Мейгвайр решил не мешать ему с его харчонгскими «союзниками». Их жалкое искусство мореплаванья, отсутствие дисциплины и колючее чувство собственной важности сделали бы их сомнительным активом и в лучшие времена; тот факт, что большинство их кораблей были полностью или почти полностью безоружны, только усугублял ситуацию. Даже одна из черисийских шхун могла безнаказанно напасть на безоружный галеон, а горстка вооружённых, плохо управляемых харчонгских галеонов была прискорбно недостаточна, чтобы сразиться с ними. Вот почему Харпар был вынужден выделить целую эскадру своих собственных галеонов, чтобы выполнить за них эту работу.

«Может быть, мы сможем убедить Восходящее Солнце продать свои корабли Деснейру после того, как доберёмся до Йитрии? — задумался он с тоской. — Ярас не самый блестящий повелитель морских путей, но он должен быть лучше харчонгцев! И вся идея заключалась в том, чтобы поставить на них деснерийские пушки, потому что их собственные литейные цеха не справлялись с этой задачей… Определённо, я смогу убедить викария Аллайна, что мы должны поместить деснерийские экипажи на борт, чтобы убедиться, что оружие действительно будет использовано в конце-то концов!»

— Интересно, когда черисийцы перестанут танцевать и действительно нападут, милорд, — сказал Тейбалд значительно более мрачным тоном. Он взмахнул своей чашкой шоколада в сторону наветренной стороны, где три вездесущие, сводящие с ума, манёвренные черисийские шхуны плыли рядом со строем Харпара. — Я признаю, что это раздражает, когда эти шхуны жалят нас, но не может же Кайлеб действительно думать, что они нанесут какой-либо значительный ущерб.

— Нет, пока держится наш строй, — согласился Харпар. — Но вспомни, на что это было похоже в Проливе Бурь. Если бы эти шхуны появились тогда…

Он позволил своему голосу затихнуть и пожал плечами, и Тейбалд кивнул.

— Я понимаю, о чём вы говорите, милорд. Но если не поднимется ещё один шторм — что вполне возможно в этих водах в это время года, — маловероятно, что нас снова разбросает. Кайлеб слишком умён, чтобы рассчитывать на что-то подобное, и у него мало времени. Как только мы пройдём канал Таро и Ярас, отправляться нам навстречу будет слишком поздно. Во всяком случае, если он не хочет оказаться между двух огней!

Настала очередь Харпара кивнуть. Они с Тейбалдом достаточно часто обсуждали этот вопрос, и он знал, что флаг-капитан был прав. Если Кайлеб Черисийский не нанесёт удар в ближайшее время, он полностью упустит эту возможность.

— Ну, согласно нашим последним донесениям, он всё ещё блокирует Пролив Ховард, — отметил теперь адмирал-генерал. — Я знаю, что всё, что поступает от Яраса, устаревает по крайней мере на два или три дня к тому времени, когда оно попадает к нам, семафором или нет, но даже с учётом этого большая часть сил Кайлеба по-прежнему должна быть к югу от нас. — Харпар поморщился. — Я полагаю, возможно, он действительно собирается позволить нам поймать его между нами и деснерийским побережьем.

— Нет, милорд, это не так, — почтительно, но твёрдо возразил Тейбалд. — Я удивлён, что он уже так долго находится вдали от Деснейра, но он никогда не позволит нам прижать его к побережью. Вероятно, вы правы, что он всё ещё к югу от нас, но в этом случае я ставлю на то, что он приплывёт, чтобы встретиться с нами где-нибудь внутри самого канала Таро. Что бы ни случилось, он будет сильно в меньшинстве, и, если небольшая ловкость рук викария Аллайна сработала, он, возможно, отвлёк значительную часть своих сил на Чизхольм и Корисанд. В этом случае он будет в очень большом меньшинстве, и он может решить, что привлечение нас к Каналу ограничит наши передвижения настолько, чтобы компенсировать некоторые из них. Но, так или иначе, он ударит по нам прежде, чем мы достигнем Залива Матьяс. Либо так, либо он поймёт, что мы слишком сильны для него, чтобы бросить вызов на море, и сосредоточится на том, чтобы убраться с дороги, а затем вместо этого защитить свои собственные гавани.

Харпар приподнял одну бровь, но не стал оспаривать анализ Тейбалда. Во-первых, потому, что он имел смысл. Но, во-вторых, потому, что Тейбалд, к удовлетворению Харпара, продемонстрировал, что он превосходно понимает, как тактические, так и стратегические последствия. Во многих отношениях епископ считал, что Тейбалд стал бы лучшим адмирал-генералом, чем он. К сожалению, старшему священнику не хватало выслуги лет для этого назначения, и Харпар считал, что ему необычайно повезло иметь его в качестве советника. А в действительности и учителя, признался себе епископ.

— Что ж, — настала очередь Харпара кивком головы указать на наблюдающие за ними шхуны, — по крайней мере, мы можем быть уверены, что Кайлеб будет знать, где нас найти, когда мы ему понадобимся.

.II.

КЕВ «Армак», 58, Залив Таро, и Императорский Дворец, Черайас, Королевство Чизхольм

— …где нас найти, когда мы ему понадобимся.

Брайан Остров Замка́ фыркнул, когда жучок, сидевший на плече адмирал-генерала Харпара, передал его разговор в режиме реального времени.

— Знать, где тебя найти, никогда не было проблемой, — пробормотал он в направлении флота Харпара и услышал в наушнике чьё-то — ещё более резкое, чем его собственное — фырканье.

— Верно, — сказал Кайлеб Армак из Апартаментов Князя Тимана в снежном Чизхольме. В данный момент он находился почти в восьми тысячах миль от флагмана Острова Замка́ и на десять часов отставал от него по времени. — Я бы только хотел, чтобы это я знал, где его найти. Ну или, во всяком случае, как до него добраться, — добавил он.

— Что? — Остров Замка́ слабо улыбался над другим участком голубой воды, который Харпар по-прежнему рассматривал со своего флагманского корабля. — Должен ли я считать, что это указывает на определённое недоверие к командной группе, которая имеется у вас на месте, Ваше Величество?

— Конечно, нет! — Кайлеб усмехнулся юмору в голосе своего кузена, но его собственный тон стал значительно серьёзнее. — Если я не могу быть там сам, я не могу думать ни о каких двух людях, которых я предпочёл бы иметь вместо себя. Просто я ненавижу просить об этом тебя и людей, когда я не могу быть там с вами.

— Я понимаю, — тихо сказал Остров Замка́, и он понял. Так же, как он понял, что возможность наблюдать за происходящим, даже если это произойдёт, сделает жизнь его императора и императрицы бесконечно хуже.

— Мы будем молиться за тебя, Брайан, — тихо сказала Шарлиен, как будто прочитала его мысли через все эти бесконечные мили бурной солёной воды.

— Спасибо. — Остров Замка́ снова капризно улыбнулся. — В любом случае, это не повредит!

— На самом деле, я думаю, что это могло бы очень помочь, — сказал Мейкел Стейнейр из своего кабинета в его дворце в Теллесберге. — Конечно, я полагаю, это моя работа — думать об этом.

Остров Замка́ почти увидел огонёк в глазах архиепископа, и покачал головой.

«Есть здесь любопытная параллель с его противником», — подумал он. Оба они стояли на кормовых палубах своих флагманов, глядя на восток, думая и планируя. Однако, в отличие от Харпара, Остров Замка́ знал, что между двумя их флагманами едва ли пятьдесят миль воды. Он точно знал, каков был строй его врага, и незримо присутствовал, когда Харпар и Тейбалд обсуждали курс, которым они намеревались следовать. Как сказал адмирал-генерал, он точно знал, где его найти, и с чем ему придётся столкнуться, когда он это сделает.

«Единственное, чего я не знаю, так это того, что произойдёт, когда я так сделаю».

— Покажи мне карту, Сыч, — потребовал он.

— Да, Верховный Адмирал, — сказал ИИ, и карта Залива Таро и окружающих его массивов суши спроецировалась на контактные линзы Остров Замка́.

Она не изменилась с тех пор, как он проверял её в последний раз, но он задумчиво посмотрел на значок, обозначающий корабли Каменного Пика. Они быстро приближались с юго-востока на всех парусах, и его брови поднялись, когда он взглянул на боковые информационные врезки, которые Сыч постоянно обновлял. Данные на них изменились, по крайней мере, немного, и он нахмурился, обдумывая новые данные.

Ветер для кораблей Каменного Пика усилился — или, по крайней мере, стал сильнее — чем первоначально предполагалось. Текущая оценка Сыча говорила о том, что двенадцать галеонов прибудут почти на четыре часа раньше, чем предполагалось. А это означало…

— Интересно… — пробормотал Верховный Адмирал вслух.

— Что тебе интересно? — В голосе Кайлеба было что-то удивительно похожее на подозрение, и Остров Замка́ улыбнулся.

— Доминик доберётся сюда раньше, чем я ожидал, — ответил он. — И этот погодный фронт также движется с востока быстрее, чем ожидалось. Если текущие прогнозы подтвердятся, и, если Доминик и я сместим нашу точку встречи на несколько миль, я думаю, мы сможем наступать прямо на пятках атмосферного фронта.

— Это, — сказал Кайлеб тоном человека, чьи подозрения только что подтвердились, — звучит как действительно плохая идея. Плыть в центр флота, который превосходит вас численностью в четыре раза, посреди ночи — под дождём — кажется мне прекрасным рецептом катастрофы.

— Странно, — вставил Каменный Пик со своего флагмана, всё ещё находившегося в двухстах милях от КЕВ «Армак». — Если бы вы с Гвилимом обсудили со мной свои тактические соображения до Скального Плёса, то я бы именно так тогда и сказал. О, за исключением того, что я, вероятно, добавил бы, что вы планировали плыть по узкому каналу, который вы даже не могли видеть в разгар сильного шторма. Очевидно, что это со всех сторон гораздо более лучший и зрелый план сражения, Ваше Величество.

— Ситуация была совершенно иной, и ты это знаешь, — парировал Кайлеб. — Моральный дух флота Тирска уже был сломлен, и у меня было огромное преимущество в огневой мощи. Мало того, он стоял на якоре! У меня было всё возможное преимущество в манёвре, а его люди были разбиты более чем наполовину ещё до того, как мы сделали первый выстрел! Возможно, ты заметил, что есть небольшая разница между состоянием доларцев тогда и тем, чего достигли Харпар и Тейбалд со своими кораблями!

— Это правда, — признал Остров Замка́. — По той же причине, однако, Тирску не мешало наличие пятидесяти невооружённых харчонгских галеонов, висящих на фалдах его фрака. Кроме этого, строй Харпара распределён между шестью колоннами — семью, считая эскадру, которую он прикрывает от группы Восходящего Солнца. И меня не волнует, насколько хорошо ему удалось обучить свои команды, никто из них не будет ожидать ночных действий. Ты знаешь, как это может сбивать с толку и пугать, Кайлеб, — ты рассчитывал на это у Скального Плёса. И как бы много они ни тренировались, наши люди намного опытнее, так что любая путаница будет работать гораздо больше в нашу пользу, чем в их.

— Единственный способ, с которым у вас будет шанс против такого количества вражеских кораблей — это поддерживать жёсткий тактический контроль, — сказал Кайлеб ровным голосом, — а каждая из ваших сигнальных систем зависит от того, смогут ли люди их видеть. Если ты потеряешь сплочённость, если твой строй развалится посреди всех этих церковных галеонов, ты проиграешь, Брайан. Меня не волнует, насколько хороши наши люди. Я даже признаю, что ты отдашь больше, чем получишь, но в конце концов ты проиграешь.

— Если ему удастся сохранить свой тактический контроль, мы всё равно проиграем, потому что не сможем проникнуть достаточно глубоко, чтобы разбить его, — ответил Остров Замка́. — Мы можем действовать осторожно, но мы не можем остановить его, не вырвав мозг — и сердце — из его флота, и ты это знаешь. Для этого мы должны проникнуть в его построение.

— И есть ещё один момент, Кайлеб, — сказал Каменный Пик. — У Эдвирда было время изготовить всего пару тысяч снарядов, а у орудийных расчётов не было времени — или запасных боеприпасов — потренироваться с ними. — Барон пожал плечами, сидя в удобном кресле своего салона. — Мы проводили сухие стрельбы и репетировали, но они никогда на самом деле не использовали их, и, несмотря на доверие Флота к Альфриду, поначалу они будут немного… неуверенными. Нам придётся подойти очень близко, чтобы извлечь из них пользу, а у меня всего около ста семидесяти снарядов на каждом корабле. Это меньше восьми бортовых залпов для каждого из них. Так что, если мы не сможем попасть каждым из этих залпов, мы проиграем. И, если нам придётся вести бои по флангам, пробиваться с боем только для того, чтобы в первую очередь выйти на решающую дистанцию, мы можем потерять один или несколько кораблей, вооружённых снарядами, на нашем пути. Хуже того, нам, возможно, придётся стрелять снарядами, просто чтобы проникнуть внутрь, и в этом случае люди, за которыми мы действительно охотимся, могут успеть сообразить, что происходит, прежде чем мы по ним ударим.

— Но… — начал Кайлеб.

— Они правы, Кайлеб, — тихо произнёс глубокий голос. Голова императора повернулась, взгляд метнулся к двери, за которой Мерлин Атравес стоял на страже Апартаментов Принца Тимана.

— Они правы, — беззвучно повторил сейджин через свой собственный встроенный комм. — Они не могут выиграть этот бой, просто уничтожая корабли; они просто не смогут уничтожить достаточное их количество. Они должны разрушить сплочённость флота, а для этого им нужно подобраться поближе. Хуже того, сигнальная система Харпара, возможно, не так хороша или гибка, как наша, но она достаточно хороша для того, чтобы сосредоточить свои эскадры, если он сможет увидеть приближение Брайана и Доминика. Если уж на то пошло, после того, как начнётся ближний бой, будет достаточно порохового дыма, так что Брайану в любом случае будет практически невозможно надёжно передавать сигналы. Тот факт, что он и Доминик, по крайней мере, смогут точно видеть, что происходит, даст значительное преимущество перед Харпаром, но они не смогут отдавать подробные приказы кому-либо ещё, что бы ни случилось. Для них лучше подходить в темноте, когда другая сторона не может осуществлять какой-либо жёсткий контроль, а неразбериха позволяет нам максимизировать индивидуальное превосходство наших кораблей.

Кайлеб несколько бесконечных секунд сидел молча, и рука его жены протянулась через колыбельку между ними. Она положила его ему на колено, и он быстро взглянул на неё.

— Пусть они делают это по-своему, — сказала она очень тихо. — Они — лучшее, что у тебя есть, они действительно на месте, и они заслуживают того, чтобы ты был достаточно уверен в них, чтобы позволить им вести свою битву так, как они считают нужным. Я знаю, что тебе нелегко, и я знаю почему, но пусть они делают это по-своему.

Кайлеб глубоко вздохнул, а затем медленно кивнул.

— Хорошо, Брайан. Доминик. Мы сделаем по-вашему, — тихо сказал Император Черис.

.III.

Около Побережья Ветреной Пустоши, Залив Таро

Арнальд Тейбалд поморщился, когда новая стена тропического дождя пронеслась по полуюту КБФ «Меч Божий».

Дождь в Заливе Таро не был похож на дождь в более северных водах. Он не начинался постепенно, не было никакого мягкого предупреждения. Пригоршня огромных дождевых капель ударила в его и без того промокшую штормовку, словно лошадиные копыта застучали по брусчатке улицы. Затем, ещё до того, как его разум успел осознать их воздействие, на него обрушилась стена воды. Видимость мгновенно упала почти до нуля. Конечно, видимость в тот момент уже была ограниченной, учитывая полное отсутствие луны или звёзд в пасмурную ночь, но он едва мог разглядеть свечение нактоуза сквозь ливень, а когда он посмотрел вниз, то увидел что-то похожее на туман, там, где брызги дождевых капель отражались от палубы.

«Я и мои остроумные комментарии по поводу плохой погоды», — подумал он.

Тем не менее, по сравнению с Проливом Бурь, это была неплохая погода. По большей мере. Поднялся ветер — достаточный для того, чтобы флот свернул свои брамсели, — но он неуклонно дул с востока, без стремительности или неистовства. Он отклонился почти на два полных румба, чтобы следовать за «Мечом Божьим» на его нынешнем курсе, но движение моря не поспевало за изменением ветра. Волны продолжали набегать под корму, создавать неудобное вращательное движение. Однако не было никаких признаков шквалов, грома, или сверкания молний на горизонте.

«Даже у криворучек Восходящего Солнца не будет никаких проблем с таким «штормом», — подумал он, затем протянул руку и постучал костяшками пальцев по деревянному поручню. — Давай не будем искушать судьбу, Арнальд», — сардонически напомнил он себе.

Брайан Остров Замка́ засунул оба заряженных двуствольных пистолета в петли кобуры под своей штормовкой, затем вернул пистолетный футляр в ящик стола. Килхол сел рядом с ним, и большой пёс тихо заскулил, как будто мог читать мысли своего хозяина.

«Чему он, вполне вероятно, научился за столь долгое время», — отметил про себя верховный адмирал.

Он опустился на одно колено и обнял ротвейлера за массивную шею. Затем он выпрямился и хлопнул огромного пса по плечу.

— Время спускаться вниз, — сказал он вслух. Килхол склонил голову набок, навострил уши и снова заскулил, на этот раз громче. — Никаких споров, — более сурово сказал Остров Замка́. — Ты ни черта не можешь здесь сделать. А теперь иди с Хенраем!

Килхол бросил на него ещё один жалобный взгляд. Затем уши большого пса поникли, он с несчастным видом поднялся на ноги и медленно подошёл к лейтенант-коммандеру Тильеру, стуча когтями по доскам палубы так, что было слышно даже сквозь шум дождя, барабанящего по световым люкам в подволоке каюты.

На самом деле в обязанности лейтенант-коммандера не входило спускать домашних питомцев вниз для безопасности, но Килхол и Тильер были старыми друзьями. У собаки было гораздо больше шансов на самом деле уйти — и, что ещё более важно, остаться в живых — если Тильер проследит за тем, чтобы его поместили в боцманскую кладовку значительно ниже ватерлинии КЕВ «Армак». Учитывая, как трудно было на самом деле потопить военный корабль, сделанный из дерева, она была одним из самых безопасных мест на всём корабле, и Остров Замка́ был благодарен, что это так, поскольку Килхол бросил на него ещё один укоризненный взгляд через плечо, тяжело вздохнул и последовал за Тильером из каюты.

— Я верю, что Верховный Адмирал не воспримет это неправильно, но всегда приятно видеть, как все вокруг тебя мгновенно бросаются выполнять твои команды.

Остров Замка́ повернулся, склонив голову набок, к Силману Бейкиру, своему флаг-капитану. Бейкир был маленьким, плотным, темноволосым и темноглазым, а также элегантно одетым. Говорили (вероятно, не без оснований), что он потратил на свою парадную форму больше годовой зарплаты помощника капитана.

Он также был компетентен, умён и настолько близок к абсолютному бесстрашию, как ни один человек, которого когда-либо встречал Остров Замка́. На самом деле, он очень напоминал верховному адмиралу более молодую версию Рейджиса Йеванса.

«Что ж, я должен чертовски надеяться, что у него есть все эти хорошие качества! — подумал Остров Замка́, мысленно фыркнув. — Верховный адмирал Флота не должен выбирать флаг-капитанов, выбирая имена из шляпы!»

— Я рад, что ты находишь это обнадёживающим, Силман, — сказал он. — И учитывая, сколько лет ты знаешь Килхола, я уверен, ты понимаешь, что заставить его делать то, чего он не хочет, сродни переноске тридцатифунтовой пушки с одного конца набережной Теллесберга на другой на спине… только намного сложнее. — Он поморщился. — Поверь мне, победа в этой конкретной битве характеров, сделает пинание задницы Харпара прогулкой в парке!

— Я рад слышать это, сэр, — сказал Бейкир с улыбкой.

— Хорошо. В таком случае, я уверен, вы не будете возражать против подготовки корабля к бою, капитан.

— Без промедления, сэр! — ответил Бейкир и резко отдал честь.

Обычно, команду КЕВ «Армак» заставил бы спешить на боевые посты настойчивый бой барабанов. Только не сегодня вечером.

Искусственные звуки обладали удивительной способностью разноситься на невероятные расстояния по воде. Можно было положиться на то, что ветер, дождь, шум волн и гул снастей заглушат большую часть этих звуков, но этой ночью никто не был склонен рисковать без необходимости. И потому, на борту каждого из двадцати пяти черисийских галеонов, пробивающихся сквозь стигийскую[21] тьму, не прозвучал ни один барабан, когда люди были отправлены на свои места тихими приказами.

По палубам протопали ноги. Из-под палуб донеслись приглушенные стуки и удары от того что внутренние перегородки демонтировали и отправили вниз, в трюм, вместе с мебелью, картинами, офицерскими винными шкафами, креслами флаг-офицеров, коврами в каютах. Орудийные тележки скрипели и грохотали, когда с казёнников сбрасывались тросы, а массивные лафеты откатывались назад с того места, где они обычно стояли, плотно прижимались к борту корпуса и привязывались к нему. С запальных отверстий сняли свинцовые фартуки. Были установлены оружейные замки. Томпионы[22] были сняты со стволов. Трамбовки и черви были спущены со стеллажей, между каждой парой орудий были расставлены бадьи с водой, а по палубам рассыпаны ведра песка, чтобы обеспечивать сцепление… и впитывать кровь.

Оружейник принёс и раздал тесаки и абордажные пики. Новомодные пистолеты, которые были изобретены для Императорской Гвардии, стали гораздо более распространёнными, и теперь старшим унтер-офицерам и морякам выдавались более простые гладкоствольные версии. Волки — лёгкие противопехотные орудия на вертлюжных установках — были подготовлены и подняты на боевые марсы. Расчёты карронад толпились на верхней палубе, готовя свои орудия, в то время как дождь отскакивал от их коротких стволов, словно брызги пресной воды. До тех пор, пока орудия на верхней палубе не нагрелись, надёжность кремневых замков вызывала сомнения, поэтому отрезки старомодных медленных фитилей были обёрнуты вокруг фитильных пальников и помещены в закрытые парусиной кадки, где предательский огонь был бы защищён как от враждебных глаз, так и от гасящего их дождя.

Над палубами ещё больше людей растягивали защитные сети, чтобы ловить падающие блоки и оборванные снасти. Другие моряки готовили цепные стропы, чтобы поддерживать реи. Лодки, которые обычно размещались в середине судна, были подняты, перекинуты за борт и отбуксированы за корму, где они не могли образовать смертоносных осколков в случае попадания вражеских снарядов. На нижних палубах хирурги раскладывали ножи и пилы, целители раскладывали фламандский мох и бинты, а санитары мыли столы в столовой, где слишком скоро будут лежать раненые, мечась в агонии.

Черисийский стандарт предполагал, что начать бой можно через пятнадцать минут после начала подготовки. Сегодня это заняло в два раза больше времени, потому что было время. Время сделать всё правильно. Время подготовиться, не рискуя несчастными случаями и травмами. Время перепроверить каждый аспект процесса.

На борту флагмана или на борту любого из кораблей, следовавших в кильватере КЕВ «Армак», не было ни одного человека, который бы не понимал точно, с чем они столкнулись. Которым не сказали о шансах, которые не могли рассчитать свои собственные шансы на выживание… или понять, что произойдёт, если кораблям, невидимым для них из-за темноты и дождя, будет позволено соединиться с деснерийским флотом в Заливе Ярас.

По крайней мере большинство из этих людей были опытны. Они знали черисийские традиции. Они не думали, не просто верили, что они лучшие морские бойцы в истории мира — они знали, что это так, точно так же, как они знали, что Церковь Господа Ожидающего и Инквизиция сделают с их домами и их семьями, если они проиграют эту войну.

Брайан Остров Замка́ стоял на шканцах, чувствуя, как дождь барабанит по его штормовке, наблюдая за проецируемой картой, которую мог видеть только он, и чувствовал это в своих людях. Чувствовал их знания, их страх… их решимость.

«Убедитесь, что ваш разум достаточно свеж, чтобы принимать решения, достойные людей под вашим командованием», — сказал Доминик Стейнейр Кайлебу Армаку одной дождливой ночью перед битвой при Каменном Пике. Кайлеб рассказал об этом своему двоюродному брату, и теперь Остров Замка́ повторил ту же фразу про себя.

— Сэр, корабль к бою готов, — сказал ему Силман Бейкир, коснувшись груди своей развевающейся штормовки в салюте.

— Очень хорошо, капитан, — сказал Верховный Адмирал. — Будьте так любезны, подайте сигнал.

— Сэр! Флагман поднял сигнал!

Капитан Закрей Вейст оторвался от тихого разговора с корабельным капелланом, услышав взволнованное сообщение гардемарина сигнальщиков.

— Вот как, мастер Халмин? — Его тон был рассчитан на то, чтобы успокоить парня, и гардемарин глубоко вздохнул.

— Да, сэр, — сказал он гораздо более спокойным голосом, и Вейст кивнул.

Глаза капитана уже не были молодыми, но он сомневался, что это имело бы большое значение. Ливень был таким сильным, что он едва мог видеть впереди грот-мачту. Он мог бы разглядеть слабое свечение, рассеянное по падающим каплям дождя, от больших кормовых фонарей КЕВ «Армак», затенённых так, чтобы быть невидимым откуда угодно, кроме кормы, но он не стал бы ставить на это деньги. И уж точно он не мог видеть трёх красных фонарей, поднятых на бизань-рей флагманского корабля.

Но молодой Халмин был надёжным парнем, и Вейст был готов поверить ему на слово.

— Вы подтвердили получение, мастер Халмин?

— Так точно, сэр! Один красный фонарь на рее фор-марселя.

— Очень хорошо. Повторите сигнал следующему за нашей кормой, пожалуйста.

— Так точно, сэр!

Один за другим, по всей длине этой залитой дождём вереницы галеонов, поднимались красные фонари. Их блеск почти терялся в темноте и дожде, но зоркие наблюдатели ждали их уже несколько часов. Корабль за кораблём, они были замечены и подтверждены. Это заняло время — показавшееся вечностью, пока Брайан Остров Замка́ ждал на своих шканцах во главе этой длинной колонны, — но в конце концов лейтенант-сигнальщик Бейкира вскинул руку в салюте.

— «Залив Даркос» подтвердил получение сигнала, Верховный адмирал!

— Хорошо, — спокойно сказал Остров Замка́.

Закрей Вейст мог быть довольно суетливыми, и трудно было отрицать, что у него была жилка напыщенности шириной по крайней мере в два фута, но он был твёрд и надёжен, как скала, а человек, который мог бы напугать его, ещё не родился. Вот почему он командовал «Заливом Даркос», вторым кораблём в строю Острова Замка́. Спуск фонаря с реи переднего марселя «Залива Даркос» стало сигналом того, что следующий за кормой корабль Вейста — КЕВ «Нарцисс» — только что опустил свой передний фонарь. Существовали более простые и быстрые способы передачи этой информации — действительно, и «Армак», и флагманский корабль Каменного Пика, «Разрушитель», были оснащены для использования этих других способов, когда придёт время, — но не сейчас. Они были слишком… энергичны. Слишком нескромны. Тем не менее, опущенный фонарь «Залива Даркос» показал, что все, кто находился за кормой, сделали то же самое, подтверждая получение от «Армака» сигнала приготовиться к бою.

Когда это случилось, что Остров Замка́ уже знал об этом. Потому что он наблюдал через дистанционные датчики, которые Сыч густо разбросал по всему близлежащему пространству.

Это, должно быть, сводило Мерлина с ума с тех пор, как он попал сюда, подумал в этот момент верховный адмирал. Он смог увидеть так много — узнать так много — почти мгновенно, а ему всё ещё приходилось полагаться на сигнальные флажки, фонари и скорость конных курьеров, потому что никто другой не мог этого увидеть. И, конечно же, потому, что он не мог позволить, чтобы его способности называли «демоническими».

— В таком случае, капитан Бейкир, — сказал он вслух, снова поворачиваясь под проливным дождём лицом к своему флаг-капитану, — я полагаю, нам пора заняться всем этим.

Красные фонари на бизань-мачте «Армака» погасли, и капитан Бейкир повернул руль к наветренной стороне.

Промокший брезент парусов захлопал, когда корабль отклонился на подветренную сторону, а сильный ветер по левому борту сменился на слабый в левую раковину. Шипящие команды прибирали шкоты и брасы, а Брайан Остров Замка́ стоял, пристально глядя за корму, где лишь кто-то с необычайно острым зрением смог бы разглядеть очертания передних парусов «Залива Даркос». Но он не полагался ни на что столь несовершенное, как человеческие глаза, и глубоко и незаметно вздохнул с облегчением, когда корабль Закрея Вейста последовал за «Армаком» по кругу.

Один за другим корабли Имперского Черисийского Флота достигли точки, в которой «Армак» изменил курс, и один за другим — каждый направляемый едва видимыми кормовыми фонарями следующего впереди корабля — они, в свою очередь, изменили курс.

Остров Замка́ снова повернулся вперёд. Он подошёл вплотную к рулевым, глядя вниз на подсвеченную карту компаса, затем снова поднял голову и посмотрел вперёд, в то время как дождевая вода стекала по его лицу.

Теперь он ничего не мог сделать, кроме как изобразить позу и внешний вид человека, уверенного в своём плане и в том, что он сработает. Он понимал это, так же как понимал, что каждый матрос и морской пехотинец, каждый офицер и старшина на борту «Армака» знали, что на самом деле он не мог видеть происходящее лучше, чем они. На самом деле, они были неправы на этот счёт, но он всё равно ничего другого не мог сделать. Они знали, что он играет определённую роль, излучая уверенность, которую они должны были видеть в нём, и это не имело значения. Это тоже было частью договора, частью запутанной сети обязанностей, обязательств и доверия между ним и подчинёнными ему людьми.

«Они ни чёрта не видят, — подумал он почти с удивлением. — Тут темнее, чем внутри сердца Клинтана, и они понятия не имеют, действительно ли я собираюсь найти флот Харпара для них. Точно так же, как они понятия не имеют, что произойдёт, когда — если — мы врежемся друг в друга в темноте, посреди ливня. Они подчиняются моим приказам, следуют моему плану, руководствуясь только долгом… и верой. Боже мой. Что вообще можно сделать, чтобы заслужить такую преданность и послушание?»

У него не было ответа, но он знал, что сделает всё, что потребуется, заплатит любую цену, чтобы оправдать это доверие. Быть достойным этого, даже если он не мог этого заслужить.

Он взглянул на ближайшего рулевого, седого унтер-офицера с длинной косичкой, по которой струился дождь, пока его челюсти пережёвывали табак. Внимание унтер-офицера было приковано к едва различимым парусам, он наблюдал за ними, управляя ими с нежностью человека, который провёл в море двадцать лет. Однако он, казалось, почувствовал взгляд верховного адмирала и повернул голову, чтобы встретиться взглядом с Островом Замка́.

— Пер'живайте лишь о том, чтобы вы н'шли этих несчастных ублюдков, м'лорд, — сказал он с усмешкой, повышая голос сквозь рёв дождя по мокрой парусине, воды стекающей на палубу и утекающей через шпигаты. — Вы н'дёте их, а мы как следует н'дерём их жалкие задницы! Вы можете даже не сомневаться в этом, сэр.

Он снова ухмыльнулся, затем умело сплюнул струйку табачного сока в плевательницу, прикреплённую к основанию нактоуза.

— Ваш ход, — заметил Корнилис Харпар, откидываясь по свою сторону шахматной доски. Он выбил пепел из трубки и начал методично набивать её, не отрывая глаз от доски, пока Тейбалд обдумывал позицию.

— Это было мерзко с вашей стороны, милорд, — сказал флаг-капитан.

— Ну, как сказал Архангел Чихиро, мы не делаем одолжений нашим офицерам и солдатам, обходясь с ними мягко, — спокойно ответил Харпар. — И враг не будет этого делать! Кроме того, ты сам напросился на это после того, что ты сделал со мной прошлой ночью.

Тейбалд усмехнулся. Его шахматные партии с адмирал-генералом, проводившиеся три раза в пятидневку, стали крепкой традицией, и он знал, что они оба наслаждались ими. Они были равными соперниками, и дружеское расслабление, когда они уничтожали шахматные фигуры друг друга, помогло им выстроить тесные личные и профессиональные отношения. Они обговорили не одну логистическую проблему, обсудили не один возможный тактический сценарий за этой шахматной доской, и Тейбалд был более чем немного удивлён тем, насколько он полюбил Харпара в процессе.

Он потёр нос, размышляя о ловушке, в которую его заманили. Он мог спасти своего ферзя, но только пожертвовав защитой своего короля, что широко открыло бы правую сторону доски для атаки Харпара. Но если бы он позволил адмирал-генералу взять ферзя и использовал этот ход, чтобы сдвинуть своего ферзевого слона между…

Он потянулся было к слону, но остановился. Его глаза сузились, а голова поднялась, как раз в тот момент, когда Харпар закончил раскуривать трубку. Адмирал-генерал с любопытством посмотрел на него сквозь облако дыма.

— Арнальд?

— Простите, милорд, — тон флаг-капитана был странно напряжённым. — Мне показалось, мне послышалось что-…

Затем он услышал это снова.

После бессовестно шаткого начала, Церковь Господа Ожидающего на самом деле сделала почти всё правильно, когда дело дошло до строительства своего военно-морского флота. Не всё — это означало бы ожидать слишком многого от сухопутных существ. Но как только Аллайн Мейгвайр действительно задумался, как только Жаспер Клинтан указал, что галеры, которые он строил, были совершенно неправильными кораблями, Капитан-Генерал Церкви приложил много усилий, чтобы исправить свои первоначальные ошибки. Он проявил удивительную проницательность в этом процессе и нашёл немало способных людей — таких, как Корнилис Харпар, — которые помогли ему в этом.

Области непонимания пока ещё оставались. Например, его настойчивое желание отказаться от карронады с меньшим радиусом действия. Он также не понял огромного преимущества, которое давали черисийским кораблям медные днища, и его галеоны по-прежнему могли похвастаться носовыми и кормовыми надстройками, как было на Сэйфхолде до Мерлина, хотя их высота и была уменьшена. Однако, связав всё вместе, он на самом деле преуспел почти так же хорошо, как граф Тирск, когда дело дошло до визуализации угрозы и того, как построить корабль, способный противостоять ей.

И хотя у Храмовой Гвардии не было настоящих военно-морских традиций, она понимала дисциплину и ценность тщательной подготовки. В отличие от некоторых светских властей, у Гвардии не было и институциональных возражений против поиска экспертов, которые могли бы научить её тому, чего она не знала. Плохая погода, лёд, неэффективные литейные цеха, черисийские рейды на корабли с жизненно важными припасами… всё это могло задержать великий проект Церкви, но не могло его остановить, а такие люди, как Арнальд Тейбалд и Корнилис Харпар, знали, что делать с этими кораблями, когда они были построены.

И всё же, несмотря на всё это, всё ещё оставались слабые места. Несмотря на всю их собственную храбрость, все усилия, которые они потратили на обдумывание и планирование, Харпару или Тейбалду никогда бы не пришло в голову атаковать численно превосходящего врага под прикрытием водопадов переднего края тропического шторма. И, несмотря на все миллионы и миллионы марок, которые Церковь вложила в свой флот, она не осознавала важностей лёгких подразделений. Оно рассматривало изящные черисийские флотские шхуны как корсаров, как налётчиков на торговые суда, не оценивая по-настоящему их ценность как разведчиков. Как быстрых ищеек, выслеживающих вражеский флот… или как редкостно чувствительные вибриссы кото-ящерицы, чувствующих приближающегося врага ещё до того, как он выйдет на дистанцию удара.

И из-за этого Адмирал-Генерал Харпар разместил свои колонны галеонов на ночь без пикетов для защиты флангов, уменьшив парусность, чтобы свести к минимуму риск столкновений и избежать возможных повреждений, если окажется, что за дождём всё-таки скрываются шквалы. Чтобы не дать своему флоту рассеяться и быть уверенным, что эффективная, компактная, сконцентрированная сила, которую они с Тейбалдом создали из него, такой и останется, когда взойдёт солнце и прекратится дождь.

Вот почему ни один дозорный ни на одном корабле Флота Божьего ничего не увидел, когда двадцать пять черисийских галеонов появились из темноты, как призраки.

Брайан Остров Замка́ спокойно стоял, сцепив руки за спиной. Дождь ослабевал, хотя по-прежнему и лил как из ведра. Это его устраивало, как и тот факт, что на самом деле между этой полосой дождя и следующей, идущей с кормы, должен был быть довольно длительный перерыв.

«Нам нужно просто продержитесь достаточно долго, чтобы мы могли оказаться среди них, прежде чем дождь уйдёт, — подумал он о погоде. — Просто продержись достаточно долго».

Он сделал лишь одно незначительное изменение курса с тех пор, как они пошли в атаку. Он чувствовал напряжение капитана Бейкира, хотя капитан хорошо это скрывал, но сам Остров Замка́ был удивлён, обнаружив, что он спокоен почти так же, как выглядит. В отличие от своего флаг-капитана, он знал, что они идут совершенно правильным курсом. По другую сторону дождя, превращавшего поверхность моря в белую пену перед ними, был вражеский флот, и КЕВ «Армак» и его братья подкрадывались к крайней колонне этого флота, подобно убийцам.

Он почувствовал, как напряглись мышцы и сухожилия — не от страха, а от предвкушения, — и ему пришлось прикусить язык, чтобы не крикнуть своим артиллеристам, чтобы они приготовились.

«Ещё нет. Пока нет, Брайан. Не годится, чтобы дозорные задавались вопросом, как ты увидел что-то находящееся на другой стороне шканцев раньше, чем это сделали они. От этого могут возникнуть всевозможные нежелательные маленькие вопросы!»

А затем…

— Парус на два румба по левому борту, сэр!

Вперёдсмотрящий сохранил самообладание и передал сообщение на корму, от человека к человеку, вместо того, чтобы поднимать крик.

— Хорошо, — сказал Остров Замка́, когда почти электрический разряд пробежал по людям на шканцах вокруг него. Он почувствовал, как они зашевелились, выпрямили спины, сузили глаза, когда поняли, что он действительно нашёл для них врага.

Он почувствовал, что наклонился вперёд, прищурившись, как будто мог каким-то образом физически видеть сквозь дождь и темноту, а затем его глаза расширились. Дождь начал стихать, и он обнаружил, что может видеть. Видеть длинную, медленно движущуюся колонну — четырнадцать галеонов с высокими бортами, мерцающие фонари на корме, свет, пробивающийся наружу через их световые люки, или, кое-где, через орудийные порты, открытые для вентиляции. Эти огни выхватывали их из ночи, освещали его цели, в то время как его собственные стройные, выкрашенные в чёрный цвет корабли подкрадывались в тени.

— Мы подойдём к ним с кормы, капитан Бейкир, — официально сказал верховный адмирал Остров Замка́. — Затем мы подойдём с левого борта, лишим их ветра на траверзе, и будем бить по ним с подветренной стороны, пока будем проходить мимо. Однако следите за их второй колонной. Я не хочу, чтобы у какого-нибудь умного ублюдка там появились какие-либо идеи насчёт работы с наветренной стороны.

— Да, сэр!

Самым последним кораблём в наветренной колонне Корнилиса Харпара был пятидесятипушечный галеон КБФ «Святой Итмин». Команда этого корабля хорошо проявила себя в бесконечных парусных и артиллерийских учениях, устраиваемых флотом. За тысячи миль, которые они прошли, тяжёлая работа, тренировки и растущий опыт превратили их из команды, слишком хорошо осознающей собственную неопытность, в команду, уверенную в том, что ей больше нечего стыдиться. И в этом была большая доля правды.

Но, не смотря на тренированность и возросший опыт или их отсутствие, никто на борту «Святого Итмина» не ожидал нападения больше, чем Харпар или Тейбалд. Его вперёдсмотрящие были больше озабочены отслеживанием попутчиков, которые представляли потенциальную опасность столкновения — и поиском способов укрыться от ливня, — чем нелепой возможностью того, что Имперский Черисийский Флот может выбрать ночь чернее, чем яма Шань-вэй, чтобы напасть на них. И поэтому никто не смотрел в нужном направлении, когда КЕВ «Армак» выскользнул из темноты, подобно самому Архангелу Смерти.

— Что за чё…?

Матрос у кормового поручня «Святого Итмина» не был наблюдателем. На самом деле, он вообще — формально — не должен был находиться на палубе. Он был одним из стюардов, приписанных к офицерской кают-компании флагмана, который во время затишья пробрался на верхнюю палубу, когда услышал, что дождь стихает, чтобы опорожнить одну из плевательниц за подветренный борт. Он понятия не имел, что побудило его поднять глаза в тот момент, когда он это сделал. Возможно, это был порыв какого-то глубоко спрятанного инстинкта, или, возможно, он заметил что-то краем глаза, не осознавая этого.

Что бы это ни было, он поднял глаза как раз в тот момент, когда утлегарь «Армака» начал пересекать кильватер «Святого Итмина» всего в пятидесяти ярдах от него.

Его нечленораздельный, полузадушенный крик замер в простом, парализующем шоке при виде этого зрелища. Даже тогда ему и в голову не пришло, что это может быть черисийский корабль. Если бы его мозг работал чётко, если бы был ясный дневной свет, а не дождливая безлунная ночь, он бы понял, что этот низкий хищный корпус никак не мог принадлежать одному из собратьев «Святого Итмина». Но глаз видит то, что ожидает увидеть разум, и поэтому он предположил, что это, должно быть, всего лишь один из их собственных кораблей, выпавший из строя и едва избежавший столкновения с его собственным кораблём.

Лейтенант, нёсший вахту, резко поднял глаза на оборванное восклицание, затем повернулся в направлении пристального взгляда первого человека. На мгновение его разум пронёсся по той же цепочке предположений, но, в отличие от стюарда, у него был намётанный глаз моряка. Его мозг настаивал на том, что это нелогично, нелепо — невозможно — и всё же он мгновенно понял, что чем бы и кем бы ни был этот корабль, он не принадлежал к его флоту.

— Неизвестный корабль, прямо за кормой! Боевая тревога! Капитана на мос…!

Молодой лейтенант всё сделал правильно. Более того, он сделал всё в правильном порядке. К сожалению, было слишком поздно для того, чтобы правильные действия хоть что-то изменили в судьбе «Святого Итмина».

Брайан Остров Замка́ услышал крик, несмотря на шум ветра и волн. Помог тот факт, что на КЕВ «Армак» царила полная тишина, никто не разговаривал, экипаж почти не дышал. Он не мог разобрать слов — отчасти из-за ярко выраженного акцента Храмовых Земель, — но он узнал тон шока за те короткие секунды, прежде чем крик был полностью стёрт другим звуком.

— Огонь! — рявкнул Силман Бейкир, и тьма взорвалась огнём и яростью.

Лейтенант всё ещё кричал, когда раздался первый залп «Армака». Двадцать семь тридцатифунтовых снарядов с воем вылетели из внезапной, ослепительной вспышки света. Лейтенант никогда не видел, чтобы тяжёлое орудие стреляло в полной темноте — никогда не представлял себе невероятную яркость, физическую боль повреждённых зрительных нервов, когда этот совершенно неожиданный кулак света врезался в него. Черисийская артиллерия извергла пламя и дым, и у лейтенанта так и не осталось возможности в полной мере оценить жестокую красоту и дикость этой искусственной молнии.

Один из выстрелов первого залпа попал ему чуть выше пряжки ремня и разорвал его пополам. Его оторванное туловище пролетело более пятнадцати футов, прежде чем с глухим стуком упало на палубу, но никто не услышал внезапного удара из-за визга, воплей и звуков ломающегося дерева.

Атака «Армака» застала его жертву врасплох. Больше половины корабельной команды были в своих гамаках, крепко спали или дремали. Другие спокойно играли в карты, наслаждаясь обществом своих сотоварищей в очередную дождливую ночь. Кто-то штопал дыры в брюках, другие занимались множеством мелких ремонтных работ, которые были неотъемлемой частью деревянного парусного корабля.

А потом, внезапно, без предупреждения, к ним пришёл сам Ад. Шестидюймовые ядра врезались в их корабль, разбили вдребезги кормовые окна, распороли по всей длине переполненные палубы. Люди в гамаках пронзительно закричали, когда эти ядра отрывали руки и ноги, а жертвы пробуждались от дрёмы и снов о доме к агонии искалеченных и изуродованных тел. Такое же ядро врезалось в палубные балки и элементы каркаса, разбрызгивая смертоносные тучи осколков, похожих на деревянную шрапнель, чтобы разорвать ещё больше спящих или совершенно неподготовленных членов экипажа. У капитана «Святого Итмина» так и не оказалось возможности узнать, что его корабль подвергся нападению — третье ядро из первого бортового залпа убило его ещё до того, как он проснулся. Треть офицеров галеона были убиты или ранены — большинство в своих каютах или сидя за столом в кают-компании — когда черисийский огонь пронзил их насквозь.

Всей подготовки, всей мотивации и всего опыта в мире было недостаточно — и не могло быть — чтобы выдержать этот внезапный, совершенно неожиданный, невероятно жестокий натиск. Офицеры и унтер-офицеры были убиты или ранены. Корабль внезапно наполнился кричащими, сломленными людьми и запахом крови и разорванных внутренностей. Сами Архангелы запаниковали бы перед лицом этой бойни, и дисциплина на «Святом Итмине» моментально испарилась.

Люди метались в панике, пробиваясь сквозь удушающие, цепляющиеся барьеры из расстеленных гамаков, скользя по крови, топча изломанные, плачущие тела тех, кто когда-то был их товарищами по кают-компании и друзьями. Это была не трусость, это был шок, разрушительное воздействие полной неожиданности. И в разгар этой паники, в самой гуще этой бойни, кто-то уронил фонарь.

Орудия левого борта КЕВ «Армак» откатились в визжащем грохоте деревянных орудийных тележек по толстому настилу. Карронады на верхней палубе были заряжены зажигательными, по крайней мере, для первого залпа, и их расчёты были рады, что дождь прекратился, по крайней мере, на какое-то время. Они сбросили свои штормовки ещё до того, как прекратился дождь, освободившись от обузы. Теперь они набросились на свои орудия, прочищая стволы, заряжая орудия, запихивая ядра.

Внизу, на орудийной палубе, люди кашляли и задыхались от удушающей серы от порохового дыма их собственных выстрелов. Они тоже обхватывали свои многотонные орудия, прочищая стволы, чтобы погасить любые оставшиеся искры, забивая новые заряды. На данный момент, по крайней мере, ни у кого из них не было времени уделить внимание своей цели — времени для этого будет достаточно, когда они перезарядятся.

Но Брайан Остров Замка́ уделял внимание «Святому Итмину», и его челюсти сжались, когда он увидел первые предательские блики.

«О, эти бедные ублюдки, — подумал он. — Эти бедные, проклятые ублюдки».

На борту корабля, особенно деревянного, нет ничего более страшного, чем огонь. И нет никакой чрезвычайной ситуации, никакой угрозы, которая требовала бы более быстрой и дисциплинированной реакции. Но в тот вечер, в тот момент, на борту КБФ «Святого Итмина» не было никакой возможности для чего-либо, напоминающего дисциплину. Слишком много людей, которые в других условиях отреагировали бы мгновенно, уже были мертвы, ранены или обезумели от паники, а запах древесного дыма, внезапный треск пламени были похоронным звоном любой надежды на восстановление порядка.

Огонь распространялся с ужасающей скоростью, настигая бегущих людей, переползая через раненых, которые кричали и пытались вытащить свои изломанные тела из его объятий. Облизывая сильно просмолённый такелаж, несмотря на проливной дождь, который лил уже много часов. Мчась через разрушенные внутренние переборки, ликующе ревя, когда он обнаружил склад краски и наелся скипидара и галлонов хлопкового масла.

К тому времени, когда «Армак» перезарядился, а «Залив Даркос» пересёк корму «Святого Итмина» и обрушил на шатающийся корабль свою собственную грохочущую лавину железа, жестоко израненный галеон был уже обречён. Люди — некоторые из них были в огне — бросались за борт, ища временного спасения в остужающем море. Пламя ревело, как в доменной печи Эдвирда Хоусмина, а искры каскадом вырывались из открытых люков.

А затем орудия «Армака» нацелились на свою вторую цель.

Уничтожение наветренной колонны Корнилиса Харпара было полным. Захваченные врасплох, не в силах поверить в происходящее, пробудившись от глубин сна, чтобы встретиться лицом к лицу с кошмаром, и с внезапным ревущим адом «Святого Итмина», вспыхнувшим в ночи, корабли этой колонны так и не пришли в себя.

Не потому что было мало попыток.

У трёх кораблей идущих позади не было ни единого шанса. Атакованные из темноты, их экипажи были разорваны на куски ещё до того, как они смогли начать реагировать. Черисийские корабли сблизились до двадцати ярдов, двигаясь параллельно своим целям, неуклонно, и в то же время достаточно медленно, чтобы по очереди безжалостно обстреливать каждую из них. Мачты полетели за борт. Орудия были разбиты ещё до того, как можно было отвязать удерживающие их канаты. Это был ревущий кошмар, который разрушил корпуса самих кораблей почти так же быстро и жестоко, как и сплочённость экипажей, которые ими управляли.

У одиннадцати кораблей идущих впереди времени было больше, по крайней мере они получили хоть какое-то предупреждение. Парусные корабли, даже черисийские, редко бывают такими же быстрыми, как хлещущие ящерицы. «Армаку» потребовалось время, чтобы догнать корабли, шедшие впереди «Святого Итмина», и самым большим страхом Острова Замка́ было то, что кто-то из идущих впереди кораблей в Церковной колонне по собственной инициативе выйдет из строя. Захочет пытаться перерезать его собственный строй в попытке сделать с ним то, что он сделал со «Святым Итмином».

Но удивление, замешательство и ужас — плохая почва для инициативы. Особенно для людей, которые никогда раньше не испытывали на себе жестокие залпы прямо в упор. Офицеры и экипажи этих кораблей сделали всё, что могли, и после первых вспышек паники они отреагировали мужественно и решительно. Но это было только реакций. Только ответом. Они не предпринимали никаких усилий, чтобы навязать свою собственную волю. Они оборонялись, расчехляя свои орудия, вводя свои батареи в бой, несмотря на внезапность, несмотря на неразбериху. Они открыли ответный огонь — сначала неровный, затем всё более уверенный — даже когда бесконечная череда черисийских орудийных портов проплыла мимо них, каждый из которых изрыгал пламя и ярость.

Им нечего было стыдиться, этим людям, этим офицерам. Большинство из них, когда пришло их время, пали лицом к лицу со своими врагами, выкрикивая вызов, управляясь со своими пушками. Но единственное, что могло их спасти — это быстрые, решительные наступательные действия… а это было единственное, на что они были совершенно неспособны.

«Что ж, это была лёгкая часть», — подумал Остров Замка́, когда обломки наветренной колонны скрылись за кормой.

Ещё трое из них были охвачены огнём, пламя взметнулось вверх и окрасило облака в багровый и кровавый цвета. Было очевидно, что остальные десять кораблей были выведены из строя на несколько часов, возможно, дней. Маловероятно, что кто-то из них утонет, а, если бы они собирались загореться, то уже бы это сделали. Но вместе взятые, они составляли почти двадцать процентов от общей силы Харпара, и что бы ни случилось, они не будут играть никакой роли в дальнейшем сражении этой ночью.

«Если мы победим, любой из них может быть захвачен одной шхуной, — подумал верховный адмирал. — Если мы проиграем, Харпар, вероятно, сможет восстановить их все… когда-нибудь. Но этого не произойдёт».

Частичка Острова Замка́ испытывала искушение выйти из боя, исчезнуть обратно во тьме. То, что уже произошло с флотом Церкви, должно было иметь жесточайшие последствия для его боевого духа. И, если бы он мог выйти из боя прямо сейчас, сделать то же самое ещё раз или два, тогда…

«Забудь об этом, — строго сказал он себе. — Харпар и Тейбалд слишком хороши для такого дерьма. Да, сегодня вечером ты застал их со спущенными штанами и голыми задницами. Что заставляет тебя думать, что такая умная пара, как они, позволит тебе сделать это с ними снова и снова? Кроме того, сегодня вечером тебе это сошло с рук только из-за погоды!»

Нет. Он причинил им сильную боль. Теперь пришло время причинить им ещё большую боль, прежде чем они смогут оправиться.

— Капитан Бейкир, мы возвращаемся, — сказал он и махнул рукой в сторону далёкого красного мерцания, где свет костра отражался на верхних парусах на северо-западе. — Эти джентльмены пытаются встать в строй, чтобы поприветствовать нас, — продолжил он. — Было бы невежливо заставлять их ждать.

Корнилис Харпар стоял на юте «Меча Божьего» и старался выглядеть бесстрастным.

Это было нелегко.

Его флагманский корабль возглавлял то, что было самой центральной из пяти колонн военных кораблей. Теперь остались только четыре колонны. «Святой Итмин» и его товарищи были слишком далеко, чтобы он мог разглядеть какие-либо детали, но скорость и жестокость, с которыми они были доведены до беспомощности, было слишком легко проследить.

И он ничего не мог с этим поделать. Черисийцы атаковали почти с наветренной стороны, и резня его колонны была закончена задолго до того, как любой из его других галеонов смог подойти с наветренной стороны, чтобы помочь.

Во всяком случае, он почти попытался — он почти поднял сигнал для общей погони в надежде, что хотя бы некоторые из его кораблей смогут увидеть его и сумеют вступить в бой с черисийцами. Но он этого не сделал. Единственное, чего он абсолютно не мог сделать, так это позволить черисийцам вызвать в нём панику, заставив реагировать бездумно, и поэтому он заковал себя в ледяную броню самоконтроля. Он заставил себя стоять там, наблюдая, чувствуя разрушение каждого из этих кораблей, как будто они были продолжением его собственного тела, и отказывался реагировать вслепую.

Вместо этого он начал процесс формирования своей собственной боевой линии. Она не могла получиться правильной. Это было бы невозможно в данных условиях. Но такое могло быть, просилось в его руки, и он оскалил зубы на своих врагов.

По его оценке, в атакующих силах было от пятнадцати до тридцати галеонов, что предполагало, что где-то поблизости были и другие. Если бы он был командиром черисийцев, он бы сделал всё возможное, чтобы добраться до харчонгцев, так что вполне возможно, что именно там были, по крайней мере, некоторые из тех пропавших черисийцев.

В то же время, напомнил он себе, не стоит приписывать врагу сверхчеловеческие способности. За свою карьеру в Гвардии он обнаружил, что компетентные офицеры склонны сами творить свою удачу, но даже с учётом этого, черисийцам невероятно повезло, что они наткнулись на его крайнюю колонну на почти идеальном курсе перехвата. Они использовали эту удачу, так как могли, и горящие, искалеченные останки, тонущие за кормой, были жестоким доказательством того, насколько эффективно они это сделали.

Но они не застанут остальные его корабли врасплох, и, если только там не было кораблей самой Шань-вэй, всё ещё блуждающих там, в темноте, он всё ещё превосходил их по численности более чем в два к одному.

«Давай, — подумал он, обращаясь к черисийскому командиру. — Давай, иди к нам. Мы будем здесь, ждать».

— Итак, время пришло, — сказал Остров Замка́.

Он обращался к капитану Бейкиру, но Доминик Стейнейр на самом деле был тем, кому была адресована эта фраза.

— Мы немного сократили их количество, — продолжил он, — но остальные продолжают держаться вместе. Они не позволят нам разделаться с ними поодиночке, и я не хочу давать им дневной свет, чтобы они пришли в себя. Я думаю, что наш собственный строй в достаточно хорошей форме, а адмирал Каменный Пик вернулся, чтобы принять командование, если с нами случится что-нибудь неприятное. Более того, облака похоже пытаются рассеяться и впустить сюда немного лунного света, чтобы мы действительно могли видеть, что мы делаем. Так что пора устраиваться поудобнее.

— Да, сэр, — мрачно ответил Бейкир.

Он не выглядел кем-то, с нетерпением ожидающим этого опыта, и Остров Замка́ не мог его винить. Там было около шестидесяти галеонов, и само отсутствие у них строя делало ситуацию ещё более уродливой. Он знал своих капитанов, знал, что они будут удерживать боевую линию вместе так долго, насколько это возможно для человека, поддерживая друг друга, сосредоточив свой огонь на одиночных целях. Но он также знал, что рано или поздно — и, вероятно, рано — эта линия распадётся, особенно в хаосе и неразберихе ночного действа. Если экипажи Харпара окажутся столь решительными, как он от них ожидал, это сражение перерастёт в свалку, в которой отдельные корабли будут отчаянно сражаться друг с другом… и, вполне вероятно, в безумии будут стрелять по своим.

Бейкир знал это так же хорошо, как и Остров Замка́. Тем не менее, если у флаг-капитана и были какие-то колебания, верховный адмирал этого не заметил.

— Очень хорошо, — сказал он. — Отведите нас к ним, капитан. Найдите нам путь к их флагману.

— Они приближаются, милорд, — решительно сказал Тейбалд, и Харпар кивнул.

— Ещё бы они не приближались, — пробормотал он.

На самом деле это заняло больше времени, чем он ожидал. Несмотря на его опыт долгих плаваний, армейского офицера, привыкшего к тому, как быстро кавалерия и даже пехота могут перемещаться по полю боя, всё ещё смутно удивляло, что кораблям может потребоваться так много времени, чтобы вступить в схватку друг с другом.

На горизонте больше не было никаких огней. Один из его кораблей взорвался с впечатляющим вулканическим громом, когда пламя наконец добралось до его порохового погреба. Другие горящие корпуса просто сгинули, сгорели до ватерлинии и исчезли. Прошло более двух с половиной часов с тех пор, как грохот орудий прервал его шахматную партию, и черисийцам потребуется ещё по меньшей мере час, чтобы добраться до него.

Он не сомневался, что его капитаны использовали передышку с пользой, и был благодарен, что у них было время справиться с первоначальным шоком от внезапного появления черисийцев. Несмотря на это, он знал, что моральный дух его экипажей должен быть сильно ослаблен.

«И, без сомнения, успех укрепил моральный дух черисийцев, — мрачно подумал он. — Что ж, нам просто нужно посмотреть, что мы можем с этим сделать».

Остров Замка́ и Каменный Пик серьёзно подумали о построении их кораблей.

Из их двадцати пяти галеонов, только у двенадцати кораблей Каменного Пика, взятых в Лареке, были снаряды в пороховых погребах. Если уж на то пошло, десять из тринадцати галеонов Остров Замка́ не смогли бы стрелять новыми боеприпасами, даже если бы они у них были. Они несли длинные кракены «старого образца», которыми первоначально были вооружены галеоны Королевского Черисийского Флота, а снаряды были разработаны для кракенов «новой модели», которые стреляли тридцатифунтовым зарядом вместо тридцатипятифунтового, как у старых орудий.

Строй, который они приняли, чередовал вооружённые снарядами корабли Каменного Пика с собственными галеонами Острова Замка́. Единственным исключением из этого правила была ведущая пара — «Армак» и «Залив Даркос», оба из первоначальной эскадры Острова Замка́. До сих пор в снарядах не было необходимости, учитывая сокрушительную внезапность, которой они добились в первом бою, и Остров Замка́ не собирался позволять другой стороне узнать о существовании нового оружия, пока у него не будет возможности использовать его по максимуму. Таким образом, они собирались пробиться в растянувшийся строй Харпара старомодными ядрами, и только тогда корабли Каменного Пика перейдут на снаряды.

«Во всяком случае, пока они остаются», — мрачно подумал верховный адмирал.

Он смотрел, как его флагманский корабль всё ближе и ближе приближается к эскадрам Церкви, и почувствовал, что снова внутренне напрягся.

«Что бы ни случилось, этим ублюдкам будет хуже, чем они могли себе представить», — сказал он себе.

Идущие впереди галеоны Церкви открыли огонь.

Дальность стрельбы всё ещё была большой, особенно для неопытных орудийных расчётов, стреляющих в условиях такой плохой видимости. Гром и молнии их бортовых залпов разорвали ночь, но почти все их двадцатипятифунтовые и двенадцатифунтовые снаряды, не причинив вреда, упали в море, и черисийцы прекратили огонь. Они плыли сквозь брызги, вздрагивая от глухих звуков как от удара кувалдой, когда случайный выстрел действительно попадал в один из их кораблей. Однако большинство идущих впереди черисийцев были специально построенными кораблями с тяжёлым каркасом и толстыми бортами настоящих военных кораблей. Более слабый церковный порох и более лёгкие ядра не могли справиться с прочностью их корпусов.

То тут, то там ядра со свистом рассекали воздух над кораблями или пробивали марсели, как невидимые кулаки. Ванты были срезаны, и моряки бросились вверх по выбленкам, чтобы соединить их. Несколько выстрелов — очень немногих, более удачливых, чем их собратья — нашли свои цели из плоти и крови. Двадцатипятифунтовый снаряд пробил гамачную сетку на шканцах «Армака». Один из канониров карронады упал без звука, когда его голова исчезла, и ещё два человека из этого расчёта упали, корчась, когда их кровь брызнула на дерево.

Спасательная партия поспешила с ними вниз, к ожидающим хирургам и целителям, и один или два матроса флагмана беспокойно переглянулись. Большинство, однако, просто стояли, наблюдая за вспышками вражеских орудий, и ждали. Верховный адмирал слышал, как по крайней мере некоторые из них презрительно комментировали недостаточную точность артиллеристов Церкви, и он поймал себя на том, что ухмыляется, когда один седовласый командир расчёта повернулся спиной к этим артиллеристам, спустил брюки и показал врагу обнажённые ягодицы.

Раздался взрыв смеха, смешанный с ругательствами и какими-то невероятно непристойными предложениями о том, как улучшить оскорбление, и командир орудия удвоил свои усилия. Конечно, это было неприемлемо, и грубый выговор его офицера быстро напомнил ему о его собственных обязанностях, но Остров Замка́ сомневался, что сердце молодого лейтенанта действительно волновало это.

— Я думаю, они просто зря тратят порох и ядра, Арнальд, — тихо сказал Харпар, наблюдая за выстрелами своих головных кораблей, и его флаг-капитан пожал плечами.

— Я не сомневаюсь в этом, милорд. С другой стороны, нет никакого способа остановить их отсюда. Возможно, им повезёт, если уж на то пошло — и они действительно убьют одного или двух черисийцев, может быть, даже собьют рею. И, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы они стреляли, даже если они ни во что не попадают, чем терзали себя беспокойством. Кроме того, — его зубы слабо блеснули, отражая далёкие залпы, — ещё через двадцать минут они будут достаточно близко, чтобы во что-нибудь попасть.

Медленное, неуклонное сближение двух флотов полностью отличалось от первоначального столкновения. На этот раз не было засады. Не было никакой внезапной артиллерийской пальбы, гремящей среди ночи. На этот раз обе стороны знали, что будет дальше, и церковные артиллеристы начали получать больше накрытий по мере того, как дистанция медленно, но неуклонно сокращалась.

Грохот и хор криков с носовой части сообщили Острову Замка́, что по крайней мере один церковный выстрел наконец-то попал в цель. Возможно, он нашёл открытый орудийный порт, подумал он, или, возможно, дальность стрельбы упала настолько, что даже церковный порох начал пробивать борта его кораблей.

Он взглянул на Силмана Бейкира. Лунный свет теперь лился сквозь разрывы в облачном покрове, превращая паруса в полированное олово, но капитан «Армака» стоял неподвижно, прищурив глаза, измеряя дальность, оценивая траектории выстрелов, выискивая промежутки между вражескими кораблями. Пальцы его правой руки медленно и ритмично барабанили по ножнам вложенного в ножны меча. Ещё одно ядро пробило гамачную сетку на миделе. Оно убило морского пехотинца, выгрызло двухдюймовый полукруг в задней части грот-мачты, а затем улетело в темноту куда-то в дальнюю часть корабля.

Бейкир даже не вздрогнул. Он просто стоял и ждал, и Остров Замка́ почувствовал внезапный прилив тепла — привязанности — к своему щеголеватому невысокому флаг-капитану.

Тем не менее, дистанция уменьшалась. Бушприт «Армака» смотрел вперёд, целясь, как копьё какого-нибудь рыцаря, но не в другого рыцаря, а в твёрдую горную гряду из вымытого лунным светом холста и ожидающих бортовых залпов. Впереди него начали мелькать орудийные порты — десятки, сотни. Ядро с воем рассекло воздух, ударило в нос корабля, разорвало паруса. Ещё больше членов его экипажа полегло, раненых или мёртвых, и другие люди заняли их места. Руки крепче сжали древки вымбовок и трамбовок. Костяшки пальцев побелели, тут и там губы шевелились в безмолвной молитве, и всё равно дистанция уменьшалась.

Даже Острову Замка́ казалось невероятным, что такое количество орудий могло сделать столько выстрелов по одной цели, не разорвав «Армак» на куски. Глухие звуки попаданий становились всё чаще и громче. Полетели щепки. Закричали ещё несколько человек. Фок-мачта начала опрокидываться за борт. Одна из карронад на баке получила прямое попадание, и её лафет развалился, разбросав по палубе смертоносный сноп осколков.

И затем, наконец, его флагман — до сих пор не сделавший ни единого выстрела — начал физически проталкиваться сквозь брешь между двумя церковными галеонами.

Харпар наблюдал, как лидирующий черисиец идёт вперёд, как какой-то освещённый луной, неудержимый джаггернаут. Его артиллеристы попадали по нему — он знал, что это так! И всё же он казалась неуязвимым, непобедимым. Он видел, как в его парусах появились дыры, а море вокруг него вспучивалось, когда тонны железа вспенивали его поверхность. По крайней мере, некоторые из этих выстрелов должны были попасть в него, должны были убивать и калечить его людей.

Затем его фок-мачта рухнула, как срубленное дерево, и он затаил дыхание, ожидая увидеть, как он, наконец, отвернёт, разразится собственный бортовым залпом, чтобы ответить своим мучителям.

Но этого не случилось. Корабль просто продолжил приближаться, и он почувствовал, как глубоко внутри него шевельнулись неоформившиеся чувства. Он не испытывал страха, но это было что-то близкое к нему. Испуг, возможно. Он видел битвы. Он знал, какая железная дисциплина требуется, чтобы выдержать такой удар — видеть, как гремит столько пушек, обрушивая на тебя свою ненависть — и всё равно продолжать наступать. Он знал, что он видел… и он уже мог чувствовать жестокую цену, которую мужество и дисциплина будут требовать от его собственных людей.

Железный ураган обрушился на нос «Армака» как раз в тот момент, когда он проходил между КБФ «Святой Воитель» и КБФ «Крестовый Поход». Он исходил от третьего галеона, лежавшего почти прямо поперёк его собственного пути, и его фок-мачта закачалась, а затем рухнула вниз, врезавшись в воду рядом с ним. Брам-стеньга полетела вдогонку, и с носа послышались новые крики. Два лейтенанта упали, и Силман Бейкир посмотрел на своего первого лейтенанта.

— Вы можете открыть огонь, мастер Викейн, — сказал он.

* * *

Харпар вздрогнул, когда ведущий черисиец наконец выстрелил.

На мгновение ему показалось, что корабль взорвался, поскольку оба залпа раздались одновременно. Но, когда он подумал об этом, он понял, насколько ошибался. Несмотря на удары, которые он получил во время этого долгого, медленного, ужасного подхода, в его стрельбе была ядовитая точность. Орудия грохотали, пара за парой, карронады спардека стреляли в унисон с более тяжёлыми орудиями орудийной палубы под ними, и на их точность было страшно смотреть.

КЕВ «Армак» заплатил ужасную цену за то, чтобы прорвать строй Церкви. Четверть его экипажа была потеряна убитыми и раненными. Фок-мачта исчезла. Корабль замедлился, был искалечен, пять пушек вышли из строя ещё до того, как он добралась до своих врагов. Но это была цена, которую, как он знал, ему придётся заплатить, и он и его команда не ошиблись.

На этот раз его орудия были заряжены дуплетом. Они обрушили свою ненависть на «Святого Воителя» и «Крестовый Поход», обстреливая оба корабля одновременно. Люди кричали и умирали на палубах церковных галеонов. «Святой Воитель» пошатнулся, очевидно, потеряв контроль над штурвалом. Корабль столкнулся с одним из своих товарищей под грохот деревянных корпусов, скрежещущих друг о друга. Реи сцепились, мачты сломались, и они неуклюже отвалили в сторону.

КЕВ «Армак» был в немногом лучшем состоянии. «Крестовый Поход» развернулся на левый борт, разворачиваясь, чтобы идти на фордевинд, готовя свой собственный бортовой залп с левого борта. Треть орудий церковного корабля была разрушена или выведена из строя, но, хотя люди у него на борту были менее опытны, чем у «Армака», они были не менее решительны. Оставшиеся орудия выстрелили по черисийскому флагману, и на этот раз большинство выстрелов попало в цель. Остаток грот-мачты «Армака» с грохотом рухнул, и Брайан Остров Замка́ упал на колени, когда тяжёлая деревянная балка, раскачиваясь на бизань-мачте, как смертоносный маятник, буквально подхватила морского пехотинца и швырнула его в верховного адмирала.

— Лево руля! — Чистый голос Бейкира прорезался сквозь бедлам, и «Армак» вильнул вправо, хотя скорость корабля и упала. Он врезалась в «Крестовый Поход» всем корпусом, жестокий удар сбил с ног ещё больше людей. Бизань-мачта «Крестового Похода» рухнула от удара, полетели абордажные крючья, а Брайан Остров Замка́ заставил себя подняться на ноги, проверил свой меч и вытащил пистолеты.

— На абордаж, мастер Викейн! — крикнул Бейкир, и морские пехотинцы и матросы КЕВ «Армак» издали высокий, пронзительный черисийский боевой клич, когда они бросились на палубу чужого корабля во главе со своим верховным адмиралом.

* * *

Позади «Армака» «Залив Даркос» пробивался сквозь брешь, созданную флагманом. Он обрушился на «Святого Воителя» и его запутавшегося товарища, выстрелив бортовым залпом с левого борта, а затем прошёл мимо, углубляясь в неразбериху, дым и бедлам. Позади неё «Нарцисс», один из галеонов Каменного Пика, пробивал себе проход, нанося удары ядрами, прокладывая дорогу к сердцу церковного строя. А за ним шли «Скальный Плёс», «Земля Маргарет», «Гринтри » и «Пена».

Черисийцы поддерживали свой строй с железной дисциплиной, прорываясь через крайнюю церковную линию, но как только они миновали этот упорядоченный строй, хаос, который представлял себе Остров Замка́, окружил их со всех сторон. К ним просто стремилось слишком много церковных галеонов. Избежать их всех было невозможно, и неописуемая неразбериха ночного боя превратила хаос в дикую свалку, в которой ни один человек не мог надеяться разобраться.

Никто не дрогнул. Никто не побежал. Возможно, этого можно было ожидать от военно-морского флота с традициями ИЧФ, но его противники были такими же упрямыми, такими же решительными. Что бы ни говорили о Жаспере Клинтане, выдвигая какие-либо обвинения в коррупции «Группы Четырёх», презирая своекорыстную алчность коррумпированной и продажной церковной иерархии, но в ту ночь на борту кораблей Церкви не было трусов.

Остров Замка́, его офицеры и его люди точно знали, какие действия они намеревались предпринять. Они приняли это с холодной, расчётливой отвагой военно-морского флота с почти непрерывным послужным списком побед, и они сознательно пошли именно на это.

Экипажи Флота Божьего думали, что знают, что их ждёт, но они ошибались. Они тренировались, они практиковались, занимались муштрой, но они никогда не испытывали этого на себе, и ничто, кроме опыта, не могло по-настоящему подготовить их к этому. Сражаясь как человек с человеком, так и корабль с кораблём, они превосходили своих противников во всех категориях, кроме одной: храбрости. Они были напуганы, сбиты с толку, не имея чёткого представления о том, что происходит, и всё же они стояли у своих пушек. Они были менее точны, у них было меньше попаданий, их снаряды были легче, но они поливали черисийцев ответным огнём. И когда имперские черисийские морские пехотинцы взобрались на борта своих кораблей после того, как столкновение сковало их вместе, они встретили их у фальшборта, на сходнях, с оружием в руках и без малейшего сожаления в сердцах.

Последняя отчаянная оборона КЕВ «Королевская Черис» в битве в Заливе Даркос была самым жестоким, самым свирепым сражением грудь-на-грудь в истории Королевского Черисийского Флота.

В эту ночь, в этом месте, на этих залитых красным палубах, Имперский Черисийский Флот нашёл равных себе противников.

* * *

— На всё воля Божья!

Пламя вырвалось из дула пистолета, когда Остров Замка́ нажал на спусковой крючок. Тяжёлая нарезная пуля ударила в лицо Храмового Гвардейца, брызнув кровью, чёрной в лунном свете. Это был второй патрон пистолета, и не было времени убирать его в кобуру, так как товарищ мёртвого гвардейца продолжал приближаться. Остров Замка́ уронил дымящееся оружие на палубу, и его меч прыгнул ему в руку.

— Лангхорн и никакой пощады! — завопил кто-то ещё, когда верховный адмирал парировал абордажную пику гвардейца. Один из его собственных морпехов ударил мушкетом, вонзив штык в бок гвардейца, и Храмовый Лоялист с криком упал.

Остров Замка́ пошатнулся, когда ещё один церковный галеон со скрежетом притёрся к другому борту «Крестового Похода». Вновь прибывший был сильно потрёпан — он потерял бизань-мачту, а фальшборт левого борта выглядел так, словно его расплющил кувалдой какой-то маньяк — но его сходни были черны от матросов и гвардейцев, а сталь тускло поблёскивала в задымлённом свете луны.

— Черис! Черис! — услышал он кричащие голоса.

— Смерть Инквизиции! — проревел кто-то ещё, и он почувствовал дикую, полубезумную ярость своих собственных морских пехотинцев и моряков.

Затем новая волна абордажников хлынула на палубу «Крестового Похода» потоком ненависти и острой стали.

— За мной, парни! — закричал Брайан Остров Замка́ и бросился им навстречу.

* * *

«Сейчас, — подумал Доминик Стейнейр. — Сейчас!»

«Разрушитель» наконец-то прорвался сквозь изломанный церковный строй. По меньшей мере десять его галеонов и галеонов Острова Замка́ стояли рея к рее с галеонами Церкви, орудия дула обжигали друг друга с расстояния едва ли в десять ярдов или даже уткнувшись одно в другое, а яростные абордажные бои перекатывались с палубы на палубу.

И всё же этот остров безумия привлёк ещё больше кораблей Харпара. Они приближались к проникшим внутрь черисийцам, готовясь задавить их прежде, чем кто-нибудь сможет прийти им на помощь. И, в процессе, они создали свободное пространство, брешь, в которую «Разрушитель» мог вести свою усечённую линию позади себя.

— Давай, Стивин! — рявкнул он.

— Так точно, милорд! — прокричал сквозь хаос Стивин Эрайксин, его флаг-лейтенант, и перебежал к левому борту шканцев.

Эрайксин сбросил свою штормовку, когда кончился дождь. Теперь он сунул руку в карман своего порванного, покрытого копотью форменного кителя, извлёк одну из «свечей Шань-вэй» коммодора Подводной Горы и чиркнул ею по казённику карронады. Свеча занялась, вспыхнула и с шипением ожила, и он прикоснулся ей к фитилю любопытного на вид приспособления, прикреплённого к поручню «Разрушителя».

Мгновение ничего не происходило, а затем что-то зашипело и сверкнуло ещё более свирепо. Эрайксин поспешно отступил назад… и самая первая сигнальная ракета, когда-либо использовавшаяся в бою на поверхности Сэйфхолда, описала дугу в ночном небе. Она взмыла вверх, извергая огненный след, который вызвал укол атавистического ужаса у людей, охваченных ограничениями «Запретов Чжо-чжэн».

Если бы на них пахнуло холодом, они бы поняли, что это должно быть. Они достаточно долго работали и тренировались с порохом, чтобы понять, что это всего лишь ещё одно применение знакомого материала. Но всё это действительно застигло их врасплох, и когда высоко над их головами взорвалась яркая, оглушительная вспышка, некоторые из них — люди, которые, не дрогнув, столкнулись с водоворотом воющих снарядов — наконец запаниковали.

Эта паника длилась недолго. Были те, кто понимал, что они видят, несмотря на удивление, и были другие, которым просто было всё равно, какую дьявольщину, порождённую Шань-вэй, смогли притащить с собой черисийские еретики. Они сплотили своих более напуганных товарищей, и интенсивность огня, которая заметно уменьшилась после запуска ракеты, снова начала расти.

Но ракета была лишь предвестником. Только признаком того, что ждало впереди. Когда она взорвалась над головами, десять черисийских галеонов — каждый из вооружённых снарядами кораблей Каменного Пика, которые ещё не погрязли ни в одной из яростных абордажных схваток — прекратили стрельбу.

* * *

— Лангхорн! — ахнул Корнилис Харпар.

«Меч Божий» до сих пор избегал участия в свалке, но теперь его флагман направлялся в котёл, ведя за собой ещё дюжину галеонов, чтобы перекрыть проникновение черисийцев и сокрушить незваных гостей. Адмирал-генерал был так же поражён, как и все остальные, когда с «Разрушителя» с шипением взлетела ракета, но он также был одним из тех, кто сразу понял, что в этом не было ничего демонического. На самом деле, он поймал себя на том, что удивляется, почему такая идея никогда не приходила ему в голову.

Чего он не понимал, так это для чего предназначалась ракета. В течение нескольких минут он действительно надеялся, что это был сигнал к отступлению, что черисийцы поняли, что они слишком малочисленны, чтобы добиться победы. Но потом он понял свою ошибку.

Он смотрел прямо на КЕВ «Король Сейлис», когда пятидесятивосьмипушечный галеон выпустил залп тридцатифунтовых снарядов по КБФ «Святое Писание» с расстояния девяносто ярдов. Только три из двадцати семи снарядов прошли мимо. Два запала вышли из строя — артиллеристы, использовавшие их впервые, не настроили их должным образом. Но остались двадцать два, и даже тесты коммандера Мандрейна не смогли по-настоящему подготовить Каменного Пика и его команды к тому, что произошло после.

«Святое Писание» взорвалось.

Это было похоже на какую-то ужасную лавину света. Предохранители барона Подводной Горы всё ещё находились в стадии доработок. В отличие от ударных взрывателей, которые он разработал для нарезных снарядов, производство которых ему было запрещено, в гладкоствольных снарядах использовались запалы с замедленным срабатыванием, воспламеняющиеся от вспышки при взрыве порохового заряда, и ему ещё не удалось придумать состав запала с полностью равномерной скоростью горения. В результате снаряды сдетонировали в шахматном порядке. Все они взорвались в течение не более трёх секунд, но между ними были заметные промежутки — промежутки, достаточные для того, чтобы Флот Божий понял, что какими бы боеприпасами ни стрелял «Король Сейлис», взрывались сами снаряды. Это были не собственные боеприпасы «Святого Писания»; это было ещё одно новое черисийское оружие.

А затем, когда разрывы снарядов достигли крещендо, взорвались боеприпасы «Святого Писания». Его главная крюйт-камера взорвалась, словно извергающийся вулкан, разорвав его на куски и разбросав осколки по морю.

* * *

Двенадцатифутовая секция грот-мачты «Святого Писания» врезалась в корпус «Меча Божьего», как таран какого-то безумного великана. Оно ударила достаточно низко, а корпус был достаточно прочным, чтобы не пробить его, но Харпар почувствовал, как удар отдался по его ногам, как будто корабль только что налетел на риф.

Но он едва ли это заметил. Он был слишком занят, пытаясь осознать масштабы катастрофы, которая только что обрушилась на его флот.

* * *

«Король Сейлис» был не единственным черисийским кораблём, стрелявшим снарядами.

Были ещё КЕВ «Зелёная Лощина», КЕВ «Король Хааральд», КЕВ «Порт-Роял», КЕВ «Волна»… и эффект был ужасающий. Имперский Черисийский Флот заплатил ужасную цену, но он втянул практически весь флот Харпара в яростный бой на близком расстоянии. Теперь огонь снарядами разорвал сразу дюжину галеонов этого флота.

Не все эти первоначальные залпы были такими же смертоносными, как у «Короля Сейлиса», и ни одна из других целей не взорвалась после первого залпа. Но в некотором смысле цепочки разрывающихся снарядов — повторяющиеся цепочки разрывающихся снарядов — были ещё хуже. Они были доказательством того, что то, что случилось со «Святым Писанием», на самом деле не было случайностью… и они показали, как корабль может быть разрушен взрывом после взрыва.

Корпуса были разломаны, огромные куски палуб взлетели в воздух, мачты опрокинулись, а пламя начало танцевать и потрескивать в обломках.

* * *

Это было уже слишком. Харпар знал, что должно было произойти. Он знал, что не сможет остановить это… и ему ни разу не пришло в голову обвинить в этом своих людей. Как он мог? Он знал, что они отдали и через что прошли. Он знал, что они стояли лицом к лицу с хвалёными черисийцами, и, хотя они не были так же хороши, как черисийцы, они были достаточно хороши. Они побеждали, превосходя опыт черисийцев и их огневую мощь численностью и необузданной храбростью.

Но всему есть предел, и каким бы ни было это новое и ужасное оружие, он не мог просить их встретиться с ним лицом к лицу. Не после всего, что они ему уже дали. И не тогда, когда у них не было противовеса для такого, когда дистанция была слишком мала, чтобы черисийцы могли промахнуться… и когда у него не было места в море, чтобы убежать.

Он так никогда и не узнал, какой корабль первым спустил флаг. Он предположил, что достаточно тщательное расследование могло бы определить, кто это был, какой галеон нанёс удар первым. Но это было расследование, которое он так и не начал, вопрос, на который он никогда не пытался ответить, потому что это не имело значения.

Это было правильно, и он это знал.

.IV.

Имперский Дворец, Город Черайас, Королевство Чизхольм.

На парапете крепостной стены было холодно.

Кайлеб Армак стоял на ледяном ветру, невидящим взглядом смотря на падающий снег. Он простоял там три часа, достаточно долго, чтобы его куртка с капюшоном успела покрыться льдинками, а высокий гвардеец с сапфировыми глазами всё это время стоял у него за спиной.

Мерлин Атравес, Эдвирд Сихемпер и Шарлиен Армак были единственными людьми, которые знали, где он находится. Шарлиен хотела присоединиться к нему, но он лишь нежно сжал её руку, грустно улыбнулся и кивнул на их спящую дочь. Затем он поцеловал её в мокрую от слёз щеку, надел парку и вышел в снежный вечер.

Возможно, влага на его собственном лице была всего лишь тающим снегом.

Это было возможно.

Наконец, его плечи шевельнулись, он глубоко вздохнул и повернулся, чтобы посмотреть на своего гвардейца, наставника и друга.

— Я действительно не думал, что они смогут это сделать, — тихо сказал он, его слова были едва слышны, голос был как на исповеди. — Я знал, что они должны были попытаться, что я должен был позволить им попробовать, но я действительно не думал, что они смогут это сделать.

— Я знаю, — сказал Мерлин.

— Это было хуже, чем наблюдать за Гвилимом, — сказал император, качая головой. — Все эти люди — с обеих сторон. Все эти смерти.

— И Брайан, — тихо сказал Мерлин, и Кайлеб кивнул, прикрыв глаза.

— И Брайан, — прошептал он.

Мерлин сделал то, чего никогда раньше не делал. Он протянул руки, положив по одной на плечи Кайлеба, а затем заключил императора Черис в крепкие объятия. Он держал его там, в то время как Кайлеб позволил своему лицу — по крайней мере, на мгновение — прижаться к плечу своего оруженосца.

Мерлин почувствовал, как его собственные глаза загорелись, когда композиты, из которых они состояли, точно имитировали реакцию своих оригиналов из плоти и крови.

Битва в Заливе Таро должна была потерпеть неудачу в сравнении с Заливом Даркос или Скальным Плёсом. Он это знал. Чего ни он, ни Кайлеб ещё не знали, даже имея доступ к дистанционным датчикам Сыча, так это того, насколько ужасной окажется конечная цена.

Двадцать пять галеонов Острова Замка́ были нещадно размолочены. Одиннадцать из них превратились в разбитые почти в дребезги обломки. Три из одиннадцати были полностью разрушены, а двенадцатый корабль, КЕВ «Каменный Холм», сгорел до ватерлинии, а затем взорвался. Мерлин не был уверен, как это произошло, но подозревал, что корабль был преднамеренно подожжён одним из абордажников Церкви. Он надеялся, что ошибался, и не только из-за степени фанатизма, который представлял бы собой акт самосожжения.

Восемь галеонов Доминика Стейнейра отделались лишь незначительными повреждениями или даже полностью не пострадали, но были ещё остальные семнадцать черисийских кораблей, участвовавших в сражении, которые понесли более трёх тысяч потерь — четыреста из них только на борту «Каменного Холма», когда он взорвался. Это составляло почти треть от общего числа потерь, и из этого числа половина была уже мертва, а многие раненые ещё только готовились умереть.

Так же как и Верховный Адмирал Брайан Остров Замка́, погибший в последнем, яростном абордаже КБВ «Крестовый Поход».

И всё же, какими бы ужасными ни были потери Черис, потери Корнилиса Харпара были ещё хуже. Из семидесяти четырёх кораблей Флота Божьего спаслись только девять. Тридцать пять невооружённых галеонов Имперского Харчонгского Флота были захвачены вместе с шестью вооружёнными галеонами… Пять из которых сдались простым шхунам, причём три — без единого выстрела. Оставшейся части флота Харпара удалось спастись, главным образом потому, что не было достаточного количества черисийских кораблей с неповреждённым рангоутом, чтобы преследовать их, и только горстка этих беглецов всё ещё хотела попасть в Деснейр. Остальные бежали обратно тем же путём, которым пришли.

Захваченные трофеи должны были стать огромным — и долгожданным — дополнением к мощи Черисийского Флота, и их потеря нанесла серьёзный удар по планам «Группы Четырёх». Мерлин понятия не имел, как отреагирует «Группа Четырёх», но он не ожидал, что Жаспер Клинтан станет менее фанатичным перед лицом этого нового поражения. И, несмотря на потери Церкви, Храм всё ещё мог оправиться от поражения. Вопрос заключался в том, есть ли у его лидеров ещё воля к этому или нет.

«На самом деле, — подумал он, — я думаю, что это всё-таки неправильный вопрос. Правильный вопрос, вероятно, заключается в том, видят ли они какой-либо вариант, кроме как перестроиться и попробовать снова».

— Крепость Черис — это деревянные борта её флота, — тихо процитировал Кайлеб. Он выпрямился, отступив из объятий Мерлина, положив свои руки в перчатках на плечи сейджина. — Старый Жан имел на это право, но он никогда не упоминал о крови внутри этих стен.

— Нет, об этом он не упоминал, — согласился Мерлин. — Но дело не в самих стенах, Кайлеб. И дело не в крови внутри них, а в людях внутри них. Это такие люди, как Брайан и Доминик. Как капитан Бейкир и Данкин Аэрли. Как Гектор. — Он покачал головой. — Кайлеб, они точно знали, что делают… и они всё равно это сделали. Они пошли на эту резню, потому что считали это своим долгом.

— Долг! — с горечью повторил Кайлеб. — Мне больно — до смерти больно — видеть, как люди умирают за «долг», Мерлин!

— Конечно, тебе больно. — Мерлин грустно улыбнулся, протягивая руку, чтобы обхватить голову Кайлеба ладонями. — Это потому, что тебе не всё равно. Но попробуй угадать для меня вот что, Кайлеб Армак. Что было бы, если бы ты не был здесь, в Чизхольме, а вместо этого, был бы на шканцах одного из тех галеонов?

— Конечно, я бы так и сделал! Это был бы…

Кайлеб замолк, и Мерлин кивнул.

— Твой долг, — мягко сказал он. — И это настоящая крепость Черис и Церкви Черис, Кайлеб. Обязанность. Ответственность. Любовь. Потому что это реальная основа вашего чувства долга, и Брайана, и Мейкела, и Доминика, и Шарлиен. Ты думаешь, я не понимаю, что такое «долг», Кайлеб? Что я не знаю, как это больно? То, как это застревает у тебя в горле, когда ты видишь, как все остальные, кого ты знаешь и любишь, отдают свои жизни из-за «долга»? Но причина, по которой они это делают, та же, что и у тебя — потому что они любят что-то настолько, что готовы за это умереть. Они любят своё королевство. Они любят своих императора и императрицу. Они любят свою Церковь и своего Бога. Они любят свободу, и они любят друг друга. И это, Кайлеб, это — настоящая крепость Черис. Я не знаю, куда приведёт эта война, прежде чем она закончится. Я не знаю, насколько ужасна будет цена. Но я точно знаю, что до тех пор, пока есть такие люди, как Брайан и все те, кто последовали за ним в ту битву, то, за что сражаешься ты, Шарлиен, Мейкел, Анжелик и Нарман, всегда будет иметь нужных им защитников.

— Я знаю, — прошептал Кайлеб, снова закрывая глаза. — И это пугает меня, Мерлин. Они мне понадобятся, и я призову их, и я скажу им идти, и они пойдут умирать.

— Все умирают, Кайлеб. Ну, по крайней мере, все, кроме меня. — Кайлеб не мог видеть улыбку Мерлина сквозь закрытые глаза, но он чувствовал в ней боль и печаль. — Однако некоторым из нас дано умереть за то, во что мы верим. Знать, что наши жизни — и наши смерти — что-то значат. И это ваша работа, Ваша Светлость — ваш долг — позаботиться о том, чтобы эти смерти действительно что-то значили.

— Я знаю, — повторил Кайлеб очень, очень мягко.

— Я знаю, что вы знаете, — Мерлин положил руку на плечо императора и быстро сжал его в последний раз.

— Я знаю, что вы знаете, — снова повторил он, более энергично. — Но сейчас, давайте зайдём внутрь и дадим вам в руки миску горячего супа, Ваша Светлость. — Он снова улыбнулся. — Я думаю, что ваша жена и дочь уже ждут вас.