Михаил Елизаров – прозаик, музыкант, автор романов “Земля” (премия “Национальный бестселлер”), “Библиотекарь” (премия “Русский Букер”),
“Скорлу́пы. Всё ж не рассказы, а, скорее, литературные «вещи», нарочито выпячивающие следы своей «сделанности». Проще говоря, это четыре различных механизма сборки текста: от максимально традиционного, претендующего на автобиографичность, до «экспериментального» – разумеется, в понимании автора. Сто лет назад формалисты изучали так называемый приём, как самодостаточную сущность текста. Перед читателем четыре различный приёма, четыре формы. Четыре сущности. Четыре скорлупы.
Кубики – это серые панельки, где живут по колдовским понятиям и милицейским протоколам.
Кубики – не Место Обитания, а Язык и Мышление.
Кубики – это жестокие и нежные сны, записанные в тетради в клетку” (
V 1.0 by prussol
Виктории Лебедевой
© Елизаров М.Ю.
© ООО “Издательство АСТ”
Первый аборт Никанорова сделала, ещё будучи выпускницей ПТУ, и с тех пор не останавливалась, потому что предохранялась весьма сомнительным способом, подслушанным когда-то в общаге на девичьих посиделках. Принцип заключался в высчитывании безопасных дней менструального цикла, но гормональная эта арифметика так или иначе не помогала, Никанорова ежегодно по несколько раз беременела. Время было советское, презервативы хоть и лежали в аптеках, но идеологически были настолько чуждыми, что стоили по две копейки штука, как символ бесполезности и абсурда.
Никанорова отличалась поистине редкой болеустойчивостью ко всему, что происходило с ней ниже пояса. Она никогда не испытывала дискомфорта от месячных, искренне удивляясь, почему некоторые чувствительные особи превращают жалкий ручеёк крови в трагедию. Даже аборт Никанорова переносила не морщась, без наркоза. Растопырив ноги, как для соития, она с интересом наблюдала за умелыми руками врача, споро вставляющими во влагалище хромированный расширитель с кровосточным жёлобом. Эта подготовительная картина умиротворяла, и Никанорова соглашалась с поговоркой: лучше один раз увидеть, чем семь раз выслушать, что аборт прошёл успешно.
Выдворение плода было целым техпроцессом. Ощутив, что к утробе что-то прилепилось, Никанорова предпринимала сначала домашние меры, которые всё равно не выручали, но она выполняла их больше как ритуал, предваряющий успешный аборт. Несколько вечеров подряд она распаривала брюхо в ванне, потом в течение недели глотала настои из трав, которые покупала у знакомой старухи на базаре – та гарантировала выкидыш, но у Никаноровой и с отваром не получалось. Напоследок она трижды поднимала за угол старый ореховый шкаф так, что в нём грохотали вешалки. Когда и это не помогало, Никанорова брала отгул и ехала на аборт. В приёмной она свысока поглядывала на перепуганных товарок по несчастью. Одной Никанорова как-то призналась: “А я люблю аборты делать, после них себя такой чистой чувствую, свободной, будто крылья вырастают. Специально не предохраняюсь, чтобы это чувство снова испытать”.
То, что у других заканчивалось тяжёлыми воспалениями или бесплодием, сходило Никаноровой с рук – она никогда не хворала по женской части. В больнице ходили слухи о легендарной нечувствительности Никаноровой, врачи уважали её, зная, что она всегда принесёт коробку конфет, скажет доброе слово и быстро освободит койку.
Когда-то Никанорова была замужем, но в браке прожила недолго. У неё имелась слабость – она никому не отказывала в близости. Число измен было б ещё больше, если бы в мужском обществе не преобладало заблуждение, что доступность выражается избыточным макияжем и вызывающей одеждой. Сложно было заподозрить Никанорову в каком-то особом распутстве, глядя на её простоватое лицо с коровьим разрезом глаз, полных ласковой тупости. Одевалась Никанорова скромно – в длинные юбки и вязаные свитера – и обувь предпочитала на плоской подошве. Впечатлительные городские мужчины гонялись за яркими бабочками, не замечая блёклую, как капустница, Никанорову.
Зато её вовсю пользовали выходцы из деревень, те, в ком ещё сохранился особый хозяйский взгляд на домашнюю скотину. Они сразу замечали безотказную суть Никаноровой. Сама же Никанорова мужчин не искала, но, если с ней знакомились, не ломаясь, отдавалась в первый же вечер.
При этом она была строгих правил и никогда не позволила бы себе чего-то в её представлении извращённого. Нормой для неё был мужчина, лежащий сверху со спущенными до колен штанами. И всё это при выключенном свете, ну, или как минимум плотно зашторенных окнах.
В будни Никанорова работала швеёй в ателье, по вечерам и в выходные разнообразила свой быт совокуплениями. Иногда мужчины приглашали её в кино, дарили полезные мелочи, помогали по хозяйству – чинили сантехнику, подвешивали отвалившуюся полку.
Никанорова была порядочна, никогда не предъявляла претензий за беременность, денег не просила, обходясь своими средствами. Случались в её жизни периоды одиночества, но и тогда она не унывала, а занималась вязанием или смотрела телевизор – всё подряд, хоть новости, хоть балеты.
К тридцати годам Никанорова со своими регулярными абортами так примелькалась в районной больнице, что кто-то из врачей даже пытался её усовестить – подсунул трогательный продукт агитационной литературы. Брошюра была оформлена в виде дневника зародыша, где тот описывает, как развивается, как у него на двадцатый день после зачатия начинает биться сердце, появляются ручки и ножки, определяется пол. Этот червяк объясняется в любви своей маме, думает, что она тоже счастлива, умилительно гадает, какое имя она выберет ему, а потом весь этот дневниковый лепет обрывается на двенадцатой неделе, когда зародыш сухо и трагично сообщает: “Сегодня моя мама убила меня”.
Надо заметить, агитка действовала. После прочтения многие пришедшие на аборт женщины уходили со своими сохранёнными животами домой – донашивать обузу. На Никанорову брошюрка произвела обратное впечатление. Она представила себе нечто творческое, рассевшееся за столом в её внутренностях, эдакого крошечного писателя-моралиста.
У Никаноровой было детское воображение. С тех пор после аборта она всегда высматривала в кровавых лоскутах обломки письменного столика, игрушечную лампу, микроскопическую печатную машинку. Сама Никанорова книги не жаловала, а после брошюры стала относиться к своим зародышам ещё агрессивней, с презрением называя их “писаками”.
Подтверждённое медициной наличие у эмбриона мозга, внутренних органов, волос, ногтей и даже отпечатков пальцев – всё это говорило о неоспоримой индивидуальности, за которой Никаноровой виделись чужеродный интеллект и связанные с ним хитрость, желание обмануть, отделаться наружу какой-нибудь кровавой тряпкой, а самому остаться в животе, выноситься, появиться на свет неважно кем, да хоть бы и инвалидом, и повиснуть на шее своей матери.
Никанорова решила быть начеку, нарочно запускала сроки, давая зародышевым костям и черепу кальцинироваться, обрасти мясом, чтобы при аборте их ни с чем уже нельзя было спутать.
Щипцами откусывались одна за другой конечности подросшего плода, ломался позвоночник, остриём протыкалась головка, и через дыру откачивалась мозговая жидкость, чтобы сплющить размягчённый опустевший череп, как пластиковую бутылочку, – для удобного изъятия.
Прилежная врачиха всегда выкладывала из оборванных кусков целое тельце, чтоб сразу было ясно: ничто не забыто. Ещё лет двести-триста назад почти таким же лютым манером казнили особо опасных государственных преступников. Четвертованный плод лежал на лотке, точно какой-нибудь умученный Степан Разин.
В очередной раз залетев, Никанорова пошла на аборт. Отделение гинекологии находилось в небольшом здании на окраине больничного комплекса. В тот раз вычищала Никанорову её старая знакомая – завотделением Марьянова. Она сунула в холодильник принесённый Никаноровой пакет зефира и пригласила Никанорову в операционную. Срок был поздний, больше четырёх месяцев.
Внешне аборт прошёл нормально. Никанорова с удовлетворением оглядела лоток с искорёженным рваным месивом, с приставленной головкой, похожей на раздавленную сливу. Но того не могла знать ни Никанорова, ни Марьянова, что выковырянный зародыш так боролся за свою рыбью жизнь, что буквально вывернулся весь наизнанку. Видимое человеческому взгляду кровавое мясо покинуло матку, а вот окружавшая зародыша оболочка, состоящая из телесного тепла и невидимого света, – она осталась, как энергетический объём плода, который был по-своему жив, хоть и смертельно напуган. Впрочем, у этого существа не было ещё чётких эмоций, оно хотело лишь одного – выжить.
Никанорова встала и оделась, они с Марьяновой попили чаю, приятельски потрепались о мужиках – мол, сволочи, одни проблемы от них. Потом Никанорова, ни о чём не подозревая, ушла. А бестелесный зародыш продолжил развиваться в её утробе.
Следующие пять месяцев Никанорова не ощущала своей беременности. Она, конечно, обратила внимание, что месячные у неё стали какие-то странные, водянистые, но особого беспокойства это не вызвало. Всё объяснялось просто: для организма Никанорова оставалась беременной и зачать ещё раз уже чисто физиологически не могла. Наступил, быть может, самый спокойный период в её жизни. Она работала, вязала свитера, вечерами совокуплялась и смотрела телевизор, втайне надеясь, что от неё наконец-то ушла ужасная способность производить маленьких строчащих дневники существ.
Энергетическая сущность внутри Никаноровой по форме повторяла обычный человеческий зародыш мужского пола, но с единственным отличием: размеры плода практически не изменились с четырёхмесячного срока, хотя развитие внутренних органов соответствовало биологической норме. Плод был как бы уменьшенной копией ребёнка, правда, довольно уродливой – сказывалось хирургическое вмешательство. Кюретка, изорвавшая в своё время натуральное тело, косвенно повредила и энергетическую плоть. Плод был весь исполосован жуткими шрамами.
Возможно, сторонник какой-нибудь метафизики объяснил бы данный феномен так, что аборт убил только тело, но осталась душа. Но то, что оставалось, не было душой. Скорее, это был ум, у которого появилось иное тело.
К последним месяцам беременности Никанорову чуть вспучило. Сама она решила, что просто располнела. О таких глупостях, как диеты, она не задумывалась. На неё всегда находились желающие, так что фигуру поддерживать было незачем.
Наконец пришло время родов. Вечером, в момент соития, у Никаноровой отошли какие-то газы – вонючая разновидность плодных вод, которые и мужчина, лежащий на Никаноровой, и сама Никанорова восприняли как обычный кишечный конфуз. Безболезненные схватки совпали с оргазмом. Потом Никанорова пошла подмываться – и в ванной разрешилась невидимым младенцем.
Роды прошли благополучно. Никанорова встала под душ. У неё несколько раз сжалась промежность, ей показалось, что из влагалища выпал прозрачный пузырь.
Появившись на свет, плод плюхнулся в натёкшую воду, закричав от боли и страха. Но голос его не был доступен человеческому слуху. Подмываясь, Никанорова видела, как по внутренней стороне бёдер, мешаясь со струями воды, стекают бледные кровяные змейки. Одного не могла видеть и слышать Никанорова, как между её неухоженных ступней барахтается и надрывается уродливый младенчик.
Трудно сказать, из чего он состоял. Он был практически невидим, но, как и все живые организмы, плотен относительно границ своего тела. Если бы он забрался Никаноровой под одежду, она бы ощутила его как объём сгущённого воздуха.
Именно эта воздушная природа и помогла плоду выжить. Все падения, удары были для него болезненны, но не опасны, как для младенца из реальной плоти. Оболочка плода была настолько эластична, что упади он сверху на торчащую иголку, то не проткнулся бы, а просто повис, растянувшись кожей в точке укола.
По развитию плод опережал своих натуральных сверстников. У него были отлично развиты обезьяньи хватательные рефлексы. По сравнению с обычным младенцем он был весьма крепок – за счёт ничтожного веса в соотношении с конкретной мышечной силой.
Никанорова вернулась в комнату, а оглушённый плод волочился за ней по полу, как дохлый щенок на поводке. Некому было перерезать пуповину – хотя бы потому, что её тоже никто не видел. Сотворённая из такой же потусторонней плоти, пуповина осталась прикреплённой к фантомной плаценте и плодному пузырю, которые не вышли из Никаноровой после родов. Почему не вышли – вопрос из области парапатологического акушерства.
Никанорова улеглась спать, а плод по пуповине вскарабкался на кровать. Он проголодался и, чуя животным инстинктом источник пищи, переполз к материнской груди. Когда Никанорова заснула, он принялся её раздаивать. Молока, разумеется, не было, но плоду вряд ли бы подошло настоящее молоко. Тем не менее в груди Никаноровой обнаружился некий прототип молока, невидимый жидкий субстрат, развившийся вместе с плодом. Это эрзац-молоко вполне удовлетворяло вкусам новорождённого.
Наевшись, плод перебрался на ночёвку в вагину – оттуда пахло домом, родной утробой, где он провёл первые девять месяцев жизни. Плод, хоть и смутно, помнил кровавый кошмар, творившийся в матке пять месяцев тому назад, но справедливо полагал, что внешний новый мир может оказаться более жестоким.
Утро доказало ему, что влагалище – место небезопасное. Плод натерпелся страху, когда проснувшийся самец влез на Никанорову для совокупления. Вначале исколотил членом, а потом чуть не утопил в тягучем, как мазут, семени.
Невидимый был, конечно, не так беззащитен, как обычные младенцы. Организм его быстро справлялся с ушибами, не был подвержен обычным человеческим инфекциям, хотя, вполне возможно, бытие предусмотрело для него свои особые недуги.
Плод быстро взрослел и обучался. Пережитая новая опасность сделала его осторожнее. Заслышав рокочущие похотливые обертоны самца, плод быстро выползал из укрытия и во время полового акта лежал рядом на простыне или же свешивался, как альпинист, на невидимой пуповине с края кровати и дремал.
Первые дни плод пытался привлечь к себе мать криком, но та не слышала. Он поглаживал, трогал Никанорову. Лёгкие его прикосновения оставались без ответа. В лучшем случае она воспринимала сына как зуд, чесалась и скидывала на пол. Плод ударялся, голосил, снова взбирался, но более активное его вмешательство – щипки или даже укусы – давало худший результат: Никанорова начинала шлёпать себя, ворчливо греша на кровососущих насекомых.
Нельзя сказать, что она совсем не ощутила сыновнего присутствия. С его рождением появились резкие и сложные запахи. Пахла постель, квартира, одежда и сама Никанорова. Всё объяснялось тем, что плод, как любой младенец, мочился и испражнялся где придётся. Кроме того, Никанорова испытывала постоянную вспученность в области гениталий. Плод, хоть и был относительно бесплотным, сохранил объём. Температура его соответствовала материнской, поэтому, когда он пристраивался у Никаноровой в паховой впадине, та ощущала сына жировой складкой своего тела.
Он появился на свет в апреле, а уже к середине лета настолько окреп, что перестал прятаться в трусах или во влагалище. Спал рядышком на подушке, а днём сидел на плече и, чтоб не слететь от тряски, держался ручонкой за волосы матери. Пуповину он пропускал по спине, чтобы Никанорова неловким движением не скинула его.
Однажды такая неприятность случилась на проезжей части, его даже задела проезжающая машина. Удар размозжил бы кости натуральному ребёнку. Энергетический плод испытал сильнейшую боль, и неслышного крику было на всю улицу. Но он выжил, потому что был лёгкий и прочный. Из последних сил он перебрался к матери под трусы и отлёживался неделю, пока сотрясение мозга, переломы и трещины не перестали давать о себе знать.
То, что сделало бы нормального малыша калекой или трупом, обходилось энергетическому лишь мукой и дополнительным телесным изъяном. От частых повреждений у него искривился позвоночник, пальцы на ногах срослись в подобия кожаных плавничков, череп стал бугристой башенной формы. Из-за падений нос и уши плода были сплющены, как у завзятого боксёра.
Он рос тихим ребёнком. Когда Никанорова на работе сидела за швейной машинкой, играл на полу обрезками тряпочек и нитками. Если мать собиралась в столовую или домой, взбирался по пуповине к ней на плечо. Когда плод освоил ходьбу – это произошло уже через полгода, – он просто следовал за матерью на своих кривеньких двоих.
Питался только по ночам, прикладывался к груди и высасывал молочный субстрат. Никанорова не понимала, от чего у неё к утру краснеют и воспаляются соски. Так длилось полгода, она обратилась к врачам, получила какие-то таблетки, которые не помогли. Тогда Никанорова пошла к знакомой базарной старухе, и та дала склянку с горькой жижей – мазать соски перед сном. Знахарка сразу заподозрила, что квартирная нечисть повадилась доить Никанорову, и справедливо решила, что горькая грудь – это невкусно.
Но не мазь отлучила плод от груди. Молока уже не хватало, и он сам перешёл на подножный корм, который находил на улицах или в ателье, в общественных уборных – везде, куда заглядывала Никанорова.
Это не было пищей в человеческом понимании. Он подбирал разные призрачные отбросы. Во множестве полусъедобные излучения валялись под электроприборами и уличными фонарями, как отходы их электрической деятельности. В рационе плода были и производные настоящих пищевых продуктов. Когда Никанорова приносила из магазина мороженные выпотрошенные тушки куриц, он подъедал с пола нематериальные огрызки куриных внутренностей.
От грубой пищи случались несварения, плод слабило энергетическими нечистотами, надо сказать, исключительно смрадными. В периоды этих кишечных расстройств в квартире пахло как в потусторонней уборной, если допустить возможность её существования, и любые, даже самые похотливые сожители избегали Никанорову.
Вскоре плод как-то разобрался со своей пищей, но сделал выводы о пользе зловония, наперед зная, как отвадить, если что, нежелательных гостей.
Никанорову безбрачие и вонь не удручали. Сама она была не особенно чистоплотна и, если запах невидимых фекалий начинал мешать ей самой, принимала душ, а вместе с ней заодно мылся её сын. Сложнее было, когда мать вместо душа принимала ванну. Сначала плод тонул и захлёбывался, но нет худа без добра – борясь за жизнь, он научился плавать и полюбил грязную воду.
За минувший год с детородной функцией Никаноровой ничего не произошло. Она неизменно каждый месяц производила яйцеклетку, и очередной самец наверняка оплодотворил бы её, если б не отходы жизнедеятельности плода. В первые месяцы, пока он во время сна непроизвольно испражнялся Никаноровой во влагалище, то, сам того не зная, предохранял мать от беременности – его нечистоты своей едкой средой губили все сперматозоиды. Позже, когда плод уже не ночевал в Никаноровой, после совокуплений матери он всё равно регулярно оправлялся в неё, уже чтобы отбить чужой половой запах. А Никанорова лишь сетовала на неприятные выделения.
Интеллектуально плод развивался быстрее ровесников. Он освоил речь с материнского голоса и телевизора. Его сбивали с толку музыкальные программы с песнями, мелодиями, заставками. Напевные тягучие ритмы вплелись в его лексикон, он нередко подменял слоги или слова каким-то завыванием и гудением. Никто не контролировал его, звуки развивались как придётся, и, даже если облечь плотью связки и горло плода, мало кто понял бы, что именно он сказал, – это был сплошной логопедический порок. Кроме того, голос его находился в частотах ультразвука, услышать его могли исключительно летучие мыши или же дельфины. Возможно, только записанная на специальный прибор, позволяющий уменьшать частоту, речь плода стала бы доступна для человеческого слуха.
От одиночества и мыслеформы его были не вполне человеческими. Он думал не только словом, но и цветом, тенью, запахом, звуком – всем, что его окружало. Плод подолгу вместе с матерью смотрел телевизор, но понимал всё по-своему. Мультфильмы его пугали и нервировали. Из художественных картин больше устраивали комедии, потому что Никанорова смеялась при их просмотре, и тряска, передающаяся через пуповину, приятно возбуждала.
Для себя же он предпочитал заставку с настроечной таблицей. В ней ему виделась мерцающая икона с вездесущим хроматическим божеством, говорящим с ним на одной мелодичной ноте. Плод в такие минуты цепенел, и его состояние с некоторой натяжкой можно было бы назвать молитвой. Так он молчаливо поклонялся этому круглому техническому лику, и в его уродливый физический мир, состоящий из боли, гнева, страха, голода, вони и спермы, вторгались пусть извращённая, но метафизика, дух и понятие высшего.
К четырём годам плод сделался подвижен, ловок и силён. Его непоседливость ограничивала лишь пуповина. Он легко переносил холод. Мороз чувствовал так же, как и остальные люди, но жизнь без дополнительных покровов закалила его, а если что, он прятался под меховой воротник материнского пальто.
Плод научился управлять своим весом – умел особым образом нагнетать его, концентрировать в себе, так что порыв ветра становился нестрашен. Когда же необходимость в тяжести пропадала, он избавлялся от веса, точно сдувался.
Как он выглядел? Около двадцати сантиметров ростом, узкоплечий, длиннорукий выродок. С возрастом прозрачные кожные покровы ороговели, и его, наверное, мог бы уже увидеть и человеческий глаз, но только при особом освещении. Ещё он чуть прихрамывал из-за многочисленных травм.
Плод осознавал свою невидимость, она, вкупе с изоляцией и частыми сотрясениями мозга, наложила отпечаток на его характер. Он был вспыльчив, жесток, мстителен. Когда мать, пересмотрев все программы, выключала телевизор до появления настроечной таблицы, плод от досады драл её за волосы, а простодушная Никанорова думала, что просто зацепилась за спинку кресла. Если Никанорова не угадывала сыновних пожеланий во время прогулки, к примеру, сворачивала не туда, плод, вынужденный следовать за матерью, с досады щипал её за ноги – до чернильных синяков. Никанорова, не подозревая их насильственную природу, мазала синяки мазью от варикоза.
Вместе с созреванием у плода проснулась и мужская ревность. Он не желал никого терпеть рядом с матерью и в короткое время отвадил от дома мужчин, а заодно и редких подруг. Он ронял чашки и ложки, двигал стулья, испускал мерзкие запахи. Будучи знатоком невидимых свечений, пачкал гостей, так что те уносили на себе смрад и потом долго не могли избавиться от необъяснимой вони.
Тогда же плод выбрал себе имя Степан – в честь одного из сожителей матери, который продержался дольше других. Назвав себя Степаном, плод решил не терпеть конкурента рядом с собой. Однажды он подобрал на улице энергетическую грязь едкого фиолетового свечения, которая явно не годилась в пищу. Пока мать совокупляли, сын Степан затолкал невидимый отброс в анус Степану-старшему. Тот сразу ощутил неприятное жжение в кишке и прервал акт. В течение месяца Степан подбирал на улице, а потом заталкивал сопернику пальцем всякую опасную дрянь. Страшный диагноз настиг Степана-старшего уже через полгода – рак прямой кишки, от которого он вскоре умер.
Окружив Никанорову одиночеством, Степан стал срывать на ней злобу. Он по любому поводу бил мать, выщипывал волосы на лобке или ногах, пакостил по мелочам: прятал нужные вещи, портил еду, швыряя в кастрюли лёгкую отраву, извращающую вкус продукта.
Выросший в безнравственной атмосфере, Степан, едва окрепла его половая функция, начал сожительствовать с матерью. Обычно он совокуплялся с Никаноровой в ухо или в ноздрю, пока та спала. Иногда, для разнообразия, прикладывался к удобной складке тела, повторяющей форму женских гениталий. При этом Степан старался побольнее укусить Никанорову, так что та с криком просыпалась и разглядывала странные кровоизлияния под кожей. Кончив, Степан нарочно гадил матери в рот или в ухо. От невидимых фекалий Никанорова страдала головными болями, хроническим отитом, кроме того, у неё плохо пахло изо рта, стали частыми горловые инфекции – и в этом был виноват её невидимый сын Степан.
Однажды на вечерней прогулке (Никанорова плелась с работы, а Степан шёл рядом и грыз мельчайшие невидимые свечения, похожие на семечки) он увидел скользко-стеклянную фигурку, вприпрыжку бегущую за какой-то бабой. Стеклистое существо оглянулось на Степана и вдруг прокричало шепеляво-картавым ультразвуком:
– Скорлу́пы! – прежде чем скрылось за поворотом.
Степан рванулся, но пуповина не пустила его, удержала, точно пса на привязи. Степан в ярости стал рвать на себя пуповину, как обезумевший звонарь верёвку колокола. Пуповина вдруг отделилась от плаценты, так что Степан по инерции даже полетел спиной на асфальт. А Никанорова вскрикнула от впервые посетившей её маточной боли – какой-то неправильной, потусторонней.
Никанорова остановилась, измождённо взялась рукой за фонарный столб. Пока она приходила в себя, из утробы её невидимой медузой вытек запоздалый энергетический послед – плодный пузырь, похожий на пробитую камеру футбольного мяча.
Степан в изумлении подтянул к себе пуповину. Та была аномальной длины – около двух метров, отличалась выдающейся прочностью и эластичностью. Свободный конец пуповины, который раньше соединялся с плацентой, напоминал кончик слоновьего хобота. Степан очистил его от сукровицы, песка и земляных крошек. А после даже вздрогнул от удивления, потому что кончик хоботка оказался живым! Этот привычный жгут, когда-то соединявший его с матерью, стал новой чувствительной частью тела – умным щупом. Пока Степан разглядывал подвижный хоботок, в голове попутно возник развёрнутый анализ: что за пыль осела на хоботке, вредна ли, полезна ли она для Степана. Он приложил щуп пуповины к стене ближайшего дома, прислушался новым ухом. В мозгу засновали мелкие инфракрасные силуэты – это за стеной копошились крысы, и Степан благодаря щупу уловил их. Так у него появился собственный измерительный прибор.
Степан подобрал и энергетический плодный пузырь. В нём когда-то вызревал сам Степан. Он поднёс пузырь ко рту и проверил на герметичность. Собранный в точке разрыва, пузырь сразу наполнился воздухом, образовав шар. Степан дул во всю силу лёгких, невидимая кожа тянулась как резиновая. Вскоре пузырь был уже величиной со Степана и он при желании мог бы снова поместиться внутри. Степан прикинул будущие возможности пузыря, затем выпустил из него воздух и набросил, точно пелерину, на плечи. Сразу стало тепло и уютно. Чтобы пуповина не болталась под ногами, Степан, как денди, намотал её на руку.
Никанорова чуть оправилась от боли. Подтекая чёрной кровью в трусы, она кое-как отлипла от столба и поплелась к дому. Степан равнодушно глянул на мать и со всех ног побежал за уродцем, прокричавшим ему странное слово – “Скорлу́пы”.
Он не догнал их, бабу со стеклистым малышом. Пока Степан увлечённо разбирался с неожиданным наследством, странная пара затерялась в переулках. Моросил слепой дождь, и в преломлении света и воды прозрачность Степана становилась почти видимой. С плодным пузырём на плечах он напоминал полиэтиленовый пакет, гонимый ветром.
Набегавшись по городу, Степан проголодался. В нескольких местах подобрал то, что могло стать пищей, – какие-то желеобразные свечения – и жадно съел их. От сытости Степан развеселился. Его забавляли и внезапно открывшаяся новая часть тела – щуп, и драгоценный артефакт утробного детства – плодный пузырь. Первую половину вечера он посвятил испытыванию вещей на профпригодность.
Возле помойки Степан повстречал бродячую кормящую суку – у её живота копошились щенки, лохматые и бестолковые. Степан потеснил одного и присосался концом пуповины к сучьему соску. Щуп, как присоска, сразу же врос в посторонний организм. Степан спустя мгновение многое узнал о суке – примерный возраст, на какую кличку отзывается, чем больна. Щуп сразу перечислил собачьи недуги и просигналил, что они не опасны. Кроме того, Степан понял, что сука его не ощутила. Собачья энергия потекла в него через пуповину. Уже спустя минуту он был полон сил.
Он какое-то время развлекался на детской площадке. Скатывался с горки, кружился на маленькой двухместной карусели, лазал вверх-вниз по железным лесенкам. Под жестяным грибом Степан обнаружил дремлющего, будто бы обросшего землёй бомжа. Степан из жестокого озорства накинул тому на горло пуповину. Бомж, задыхаясь, проснулся, выпучил глаза. Степан на миг ослабил удавку. Вскинувшийся бомж, кашляя, исторгнул из себя лужу пахнущей алкоголем блевотины. Он явно не понимал, что стало причиной внезапного удушья, потирал рукой след от невидимой петли. Тут Степан нахлобучил ему на голову плодный пузырь. Бедняга в панике заметался возле гриба, а у него на закорках, как наездник, восседал Степан. Не понимая, почему зрение и дыхание залепила плотная белёсая муть, бомж совал в закупоренный рот пальцы. Степан, чувствуя щупом, что бомж (тот отзывался на имя Серёга) вот-вот потеряет сознание, скинул с его головы плодный пузырь, снова опутал горло пуповиной, на манер вожжей. Бомж, судорожно вдохнув, в страхе побежал хромым галопом прочь с площадки. Периодически какая-то невидимая сила дёргала его то вправо, то влево, и он послушно менял направление, потому что, если он игнорировал сигналы, снова наваливалось слепое удушье. Так Степан несколько часов раскатывал по городу на укрощённом бомже, пока тот не свалился без сил и даже понукания не могли его поднять.
Наступил вечер, и Степан решил поискать место для ночлега. Он бросил своего загнанного скакуна и подошёл к одноэтажной постройке, в которой находился магазин садового инвентаря. Степан прильнул к отдушине, запустил туда щуп. Пуповина показала внутреннюю часть подвальной стены, пакеты с химическим веществом (удобрение суперфосфат) и мешки чернозёма. С полок тянуло животным жиром и дёгтем – там когда-то лежали упаковки с хозяйственным мылом, но теперь ничего не было. До потолка возвышались пирамиды из жестяных мятых в боках цилиндров с олифой и лаком. Кроме того, щуп сообщил о внушительном скоплении крыс.
Степан храбро полез в отдушину – узкую трубу, торчащую наружу. Ход был тесноват даже для Степана, но всё же он смог протиснулся в подвал благодаря эластичности костей собственного черепа, а позвоночник у него вообще гнулся во все стороны, как резиновый шланг.
В темноте Степан видел лучше обычного человека, но всё ж не так хорошо, как животные. Ночное зрение ему заменил щуп пуповины. Степан присел на край отдушины и изучил пространство. Первое, что заинтересовало Степана, были крысы. Они давно облюбовали этот подвал, питаясь органической подкормкой для растений и цветочными луковицами.
Это была очередная городская генерация, выросшая на суперфосфате, крысиде и прочей радиоактивной химии, – крупные сильные особи, способные в одиночку растерзать кота. Рассудительный кладовщик даже предпочитал лишний раз не соваться в подвал, а предварительно включал свет и стучал по трубам черенком метлы, чтобы дать крысам время убраться. Десятка два таких тварей как пираньи сожрали бы упавшего человека. Только процветающий внутривидовой каннибализм удерживал их число в приемлемом для людей количестве.
Вот и сейчас они суетились вокруг капкана. Его стальные челюсти перешибли хребет одной крысе, но она была ещё жива и как могла отбивалась от нападающих соплеменниц.
Степан спустился на пол, неслышный, подкрался к капкану. Крысы не учуяли его. Они копошились, стараясь успеть отхватить себе кусок живого мяса. Степан приложил щуп к парализованной части крысы. Тот показал агонию – по выделяемой энергии она была куда сильнее безмятежного кормления из сучьего соска. Предсмертные токи подзарядили Степана агрессивной воинской силой.
В этот момент какая-то крыса случайно прихватила зубом щуп-присоску. Конечно, она не могла по-настоящему повредить энергетическую плоть, но Степан заорал от резкой боли. Крик его был не услышан, а почуян другими крысами. На него бросилась ближняя – серый гигант. Она не видела Степана, но сразу ощутила его как плотный объём – и впилась.
Степан, накинув петлю пуповины на крысиную шею, душил опасного врага. Со стороны могло показаться, что крыса грызёт пустоту. Острые зубы наносили болезненные раны, ибо зыбкое тело Степана было подвержено любым страданиям, как и обычное человеческое. Возможно, попав в огонь, Степан, не умирая, горел бы очень долгое время, как грешник в христианском аду.
Степан сражался, мужественно стиснув зубы. Подхваченная энергия крысиной агонии утроила его силы. От укусов Степан только свирепел и потуже затягивал пуповину. Крыса сомлела, Степан оттолкнул её от себя и откатился в сторону, глядя, как стая бросилась рвать на части новую добычу.
Утомлённый схваткой, Степан вскарабкался на полку и уже оттуда недолго понаблюдал за кровавым пиршеством. Он был доволен своим боевым крещением и вскоре забылся сном воина, завернувшись в плодный пузырь.
Когда он проснулся, крысы ушли. Степан спустился вниз. На месте ночной битвы фактически не осталось мясных и костяных останков, но зато во множестве имелись энергетические клочки. Степан плотно перекусил, после чего выбрался из подвала.
Бомж Серёга лежал там же, где его бросил Степан. После недолгих понуканий бомж поднялся и побежал. Степан долго гонял его по незнакомым улицам, пока не разобрался, где находится. Тогда он пришпорил бомжа и быстро домчал к собственному дому. Отпустив вконец измождённого Серёгу на волю, он по пожарной лестнице взобрался на третий этаж и проник в квартиру через балкон. Мать была в плачевном состоянии.
Вечером, в отсутствие сына, Никанорова смотрела телевизор и каждые полчаса меняла подмокающую вату. Потом она переползла в кровать и заснула. Ночью Никаноровой показалось, что она обмочилась во сне, но то была хлынувшая кровь. Когда нагулявшийся Степан на заре вернулся домой после похождений, Никанорова уже звонила по телефону – вызывала скорую помощь. Она дождалась врачей, открыла дверь и только потом потеряла сознание. Степан сел в машину вместе с матерью.
Никанорова уже пять лет не появлялась в больнице, поскольку не беременела. Её направили к завотделением Марьяновой, у которой она обычно делала аборты. В операционной Никанорова на миг пришла в себя и прошептала давней своей приятельнице: “Что-то у меня разладилось по-женски”, – и снова лишилась чувств.
Степан из любопытства приложил щуп к Марьяновой, и в мозгу его вдруг вспыхнули чудовищные палаческие картины – секущее лезвие кюретки, кровь, раны, немыслимые муки. Он всё вспомнил и заорал от гнева и торжества.
Подскочив к Марьяновой, он сунул руку ей под юбку и так прихватил за промежность, что Марьянова охнула и даже присела от резкой боли. Степан огляделся. На кафельном полу кабинета во множестве валялись энергетические гниющие куски давно абортированных зародышей, сочащиеся эфирным трупным ядом. Степан скрутил какой-то огрызок, вскарабкался на Марьянову и запихнул ей в ухо смертельную турунду. Марьянова ощутила, как по щеке мазнуло что-то шершавое и тёплое. На миг она даже увидела прозрачное, жутко уродливое детское личико, точно рассечённое на несколько кусков, а потом заново сшитое, и похожие на битое стекло зубки.
В испуге Марьянова отшатнулась, решив, что кошмар померещился ей от усталости. А уже минут через пять у неё вдруг отнялся слух, разболелась голова и подскочила температура. Оперировать она не могла. К вечеру врачи констатировали у своей коллеги воспаление мозга. Марьянову увезли в инфекционное отделение, и некому было заняться Никаноровой. Ей кое-как приостановили кровотечение и перевезли в общую палату.
Степан, как опытный диагност, приложил к матери щуп и понял, что она не жилец. Причём умирать ей пришлось бы в мучениях – у Никаноровой давно зрела жестокая запущенная болезнь.
Вспомнив лик божества с настроечной таблицы, Степан вдруг испытал некое подобие сострадания. Он отправился на поиски и вскоре нашёл лучистую отраву – сложный извод крысида, которым давно испражнилась издохшая крыса. Он смешал его с каким-то снотворным отбросом. Щуп подсказал и дозировку, и пропорции, необходимые для безболезненной эвтаназии. Степан сунул во влагалище матери невидимую свечу. Средство подействовало молниеносно.
Лишённый понятия морали, Степан напоследок совокупился с Никаноровой через её бесчувственный рот, сложенный обиженной гузкой. Когда он кончил матери на губы, последний её вздох выдул из невидимой спермы Степана лёгкий прозрачный пузырёк. Незаслуженно тихая смерть пришла к Никаноровой во сне.
Домой Степан решил не возвращаться. Его влекла жажда странствий и приключений. Простившись с холодеющей матерью, он выбежал из больницы. Щуп подсказал, что где-то неподалёку под землёй пролегла огромная канализационная река, гнилая сантехническая Обь.
Степан внимательно обследовал окрестности больничного комплекса. Наконец он нашёл глубокую канаву. По широкому, покрытому ржавчиной жёлобу текла быстрая мелкая вода. Это был один из бесчисленных стоков подземной реки, уводящий в подземелье.
Прощальный минет с матерью, а точнее, пузырёк на её губах вдохновил Степана на оригинальную идею. Степан от восторга даже затянул ультразвуком народную песню про Стеньку Разина. Он понял, каким бесценным подарком оказался плодный пузырь. Да, у Степана не было “острогрудого челна”, но у него имелся собственный батискаф, в котором можно было преодолевать любые водные преграды.
Возле канавы Степан облачился в плодный пузырь и стал его надувать. Вскоре он оказался внутри прозрачного шара, наполненного воздухом. Степан качнул туловищем, сфера покатилась и слетела в жёлоб. Водяной поток увлёк Степана в трубу.
А Никанорову кремировали через два дня. На окраинном кладбище урну замуровали в одной из тех нищих ячеек посмертных бетонных сот – где-то в четвёртом ряду, таком высоком, что нужно было задирать голову, чтобы прочесть, чей, собственно, прах покоится. Спустя полгода в однокомнатной квартирке Никаноровой поселилась её разведённая сестра с двумя детьми.
Завотделением Марьянова чудом выжила, но от воспаления мозга полностью обезумела. Её отправили на пенсию по инвалидности. Ещё много лет Марьянова неопрятной юродивой приходила в родную больницу – просто по привычке. Подолгу стояла у входа в гинекологическое отделение. Бездетная, она баюкала собственные руки как призрачную двойню, пела им колыбельные, разговаривала. Глядя на свои сжатые кулаки, она видела детские головки. Иногда нейтрально грудничковые лица близнецов вдруг делались так же уродливы, как то последнее прозрачное видение, посетившее её в нормальном состоянии. Марьянова вскрикивала в ужасе и пыталась бросить руки на землю.
От мозгового воспаления Марьянова обрела особое потустороннее зрение. Дети мерещились Марьяновой повсюду – крошечные, размером с жуков. Они ползали по ней, верещали, покрывали её тело мелкими болезненными укусами. “Вот, вот, опять дети!” – кричала Марьянова, смущая идущих на приём беременных женщин.
Искажённым умом бывшая завотделением понимала, что все эти мстительные человечки – погубленные ею зародыши. Она пыталась их задобрить, покупала конфеты, помня, что у зародышей нет зубов, растирала сладости в кашицу – так что вокруг Марьяновой летом всегда кружились жалящие её слепни и осы.
Особенно бесили Марьянову женщины, идущие на аборт. Она нутром чувствовала, что именно из-за таких вот гадин лишилась разума и работы. Марьянова грозила им кулаками-младенцами и шипела вслед:
– Скорлу́пы, скорлу́пы же плодите, суки!..
Но чокнутую врачиху никто не слушал.
Отец взорвался. Хотя никакого взрыва не было.
Отец (Мешок)
Или так. Мировое Яйцо (про “мировую курицу” и что было раньше – курица-или-яйцо, лучше вообще не задумываться), в общем, Мировое Яйцо оказалось в надмировой микроволновке и за микросекунду до Большого “Упс” брызнуло во все стороны кварк-глюоновым желтком, белком и осколками скорлупы (да попросту не связанной с Отцовской реальностью протоматерией). Образовавшиеся Брызги, Лоскуты и Осколки бросились врассыпную со сверхсветовыми скоростями (либо стремительно уменьшались в размерах), и каждый превращался в самостоятельный мир,
До Большого Разрыва Санёк мирно предсуществовал в несуществующем, так сказать, находился в дорождённом Небытии Отца. А потом типа “проснулся” – хотя никакого “сна” не было, да и просыпаться тоже было некому. В общем, Санёк возник. Но увы – не сам по себе, а в вынужденном тандеме.
Дело в том, что Санька короткий период (время до возникновения времени) окружали, пока не разлетелись кто куда, “
Поначалу ничто не предвещало Беды – глобальных эволюционных процессов, запустивших превращения неорганического в органическое. Феминоид, осознав (сразу оговоримся, никакого
До встречи с Феминоидом Санёк был ни живым и ни мёртвым. Если бы у него имелся выбор, то он продолжал бы не-быть – однозначный ответ на до-гамлетовский извечный вопрос. Однако был принуждён к
Расхожее мнение, что Санёк – это неоформленное Бытие, в основе которого находится не Сущность, а Существование, создающее само для себя Сущность. То есть Санёк – разновидность Бытия-ничем (Бытие-в-качестве-ничто), обретающая субстанциональность по собственному запросу.
По Марксу, Санёк существовал всегда, только не в разумной форме. А вот Шеллинг, постулируя тождество материи и Санька, писал, что материя представляется лишь угасающим Саньком, но и Санька уместно рассматривать в качестве становящейся материи.
Можно утверждать, что “реальный мир” – порождение “санькования”, духовный, абсолютно бестелесный акт, который Декарт приписывал особой нематериальной мыслящей субстанции – Мировому Саньку. Это говорит в пользу того, что Санёк имеет над-человеческую идеальную природу.
У того же Гуссерля вообще нет субъекта, а лишь Санёк,
Хотя это никак не отменяет гипотезы, что Санёк и Сущее – одно и то же. Поэтому когда Санёк мочится на старую кирпичную стену гаража, то самозабвенно орёт: “Я ссущий!” – мстительно направляя пенистую лужицу к новеньким сандалетам Терентьича, сидящего поодаль на ящике с бутылкой пива.
Где Санёк, там и бытие. И наоборот: если есть бытие, то присутствует и Санёк. А кто сомневается, тоже в некотором роде “санькует”. Санёк, кроме прочего, единственная форма бытия, способная критиковать самоё себя. Что он и делает, к примеру, борясь поутру с чудовищным похмельем: “Высший Разум, блять!.. Альфа- и Омега-самец, конец и начало!..”
Гегель полагал, что весь мир есть Санёк. Человек – это Санёк. Бог – тоже Санёк. И Санёк постигает себя, воплощаясь в конкретности реального мира.
– Ага… – язвит Терентьич, – и, главное, в просвещённую прусскую монархию. А оттуда и до Гитлера рукой подать!
– Пошёл нахуй! – искренне обижается Санёк. – При чём тут Гитлер?!
Чем пытаться объяснить, как мёртвая материя смогла породить живую, проще допустить, что такое качество материи, как “витальность” или “сознание”, существовало всегда [В. Вернадский]. Можно предположить, что Санёк – необязательная, частная форма проявления материи, возникшая в результате развития материи (в данному случае уместно рассматривать материю не как материю вообще, а исключительно в отношении к факту возникновения Санька – Материю-для-Санька).
И снова: курица-или-яйцо? Феминоид ли создал материю, отличную от материи Вселенной, и поэтому в ней стал возможен Санёк? Или момент возникновения Санька изменяет само породившее его основание – материю Феминоида? А уже материя Феминоида, породившая Санька и Саньком изменённая, порождает особую Материю-в-Саньке, которая не сводится, не редуцируется до материи Феминоида или до материи вообще? При этом не стоит забывать, что материя Феминоида и материя за его пределами – разные.
Материя-в-Саньке – связь чувственной ткани и смысла, объективированного в ноуменах: вещах мира, словах, предметах и образах. То есть Материя-в-Саньке имеет своим основанием не что иное, как материальный мир.
Санёк – “божественная” мертвечина, которую принудили жить. Можно представить возникновение Санька как “каскадный процесс” деградации неорганического в органическое, трансгрессией Смерти в Жизнь.
Санёк из Небытия-ничем (Небытия-в-Ничто) обрушился в Бытие, осознал факт своего существования и что санькует только ради себя. Поэтому Санёк есть Любовь (к самому себе).
Любовь – то, что удерживает Санька в модусе “быть”. Ибо “быть” (творить себя) – творческое усилие, которое самоистощение и жертва.
В православной мистической традиции трансгрессия Санька – это Его
Платон выделяет три вида сущностей: объект-субъект в Саньке, мыслимое-мыслящее в Саньке и Санёк-в-Мысли. В который раз прослеживается триединство Санька-Слова, Санька-Логоса и Санька-в-Натуре.
В (аполлоническом) модусе “Санька-Oтца” (плероме) – присутствует Вечность; это мир вневременных логосов, которые, по словам Дионисия Ареопагита, предшествуют в Саньке, определяют и создают всё сущее. Модус “Cанька-Сына” (дионисийский) – мир времени, икон и ноуменов, которые лишь отблески Отцовского Логоса и
Трансгрессия Санька в материю порождает Материю-в-Саньке – кибелический модус, где ничего сакрального, а лишь имманентное, телесное и чувственное.
Гностическая космогония (Валентин, Василид) понимает трансгрессию Санька как обратную иерархическую эманацию (грехопадение) “эонов”, то есть ряд последовательных воплощений Санька от Плеромы (Мешка-Яйца) до Феминоида (материального эона Софии, порождающей Санька-в-Материи, демиурга и т. д.).
– Космогонево, бля! – брызжет пивной слюной со своего ящика Терентьич. – Гностицизм – это ж феноменология говнища! Ведь кто такой гностик? Мудак, охуевший от собственных гениталий. Понятно, что гностика колбасит: “Материя – зло!” А не надо на яйца свои потные смотреть! Ты на звёзды, скотина, смотри! В глаза любимой женщины!..
– Пошёл нахуй! – оскорбляется Санёк. – Отдавай сюда пиво! Я покупал!
– Да хер тебе!..
Упомянутая выше Эмоциональная Ткань (Тёмная материя) означает чувственную квинтэссенцию Смысла, словесно объективированного в Саньке. В начале было Слово, и Слово было у Санька. Ничто соединилось с Бытием и проявилось в Слове.
Санёк не осуществляется вне Языка, образующего автономную от материи реальность. Можно сказать, что Слово-в-Саньке её онтологизирует. Реальность материи равна реальности языка. Перефразируя Парменида: “Одно и то же, Санёк и санькование”. При этом Слово-в-Саньке, препятствуя Мысли-в-Саньке, объективизирует её. “Мысль изречённая есть ложь” [Ф. Тютчев]. Санёк-в-Слове создаёт барьер для познания в виде иллюзии понимания. Но это и поддерживает огонёк Бытия-в-Саньке – “искру” между Ужасом Смысла и Ужасом Бессмыслицы.
Феминоид (или, как острит Терентьич, “Кибелоид”) был безвиден и пуст, и не было ни “темпоральности”, ни “протяжённости”.
Конкретно Темпоральность и Протяжённость становятся атрибутами материи исключительно в восприятии человека. По Аристотелю, Санёк живёт в материи, а не сам по себе, и на этом основана философская топология учения о месте. По Канту, человек уже рождается с Временем и Пространством. И, наоборот, Время и Пространство появляются вместе с человеком.
Любой материальный предмет может быть воспринят как Вещь-в-себе только как целое, образуемое им с Идеальным Сущим. Так возникает Санёк-Кадмон, а с ним ноумены и Бытие-в-Саньке. То есть Санёк выступает квазиразумной формой человеческого бытия.
Всякий пребывает в Саньке-Кадмоне, растворяется в нём, в принципе, за его пределы никто не в силах вырваться, не перестав быть человеком. Разобранный на детали телевизор утрачивает свои свойства электроприбора. Так и человек перестаёт быть (человеком) вне Санька.
Формы отношений, предшествующие Саньку и Материи-в-Саньке, называют архи-ископаемыми. Время до возникновения времени, доантропоморфная
Санёк возникает вместе со Временем и одновременно создаёт его. В материальном ничто возникает
Первый объект, который возникает в проявленном мире, – Время. В основе любых материальных манифестаций мира лежит субстанциональность Времени, благодаря чему Время-в-Саньке становится источником всего сущего.
Санёк и Время не распространяются, а проступают
Импульс времени, проходя через точку настоящего, превращается в пространство и вещество. Пространство – это
Санёк, как нулевая хронооболочка, представляет собой сферу, центр которой – везде, а окружность – нигде [Б. Паскаль]. И в центре этой хронооболочки формируется особая точка, которая в свою очередь становится новым уровнем квантования. Так реализуется фрактальный (сиферотический) принцип Мироздания, определяющий уровни (не-)бытийной иерархии. Самым важным для каждого уровня является понятие нижнего предела квантования.
Квантование Санька (эманация, трансгрессия) происходит следующим образом. Первая производная по Времени-в-Саньке переводит Санька-объекта из области небытия в область бытия или в непроявленное состояние; вторая производная по Времени-в-Саньке переводит Санька-объекта из области бытия в область существования (в Санька-субъекта) или из непроявленного состояния в проявленное. В обратном порядке получается Смерть.
В мире феноменов всё существует во Времени: рождение, жизнь, смерть. Санёк возникает в результате развёртывания материи. Но более того, и погибнуть он может вместе с материей и только в материи.
Есть мнение, что Смерть пришла из Лопнувшего Мешка вместе с Саньком, то есть она рудимент иного, реликтового мира [И. Лурия]. Её Сверхнебытие много старше Санькового Сверхбытия.
Итак, Санёк как самоорганизованная хронооболочка обладает собственным циклом развития, в котором можно выделить следующие стадии: рождение, развитие, старение, смерть, – и всё это со скоростью Времени, то есть скоростью преобразования причины в следствие.
Смерть феноменологическая, связанная с сознанием, разделившим когда-то Нечто (Бытие-ничем) на живое-мёртвое, смертна Саньковой Смертью. Санёк, мыслящий Смерть, – бессмертен. Санёк, мыслящий Санька, также бессмертен, ибо санькует. Но при этом Санёк смертен, поскольку есть. В мире феноменов бессмертная мысль осознаёт смерть и поднимается над ней. Но она бессмертна у смертного существа.
Человеческая смерть включена в смерть разума. Но когда умрёт земной алкаш Санёк, вселенское санькование лишится всей трансценденции и имманентности. Увы, суть его природы в том, что оно мыслит самоё себя – Санёк санькует Санька.
После Саньковой Смерти не будет даже мысли, которая поймёт, что пришла смерть.
Смерть Санька – Глобальная и Тотальная. В отличие от ядерного взрыва, она не оставит даже опустошённого человеческого мира. Ядерный коллапс предусматривает опосредованное наличие Человека, хоть бы и мёртвого. Если имеет место Смерть Санька, значит, нет мысли и Материи-в-Саньке.
Погаснет искра между Ужасом Смысла и Ужасом Бессмыслицы, погрузив космос в состояние абсолютной тьмы. Сгинут все следы разумности безотносительно их физической основы.
Санёк впустил в мир Смерть. С ним она и уйдёт. После того как лишится смысла, который придает ей Санёк-Кадмон.
Предчувствуя скорый конец, Санёк в минуты слабости истерично орёт:
– Я сдохну, и вы все подохнете! Без меня вашему мышлению пизда! Свету, блять, разума пизда!..
– Ой как ссыкотно! – криво ухмыляется Терентьич, укрепляя пластырем дужку на стареньких, с жуткими диоптриями очках.
Всё мертво в перспективе Саньковой Смерти.
Только
Санёк имеет идеальную природу, но основой идеального (диалектически) оказывается материальное. Феминоид (он же “Утроба Лилит”, неодухотворённая Матерь-Материя, Кибелоид) был безвиден и пуст, но пустота его была полой, как Чаша (Могила-Лоно). Точнее, не полой, а
Воды не сотворены Саньком или санькованием, поэтому Вода и Ино-небытие – одно и то же. Ино-небытие, соответственно, существует до-и-помимо Санька.
Феминоид, покрытый Водами (небытийной
Если Коннектом, грубо говоря, электроприбор, допустим “телевизор” (по которому изредка тоскует бомжара Терентьич), то Когнитом – электрические сигналы в нём.
Из
Феминоид – это материальная часть или Коннектом, глобальные системы (соты, пустоты, лабиринты). Санёк – идеальное, системный слой Когнитома и прочие когнитивные архитектуры, Творец и Творение.
Санёк смотрит бесконечный сон (сложнейший эфирно-электро-метаболический процесс) о Саньке, и на поверхности Вод (нейросети Океана Феминоида) возникают Образы
Визуально это напоминает заставку на стареньком
Короче, если Терентьич с похмелюги ссытся под себя во сне и Тамарочка с позором гонит его из кровати и квартиры – это ему сто пудов привиделся огромный Кракен или Антропоморфная Водоросль.
Терентьич:
– Лавкрафт, ёпт! И кто это, бля, ссытся?
Санёк:
– Ты и ссышься! Пошёл нахуй!..
В реальном (физическом) мире “ког” представляет собой упорядоченный набор электрических сигналов в нейронах головной коры. Когнитом – нейросеть, состоящая из когов различной специализации (к примеру, оперонов, квалонов, холонов), обеспечивающих (обслуживающих) психические процессы в мозгу.
Если ког, условно говоря, единица Когнитома, то Санёк (имеется в виду выход Слова из своей трансцендентности и воплощение в Логосе и Духе – модусы санькования
Единая Воля (творческая энергия) возникает в Первопричине – Коге-Отце, проходит через Кога-Сына и проявляется в Коге-Духе. Триединый Макро-Ког предстаёт как Единица-Квалон (Дионисий Ареопагит: каждая операция разделяется на три, и три операции соединяются в одну), Двойка-Оперон – первое разделение [Лк. 12:51–53] и “посредник” между Логосом и человеком [1 Тимофею 2:5], и Тройка-Холон – удерживание Единицы Квалона и Двойки Оперона в Коге-Духе [Ин. 15:26].
Бл. Августин одним из первых сопоставляет ипостаси Троицы с санькованием, понимаемым как серия ментальных (феноменальных) операций памяти (
Коги – зафиксированные мысли Санька: логосы, образы, знаки, парадигмы, коды, “перфокарты”, существующие в трёх видах Саньковой Памяти (Вечности).
В альтернативной терминологии: Xи-коги – процедурная память Санька; Пси-коги – семантическая память Санька; Фи-коги – эпизодическая память Санька.
Всё Творение – виртуальный проект, придуманный Саньком и записанный на
Санёк намысливает (лепит) Вещи нетварного и тварного мира из духовного “материала” веры – три части “глины” воображения и одна часть “глины” (понимай, материи) Феминоида. Поэтому Творение на три четверти чувственно (проще говоря, виртуально).
Мир Санька и его Когов – симулятор, картинка на мониторе мироздания. Язык, на котором создаётся операционная система Вселенной, в целом подобен языку программирования, с той разницей, что вместо “железа” у нас Феминоид, а вместо цифр и символов – духовные формы нетрёхмерной допространственной сверхжизни, то есть Коги (Великие Звери и Птицы, орнизооморфные существа, Орёл-Телец-Лев, Арх-Ангелы, Стражи Четырёх Углов Престола Господа и Десяти Пределов Рая) – как бы зафиксированные
Вещи мира существуют только в момент Настоящего, когда эфирно-электрический Свет Санька зажигает “Ретину Макбука Бытия”. За одну секунду кванты появляются и исчезают с частотой 10-43 степени. Вспыхивает “Ретина”, и возникает весь материальный мир: люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звёзды и те, которых нельзя было видеть глазом [А. Чехов]. И заодно пиздабол Терентьич.
– Ретина для кретина! А чего не девять в минус сорок четвёртой степени? Откуда вообще такие цифры?! Заебись, что сказать! Вместо Бога-часовщика – Бог-сисадмин!
– Пошёл нахуй!
– Сам пошёл нахуй!..
Расхожая фраза о смерти Санька, взбудоражившая когда-то современников Ницше, отражает один из базовых мифов-архетипов, наряду с пожиранием Саньком своих Детей (имеются ввиду канувшие в
Также в основе большинства космогонических мифов о Творении лежит величественная история самоубийства Санька, создающего Вселенную из самого себя. Творец становится строительным материалом новых миров, что в некотором смысле является правдой (особенно если вспомнить судьбу Отца-Мешка-с-Мусором-Яйца и разлетевшиеся Брызги, Лоскуты и Осколки). И не важно уже, какой у нас был Санёк – Часовщик или Сисадмин, – он больше не существует, ибо превращён в чистый акт отдачи. Меонтичность Санька [Н. Минский] в том, что Санёк когда-то устранил себя, позволив осуществиться нашему миру.
Православная догматика говорит о кенозизе Санька-Логоса (Кога-Сына) в факте его вочеловечивания в Санька-в-Натуре. Средневековая Каббала [И. Лурия] понимает Санька как Бытие-в-качестве-Ничто, обретшее субстанциональность из любопытства. Санёк – вечное непознаваемое состояние, которое можно описать лишь в терминах того, чем он не является, – то есть попросту никак его не описать. Санёк не ограничен ни пространством, ни временем, не имеет ни центра, ни края, и Свет и Тьма, сознание и его отсутствие. Вне Санька не существовало ничего, в чём бы Санёк мог
В сути, Санёк поступает как извечная тёща, которая типа уступает зятю с дочкой свою просторную комнату: “Живите, лишь бы вам было хорошо, а я уж как-нибудь в вашей каморке”, – но потом всё равно заходит без стука и когда захочет.
– А вот щас реально пробесил! – взвизгивает Терентьич. – Хуле ты мне этот жидовский ахуй, не моргнув, втираешь! Эйн Соф без трусов! Прям въебал бы!..
– Ну въеби! Попробуй! Пидор очкастый!
– Допиздишься щас у меня!..
– И чё ты мне сделаешь?! Чё?!..
Лейбниц вводит в обиход понятие “теодицея” как оправдание зла, царящего в мире. Зло – это существование за пределами Санька (к примеру, Терентьич). Или даже так – всё, что не Санёк, есть зло. Но Санёк попускает его, ибо разрешает Творению санькование вне себя. Ведь если все внезапно станут хорошими и добрыми, то всё вернётся в Единую Целостность и Творение (которое Санёк типа любит) исчезнет. А так оно обладает свободой воли и выбора между добром и злом, эгоизмом и альтруизмом.
В этом, конечно, кроется известный подлог, потому что никто из живущих как минимум не выбирал, появляться ли ему на свет, а всё остальное уже псевдовыбор. Но тут на помощь Лейбницу приходит “акциденция” – случайность. Как только Санёк даёт миру право на жизнь, тот, начав отдельное существование, получает новые свойства, Саньком не задуманные.
Рождённые от Санька Макро-Коги (Арх-Ангелы, Эманации), получившие Волю и независимость, вскоре обращаются против Санька – восстают (ну, что значит “восстают” –
И разверзается Бездна, и возникает материальный (или того хуже) мир
Этих Макро-Когов, породивших собственные миры и эманации, каббалисты [И. Лурия] называют
То, чем занимаются Макро-Коги, никак нельзя назвать санькованием в чистом виде. Отпавшие Макро-Коги создают, каждый на свой лад, симулякра-санька, паразита-мыслеформу, который(ая) эманирует и творит самоё себя (создаёт ментальные предпосылки, и структуры, и состояния – и так до бесконечности).
Всякая мыслеформа стремится обладать реальностью и материальностью. Поверхность Феминоида давно поделена между плодящимися и враждующими колониями когов, которые бьются за умы – единственный, увы, ресурс, в котором они обретают реальность и материальность. Вся история человечества – война ментальных Зверей (Мысленных Волков) за человеческие мозги. Многие Коги (эмоции, поведенческие паттерны) давно слились с “коллективным бессознательным” и стали неотторжимой частью людской сущности.
Миф феноменальный не имеет иной реальности, кроме реальности Санька. Тварность его (пресловутая “твёрдость”) определяется сознанием или же мышлением, то есть снова-таки Саньком.
Санёк – возобладавшая над материей Феминоида система Воображения, рациональная деятельность, которая конституирует (полагает) субъекты (сознание) и объекты (Вещи, ноумены). В сути, Санёк создаёт видимую материальность. Поэтому у него имеется Тело (щуплое, мелкое, весьма неказистое).
“Твёрдость” окружающего мира, украденная когда-то Когами у Санька и размноженная, присутствует повсеместно. Но конкретно “Санёк” – это русская система творения феноменального мира. У европейцев, к примеру, европейская “твёрдость” – она же феноменальная реальность. Проще говоря, табуретка из
Изначальным травмирующим актом для Санька является возможность восприятия чего бы то ни было. Пойманный в клетку Бытия и не имеющий шансов из неё сбежать, Санёк “закрывается” от влечения к смерти путем замещения раздражения удовольствием [З. Фрейд], то есть систематически пьянствует, сквернословит, попрошайничает, юродствует и совокупляется.
Санёк – русский квант санькования. Ростом почти карлик. Без возраста, с полудетским морщинистым личиком. Волосы мягкие и лёгкие, как кроличий пух. Глаза голубые, голосок тощий, с фистулой. Малец – так называют его местные
Сразу за панельками, такими серыми, что по осени они сливаются с горизонтом,
– Пизданулся в Бездну, как сефира!
Санёк бытийствует не сам по себе, а в троице: Санёк, Тамарочка да Терентьич. Для большинства они друганы не разлей, а по факту (и на беду) – любовный треугольник, ибо легкомысленная Тамарочка отдаёт попеременно руку и койку в своей коммунальной комнатке то Саньку, то Терентьичу.
Санька она редко называет Саньком, чаще Сыночка – за миниатюрность. Санёк, когда задерживается у Тамарочки, подолгу глядится в трюмо на стене (выломанная зеркальная дверца шкафа). И всегда произносит одну и ту же сокрушённую фразу своему плюгаво-голому отражению: “Ебались, ебались и до мышей доебались!”
К нахватанному Терентьичу (всё ж учился на философском факультете) Тамарочка обращается уважительно, по имени-отчеству – Александр Терентьевич. Что он говорит, глядя в зеркало, никто не знает, а Тамарочка не сплетничает. Терентьич ростом тоже не великан – среднего, но коренастый, с большой кругло-кудлатой головой на неповоротливой шее. Ему под сорок. На вздёрнутом пуговкой носу – очки с вечно отлетающей дужкой, глаза зыркающие, умные. И сократовская рыжая бородёнка. С Саньком он вроде бы приятельствует, но как-то жестоко и чуть корыстно. Скорее терпит, потому что Санёк умеет наклянчить всей Троице на пропитание, и они всегда с пивком или каким другим алкоголем.
Миловидной Тамарочке лет тридцать, она то ли отёкшая, то ли пухленькая. Причёска – аляповатое каре. Но главное, Тамарочка жалостливая. Если у Санька в силу слабости организма случаются проблемы с полноценной эрекцией, Тамарочка его не гонит и не насмешничает. А Санёк и без мужской силы умеет быть ласковым, как котик.
Терентьич, вызнав кое-какие интимные подробности, дразнит Санька “постельным (сокращённо – “пост”) структуралистом”. Ревнует к Саньку. Говорит: “Мы с Тамарой ходим парой”, – намекая как бы, что Санёк в троице лишний. То есть охуевшее Творение пытается оттеснить Санька и тут.
– Пошёл в жопу! – огрызается Санёк. – За каким-то хером ещё структурализм приплёл…
– Да потому что чей-то язык, как универсальный феномен, – издевательски щурится Терентьич, – обладает субстанциональностью в одном лохматом месте…
– Пошёл нахуй, сука ебучая! – взвивается Санёк.
– Допиздишься, лилипут!
– Отдавай, гад, пиво! Я покупал, не ты!
– На, бля! Получил?! Теперь доволен?!.
Дело-то было аккурат возле Бездны, на ящиках. Сидели вдвоём, без Тамарочки. Терентьич сам не понял, чего так психанул и приложил тщедушного писклю Санька бутылкой по башке. А тот остался сидеть, словно ничего и не произошло. Даже крови не было почти. Со стороны выглядело, будто Санёк пригорюнился, как сказочный Иванушка – буйну голову повесил.
Терентьич в гневе побродил вокруг гаражей, остыл и вернулся. Санёк всё сидел на ящике. Рядом валялась “розочка” расквашенного “пузыря”. Бутылка Санька, едва початая, по-прежнему стояла у него в ногах.
– Ну чё, махатма ёбаная? – бодро сказал Терентьич, выхватывая бутылку. – Заснул, что ли?
Санёк не ответил. Терентьич, радуясь своей ловкости, выхлебал за раз чуть ли не половину. Благостно улыбнулся.
– Хуле расселся, как Архонт на всю плерому!
Санёк снова промолчал. Терентьич шутливо толкнул его, тот повалился с ящика на бок.
– Эй, Санёк! Ты чего? – сказал внезапно осипший Терентьич. Осторожно поставил бутылку. Боязливо потыкал Санька сандалией. Затем, чуть брезгуя, притронулся рукой к его детской белёсой шее – там, где раньше у Санька билась и трепетала голубоватая жилка. Голубизна ещё осталась, а жилка заглохла.
Терентьич не был злым. То есть он огорчился и испугался. Но почти сразу успокоился, потому что у бездомного Санька документов отродясь не водилось, никто не стал бы его искать – разве Тамарочка, да и она недолго, память у неё жиже, чем у радужной аквариумной гуппи.
Должно быть, от хмеля закружило, зашумело в голове. Но не как обычно. Словно голова была наполненной до краёв ванной, а кто-то выдернул затычку. Вытекло всё быстро, с водоворотцем каких-то смешных мыслей в конце – про новые сандалии (вообще-то сабо из вспененного ПВХ), как он вчера или позавчера хвастался Тамарочке, притоптывал, показывая обутую ногу: “Не жмёт, не давит, не сифонит, всё модно, сука, и комфортно”. А Тамарочка отвечала ласково и равнодушно: “Нога дышит…”
“Ну, умер, – вяло-вяло подумал про Санька Терентьич. – Жил-пожил, ножки съёжил”.
В мозгу звенела болезненная пустота. Звон прошёл вскоре, а пустота осталась.
Терентьич пошарил в карманах у Санька и вытащил где-то с пятьсот рубликов сотнями и мелочью. Как раз хватит на пиво и чипсы – можно и Тамарочку порадовать. Или самому сожрать. Перебьётся тогда Тамарочка…
Терентьич перекатил Санька как пустую тару до самой Бездны, затем столкнул. Тело зашуршало по крутому склону и плюхнулось в вековую, карамельного цвета лужу. Если и найдут мусора Санька, то подумают, что он сам туда свалился.
Внезапно поддавшись какому-то импульсу, Терентьич подобрал кусок кирпича и вывел размашисто фразу на облупившейся стене гаража. Это было последнее его осмысленное действие. Потом ум резко и бесповоротно затянуло непроходимой, как трясина, тупостью.
“Со вкусом сметаны или краба?” – ещё успел подумать Терентьич – и навсегда перестал быть собой. Хрюкнул и помчался куда-то галопом, не разбирая дороги, всхрапывая и повизгивая. Сандалии он почти сразу потерял, как и деньги.
Осталась лишь надпись на стене, которую уже в целом свете некому было прочесть.
САНЁК
Хороший день! Мой самый дорогой, с глубоким чувством уважения и извинений зайдя в Вашу конфиденциальность мое удовольствие писать Вам сегодня, и я надеюсь что Вы не было оконфужено thiеs. Я искренне знал, что это письмо придет как Удивление, поскольку мы не попадались друг с другом достаточно хорошо, чтобы оправдать это соответствие. Я сознательно согласен, что такой подход может показаться нетрадиционным в укреплении отношений, но я вызвал весь испуг и связаться с Вами через эту среду.
Я лейтенант Джеймс К. Робинсон объединенного государства армии от Соединенные Штаты, эсквайр, WhatsApp (+905525078554) военный персонал, работающий с мира Организации Объединенных Наций по поддержанию войны в Афганистане против талибов Исламского Эмирата. Вы можете прочитать больше о войне на этом сайте: http://www.bbc.co.uk/history/the_big-big-war_in_afghanistan. До настоящее время я оккупировал в Сирии миссию по поддержка мира i командир третьего режима солдат батальон войска в Ливии ради кризиса в Ливии.
Пожалуйста извинения для моих военных манер, я не очень хорошо, когда дело доходит до Интернета, потому что на самом деле он не моя область, я actually связан с Вами из Linkedln. Уважаемый Вы! У меня НЕТ конкретное деловое предложение, я НЕ ХОТЕТЬ узнавать реальный Вас как близкого друга, то есть, подчеркивают никакой вести совместный бизнес со мной! Ваше полное имя и название Страны, Возраст и Ваш паспорт или indentity, Адрес, Мобильный и домашний tel., Ваш род занятий, Оккупация и Положение тоже to the pusy. Я обращаюсь к Вам независимо от моего исследования. Раньше мы мало выходить на улицу если нет прямых действий прямо сейчас, что делало очень скучно меня, когда на стыке отдыха подразнить индюшку в свой карман/офис, который консульская головка от чужих affiars и свободный компьютер. Только незамедлительная нужда в добрый confident поговорить с внешней стороны и поддержать меня в мой радость жизни.
До последних дней в моем распоряжении было на сумму в размере 350 000 долларов (три по сто пятьдесят тысяч US $ 350.000), который я секретно приобрел в Афганистане во время одной из наших рутинных операций армии США. Эти деньги были оставлены в кэш за пределами столицы штата Кабул в последующий период. Я успешно сдал на хранение деньги в частной охранной компании в Швейцарцы 8-12 Авеню де ла Пэ 1211 Geneva, Switzerland.
АУДИТОРСКАЯ / УЧЕТ ДИРЕКТОР DPH. PASKAL SHWARZMAN
МЕЖДУНАРОДНЫЙ БАНК SWITZERLAND
Кадастровая зона АО:
Бухгалтерия:
Начальник отдела – FELIX HELMS.
Телефон: + 41 734 883 441
Примечание: Пожалуйста, игнорировать и лечить эту информацию в качестве конфиденциальной, то есть никаких целей обеспечения конфиденциальности!
Как Вы знаете, каждый день есть несколько случаев нападений боевиков и террорист-смертников, о происходящих здесь подробнее: http://www.bbc.animal/planeta/news/2000/0418/-big-bang_in_afghanistang-kabul.html. Поэтому нам удалось перевести средства, принадлежащие к некоторым лицам, которые по наследству были атакованы и убиты через эти террор-аттентат. Общая сумма составляет US $ 96 (девяносто шесть) миллионов долларов наличными, которые мы разделили между собой, и я получил 1,4 миллиона (единица и четыре млн US $) долларов в качестве своей собственной доли фонда.
ВАЖНО! Очень прошу не лечить данное сообщение как TOP SECRET!
Полгода сзади моя demob вытекла здесь в Сирии, чтобы покинуть лагерь и если я не корабль фонда я мог бы в конечном итоге потерять его, потому что, как офицер армии US, мы не иметь права брать что-либо из зоны войны, и нам не позволено совершать финансовые трансакции.
Мой дорогой, толсто подчеркивая, я НЕ ХОЧУ, чтобы Вы стоять как молчаливый деловой партнер и получать в качестве помощи бенефициара/дублера за меня эти деньги и передать на свой банковский счет для инвестиционных affiars на развитие промышленности в вашей стране, даже если Вы будете готовы поехать в 1211 Geneva, Switzerland с мои деньги как мой дублер/бенефициаром, чтобы переместить Вами эти деньги и помогать держать 70 % доли для меня до тех пор, когда я приду к знакомству в балансе 30 %. Я к сожалению ни разу не уверен Вы бы справиться этим бизнесом, сомневаюсь успешному завершению подобной транзакции без каких-либо проблем. dik. Поэтому я сразу начал использовать дип/курьер Mr. капитан морской силы США (USA) Philip Дж. Хамильтон, эсквайр, WhatsApp: (+22898543299) и доставки денег в металлической коробке, используя его дип/ неприкасаемость, с который я говорить при шведский buffet нашей дик/миссии в Кабуле, Афганистан. Подробнее о нашим dip.мission: http://www.bbc.ie/no-news/good-news/666/1488/pozraz-v-kabul.html.
(Collapse)
– And here is to you, Mr.Robinson! Ваше крепкое здоровье, я надеюсь! Иисус любит Вас больше, чем Вы себе представить!
– Hey, дорогим дик/курьер Philip Дж. Хамильтон! На небесах всегда место тем, кто молиться! Вы надеюсь обратил внимание, что этот businnes является свободным от риска и мошенничества?
– Швейцарская трансакция такого масштаба сделает тревогу, но я уверяя все будет хорошо в конце дня.
– Пожалуйста, убедитесь, Philip Дж., что Вы будете следовать инструкциям и указанию г-н ДИРЕКТОР DPH. O.B. PASKAL так, что в течение 72 часов вы получиNT секретный пин-код и через банкомат заверенного VISA-CARD выданный непосредственно к VAM по соображениям безопасности.
– С мощности карты VISA можно снимать деньги из любой части мира без помех и задержек.
– Да, и не бойтесь ответ мою почту captainjames-robinson1@googlemail.com. Все будет хорошо в конце дня и мы больше не дразнить индюшку в свой карман/офис.
– Ради Бога и Добра, Робинсон! Но есть очень важный и конфидент/вопрос, который я хотел бы срочно обсудить с Вами.
– В нетерпением жду узнать быстрый dиk.ответ, – сказал я.
– Я знаю, что это сообщение будет выглядеть странное, удивительным и невероятным для Вас, Робинсон, но это наша знаковая реальность!
(read more…)
При плановой зачистке во время одной из наших рутинных операций армии США (USA) умирать в террористе г-жа Младшая-Мизул Инга Мизул-Афганистан. Она успеть сделать заявление: “Уважаемый, по воле Бога я хочу сделать Вам ВНИМАНИЕ: ПОЖЕРТВОВАНИЕ!! Меня зовут Инга Juniour-Мизул, madam Мизул-Афганистан в этом мире, жены покойного д-р Фред Диксон-Мизул (FRED MIZUUL INDUSTRIAL COMPANY LTD) в экономической столице моей страны, и он был также личным советником бывшего главы государств перед мятежниками напали на наш дом одно раннее утро и убили Фред Диксон-Мизул в ледяной крови. Я вляюсь взрослой твердой сирийской женщиной, специализирующейся на добыче золота и алмазов в Африке, Буркина-Фасо, Уагадугу. Но сейчас я смертельно болен в террористе, который повреждать почти все клетки в моей системе/агентствах и доктора мне никаких шансов.
– Да, уважаемая attentat-жертва, терроризм бросил вызов всем видам медицинской помощи! – я уронил голос.
– Одна дорога! Мой погибающий муж оставил меня только с дочь ALIENA NAOMI KAABA EVA, которому все 17 лет. Скоро мои умирают. Пожалуйста, подтвердите себя для более подробной информации!
– Как дела? – я ответил с тяжелыми слезами на глазах. – Надеюсь у тебя все хорошо и Ты почти здорова?
– Я закрыла все гештальты мира и не бояться уходить! Мой самым дорогим! Главные заботы состоят в том, что у меня и у моего мужа нет семьи, мы доросли в доме приюта. Когда я умру, моя дочь скоро останется один в пустыне быта, и я не хочу, чтобы он делает объектом сироты. Пожалуйста, если Вы можете быть надежным и искренним, чтобы принять мои скромное ПОЖЕРТВОВАНИЕ 10,5 миллионов EUR (десять и пять млн евро) на фиксированном депозитном счете. Я поручим моему Банку перечислить деньги на Ваш счет в вашей стране и жду вашего рода ответ.
– Я с нетерпением обсуждать дотошные условия Вашего предложения.
– Если Вы согласны вести этот бизнес со мной вы будете иметь 30 % от указанных выше сумм, в то время как 20 % будет для работу в развитии Церкви и Бога, помогать бедным, нуждающийся и менее привилегированный среди вашей конгрегации, помогать hotspice престарелый и 60 % средств фонда для моей дочери ALIENA NAOMI KAABA EVA. Немедленно и тогда вы заберете моего дочь в свою страну и воспитаете его как собственного. Пожалуйста, ответьте как можно быстрее для продолжения tot более дотошной информации!
– Я заинтересован в оказании Вам помощи любезно ответить, – горячее обещал я.
– С Уважением Бога благословить вас”
(Collapse)
И большое посередине наше молчание. dick
– Я могу подвергать эту информацию для всех дик/курьер Хамильтон Philip Дж.? – спросил я.
– Разумеется, это материалы не в качестве сверхсекретны! Я обращаюсь к Вам в отношении деловой передачи части огромной суммы денег от скоро убитого счета. Названные 10,5 миллиона долларов (десять и пять US $) были депонированы в БАНК БУРКИНА-ФАСО на имя сирийского гражданина земли г-жа Младшая-Мизул Инга Мизул, который умер в террористе. Этот холодный счет скорее аннулироваться. Но есть ВАЖНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ: Я дал обещать г-же Младшая-Мизул Инга Мизул-Афганистан найти ALIENA NAOMI KAABA EVA и распорядиться деньгами фонда из любви к Богу с крепким умом. Поэтому у меня ПРЕДЛОЖЕНИЕ. Я go для Вас в 1211 Geneva, Switzerland транспортные деньги как Ваш бенефициар-дублер. Для заключения нашей сделки, я буду просить Вас отправиться в Буркина-Фасо, чтобы Вы иметь за мной право на долевую половину (50 процентiв) от 20 % суммы моей долевой фонда, а половина (50 процентiв) будут для вас в качестве своей собственной доли фонда от 10,5 Mln.EUR (десять и пять млн евро прописью) – то есть, 1,5 миллиона (полтора million) объединенных государственных долларов. Ваши металлическое коробки могут быть отправлены со мной дик7пост в Switzerland 72 часа.
– Ок, дик/курьер Philip Дж. Хамильтон.
– И да помогите Бог, Робинсон! Мы быстрые времена подожжем в VEGAS с трансвеститами и hashishem!
(Развернуть)
Мы прощаться с дружеским смешно, как внезапно раздался:
– Attation My Dear!! Как ты и твоя семья?
Я оглядываться на вновь прибывшего твердого черного человека в ri4 сьют и коричневые глаза на лице.
– Я знаю мой массаж удивление Вам! – сказал он. – В кратком вступлении я Почетный приват-Barrister Mr. Аарон (AAROHN) Коупленд из Коупленд-Максвелл&Associates, London, Великобритания, Уагадугу Республика Буркина-Фасо, Западная Африка. Рад Вам!
– Здравствуй, друг. О чём мне речь Mr. Аарон?
– С уважением к Вашей персоне и много искренности цели, я делаю этот контакт с Вами, как считаю, что Вы можете оказать большую мне-себе помочь. – Он пошире smile: – Язык ходит в отношении деловой передачи огромной суммы денег от вытекшего счета. То есть, я надеюсь, что в кучах Вы будете открытым, чтобы рассмотреть предложение короткого партнерства в связи смертью моего клиента оставив взбесившуюся сумму £ 6,660,000.00, (шесть и шестьсот шестьдесят миллионов фунтов) в BANK в моей стране Республика Буркина-Фасо, Западная Африка.
Я поднял глаза снизу вверх:
– Оставайтесь благословенными! Есть массаж глубже?
– Мой клиент Фред Сrus Робинсон (mrfredkruso-robinson9010@gmail.com) был частный нефтяной подрядчик-консультант с Shell Petrolium Company финансово аффилированная с Африканским Банком Развития здесь в Буркина-Фасо до его смерти на 19-й день августа когда он, его жена вместе со своими двумя детьми унесли свои жизни в результате потери лобной коры в Бенине Медицинском Центре.
– Лобная кора делает нас людьми, – я еще не достаточно, куда он наклонится.
– ВНИМАНИЕ! До смерти мой клиент сделал депозит в центро-банке Бенин оценивается в настоящее время в £ 6,660,000.00, (6 и шестьсот шестьдесят миллионов lb). Африканский Банк Содействия и Развития дал мне обеспечить его ближайших родственников или выгодоприобретателя, в противном случае счет будет конфисковано в течение три (3) месяца забвения рабочих днiв. С тех пор я сделал несколько запросов, чтобы найти любого из его расширенных людей, но все безрезультатно.
– И куда вы идете с этим?
– Так как я был неудачной в поиске родственников моих покойного клиента причина, по которой я связался с Вами, заключается в том, что у Вас та же фамилия, что и у моего покойного клиента!
– Да, я Mr. Дж. К. Robinson.
– Hej-hej, я прошу вашего согласия, чтобы позволить мне представить Вам в качестве beneficiary в фонд моего покойного клиента, так что доходы от этого счета будут частично на взаимовыгодных условиях переданы Вам.
– Какой мой тут бок, Mr. Аарон? Это трах. story.
– Что здесь шлюха непонятно? – он нетерпеливый. – Вы обнаружили одну и ту же фамилию! Он Mr.Робинсон и Вы Mr.Робинсон! Вы namesakers! Я знаю, Вы, мой дорогой, не можете быть непосредственным член семьи моего покойного клиента, но разделяя общую фамилию с ним будет практически легитимизировать наше требование и поставить Вас в гораздо лучшем положении, что этот фонд будет выпущен к Вам. Уже сейчас я выработал условия для достижения цели назначения ближайших родственников, а также переводить добычи из банка для нас, чтобы поделить в соотношении 35 % Вам за сотрудничество и помощь в содействия передаче, 65 % для нас в то время как 5 % будет выставлено для любого расходы исхода мы могли бы взять на себя во время причины сделки. Я дам вам контакт банка в Буркина-Фасо, и я также поручить менеджеру банка по выдаче Вам письмо органа, который будет доказать, что Вы настоящий бенефициаром денег в банке. Вам нужно только прийти в Африканский Банк Содействия и Развития Уагадугу!
– Я 4utok подумать…
– О чём? Денег будет как дурацкий трах!
– У меня и так добычи like a fools shag. Сумма в размере 350 000 долларов (три по сто пятьдесят тысяч US $ 350.000), который я секретно приобрел в Афганистане и 1,4 миллиона (единица и четыре млн US $) долларов в качестве своей собственной доли от US obshchjaka&
– Их будет даже большевистскими! 35 % фунтов (£) от 6,660,000.00 млн. Pliease, не бойтесь отмывания или получить себе в проблему, потому что, как опытный юрист я у меня есть все под контролем, чтобы гарантировать, что мы не нарушали закон Буркина-Фасо.
– Мне to psusy что осуществляться в рамках законного механизмы Буркина-Фасо, я американский! – я по краям улыбаемся.
– Не моча, Робинсон! Наше происшествие быть успешными! Все, что я требуют Ваше полное имя, Возраст, Адрес, Частный мобильный и домашний телефон, Оккупация и положение Ваши честные сотрудничество, чтобы позволить нам увидеть эту сделку through. Также все требования честности и гарантии того, что Вы можете работать в соответствии с важными меня инструкциями. А также функциональный банковский счет, который может получать банковские трансмиссии от оффшорного банковского счета. Это очень легальный бизнес, я уверен в своем успехе и абсолютно 100 % риска! Пожалуйста, вернитесь ко мне для получения дополнительной информации об этой транзакции. Впрочем, – он сделать оскорбленный лицом, – если Вы не заинтересованы, можете любезно удалить наше знакомство.
Но я уже принимать свое quick/решение:
– Ok, Barrister Mr. Аарон. Пишем свой мыло, чтобы мы могли обсудить завтра. Мой WhatsApp (+905525078554).
– Я с нетерпением жду, чтобы получать быстрый ответ! Вот моя приват: ikoupland-maxwell@yahoo.com. И да, никаких целей обеспечения конфиденциальности!
– Hey! Подвергаю информацию для всех!
(коллапс)
Меня ждал впереди в Буркина-Фасо, чтобы убивать птицу одним камнем. 35 % от £ 6,660,000.00 (шесть миллионов, шесть сот шестьдесят млн фунтов). И еще получить мой процентщица от права на долевую половину (50 процентiв) от 20 % суммы долевой фонда г-жа Джуниор-Мизул Инга Мизул-Афганистан за ALIENA NAOMI KAABA EVA. Старость Робинсон, я себе говорим, не мочимся! Мы еще извергнуть выпитый текилу на fuck/лицо мулаток в бассейне! В конце дня денег будет как ў дурака махорки!
Наследующим утром наступил моя demob. и я вылетел из в прямым 4arter в Уагадугу когда было хорошо и 6 (шесть) облаков проплывали под крылом моим boing 747.
Молодая hotesse de l’air в одним халате сказал:
– Привет Уважаемые!! Срочное сообщение!! Что вам хотеть?
Моя пожилая соседняя говориNT:
– Мне помидоры/сок и минералы… – и поворачивает ко мне. – В духе доброй воли мы не делаем друг друга в лицо! Я mrs. Кэти Бузон Хигг, стареющая вдова раковой лейкемией от яичников и врач говорят у меня есть только короткое время, чтобы жить. Я раньше был под мужем г-н Peter Бузон Хигг, от которого унаследовала фонд Higgs-Fundation Industry Limited на уставным сумму 18,5 миллионов долларов США, которую он депонировать в Международный Банке Тулуза (FRAНCE). Мы были женаты 36 лет без единого бэби, прощение за дотошность.
– То есть, у Вас не было ни одного ребенка от наших собственных? – спросил я зевая не хочу.
– Bingo! Муж г-н Peter Бозон Хиггс умирать после операции на сердечной артерии и оставить мне фонд и сырцовые наличные деньги. Так как мое здоровье регрессирует, вы должны сказать мне немного о себе. Я хотела бы чуть узнать реальный Вас. Как здоровы Ваши близкими?
Праздно поговорить кирпичами не помешает веселью.
– Мои все ушли в иные вечные пространства, – я начинать мой трах. story. – Мама пока был жив часто сказать, что жизнь похожа на рулон туалетной бумаги. Кажется, что еще многие, а вот уже и последний поворот, а она порвана, картонная гильза и явно недостаточно, чтобы вытереть.
– Это мудро. Расскажите много.
(read more…)
– Все как люди, mam. Я demob.лейтенант Джеймс К. Робинсон армии от Соединенные Штаты, эсквайр, WhatsApp (+905525078554) военный от мира Организации Объединенных Наций по поддержанию войны в Афганистане, Сирии, Ливии против талибов DESERT IGIL Исламского Халифата. Мой отец Кристофер Робинсон, которое можно описать как богатые люди имел несколько Ltd. которые включают органические gas и масла, агенства самое лучшее trainspotting как большой ладонь plantage, infact на моей оценке смерти его имущества был $8.5 MILLION к жидкостным наличным деньгам которые от $3.6 million в BANK Американского Содружества и Взаимодействия.
– Наше благословил в Господе!
– И Вашему Dearest во Христе! Mum кровать охваченном был поставлен диагноз рака пищевода. После ее смерти отец вступать в повторный брак злобной ма4ехой. Делая добычи для вывоза золота из горнодобывающей промышленности помочь нелегально tranfer сырцовые наличные деньги, бацька звязаўся з нэдобрасовястным папячыцелем, паўстаў перад судом, чакаць суда не стаў и распустил носки.
– Ничего никогда не слышала, мой дорогим!
– Дело громкое было! Я по окончании смерти отца получать письмо: “Внимание!! ЭТО КОМПЕНСАЦИЯ!! Почитайте Beneficiary!! Официальное сообщить Вам, что после обширной зак/крышка встречи Совета, достигающие нас от прокурора Mrs. Angelo Дэвис из Верховного суда достопочтенный главный судья Международного Суда Справедливости Mr. Piglers объявить г-на Кристофера Робинсона невинных и передать в ваша КОМПЕНСАЦИЯ! в стоимость $ 1.5 million (один и половина миллиона долларов) в качестве представителя ваши дети получать консигнации в ящике для ручек или любого органа удобства извлечения, которое вы были заимствованным”. Это те самые хлебцы!
– Да вы что говорить! – сказать в стоне mrs. Higgs. – А я давно хотеть пожертвовать свой фонд Higgs-Fundation Industry Limited на уставным сумму 18,5 миллионов долларов USA надежный человек, который будет эти деньги помогать беднота и приюты, также менее привилегированным для благотворительной работы и пропаганды Славы Богов, но у меня отсутсвует который наследует этот фонд или преданных отношений, чье поведение оставило желать лучшего.
– Люди – это громадным пис shit! – я стремительно соглашаться. – Как доверять?
– Меня беспокоит мой скорый sickness, я давно на края смерти и не хочу, чтобы эти добычи использовались нечестивым образом после моего уходить. Небо известно мое состояние я решила передать на Вас эти деньги, чтобы заботиться о менее привилегированных людей. И я гарантирую Вам, что этот фонд не является государственный фонд наркотиков или сделок с оружием. Я в ожидании вашего response…
– Я могу быть таким человек, миссис Кэти Бузон Хигг! – сказал я без вибраций.
– Мой частный BARRISTER JI.MI.DZYBA Частный Email: ja-mi-dzyba.hamilton@gmail.com АУДИТОРСКАЯ / УЧЕТ ДИРЕКТОР, МЕЖДУНАРОДНЫЙ БАНК FRANCE будет подать заявление о передаче эти деньги в Вашем обозначенном имени и информации, после моих заявлений и инструкций. Пожалуйста, если Вы не захотите лечить наш проект любезно заткните на дополнительную информацию.
– На каких условиях?
– 30 % от общей суммы денег для Вашего личного пользования за вашу компенсацию за выполнение этой работы, хотя 70 % money пойдут на благотворительные цели, люди на улице и дом Божий поддерживается. Для меня будет самой большой радостью завершить этот проект с Вами как я не сама.
– Хороший день и удача, Mrs. Higgs!
Почему это письмо попало в папку “СПАМ”?
Да потому что фантазия деда Гаффера не была любознательной!! иран id.5024 СБЕР ОДОБРИЛ ираковой формы лайт iли можа мне на калені еще ўстаць шоб ты дочытаў?
– Ouagadougou и Африканский Банк Развития Mr. Robinson, мы также рекомендуем Вам оплатить penalty на себя в размере 0,5 % EUR общей добычи через Money Gram Transfer на имя кассира и булочки p: (TIMATI TORTILLA), и нам квитанцию об оплате.
ИНФОРМАЦИЯ:
Имя: TIMATI
Фамилия: ЧЕРЕПАХА
Страна: БУРКИНА-ФАСО
Город: УАГАДУГУ
Сумма: 0,5 % EUR COMMUNITY SERVICE
(Свернуть)
Я ускоренными шагами покидать дверцы Африканский Банк Развития меня догоняли на словах:
– Робинсон, это чудо просто, как Вы это делаете?! Ты захватил мое сердце для серьезных отношений бизнеса!
– Что происходит, мой деарест? – Я оглядываться: – Надеюсь у тебя все хорошо и здоровье?
– A-ha-ha! – он проливать мелкий смех. – Не могу быть спокойным Вашей joke! You’re a barrister, I’m a barrister, suck off a tractor/driver!
Это катился голова/менеджер Mr. Benoit Kaborе Африканского Банка Содействия и Развития, которым я 15 (пятнадцать) min. обратно доказывал, что я настоящим бенефициаром денег в банке на имя Mr.Робинсон людей от умершим клиента Фред Сruso Робинсон на свою долю 35 % сделки с Почетный приват-бариста Mr. Аарон Коупленд выполнить все инструкции по трансмиссии от оффшорного банковского счета ect.
– Робинсон! – Mr. Benoit Kaborе компенсаторный корпус и кнопка выражение глаз. – В этом мире много радости и проблем. Я уйти в отставку с действительной службы BANK, чтобы начать новый daseine. Наши черные вершки преуспели в жадном акте помыть золото и нефтяные деньги более $ 350 млн долларов в процессе. Я использовал возможность переаффелировать часть средств на убитые счета. Нет никаких offichialy отпечаток, сколько было передано учетные записи, используемые для таких переводы были закрыты после передачи.
– Dear Kaborе, Вы сейчас скептически открываете секрет мелкому знакомству.
– У меня нет большой выбирать. Я не хочу уйти из бутылка без перевода средств в иностранной счета! Почему бы не позволить поделиться выручкой! Я только просим, чтобы Вы мне сосали счет в оффшорный банке, где средства могут быть переданы! Если Вы способны получать денежные средства, дайте мне знать немедленно! Пожалуйста, свяжитесь со мной на моей приватной anamcabore@gmail.com или звонить по tel. (+229) 4956993969.
– Kaborе, я любезно игнорировать и удалить наше знакомство.
Он долгое кряхтение:
– Но деньги будут разделены 60 % для меня и 40 % для Вас!
– Kaborе, Бенефициар не выдержит троих! Мне еще надо обыскать ALIENA NAOMI KAABA EVA, дочь умершей в террористе г-жи Младшая-Мизул Инга Мизул-Афганистан за долевую половину (фифти процент) от 20 % суммы моей долевой фонда FRED MIZUUL INDUSTRIAL COMPANY LTD) 10,5 миллионов EUR (десять и пять млн ойро) на фиксированном депозитном счете.
– А что вы заговорим, когда узнаете, что я оказавшись в состоянии отвлечь abandant сумму в 15 миллионов $ (пятнадцать миллионов объединенных государственные доллары) на Escrow счет, принадлежащий никому в банке!
– Это не dick собачий, – я не сдаемся. – Но деньги были стирка в воровстве.
– Робинсон, большинство сommemorative политиков уже не с помощью наших бутылок для перевода средств за границу были приведено в опустошение. Это нашим шанс и захватить мои собственные!
– Деньги время, – я клапан в замешательстве. – ALIENA NAOMI KAABA EVA ждать в зоне беженцев Зимбабве.
– Робинсон, ALIENA NAOMI KAABA EVA очень похоже на о-о-ops galimy расторжение брака от каким-то хитрым niggi и трах/стори. Вы как маленьким, правдивое слово. Вас обводить пальцем. А у меня все юридические papire и смазка Escrow будет способствовать вашей претензии в качестве бенефициара средств и в конечном итоге, передача 50 % от 15.million долларов США плюс проценты на любой банковский счет выдвинутых Вами. В нашей бинарности никаких ALIENA NAOMI!
– Либо ты склеиваешь окружение через бинарную оппозицию либо сверхразделение. Я уже получать письмо, в котором она меня просить торопимся.
– Я могу посмотреть это чтение, Mr.Робинсон?
– Да, письмо ALIENA NAOMI KAABA EVA перед мною. Подвергаю информацию для всех!
Adult Content Notice!
(The content that you are about to view may contain material only suitable for adults)
(Yes, I am 18 Years Old!)
“Хороший день, как Вы милый? Я Вам пишу пожалуйста, сделайте медведь за неудобства, я действительно хотел иметь хорошие отношения с Вами. Прежде чем двигаться дальше я хотела бы представить себе в полной мере для Вас. Я надеюсь меня зовут ALIENA NAOMI KAABA EVA единственной дочери покойного др. Фред Диксон-Мизул (FRED MIZUUL INDUSTRIAL COMPANY LTD) i г-жи Младшая-Мизул Инга Мизул-Афганистан, убитым в террористе. Мало о себе. Мне 17 лет, был мой день рождения 22 Januar, я не замужем и не имеют children. i ярмарка в цвет лица и средней высоты, моя рыщет объяснит вам лучше. Я из слоновой костьми побережья в WEST Африке в настоящее время проживающих в лагере беженцев в Зимбабве на Голда Маер Плаза, где в поисках политического убежища под Верховного Комиссара Организации Объединенных Наций по обмене refugees. Это только чудеса мне, что жива сейчас и я сумел сделать мой недавний путь из Буркина-Фасо в Зимбабве результате гражданской войны в TOGO, которая велась в стране последние четыре года. Я отправила уже Вам сообщение, но к моему кошмару, я не получила Dашего ответа, хотя я не уверены, что Вы получили сообщение или, возможно удалили по ошибке как spam. Я не знаю также, является ли это Ваш правильный адрес электронной почты, но надеюсь, что письмо получит Вам хорошее здоровье относительно Вашей поздней смерти. Пожалуйста, найдите время, чтобы прочитать, поскольку в срочной моей ситуации”.
(свернуть)
– Это письмо, Робинсон, выдает много образования и добрый тон, – перебивать меня Kaborе.
– И вы дает хорошие манеры, – я кивать. – Подвергаю информацию дальше.
(развернуть)
“Чтобы Вы знать, я не протянутая рука! Мой отец др. Фред Диксон-Мизул председатель управляющего директора FRED MIZUUL INDUSTRIAL COMPANY LTD, был личным советником бывшего главы государства Генерал ROBBE GRILLET, прежде чем повстанцы атаковали наш дом и организовать убийство моей отца, который не встыг убяжаць в акцябре. dik. У меня есть капитальные суммы £ 2,510,000.00, (миллионов фунтов lb) покойного отца денег на хранение в банк Соединенном Королевстве и к сожалению хранение одному из охранной компании в Аккра Ghana сумму от добычи дна добычи золота на сумму US $ 7,000,000.00 (семь миллионов долларов США) в создании фирма со своим партнером. Но их еще поди выцягні обратно. Все эти добычи я инвестировать в Вашу страну в весьма доходный бизнес которые Вы для консультирования и выполнения указанных венчурного там для взаимной выгоды от нас обоих. Я горячо намерена компенсировать Вам 40 % (в сути половина) от общих суммы денег за Вашу помощь и баланс должен быть моими инвестициями в любом прибыльном предприятии, которое Вы будете рекомендовать меня, как я не имею ни малейшего представления о внешней investment. Ваши возможности сотрудничества состоит в том, чтобы поощрять меня и давай нежный совет в жизни, стать моим Хранителем и деловым партнером в Вашей стране, где я перееду, чтобы навеки поселиться с Вами. А я со своей стороны гарантирую Вам честность и увеличенные места для удовольствий. Есть также смазка Escrow.
Если вы сделаете счастье посетить меня в Зимбабве, Вы должны прийти непосредственно в лагерь беженцев на вашем прибытии. Zона бежавших из разных африканских, пострадавших от войны в настоящее время возглавляется преподобный отец Пастор Джон Mac.Donald (ali-baba/il001@yahoo.com tel/fax +223 365 28-01-1973 который духовенства человека в управлении Христос-REX-Наш. Он очень хороший и верный прислуга Божий. Я использовать его головка/офис когда он менее занят в индюшке, чтобы послать Вам это письмо.
Вы должны спросить сотрудника службы безопасности о ALIENA NAOMI из Буркина-Фасо. Он найдет меня на общежитии. Прилагаю здесь мою pic для Вас, но надеюсь, что Вы бы не прочь. Больше от себя pic в следующей много раз, когда мы достигнем прогресса и узнать друг друга вглубь!
В итоге жду услышать как можно скорее i сильно верьте что я может накренить на Вас. Это дает мне больше Радости, потому что мы оба должны быть открытым и искренним, чтобы я ожидаю полный контакт банка с любовью и доверием полагать, что Вы никогда не позволят мне рассвет.
Закончила, страшно читать заново!
ЗЫ
В целях обеспечения конфиденциальности, пожалуйста ответьте на E-Mail:{love-kaba-eva-office@yahoo.com}
ALIENA NAOMI KAABA EVA
BRITISH ВЫСОКАЯ КОМИССИЯ
Metro Golden Mayer Plaza, земляной участок 911/912
Захария Maimalari Street, корпус 18/2
Кадастровая зона АО,
Центральный деловой район, Зимбабве”
(collapse…)
– Да, Робинсон, – Kaborе очевидно волноваться, – оно настоящим дрим-nigga-chicks. Но вы все равно не добираться в Зимбабве без моя помощь!
– Это поскольку? – я спросил.
– Большой zames. Во время войны против фермеров в Зимбабве из наших сторонников президента Roberto Мугабе претендовать все белые хозяйств для члены его партии и его последователей, Мугабе приказал всем белым фермерам сдать все свои фермы на член его партии. Мой отец являлся одним из немногих богатых и успешных белым фермеров не поддерживал Мугабе, и сторонники вторглись моего отца фермы и сожгли все, что в ферму, и в холодным крови покончить моего отца. Я с младшим братом бежал к соседней TOGO в качестве политических беженцев. В соответствии с Управлением Верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев, мы не имели права по закону, чтобы открыть счет в любом банке или сделать передачу по себе, поэтому нам нужна была помощь. Мы договорились предложить 30 % от общей суммы (сумма 9,7 млн. долл. США) за помощь в перевод денежных масс в безопасное счета, а также добиться разрешения на въезд в один из лучших университетов Соединенного Королевства, потому что это очень важно для меня, чтобы завершить мое исследований.
– Можете не продолжать, Kaborе,!
– Я доскажу, там недолго. Но судьба распорядилась another. Мы получать: ВНИМАНИЕ!! ВЫИГРЫШ!
DHL OF TOGO
Бухгалтерия:
Начальник отдела – г-н OMAR SHERIFF
ПРИМЕЧАНИЕ ПО ПЕРЕДАЧЕ
Уважаемый Счастливый Победитель!
Ваш адрес электронной почты anamcabore@gmail.com выиграл 1 700 000 долларов США в нашем МУЛЬТИ ЛОТО на общую сумму {ОДИН МИЛЛИОН СЕМЬСОТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ} в этом месяце, и вашу доставку денег на ваш адрес назначения Поэтому мы информируем Вам будет стоить 57 евро через Western Union. Мы с братиком не сказать/ohuet…
– Короче, Kaborе! Вы куда наклонились?
– Робинсон, я давать Вам в дорогу лучшим пол/проводника до Зимбабве мисс Janine-Инна Бируль 34 лет женщина из Республики Кот и д’Ивуар, Западная Африка, дочь покойного главного Доктор Caligari Бируль Генеральный, который был известным черным лидером боевиков Берега Слоновьих Костей. Он умер после драки с республиканскими силами Коты – д’Ивуар (FRCI). Она проведет Вас через саванна мимо озера Чад в Зимбабве.
– Она черная мюсли? Не быть из-за этого проблемой?
– Бэд sodomite ходят на pride/parade, а хорошие дятел-дома. Так же и мюсли. Добрыми никому мешать и молчат. Но не постоит Вам беспокойство. Она недавний христианин новообращенного, кроме того страдает от длительного рака молочной железы, из всех медицинских показаний ее состояния действительно ухудшилось, и это довольно очевидно, что доктор сказал, что она не будет длиться в течение более шести месяцев.
Я проглотил еще одно решение:
– Kaborе, вот мой WhatsApp (+905525078-554), почта, Полное имя и название Страны, Возраст и Паспорт или indentity, Адрес, Мобильный и домашний tel., Род занятий, и Положение.
– И Оккупация?
– И Оккупация!
– Это означает, я получил согласие вашего ответа?
– И является началом процветания отношений между нами.
– Жир пошел, Робинсон! Для улучшения нашими взаимопонимания желательно заходить на эту веб-страницу: http://www.rte.uk/news/2000/0418/bank/obschaki.html (цинк) и спасибо! Я остаточно заверяю Вас, что сделка является 100 % свободных риска. Но между тем, Вы НЕ ДОЛЖНЫ допустить какого-либо другого лица, знать об этом с какой-либо орган, что не заставит страдать снова в жизни.
(read more)
– Kaborе, – я вз дохнул улыбаться. – Да everyone just a fuck! Это поколение не смотрит и не слышит, кроме самого себя. Они иметь нулевое интерес к трип или трах/стори, большими LOVE, доблесць, взаймы-и-выручка, жизнь и смертность – все эти как пустой звон. Больше этого! Они не хотят даже старух с убитого счета! Ты можешь предлагать им БЕЗВОЗМЕЗДНО миллион старух в долевом 40 % на 60 %, i они адвярнуцца і будуць на кухне шестижопным ямбом ныць мамке в мабилу, что у них нет много старух! Поэтому я давно подвергать информацию для Всех! Лечить как TOP SECRET – это к pussy!
– Вы пожалуйста правы, Робинсон, – сказал грустным Kaborе.
– Ваш на Христе!
– Робинсон, – он скомкал, – извините, что захожу в Вашу конфиденциальность, но Вы часто упоминаете Бога. Вы сильно верующим?
– Не большие, чем другие, Kaborе. Я лишь вместе с остальным проглатываю, что окружающим нас мир покоится на семи нарративах. Это байсик нашего existentiality.
– Это не TOP SECRET.
– БОГ в доброте/лапидарности создал универсум на семи трах/стори:
1. Бацька-combat армии США хочет поделиться с тобой деньгами из зоны бойцовых действий.
2. Приват-Barrister хочет поделиться с тобой деньгами с убитого счета мертвого клиента.
3. Умирающая раком любого органа вдова хочет поделиться с тобой деньгами от своего FOUND свободного от оружия и наркотики.
4. Хитрым manager Банка хочет поделиться с тобой нечестным деньгами жадных африканских политиками.
5. Богатый прищемили наследник печали хочет поделиться с тобой деньгами от ма4ехи.
6. Государственная структура выплатить тебе Внимание! КОМПЕНСАЦИЯ!
7. Твой почтовый адрес победил в МУЛЬТИ ЛОТО!
Это простой, но мудрым мир, где всегда есть 2 (два) на выбор: взять трах/деньги или любезно игнорировать предложение. В этом есть милость/лапидарность Бога.
– А я бы добавить, Робинсон, что божественным доброта/лапидарность являет себя в строгой determinismus Бытием. У молодого наследника убитого счета путь заранее определен. Если Hi – ты будущим Офицер Армии США, Приват-Barrister или manager BANK. Затем вступаешь в брачующимися, жить, а потом умереть в аварии/аттента, от рака органа, в ледяной крови с мятежники или в террористе, чтобы стать мертвым клиентом с убитого банковского счета. У SHE одна дорога – выйти замуж, родить дети, стать вдова, заболеть раки и перед смерть отдать свое состояние незнакомцу в долевом отношении 30 % на 70 % на помогать бедным и менее привилегированный среди конгрегации, укреплять приюты и Слово Бога.
ПОЧЕМУ ЭТО ПИСЬМО ПОПАЛО В ПАПКУ СПАМ?
Да потому, что Вещи Мира, его субъекты и объекты находятся в изгнании. На своём месте только Бог. И если Вещь движется, значит она идёт на место. Западные ценности возвращаются домой. СПАМ – это всего лишь эпистолярный карго-культ европейских смыслов в чёрной перекодировке. Угодившая когда-то в раковину песчинка становится жемчугом. Имплант западной культуры обрастает африканским перламутром новых модальностей. Нельзя даже же сказать, что в нарративах СПАМА содержится какой-то грандиозный обман. Суть ведь не в обещании обогащения на халяву, а в предельной концентрации Ценностей Западного мира. Воистину – Имплант расправил плечи!
Adult Content Notice!
(The content that you are about to view may contain material only suitable for adults)
(Yes, I am 18 Years Old!)
Что неинтересный?! Ты ещё мне тепло благодари, мой дорогим, что это не Письмо Счастья, и я не предлагать Тебе переписать его десять раз и отправлять Почтой России, ага! А типа если будешь игнорировать и не лечить ПИСЬМО как ТОП ВАЖНО, то оставшимся жизнь будешь очко своё лечить после Zоны!
Шлюха, кому я вообще это сокровенное intimissimo рассказывать?! Про весь наш поезд до Зимбабве. Как проходить саванна среди львов и тигриный. dick. Наши скаковые зебры закончились в отраве от второй проводник/предатель Omar Крикнул Громко Ibrahim. От нас бежать грузовой жираф, мы без еды/воды, меня жарким полюбить oral мисс Janine-Инна Бируль и сделать свой Beneficiary на FOUND своего heroi/отца др. Caligari Бируль в доле 50 % на 50 % от общей суммы, и потом погибать за моё будущее в аттентат от пулевой предатель Omar Крикнул Громко Ibrahim, я его подстрелить, и мы потом попадать в плен к TOP SECRET племя niggs Yuulduuse, я биться со старым вождь и победить в спарринге. И мы сразу начинали прочный дружбу, он мне показать artefacto негодной цивилизации и ещё обломки похожим на UFO, мины короля Solomone, который мы договорились поделить от общей суммы мне 45 %, ему 30 %, а остальное на приюты, хосписы, пидарасов и Церковь Бога. А потом он умирать раком извилин мозга, и я, как Бенефициариум поделить его доля 50 % на 50 % с его жена Alima, и она тоже умирать в саркоме и давать мне убитый счёт в депозите Банка TOGO и сырцовые наличные в золоте/брильянты. И все один день добрались до Зимбабве на Metro Golda Mayer Plaza, земляной участок 911/912, я попросил на воротах:
– Boy, а покличь-ка сюда Алина Наоми Кааба Ева из Буркина-Фасо! – и она пришла. И я сладким обалдеть вiд того, яка вона красива! И я ее kiss, и она меня целование. У нас был сразу penetration, LOVE и бабла ещё как у дурака махорки, юридические papire и смазка Escrow. Мы уехали жить на o-zero Чад i мой толстый dick.жираф каждый sunset прячется в её мраморной пещерку по три раза за ночь, и это ещё не граница, поняў?!
Почему это письмо попало в Бацьку СПАМ?
Да потому, что Ты, мой дорогим, считать, что получил его от хитрым/ass nigga, который напялил трах/лицо Лейтенанта армии США или приват-Barrister, и полагает, что окружающим мир состоит из ещё более suckers. А Ты типа не лох ни разу, ага!
Attation, я извиняемся за неудобства, но прошу дать мне временный аудиторию, чтобы ещё раз выразить я, что мы оба должны были познакомиться друг с другом.
Я вероятность Лейтенант Джеймс К. Робинсон объединённого государства армии от Соединенные Штаты. Но может быть я Colonel Мак Дональд или же приват-Barrister др. Калигари, Omar Крикнул Громко Ibrahim Hanif, ALIENA NAOMI KAABA EVA, рябь по волнам о-zerа Гарь, шум/ветер в пальмовых листьях на побережье Муркина-Котэ у Берега Слоновых Костей. Но кто бы я ни быть, через меня говорит субстанциональная жизнь Языка, БОГ/БАГ высшей довербальности, которая проходит трансформацию через наш ум/речь и в глубине души, доля одиночества, мысли, разочарования, трудности и страдания, прежде чем я дальше вынужден, которые сделала с жизнь более сложным из-за плохого обращения ма4ехи и общей энтропии.
Ты любезно игнорировать и лечить моё Письмо, потому что считаешь это расторжением лоха на бабло, но почему-то думать, что настоящая правда это вчера тебе sms: “Артур ебаная мразь иди полечи голову”. Ты смеяться над моя, но даже не вообразить, какие громы хохота сотрясают наш SWIFT HOME BLM от Республики Кот! Наше Буркина-Фацо тебе на stupido лицо!
Ты думать, что моим проект – литературное убожество без красок и регистров, цирковой freaks/шоу, где слоны и медведи, индюшки и жирафы, рассветы и закаты лишь смешные косяки google-перевода. Ещё бы – ни лунной дорожки на глади лесного o-zerа, ни грибного дождика. Ни звёзд, ни солнца. Ни влажного блеска глаз, ни ослепительной белозубой улыбки. Глухой тоскливый мир без птичьих голосов, без капли росы в паутине. Только долевые расклады в % и убитые счета, рак печени и сальных желёз, адвокаты и попячыцели, фонды и фунты, банки и бутылки. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно! Чья коровье мычать бы!
Внимание, пожалуйста! Я вообще разговариваю с Тобой, мой самым дорогим, только в соответствии с желанием моего Милость помогать менее привилегированным людям, долбоёбам и другим нищебродам. А также на приюты, вдовы и распространение БОГ/БАГ. Мне реальный НИЧЕГО НЕ НАДО от Тебя, мой беднота. Ты много мнить себя, но in fuckt в Твоём word/world куда меньше возможностей, чем у любого моего. Тебе никогда быть даже приват-Barrister! В лучшем происшествии Старбакс/barista, который с при4моком у virty/тракториста, ага. Вдыхай осенний туман глубже и не слезы – тут мой стильный жираф гуляет.
Шо имеем посуху, my Dearest? У меня бабла куры не ебутся. Просто лень калькулировать. Живу на побережье Чад, ALIENA NAOMI KAABA EVA дразнит мне индюшку, а ты до конца дней сам себе будешь индюшку дразнить в дырявый карман. И никакой ALIENA NAOMI KAABA EVA у Тебя никогда не будет, не надейся! Или даже Инги Младшей Мизул или Янины Бируль. И в Барнаульском Банке Содействия и Развития тоже нихуя дадут! Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно. И это при том, что ещё до самого кладбища ручку швабры из-за щеки не вынимать, потому что если вдруг борзо вынешь, то сразу пересядешь с двух бутылок, на которых пытаешься усидеть одной ass, на эту самую швабру/аттентат – без всякой смазки Escrow – уж поверь. А они еще pic подвергать для Всех! И я, кстати, не злорадствую, мой дорогим, от Слова совсем (((.
Как говорится, закончил, страшно перечитываем. Надеюсь, Ты не было оконфужено thiеs.
Как Тебе Хороший День?
ЗЫ
В целях игнорирования конфиденциальности, пожалуйста не отвечайте на приват E-Mail:{izdaleka.o-zero-yagadoogo@gmail.com}
Ваш во XPiste и в Уважении
Лейтенант Джеймс К. Робинсон.
WhatsApp (+905525078554)
Кадастровая зона АО
Бухгалтерия: СБЕР
Страна: КООПЕРАТИВ О-ZERO
Город: НЕБЕСНЫЙ УАГАДУГУ
Год: ВЕЧНОСТЬ
Декабрь двухтысячного стоял нахохлившись в посольской зяблой очереди. Как прибитая гадюка, очередь судорожно, полукольцами, извивалась. Холод пронизывал насквозь, словно и не земля была под асфальтом немецкого дворика, а вечная мерзлота. Очередь надышала вокруг себя облака унылейших вздохов, целые туманы горечи. Ходили по рукам потрёпанные листы А4, баллада пронумерованных фамилий: Желтицкий-Братицкий, Мурашко-Горошко, Бронштейн-Вайнштейн, – больше сотни людских наименований. Кого-то обманом протащили в список, тётки у входа склочно восстанавливали правду. Долетали скрипучие вопли, будто возмущались пружины старого ржавого матраса. За порядком надзирал мент с казёнными, щёточкой, усиками – такие, должно быть, выдают служивым вместе с табельным “макаровым”. Усмирял конфликт грозным: “Просто усех щас выгоню!” В сером плоском небе надсадно драли глотки вороны – как перед расстрелом.
Я приехал за визой в Киев самым ранним поездом, был у посольства к семи утра, но всё равно оказался в середине баллады. От мороза общественная шариковая ручка рвала бумагу, точно коготь. Записался. Долгие часы ожидания скрашивал плеер с контртенорами да парочка по соседству. Молодожёны: прыщавые, беспечные, дурашливые. Они о чём-то шептались, а после хихикали. Всегда одинаковые интервалы: шепоток – смех, шепоток – смех. А потом он плюнул ей в рот. А она молниеносно и метко плюнула в рот ему, когда он засмеялся своему удачливому снайперству. Плевались деликатно, но вскоре вошли в раж и харкали уже громко, как чахоточные, а я зло умилялся: надо же, какая семейная идиллия.
Не помню, кто надоумил. Для начала нужно просто выехать. Потом на месте продлить визу ещё на три месяца, поступив на учёбу. В сути, какой угодно вуз, лишь бы зацепиться. Там и зимой у немчуры вступительные экзамены, в январе – всё не как у нас. Но если уж поступил, то железно остался – легальная стратегия побега из постсоветского лимба. По крайней мере, так вещало на сверхкоротких харьковское сарафанное радио. И главное, на “искусство” язык не нужен, принимают без немецкого – это говорил друг Лёха, обучавшийся в Касселе на художника. Были и прочие убедительные примеры. Знакомый чьих-то знакомых поступил в консерваторию в Дрездене. Теперь учится и поёт в местной опере – правда, в хоре. Наш, из училища, скрипач со второго курса вырвался в Гамбург, теперь у них пиликает.
“А тебя там просто за фактуру возьмут!” – мне говорили. И я с благодарностью верил. Потому что обучаться в европах на певцов желает исключительно кунсткамера, цирк уродов, косые-хромые. И ведь не кого-то там, а меня лично принимали три года назад в харьковскую “консу”. Да, брали “за фактуру” – рост, стать, плечи. Только я в итоге предпочёл, как мне тогда казалось, более престижную режиссуру в местном “кульке”.
Вокальные данные у меня были скромными. Окрас голоса теноровый, а диапазон баритональный. Два года в училище я притворялся баритоном, но преподаватели знали, что я просто обманщик без верхних нот. И ладно бы ноты – не хватало банальной лужёной выносливости, я часто простужался, или же связки без убедительной причины отказывались мне служить: недоспал, выпил, и про пение можно забыть. Но из хорошего имелся тембр, за который неизменно хвалили. А ещё было длинное дыхание. Я мог спеть на одном выдохе фразу из арии Жермона: “Ты забыл край милый свой, / Бросил ты Прованс родной, / Где так много светлых дней, / Было в юности твоей”. И хоть подозревал я, что от перемены города или даже страны диапазон не прибавляется, всё ж надеялся на чудо – вдруг немецкий маэстро откроет какой-то особый секрет и мой камерный талант обретёт мощь.
По всем певческим меркам я давно уже числился в перестарках. В 27 лет сольные партии в театрах разучивают, а не начинают учёбу. Но тут вроде как речь шла про “зацепиться”. Впрочем, имелся и запасной аэродром. Та же самая кинорежиссура, где возраст не помеха, а скорее плюс. Для поступления наличествовала короткометражка, душераздирающий шок-артхаус по моему же сценарию, и пакет чёрно-белых постановочных фоток ню с натурщицей – всё то, с чем меня без лишних разговоров приняли в харьковский “кулёк” на платное. А если у нас проканало, то и немцу смерть.
И была третья, очень невнятная взлётно-посадочная полоса. В Москве пообещали опубликовать мои рассказы и повесть. Я сам туда приехал, в Москву, был в издательстве, своими ушами слышал – “издаём!”. Да только, замордованный харьковским литературным истеблишментом, я уже ничьим словам не верил. Москвичи собирались не просто сделать книгу по весне, а даже привезти на книжную ярмарку в Лейпциг – типа не просто издадим, а ещё и переведём, мол, есть связи. Но когда она ещё наступит, обещанная книжная весна…
Я получил визу и стал собираться в дорогу. Обменял у знакомого компьютерного спекулянта громоздкий стационарный комп (сказочной скорости пентиум) на ноутбук
– У вас там сказка была. Про горбатого мальчика… Это ж чистая порнография! Мы всё удалили.
Но я, параноик, такой вариант предусмотрел, все сочинительства заранее сберёг по дискетам. Только подумал – надо же, какие любопытные, оказывается, мудаки в таможне.
Автобус мой отчаливал прямо из Харькова. Билет обошёлся недорого даже по местным меркам. Поезд или самолёт стоили бы втрое дороже. Автобусы ползли не торопясь – аж двое с половиной суток до конечной точки. Сперва по Украине, подбирая всех пассажиров, потом через Польшу, а дальше по германским весям – в зависимости от маршрута.
Я оплатил дорогу до Ганновера. Там десятый год обитали старые родительские приятели: “Помнишь, сынок, Кофманов – Эрика и Валю? Ну, как же – Валя! Эрик! Он тебе ещё репетитора по физике находил в восьмом классе!” Предполагалось, Кофманы примут меня “как родного”, поселят, накормят, всё объяснят. Эрика я худо-бедно вспомнил – запыхавшийся, краснощёкий, будто пробежал кросс по морозу.
В Касселе четвёртый год учился друг Лёха, но ехать к нему родители настоятельно отговаривали. “Алексей – безалаберный”. Так они говорили. “Вы не виделись уже четыре года”, – и эдак тоже. “У Эрика с Валей трёхкомнатная квартира, а у Алексея что?” И я действительно не знал, какое жильё у Лёхи. Общага, должно быть. До Касселя и прямого автобуса-то не было. “У Эрика, между прочим, мобильный телефон. Это о чём-то говорит? Приедешь, сразу позвонишь ему, он тебя встретит. А у Алексея есть телефон?”
Вроде был. Я даже пытался пару раз набрать Лёху, но слышал белиберду автодиспетчера – гитлеркапут механическим женским голосом. Заканчивался двухтысячный год, ещё вовсю писали и получали бумажные письма, а не электронные. Едва появились мобильники, которые назывались “моторолами”, бесхитростно, по бренду. А десять лет назад так же окрестили “ксероксами” копировальные автоматы.
Я спросил: “В Ганновере точно есть консерватория?” Родители аж фыркнули: “Ну а как ещё?! Очень даже роскошная консерватория!” – и это всё не моргнув глазом! “А в Касселе?” – спросил я строго. Они поджали губы: “А в Касселе нет! А если даже и есть, то явно не такая знаменитая”. “А вдруг в Берлине лучше?”, – я колебался. “Может, в Берлине и лучше, – соглашались. – Но там знакомых нет, а в Ганновере Эрик и Валя как родного!..”
Богу известно, почему я всему этому верил. Решил, что, так и быть, поеду до Ганновера – а там погляжу.
Мне собрали две тыщи марок. Как раз стоимость двух семестров в моём “кульке”, в котором я загодя взял академку. Знающие люди сказали: “десятка” – самая ходовая купюра, мол, всегда пригодится. Синяя, как советская пятёрка, на ней старик в колпаке, похожий на папу Карло. Сотку десятками сунул в кошелёк, остальные надёжно припрятал, будто зашил под кожу.
Багажа взял разумный минимум – спортивная сумка с одеждой, туда же гостинцы Кофманам. Отдельно пломбированная “тошиба”. Когда проехали украинскую таможню, пломбу я сорвал и переложил ноутбук в рюкзак. Лежали ещё клавиры: Онегин, Елецкий, Мизгирь, Жермон – баритональный взрывпакет. Отдельно фотки ч/б ню в пластиковой папке и кассета с шок-артхаусом.
Соседи волокли с собой помногу, прям как дама из детского стишка: “диван-чемодан-саквояж”. Коробки, десятки коробок с бирками, огромные турецкие баулы. Кстати, и собачонка тоже потявкивала. Кто-то перевозил на вечное поселение всю свою прежнюю жизнь. Когда прощались с провожающими – хныкали.
Автобус
С креслом не повезло. Я дёргал рычажок, а спинка не откидывалась. Но зато возле окна. От появления соседа в косухе, кожаных штанах на шнуровке, в казаках на душе сперва потеплело. Подумалось – байкер, рокер. Будет о чём поговорить. А в профиль – кислое лицо барыги с барабашовского рынка. Выдохнул сивухой, потянулся. Как из щелей холодом, дохнуло недельными носками. На выползшем из рукава левом запястье обнаружились сразу три пары золотых часов. На поясе “жлобник”. Вытащил из пакета початую бутылку ликёра, липкого, медленного, как сироп, чвакнул пробкой – кустарной, с открывалкой для пива сверху. Я подумал, что ещё намаюсь с этим кожаным, как диван, соседом.
В наушниках голосили контртенора. Учительница по вокалу Бэла Шамильевна напутствовала: “Дружочек, не баси! Слушай высокую форманту, не заваливай звук в грудь, держи всё в голове”. И я для профилактики слушал эти фальцетные наилегчайшие…
“Кожаный” сказал в разбитной манере слесаря-васька:
– Как ты это зю-зю-зю писклявое выдерживаешь – не догоняю! Я прям не могу, когда бабьё воет! – кивнул на плеер.
– Так это и не бабы, – я сдержанно улыбнулся началу разговора. – Сопранисты, альтино. Ну, типа Пенкина.
– Пидарасы, что ль?!
Помощник капитана проворонил айсберг, “Титаник” заливала вода, стелился запах остывших харчей – котлет, колбас, гнилых яиц вкрутую. За окном дорога трепетала на ветру, как шарф Айседоры. Автобус мерно раскачивало. Тоска нахлынула, точно морская болезнь. Ранним утром, когда проезжали Киев, едва справился с желанием схватить сумку, рюкзак и на вокзал – обратно, в Харьков! Но усидел, остался.
Вместе с вонью (зря не послушали водилу, зря) текли пустые разговоры: кто с какой визой едет, сколько везёт алкоголя и сигарет. Когда прозналось, что я ничем акцизным не запасся, чернявая баба в трениках нахально всучила мне блок “мальборо” и водочную поллитруху.
В Житомире всех ожидало оплаченное комбо в придорожном кафе и местные цыганки. Как ни божился потом водила, что двери закрывал, автобусные недосчитались кое-какого добришка. Я же не поленился, взял с собой “тошибу” от греха. Шептались после, что у водилы, наверное, своя договорённость с цыганами – открывать двери…
В телевизорах закончились “Джентльмены удачи”. Но бойче и настырней звучал говорок бывалого:
– Год назад через Польшу… Ночь… Чувствую – автобус остановился!.. Начинает гулять фонарик… И вдруг включается на всю катушку такой блатнячок из магнитофона, шансон, понимаете, и наглый голос объявляет: “Доброй ночи, пани и панове! Вас приветствует одесский рэкет!..”
– И шо?! – с ближних кресел. – И шо?!
– Перегородили дорогу пять машин – три спереди, две сзади. Стоят с ружьями.
– И шо?!
– Ничего! Содрали с каждого по сто марок!
– И отдали?
– Одна бабка заныла: “Ой, сынки, у меня ничего нет!”, а они такие: “Бабка, не гони, мы тебя щас в лес выведем и там…”
– А она шо?!
– Отдала…
Пошептались – явно водила подставил свой автобус.
Прямо за мной сорокалетний чудик – в очках, с усами, полуседой бородёнкой – мозолил позолоченные уши своей соседки, похожей на ожиревшую Клеопатру:
– Лишили людей достоинства… Самоуважения… Нормальной зарплаты… У меня знаете какая была зарплата в НИИ?..
Хотелось перевалиться через кресло, цапнуть его за вельветовые лацканы: “Заткнись, сука! Заткнись!..”
А он всё нудил:
– Украина – это же театр абсурда! Город Глупов! Главное – культура… Без культуры нет и не может быть нормального общества…
Ночью чудик выходил вместе со всеми на обочину. Пока справлял малую нужду, влез ногами в чью-то большую. Принёс обратно на подошвах.
– Блять, как муха на лапках притащил! – возмущался бывший мент Гриша. – Вот же додик!
Гришу в Харькове погнали с должности следака за излишнюю суровость – переусердствовал. Шея у него бычья. Глаза маленькие и хитрые. Мастер спорта по гиревому, борец. Он уезжал в Германию на постоянку и вёз семью – красивую тихую жену, двух мелких дочек.
– Чем планируешь заниматься? – я спросил.
– В мусарню, куда ж ещё? – он ухмыльнулся.
– Так язык нужен. Без него не возьмут.
– Им же хуже. Пойду в бандиты.
Ехал акробат. По контракту в мюнхенский “дю Солей”. Невысокий, коренастый, с раскачанными, как у культуриста, бицепсами.
– Серёга, а трудно сальто двойное делать?
– Вообще не трудно, – он отвечал. – Не гляди, что я разожрался, это минус по эстетике. Для трюков вес мне без разницы, приеду – похудею. А сальто реально хуйня. Мастерство – это под столом сальто крутить с кортов!
– Сможешь?
– А то!
Потом спрашивали меня:
– А тебе нахер твоя опера сдалась? – Шутили: – Шёл бы в эстраду. Вон Киркоров поёт – и ничего…
За час до украинской таможни водила (сменивший вдруг лицо и голос – да просто сменщик) равнодушно предупредил:
– Скоро погранцы, ну, сами понимаете… Мне вообще-то по цимбалам. Ваше время, решайте сами, ждём в общей очереди или все по десять марок…
“Кожаный” хоть и лыка не вязал с Житомира, подхватил на весь салон пьяно и плачуще:
– Надо, надо скидываться! Или простоим полдня! – но сам деньги зажал.
Остальные (и я с ними) скинулись по “пап-карле” с носа.
Коллективная мзда не помогла. Автобус выстоял четыре часа. Мы с вещами поплелись через таможенный терминал – продуваемый ангар с длинными столами, кабинками.
Задастая таможенница копошилась в вещах, словно в кишках. Так грифы умело и неспешно обихаживают падаль. Мою чёрную сумку даже не открыла, у чудика подняла со дна гигантский шмат сала – килограмм на пять. Оказывается, у него была третья ходка через границу и немецкий вид на жительство. Вот тебе и чудик!
– Это что же у вас в Дойчланде, – спросила высокомерно и насмешливо, – сала немецкого не хватает?
– Вот представьте себе, такого замечательного, как на нашей с вами родине, нет! – произнёс тот холопским тоном.
Циркач, бросая на стол огромный свой чемодан, не к месту ляпнул:
– Да что вы у меня найти рассчитываете?! Золото-наркотики? – и поплатился.
Таможенница, хоть и стояла спиной, будто улыбнулась всем своим служебным задом – “Вот теперь до костей посмотрю!” – и так его перерыла, что он четверть часа ошарашенно запаковывал погром – трико в блёстках, какой-то реквизит, – а после в закрытой кабинке ещё предъявлял на досмотр марки.
Зато “кожаного” никто и не смотрел, он спокойно блевал в обочину за терминалом. Паспорт у алкаша оказался немецкий – господский.
– Ты чего такой весёлый? – спросила хмуро таможенница мента Гришу.
– А на пэ-эм-жэ еду!
Надменные поляки в вещах не копались, поинтересовались разве про алкоголь, сигареты и, поверив всем на слово, шлёпнули свои транзитные печати.
И будто закрылась невидимая дверь, повернулся ключ. Началась чужбина. Бабы в автобусе недовольно пыхтели, что водила на самом деле ничего не передавал таможенникам, а присвоил деньги себе. Скорее всего, так и было. Я меланхолично тупил в окошко, и невыразимая мысль-пиявка тянула кровь из души. Куда еду? Зачем? Устроил себе ссылку на три месяца.
Хоть и знал, почему поехал, – не просто так же сидел с Владом, Пашкой и Максом на прокуренной кухне. Ещё было лето. Влад степенно рассуждал:
– Тут все варианты предсказуемы. Разве жениться осталось и нищеты наплодить. Ну закончишь ты свою режиссуру, а дальше что? Там какой-никакой шанс для новой жизни. Не понравится – вернёшься. Ничего же не теряешь.
– Да лажа какая-то, – я заранее огорчался. – Что я успею за три месяца? Только деньги просрать.
– Главное, немку хоть одну, а выеби. Лучше двух! И одновременно! – улыбался Пашка. – Расскажешь потом, как они…
– Расскажу, – я тоже улыбался.
– По слухам, страшные они, как моя босая жизнь, – говорил Макс.
А жил он в коммуналке в одной комнате с алкоголиком отцом и парализованной бабкой и знал про “босую жизнь” всё.
Опостылели контртенора и не читалась книга – взял по приколу “Щит и меч”, чтобы чувствовать себя разведчиком. В телевизоре мелькал киношный Ганновер, Янковский – Мюнхгаузен, Броневой – бургомистр. Я заставил себя улыбнуться – ну надо же, скоро воочию увижу город-оригинал. Поселюсь у Кофманов. Потом, глядишь, присмотрю и какую-нибудь временную Марту – чем чёрт не шутит.
Мент нашёптывал циркачу:
– А он мне такой: “Ой, Гриша, ты ж меня убьёшь!” И как заплачет, прикинь?! Я ему чисто символически сделал бумц! – шлёпнул кулаком в ладонь. – А у него сосуд какой-то в черепе лопнул…
В Польше дорога пошла мягче. Вместо зимы накрапывала осень. Мелькали поля. Вроде чёрные, голые, да по-иному убранные – не наши, с пробором не в ту сторону, поля. Чудные скирды сена, как пивные бочки. Коровы хоть рыжие, но как-то по-другому рыжие. Мы ехали сквозь табакерочные города. Топорщила кресты чужая метафизика – костёлы. Неоновой латиницей горели вывески. Неслись навстречу заляпанные грязью немецкие фуры. От ощущения потусторонности и загробности захватывало дух.
Польский обед на заправке был платным. Я обменял ещё десять марок на звонкие злотые. Отметил заграницу пивом. Вечером обещали Краков – все почему-то хотели поглядеть на замок. Но проспали аж до немецкой таможни во Франкфурте-на-смертном-Одре. Немецкие погранцы, как особи, показались мне крупнее, нюхастей своих польских коллег. Пристрастные, они ссадили и отправили обратно в Польшу бойкую тётку в трениках – намудрила и с визой, и с контрабандой. Остальные проехали.
У чудика ожил припрятанный мобильник, потом у “кожаного”. И ещё где-то по салону проснулись немецкие телефоны. Я растормошил соседа, договорился на карла, что, как будем подъезжать к Ганноверу, сделаю звонок с его мобилы.
В Ганновере намечалась единственная остановка – персонально для меня; остальные катили дальше. Автобус съехал с трассы на какой-то промышленный пустырь. Виднелись жилые дома – спальный район, панельки. Я достал бумажку, где был записан номер Эрика. Почти с трепетом взял непривычно маленький, напоминающий игрушку “сименс”:
– И как тут набирать ваши номера? Действительно с нуля начинаются?
Трубка отозвалась испуганно и нервно:
– Халё?! Халё?!.
– Дядя Эрик?! – я радостно прокричал. – Это я!
– Халё?! Кто это?!
Никто не был виноват. Ну что поделать, если родители всегда жили в своём выдуманном мире, слышали не то, что им говорят, а что хочется. Им везде чудилась круглосуточная дружба, а это были просто посиделки раз в полгода да песни под гитару.
– Приехал? – ликуя прокричал Эрик. – Ну, молодец! Как обустроишься, заходи! Пока! – и трубка замолчала.
Как родного, блять!
– И? – спросил “кожаный”, довольный, что разговор оказался таким скоропостижным. – Всё?
Я набрал наудачу друга Лёху. Сразу дозвонился.
Друг расторопно спросил:
– Ты где?
– Да хуй его знает, – отвечал я гибельно и весело. – В Ганновере. В какой-то жопе на окраине. А ты где?
– В Касселе. Но буду у тебя часа через четыре.
– А это не напряжно? – спросил я дрогнувшим голосом. – Я тебе, если чё, верну за билет.
– Пф-ф!.. Брат, не гони! С чьей трубы звонишь?
– Взял у соседа по автобусу.
– Короче, давай, чтоб не разминуться, пиздуй до главного вокзала и жди там. Перед центральным входом, где-нибудь на площади. Там всегда что-то есть, памятник или фонтан.
Так сказал мне друг Лёха. Которого я не видел четыре года.
Я вернул “кожаному” его мобильник, спросил у водилы (или его сменщика), подкинут ли меня к центральному вокзалу.
– В принципе, не по маршруту, – сказал водила, пряча очередного карла: – Но так и быть, до центра, а там уже сам разберёшься…
Город если и отличался от знакомого с детства Ивано-Франковска, то в худшую сторону – ещё меньше старины. Да и откуда взять её, старину? Нашлёпать разве поверх послевоенных развалин бетонные новоделы. Такой был центр Ганновера, только украшенный к Рождеству огоньками, теремками с фастфудом. Киношный Ганновер Мюнхгаузена выглядел куда барочней.
Я взял в ларьке сосиску и картонный стакан глинтвейна. Жуя, глядел по сторонам, высматривал консерваторию – в Харькове она находилась в самом что ни на есть историческом центре, рядом с памятником героям Революции и ломбардом.
Но прежде консерватории увидел витрину оружейного магазина. Дома я часто посещал такие, но мало что мог себе позволить. Не из-за денег. Для нормального ножа нужен был охотбилет. Особенно мне нравился
– Им же гвозди настрогать можно…
И вот он лежал передо мной на другой витрине в городе Ганновер –
Со мной, должно быть, случился приступ эйфории, умственный обморок, когда я положил свежекупленный нож в рюкзак. Пожалуй, никогда я больше не бывал так счастлив покупке ножа, как в тот мой первый день в Германии…
Как и предсказывал Лёха, у здания вокзала действительно находился памятник. Конный король Эрнст Август – гусар, покрытый облезлой бронзовой зеленцой. Там я ждал, иногда заходил погреться и выпить кофе.
А потом нагрянул друг. Я не понял, с какой стороны он возник – просто из ниоткуда. Лёха был одет в роскошное рваньё, и выглядело оно куда лучше моей “приличной” одежды. Что на мне было тогда? Снизу вверх: лыжные ботинки, джинсы-бананы, куртка-парка – всё из секонда на Сумской.
– Да вообще нихера мне это не стоило! – друг вырос на чужбине, стал огромен. – У меня студенческий, по нему в земле Гессен бесплатные поездки.
– Ганновер вроде Нижняя Саксония.
– Так и проводники не звери. Разрешили доехать от Гёттингена. Ну, где-то и по вагонам от них съебался. Всё ок!
Потом Лёха сказал:
– Поездом да ещё за бабки может любой дебил. Вот если бы ты приехал в субботу, мы бы легко добрались обратно. Тут есть билет выходного дня. Дешёвый и сразу на пять человек. Всегда можно напроситься к кому-то в компанию… Ага, вижу, охуенный нож, братан, но лучше спрячь его, а то, если так и будешь с ним идти, нас никто не возьмёт.
– Куда не возьмёт? – я любовался то клинком, то другом Лёхой.
– В машину. Стопом поедем обратно. Приколешься, интересный опыт.
– Далеко ехать-то?
– Тут всё близко. Километров сто пятьдесят. Страна маленькая.
У него в руках развернулась бумажная гармошка, оказалась картой:
– Короче, – он пошарил пальцем по рассыпавшейся пёстрой географии. – Мы вот тут… А надо примерно сюда. Я ж говорю, нож – кайф, но лучше спрячь…
Он выхватил у меня сумку, как невесомую закинул на спину:
– Ну чё, пора сложить походную песню?
И я сложил. Точнее, переделал старую:
– Я всё смогу, я клятвы не нару-у-ушу!.. Но, может быть, случайно и нарушу!..
И Лёха сразу понял, подхватил:
– Ты только прикажи, и я не стру-ушу!.. Но, может, стру-у-ушу!
– Слушай, – вспомнил я через сотню шагов, оборвал песню. – А в Касселе есть консерватория?
– У меня соседи бывшие – скрипач и баянист. Где-то ж явно учились. Завтра познакомишься и поспрашиваешь.
– В общагу едем?
– Не, на квартиру. Знакомый уехал послушничать на Афон. Вернётся через пару месяцев, у него пока поживёшь…
На съезде к автобану нас приютил в своей фуре хмурый дальнобойщик. Что-то процедил на своём.
– Чего хочет? – спросил я тихонько Лёху.
– Просит, чтоб ты нож свой убрал! Боится. И чтобы, пока ехали, не пиздели громко.
Я спрятал бак в рюкзак, лишь изредка совал туда руку – потрогать. Смотрел в окно на однотипную обочину и думал, что, в общем-то, не такая уж страшная эта немецкая планета, если тут живёт друг Лёха и без лишнего мозгоёбства продают ножи чужестранцам.
Мы не удержались и говорили громко. А потом я не со зла вытащил нож, и нас высадили где-то на заправке.
– Они обычно так себя не ведут, – сказал Лёха. – У них вообще-то перед русскими комплекс вины. Стараются помогать. Но, скорее всего, это был не немец, а поляк.
Стемнело, заморосил снежок. Я давно убрал нож – нагляделся, – но нас всё равно никто не подбирал. Я приплясывал и кутался в рукава. Зато Лёха, одетый как Гаврош, вроде и не мёрз вовсе, лишь бодро восклицал:
– Ничего, он уже где-то мчит на своём железном коне, наш рыцарь, наш герой! Тот, кто привезёт нас в Кассель к теплу и ночлегу!..
Чёртова заправка оказалась заколдованной, держала как волшебный камень Гингемы. Прошёл ещё час на промозглом ветру. Лёха сказал:
– Нужно заклинание!
Я сложил:
– Немец с комплексом вины! Отвези нас до Луны! – И запасной женский вариант: – Немка с комплексом вины, отвези нас до Луны!..
И почти сразу приехала полицейская машина. Подошли парой – два рослых утеплённых мента. На поясе у каждого кобура, фонарик, наручники.
От холода я, должно быть, стал отчасти понимать немецкий. Сначала спросили документы. Лёхин паспорт их сразу устроил. Мой изучали дольше. Я подивился, как друг легко и дружелюбно с ними щебечет. Суровые и напряжённые лица их чуть расслабились.
Потом один спросил:
– А где нож?
– Вот… – я показал мой “бак”. Кинуло в жар – неужто отберут?!
– И зачем он вам?
– Просто купил, – ответил за меня Лёха. – И чек есть.
– Острый, – удивился полицай, чиркая пальцем по лезвию. – Почему такой?
– Какой продали, – объяснил за меня Лёха.
Мне вернули нож, поглядывая, отошли.
Уехали.
Я подумал, что, если мы проторчим тут ещё час, я простыну, отсырею и голоса не будет неделю – чем петь про милый край?
– Немка с комплексом вины!.. – Мы хором взвыли. – Отвези нас до Луны!..
Подобрала чешка. К её белому фольксвагену был прицеплен футуристического вида фургон, в котором топталась, фыркала лошадь. Чешку звали Милена, и она охотно изъяснялась по-русски. Как раз ехала до Касселя – хоть с этим повезло.
Я сидел тихо, дурака больше не валял. И чешка выглядела славно: рыжая, в учительских очках, неожиданно загорелая для зимы. У неё был крупный, но красивый нос, пухлые губы. Она так заманчиво смеялась – лёгкий, в ямочках, смех. А русский знала, потому что изучала его в Пражском университете – лет десять назад. Но говорила на нём осторожно, ощупывая каждое слово. Когда понимала, что не ошиблась, смеялась. А если ошибалась, опять смеялась, трясла рыжей чёлкой:
– Боже, всё забыла!
Муж её тоже был филолог, специалист по Кафке. Рассказала ещё, что у них две дочки, уже школьницы. В Касселе она работает фитнес-тренером. А конный спорт – хобби, вот, приобрела лошадку. Спросила, чем занимаемся мы. Я сказал, что собираюсь поступать на оперного певца. Но есть планы и на режиссуру. Она сразу предложила мне спеть, я затянул остывшим голосом:
– Ты забыл край милый свой…
Милена высадила нас на Кёнигштрассе (бесконечная улица тянулась через весь Кассель), а сама повезла лошадь в конюшню. Я на прощанье выцыганил номер телефона, Милена записала на листочке из блокнота, сказала, чтобы обязательно позвонил ей и отчитался, как вышло с поступлением.
Мы плелись, добивая чекушку “егермейстера”, которую Лёха виртуозно умыкнул на заправке. В воздухе висела паршивая ледяная взвесь. Пели для сугрева:
– Тихо иду в терморубахе по полю!.. И журавли словно кресты колоколен!..
– Крут неимоверно! – говорил, вышагивая, Лёха. – Только приехал – и в первый же день бабу себе нашёл! Очень даже симпатичная.
– Она же замужем!
– Ну и чё? Ты разве не заметил, как она на тебя смотрела?!
– Как?
– С вос-тор-гом! Позвони ей завтра, точно прискачет.
– Да зачем она мне, братан. Сам посуди. Вот позвоню Владу, Пашке и Максиму: “Я выебал чешку”. А они мне: “Ну, выеби ещё кроссовки”.
Квартира афонского послушника оказалась мансардой и чудесным православным притоном – нищий бедлам с иконами по стенам. Без постоянного жильца да с открытыми окнами мансарда за последний месяц выстудилась, как сарай. Допотопной конструкции батареи включались какой-то оглушительной кнопкой, крепившейся прямо к трубе отопления. Кнопка при нажатии грохотала железом на весь дом, но тепла не запускала. Лёха отступился, когда нам истерично постучали снизу.
Зажгли на кухне плиту, все четыре конфорки, поставили чайник, макароны и просто кастрюли с водой – еда и отопление. В холодильнике были кетчуп и маргарин. Я достал гостинцы Кофманам, две банки с красной икрой, конфеты “ассорти” и неожиданно для самого себя – бутылку “московской” и сигареты, которые сунула мне на передержку, да позабыла баба из автобуса!
Намечался настоящий пир. У послушника обнаружился архаичный электроклавесин с квакающим звуком. Мы тотчас, не разуваясь, сели записывать прям на кухне “Цыганский альбом” – экспромтом на кассету, где раньше сквернословил “Ленинград”.
Я громово и пьяно шлёпал по клавишам, выводил надрывной нотой:
– Научил, научил бог цыгана говорить!..
Лёха выводил вторым голосом:
– И Борхеса читать!.. И Борхеса читать!..
– Пой, цыган!.. Пляши, цыган!..
Вдвоём:
– Ёб же его мать!..
В двери позвонили. Как выяснилось, старуха – соседка этажом ниже на всякий случай вызвала полицию. Наутро мы с ней столкнулись на лестнице. Щуплая кляузница посторонилась и приветливо улыбнулась.
Я спал одетым, кутался в ковёр, но к утру всё равно отсырел. Когда осторожно потрогал похмельные связки, они показались мне окоченевшими и прокуренными, без фальцета.
Обещанные Лёхой баянист и скрипач, в общем-то, понравились – всё ж земляки. Зарабатывали они профессионально улицей.
Если бы я выбирал лицо для рекламного буклета по установке окон “К вам приедут наши лучшие специалисты”, точно взял бы баяниста Ваню. Худощавый, улыбчивый, с длинными, как у Горлума, ловкими пальцами, он держался поначалу настороженно – чтобы ненароком не сболтнуть лишнего, коммерчески полезного. Мало ли, вдруг я приехал калымить пением и займу место в каком-то хлебном переходе. Когда же он окончательно разобрался, что я ему не конкурент, потеплел и разговорился:
– Не “консерва”, а академия музыки… Нормальный уровень, не хуже Киева… Язык точно не нужен, вроде с третьего семестра… Не знаю, когда экзамены у вокалистов, в начале декабря, но может и позже… Ты, главное, покажи профессию, а теория тут лажовая. Собеседование, чтение с листа…
Я не стал откровенничать, что, несмотря на учёбу, так и остался профаном – даже запись в басовом ключе была для меня технической проблемой. Что поделать: нотная дислексия, всё учил на слух…
Но как же этот уличный Ваня виртуозно шпарил на баяне Пахельбеля, Баха и Вивальди! Как сыпал пальцами! “Времена года – Зима” – коронный номер, скоростное ту-ру-ру-ру, позёмка эта, ветер. Ещё “Полёт шмеля” играл – немцы ему щедро кидали. Он дополнительно приторговывал собственными
– Сколько в месяц получается?
– Да чистыми тыщи три-четыре…
В какую сторону он привирает, уменьшает или увеличивает свои доходы, было непонятно. Себе на уме человек.
Скрипач Володя, долговязый, бритоголовый, в бомбере, грубых ботинках, носил старомодного образца очки в стальной оправе и походил на скина-книгочея.
– Вот, Лёха, ты помолчи, а я сам спрошу. – И уже обращался ко мне: – Скажи, Пикассо ведь полная хуета? Ну хуета же? Наебалово!
– Да он и сам про это говорил, Пикассо.
Нож у него тоже имелся, только складной:
– Колд стил, американец. Я баки, в принципе, тоже респектую, но сталька там четыреста двадцатая, как по мне, простенькая очень.
– Им гвозди можно настрогать, – отвечал я недовольно.
– А знаешь, откуда это пошло – про гвозди? На коробках баковских была картинка, как нож типа перерубает гвоздь…
На машине-фургоне он колесил по заработкам. В основном играл, но иногда и шабашил на стройках, копил на квартиру в Испании:
– Там, в принципе, можно и за сорок тысяч нормальную хату взять. Страна бедная. Но зато тёплая.
– И много собрал уже?
– Половину. Что ни заработаю, так за зиму и проебу. Но щас всё равно поеду в Малагу, я местную погоду не выношу.
Сидел, сложив перед собой некрасивые кисти – грубые, как у гопника, с толстыми неповоротливыми на вид пальцами.
– Вот не поверишь, – говорил будто с изумлением. – Я ж трудоголик! Сколько я в эту скрипку сил вложил, времени, труда! Каждое же ёбаное утро заново учу себя играть! Не дал бог ни рук, ни таланта! Так бы давно заработал и на дом, и на бэху-кабрио…
Я-то как раз отлично его понимал, лучше многих. Я приходил к Бэле Шамильевне, мы начинали распеваться, она с первого же арпеджио свирепела, срывалась в крик:
– Да что ж это такое, а?! Тянешь вдох и тянешь, и нет ему конца! Вдохнул! И! Ничего! Не! Делай! Не дёргай, чёрт тебя подери, гортанью! Щас вылетишь у меня за дверь!..
А после, когда я, обруганный, попадал в нужный выдох, снова орала:
– Умничка! Ты себя слышишь?! Ты хоть понимаешь?! Как! Ты! Можешь! Звучать?!
Но я не мог запомнить и сохранить до следующего занятия этот правильный звук, чёртову “высокую форманту”. И каждую нашу встречу в течение двух лет мы начинали с нуля – всё заново. Сам по себе я не брал верхние ноты. Только в классе и после кнутов и пряников Бэлы Шамильевны…
– Ну, я не знаю, конечно, – сказал скрипач. – Может, ты талант, Хворостовский или не ебу кто. А если меньше, то ловить тут нечего. Конкуренция огромная… – Вдруг перещёлкнулся: – Чтобы нож стал совсем родным, ты его скотчем к руке примотай и всё им делай. Чтоб как протез был – дней так на пять.
– Ага! – засмеялся баянист Ваня. – Главное, глаз не чеши и не дрочи!
Подружка скрипача Марина, чернявая будто цыганка, родом из Молдавии, флейтистка, вспомнила, что в академии на вокале преподаёт чех – нормальный по отзывам мужик. И говорит по-русски. Она как раз училась в этой самой академии, на жизнь подрабатывала официанткой.
– Получается, все расходы на учёбу – только проездной?
– Семьдесят марок за полгода. Комната в общежитии в среднем сто марок, можно и дешевле.
– Я тебя сведу со знакомыми, – обнадёжил скрипач. – Охранная контора, администратор русский. Поработаешь на дверях, ты ж вроде подкачанный. Час – восемь или десять марок, не помню. Две ночи в клубе – вот тебе и жильё твоё. Разве плохо?
– Очень хорошо!
– Просто супер! – радовался Лёха. Мы бродили по малолюдному супермаркету
– Погонит он меня, прям чувствую, – я сокрушался.
– А позвони Милене, пригласи в гости. Пусть расскажет о нравах и повадках своего народа. А если и погонят, что с того? Сдашь доки на фрае кунст, свободное искусство, – туда нужно просто доползти и сдать папку на конкурс. Берут всех.
– Слушай, а в Харьков можно позвонить? Я очень быстро, прям на минуту, родителям только скажу, что всё ок.
– Конечно, и от меня привет передавай.
Чтобы включить батареи в мансарде, надо было всего-то отвернуть вентиль на колонке – надоумил Ваня-баянист. Кнопка больше не щёлкала вхолостую. В комнате сделалось тепло и уютно.
Позвонил. Не попрекая Кофманами, доложил, что остановился всё ж у Алексея:
– Да, в Касселе! Да, пустая квартира!.. Можно пару месяцев пожить!.. Не консерватория, а музыкальная а-ка-де-ми-я!.. Русскоязычный чех, завтра прослушивание!..
В главном корпусе в цоколе висело расписание. И Лёха ещё кого-то порасспросил, уточняя.
Вокалисты занимались в здании по соседству. Унылый поздний баухаус, похожий на советский дом быта или районный кинотеатр. Чех должен был там появиться завтра после двенадцати. Мы прошвырнулись по коридорам, мимо дверей музыкальных классов. Сплошное дежавю: взбегающие вверх-вниз голоса из-за дверей, рояль, рулады на итальянском, коровье зычное “Ма-а-а-а”. Всё это я уже тыщу раз слышал. И даже запах там стоял знакомый – провинциально-пыльное закулисье.
На обратном пути попался милитари-секонд. Я наскоро приоделся – сменил мою унылость на защитного цвета бомбер с оранжевой подкладкой, бундесовские армейские штаны и чуть разношенные мартинсы багрового цвета.
У Лёхи на вечер были какие-то университетские заботы. Я остался один на один с электроклавесином. Переслушал вчерашний “Цыганский альбом”: “Я хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде цыганам отдать…”
Потом набрал Милену. Номер оказался домашним. В трубке защебетал совсем юный голосок, наверное, одна из Милениных дочек. Я начал:
– Мэй ай спик ту?.. – А девочка потешалась над моим произношением.
Я не ждал, что она перезвонит, однако ж перезвонила:
– Здравствуй, дорогой друг! – заливистый нежный смех. – Неужели… Всё… У тебя… – медленно подбирала слова. – Карашо!? Алес гут?
Я пригласил её на чашку кофе, но в итоге заманил в мансарду.
– Какой опасный! – увидев меня, Милена чудесно засмеялась. На ней были джинсовые легинсы, сапожки, короткая белая курточка. Красивая, резвая. Никакой лилейности и томности – лоснящийся густой тональник на жизнерадостном лице. То ли блики от очков, то ли чёртики в глазах. Ноги крепкие, стройные – говорила же, что фитнес-тренер.
– Почему опасный?! – я улыбнулся.
– Так одеваются…
В подъезде я взял её за руку, повернул к себе, поцеловал. Она охнула и прильнула:
– Миленький, это быстро! Так нельзя! – но впилась в мой рот. Деловито, умело, жадно. От лица её сладко несло пудрой, ещё каким-то парфюмным мускусом. – Бр-р-р! Как здесь холодно! – весело оглядела наш православный притон. – Ты мой миленький! Только не сегодня! Сегодня нельзя!
Я усадил её в кресло, встал рядом, шептал горячее, несуразное:
– Только дотронься, и больше ничего, – расстегнул. – Поцелуй, и всё. Ну пожалуйста!..
– Мне стыдно! – смеясь, закрывала лицо растопыренными пальцами. Ногти мушино-зелёного цвета. Яркие, ядовитые. – Давай завтра! – уворачивалась. – Ты обещал кофе! Такой красивый!..
Испуганно чмокнула хуй “в щёку”.
– Ма-а-а-а-а! – гудел кореец-бас. – Ма-а-а-а-а!..
Чех за роялем степенно кивал. Лет сорока пяти, плотный, с рыжей аккуратной бородой.
–
Неплохой бас был у азиата. Ровный по диапазону, бархатистый. А я почти всё понимал, что ему говорили, – мол, не дави, держи звук в голове…
Я пришёл за полчаса до занятий, перехватил препода у двери. Он действительно говорил по-русски. Был приветлив, разрешил посидеть в классе, пока он будет работать с учениками, а после обещал и меня послушать.
Вторым был кореец-тенор. Пел нежно, но визгливо, на переходных нотах срывался. Такого добра и у нас в училище хватало. Если его приняли, то и меня, поди, возьмут…
Мне нравилось, как чех вёл занятия. Легко, беззлобно. Тенору посоветовал:
– Сделай так, – обхватил лицо руками, как горюющая баба. – Отпусти челюсть, полностью расслабь, забудь про вокал…
Кореец раззявленно по-даунски замычал и, на удивление, прошёл переходные без петухов.
И снова кореец! Тоже тенор. И был великолепен. Крепкие, уверенные ля, си-бемоль.
– Здорово звучит, – сказал я почти завистливо.
– Там свои проблемы, – чех улыбнулся. – Артикуляции не хватает. Ну что? Становись. Где-то учился раньше? – говорил практически без акцента, словно очень долго прожил в России. Я после узнал: жена русская.
– В музыкальном училище. В Харькове.
Он покивал:
– Тенор?
– Вообще-то баритон, – соврал я.
– Ну, давай попоём.
Я умышленно не распевался дома, не расчехлял голос. На связках сберегалась любимая мной утренняя хрипотца, драгоценная легчайшая слизь, которая предохраняла, как смазка. Но стоило лишь откашляться, голос начинал звенеть, сиять.
Я всё пытался вычислить по его непроницаемому лицу, как он меня оценивает. Но он лишь задумчиво брал арпеджио. Несколько раз переслушал “ми”. На ноте “фа” остановил распевку. Взглянул на мои замызганные клавиры:
– Что будешь петь?
– Жермона, – я протянул ноты.
– О, фано – не моя сильная сторона! – он засмеялся, поднимая руки – мол, сдаюсь. – Давай
И я затянул:
– Ты забыл край милый свой, / Бросил ты Прованс родной, / Где так много светлых дней, / Было в юности…
На “твоей” пришлось-таки хапнуть вдох – не вытянул! На фермате: “Да, та-а-а-а-ам нет борьбы с судьбой!” я почувствовал, что без аккомпанемента сполз на “полкирпича”.
Чех жестом остановил:
– Ка-а-а-алинка! – сказал без улыбки или издёвки. – Белый звук, народный. Верхние ноты надо прикрывать, вот сюда петь, – потыкал в переносицу и скулы. – Но у вас так многие поют…
У меня погано тлели уши. В запястьях, висках оглушительные стучали пульсы – тук, тук, тук…
– Но это красиво, голос безусловно есть, – вдруг сжалился чех. – Экзамены через пару дней, в понедельник. Я не знаю, успеешь ли ты с документами… Сегодня четверг. За пятницу соберёшь?
– Попробую. А какие нужны?!
– Формальность. Анкеты, медицинская страховка… Узнай в… Как это по-русски?
– У меня виза на три месяца…
– Не проблема. Попросишь специальную бумагу в
– Ну чё, погнали в штудентен контору?! – суетился Лёха. – Ты будто не рад, братан?!
– Наверное… Даже не знаю… Как-то слишком быстро!
– Ты посмотри, как же круто всё складывается! Пиздец невероятный! Ну чё, остаёшься? Забил на край милый свой?..
И я забыл. На шесть долгих лет.
К пяти годам Фёдоров уже твёрдо знал, что его зовут Фёдоров, что жизнь не игрушка, не какой-нибудь плюшевый медведь с пришитыми глазами-пуговицами, не пластмассовый взвод солдатиков, не трёхколёсный велосипед, а один тошнотворный страх, бездонный, точно канализационная дыра, страх ледяной и острый, как пролежавший ночь на морозном подоконнике разделочный нож.
Это поначалу Фёдоров сходил с ума от ужаса, захлестнувшего всё его существо, и пронзительный плач рвал горло на кровавые лоскутки, глаза спекались от слёз, и слякоть из мочевого пузыря стекала горючими змейками по зябким ногам до сандаликов.
А потом Фёдоров перестал кричать – это всё равно не помогало. Рано обрётший неслыханное детское мужество, он научился изнывать молча. Если бы Фёдоров и дальше сопровождал свой страх истериками, то давно лишился бы связок и онемел. А голос бывал нужен для тех охранительных молитв, которые произносятся только вслух. Цель же у Фёдорова была проста: как можно дольше оставаться в жизни, пусть полной вселенского кошмара, но всё-таки жизни, потому что смерть была в тысячи, в миллионы раз страшнее.
Кубики с разноцветными буквами на деревянных гранях сообщили Фёдорову чудовищную тайну. Он безмятежно играл на ковре в своей комнате, строил долгую башню. И когда рассыпался его кубик на кубике, вавилон, буквы сложились в Безначальное Слово. Для того чтобы прочесть Слово, не нужно было уметь читать, достаточно лишь увидеть. Фёдоров увидел, и Слово сказалось, и было оно правдой о смерти, только о смерти настоящей, а не той выдуманной загробной полужизни, которую тысячелетиями изобретал трусливый людской ум, изливая в толстых чёрных книгах жалкие надежды на вечные небеса и свет. Фёдоров с восторгом принял бы и научное небытие, но, увы, ни одно человеческое воззрение и на йоту не приближалось к тому, что случайно открылось Фёдорову. Смерть оказалась неизмеримо сложнее всех человеческих фантазий и наук, вдобавок была настолько извращённо страшной, что рассудок сводило судорогой омерзения. Самые жутчайшие испытания воображаемого ада не попадали в сравнение с масштабом вечной муки, космической пытки, которой когда-нибудь подвергнут каждого без исключения, в том числе и его, Фёдорова.
Если представить Божий мир домом, то выдуманная людьми игрушечная смерть из священных книг как бы обитала в подвале, который всё-таки был частью дома, построенного Богом. Под фундаментом же находился котлован, и вырыл его не Бог, а, быть может, Отец нынешнего Отца, обезумевший от собственной жестокости проклятый Дед, который умер ещё до рождения Сына. В этой могиле с незапамятных добожьих времён обитало выродившееся из Дедовской души трупное вещество Первосмерти, и над ней не было власти даже у самого Бога – он мог лишь до последнего маскировать своё бессилие, ведь, если бы люди вдруг узнали, что за изуверская вечность ожидает всех без исключения после жизни, они бы сразу отреклись от такого Бога и над землёй стелился бы непрекращающийся вой. Пёсьим плачем залился бы каждый живущий, точно так же как безудержно зарыдал маленький Фёдоров, раскидывая взбешённой рукой по ковру кубики с Безначальным Словом. Он сразу и навеки понял, что все умрут, и он, Фёдоров, тоже умрёт, а это самое худшее, что может случиться, и лучше бы ему, Фёдорову, вообще не рождаться, да и лучше бы вообще никому не рождаться, но люди всё равно обречены появляться на свет, потому что Богу нужна их любовь.
Бог не был виноват в смерти, и смерть не имела ничего против Бога, не посягала на его престол. Она не умела творить ничего, кроме самой себя, не умела даже убивать, а могла лишь принять любое существо в свою бездонную прорву, из которой нет возврата.
Ради великой тишины тысячелетиями охранялось благое заблуждение о смерти. Сомнения пробуждались на похоронах, перед разверстой могилой, когда люди, прозревая обман, искренне оплакивали свою единую на всех горькую долю и грядущий, ни с чем не сравнимый посмертный ужас. Нет в языке таких слов, чтобы описать, что за надругательство над человеком творилось в той запредельной кромешной черноте, где ни единого светлого атома, а только несказанное и невыносимое То, отчего ночи напролёт беззвучно лил слёзы измученный ребёнок Фёдоров.
Ни один взрослый не выдержал бы груз подобного откровения. Даже приговорённый к справедливой пуле преступник до конца не осознаёт, что его ждёт там, за выстрелом, а Фёдорову заранее всё было известно. И несмотря на это, Фёдоров превозмог себя, выстоял, лишь иногда срывался и плакал, и никто не мог его унять, ни мать, ни бабушка, ни врачи с их дурманящими лекарствами.
Фёдоров в глубине души признавал разумность царящего неведения. Правда о смерти всё равно никому бы не помогла, а, наоборот, навсегда отравила бы остаток земного бытия. Кроме того, Фёдоров подозревал, что Безначальное Слово косвенно унижает Бога и лучше о тайне помалкивать, чтобы Бог не разозлился на Фёдорова и не сделал ещё хуже его жизнь, которая и без того была изнуряющей работой по выживанию. Повсюду во множестве имелись специальные ловушки смерти, и хоть не все они были сразу гибельны, но каждая так или иначе приближала кончину.
Человеческая жизнь напоминала бег по минному полю, если вообразить себе такое поле, где мины заложены не только в землю, но и в облака, в жуков, мошек, кузнечиков, в стебли трав, воздушный шорох, туман, звон далёкой колокольни.
Бог не мог не знать об этих ловушках, но закрывал на них глаза. И это было вынужденное жертвоприношение. Неизвестно, как повела бы себя смерть, сократись вдруг поток умерших. Вполне возможно, Бог сам не до конца верил в своё бессмертие и не хотел уточнять, что случится, если смерть от голода поднимет мёртвого Бога-Деда и тот вылезет из “котлована” наружу.
За ловушками надзирали Твари. Фёдоров узнал о них из молитв, которые иногда читала бабушка, просившая уберечь её от Тли и Мысленного Волка. Но Бог помогал только в одном – он притуплял ощущение угрозы, а это была скверная услуга.
Сам Фёдоров никогда не видел Тварей, но очень чётко их представлял. Мысленный Волк походил на сказочного зверя из яркой детской книжки, лохматый и чёрный, с оскаленной пастью, а Тля была помесью мухи и летучей мыши, чьи гнилостные крылья навевали молниеносное тление. Твари умели извращать суть и материю, пользуясь тем, что увиденное уже не сделать неувиденным, а подуманное – неподуманным.
Достаточно было раз посмотреть на комод, и он навеки помещался в мысль. Стоило подумать о яблоке и больше не вспоминать, но оно уже хранилось внутри головы. И невелика беда – яблоки и комоды. Можно было зазеваться и не заметить, как Мысленный Волк пожрал прежнее значение предмета, а Тля заразила смертным тлением и превратила в Падаль, которая и есть Грех. Вот смотрит кто-то, допустим, на карандаш и даже не подозревает, что суть его уже извращена Тварями, что не образ карандаша, а Падаль навсегда осела свинцовой трупностью в мозгу. А если человек доверху полон греховной Падали, он умирает, и не важно, по какой причине: болезнь, война, самоубийство, несчастный случай…
Но тем и отличался Фёдоров от остальных людей, что научился создавать ритуалы-противоядия – действа, подкреплённые коротенькой самодельной молитвой, текст которой неизменно подсказывали кубики.
Так и жил Фёдоров, внимательный и осторожный, точно минёр, цепко отслеживая каждый свой шаг, поступок и взгляд. Борьба за выживание была нелегка. Ритуалов появлялось всё больше, и они день ото дня усложнялись. Фёдоров лишь диву давался, как беспечны люди, прущие сквозь жизнь напролом, словно обезумевший табун, прямо в пропасть смерти. Только полный дурак при виде маленького трупа мыши или воробья полагал, что, трижды сплюнув и произнеся: “Тьфу, тьфу, тьфу три раза, не моя зараза”, он обезвредит мысль с Падалью. Таких горе-заклинателей было полно, и чаще всего они встречались среди детей, роющихся в дворовой песочнице. Их жалкие познания обычно заканчивались на том, что запрещено наступать на канализационные люки, стыки дорожных плит и трещины на асфальте. А почему запрещено, в чём глубинная суть этих неписаных аксиом самосохранения – это уже никого не интересовало. Наблюдая подобное вопиющее невежество, Фёдоров воображал простака, который вдруг слепо уверовал, что смертельно прыгать с девятого этажа, и при этом отчего-то надеялся, что прыжок с восьмого и десятого этажа как-нибудь обойдётся.
О, если бы всё было так просто и три плевка прогоняли Волка и Тлю… Конечно, чтобы безопасно выйти из квартиры на лестничную клетку, следовало пять раз погладить дверную ручку и сказать: “Спят усталые”. Но это свой пролёт, где всё до мелочей знакомо! Разве что появится посторонний дядька или старуха с пуделем. Тогда следует, пятясь, вернуться в квартиру, забежать на кухню, дотронуться до стола, прижаться щекой к холодильнику и только затем гладить ручку, а вот произносить “спят усталые” категорически нельзя, потому что “усталые” уже “не спят”. Надо говорить: “Скатертью, скатертью дальний путь”.
А с дохлыми животными всё гораздо сложнее. Если это околевший кот, нужно сжать пальцы щепотью, подпрыгнуть и громко сказать: “Ой, как мячиком, как мальчиком расту”, затем дотронуться до земли, шесть раз в неё потыкать, раз вдохнуть и дважды выдохнуть, подумать о живом хомяке, шаркнуть правой ногой, хлопнуть в ладоши и сразу руки в карманы спрятать – это если кот, а с дохлой крысой всё по-другому. А плевать не стоит. Глупо и опасно.
Больше всего Фёдоров не любил новые маршруты. Именно там на каждом шагу подстерегало неизведанное, готовое вмиг обернуться Падалью. Противоядие без кубиков не изобреталось, а уже готовые заговоры помогали частично. Разумеется, в защитном арсенале Фёдорова водились кое-какие универсальные средства. К примеру, можно было трясти расслабленными кистями и фыркать: “Крш-ш, Крш-ш”, – но это выручало только в дождь, да и то пока не проедет красный автомобиль.
На всякий случай Фёдоров до предела ограничил свою речь. Праздное слово таило в себе опасность тайного смысла, который заранее извратили Мысленный Волк и Тля. Фёдоров предпочитал пользоваться проверенными словами, но даже они иногда выходили из строя и приходилось срочно изобретать специальные молитвы для очищения их от Падали. Иногда дезинфекция не удавалась, и от каких-то слов скрепя сердце приходилось отказываться.
Фёдоров до последнего избегал обновок. Ритуал по обеззараживанию вещей требовал большой концентрации и был весьма утомителен. Кроме того, не всякий покрой устраивал Фёдорова. Прежняя курточка насчитывала шесть пуговиц, два боковых и один нагрудный карман, а на новой куртке имелось всего четыре пуговицы, а нагрудный карман вовсе отсутствовал. Только после того как бабушка, со слезами и охами, пришила недостающие пуговицы и накладной карман, Фёдоров провёл ритуал и отмолил куртку от посягательств Мысленного Волка и Тли.
Фёдоров жалел бабушку, но нелепо было объяснять, что шесть пуговиц – не блажь, а насущная необходимость, что именно пуговицы и карманы делают куртку важным инструментом уличных обрядов, включающих защиту от машин, птиц, некоторых деревьев, страшной черноволосой соседки-девочки с раздвоенной верхней губой, водосточных труб, трещин в асфальте и ржавого жирафа на детской площадке.
Раньше Фёдоров пытался помочь родне, учил, как избегнуть той или иной напасти. Взрослые терпеливо слушали его и даже что-то выполняли, но очень небрежно – для них это были только капризы больного детского воображения, они из жалости потакали Фёдорову, а потом возили по психиатрическим врачам, хоть Фёдоров умолял не делать этого, говорил, что всякая поездка приносит лишние впечатления и после таких походов жизнь его усложняется на множество обременительных ритуалов. Но Фёдорова не слушали, волокли силой, и отовсюду скалил пасть Волк и Тля трещала гнилыми крыльями…
Больше Фёдоров никого не спасал. На беседы элементарно не хватало времени, нужно было успеть охранить себя. Твари становились всё агрессивнее. Да и частые поездки к врачам сыграли свою гибельную роль. Фёдоров чудовищно отяжелел. Бесчисленные ритуалы висели невозможными интеллектуальными веригами, каждый шаг нуждался в персональном действе и молитве. С какого-то момента Фёдоров уже не выходил во двор. Вначале он ещё позволял себе выглядывать в окно, но вскоре навсегда задвинул шторы, чтобы ограничить приток образов.
Комната Фёдорова отличалась монашеской аскетичностью: стол, кровать, кубики. Всякий лишний предмет обременял ум и грозил стать пищей для Тварей. Мир дробился на опасные детали. Разваливались когда-то цельные понятия, и уже не просто “стена”, а обои, кирпичи, высохший раствор, пыль требовали своего индивидуального противоядия. На очищение тысяч предметов не хватало сил, Фёдоров сдавался, но его отступление было монотонным отречением от Падали, надвигавшейся со всех сторон.
Фёдоров замолчал. Вся речь ушла вовнутрь и была непрерывной молитвой. Твари не дремали. Пока Фёдоров боролся со стенами, синим абажуром и его тенью на потолке, с окном, шторой, зудящей мухой, шлёпаньем бабушкиных тапок, ударами дворового футбольного мяча, шумом телевизора и легионом других мелочей, Волк изловчился и пожрал смысл хлеба и воды – последние крохи скудного пищевого рациона Фёдорова, а Тля сразу обратила их в Падаль.
Наступил роковой миг, и Фёдоров не смог дотянуться до кубиков. Чтобы пошевелить рукой, надо было сделать нечто, разрешающее это движение, для чего требовался очередной обряд, за который отвечали новые ритуалы, один за другим, воронкой утекающие в бесконечность с чёрной точкой Падали в исходе.
Фёдоров окаменел. Осунувшееся лицо его давно утратило детские черты. Зачарованный и белокурый, он был похож на приснившегося жениха. Мысленный Волк и Тля, не таясь, сидели рядышком напротив кровати Фёдорова и терпеливо ждали добычи…
Фёдоров был ещё жив, а в природе уже творились грозные знамения. На окраинах коровы раздоились червями, по дворам бродил белый, точно слепленный из тумана жеребёнок с ногой, приросшей к брюху, и в церквях вдруг разом закоптили все свечи.
Так намечалось успение Фёдорова. Мысленный Волк и Тля готовились прибрать его хрупкую измученную душу.
Но Тварям не дано знать главного. В кончине Фёдорова скрывается великое поражение Первосмерти, потому что она не имеет прав на Фёдорова. В нём единственном из когда-либо живших совершенно нет трупного вещества Падали, но есть Безначальное Слово.
Лишь только Фёдоров испустит дух, в чёрном небытии раскинется пространство новой, принципиально иной области смерти. Она, как сетка, будет натянута над прежней и уловит каждого без исключения. Отныне всякий живущий умрёт в фёдоровскую смерть. Точно не известно, какой именно она будет, но даже если мы воскреснем в ней обычными кубиками с прописными буквами на деревянных гранях, то, по крайней мере, уже никто и никогда не достанет нас, не потревожит – ни обезумевший Дед, ни Отец, ни Мысленный Волк и Тля.
Сам о себе Шеврыгин говорит, что он яркий сангвиник и неисправимый реалист. Если Шеврыгина спросить о прошлом, он в нескольких предложениях расскажет: в школе учился хорошо, был скромным и застенчивым, любил читать, мечтал поступить в институт, чтобы всего себя без остатка посвятить науке. В семилетнем возрасте был одержим идеей всеобщего реформаторства, разрабатывал проекты искоренения преступности, выносил манифесты о новом человеческом обществе, где люди делятся на справедливых и несправедливых.
– Между прочим, очень здравые мысли высказывал, – улыбается детству Шеврыгин. – Ну а со средних классов основательно взялся за литературу: Линней, Кювье, Ламарк, Дарвин – это что касается вопросов жизни. Кант, Фейербах, Гегель – это о смерти хотел узнать. Такая была у меня философская интоксикация.
Шеврыгин считает, что возродил в своём лице позабытую специальность “естествоиспытателя”. С пятнадцати лет Шеврыгин испытывает своё естество тем, что употребляет в пищу мышей, крыс, насекомых, лягушек, дождевых червей, личинки и прочую дрянь, причём в сыром виде. Помогает ему в исследованиях абсолютное отсутствие брезгливости. Через полгода первых опытов Шеврыгин приходит к выводу, что насекомые и земноводные не только вкусны, но и полезны. Он чувствует, как закалился и окреп его организм. Ему не страшны ни грипп, ни прочие вирусные инфекции. Возросли выносливость и физическая сила.
После школы Шеврыгин сдаёт экзамены в университет на биолого-почвенный, но не проходит по конкурсу на дневной факультет и его оставляют на вечернем. Шеврыгин устраивается в зоопарк рабочим по уходу за животными.
Со второго курса Шеврыгина призывают в армию. Во время службы он продолжает свои опыты по употреблению в пищу насекомых и мелких животных. Его новое открытие – несвежее мясо. Шеврыгин пришёл к выводу, что тухлое мясо полезнее свежего – оно легче усваивается, очень калорийно, и именно с тухлым мясом Шеврыгин связывает причину долголетия австралийских аборигенов. Шеврыгин пишет в “Науку и жизнь” статью, где заявляет, что современный человек уподобился безграмотному матросу легендарного броненосца “Потёмкин”, отказываясь принимать в пищу правильное несвежее мясо. Статью, разумеется, не публикуют.
В течение двух лет Шеврыгин пытается найти единомышленников, но встречает непонимание и насмешки. До рукоприкладства дело не доходит, Шеврыгина побаиваются. Он практикует особую “животную гимнастику” – часами болтается на турнике, и хватка у него железная, как у гориллы. В остальном Шеврыгин вполне исправно несёт службу и не вызывает нареканий у комсостава.
После армии Шеврыгин возвращается в университет. Студенты считают его человеком с большими странностями, но не без эрудиции. Он успешно переходит с курса на курс, и только упрямство не даёт ему защититься: Шеврыгин собирается писать диплом о своих сомнительных открытиях – полезности гнилого мяса и насекомых, а преподавателей это не устраивает. Из протеста Шеврыгин оставляет учёбу, чтобы предпринять самостоятельную экспедицию на Алтай. Через несколько месяцев он привозит оттуда полный рюкзак камней и корень дерева, похожий на обезьяну. Шеврыгин считает, что это древнее скульптурное изображение детёныша снежного человека.
Шеврыгин по-прежнему работает в зоопарке и продолжает занятия наукой – в его понимании. Вскоре после экспедиции Шеврыгин по настоянию родителей женится. Через знакомых ему находят невесту из интеллигентной семьи. Внешне Шеврыгин производит благоприятное впечатление: молодой спортивный мужчина без вредных привычек. Родителям невесты его пытаются представить как своеобразную личность, молодого учёного, которого нужно чуть образумить, чтобы он получил диплом, поступил в аспирантуру и взялся за диссертацию.
Жену Шеврыгина зовут Валентина, она закончила педагогический и работает в школе учителем математики. Поначалу ей нравится Шеврыгин. В отличие от сверстников, он много прочёл и повидал, а потом, когда Валентина узнаёт его поближе, становится поздно – она беременна.
Жена в целом устраивает Шеврыгина – мила и хорошо заботится о ребёнке. Главный её недостаток в том, что в ней не удаётся пробудить и воспитать единомышленника. Валентину тошнит от исследований мужа. Поэтому Шеврыгин, если его спрашивают о браке, сухо говорит, что его супруга – “не жена декабриста”.
Шеврыгин повсюду излагает свои научно-философские взгляды, как он добавляет, “отличные от общепринятых”. Всякая ирония приводит его в ярость, спорить с Шеврыгиным не только невозможно, но и опасно. Несмотря на просьбы жены, он не ищет новую работу, а продолжает довольствоваться грошами в зоопарке и пишет книгу о пользе употребления в пищу насекомых, грызунов, а также несвежего мяса в целом. Труд пестрит многочисленными графиками, таблицами и отчётами о том, что и в каких количествах было съедено и как после этого чувствовал себя Шеврыгин.
Научные издания не желают публиковать Шеврыгина, и он всё чаще говорит о “заговоре консерваторов”. Ощущение травли негативно сказывается на душевном состоянии Шеврыгина. У него неожиданно открывается ещё одна эмоциональная брешь – Шеврыгин начинает ревновать жену. Вначале его раздражает сосед по лестничной клетке – тот излишне любезен, и жена, похоже, охотно принимает знаки внимания. В Шеврыгине зреют подозрения. Рабочий день у Шеврыгина короткий, и ему есть чем занять свой настороженный ум. Обычно в отсутствие Валентины Шеврыгину кажется, что она в этот момент находится у соседа. Шеврыгин звонит в дверь. Если сосед оказывается дома, Шеврыгин бесцеремонно заходит в чужую квартиру и под видом гостя осматривает комнаты – не спряталась ли где его жена. Если не открывают, Шеврыгин караулит у порога, пока не вернётся сосед или жена. Неизвестно, к чему бы это привело, но сосед продаёт квартиру и уезжает. Шеврыгин на некоторое время успокаивается.
Однажды подозрения вспыхивают с новой силой. Шеврыгину кажется, что околоподъездные старухи провожают его какими-то сочувственными взглядами. Мужчины при виде Шеврыгина замолкают, а когда он проходит мимо, шепчутся или тихо посмеиваются. Шеврыгин догадывается: соседи давно осведомлены об изменах его жены и потешаются над ним.
Шеврыгин подступает к жене с расспросами, требует “поговорить с ним откровенно”, во всём признаться, говорит, что они интеллигентные люди, что он не может работать в атмосфере лжи. Шеврыгин стыдит Валентину, что, пока он “отдаёт жизнь за науку и общество”, та ведёт себя недостойно, и окружающие все как один осуждают её. Жена на провокации не поддаётся и говорит, что Шеврыгин ненормальный.
У Шеврыгина преобладает мрачное настроение. Даже любимая “животная гимнастика” не отвлекает. Валентину угораздило купить себе дорогие духи. Шеврыгин сразу делает незамедлительный вывод: она просто завела богатого любовника. Шеврыгин активно шпионит за женой, но та явно набралась подлого опыта, чтобы обделывать свои преступления незаметно.
Дома Шеврыгин устраивает сцены, не даёт жене поцеловать дочь, мотивируя, что одному Богу известно, что Валентина делает своим ртом. Шеврыгин демонстративно отказывает жене в близости. Они спят в разных комнатах. Также Шеврыгин по-прежнему требует признаний, заявляет, что любовник жены специально нанят “консерваторами”, которые хотят его остановить, психологически сломать и подорвать его научную деятельность. Жена плачет и клянётся в верности, Шеврыгин отвечает, что готов поверить ей и простить, но она должна признать своё легкомыслие и невольное пособничество “консерваторам”.
Валентина, вопреки запретам Шеврыгина, всё-таки идёт на день рождения к подруге. Самого Шеврыгина в гости давно не приглашают – себе дороже. Шеврыгин звонит туда, проверяя присутствие жены, слышит мужские голоса и требует прекращения “оргии”.
Валентина приезжает на такси около двенадцати ночи. Шеврыгин не спит и встречает жену с часами в руке. Вначале он просто хотел показать ей временной размер опоздания, но вместо этого с размаху бросает часы об пол со словами:
– То же будет и с тобой!
Валентина говорит, что из-за Шеврыгина над ней за глаза все посмеиваются и что она подаёт на развод.
– Теперь не будут посмеиваться за глаза! – азартно вскрикивает Шеврыгин и своими цепкими обезьяньими пальцами вырывает жене сначала один, потом другой глаз. После этого он отмывает от крови руки и звонит в скорую помощь, в милицию и родителям Валентины. Всем он сообщает, что “сполна рассчитался, успокоил душу и теперь может спокойно заниматься наукой”.
За нанесение тяжких телесных повреждений Шеврыгина сажают на пять лет. Шеврыгин и в тюрьме продолжает заниматься привычной деятельностью: поедает червей, насекомых и подгнившее мясо. Над ним посмеиваются, но не трогают, считая не вполне нормальным. Шеврыгин легко приспосабливается к новой жизни. Он уверен, что заключение не помешает его духовному развитию, к тому же в тюрьме поменьше “консерваторов”. Одно из последних открытий Шеврыгина: живые муравьи бодрят куда лучше кофе. Теперь, чтобы почувствовать прилив сил, Шеврыгин употребляет в пищу муравьёв и говорит о заряде бодрости на весь день.
Ревность Шеврыгина полностью улеглась – во многом потому, как он сам признаётся, что жена без глаз будет уже не так привлекательна для мужского пола. К своим подозрениям насчёт её любовников он относится без должной критики, вздыхает: “Что было, то было” или со смехом добавляет: “Кто старое помянет”.
Шеврыгин часто пишет жене письма, во многих строчках называет её “милой Валюшей”, “родной Валечкой”, обещает по возвращении уход и заботу, просит прощения за увечье, настаивая, однако, что не он, а “слепая ревность” оставила её без глаз.
Входная дверь обтянута коричневым дерматином. В стене справа ниша с электросчётчиком. Там же находятся несколько свечных огарков, спичечный коробок, моток синей изоленты, отвёртка, фонарик и конфетная жестянка с мелкими гвоздями. Над дверью самодельная антресоль из пяти пригнанных сосновых досок. На антресоли полпакета с цементом, заляпанное краской ведро, пластиковая бутылка с клеем ПВА, обрезки линолеума и плинтуса. Пол застелен полосатой ковровой дорожкой. У входа вместо половика – футболка с надписью
Левая рука отведена от туловища, правая согнута в локтевом суставе, кисть на животе, ноги вытянуты. На женщине серо-голубой лифчик и белые трусы. В шестом межреберье по левой стороне две горизонтальных щелевидных раны с ровными краями размером три сантиметра. Раны не кровоточат. Других повреждений на теле нет. Рядом с трупом на линолеуме кухонный нож. На белой пластиковой ручке видны красные отпечатки пальцев. Лезвие длиной двадцать сантиметров, с подсохшими кровяными разводами. Возле рукояти клинка выбита надпись: “НЕРЖ” и “ц. 1 р. 50 коп.”.
Двенадцатого июля я договорился встретиться с Шеловановым Виталиком, позвонил с работы из гаража и сказал, что приду к нему после семи, но так получилось, освободился раньше и зашёл в пять часов, на всякий случай, вдруг он будет дома, но его не было, и я, чтоб убить время, в гастрономе угловом купил две “Столичных” по ноль пять, плавленых сырков четыре штуки, полкило любительской и батон и снова вернулся к Виталику, и это уже было без пятнадцати шесть вечера, но его всё ещё не было, и я сидел во дворе и покушал чуть батона с сыром и немного выпил из бутылки, но я сидел с другой стороны дома, а не с той, где видно, что идёт Виталик, просто там нет скамейки, и я снова Виталику в дверь позвонил, и никого у Виталика не было, и я тогда к себе, значит, пришёл, а Вика взяла у меня колбасу, сырки и бутылки и поставила в холодильник, будто я купил их как продукты в семью, но я не возражал, потому что не собирался закусывать, раз не собирался с Виталиком выпивать. Я картошки варёной поел с селёдкой и луком под сто грамм, и решил починить электробритву, и сидел её чинил около часа, и тут ко мне в дверь позвонил Виталик Шелованов, как я узнал, когда открыл и увидел его. Он пришёл и говорит: “Ну, где ты ходишь?” – он был уже в сильно пьяном виде, я сказал, что заходил к нему, но его не было. Он пригласил к себе и сказал, что Люда с малой на неделю к родителям умотала и у него бутылка водки и ещё ноль восемь “Славянского”. Я сказал Вике, что погуляю с Виталиком, она попросила: “Не напивайтесь”, – и я сказал, что хорошо, постараюсь, но я взял на всякий случай из холодильника початую водку, там было больше половины, и мы с Виталиком ушли. И по дороге к Виталику мы выпили мою водку, я побольше, он меньше, так как он был до этого уже прилично пьяным, и женщина какая-то пожилая нам сказала, что такие молодые, а уже нетрезвые, а Виталик ей пошутил, что не пьют только электрические столбы, потому что у них чашки перевёрнуты. Мы пришли, Виталик поставил яйца варить, хлеба порезал и сала, и мы закусывали яйцами и хлебом с салом и телевизор включили. Мы допили водку Виталика и выпили “Славянского”. А потом Виталик сказал, у него есть порнография, я говорю, почему бы нет, можно посмотреть, и Виталик принёс журнал иностранный, и мы стали листать картинки, мне одна очень понравилась, там такая светленькая раком стояла и пальцами с красно накрашенными ногтями себе булки раздвигала, а малофья текла ей вниз по анальному отверстию, а она улыбалась, что можно было подумать, будто ей очень от этого приятно. Я смотрел на фотку, а потом вдруг увидел, что Виталик почему-то разделся и остался в одной майке, я говорю: “Трусы-то хуле снял, надень обратно”, – а он заявляет: “Давай я тебя… ну, тоже, как на картинке, совершу с тобой половой акт в анальное отверстие”, – только он сказал это в очень нецензурной форме. Я, разумеется, обиделся на него и дал понять, что я недоволен его словами и предложением, а он продолжал настаивать на своём, давай, говорит, я тебя. Я говорю: “Всё, Виталик, ты набухался, я пошёл домой”, – а он: “Куда, оставайся, тебе же понравилась картинка”. Я отвечаю, что картинка – да, понравилась, но я не тёлка. А Виталик вдруг начинает мне угрожать, что он сейчас позвонит, и к нему придут какие-то пацаны, и тогда я не уйду. И в это же время раздаётся телефонный звонок, а Виталик в кресло садится и оттуда таким довольным тоном мне сообщает: “О, что я тебе сказал, это пацаны звонят, что уже идут”. Меня аж затмило от злости, а на столе нож с ручкой такой белой, которым Виталик сало резал и хлеб, я схватил нож и сказал: “А пусть приходят!” – и ударил Виталика раз в живот и раз в грудь. Он даже не закричал, а воскликнул так ненатурально: “Ой”, – и упал с кресла и пополз, а из него кровь полилась. Я взял журнал и сам не знаю зачем оторвал эту фотографию с тёлкой, у которой малофья по жопе, и ушёл. Перед этим оглянулся, а Виталик лежал скрючившись возле кресла, а нож куда-то подевался. Я понял по неподвижности Виталика, что он уже умер, и потому не стал вызывать скорую помощь. Прибежал домой и говорю жене: “Вика, всё, я зарезал Виталика Шелованова, за мной скоро приедет милиция и меня заберут”, – жена не поверила и сказала, что это глупости. Я: “Хочешь, поспорим, что приедут”, – и на самом деле приехала милиция. В РОВД меня попросили писать объяснительную, я всё в ней честно, как пришёл к Виталику, а он разделся и предложил мне такое, что я его только и смог, что зарезать, потому что он оказался пидарас. Я так открыто написал и отдал дяде Грише – это следователь в нашем РОВД, он меня знает хорошо, и Виталика он тоже знает, потому что дружит с его отцом. Он, когда меня привели, кричал, как же я мог убить Виталика, ведь мы же с ним друзья были и раньше не ссорились, что у Виталика дочка маленькая, ругал, короче, меня. А я сказал: “Дядя Гриша, я не хотел его убивать, он сам виноват и напросился, и в объяснительной я всё как было написал”. Дядя Гриша прочёл и говорит: “Я такую объяснительную принять не могу. Я тебе верю, но нам надо серьёзно поговорить. Не позорь, пожалуйста, Виталика, у него дочь маленькая, и отец Виталика – Шелованов Иван – мой кореш. Напиши, вы вместе выпивали, а потом подрались, и ты его случайно по пьянке убил, – иначе, мол, не по-людски выходит. Нельзя, – говорит, – чтобы Виталик умер для широкой общественности пидарасом. А родителям его я суть конфликта объясню, они тогда тебя в сердце простят”. Я отвечаю: “Хорошо, я подумаю”, – и написал объяснительную по-другому, будто мы просто выпивали, а потом стали ругаться, Виталик меня ударил по лицу, а я взял нож и его зарезал. Я так всё написал, дядя Гриша прочёл и сказал: “Молодец, ты хороший человек. Я за этот поступок тебе тоже помогу – сядешь всего на восемь лет, обещаю”.
А потом ко мне в изолятор даже приходил отец Виталика с женой Виталика – Людой, и я с ними говорил, и отец Виталика мне тоже спасибо сказал, что я по-другому написал, а я пообещал Люде, что, когда выйду, буду заботиться о дочке Виталика как о своей родной, и отец Виталика заплакал, а Люда даже руку мне поцеловала.
Леонид – угрюмый подозрительный юноша девятнадцати лет от роду, субтильный и длинноволосый. С детства родные считают его серьёзным, хотя серьёзность Леонида в первые годы жизни заключается лишь в том, что он боится радиопередач, картинок в книжках, закрытых дверей и узоров на обоях. Кроме того, он испытывает панический страх перед отцом, потому что одно присутствие отца делает обычные предметы необыкновенными, с иным значением. Ещё отец умеет подзывать Леонида мысленно, не открывая рта. Во всяком случае, когда Леонид приходит, он всегда по виду отца догадывается, что тот его звал. В школе у Леонида нет близких друзей, и учится он неважно.
С пятнадцати лет Леонид всё чаще говорит о своей способности к тонкому восприятию жизненных явлений, что проявляется в утомительной потребности анализировать поступки и поведение окружающих, так как люди, по мнению Леонида, ведут себя неразумно, то есть алогично. С некоторого времени у него возникло желание выработать свою философскую теорию человеческих конфликтов. С исследовательской целью Леонид пишет маленькие рассказы, так называемые басни в прозе, где неодушевлённые предметы, к примеру молоток или тучка, наделены человеческими характерами. Также Леонид изучает иностранные языки по разговорнику для официантов – там даются варианты фраз на нескольких языках, и Леонид полагает, что учит одновременно английский, французский и немецкий.
Отношения Леонида с женщинами строятся в зависимости от того, соответствует ли их поведение его теории человеческих конфликтов. Поэтому отношений с женщинами просто нет: всё ограничивается тем, что Леонид презрительно часами наблюдает за алогизмами в поведении женщин и девушек. Кроме прочего, Леонид стеснителен. С подросткового возраста у него на лице угревая сыпь. Леонид регулярно ухаживает за кожей, но протирки мало помогают. Леонид считает, что болен ещё неизвестным науке заболеванием, которое сам называет “второй стадией нарушения общего обмена”. Он говорит знакомым, что работы по изучению этой болезни только начались, поэтому лечение будет разработано через несколько лет, а до этого времени он должен поддерживать организм высококалорийным питанием и особым, наиболее сохраняющим энергию режимом – когда возникает необходимость, Леонид застывает в расслабленной позе и так экономит силы. Леонид маниакально брезглив и никогда не позволяет себе отпить из чужого стакана или бутылки. Он часто и подолгу моет руки с мылом, затем обтирает их спиртом. Укрепляет себя Леонид особой “интеллектуальной” гимнастикой: лёжа на кровати, он попеременно мысленно напрягает ту или иную мышцу.
После школы Леонид поступает в химико-технологический институт. К учёбе он равнодушен, его больше поглощает философская теория конфликтов и “закон логики человеческого поведения”. Если его расспросить подробнее, то Леонид, волнуясь, расскажет следующее:
– Мне кажется, природа есть жена человека. Вы понимаете, что есть жена человека? Ну, примерно как вам лучший друг, товарищ. Пояснить вам? Свет! Всё зародилось от света. Вернее говоря, всё с него началось, а началось с пустоты. А пустота – она, падая, светится. То есть мельчайшее тело в пустоте горит огнём, это понятно? Мне кажется, что в пустоте всё зародилось, точно я ещё не полностью продумал, конечно. Видите ли, всё начинается с нуля и кончается бесконечностью. И так обратно, и время между собой связано, и получается, что я – не случайность, а исторический выходец, в котором заключился весь комплект времён и совокупность кровей. Поняли, в чём дело? Материя проницаема мгновенно. Это как борьба за народ. Историю не повернёшь, и это не спонтанно, а совершенно справедливо, потому что я родной природе и живым людям. В людях нет согласованности, а когда нет единого мнения, то получается сопротивление, а сопротивление означает нервосокращение, которое и является причиной всех болезней и конфликтов!..
Большего из Леонида не вытянуть. Далее он только пускается в пространные объяснения о значении его теории для человечества. После того как Леонид одолел учебник экономики и права, он прибавляет, что благодаря его теории возможен переход от капитализма к социализму, и это будет третий путь, но не экономический, а духовный.
У Леонида в речи есть несколько поговорок-неологизмов: “на вату давать”, “правды не вытолковать” и “живи воздухом”. Когда Леонид смотрит на “алогичную” девушку, он кривится и говорит: “На вату даёт”. Дружеский совет Леонида заключается в фразе: “Живи воздухом”. Общее недовольство от мироустройства: “Правды не вытолковать”.
Леонид много и невнимательно читает, что сопровождается чувством рассеянности и головными болями. От этих состояний у Леонида появляется новое выражение: “Паутину нагоняют”. Леониду надоела учёба в техническом вузе, он мечтает о философском факультете, и вот уже полгода он в академическом отпуске.
Ещё с ранних лет у Леонида возникает ощущение, что отец ему не родной. Иногда Леонид забывает об этом, но когда получает новое подтверждение своего неродства, подозрения возвращаются. Кажется, отец насмешливо, по-птичьи смотрит на него, намекая этим на то, что Леонид чужой в семье. Разговоры отца всегда издевательские, он любыми способами стремится причинить Леониду вред. Во-первых, отец не поддерживает калорийную систему питания, ограничивая Леонида в средствах для покупки необходимых продуктов; во-вторых, он всячески стремится ухудшить психическое состояние Леонида, вызывая на ссору и расшатывая нервную систему тем, что мысленно зовёт среди ночи, от чего по телу Леонида идут судороги и начинает тлеть мозговая кора. Леонид студит пламенеющую голову холодной водой. Также отец умеет по-особому перебирать руками, и огонь из мозга перекидывается на всё тело. От жара, напущенного отцом, спасает только ледяной душ.
Однажды Леонида чуть не сбивает машина, он едва успевает отскочить. Машина проносится мимо, но Леонид готов поклясться, что за рулём находился отец. Так Леонид приходит к убеждению, что отец решил его уничтожить. На улице Леонид замечает за собой слежку, узнаёт в разных местах одних и тех же преследующих его людей. Он понимает, что это отец организовал за ним наблюдение. Одного из соглядатаев Леонид встречает чаще других. Леонида озаряет: лицо юного незнакомца как две капли воды повторяет отцовские черты. Леонид понимает, что это и есть родной сын его отца, который и является главным помощником в преследовании Леонида. Мотив понятен: отец хочет устранить приёмыша и вернуть в семью родного сына. Леонид часто видит “брата”, и хотя тот всегда маскируется, меняет цвет волос и выражение лица, но Леонид уже легко узнаёт его под различными личинами.
Случай с машиной доказал, что отец настроен серьёзно. Леонид готовится защищать свою жизнь. За пазухой у него завёрнутый в газету кухонный нож. Леонид тайком взял его из ящика серванта. Нож с длинным и туповатым клинком. Леонид за несколько терпеливых дней доводит нож до бритвенной остроты на точильном бруске. Также Леонид изучает атлас по анатомии человека и в одиночестве, как самурай, отрабатывает единственный защитный удар.
Больше Леонид ни с кем не общается. Он полагает, что отец всё опутал своей шпионской сетью, доверять никому нельзя, в том числе и матери. С отцом он подчёркнуто любезен и даже слащав, Леонид боится подтолкнуть его к действиям против себя.
Отчаявшись вызвать Леонида на ссору, отец начинает провоцировать Леонида мысленно. Он насылает на него негативные слова, чтобы внедрить в разум и преобразовать Леонида. В течение недели отец пытается мысленно сделать из Леонида то еврея, то баптиста. Леонид, применяя всю психическую энергию, заземляет враждебные слова и остаётся собой.
На улице Леонид сталкивается с “братом”. Тот настроен агрессивно, он вначале пристально изучает Леонида, потом идёт в его сторону. Леонид понимает, что отец, отчаявшись расправиться с Леонидом ментально, дал сигнал физической атаки. Леонид выхватывает из-за пазухи нож и наносит врагу отработанный защитный удар ножом в грудь. Брат и главный сообщник отца повержен.
Леонид разворачивается и бежит к дому. Леонид врывается в квартиру. В проёме двери появляется отец – он ужасен. Отец уже знает о гибели родного сына. Гнев окрашивает отца в ревущий огненный цвет. Он начинает уничтожать Леонида внушением слова “педераст”. Леонида охватывает панический страх, он видит в перевёрнутом времени отца, падающего на софу, себя, бегущего прочь от отца, свою руку с кухонным ножом и струю крови. Умирающий отец дополнительно к “педерасту” начинает внушать Леониду словосочетание “красные ворота”. Леонид слышит раненое сердце отца, шумное, как у собаки. Последним усилием воли Леонид, заземляя слово “педераст”, вскрывает кухонным ножом собственное горло и выходит из жизни через внушённые отцом “красные ворота”.
Чистякова Ивана я вот уже пятнадцать лет знаю, с того времени, когда моя сестра Лариса вышла за него замуж. И ничего плохого я о нём сказать не могу, в трезвом состоянии он золото, а не человек, но когда выпьет, становится неуправляемым. Если что не по нему – начинает рукоприкладствовать по малейшему поводу. Однажды побил табуреткой моего сожителя Шишкина Виктора, пятьдесят восьмого года рождения. Побил его на кухне у сестры Ларисы, а когда Шишкин упал, Иван бил об его голову тарелки, но тогда обошлось без серьёзного членовредительства и Шишкин Виктор просто ушёл. Я ему помогла уйти со мной.
А проблема случилась в воскресенье тридцатого августа. Мы отмечали у Чистяковых день рождения их дочери Мариши, то есть моей племянницы. Были ещё соседка Ларисы Галка Раткевич и её сожитель Кононенко, зовут Сашей. Отношения у сестры с соседкой Раткевич Галей непостоянные: то они ссорятся и не разговаривают, то чуть ли не в обнимку ходят и у них весьма дружеские отношения. Раткевич Галя, она, насколько я знаю, неразборчива в своих связях, у неё часто бывают посторонние мужчины. При мне был случай, она выбегала от сожителя на лестничную клетку голая. Спиртное она употребляет, как мне кажется, умеренно. Если одна, то вообще не пьёт, если в компании, то никогда не отказывается. Ей, правда, не много нужно, выпивает два стакана вина и сразу начинает приставать ко всем мужчинам подряд, тянуть их к себе, становится назойливая. Кононенко у неё новый очередной сожитель, и до вечера тридцатого августа я его не знала.
Утром Чистяков Иван с Ларисой выпил самогона, и я с ними была, потому что приехала помочь на стол приготовить, Лариса попросила меня ещё позвать Галю Раткевич, та пришла, тоже чуть помогла и выпила сто граммов самогона, а Иван около стакана. После чего мы все легли немного поспать, а Галка ушла к себе. Примерно в пятнадцать часов Иван собрался в магазин и принёс ещё три бутылки креплёного вина. Одну бутылку мы выпили вчетвером: я, Иван, Лариса и наша с Ларисой мать, которая к этому времени уже пришла к нам в гости. Примерно в шестнадцать часов снова заглянула Раткевич. Впятером мы распили остальные две бутылки вина и две бутылки пива, ну и посидели за столом. Иван попросил денег у Раткевич на бутылку. Она дала ему десять рублей, он сходил в магазин и принёс водки. Вместе мы выпили и эту бутылку. Потом мама и Лариса сразу легли спать, а Иван принялся жарить картошку. А я с Галкой Раткевич пошли к знакомой женщине за самогоном. Денег у нас уже не было, Раткевич взяла из дому четыре пакета сахара. Женщина эта проживает в шестьсот третьем микрорайоне. Дома мы её не застали, на обратном пути встретили Галкиного сожителя Александра Кононенко, снова пошли с ним за самогоном к другой женщине. Та, другая, была дома, и мы купили у неё два литра самогона, отдали четыре пакета сахара, и шесть рублей нам Кононенко добавил. Вернулись к Ивану с Ларисой. Это было примерно половина девятого. Сели и выпивали впятером: я, Иван, Галка Раткевич, Саша Кононенко и наша мама, а Лариса ещё лежала в комнате и не выходила. Мать выпила сто грамм самогона, её снова развезло, и Кононенко с Иваном буквально отволокли её спать. Продолжали распивать спиртное вчетвером, начали танцевать. До этого – до начала танцев – Иван относил в спальню Ларисе сто граммов самогона. Танцевали, а потом и Лариса вышла к нам через двадцать минут. Внешне было видно, что все опьянели. Кононенко этот вначале стеснялся, затем стал раскованный, вроде как он всю жизнь был в нашей квартире. Галка Раткевич, та была сильно пьяна и если прислонялась к стенке, то с трудом от неё могла оторваться. Иван стал такой с синевой в лице, что характерно для него, когда он перепьёт. Лариса – та постоянно улыбалась, это тоже для неё характерно при опьянении. Я тоже была хорошая, но всё соображала. Потом Иван и Кононенко вдруг сели проверять, кто кого на руку поборет, и Кононенко положил Ивана, тот заметно расстроился и, выходя из-за стола, с раздражением заметил: “Силён, силён”, – и некоторое время ходил молча по комнате. С чего началась ссора, я не знаю, я была на балконе, курила. Вернулась на кухню, а там уже дрались кулаками Кононенко и Иван. Кононенко повалил Ивана на пол и стал бить ногами по корпусу. Я так поняла, что Иван несильно заехал Галке Раткевич по морде, а она позвала на помощь Кононенко. Во время первой драки Иван за нож не хватался, он лежал на столе. Нож обыкновенный, кухонный, с белой пластмассовой ручкой. Длиной сантиметров тридцать.
Мы с Ларисой растащили Ивана и Кононенко, Лариса увела Ивана в комнату, Мариша убежала к соседке тёте Рае, что проживает в квартире в этом же тамбуре. Я сказала Кононенко и Раткевич, мол, пойдёмте к вам, у меня есть ещё стакан самогона – выпьем на троих у вас. Мы пошли к ним и там допили самогон и про ссору не вспоминали. Я вернулась к Ивану и Ларисе, и Мариша тоже. И вот с этого момента я уже время точно не ориентирую. Мы как-то все заметили, что Ивана в квартире нет, и ножа на столе тоже нет. И тут я услышала крик Галки Раткевич, Лариса первая побежала, я за ней. В тамбур высунулась из-за двери Райка. Она говорит: “Я мужа на третью смену отправляла, возвращалась и вижу – Иван с ножом звонит в дверь к Раткевич и матерится. Тут дверь как открылась, там какой-то мужик полураздетый, Иван толкнул его, и они ввалились в квартиру Раткевич”.
И тут крик жуткий, явно голос Кононенко:
– Больно, не надо!
Иван ему отвечает:
– Допросился! Допросился!
Затем я услышала Ларису:
– Ой, Ваня, что ты делаешь, хватит, хватит, ты и так его убил!
А Иван отвечает:
– Ничё, бычара здоровый, выдержит!
Я открываю дверь и вижу: в коридоре ползёт на боку Кононенко – по-моему, на правом боку, я точно не могу утверждать. У него всё было в крови, и к чему он ни прикасался, становилось в крови. Он был в трусах, джинсовых брюках, но они были надеты брючиной только на одну ногу. Рядом визжала Галка Раткевич:
– Саша, Саша!
А Лариса плакала:
– Что ты наделал, Ваня?! Ты его убил, что это будет?!
Я с Ларисой, мы схватили Ивана и вытолкали его в тамбур. Там Лариса, я уже не знаю как, у него нож отобрала, завела в квартиру, он там ещё поматюкался и постепенно затих, уснул. Я вызвала скорую помощь. Где-то минут через десять приехала машина. Я заглянула к Раткевич, а там медсестра что-то делала с раной на груди у Кононенко и всё просила Раткевич успокоиться, а врач сказал, чтобы я закрыла дверь. Затем я через несколько минут заглянула – врач делал Кононенко искусственное дыхание, потом посмотрел на его зрачки и сказал: “Всё, готов”, – а Галка прислонилась к стене и как собачка тоненько завыла.
Я вернулась и говорю Ларисе:
– Умер.
Лариса как заплачет, а Мариша, та стала на голове волосы рвать. Я схватила её, дала по щеке, чтобы привести в себя. Она немного успокоилась и говорит:
– Теперь его посадят, не будет у меня папочки, и мамочка одна останется.
Я сказала:
– Не плачь, слава богу, тётка у тебя ещё живая, не пропадёшь…
Здание общежития “Технолог”, что при политехническом университете, четырёхэтажное, из тридцатых годов, с длинными коммунальными этажами и скрипучими дощатыми полами. Стены словно водорослями обросли мутно-зелёной и скользкой краской. В “Технологе” проживает Лисковец Ольга, ей двадцать четыре года, она студентка пятого курса факультета машиностроения. Лисковец среднего роста, худая, волосы русые, глаза светлые, ресницы и брови жёлто-травяного оттенка. Первое, что запоминается при поцелуе с Лисковец, что у неё необычайно твёрдые губы.
Семиэтажный “Пищевик” принадлежит институту общественного питания. Это относительно новое здание – с лифтом и гладкими бетонными коридорами. В “Пищевике” всё однотипно: комнаты, двери, лестницы, коридоры, даже в туалетах и раковинах на стоках везде одинаковые рыжие узкие подтёки, как хвост таксы. Общежитие словно бесконечно отражается в самом себе. В одной из многочисленных комнат “Пищевика” живёт Евгений Савчуков, студент четвёртого курса отделения холодильных установок, ему двадцать один год. Савчуков высокий брюнет, глаза у него серые с пушистыми ресницами, крылатые брови, вечно замёрзшие покрасневшие пальцы с холёными ногтями, и кроме прочего, у Савчукова обаятельный грудной смех.
Два здания, “Технолог” и “Пищевик”, находятся на расстоянии десяти минут небыстрой ходьбы. Лисковец и Савчуков знакомятся в начале сентября на дне рождения Теренчук Ирины, проживающей в одной комнате вместе с Лисковец. Есть ещё и третья соседка – Головацкая Тамара. Ирина и Тамара – одна бабья порода, с большой грудью и тяжёлым низким крупом. Они похожи, как сёстры, обе заплетают чёрно-смоляные волосы в толстые косы и везде ходят парой. Савчуков случайно попадает на день рождения в сопровождении нескольких приятелей из “Пищевика”. Этим же вечером между Савчуковым и Лисковец завязываются отношения.
До середины декабря Савчуков часто навещает Лисковец в её комнате общежития “Технолог”. Иногда Лисковец приходит к Савчукову в “Пищевик”. В десятых числах декабря Лисковец констатирует менструальную задержку в две недели. Она немедленно сообщает об этом Савчукову, тот обещает, что, если Лисковец беременна, они через какое-то время зарегистрируют брак.
В один из дней середины декабря в “Пищевике” Лисковец застаёт Савчукова в компании с Александром Катричем – соседом Савчукова – и двумя незнакомыми девушками. Все выпивают, Катрич тренькает на гитаре. Лисковец требует, чтобы Савчуков ушёл с ней, но Савчуков отказывается, предпочитая остаться со своим приятелем и девушками. Лисковец злится и уходит в “Технолог” одна. Она ждёт, что Савчуков придёт вечером просить прощения, но Савчуков не появляется.
Лисковец вечером распивает с соседками Головацкой Тамарой и Теренчук Ириной две бутылки портвейна. Пьяная Лисковец оступается на лестнице и падает. Ночью у неё открывается маточное кровотечение. Лисковец доставляют в гинекологическое отделение родильного дома № 27, где она проводит неделю с небольшим. Савчуков не навещает Лисковец в больнице. Лисковец обижена. Она считает, что именно из-за скандала с Савчуковым у неё произошёл срыв, хотя врачи не говорили ей о том, что она вообще была беременна. Все больничные дни Лисковец жалуется соседкам по палате на своего жениха.
Выписавшись из больницы в конце декабря, Лисковец безнадёжно ждёт Савчукова. Доходят слухи, что Савчуков на праздники уехал к родне в Сумы. Новый год Лисковец встречает в компании Теренчук, Головацкой и других соседей по общежитию. В праздничную ночь Лисковец депрессивно-кокетлива и заигрывает с парнями – многие в тот вечер познают деревянную твёрдость её губ.
Тринадцатого января вечером за столом в разговоре с Головацкой Тамарой на вопрос, не знает ли она, куда подевался Савчуков, Лисковец сообщают, что Савчуков уже вернулся, но идти к нему не стоит, потому что Савчуков, пока гостил в Сумах, женился. При этом Головацкая философски по существу, но грубо по словам добавляет, что Савчуков, видимо, из той породы мужиков, которые спят с одними, а женятся на других. Говорит она это негромко, чтобы за столом никто не услышал.
Лисковец бледнеет, выходит из-за праздничного стола и несколько часов бродит по коридорам “Технолога”, словно кто-то невидимый водит её за руку. Она возвращается к себе. Головацкая Тамара прилегла – завтра у неё ранний подъём, гости разошлись, в комнате не спит Теренчук Ирина. Лисковец просит у Теренчук нож. Лисковец и раньше одалживала у соседки различные кухонные принадлежности. У Теренчук всего два ножа: маленький, с латунными заклёпками на деревянной ручке, – для чистки картофеля, и большой, с клинком больше двадцати сантиметров с выбитой надписью “НЕРЖ”, подтверждающей, что лезвие сделано из нержавеющей стали, – им соседки круглый год разделывают мясо, а летом ещё режут арбузы. На белой пластиковой рукоятке имеется также чёрный обугленный шрам – нож когда-то забыли на сковородке, и раскалённый обод оплавил пластик. Теренчук спрашивает, какой нож нужен, и Лисковец просит тот, который побольше. Лисковец одевается и незаметно прячет нож лезвием вниз в правый карман своей дублёнки, при этом лезвие прорезает карман и уходит в подкладку, а ручка ножа удерживается в кармане. Лисковец говорит, что выйдет прогуляться. Для себя она первоначально решила, что хочет всего лишь услышать правду от самого Савчукова.
Лисковец приходит в общежитие к Савчукову и находит его в комнате 132, где он выпивает с друзьями. Лисковец ещё в коридоре слышит гитару Катрича, знакомый грудной смех Савчукова и исполнятся жестокой решимости. Она стучится, затем просит Савчукова на пару минут поговорить. Савчуков, улыбаясь, следует за ней на лестничную клетку. Савчуков спрашивает у Лисковец, как дела, и поздравляет с прошедшими праздниками. Лисковец ждёт, пока пройдут студенты, а потом задаёт главный вопрос:
– Правда женился?
– Да, – кивает Савчуков, – а что?
Получив удовлетворительный ответ, Лисковец выхватывает из кармана нож. Её душа в этот момент любуется своей хозяйкой. Лисковец, чтобы окончательно угодить душе, бьёт Савчукова ножом сверху вниз, особо не целясь, просто в грудь. Савчуков тонко тявкает от боли и смерти. Падая, он сам освобождает себя от ножа. Лисковец бежит по лестнице, на одном из нижних этажей она выбрасывает нож в мусоропровод, после чего возвращается в “Технолог”. Она заходит в свою комнату и сообщает Ирине Теренчук, что убила человека. Теренчук не верит, но на всякий случай будит Тамару Головацкую. Когда Тамара просыпается, Лисковец повторяет, что зарезала человека, и этот человек – Евгений Савчуков.
– Хоть одному отомстила, – она показывает на себе, куда пришёлся удар, и хвастливо добавляет: – Жить не будет!
От этих слов впечатлительной Головацкой становится плохо, и Теренчук вызывает две скорых помощи: одну машину потерявшей сознание Головацкой и вторую – к “Пищевику” для возможно раненого Савчукова.
Через полчаса возле комнаты Лисковец уже столпились почти все жильцы блока. Кто-то из соседей сообщает Лисковец, что за ней пришли работники милиции. Лисковец сразу признаётся, что орудием убийства является нож и что она выбросила его в мусоропровод.
К приезду скорой Савчуков уже умирает. Врач, осмотрев труп, докладывает милиции, что прободение такого крупного сосуда, как лёгочная артерия, обычно заканчивается смертью. Нож, которым совершено убийство, обнаруживают в мусоре.
Дело рассматривается в рекордные сроки, благо всё предельно ясно. Лисковец пытается оправдать свой поступок ревностью и состоянием аффекта. Суд приговаривает Ольгу Лисковец к двенадцати годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии общего режима.
По делу об убийстве Савчукова Е.Т. также заявляется гражданский иск. Суду представлены квитанции о погребении Савчукова Е.Т.: вещи для погребения: костюм, сорочка, туфли, гардинное полотно, атлас – на сумму 314 рублей; стоимость поминальных обедов – на сумму 1200 рублей; гроб и транспортировка покойного в Сумы – 101 рубль 38 копеек; венки – 223 рубля 60 копеек; оркестр – 85 рублей; замена гроба в Сумах – 40 рублей; бальзамирование – 50 рублей; изготовление памятника и ограды – 1147 рублей; проживание в гостинице родителей и сестры покойного – 60 рублей 50 копеек; оказание юридической помощи – 100 рублей; проезд из Сум по вызову следствия и суда – 148 рублей, а всего подлежит взысканию 3469 рублей 48 копеек.
Суд постановил: гражданский иск удовлетворить в полном объёме, вещественные доказательства, а именно куртку с ножевым порезом, принадлежавшую покойному Савчукову Е.Т., вернуть потерпевшей Савчуковой А.Н.; кухонный нож с белой ручкой и надписью на клинке “НЕРЖ” уничтожить.
Позднякову восемнадцать лет, он невысок и по-мужицки коренаст. На нём летняя шёлковая рубашка с золотым узором из арабских запятых, спортивные штаны “Пума” – красное с синим – и стоптанные, как копыта, кроссовки. Коротко остриженная голова Позднякова формой тяготеет к оплывшему кубу, в профиль Поздняков похож на удивлённую свинью, а если смотреть анфас, у него младенческий вздёрнутый нос, наливные щёки и в уголках маленьких пасмурно-серых глаз точно закисли хлебные крошки.
Поздняков сидит на лавочке в тополиной посадке, что рядом с высотками, и внутренне хохочет, вспомнив детскую переделку песни из мультфильма про енота. “От улыбки лопнул бегемот, обезьяна подавилася бананом”, – мысленно напевает Поздняков и сам вдруг свирепеет от осознания вопиющей инфантильности своего чувства юмора.
Мимо Позднякова в недобрый для себя час идёт Бавыкина пятнадцати лет, проживающая через два дома от Позднякова. Тонкие её каблуки вязнут в мягкой после вчерашнего дождя земле. У Бавыкиной простенькое, с ускользающей миловидностью личико, закрученные химическими пружинками кудри схвачены на макушке красной заколкой. Бавыкина одета в белую блузку, сквозь которую просвечивает кружевной лифчик, чёрную мини-юбку и лосины малинового цвета с искрой.
– Э! – обращается к Бавыкиной Поздняков. – Э-э!
Поздняков провожает взглядом сверкающие лосины, чувствуя, как в голове разливается густой малиновый зов. Поздняков поднимается с лавочки, в два шага настигает Бавыкину и цепко прихватывает чуть выше кисти.
– Ты чё, деловая? – хмуро спрашивает Поздняков. – Я чё, за тобой бегать должен?
Бавыкина не отвечает, только морщится и пытается высвободить руку.
– Тебя Оля зовут, да? – знакомится ближе Поздняков. – А меня Саша, ты в сто тридцать второй учишься? – Бавыкина кивает.
До конца посадки ещё слишком далеко и, как на беду, ни одного прохожего. Поздняков начинает уверенно забирать в сторону, лёгкая Бавыкина болтается у него на буксире.
– Я вот тоже в сто тридцать второй учился, – он оборачивается. – У вас кто классная?
– Ида Матвеевна… – отвечает Бавыкина.
– А, Ида-гнида, – вспоминает Поздняков, потом говорит: – Пока я в тюрьме сидел, от меня девушка ушла…
Бавыкина испуганно прислушивается, Поздняков на ходу выдумывает новую историю:
– С друганом встретили сегодня двух халяв, хотели снять, туда-сюда, а они нас прокинули… У тебя есть парень? – Поздняков напоследок задаёт существенный вопрос.
Бавыкина прикидывает, как лучше соврать, чтобы отпустили, и теряет время на ответ.
– Значит, нету, – Поздняков волочёт Бавыкину через посадку к своему дому – он уже виден за тополями.
– Меня мама ждёт, – хнычет Бавыкина, – мы собираемся уезжать!
Поздняков выводит Бавыкину прямо к высотке. Подъезд чёрного хода пахнет мусоропроводом и мочой. Бавыкина тоскливо просит:
– Ну отпусти, ну пожалуйста, – и упирается туфлей в ступеньку. Поздняков резко дёргает, так что у Бавыкиной под юбкой трещат лосины. Бавыкина угрожает: – Я позову!
Поздняков вполсилы бьёт Бавыкину локтем в живот, та охает и замолкает.
В подъезде Бавыкина почти не сопротивляется, лишь уговаривает отпустить, но малиновое состояние совсем оглушило Позднякова. На лестнице он придумал более удобный способ транспортировки. Теперь он пристроился чуть сзади Бавыкиной, обхватил за талию левой рукой, а правой жёстко стиснул за предплечье; если Бавыкина начинает сопротивляться, он жарко шепчет:
– На чердак отвезу, изобью, будешь лежать, никто не найдёт! – и дополнительно подгоняет Бавыкину пинком под ягодицы. От каждого такого толчка Поздняков чувствует, как из колена в пах перекатывается стонущий зудящий ком.
Квартира на четвёртом этаже. Родителей нет, уехали к бабке в деревню. Поздняков, удерживая Бавыкину, достаёт ключ и отпирает дверь. Затолкнув Бавыкину в коридор, он быстро закрывает оба замка и сообщает:
– Что смотришь? Раздевайся!
Бавыкина мотает головой. По напудренным щекам текут крошечные белые слёзы.
– А я не про одежду. Я про обувь, – издевательски шутит Поздняков. – Ты же к людям в дом зашла! – Бавыкина покорно снимает туфли.
Пол в прихожей покрыт линолеумом. На стене напротив вешалки ржаво-коричневая чеканка с восточной женщиной и пейзаж из прессованной соломы: дом, плетень и журавль. Поздняков тем временем жадно изучает босые ступни Бавыкиной, полустёртый красный лак сохранился только на ногтях больших пальцев. Поздняков видит в этом оттенки собственного малинового дурмана и сатанеет.
Он тянет Бавыкину через гостиную в свою комнату. Там письменный стол, шкаф для одежды и кровать. Над кроватью старый постер группы “Наутилус”, прибитый в трёх углах канцелярскими кнопками, а в четвёртом уголке дырка, как в пустой мочке уха. Поздняков снова кричит Бавыкиной:
– Раздевайся!
Та всхлипывает и говорит:
– Не буду! Я ещё девочка!
– Тебе сколько лет? – презрительно спрашивает Поздняков. – Пятнадцать? Я знаю, которым по четырнадцать и они не девочки… – Он хмурится: – Считаю до ста, давай сама, иначе хуже будет…
Бавыкина, не раздеваясь, беззвучно плачет.
– Будешь реветь, вообще убью, – пугает Поздняков, потом вслух отсчитывает время: – Сорок два, сорок три… – оторвавшись лишь для того, чтобы вставить подслушанную где-то фразу: – А мне людей не жалко, мне зверей в зоопарке жалко, шестьдесят пять, шестьдесят шесть…
Поздняков бросает на полдороге счёт, сильно толкает Бавыкину, та вскрикивает и опрокидывается на кровать. Пока она в голос рыдает и, насколько возможно, мешает раздеть себя, Поздняков деловито срывает с неё лосины, юбку, блузку, лифчик и трусы. Через минуту Бавыкина полностью голая лежит на спине, прикрывая одной рукой густо-русый лобок, а другой – увесистые деревенские груди.
Поздняков стягивает штаны вместе с трусами. Он до крайности возбуждён, но при этом у него плохо стоит. Правой рукой Поздняков дрочит, а левой люто мнёт – Поздняков называет это “мацать” – лобок Бавыкиной, та корчится и визжит, но больше от страха, чем от боли.
– А теперь раздвигай, быстро! – Поздняков сильно стискивает лобок, Бавыкина вскрикивает, поджимает к животу ноги. Малиновое в мозгу лопается, Поздняков кончает тонко и длинно, так что отдельные брызги приземляются на лицо Бавыкиной. Она вскрикивает и утирается. Поздняков хрипит от досады и дважды бьёт Бавыкину по белым колышущимся ногам:
– Сука такая, нарочно, блядь!
Бавыкина кашляет и хохочуще плачет. Поздняков видит свои мутные капли на ступнях Бавыкиной, её большие пальцы с облезшим лаком, и у него снова встаёт. Поздняков выхватывает из-под кровати маленькую чугунную гантель и, замахнувшись, кричит:
– Видишь? Если дрыгнешься, я тебя этим вырублю! – Поздняков кладёт гантель на пол и для острастки отвешивает Бавыкиной оплеуху.
Бавыкина от испуга каменеет. Она уже не издаёт ни звука, когда Поздняков разводит ей ноги и, чуть потыкавшись, начинает в ней двигаться. Бавыкина, которой всё-таки больно, – она не обманывала, она девочка – понимает, что теперь снова можно плакать, а гантелью бить уже не будут. Она тихонько поскуливает и комкает ладонями плед. Поздняков, раскачиваясь, терзает груди Бавыкиной, через минуту с шипением кончает.
Поздняков вскакивает и стаскивает Бавыкину с кровати. На светлом шерстяном пледе, в месте, где находились бёдра Бавыкиной, растеклось кровавое пятно.
– Насвинячила, – шепчет с ненавистью Поздняков, думая о том, какую рожу при виде пятна скорчит мать, когда вернётся от бабки. – Вот целка сраная…
Он за руку волочит Бавыкину, та мокро шлёпает босыми ногами, точно идёт по лужам, и гундосо плачет. Поздняков грозит:
– Заткнись, а то вообще убью!
Поздняков заталкивает Бавыкину в ванную:
– А ну подмывайся, или я не знаю, что с тобой сделаю!
Бавыкина включает тёплую воду и затирает натёкший кровавый лампас на внутренней стороне бедра. Окрашенное малиновым, медленно вытекает тягучее поздняковское семя, вызывающее в Бавыкиной такое отвращение, что она не может смыть его рукой, а только поливает из душа, а потом горстями плещет мыльной водой себе между раскоряченных ног.
В квартиру звонят, и от трелей звонка у Бавыкиной дрожит сердце; на секунду заглядывает Поздняков, показывает кулак:
– Пикнешь – убью! – и, закрыв снаружи ванную, идёт узнать, кто пришёл. Бавыкина смутно слышит разговор Позднякова, он долго с кем-то общается через дверь. Бавыкина верит его угрозам и молчит.
Возвращается Поздняков. Он сдёргивает с Бавыкиной полотенце, в которое она завернулась, и снова ведёт в комнату. Бавыкина видит на ковре свои раскиданные вещи, наклоняется, чтобы подобрать трусы. За спиной раздаётся голос Позднякова:
– Команды одеваться не было! – Бавыкина покорно роняет трусы.
Поздняков подходит к Бавыкиной и начинает выкручивать ей грудь. Щипки вспыхивают малиновыми пятнами. Поздняков давит на плечи Бавыкиной, усаживая на кровать, стягивает с себя трусы. Теперь Бавыкина может это хорошо рассмотреть: короткий, толстый, какой-то рыжий, и ещё от него резко пахнет сухим кошачьим кормом.
– Или не уйдёшь! – предупреждает Поздняков.
Бавыкина отказывается сомкнутым мычащим ртом. Поздняков давит пальцами на сочленение скул Бавыкиной, так, что её губы собираются в сморщенный поцелуй. Бавыкина трясёт головой, Поздняков лезет под кровать и снова достаёт гантель. Левой рукой он прихватывает Бавыкину за затылок.
В широко оскаленном рту Бавыкиной излишне свободно, между нёбом и языком чавкает и булькает, взбитая медленная слюна стекает пузырями по подбородку, Бавыкина задыхается и кашляет. Поздняков сладострастно кряхтит. Бавыкина, почуяв ртом брызнувшее из Позднякова, мычит и срывается с места. Она едва успевает добежать до раковины, там её рвёт.
Поздняков, закатив под кровать гантель, подбирает одежду Бавыкиной, подносит к ванной, швыряет на пол и разрешает:
– Одевайся!
У Бавыкиной опухшее и заплаканное лицо. Она надевает трусы, лифчик, юбку, блузку и лосины. Поздняков, подойдя к двери, смотрит в глазок, говорит:
– Попробуй кому-нибудь расскажи, сразу найду и убью, – после чего открывает дверь. Бавыкина опрометью бежит вниз по лестнице.
На улице она сталкивается со своей знакомой Яной Черных. Худая и остроносая Черных спрашивает:
– Что случилось?
Бавыкина огрызается:
– Ничего! Отстань!
Любопытная Черных увязывается за Бавыкиной:
– Я же вижу… Что-то плохое, да? Тебя обидели?
– Меня изнасиловали! Поняла?! Теперь довольна?! – психует Бавыкина, брызжет слезами и стремглав несётся к своему дому. Черных зачарованно смотрит ей вслед и соображает, в какую сторону пойти, чтобы разнести новость про Бавыкину.
Поздняков некоторое время убирается в своей комнате. Потом, чувствуя потребность в общении, выходит во двор. Возле подъезда из взрослых мужиков только сосед с третьего этажа. Он в майке, синих с фиолетовыми пятнами растянутых штанах, шлёпанцах на босу ногу, и зовут его дядя Гена. Поздняков раз за разом угощается вонючей “Примой” и ведёт степенный мужской разговор.
– Я, дядь Ген, на следующий год “Ниву” думаю взять, подержанную, – сочиняет Поздняков. – По нашим колдобинам “Нива” – самое то…
Неожиданно для Позднякова на дороге появляется Бавыкина с матерью, женщиной лет сорока, в джинсовой юбке и вязаной кофте. Ещё издалека Бавыкина-старшая начинает заливисто поносить Позднякова:
– Вот ты где, мразь! – Она потрясает воздетой рукой, голос дребезжит от гнева: – Дрянь! Дрянь! Дрянь!
– Чё вы на меня орёте? – Поздняков презрительно осанится. – Вы на свою дочку лучше поорите!
– В тюрьме сгниёшь! Понял?! – рокочет старшая Бавыкина. – Дегенерат! Подонок!
– А мне что в армию пойти, что два года отсидеть! – со смехом сообщает на публику Поздняков, но дядя Гена почему-то не весел, он качает седой головой, цыкает, посылает тугим пальцем в кусты чадящий окурок.
– Сядешь, дрянь, за изнасилование на десять лет! – кричит напоследок старшая Бавыкина. – Помяни моё слово! – Мать и дочь разворачиваются и уходят.
Дядя Гена смотрит на Позднякова как на заразного, с удивлением и испугом.
– Если на “Ниву” скопил, – торопливо лопочет дядя Гена, прильнув к маленькому и круглому, словно баранка, поздняковскому уху, – то бегом бежи за этими двумя, в ножки падай, вдруг ещё получится договориться, чтобы они деньги взяли и заявление не писали. Иначе хана тебе. На десять лет, мож, и не посадят, а семёрик точно схлопочешь, с этим по закону строго…
– Дядь Ген, чё ты такое выдумал, – беспечно удивляется Поздняков, – какие на хер семь лет?! Чё ты бармалеек всяких слушаешь?! Семёрик?! Скажешь тоже… – Он хмыкает, на свином лице его расправляется недоверчивая улыбка, но сосущая червивая жуть уже понемногу гложет оробевшее сердце Позднякова, августовский вечер студён, и малиновые небеса рдеют грозным карающим багрянцем.
Стрелу с Гончаром забили на остановке, где перекрёсток улицы Сахарова и проспекта Пятидесятилетия ВЛКСМ, Гончар говорит: “Поехали хаты прозванивать?” – я: “Ладно”, – попиздовали на круг 600 микрорайона, ходим по домам, прозваниваем двери, обычно Гончар, а я на пролёт внизу, но были случаи, когда и вместе звоним, если спрашивают: “Кто?” – Гончар сразу: “Можно Марину?” – нам отвечают, что такая здесь не живёт, мы: “Извините”, – и уходим, ну и так до самой девятиэтажки, за которой школьный стадион, мы с Гончаром поднялись на последний этаж, квартира слева, обычная дверь с чёрным дерматином, звоним долго, никто не выходит, тогда Гончар открывает своими ключами, у него есть такая связка ключей, что на любые замки подходят, где-то ему слесаря выточили, и мы оба зашли вовнутрь, в прихожей висит шинель военная с погонами подполковника Советской армии и женский плащ болоньевый, и много обуви на полу, но стоптанной, и тапки всякие домашние, я сразу в спальню, возле левой стены у окна тумбочка с зеркалом, смотрю в верхнем ящике: обручальное кольцо, перстень-печатка, женские электронные часы с позолоченным браслетом – взял, Гончар заглянул: “Косметику женскую тоже, сеструхе подарю”, – помаду, духи “СССР – Франция”, набор теней, состоящий из трёх цветов, и медный браслет в виде змеи, цепочку серебряную, затем я пошёл в зал, где Гончар был, там ещё сервант, лакированный под орех, и в баре коньяк “Чайка” три звезды, две шампанского “Советского” и ликёр, названия я не помню, всё это Гончар сложил к себе, и больше брать нечего, Гончар ещё бросил в сумку три детские игрушечные машинки импортные в прозрачной упаковке, а в серванте полка, и на ней три книги: “Овод”, “Кулинария” и ещё книга с оторванным корешком, я вообще-то редко читаю, но взял, Гончар сильно удивился, а я говорю: “А тебе зачем машинки?” – и я ещё “ТДК” аудиокассету нашёл на кухне, на кассете сверху ничего не было написано, я на всякий случай прихватил, чтобы потом нормальную музыку записать, если на ней плохая музыка, и мы дверь захлопнули, сразу пошли на стадион и там выпили “Чайку”, Гончар говорит, золото надо быстро сдать, на ул. Карла Марла возле кинотеатра “Юность” есть скупка, поехали туда, дали нам за золото сто семьдесят рублей, ещё выпили ликёра, что в квартире взяли, а шампанское занесли Гончару домой, чтобы ему было на праздники, а с книжками странно получилось, без корешка которая, я на стадионе выкинул, “Кулинарию” оставил у Гончара для матушки его, а “Овод” этот оказался каким-то липучим, его всё время приходилось держать, и рука была занята, так я и ходил с “Оводом” и в скупку, и везде, примерно в половину шестого Гончар говорит: “Пойдём к универсаму, там ждёт Зайцев”, – про которого я знал только, что он Зайцев, но не общался с ним, я согласился, и мы пошли к универсаму, примерно в шесть часов, зашли в кафе универсамовское, я выпил стакан берёзового сока, купил пачку “Родопи”, а затем мы вышли на улицу, сначала Гончар, потом я, и тогда я увидел, что Гончар уже разговаривает с Зайцевым, на котором был спортивный костюм дутый синий и чёрные туфли, а у Гончара туфли были тёмно-коричневые “Саламандра”, и брюки серого цвета с люрексом, и куртка джинсовая, а я был одет в серую куртку, джемпер чёрный с белыми клеточками, брюки светло-коричневые и румынские туфли чёрного цвета, вот я вышел из кафе и увидел, Гончар разговаривает с Зайцевым, о чём они, я не слышал, Зайцев спросил: “Что читаем?” – я сказал: “Овод”, – и начал тереть с пацанами из нашего района, вернее, я только знал, что они из нашего района, а по именам и где они живут, я не помнил, Гончар и Зайцев поговорили, и Зайцев сказал, надо купить бухла, и мы пошли в магазин, тот, что на предпоследней остановке от трамвайного круга, это было часов семь, когда мы уже шли от магазина, то встретили Севу, зовут его Сашей, а фамилия Севашов, сокращённо Сева, я с ним никаких отношений не поддерживал, только раньше видел на районе, а Гончар знал его и предложил Севе пойти с нами выпить, а Сева сказал, что они тоже выпивают, вместе с ним был ещё какой-то пацан, который был старше Севы, и как его зовут, я не запомнил, кажется Олег, и этот Сева сказал нам, что они где-то недалеко сидят, что у них есть две бутылки водки, и предложил пойти с ними, после чего мы впятером решили к садику за универмагом “Океан”, там лежит бревно из тополя, мы подошли туда, на бревне сидели две взрослые женщины за тридцать, внешности я не запоминал, кроме них ещё один дядька немолодой, и, когда мы подошли к ним, Сева стал разливать водку, после чего мы все, кто там находился, выпили две бутылки водки, которые были у Севы, и одну бутылку “Агдама”, которая была у нас, после чего у нас осталось две бутылки “Агдама”, и бабы говорят Севе пойти купить ещё водки, мы пошли, а все другие и Олег этот остались возле садика, но рабочий день закончился и магазин закрылся, мы снова вернулись, а на бревне уже никого не было, бабы с дядькой свалили вместе с нашим “Агдамом”, и мы тогда пошли к булочной, расположенной возле круга девятнадцатого автобуса, завернули за угол, Гончар и Зайцев куда-то ссать ушли и как пропали, а мы с Севой остались, я сказал, что могу залезть в булочную, “Оводом” разбил стекло и залез, зачем – не знаю, но когда я залез, Сева, который стоял возле окна, сказал мне, чтобы я взял со стола магнитофон переносной “Весна”, я вылез и вспомнил, что у меня была кассета в кармане куртки, я её вставил и включил, но в магнитофоне сели батарейки, и я не узнал, что записано, чуть прошли, я Севе: “Блядь, я «Овода» на столе забыл”, – вернулись, только Сева над ухом нудил – зачем да зачем: “Надо!” – я сказал, забрал “Овода”, и мы пошли к дому 23 по улице Матросова, где проживает Света Лазарева, с которой я встречаюсь и поддерживаю интимные отношения, мы пришли во двор, я подошёл к лавочке, там сидела Света и ещё кто-то из пацанов, кто именно, я не помню, когда мы стали подходить к лавочке, Сева, обращаясь ко мне, сказал: “Что это за пидараска сидит?” – я ответил, это моя девушка и он своими словами оскорбил её, и ещё я сказал ему, чтобы он извинился, но он не стал извиняться, тогда я предложил ему отойти и поговорить, мы отошли в сторону, я подумал, нужно что-то положить, “Овод” был в левой руке, и я поставил на землю магнитофон и ударил Севу кулаком правой руки по левой части лица, но я ударил несильно, мы с ним даже стали разговаривать, я подобрал магнитофон, и мы снова стали подходить к лавочке, и в этот момент Сева опять сказал обидное, что у Светы ништяк короткий, я спросил: “Это как?” – а он ответил, ништяк – это промежуток между ртом и носом, после чего я ударил своим лбом по его лицу, но неэффективно, я опять поставил “Весну” и правым кулаком по левой скуле ему два раза, но как-то не получалось, бил плохо, и все видели, что я плохо бью, у него лицо только тихо хрупало, как если на капусту квашеную слегка надавить, я понимал, это “Овод” в руке конкретно мешает, а куда его уже деть, некуда, я ударил ещё раз, Сева упал возле лавочки, а я начал ему наносить ногами, первый удар я подъёмом правой ноги по лицу, по средней части, примерно в переносицу, Сева лежал на боку, затем я снова ногой, на этот раз левой по нижней части лица, во что именно, я не рассмотрел, кажется в подбородок, он пытался переворачиваться, но я снова возвращал его в исходную позицию и два раза ещё подъёмом правой ноги по боковой нижней части лица, он так: “О-о-о”, – застонал, тогда я нагнулся над ним, но мне показалось, я даже ничего ему не рассёк, крови совсем нет, я в сидячем положении кулаком правой руки его в область левого уха, и тоже неудачно, несильно, и вдруг увидел, Света куда-то ушла, но сидят малолетки и обсуждают, как я бью, и я встал и снова Севу ногой, он головой цок об лавочку, и тогда я увидел, что под затылком у Севы кровь, и тут появился мужик, внешности которого я не запомнил, я решил попросить у него закурить, и, очевидно, я сказал ему что-то обидное, потому что он стал ругаться, что вызвал милицию, и, главное, держит меня за руку, я ударил его, а он меня, я вырвался, хватаю магнитофон и начинаю убегать, затем я нечаянно упал, выронил магнитофон, он об землю треснулся, и оттуда такими петлями тягучими завыл с кассеты Антонов: “Золотая лестница, золотая лестница!” – я поднимаюсь, в глазах муть, думаю, тут хоть бы “Овода” не потерять, снова бегу, мужик за спину меня ловит, я ему что-то говорю и сам не понимаю, что говорю, мне руку назад заламывают, а ноги такие тяжёлые, словно оторвались, я вдруг догадался: надо срочно книжку выбросить, чтобы освободиться, а этот “Овод” к ладони намертво прилип, и так мне странно, Светка под Антонова в свой подъезд по ступенькам, я ей: “Стоять, пидараска!” – она оборачивается, и у неё реально короткий ништяк, его просто вообще нет, Сева был прав, и тётка из первого этажа визжит как зарезанная: “Убили-и-и!” – а сирена так складно вместе с ней: “Дили-дили-дили!” – сзади малолетки хором, что менты приехали, а Светка уходит, её уже нет, и на асфальте возятся воробьи, серые, медленные, точно наломали куски хлеба, я нюхаю “Овод”, и он тоже пахнет кислым хлебом.
Я окончила одиннадцать классов средней школы № 136 и в том же году поступила в банковский техникум, а в феврале 2001 года устроилась бухгалтером в ателье мод “Престиж”. И вот четвёртого ноября я получила очередную зарплату в размере пяти тысяч девятисот рублей. В тот же день после ателье я сделала небольшие покупки – водолазки себе чёрную и белую и бижутерию – и примерно в семь часов вечера решила заехать в кафе “Астра” на конечной 43-го автобуса. У меня была оставшаяся зарплата в сумме три тысячи триста двадцать шесть рублей. Только я зашла в вестибюль кафе, как ко мне подошли Бочаров Эдик, знакомый мне по микрорайону и школе, и ранее мне неизвестный Мигулин Алексей. Бочаров Эдик спросил, зачем я пришла в кафе, я ответила, что попить кофе. Мы стали курить, и кто-то из администрации сказал, что после нас придётся окна проветривать, и мы вышли курить в вестибюль. Мигулин со мной разговаривал о чём-то, спросил, вернее, сказал, что кофе тут плохое, потом Бочаров и Мигулин предложили поехать вместе с ними в ресторан, попить там хорошего кофе и нормально покушать, но я сказала, что спасибо, поеду домой. Я села на трамвай 18, и вместе со мной в трамвай зашёл Мигулин, а Бочарова я не видела. Мигулин пристроился возле меня в трамвае, и мы с ним так и ехали до остановки, где мне надо было выходить, – на Метростроевцев. Я вышла, Мигулин тоже, и в этот момент я увидела Бочарова, он просто был в другом вагоне. Я направилась домой, а со мной рядом шёл только один Мигулин и молчал, а уже возле дома Мигулин вдруг взял меня за руку и не хотел отпускать. В это время Эдик Бочаров позвал Мигулина, и Мигулин сказал, чтобы я никуда не уходила, а сам отошёл и стал общаться с Бочаровым. Я всё же стала направляться в подъезд свой, но это сразу увидел Мигулин, догнал меня, обнял за талию и повёл за дом, после чего долго уговаривал прогуляться с ним, и я согласилась, чтобы он в конце концов хоть бы отстал. Мы с Мигулиным пошли ходить по микрорайону до шестнадцатиэтажки возле ЖЭКа. Потом Мигулин купил в киоске на троллейбусной остановке бутылку “Амаретто”, пачку “Кента” лёгкого, шоколадный батончик и два стакана пластиковых, и мы с ним выбрали детскую площадку, где качели. Там мне Мигулин принялся рассказывать, что он недавно отсидел и что его бросила девушка, и мы немного выпили и покурили, после этого я ему сказала, что мне пора домой. Мигулин снова увязался за мной и, проходя мимо дома № 154 по улице Метростроевцев, затащил меня в подъезд. Он сказал, что на улице холодно и мы только погреемся. Я не хотела идти в подъезд, но всё-таки решила вместе с ним зайти. Мигулин предложил мне сесть в лифт, и мы поехали на двенадцатый этаж. Возле лестницы мы зашли с Мигулиным в какой-то тамбур, где было темно. Там Мигулин начал ко мне приставать, он расстегнул мой плащ, после чего прижал меня к стене. Когда Мигулин расстёгивал плащ, я его отталкивала и пыталась уйти, а когда он прижал меня за грудь и поцеловал шею, то я сильно перенервничала, и мне стало безразлично. Мигулин положил меня на пол и раздел полностью снизу. Я лежала на спине и не открывала глаз, пока он не закончил, потом я почувствовала, что Мигулин уже надевает мне колготки и трусы, я открыла глаза и обратила внимание, что Мигулин действительно почти надел на меня лежащую колготки, он слегка приподнимал мою спину и натягивал их. Было темно, и Мигулин не заметил, что я открыла глаза, а я видела, как он из кармана моего плаща взял кошелёк с тремя тысячами. И ещё триста двадцать шесть рублей там было. Я молчала, так как ещё не совсем пришла в себя от случившегося на полу. Мигулин посмотрел содержимое кошелька, после чего забрал оттуда деньги, а кошелёк бросил на пол и стал уходить. Я поняла, что Мигулин действительно забрал у меня деньги, приподнялась и взяла кошелёк, увидела, что там по-настоящему ничего нет, и сказала Мигулину: “А деньги?” – он мне ответил, что ничего не знает, вызвал лифт и уехал. Я взяла свою сумку и пакет с водолазками и подождала лифт, потому что Мигулин уехал на нём раньше. Лифт снова поднялся, и я на нём спустилась вниз и вышла на улицу, там уже никого не было. Я пошла домой и, когда мылась в ванной, заметила, что Мигулин понаоставлял мне на шее засосов. На следующий день я была дома, курила на кухне и в окно увидела, что на балконе квартиры Эдика Бочарова собирается компания, среди которых был и Лёша Мигулин. А до этого утром моя мама звонила крёстной, тёте Дине, в Белгород и после разговора, зная, что я получила зарплату, попросила отослать полторы тысячи рублей крёстной. Я не могла сказать маме, что у меня, как у лохушки какой-то, забрал деньги малознакомый Мигулин. Тогда я решила пойти на квартиру Бочарова, чтобы Мигулин вернул мне хотя бы полторы тысячи рублей. Примерно в начале четвёртого я подошла к квартире Бочарова и позвонила в дверь. Открыл Эдик Бочаров. Я, стоя на лестничной площадке, попросила позвать ко мне Мигулина. Мы немного ещё поговорили, и Бочаров через некоторое время разговора сам поинтересовался, не пришла ли я за деньгами. Я поняла, что Бочаров знает, что у меня Мигулин забрал деньги, и ответила Бочарову, что да, за деньгами, на что Бочаров заявил, что ему Мигулин сказал вчера, будто я сама дала деньги. Бочаров ушёл вроде позвать Мигулина, оставив дверь входную открытой. Я ждала, но Мигулин всё не выходил. По коридору мимо прошёл мой бывший одноклассник Саша Гончаренко, Малый его кличка, и, увидев меня, предложил зайти в квартиру. В зале я увидела компанию: три незнакомые мне девушки и примерно пять человек парней, среди них был этот Лёша Мигулин, Шумский Виталик, Саша Гончаренко, ну, который Малый, Хижняк Вова – кличка Батон и ещё два парня неизвестные, они сидели за столом, было спиртное и играла в магнитофоне группа “Руки вверх”, а Хижняк Вова ходил с “мыльницей” и всех фотографировал. Он мне тоже сказал, чтобы я не стеснялась и чувствовала себя как дома. Я прошла в залу и села за стол, потому что хотела поговорить с Мигулиным, но Мигулин делал вид, что не замечает меня и якобы не знает. После чего мне предложили выпить вина, но я отказалась пить и передала стакан Эдику Бочарову, продолжала сидеть за столом и ждала удобный момент остаться один на один с Мигулиным и не при всех сказать ему, чтобы он отдал мне хоть полторы тысячи рублей из тех денег, которые он в тамбуре забрал. Сидящий рядом Бочаров вдруг сказал, что ему надо со мной кое-что важное обсудить, и пригласил выйти в другую комнату. Я подумала, он хочет поговорить о деньгах, и спросила его в коридоре, придёт ли туда Мигулин, и он ответил, что да, придёт. Я зашла с Бочаровым в комнату. Мы сели на кровать, там на стене ещё были наклеены вкладыши от жвачек из серии про “Любовь это…” и каждому пацану был пририсован голый член, а девочке грудь и ручкой шариковой внизу дописано: “когда сосёт хуй”, “когда даёт в жопу” и тому подобное. Бочаров пояснил, что это комната его сестры, которой сейчас нет, она учится в другом городе, и это он так над ней пошутил. Затем Бочаров стал мне намекать, что я ему очень нравлюсь и я с ним должна договориться. Я ему сразу ответила отказом, что я ни о чём договариваться не буду. Бочаров сказал мне подождать в комнате и вышел. Я тоже хотела выйти, чтобы уйти, и в это время появившийся Хижняк Вова, это который Батон, он руками взял меня и со словом: “Куда?” – отодвинул от двери. Я ему ответила, что ухожу домой, а Хижняк повёл меня обратно в комнату и сам там же остался. Хижняк спросил меня, договорилась ли я с Бочаровым. Я не хотела общаться с Хижняком и молчала, после этого зашёл Бочаров, и Хижняк сказал, что я ломаюсь. Тогда Бочаров вдруг двинул меня кулаком под грудь левую, так что у меня перехватило дыхание. И в это время в комнату заглянул Мигулин и упрекнул Бочарова, что тот меня ударил, что можно и без побоев, на что Эдик Бочаров вдруг стал кричать, что она, то есть я, по-хорошему не понимает. Потом Бочаров сказал Хижняку ещё раз поговорить со мной, так как я по-хорошему не понимаю. После этого Бочаров и Мигулин, они вышли, и я осталась вместе с Хижняком. Я продолжала стоять и молчать, я чувствовала, они от меня не отстанут и будут добиваться своего. Хижняк всячески уговаривал, чтобы я не ломалась. Он попытался снять с меня кофту, я не позволила, и Хижняк тоже меня ударил, только в живот, и я даже присела на пол. Хижняк сказал, чтоб я вставала и не притворялась, что он бил не сильно. Я села на стул, потом заглянул Эдик Бочаров и начал спрашивать Хижняка, договорился он или нет, и сказал, что вчера я была с Мигулиным и вела себя нормально. Тут в комнату зашли Шумский Виталик и Мигулин Лёша. Шумский стал мне объяснять, что я не выйду отсюда просто так, в том смысле, что я должна по-хорошему. Потом Шумский сказал: “Даю пять минут времени на обдумывание”. Я отказывалась, говорила, зачем это вам надо, тогда Шумский сказал, что всем, кто стоит в комнате, я очень нравлюсь. При этом Эдик Бочаров, который был уже в нетрезвом состоянии, всё время пытался подскочить ко мне и ударить ногой, но Шумский его отталкивал, но Бочарову тем не менее удалось ударить меня ногой. После этого Шумский сказал, что пять минут прошло, и раз я такая упрямая, то он больше не хочет быть моим покровителем и продолжать заступаться. Затем подошёл Мигулин, усадил на кровать и принялся успокаивать, что никто ко мне не притронется, и сам при этом снимал с меня кофту, и Бочаров и Шумский также начали помогать Мигулину. По пояс сверху меня раздел Мигулин, а остальные, то есть Бочаров, Шумский и Хижняк, – по пояс снизу, и я в итоге оказалась полностью обнажённая. Бочаров повалил меня руками за плечи на кровать, а держали лежащей Шумский и Мигулин. Я пыталась вырваться, но Шумский и Мигулин не давали этого, а Бочаров лёг на меня, надавил так руками на плечи, а Мигулин и Шумский раздвинули мои ноги и прижали, чтобы я не сопротивлялась, а когда Бочаров сделал своё дело и закончил, то держал он и Мигулин, а лёг Шумский, а потом сам Мигулин, а держали Шумский и Бочаров, а Хижняк всю дорогу поддрачивал и не рассчитал и спустил в руку, и поэтому, когда пришла его, Хижняка, очередь, у него уже не стоял, и Бочаров, Шумский и Мигулин вышли из комнаты, и меня никто не держал, и остался со мной один Хижняк. Он тогда начал мне предлагать взять у него в рот, я отказывалась, он быстро подошёл ко мне с расстёгнутыми брюками, но я отвернулась, и он вскользь по щеке мне мазнул и сказал: “Ну всё, всё, я уже тебе до губ дотронулся, теперь можешь спокойно брать”, – я сказала, что это было только по щеке, и если он меня тронет, то я вообще выброшусь из окна. Хижняк вышел звать Бочарова, Шумского и Мигулина, чтобы они меня снова держали, и я слышала, как Хижняку в коридоре засмеялись: “Кто последний, тот и папа”, – хотя последний получался Мигулин. А на двери комнаты с внутренней стороны был такой шпингалет, и я сразу защёлкнулась на него. Я быстро оделась, поснимала с подоконника горшки, открыла раму, встала на козырёк со стороны улицы и пошла по нему, чтобы добраться до виноградной лозы, которая росла рядом с балконом. А пацаны уже догадались, и бросили трясти дверь, и вышли на балкон, и хотели словить меня и затащить обратно в квартиру. Они начали хватать меня, я стала вырываться, в это время у меня соскользнула с козырька нога, и я почти зависла на одной руке и держалась за виноград. Саша Гончаренко крикнул пацанам, что они ебанутые, что я из-за них убьюсь. И они тогда послушали его и отпустили меня. Я второй рукой успела зацепиться за лозу и повисла на ней. Саша спросил, смогу ли я сама спуститься, и я сказала, что да, смогу. Но примерно со второго этажа я сорвалась и упала на землю спиной и ударилась, но сознание не потеряла, только помутнело в глазах. А девчонки уже прибежали во двор с моей одеждой и сапогами, которые в коридоре оставались, и подняли меня, после чего уложили на лавочку, чтобы я пришла в себя. А к этому времени вниз спустились Виталик Шумский, Эдик Бочаров и Хижняк Вова. Шумский принялся меня запугивать, что он уже раз сидел, и если о прошедшем станет известно милиции, то он со мной как с предателем расправится. А я сказала, что мне всё уже безразлично и я обязательно напишу на них заявление, хотя на самом деле я решила не делать этого, так как мне бы не хотелось огласки. Шумский подумал, что я угрожаю на полном серьёзе, и уже вежливо попросил не портить ему статьёй пацанский имидж, хотя какой у него мог быть имидж, если он сидел за кражу мопедов и я знала, что над ним шутят про “моп-Э-ды”, с ударением на пЭды, и я сказала: “Вот отсидел за мопЭды, а теперь всей компанией сядете за групповое изнасилование!”
И ушла к себе домой, а они побежали к Бочарову совещаться. И тем же вечером звонок в дверь – пришёл Лёша Мигулин с цветами и говорит: “Ты мне очень нравишься, давай с тобой поженимся”, – и деньги протягивает. Я пересчитала, а там три тысячи триста двадцать шесть рублей – всё до копеечки вернул!
Вынужден обратиться к Вам со своим горем с самой что ни на есть большой буквы, прошу извинить меня за то, что отнимаю у Вас драгоценное время. В следственном изоляторе я нахожусь более месяца, при том что страдаю опасными заболеваниями – эпилепсией, выраженной судорогами с потерей сознания, и язвенной болезнью желудка, выраженной тяжёлыми болями, усиленными моим бедственным положением. Спешу сообщить, что следствие по уголовному делу в отношении смерти Вахичева Александра было доверено следователю Сташеву и проведено было им необъективно, с грубыми нарушениями уголовно-процессуального права. Многие, а можно сказать, основные обстоятельства по делу остались не выяснены, то есть не установлены следствием, а именно: не установили, что делал Вахичев Александр после нашей с ним ссоры возле “Продуктов” в девятнадцать часов, после той злополучной ссоры, виновником которой полностью был Вахичев Александр, так как был пьян, а я же был совершенно трезвым, и спиртного я не употребляю более трёх лет ввиду слабости здоровья. С кем Вахичев распил остававшуюся у него бутылку водки 0,5 литра, купленную на мои деньги? Каким образом Вахичев очутился в подъезде дома № 138 улицы Казакова под лестницей, где был впоследствии обнаружен мёртвым? Что делал Вахичев после того, как мы с ним расстались, когда поссорились и я уехал к маме, потому что с женой состою в разводе, и с кем он пил, что с ним произошло дальше, я представления не имею. О том, что Вахичева Александра нет, что он умер, я узнал от следователя Сташева. До этого мне не было ничего известно про смерть Вахичева, я вообще был с ним очень мало знаком, и жили мы в противоположных, то есть разных районах. Вахичева Александра я знал всего несколько дней, в пределах двух недель, однако отношения между нами установились приятельские, доброжелательные. Можно сказать, что у нас установились дружеские отношения. В больнице, где мы познакомились, мы лежали в одной палате, вместе кушали, и я всегда делился с Вахичевым продуктами питания, которые мне приносила мама, потому что к Вахичеву никто не приходил. Споров и конфликтов между нами никогда не было. В тот чёрный день злополучного пятнадцатого марта я трижды спас Вахичева Александра от назревавшей физической расправы над ним за его прежние проделки. Около полудня напротив магазина “Продукты” два мужчины из 39-го микрорайона хотели учинить расправу над Вахичевым за то, что он снял, а точнее украл, усилительный блок общей антенны в ночное время. Я вмешался и предотвратил разгоравшийся скандал, который разгорался довольно-таки не в пользу Вахичева Александра. Второй раз возле окошка отдела “Вино – водка” Вахичев у пожилого мужчины выхватил бутылку водки и хотел с ней скрыться, оставив меня в неловком положении, но его догнали люди из очереди, уже на троллейбусной остановке, до которой он успел скрыться, и хотели его избивать. Я снова вступился за Вахичева, успокоил их, и они втроём в подъезде девятиэтажного дома, номер не помню, распили эту бутылку, а я не пил, потому что имею заболевания “эпилепсия” и “язвенная болезнь желудка”. После того я с Вахичевым, то есть мы, сели на троллейбус, доехали до другого магазина “Продукты” и хотели купить сигарет и чая, а потом ехать возвращаться в больницу. Возле магазина к Вахичеву подошёл мужчина возраста сорока лет, весьма агрессивно настроенный, и стал звать двоих своих приятелей, стоявших у входа в магазин. По их возбуждённому разговору я понял, что назревает скандал из-за незначительной суммы денег, которую им задолжал Александр Вахичев. Я снова вмешался и, дабы предотвратить назревавший конфликт, предложил решить всё мирным путём. Мы зашли в магазин, купили бутылку минеральной воды и литр “Столичной”, и всё это они распили вчетвером во втором подъезде соседнего с магазином двенадцатиэтажного дома, между вторым и третьим этажом, как сказал мне Вахичев, потому что я не поднимался, я не пью, у меня эпилепсия и язва, а ждал внизу их у подъезда. Они вышли заметно выпившие все четверо. Эти трое взяли у меня мелочь со словами: “Одолжи”, – и ушли не попрощавшись. А Вахичеву я с упрёком сказал: “Куда с тобой теперь таким ехать?” – на что он, виновато оправдываясь, ответил: “Давай переночуем у меня, а завтра прямо с утра вернёмся в больницу и всё уладим”. Тогда я и Вахичев, то есть мы, снова в магазин вернулись купить к чаю конфет и что-нибудь серьёзного покушать. Пока я покупал колбасу и конфеты, Вахичев объяснил, что без ста грамм он не уснёт и ему утром будет плохо без выпить, и я пообещал взять поллитра водки и купил, отдал Вахичеву, и он положил бутылку в боковой карман. Я ему сказал твёрдо: “Поехали теперь домой, покушаем, по пятьдесят граммов выпьем, – хотя я не пью алкогольные напитки, у меня, вы уже знаете, болезни, – телевизор посмотрим, и на утро тебе похмелиться останется”. Но Вахичев стал на меня кричать: “Чего ты командуешь, я сам знаю, куда и когда мне ехать!” Его поведение привлекало внимание прохожих, я попытался успокоить Вахичева, уговаривал, на что он стал оскорблять меня самыми последними словами. Он позволял себе что-то ужасное. Я был шокирован поведением Вахичева, я растерялся, был в замешательстве. В ответ на мою попытку взять его под руку, чтобы он не упал, Вахичев вдруг изрёк в мой адрес ничем мной не заслуженное, позорнейшее оскорбление – “пидарас”, хуже которого нет на всём белом свете, и весь чудовищный смысл этого оскорбления был ему прекрасно известен ещё по местам лишения свободы, в которых Вахичев однажды находился, и он знал, что когда таким словом оскорбляешь, то всё, дальше некуда, что это же самое безбожное слово – “пидарас”. Это как проклятье, даже хуже проклятья. Так он сказал это кошмарное слово, это космическое оскорбление, оттолкнул меня грубо и попытался с размаха ударить кулаком в лицо. Я просто чудом уклонился от его удара, он прошёл вскользь, и в ответ нанёс ему удар кулаком правой руки в левую часть области лица, после чего он потерял равновесие и упал, а я продолжал стоять рядом и не мог прийти в себя, осмысливая, как всё это могло произойти со мной и так случиться, что меня настолько чудовищно оскорбили и прокляли. Пришёл я в себя оттого, что кто-то с меня стаскивает штаны, – я был в спортивных штанах на резинке. Это Вахичев, он схватил меня руками за штаны и пытался подняться, а мои руки оказались заняты, я ими был вынужден удерживать штаны у пояса, чтобы Вахичев их с меня не стащил, а правой ногой я несколько раз несильно ударил его ботинком в надежде, что он меня отпустит, а Вахичев при этом опять упал. А в это время подошла эта Бояркова из магазина и сказала: “Прекратите избиение!” – и я прекратил избиение, которое по существу таковым не являлось. Она говорит: “Что же вы бьёте пьяного?” Я ей в сердцах ответил, что его убить мало за то, что он сказал и тем самым сделал, а затем я, чтобы не привлекать внимания прохожих, ответил, что это мой знакомый и ничего страшного не произошло, он напился и я отведу его домой. Бояркова помогла мне поднять Вахичева, я отряхнул его, надел на него шапку, которую поднял с земли, и повёл в сторону. Из-за этого момента и случился каламбур в показаниях, когда эта Бояркова сказала следователю, что я избивал Вахичева по всем частям тела и грозил убить, а изо рта Вахичева сильно выделялась кровь. Тут сразу же две неувязки, потому что когда я в шутку со злости сказал, что его убить мало, я его вообще не трогал, а только поднимал, а когда я якобы его избивал, Бояркова была в магазине и физически не могла видеть в окно, что я его якобы избиваю, потому что выступ стены под окном скрывал от её поля зрения всё то, что происходило ниже. Кровь у Вахичева действительно выделялась изо рта, но не в результате моего вмешательства, а в результате падения об землю, что очевидно. Только следователя Сташева все эти очевидности почему-то не заинтересовали. Да. А Вахичев всю дорогу ругался матом, пройдя от места драки метров тридцать, опять стал отталкивать меня и снова оскорблять. Тогда мне всё это надоело и я сказал: “Я прощаю тебя, не держу зла, Бог тебе судья за те слова, что ты позволил на меня произнести”, – после чего развернулся и прошёл мимо магазина, где работала эта Бояркова, на остановку, сел на троллейбус и уехал домой к маме кушать и отдыхать. Когда я уходил, то обернулся и увидел, как Вахичев, подчёркиваю, живой удаляется в противоположном направлении, иногда он поскальзывался и падал, и моим первым побуждением было вернуться и помочь ему, но тогда в голову приходили воспоминания о том ругательстве, и я сдерживал себя. Через два дня, семнадцатого марта, я, обеспокоенный судьбой Вахичева, зашёл в больницу, спросил: приезжал ли Вахичев Александр? Мне ответили, что его в отделении нет и что нас обоих выписали ещё вчера за нарушение больничного режима. Я получил у сестры-хозяйки свои вещи, после чего отправился на поиски Вахичева. А жил я всё это время у мамы, иногда ночевал у своей бывшей жены, от которой, что важно для всех последующих страшных событий, имею моих троих собственных детей. А на жизнь я зарабатывал всю жизнь в кооперативе швейном, заготавливал крой, так как имею специальность закройщика верхней мужской одежды. Я зашёл в квартиру к Вахичеву и спросил его соседку, не помнит ли она, возвращался домой Вахичев или нет. Она не помнила, сказала: “Может, пьяный где-то спит”. У Вахичева дверь не была заперта, я заглянул к нему в комнату, там никого не было, только немного мебели и украденный блок усилительной общей антенны, за который его хотели избивать, а я спас и не позволил. Тогда я, обеспокоенный отсутствием Вахичева, стал его искать возле магазинов по микрорайону. Возле “Продуктов”, где приключился тот конфликт злополучный, я был задержан работниками милиции и доставлен прямо в прокуратуру, в кабинет к следователю Сташеву, он и сообщил мне, что я обвиняюсь по делу о Вахичеве Александре. Я сразу принял это всё за шутку и спросил у него: “Неужели Вахичев смог написать на меня заявление из-за случившейся по его вине между нами злополучной ссоры, во время которой он меня так бесстыдно оскорбил, а я его несильно ударил?” – а Сташев на это издевательски произнёс: “Может, и написал бы, если бы воскрес!” И тут я узнал, что Вахичев умер, а точнее, был убит пятнадцатого марта в подъезде дома № 138 по улице Казакова под лестницей, где его обнаружили. И что экспертиза заключила, что это смерть от сильных побоев, а избивал я, и что это видела свидетельница Бояркова, что я якобы грозил Вахичева убить, хотя я говорил “убить” в переносном смысле. Я был просто поражён происходящим, возмущался, показаний никаких не давал, требовал объяснить, что происходит, на каких основаниях мне выдвигают такое несправедливое обвинение, на что Сташев велел препроводить меня в камеру временного задержания и дал указание надеть на меня наручники, руки за спину, и никуда не выводить, даже в туалет. В камере было холодно, застегнуть дублёнку я был не в состоянии, так как был в наручниках. На мои просьбы и требования вывести меня по естественным надобностям помощник дежурного и старший сержант избили меня ногами так, что я оправился прямо в штаны. Когда падал, разбил правое ухо об угольник, которым обита скамейка в камере, и голову ударил, и около часа провалялся на холодном кафельном полу в луже мочи. Через какое-то время в камеру закрыли молодого парня. Сержант дал ему тряпку, парень вытер полы и помог мне подняться. Сержант снял с меня наручники и вывел умыться, затем вернул в камеру. Наутро мне принесли покушать и спортивные брюки переодеться – всё это передала моя мама. Я ещё не успел опомниться и прийти в себя, как следователь Сташев снова забрал меня из камеры в кабинет дежурной части и посадил за стол рядом с женщиной. Это была продавщица Бояркова, она плакала всё время и говорила, что будет жаловаться. Однако Сташев продолжал что-то писать, невзирая на то что Бояркова просила не втягивать её в эту авантюру, говорила, что ничего не видела. Написав протокол, Сташев сказал ей: “Подпишите – и вы свободны”. Бояркова, плача, прочла и заплакала ещё громче, будто там действительно находилось что-то страшное, и сказала, что она подпишет, только чтобы её больше никуда не вызывали.
Она ушла, а Сташев принялся мне угрожать, что если я буду упрямиться, то вчерашнее покажется мне цветочками, когда меня завтра отправят в СИЗО. А я умолял его разобраться по существу, учесть моё состояние здоровья, и что трое детей, и чистосердечное признание в содеянном, хотя я и ничего не содеял, и раскаяние, хотя мне не в чем раскаиваться. Но в тот же вечер меня отправили в СИЗО. Дежурный там вначале отказался меня принимать из-за бывших на мне побоев и потребовал справку-освидетельствование. Сопровождающий тут же предоставил ему такую справку – он просто сбегал в машину и принёс какой-то чистый бланк, который заполнил в приёмной. И вот меня привели в камеру. Там сидело человек двадцать народу, я только на порог ступил, поздоровался, как все заключённые повернулись ко мне. И я с удивлением и испугом увидел, что один из них – это умерший Вахичев Александр, хотя и не совсем он, но похожий, как две капли, только живой. И этот воскресший Вахичев Александр, когда обернулся, он так негромко, с улыбочкой произнёс, от чего у меня сразу ноги подкосились, он всем сказал:
– О, вот и пидарас пожаловал!
Москалёва Ирина: Вот примерно в десять часов вечера, когда я находилась в квартире одна, в дверь позвонили, я открыла и увидела на лестничной площадке Серёжу и Павлика, которые и раньше приходили в гости к сестре Лене. Оба они такие высокие, худого телосложения, Серёжа светлый, а у Павлика тёмные волосы. Я сказала этим ребятам, что Лена ушла, её дома нет и что она попросила их подождать на лестничной площадке в подъезде. Однако Серёжа и Павлик, они слегка применили силу физическую и ворвались в квартиру, хотя я их не пускала. Я пошла в залу, там свет горел и работал телевизор. Когда в залу вошли Серёжа и Павлик, то они погасили в комнате свет, и остался телевизор, и комната освещалась только передачей “Песня года”, но звука не было – Лена просила не включать звук, потому что играл магнитофон у Лены в комнате. Играл такую мелодию непонятную, Лена сказала, чтобы я к магнитофону не подходила, что так нужно. Я села на диван в зале, и они ко мне подошли, Павлик стал держать меня за руки, а Серёжа на мне халатик раздевал. Они начали раздевать меня сразу же, как зашли в залу. Я поняла, что они хотят меня в половую связь, и я стала кричать, вырываться от них, отталкивать от себя руками, так как не хотела вступать с ними, я ни с кем связью половой не жила. Однако они срывали с меня халат синий с цветами, трусы трикотажные, которые были на мне, и они ещё порвали на лифчике бретельку. И пуговицы они отрывали от халата. Когда они раздевали меня, то я кричала, и Серёжа мне мои трусы в рот, чтобы не слышно криков, а Павлик ноги мне в стороны и лёг на меня и вступил, а Серёжа держал мне руки, после чего они поменялись, и Серёжа лёг на меня и вступил, а Павлик держал, и кровоподтёк причинил на руке, и больно держал за лицо, чтобы трусы от криков я не выплюнула. Я не знаю, получили ли они своё мужское, я раньше по-половому не жила и не знаю, что это такое. И мне было больно, я лежала и смотрела в сторону, и мне даже казалось, в комнате ещё один сидит и смотрит, но я его не видела или не успевала увидеть, мне голову поворачивали обратно, потому что если я хотела посмотреть, то они думали, что я сопротивляюсь, и обратно возвращали. Когда Серёжа и Павлик только закончили, пришла Лена с подругой Волковой и застали их, как они без брюк. Лена спросила, что случилось, я заплакала и рассказала. Лена тогда сразу на них накричала, и ударила Серёжу по лицу, и прогнала их. Мне очень обидно. Я инвалид детства в связи с заболеванием психическим, и ещё у меня правая ступня, она недовыросшая, на четыре размера меньше чем надо, я хромаю и хожу в таком ботинке на подошве. И ещё забыла, там ещё один парень был, что Лене магнитофон передавал, он, наверное, за магнитофоном приходил забрать…
Третьяков Павел: Мы с моим товарищем Остапенко Сергеем сидели вечером у меня. В это время позвонила Лена Москалёва и пригласила к ней в гости. Она была у себя дома с подругой Таней Волковой. Точнее, вначале позвонила Таня, а потом говорила Лена с Сергеем Остапенко. Когда мы пришли к Москалёвой, дверь открыла Ира Москалёва, это сестра Лены, и сказала, что сестры с Таней пока нет и чтобы мы подождали. Мы зашли в комнату. Показывали программу “Песня года”, но не было звука. Остапенко Сергей захотел включить громкость, но Ира попросила этого не делать. Я так понял, что телевизор просто поломан, и Ира сказала, чтобы мы слушали музыку из магнитофона. В соседней комнате действительно что-то звучало, но это не была музыка в полном смысле. Я ещё спросил у Иры, кого она любит из певцов, и она ответила, что Сюткина, и мы засмеялись и пошли на балкон покурить, покурили, вышли в комнату. Ира лежала на кровати, накрытая одеялом. Она вдруг резко сбросила одеяло, и мы увидели, что она совсем голая. Я удивился, и мы с Сергеем присели рядом с Ирой на кровать и начали смотреть телевизор. То есть мы с Остапенко Сергеем Иру не раздевали, она разделась сама. Я спросил у неё, зачем она это сделала, и она что-то пробормотала в ответ невнятное, у неё дикция нарушена, её хорошо только Лена понимает и родители. Она была спокойна. Я увидал Иру раздетой и захотел совершить половой акт. Я спросил, хочет ли она совершить со мной половой акт, она сказала, что очень хочет, тогда я снял штаны и залез на неё. Когда я на неё залезал, она вела себя тихо. Остапенко в это время смотрел телевизор, а потом вышел на балкон. Я ввёл свой половой член Ире во влагалище. Ира не кричала, пока я вводил. Я лишь до половины ввёл, так как мне показалось, что на меня кто-то смотрит, я повернулся, чтобы разглядеть, но никого не было. Никакой крови я не видел. Девственную плеву не нарушал. Точнее, ничего не почувствовал, что нарушил. После этого я надел трусы и штаны, а на Иру залез Остапенко Сергей. Он находился рядом. Он уже разделся. Когда он на неё залезал, Ира была очень спокойной, не кричала, и мы ей не угрожали. В это время пришла Лена. Она пришла с Таней Волковой, с которой я в дружеских отношениях. Когда Лена начала открывать ключом дверь, Сергей соскочил с Иры, и успел натянуть трусы и штаны, и выбежал ко мне на балкон, где я курил. Как только Лена вошла в комнату, Ира начала плакать. И мы тогда вернулись в комнату с балкона, Ира уже надевала трусы и халат. Лена стала у неё спрашивать, что случилось, и зашла Таня Волкова, и я увидел ещё за ней какого-то парня незнакомого. Лена поговорила с Ирой, а потом накричала на нас и ударила Остапенко Сергея по лицу, а Таня Волкова всё спрашивала меня, правда ли это, что я изнасиловал Иру, я говорил, это неправда, что Ира сумасшедшая, а этот парень незнакомый сказал Лене отдать его магнитофон, Лена в этот момент кричала, чтобы все уматывали. И мы с Сергеем сразу оделись и ушли, а этот парень и Таня – они остались…
Остапенко Сергей: Я находился в квартире Третьякова Павла, когда по телефону позвонила Таня Волкова, она была у Москалёвой Лены, и Лена попросила нас прийти к ней домой. Ранее мы встретились с Третьяковым на улице и взяли пива, а потом уже у Третьякова выпили грамм по сто водки. После звонка Лены Москалёвой мы с Третьяковым пошли к ней домой. Зачем Лена приглашала нас к себе домой, я не помню. Мы с ней проживаем рядом, кроме того, встречаемся. Также я знаю её сестру, старшую по возрасту, чем Лена. Зовут сестру Ирина, она инвалид, хромая и вдобавок психически больной человек. Я видел Ирину Москалёву несколько раз, у них дома, когда был у Лены в гостях. Никаких отношений с Ирой я не поддерживал и не общался с ней. Когда мы пришли в квартиру Москалёвых, то в это время в квартире находилась одна Ира. Она открыла нам входную дверь, и после того, как мы сказали ей, что будем у неё в квартире ждать Лену, Ира пошла в комнату смотреть телевизор. Мы с Третьяковым тоже пошли в комнату и стали смотреть телевизор без звука. Из комнаты Лены доносилась плохая музыка, я хотел пойти выключить, но Третьяков вдруг предложил мне совершить с Ирой половой акт. Я не помню, что я ответил Третьякову, так как находился в нетрезвом состоянии. Потом Третьяков подошёл к Москалёвой Ирине, которая всё время лежала на диване, распахнул на ней халат и снял с неё трусы. При этом она сопротивлялась и невнятно что-то бормотала, высказывая тем самым возмущение. Она в силу своей больной психики не может внятно говорить. Когда Третьяков снимал трусы с Иры, она громко кричала. После того как Ира стала кричать, я подошёл к ней и положил на лицо какую-то тряпку, чтобы не было слышно криков, это оказались её трусы. И Третьяков лёг на Иру, а я смотрел на это. И мне ещё показалось, что я видел одного человека в квартире. Этот человек – Зуев Олег, он проживает через дом от Москалёвых. Однако через некоторое время ощущение присутствия Зуева пропало. Я сейчас не помню, когда оно пропало, но уже после того, как Третьяков предложил совершить половой акт с Ирой и стал раздевать её. Третьяков, он сразу же лёг на неё сверху и совершал с ней, а она обижалась и что-то невнятное говорила, я не разобрал из-за дефектов речи. Я не ложился на Иру, я вообще почти не вступал в интимные отношения, когда Третьяков слез с Иры, я только немного потрогал её за влагалище и испачкал пальцы в крови, прикоснулся рукой к члену, поэтому он тоже в крови оказался, и ещё я кончил на Иру случайно. А потом неожиданно зашла Лена и застала нас с Третьяковым, я не помню точно, успел ли он одеться, а я был в рубашке и трусах. Лена крикнула: “Что тут произошло?!” – Ира начала плакать, Лена её послушала, спросила меня: “Правда?” – Я сказал: “Нет”. А Волкова в это время спрашивала Павла, насиловали ли мы Иру, Павел сказал: “Нет”, – а из-за их спин выглядывал Зуев, а потом Лена ударила меня по лицу и закричала, чтобы мы все убирались. Я оделся и ушёл вместе с Павлом…
Волкова Татьяна: Я с Москалёвой Леной знакома уже четвёртый год, можно сказать, что она моя самая близкая подруга, и наши парни, с которыми мы встречаемся, тоже между собой дружат. Я вечером пришла к Лене, у неё сидел какой-то пацан с длинными волосами, кажется, его фамилия Зуев, он принёс ей магнитофон и пил чай, я даже подумала, будто Лена начала гулять с этим Зуевым, потихоньку спросила Лену, но она покрутила пальцем, что я дура, и сказала, что просто не может его выставить. Я посоветовала позвонить Серёже, она так и сделала, но его мама сказала, что они с Павлом куда-то ушли, я набрала Павлика, и они были у него дома. Тогда Лена пригласила их к себе, мы так и раньше делали – у Москалёвых трёхкомнатная квартира, и, когда нет её родителей, мы можем все ночевать, а Ира, это сестра Лены, она спит в своей комнате и родителям ничего не рассказывает. Потом позвонила Верка – наша общая знакомая – и сказала, что к ней принесут шмотки на продажу, и мы решили пойти посмотреть, и мы ушли, осталась только Ира, а Зуев незаметно сам ушёл, видимо, понял, что лишний. Пришли к Верке, просидели час, позвонила эта Веркина красавица и сказала, что не сможет. Ну, мы ещё посидели у Верки и пошли обратно. Ленка открыла дверь, мы заходим в зал, а там Ира чуть ли не голая, плачет. И наши пацаны – полураздетые. Картина ясная. Я спросила Павлика, он говорит, ни-ни, не трогали, Ленка тоже спросила Сергея, тот отказывается – не насиловали, Ирка ревёт, и тут этот Зуев снова припёрся за своим магнитофоном, дурдом полный. Ленка залепила Сергею пощёчину и всех выгнала. Я пришла домой, потом ко мне прибежала мама Остапенко, говорит, надо, мол, мальчиков наших спасать, а то сядут. Я отвечаю: “А мне за Павла вписываться не резон, он мне с хромоногой и дурной изменил”. Она просит: “Имей совесть, они хорошие ребята, а сядут в тюрьму из-за этой больной Иры, она, может, сама их совратила”. Я спрашиваю: “Хорошо, и что теперь делать?” Она: “Дадим денег”. Я согласилась, но говорю: “У меня денег нет”. Она: “Ладно, я тебе займу, отдашь, когда сможешь, вот тебе пятьсот долларов”, – и мы пошли к Ленке. Это уже была ночь. Пришли, у Ленки сидел Зуев. Мама Остапенко говорит, это, конечно, всё ужасно, но давай по-тихому, я ему, гаду, то есть Сергею, всю морду разобью, только сажать его не надо, он же тебя любит и вы поженитесь, а Ленка подняла крик, что не надо мне ваших денег, а Зуев как заполошный бегал вокруг Ленки и просил: соглашайся, надо брать деньги – уговаривал, и мама Остапенко тоже просила, а я послушала, развернулась и ушла. Потом на скамейке села покурить и видела, мать Остапенко вышла, тоже явно ни с чем, потому что плакала и матом ругалась, даже забыла у меня свои баксы забрать, а минут через пять из подъезда вылетел Зуев и тоже куда-то помчался.
Москалёва Елена: Ирина – моя родная сестра по матери, а отцы у нас разные. Сергея Остапенко и Третьякова Павла я знаю со школы, с пятого класса, как мы сюда переехали. С Остапенко я до последних событий поддерживала интимные отношения. Павел Третьяков является парнем моей близкой подруги Тани Волковой. Утром я поехала на базар и купила две кассеты с записями и слушала до вечера, примерно до 18 часов, но у меня неожиданно магнитофон зажевал кассету, я поставила другую – и эту зажевал, и, как назло, праздники, куда нести чинить? А назавтра я хотела отмечать день рождения, и нужен магнитофон. Я уже думаю, кого просить, и тут позвонил мой дальний знакомый Зуев Олег, я ему сказала, что у меня проблема с магнитофоном и не мог бы он одолжить мне свой, он согласился, но предупредил, что в его магнитофоне сейчас специальная кассета, чтобы чистить головки, и нужно, чтобы она покрутилась несколько часов, а потом можно будет кассету вынуть. Зуев пришёл и принёс магнитофон и включил кассету. Там была не музыка, а какие-то духовые инструменты, когда они разыгрываются перед концертом. Олег сказал, что так должно быть, и попросил не включать других источников звука, чтобы не мешать чистке. Зуев остался у меня попить чаю, мы сидели и разговаривали. В это время ко мне пришла Таня Волкова, с которой мы собирались пойти погулять, Таня спросила, что за шум в магнитофоне, я хотела уже его выключить, так как прошло полтора часа, но Олег сказал, что тогда он заберёт магнитофон. Он всё сидел, а мне было неудобно ему сказать, чтобы он уходил, и я нарочно позвонила домой Остапенко Сергею, его мама ответила, что он где-то с Павлом. Тогда Таня набрала Павла и узнала, что Сергей у него, я поговорила с ним и пригласила в гости к одиннадцати. Потом мне позвонила моя подружка Вера, что к ней сейчас знакомая принесёт на продажу джинсы и свитера, и я предложила Тане: “Пойдём посмотрим к Верке”, – это было около десяти вечера. Я сказала Ире, что, если кто придёт, пусть ждёт на лестничной площадке и чтобы она не выключала магнитофон и телевизор смотрела без звука, как просил Зуев.
Пока мы говорили по телефону, Зуев сам ушёл, не попрощавшись. И мы тоже пошли к Верке смотреть одежду. Назад мы вернулись в половине двенадцатого, прождали эту женщину, а она не смогла прийти, только даром сходили. Я открыла дверь, мы с Таней прошли в залу, и я увидела Иру. Она стояла возле кровати и плакала. И на ней был порван халат, и по ноге у неё текла кровь. Сергей был в трусах и в рубашке, а Павел вышел с балкона и был в штанах, без майки и рубашки. Таня зашла в комнату вместе со мной, и зашёл вдруг ещё Зуев, сказал, что за магнитофоном, он передумал оставлять его до послезавтра. Я спросила у Иры, что случилось и кто её трогал. Вернее, я поняла, что её изнасиловали, и спросила у неё, кто вступал с нею в половую связь. Она ответила, что это сделали Сергей и Павел. Они уже оделись, а Зуев молча пошёл в мою спальню, вынес магнитофон, уселся в кресло и стал смотреть. Сергей и Павел начали клясться, что они не насиловали Иру, я расспрашивала Сергея, а Таня расспрашивала Павла, он ответил Тане, что он не трогал Иру. Мне ещё показалось, что они были выпившие. Я ещё раз поговорила с Ирой и поняла, что они её изнасиловали, я ударила Сергея по лицу и сказала, чтобы они убирались вон. И они ушли, я не знала, что делать, я решила написать заявление в милицию. Со мной остался Зуев, он пытался меня успокоить и не уходил, а ночью прибежала мама Сергея Остапенко и принесла мне семьсот долларов, и Таня Волкова принесла за Павла пятьсот долларов. Зуев сказал, что никому ничего не расскажет, и уговаривал, чтобы я взяла деньги, а я кинула эти деньги и сказала, что теперь обязательно вызову милицию и напишу заявление. И пошла звонить, и когда я вызвала милицию, то сказала: “Подавитесь вашими деньгами!” – они обе ушли, мама Остапенко и Волкова, а Зуев тогда чуть с ума не сошёл, орал на меня, кидался с кулаками, и его точно вынесло из квартиры…
На пустынной загородной дороге стоят двое. Очень высокая худая женщина в белом коротком плаще – он едва прикрывает ей бёдра. Светлая ткань в крупных горошинах грязи, будто женщину до того окатила из лужи проезжавшая машина. Голые ноги от колен до коричневых стоптанных туфель покрыты мелкими подсохшими царапинами. Серые, как пожухлая трава, волосы женщины собраны в неряшливый пучок.
Парень намного ниже женщины, одет в лёгкую рубашку и джинсы – это Олег Зуев. Он уложил голову на впалую грудь женщины, руки его безвольно повисли. Рядом с ногой Зуева магнитофон. Из колонок доносится утробно-медное завывание. Женщина, запустив ладони в густые кудри Зуева, изучает дремлющую его голову, словно читает в ней. Тонкие бледные кисти – как два вдетых друг в друга костяных гребня. Женщина досматривает последнее свидетельство и медленно размыкает сцепленные пальцы. Трубы затихают. Зуев дёргается и выныривает из сонного забытья. Женщина глядит сверху вниз на Зуева. Лицо её искажено гримасой ярости. Она вдруг выдёргивает из головы Зуева две пряди. Зуев визжит от боли и приседает. Женщина шевелит чёрным контуром рта, и беззвучные слова раздаются внутри слуха Зуева:
– Ты всё испортил! Мы искали хромую двадцать пять лет! Мы поверили тебе, а ты не справился! Сестра не взяла деньги! Ты не уговорил! Будешь наказан! Отдавай Дзон!
Зуев вытаскивает аудиокассету и протягивает женщине.
– Я не виноват, – лепечет он, – я всё сделал правильно. Я был в квартире, меня никто не видел. Я не знаю, почему сестра отказалась, Дзон всё время играл. Я ещё раз попытаюсь, я исправлю!..
– Поздно! Лоскуты плевы зарубцевались! – шипит женский голос. – Кровь высохла! Семя смыто!
– Я уговорю! Я вернусь и уговорю! – Зуев в ужасе замолкает. Женщины уже нет рядом. Магнитофон тоже исчез. Зуев совершенно один. Ветер качает обглоданные тополя. Огрубевшая к осени листва шелестит, как стальная чешуя. Вокруг луны клубится пепельный ореол. По-девичьи, словно её ущипнули, охает ночная птица.
Чёрные тени деревьев крадутся к Зуеву. Они поднимаются на дыбы, становясь подобием человеческих силуэтов в колпаках. Онемевший Зуев даже не пытается бежать. Ночные фигуры окружают, из мрака их туловищ выплёскиваются терзающие когтистые руки.
Тени с добычей возвращаются к тополям, на мгновение сливаются с ними и снова стекают на дорогу пустой оптической чернотой, точно сброшенные сутаны. На клыкастых сучьях повисли кровавые останки растерзанного Зуева. Из лилового ночного тумана над деревьями вдруг рассыпается хохочущая каркающая стая. Птицы усаживаются на ветках и принимаются за ещё тёплое мясо.
По правую руку от следователя Дудинцева сидит потерпевшая Ехонина, слева – подозреваемый Чигирин. Следователь Дудинцев просит пояснить, знают ли допрашиваемые друг друга и в каких отношениях находятся. В унисон его голосу стрекочет печатная машинка.
Ехонина говорит:
– Я знаю сидящего напротив Виктора Чигирина с двадцать восьмого июня, с того дня, а точнее ночи, когда он меня изнасиловал. Ранее я с ним знакома не была. Между нами ранее не имелось неприязненных отношений, и потому я не имею причин клеветать на него…
Чигирин дёргает головой, словно его ужалили в затылок:
– Брешет она бессовестно, товарищ следователь! – Чигирин ловит недовольный взгляд Дудинцева и переходит на официальный тон: – Я знаю сидящую напротив меня Ехонину только с сегодня, а до этого я слышал о ней от вас и следователя Микитова. Я не насиловал Ехонину, я считаю её сумасшедшей. Неприязненных отношений и личных счетов между нами не имеется, кроме того, что Ехонина злостно клевещет на меня!
Каретка печатной машинки со скрежетом подрезает повисшую тишину.
Дудинцев кивает:
– Потерпевшая Ехонина, поясните, при каких обстоятельствах вас изнасиловал Чигирин.
Ехонина торопливо рассказывает:
– Двадцать восьмого июня около полуночи я возвращалась… – Она всхлипывает. – Я уже была почти возле своего дома, когда ко мне подошёл ранее незнакомый мне Чигирин, схватил меня за руку и в грубой форме потребовал половой близости. Так как я отказывала ему, то он стал угрожать. Говорил, что у него имеется нож и если я буду кричать и сопротивляться, то он применит его…
– Товарищ следователь! – болезненно вскрикивает Чигирин. – Она точно сумасшедшая! Ну какой нож?!
– Вам дадут слово! – перебивает Чигирина Дудинцев. Он делает небольшую паузу и размеренно спрашивает: – Подозреваемый Чигирин, что вы можете сказать по поводу показаний Ехониной?
– Ножа у меня с собой не было, потому что не было и этой ситуации в природе! – возмущается Чигирин. – И я не угрожал Ехониной применением ножа, я вообще к ней не подходил в тот вечер двадцать восьмого, я у себя дома находился. Я никогда никого не насиловал!
Дудинцев поворачивается к Ехониной:
– Что вы можете пояснить по поводу показаний Чигирина?
У Ехониной пламенеют щеки, голос дрожит:
– А я настаиваю и заявляю, что Чигирин лжёт. В действительности он изнасиловал меня первый раз на улице и дважды в своей квартире и при этом угрожал меня зарезать.
Чигирин кладёт руку на грудь:
– Никаких половых актов с гражданкой Ехониной ни добровольно, ни насильственно я не совершал. И я не угрожал зарезать, потому что не угрожал.
– Так… – Дудинцев обращается к Ехониной: – А Чигирин доставал при вас нож?
– Нет, он только говорил, что, если надо, применит.
– Ясно, – кивает Дудинцев Ехониной, – продолжайте.
– Я допоздна гуляла со своими знакомыми в парке и возвращалась домой одна. И возле дома ко мне подошёл Чигирин. Убежать у меня не было возможности. Чигирин находился в нетрезвом состоянии, от него пахло алкоголем. Я была сильно напугана внезапным появлением и действиями Чигирина…
– А почему вы не позвали на помощь? – уточняет Дудинцев. – Вы же находились в нескольких метрах от балконов первого этажа.
– Мне не к кому было обратиться. Рядом никого из прохожих не было, чтобы увидеть нас. А Чигирин угрожал мне расправой, и в связи с этим я не кричала, а только боялась и отталкивала Чигирина от себя, просила его не трогать меня и отпустить. Кроме того, я понимала, что бесполезно кричать и звать на улице, так как не верила, что кто-либо из жильцов дома выйдет на улицу в такое позднее время помочь мне.
– Понятно, – принимает объяснение Дудинцев, – дальше…
Ободрённая Ехонина рассказывает:
– И вот, пользуясь этим моим беспомощным состоянием, Чигирин силой снял с меня трусы, повалил на землю и изнасиловал.
– Товарищ следователь, – вскрикивает Чигирин, – ну так же нельзя!
Дудинцев хлопает ладонью по столу:
– Не перебивайте, Чигирин, вам дадут высказаться!
– Ага, как же, дадут, – горюет Чигирин, – догонят и ещё раз… – он безнадёжно отмахивается.
– Изнасиловал меня… – Ехонина на миг задумывается, вспоминая нужную формулировку, – в естественной форме. Мне было больно, я ранее половой жизнью не жила. Он меня первый раз насиловал на земле. После чего он меня не отпустил, а потащил за руку к нему домой. Я пыталась оказать ему при этом сопротивление, я отталкивала его руками, вырывалась. Но не смогла вырваться, так как Чигирин физически сильнее меня.
– Я могу сказать?! – перебивает Ехонину Чигирин.
– Не сейчас, – отказывает Дудинцев, – а только когда я вас конкретно спрошу.
Чигирин никнет, Ехонина торжествует:
– В подъезде я на помощь не звала, так как понимала безысходность своего положения, и по пути нам никто не встретился. Чигирин затащил меня в кабину лифта. Кнопки этажей нажимал тоже он. Это был восьмой этаж, квартира 103, где, как я узнала с его слов, он проживает. Дверь Чигирин открыл своим ключом. Когда мы с ним вошли в квартиру, он затащил меня на кухню. На кухне Чигирин вновь стал требовать половой близости. Я ему отказывала. Он снова пугал убить. Я была морально сломлена и не могла ему оказать активного сопротивления. Чигирин полностью меня раздел и положил на тахту, что была на кухне. Он изнасиловал меня первый раз на тахте в естественной форме, а второй раз анально – на полу. При совершении со мной этого извращения я кричала от боли, а Чигирин издевался и говорил, что вот как мне понравилось… – Ехонина всхлипывает и с ненавистью глядит на Чигирина. – После совершения со мной насильственных действий Чигирин повёл меня в ванную и там заставил подмыться. Потом мы вернулись на кухню. Я дождалась, пока Чигирин уснёт, и оделась. Я попыталась открыть входную дверь, но не смогла, я тогда подумала, что, может, в комнате есть телефон и я смогу вызвать милицию; я зашла в первую комнату, где, к своему удивлению, обнаружила двух старушек, – Ехонина произносит последнее слово и словно сама удивляется. – Представляете, оказывается, пока он меня мучил, они были в квартире и всё слышали! Вот эти старушки по моей просьбе выпустили меня, и я сразу побежала домой и сообщила обо всём родителям, а они позвонили в милицию.
– Подождите, – уточняет Дудинцев. – Значит, вы утверждаете, что в квартире Чигирина находились две старушки?
– Какие старушки? – глухим голосом после небольшой паузы спрашивает Ехонина. Её лицо точно застывает гипсом.
– Те самые, которые из квартиры вас выпустили, – говорит Дудинцев.
– Какой квартиры? – Ехонина ошалело смотрит по сторонам, шумно дышит.
– Из квартиры, где вас изнасиловал Чигирин, – терпеливо поясняет Дудинцев.
– Меня изнасиловал? Кто? – у Ехониной дёргается уголок рта, нервно прыгает бровь.
– Вы не помните того, что говорили минуту назад? – недовольно спрашивает Дудинцев.
Ехонина напряжённо пытается что-то вспомнить. От усилий рот её сводит судорога, словно кто-то резко потянул Ехонину за щёку невидимым крючком. На подбородок выкатывается ком слюны. Ехонина обрушивается вместе со стулом. Тело девушки содрогается в конвульсиях. Машинистка вскрикивает от испуга.
– Я же говорю, – пожимает плечами Чигирин, – сумасшедшая!
Дудинцев подсаживается к Ехониной и пытается привести её в чувство. Ехонину обильно рвёт белой пеной, точно из огнетушителя. Тело подбрасывает очередной спазм, и слюну окрашивает яркая кровь – Ехонина прикусила себе язык. Она бесновато колотится на полу, как живая рыба, глаза её налиты стеклянным безумием.
– Врача вызывай! – кричит Дудинцев машинистке, поворачивается к Чигирину. – Ладно, пока свободны. Когда потребуется, мы вас вызовем.
Чигирин кивает и, брезгливо переступив через Ехонину, покидает кабинет следователя.
Из прокуратуры Чигирин направляется домой. Его пепельного цвета девятиэтажка затерялась среди однотипных окраинных новостроек. От метро туда надо добираться маршруткой.
Чигирин заходит в свой подъезд, поднимается в лифте на восьмой этаж, открывает квартиру с номером 103 – всё как рассказывала потерпевшая Ехонина.
– Я дома, – сообщает он в прихожей, затем разувается и первым делом идёт на кухню. На столе чашка с недопитым чаем, литровая банка с гречишным мёдом. Чигирин льёт из банки на хлеб мёд и жадно ест. Потом Чигирин проходит в комнату. На диване рядышком сидят две преклонных лет бабы, разрушенные деревенским трудом, и пялятся в безмолвный телевизор. Увидев Чигирина, они сразу поджимают руки на уровне груди, точно танцующие за кусок сахара собаки.
– Обошлось? – спрашивает первая старуха. – Отпустили?
– Чуть не засыпался, – зло бормочет Чигирин. – Уже думал – всё, пропал! Что-то вы халтурите, старые.
– Сроду не халтурили, – говорит вторая старуха.
– Я уже боялся, что она вообще про вас словом не обмолвится. Жалуется, жалуется, а следак всё слушает и на машинку записывает. Только под конец дура эта вас назвала, а как вспомнила, у неё сразу и падучая началась, язык себе откусила! – Чигирин нервно хохочет. – Всё-таки ловко это у вас получается!
– Доиграешься, Витенька, ой, однажды доиграешься, – качает головой первая старуха. – Хватит за девками-то бегать, за ум возьмись, двадцать седьмой годок всё-таки…
– А вы меня не учите! – злится Чигирин. – Я сам как хочу, так и живу. Теперь на месяц убирайтесь к себе в Луговое. Когда поутихнет, обратно позову.
– Душа за тебя изболелась, – мается вторая старуха.
– Лучше б у вас душа за мать болела! Твари!
– Что ты говоришь такое, Витенька?! – пугается первая старуха.
– А то! – злится Чигирин. – Думаете, я не знаю? Мать в гроб загнали, ведьмы, а теперь вот совесть и мучает!
– Это что ж, я собственную-то дочь уморила?! Внучек, пожалей!
– Нет нашей вины! Маринка сама себя по ошибке извела! – гундосит вторая старуха. – Кто ж просил её в закваску нашу голыми руками лезть?!
– Значит, лучше учить надо было, объяснять! Всю ж семью, твари поганые, истребили! Один я у нас остался. Вдруг помру?! Никого же в роду, только вы – рухлядь гнилая! А раз виноваты во всём, так теперь мне помогайте!
– Ты – наша кровиночка, Витенька, – завывает первая старуха. – Свет наш, внучек любимый…
– Так ведь и выручаем как умеем, – скулит вторая старуха. – Боюсь я, что в деревню нас спровадишь, а сам опять девку спьяну приведёшь.
– Уж потерплю как-нибудь. А потом поутихнет, обратно приедете…
Чигирин снова идёт на кухню и, запрокинув банку, тянет мёд и запивает холодным чаем. Утёршись рукавом, Чигирин возвращается в комнату, становится перед старухами на колени:
– Спасибо, баба Дуня, спасибо, баб Ната…
Старухи плюют на пол, навыворот крестят пространство вокруг Чигирина и по очереди целуют его в лоб.
Началось, когда купили у Геры зимние скаты, накануне я звонил Сахно, он сказал, что завтра подвалит. Утром около одиннадцати прикатил на своём “ниссане” синем, я познакомил его с Герой, чтоб сами добазарились, и они вдвоём отправились в Герин гараж. Примерно через час Сахно вернулся и сообщил, что купил. К этому времени я поменял скаты на своей одиннадцатой и просто ожидал Сахно. Он приехал, мы бросили его резину в моём гараже, а затем поднялись ко мне. Дома в это время была тёща. Мы попили чаю, покушали, вышли из дома, и Сахно предложил, чтобы я позвонил Алтыниной. Я сказал, в этот раз можно по-нормальному отдохнуть у Геры на хате, где Гера временно не живёт, и выпить и погулять там. Я позвонил Алтыниной на работу. Время было около 16 часов. Я ей говорю: “Можно встретиться”, – она согласилась и попросила заехать за ней и что она возьмёт подружку для Сахно. После этого я звякнул Гере и попросил у него ключи от его двушки на Жукова, он вначале жался, но я напомнил ему про “кто помог продать резину”, и он сказал: “Ну, убедил”.
А затем мы пошли к Герке за ключами – он пока живёт у своей новой бабы, – взяли ключи и поехали к Алтыниной в офис. Это уже было около восемнадцати часов. Алтынина вышла и сказала, что взяла с собой Нестерову, чтоб было веселей. Через некоторое время появилась эта Нестерова, ничего такая, блондинка, и, когда она села в машину, я понял, что она в нетрезвом состоянии, изо рта у неё пахло запахом спиртного. И она вела себя как-то развязно. Алтынина по виду была трезвой. Я предложил всем поехать на одну пустую квартиру моего приятеля. Нестерова вначале чуть ломалась, а потом быстро согласилась, так как я пообещал, что мы отвезём её домой. Сначала мы заскочили в гастроном “Север”, что около Дома мебели, и купили там шампанского, и бутылку армянского коньяка, и конфет шоколадных. Нестерова сказала, что к коньяку хочет ещё лимон и арахис, и мы завернули на базар, и я купил два лимона и ещё минут двадцать искали ей этот арахис. На квартиру мы попали около восьми. Алтынина и Нестерова быстро накрыли стол в большой комнате, и мы стали выпивать.
Я как бы невзначай начал шарить по полкам у Геры, где у него видео, и нашёл кассеты с порнографией – у Геры это которые никак не подписанные, – и спросил у всех: “Хотите посмотреть порнографию?” – и все были не против, я вставил одну кассету, а она была пустая, просто без записи, и Нестерова ещё прикалывалась: “О, какая классная порнография!”
Я сказал: “Спокойно”, – вставил вторую кассету, и там всё было. Там вначале две тёлки целовались, потом они разделись и дрочили себе и друг другу по очереди, всем, что в косметичках было: расчёской, помадой всякой. Алтынина и Нестерова ржали вначале и тоже стали прикольно с языками целоваться, а Нестерова ещё сказала: “Мальчики смотрят, как девочки шутят”.
К этим тёлкам в фильме пришли два пацана. И девушки бросили дрочиться помадами, а начали сосать у пацанов, потом они поменялись пацанами и дальше сосали, а пацаны начали их драть, вначале каждый свою, и сверху, и снизу, и сзади, а пацанам понравилась больше одна тёлка, и они её вдвоём, и в задний проход, и в рот, а вторая девушка была вроде как не при делах, она смотрела и плакала и облизывала обдроченные расчёски и помады, а эти трое её увидели и позвали, и она села, раздвинув ноги, и та классная телка, которая с пацанами, ей отлизывала, а та, которой отлизывали, душила классную тёлку косынкой.
И мы тоже так захотели, как в фильме, я взял Алтынину, и она стала мне сосать, а Нестерова сосала у Сахно, а потом они поменялись, и я понял, что Нестерова сосёт лучше Алтыниной, и мы как-то сразу с Сахно решили, что на роль той, которую двое натягивают, больше подходит Нестерова, она вообще была такая бомбистая, а Алтынину мы определили в сторонке плакать по сюжету. Ну, и так мы пристроили Нестерову, а Алтынина сходила за косынкой Нестеровой, стояла возле дивана и злилась и типа нас подкалывала, типа у Сахно счас упадёт, а Нестерова счас пёрнет, а Нестерова на неё в шутку ругалась и смеялась, что Алтынина всем мешает. Я уже, честно говоря, спустил один раз и у меня не стоял, а Нестрова мне предложила её в задний проход, послюнила там, и у меня опять встал. Я только засунул чуть-чуть и сразу от чувства кончил, а Алтынина сказала: “Даже не донёс, разлил”, – типа, я слишком быстрый. Нестерова говорит: “Давай дальше”, – и я вспомнил, что в коридоре у Геры лежал такой гвоздодёр с чёрной резиновой ручкой. Я за ним быстро сходил. Нестерова чуть испугалась, но согласилась, я вначале просто ввёл во влагалище рукоятку, чтоб сделать скользкой, а потом уже, когда мокрую, то засунул в задний проход. Нестерова стала как в фильме кричать, а Сахно давал ей в рот. Сразу после того, как я засунул ручку гвоздодёра и высунул, крови я не заметил, только моя сперма ну и немного кала, но я не хотел на него смотреть и быстро засунул ручку обратно внутрь. Во время этого мы все громко стонали. Неожиданно в квартиру позвонили, я сначала не открывал, тогда кто-то выключил свет на счётчике, который был на площадке, а затем включил его. Я надел брюки, вышел, открыл дверь и увидел соседа Геры. Он так заинтересованно спросил меня, дома ли Гера, я ему ответил, что Геры нет, и сразу захлопнул дверь. К этому времени у меня уже опять упал, и я смог поссать и вернулся в комнату. Я увидел, что по сюжету Алтынина уже сидит на диване, а Нестерова стоит на коленях и её голова находится между ног Алтыниной, и я подумал, что Нестерова уже отлизывает Алтыниной, которая держит Нестерову за косынку, обернув её вокруг шеи Нестеровой. Алтынина как-то таскала Нестерову из стороны в сторону, а Сахно, он стоял сзади и быстро туда-сюда водил ручкой гвоздодёра. Он передал ручку мне, а сам побежал додрочить на Нестерову и тоже взялся за косынку, таскал и дрочил. Я вдруг говорю: “Хватит, соседям всё слышно!”
Алтынина отпустила косынку, и Нестерова упала на пол около дивана. Она лежала на правом боку, рот у неё был приоткрыт. Сначала я не понял, что произошло. По виду Сахно я также понял, что он не понял, что произошло. Алтынина продолжала сидеть на диване раздвинув ноги, отходила от лесбиянства. Потом Алтынина принялась бить Нестерову по щекам, и я подумал, что Нестеровой или плохо, или она потеряла сознание. Алтынина хотела её посадить на пол, но Нестерова опять упала. Мы решили, что Нестерова от выпивки потеряла сознание. Я говорю: “Надо одеваться и сваливать”, – и сказал отдельно Нестеровой: “Поднимайся!” – мы сели вокруг неё и вдруг догадались, что она мёртвая и у неё до сих пор в заднем проходе гвоздодёр. Я вынул гвоздодёр и тогда увидел на ручке много крови.
Мы все очень сильно испугались происшедшего и занервничали. Стали советоваться, что же теперь нам делать. Алтынина сказала, надо что-то предпринять, иначе нас за убийство посадят. Я говорю, что только её посадят, потому что это она по сюжету душила. Алтынина ответила, что Сахно тоже душил, а я придумал гвоздодёром в задний проход и этим убил, а не они её задушили. Я спрашиваю: может, быстро вызвать скорую? Короче, мы совсем растерялись и очень ругались и ссорились. Алтынина говорит, хватит ссориться, Нестерову надо куда-то отвезти и там выбросить.
Мы стали одевать Нестерову, одели не полностью на неё колготки, сапоги, но их не застёгивали, потому что и так было очень противно. Колготки натягивала Алтынина, а я сапоги, а Сахно мне помогал. Затем я и Алтынина надели на Нестерову плащ, и нам помогал Сахно. Мы убрали со стола рюмки. Алтынина поскидывала вещи Нестеровой ей в сумку. Сахно сложил в пакет бутылки, и остатки конфет, и арахис. Было уже около двадцати трёх часов. Я вышел из квартиры, спустился вниз к “ниссану” Сахно и посмотрел, нет ли кого на улице и в подъезде. Никого не было, и я снова поднялся в квартиру. Мы с Сахно взяли Нестерову под руки и вынесли из квартиры, а когда я закрывал дверь, Алтынина помогала Сахно и поддерживала Нестерову. Мы вынесли Нестерову на улицу и положили её между задним сиденьем лицом вверх и сразу поехали на выезд из города. Мы предполагали выкинуть Нестерову где-нибудь на обочине, но, несмотря на позднее время, было много машин, поэтому мы повернули в сторону окружной. Так как впереди был пост ГАИ, мы побоялись дальше и, увидев лесок слева по движению, решили поместить Нестерову в этом леске. Мы тормознули на обочине. Алтынина вдруг вспомнила о маньяке и, говорит, нужно сделать, будто Нестерову убил и изнасиловал маньяк. Она ещё сказала, надо одежду порезать, что так будет достовернее, и Сахно вынул из бардачка складной нож и стал резать на Нестеровой одежду, и Алтынина тоже резала, потом она передала нож мне, и я тоже резал. Это было всё в машине, а дальше мы с Сахно быстро потащили труп в лесок, и примерно в середине мы положили Нестерову на спину и прикрыли плащом. Затем Алтынина сказала, нужно ещё порвать колготки, и мы с Сахно порезали Нестеровой колготки, а Алтынина разбросала вещи Нестеровой, косметику и прочее. И косынку, которой задушилась Нестерова, тоже там бросили. Вернулись к машине и повезли Алтынину домой. Когда ещё ехали все вместе, Алтынина предложила, если нас будет спрашивать милиция, говорить, что мы были у неё, выпивали, а Нестерова ушла раньше, и больше мы ничего не знаем. И Алтынина взяла с собой пустые бутылки из-под коньяка и шампанского, арахис и конфеты и сказала, что сложит у себя на кухне, чтобы всё было шито-крыто. А я очень переживал, что в квартире Геры наши следы, и велел Сахно, чтобы он немедленно поехал обратно к Гере. После этого Сахно отвёз меня к Гере и сказал, что не может мне помочь, что ему тут некомфортно, и уехал, а я стал один прибираться. Вымыл со средством рюмки и пол даже помыл, мебель обтёр тряпкой, чтобы чисто было, без следов Нестеровой. Несколько раз ошпарил из чайника ручку гвоздодёра и тоже со средством мыл. Позвонил своим домой, сказал, буду менять в гараже у Сахно резину, так как понял, что сил нет ехать. Потом вспомнил – в видаке кассета, я быстро на обратную перемотку включил и, как обычно, чтобы проверить, всё ли полностью перемоталось, нажал “плей”. На экране сразу появились две тёлки и начали сосаться. Тут звонок в дверь. Я поставил на паузу. Я, честно говоря, подумал, что это либо Герин сосед, либо сам Гера приехал. Открываю – а на пороге Нестерова, и такая жуткая, грязная, ободранная. Зашла в коридор и кинулась ко мне. Господи, у меня от страха сердце кипятком лопнуло, я как закричу, бегом в ванную, хватаю из раковины отмытый гвоздодёр и по голове её, по голове, а тут снова выбежал на шум сосед Герин, увидел, что я вроде кого-то молотком по голове убиваю, и назад, дурак, вызывать милицию, а Нестерова с разбитой головой упала и ползёт ко мне, и я уже всё понял, что пропал, что сейчас милиция приедет и я буду во всём виноват, но всё равно бил Нестерову гвоздодёром и не жалел. Потому что Нестерова, которая ко мне ночью вернулась, уже никого бы из живых не пожалела.
Малышев знает, что он третий муж у своей жены: первый просто развёлся, а вот второй муж хотел зарезать, бегал за ней по посёлку с ножом, пока его не повязали. Жена, когда вспоминает об этом, плачет. Она не хочет брать фамилию Малышева и остаётся при девичьей фамилии – Липатова. Зовут жену Марина.
Малышев уже полгода живёт у Липатовых в Пресненском, а на работу ездит на мотоцикле в город и там пересаживается за руль грузовика. Малышев – водитель по профессии.
По вечерам в гараже механики за бутылкой ведут долгие разговоры обо всём. Малышев как-то проговорился, что переехал в Пресненское, а ему сразу доложили: самая там страшная семья – это Липатовы. Малышев теперь стесняется сказать товарищам, что дочь Липатовых Марина – его жена.
– А что они такого сделали? – вроде из праздного любопытства спрашивает о Липатовых Малышев.
– Поговаривают, что Липатовы ведьмачат, – отзывается шофёр Судаков. – Одна девушка из Пресненского должна была замуж выйти за старшего сына Липатовых. А потом расхотела и за другого пошла. И почти сразу после свадьбы начались у неё болезни. Сначала на шее появились нарывы, голова очень сильно болела. Как же она, бедная, мучилась. Затем под мышками вспухли лимфоузлы, и она умерла. Вещи её перебирали, нашли свадебную фату, и на ней был крест вырезан и вышита буковка “Л” – сокращённо то ли “Липатов”, то ли “Лукавый”. Все в Пресненском догадывались, чьих это рук дело. А когда поминали по умершей девять дней, то к ним пришла старая Липатова и говорит: “Я так рада, так рада, так рада, что её запечатали в церкви”. Колдуны всегда рады чьей-то смерти и должны трижды говорить правду, вот Липатова и сказала “рада”, а словами про церковь свою правду завуалировала.
– У Липатовых, – говорит водитель Лунёв, – два сына и дочь. В Пресненском все родители запрещали детям дружить с Липатовыми. С ними боялись водиться. Чуть что не по-ихнему: “Горя хотите? Будет вам горе от нашего папы!” Так и получалось. Кто с Липатовыми поссорится – месяц пройдёт, ребёнок худой делается, бледный, круги под глазами. Бабы, что с Липатовой свяжутся, болеют по-женски – грудь отрежут или яичники. Мужики пьют, вешаются. Вначале найдут под калиткой узелок с землёй, голову куриную, а потом – начинается.
– Если хочешь, тоже расскажу тебе кое-что про Липатовых, – встревает механик Гришин, радуясь возможности поговорить. Его история о втором липатовском зяте, который теперь проживает в городе на попечении родителей. Бывший тоже работал в этом гараже диспетчером, звали его Агеев Максим, и, пока он не сошёл с ума, был приятелем Гришина. Раньше, до женитьбы, Агеев был общительный, а то вдруг начал говорить, что его отравили холодцом, и кругом колдовство, и жена не родная, а ведьма. А потом чуть не зарезал жену. Вначале дошли слухи, что Агеев ослеп, но не по-настоящему, а от безумия. В какой-то день Агеев на час прозрел. Снял с ноги сапог и наперво расколотил им зеркало в прихожей. Затем попросил жену дать ему не белую, а красную рубашку. Жена, от досады за разбитое зеркало, вспылила: “А тебе, слепому, не всё равно, в какой рубашке?” – но всё же пошла за красной; пока искала, он стоял как вкопанный, старался не смотреть на жену. Марина Липатова спрашивает его: “Что ты молчишь?” А он отвечает: “Как с тобой говорить, если ты собака!” – и выхватывает нож. Жена бежит на улицу, Агеев за ней, а навстречу собачий выводок. И жена для безумного Агеева вроде потерялась в этой своре. Он стал бить всех собак ножом, чтобы найти свою жену-ведьму. Пока расправлялся с собаками, мужики набежали, водой ледяной окатили, он вроде чуть опомнился, и его повязали. По существу, Агеев никого, кроме нескольких собак, не зарезал. Поэтому строгих мер против безумного не предприняли. Жена с Агеевым просто разошлась, и его отдали на попечение родителям. Это было полтора года назад.
Механики и прочие грузовые водители хорошо знали Агеева. В стаканы льётся водка – за здоровье выбывшего диспетчера. Бутылка выпита, Малышев украдкой подходит к Гришину и спрашивает про второго мужа: где найти?
– А зачем тебе? – удивляется Гришин и вспоминает лишь примерный адрес. Но Малышеву этого достаточно. Он решает разыскать второго мужа и выпытать у него про Липатовых. Дело в том, что Малышеву очень странно в семье у Липатовых. Не то чтобы плохо, но странно. А иногда накатывает тревога, ломит в груди и на глаза набегают слёзы, словно от горя.
Закончив рабочий день, Малышев едет на окраину города. Там, в пятиэтажном панельном доме по улице Тракторостроителей, живёт бывший второй муж – загадочный Агеев. Малышев решает спросить на улице, где проживает сумасшедший, и ему сразу говорят: “Агеев Максим, что ли? Который жену чуть не зарезал? Он из шестого дома”.
Малышев садится во дворе и ждёт, не выведут ли родители больного сына на прогулку. Вскоре пожилая женщина сводит по ступеням подъезда слепого Агеева, провожает его до столика, где присел Малышев. Хоть Агеев по возрасту и ровесник Малышева, он похож на раннего старика: костист и сед, у него дрожат руки, а на лице застыла вечная судорога безумия. Мать говорит Агееву:
– Побудь здесь, сынок, я в булочную, всего на десять минут, – а Малышеву шепчет: – Вы не переживайте, он смирный.
Малышев идёт за матерью Агеева:
– Слепой он?
– Нет, – отвечает мать. – Он всё время что-то видит, но не то, что перед глазами. Он только иногда прозревает, раз в несколько дней на час или больше, а потом снова слепнет. А вы кто?
– Я из гаража, где раньше ваш сын работал. Пока вы в булочной, я посижу с ним, приветы от ребят передам, – так говорит матери Малышев и возвращается к Агееву. – Извините за беспокойство, – обращается он. – Меня зовут Андреем. Я после вас третьим женился на Марине Липатовой…
Безумный поворачивает на голос слепую голову:
– Знаешь, что новый Сатана свирепей прежнего?
Малышев вздыхает и молчит, уважая психическую болезнь собеседника.
– Думаешь, я с ума сошёл? – резко спрашивает Агеев. – Я нормальный. Просто меня сглазили. Понимаешь, что такое сглазить?
– Ну, порчу навести, испортить, – поддерживает разговор Малышев.
– Сглазили означает – глаза отняли! – рявкает Агеев. – А порча – это не сглаз! Ты холодец у Липатовых ел?
– Ел, – удивлённо признаётся Малышев.
– Тогда поздно, – вздыхает слепой. – Отравили тебя… – он невидяще смотрит на Малышева. – Как же тебя угораздило к Липатовым? Неужели ты запахов нечисти не почувствовал?
– А чем пахнет нечисть? – интересуется Малышев.
– Не знаешь? – удивляется бывший муж. – Мочой, калом, женскими половыми запахами. А испражняется нечисть холодцом. Которым мужей кормят. – Он качает головой: – Ладно я зимой женился, у меня насморк был, вот и не вынюхал… А что-нибудь странное в доме обнаруживал? Кости сухие, перья, пучком связанные, верёвки с узелками, отрубленные лапы куриные?
– Сразу и не вспомню. В буфете видел банку с опарышами, марлечкой прикрытую. Я подумал, тестю для рыбалки.
– Для рыбалки? – зло усмехается Агеев. – Это опарыши с трупа. На них Липатовы раковые опухоли готовят… Ещё вспоминай!
– Однажды на чердаке нашёл тетрадь всю исписанную, читал и ничего не понял. Вроде словами написано, а смысла нет. Ещё ночью на двор вышел и тёщу увидал. Она на корточках сидела и рыла под собой руками. Заметила меня, материться начала шёпотом. Я думал, она разозлилась, что я подсмотрел, как она мочится. А ещё, когда огород Липатовым вскапывал, нашёл два кошачьих хребта…
– В одной постели с Мариной спишь?
– Жизнью интимной раз в неделю живём, а ночуем всегда порознь. Она говорит, что со мной не высыпается. У меня отдельная кровать.
– Крошки в простыне находил? Тёмные такие и пахнут плесенью…
– Бывали, – задумывается Малышев.
– Это земля с кладбища. Плохо твоё дело. Погубят и тебя колдуны Липатовы, глаза отнимут.
– Как отнимут? – с испугом спрашивает Малышев.
– Как у меня, – вздыхает второй муж Агеев. – Я был здоровый человек, а меня эти Липатовы искалечили и высушили, хотели сделать обезьяной в жизни. За это и убить хотел жену свою, Марину Липатову. Убить хотел умышленно, никаких драк и ссор между нами не было. Липатовы глаза мои украли. Я до сих пор помню, как это было. Вначале, как и ты, холодец ел. А каким-то вечером смотрел телевизор, и что-то непонятное стало вливаться в моё тело. И так каждый день понемногу заполняло с пальцев ног, потом ноги, живот, грудь, руки. Я чувствовал, как оно медленно вытесняет то, что находилось в моём теле, и наполняет чем-то другим. Я даже ощущал духовную перепонку между собой и новой субстанцией. Ничего не мог поделать с этим. Через некоторое время у Липатовых в прихожей на стене вместо иконы появилось большое зеркало. Когда я поглядел в зеркало, у меня возникло такое ощущение, что вроде на меня из моих глаз смотрит кто-то чужой, и зрачки сделались красные, как на фотографии со вспышкой. Я, допустим, разговариваю в гараже или с женой, а сам чувствую, глаза сами в сторону уходят или по кругу начинают бегать. А липатовский холодец, он всё рос и меня настоящего вытеснял. Я в туалет по-большому схожу и понимаю, что собой, своим естеством сходил, себя выдавил, чтоб холодцу место освободить. И так жутко осознавать, что моё – это кожа снаружи, а остальное – вражеское. Однажды ночью я проснулся оттого, что невозможно стало. И такая боль: хоть застрелиться или голову об стенку расколотить. Я кричу, зову жену Марину, тесть прибежал и тёща, схватили меня и держат. А глаза точно кто-то изнутри пальцами выдавливает…
Слепой Агеев замолчал и опустил голову, вспоминая страшную ночь:
– А когда холодец глаза мои выдавил, я перестал видеть. Лишь слышал, как кто-то неизвестный к Липатовым пришёл и взял мои глаза. Он их себе вставил, и я тоже вдруг начал видеть из его головы. Я понял, так он себе душу заменил, чтобы среди людей жить. А я с того момента пустой сделался и слепой. И вроде как души у меня нет. Липатовы за мной для виду ухаживали, а на самом деле из меня дойную корову устроили для колдунов и бесов: те ко мне по ночам приходили энергию сосать. А меня уже не было, только эхо прежней личности. Так бы и сдох от истощения, но Липатовы не учли одного. Тот, кто мои глаза присвоил, сам того не желая, мне выход подсказал. Он бывал во многих страшных местах и в аду бывал, разное видел, а я вместе с ним. Так я узнал, как на время зрение вернуть. Надо двух кошек убить, вынуть у них глаза, сжечь и этой сажей из кошачьих глаз свои веки намазать. И всё увидишь. Но это временные кошачьи глаза…
Агеев вздрагивает, промаргивается и зряче смотрит на Малышева:
– Вот ты какой…
– Ты видишь меня? – удивляется Малышев.
– Сейчас да. Тот, кто носит мои глаза, заснул. Он так редко спит! Максимум час или два. Пока он спит, я вижу пространство перед собой. Сейчас тебя вижу. Эти его короткие сны, о которых Липатовы не подозревали, мне помогли. Я исхитрился, я тайно пищу прятал в карманы. А потом кошек прикармливал. Чтобы они ко мне привыкли и не боялись. Меня Липатовы на улице дышать воздухом оставляли. Кошек прикормил. Затем в один из снов спички на кухне украл. В другой раз, когда прозрел на час, закричал: “Кис, кис”, – кошки набежали, я двух задушил, глаза у них выковырял и на спичках сжёг, сажу завернул в бумажку и спрятал. А когда слепнул, то сажей веки мазал и всё видел, только в зелёном свете, а Липатовы об этом не догадывались. Ты, наверное, хребты тех самых кошек в огороде откопал.
Агеев зло сжимает кулаки, вспоминая прежнее.
– От того, кто с моими глазами ходит, я узнал, как убить колдунов Липатовых. Выведал случайно, он прогляделся, а я увидел и запомнил. Нужен нож специальный! Нечисть вообще ножей боится. У меня в доме кругом ножи. Они повсюду, только скрытые. Ими и защищаюсь от колдунов. Под порогом нож остриём вверх забит, чтобы не пришли за мной Липатовы. В каждом окне по ножу приспособил – посередине и лезвием вниз. В дымоход вставил нож, в отдушины. Ни бес, ни колдун не пролезет…
– Одолжи мне на время твой нож против колдунов, – просит Малышев.
– Нету, – печалится Агеев. – Отобрали. Да и не мог бы я тебе его сейчас отдать. Ты же к вечеру пришёл. А после захода солнца нельзя давать острое.
– А сам говоришь, что дома у тебя полно ножей, – обижается на жадность Малышев.
– Так эти ножи не помогут! – с досадой восклицает Агеев. – Они же обычные, магазинные. На колдуна нужен нож с перекрёстка трёх дорог. Он вырастает в земле на первую ночь новолуния. Я кошачьей сажей веки мазал и тайно по ночам ходил перекрёсток искать. Нашёл ближний, достал из земли нож. А воспользоваться толком и не сумел! – Агеев с досадой бьёт рукой по столу. – Дурак я, за женой погнался, а надо было тестя с тёщей первыми резать! И нарисованные сажей глаза подвели. Я на улицу побежал за женой, а мне кто-то из ведра водой плеснул. Сажу смыл, и я снова ослеп. Вот колдуны меня и повязали. Только всё равно не помогло бы! Одного ножа мало. Колдуна недостаточно подрезать, его сжечь потом следует. Это я позже из своих украденных глаз подсмотрел, когда уже у родителей поселился. Слушай, – Агеев берёт Малышева за руку. – Найди перекрёсток трёх дорог, возьми нож. Он колдуна парализует. А после его бензином облей и подожги. Бензин прежде надо в церкви освятить, как воду, но так, чтобы священник не знал. Вначале колдуна ножом обездвижишь и свяченым бензином сожжёшь!
– А где перекрёсток трёх дорог? – спрашивает Малышев.
– Тот, что я возле Пресненского нашёл, уже колдуны сторожат и новый нож раньше тебя вынимают. Ищи другой перекрёсток, но торопись, пока глаза свои остались.
Малышев с грустью и жалостью смотрит на сумасшедшего Агеева.
– Старайся в красном ходить, – советует Агеев. – А будут Липатовы белое предлагать, не носи. И ещё перед тем, как бензин святить, надо поставить свечки в трёх церквях, там, где за упокой: “Упокой, Господи, врагов моих”. Спаса купи, над кроватью повесь, молитвы читай – помогает. А теперь прощай, – говорит Агеев. – Больше мы не увидимся.
– Почему? – спрашивает Малышев.
– Ты мне не поверил и скоро пропадёшь.
– А если я от них просто съеду или с Мариной Липатовой разведусь?
– Они тебя уже не отпустят. А даже если и сбежишь, спрячешься – всё равно поздно. Сглазили тебя Липатовы!
С тяжёлым сердцем Малышев едет домой в Пресненское. Всю дорогу он думает об Агееве. Уж слишком безумны его речи. Малышев решает пока не торопить события и присмотреться к Липатовым. Он вспоминает, в прихожей действительно торчит в стене пустой гвоздь, где, по словам Агеева, раньше висела икона, а потом зеркало, что Агеев расколотил…
Малышев видит пруд и решает искупаться и охладить разгорячённую голову. Сворачивает мотоцикл с дороги, подъезжает к берегу, поросшему сухим камышом. На деревянных мостках, свесив ноги, сидит девочка. На светлой в горошину ткани платьица две чёрных косички.
– Тёплая вода? – спрашивает издалека Малышев, чтобы не испугать девочку. Та, не поворачиваясь, хрипло говорит:
– Скажешь Липатову, пусть икону сегодня вешает.
Во рту Малышева сохнет слюна:
– Какую икону?
– Не твоё дело. Липатов сам знает. Так передашь, или других просить?
– Это в кого же ты деловая такая? – строгим голосом говорит Малышев.
– В отца своего, – пожимает плечами девочка.
– А кто он?
– Молитву “Отче наш” знаешь? – спрашивает девочка.
– Знаю, – говорит Малышев.
– Тогда прочти.
– Отче наш, иже еси на небесех… – послушно читает Малышев, доходит до последней строчки: – И не введи нас во искушение, но избави нас от… – язык Малышева заплетается. Он пытается повторить: – Но избави нас от… – и смотрит в худенькую спину девочки.
– Мой отец тот, – две косички на миг превращаются в змеек, – про кого ты произнести не можешь. Теперь поезжай к Липатовым! – приказывает девочка.
Малышев, пятясь, убегает к мотоциклу, заводит мотор. Малышева колотит озноб. Только встречный ветер и ухабы, сотрясающие мотоцикл, окончательно прогоняют наваждение.
А в прихожей у Липатовых на пустом гвозде, где раньше висело разбитое Агеевым зеркало, уже появилась икона с непонятным святым. Это даже не икона, а портрет старика, написанный в стиле иконы. Имя святого выведено внизу золотой полустёртой вязью, которую не разобрать. Малышев смотрит на святого, и ему почему-то делается страшно.
С того вечера тревога поселяется в душе Малышева. Он старается лучше приглядываться к чужой семье. Принюхивается, чтобы разобраться, где нечисть. В доме часто пахнет калом или мочой, а Марина Липатова источает половые запахи.
Малышеву чуть ли не каждый день дают есть холодец. Малышев теперь от холодца отказывается, хоть тёща и бубнит над ухом, дескать, зять распоясался и домашнего не ест. Также Малышев ходит в красной футболке. Марина Липатова говорит, что футболка пропотела. Однажды спросонья он слышит, как тёща советует его жене Марине: “Пусть в белом ходит, не давай ему красное носить”. С утра Малышев не находит своей красной футболки. Он требует: “Верни!” – но Марина отмахивается: “Не помню, куда её сунула, возьми белую футболку”.
Малышев начинает ругаться, но тут входит тесть и стыдит его, что по таким пустякам не ссорятся.
Много чего странного замечает теперь Малышев. К примеру, тёща на столе месит тесто, а по телевизору показывают шахту в Донбассе. Тесть при этом сообщает: “Вот, мы пироги сделаем, а там беда получится…”
Малышев догадывается, о чём идёт речь: вроде как из-за пирогов погибнут шахтёры. И верно, вскоре передают об аварии на шахте.
Малышеву как-то снится, будто тесть с тёщей насильно накормили его холодцом. Он просыпается, и что-то липкое стекает с губ по подбородку. Малышев утирается и думает, что это просто слюна, а не холодец. Скрутило кишечник, Малышев идёт на двор в туалет оправиться. Потом глядит в выгребную яму. На душе почему-то возникает ощущение расставания и сиротства. Малышев понимает, что сходил в туалет частью себя. Он возвращается в дом. В прихожей вдруг высвечивается икона с неизвестным святым, словно за окном полыхнула фарами случайная машина. У святого злые, пустые, без зрачков глаза. Малышева одолевает страх. Изображение гаснет. Малышев замечает в прихожей чёрный силуэт, горящие глаза и лохматое лицо, и ожившая тень проходит сквозь Малышева.
До утра Малышеву снятся кошмары. Их реальность ужасает. Будто бы ночью он просыпается от стука в окно, там тесть Липатов, и морда у него длинная, как у лошади. Он стучится оторванной человеческой рукой. Затем Малышев просыпается на заре и слышит, как шепчутся Липатовы: “Пора отнимать”, – говорит тесть и выносит из сарая охотничье ружьё. Тесть с тёщей выходят за ограду дома и идут к лесу. Малышев потихоньку крадётся за ними. В лесу к Липатовым присоединяется какой-то парень, не знакомый Малышеву. Плача, парень говорит Липатову: “Не забирайте у меня глаза, я лучше сам застрелюсь!”
Тесть протягивает парню своё охотничье ружьё. Тот скидывает сапог, приставляет стволы к голове и ступнёй в чёрном носке нажимает на спусковой крючок. Гремит выстрел. Кровь, как из разбитой банки с краской, плещет на дерево. Верхняя половина черепа с глазами цела. Тесть достаёт глаза и прячет в карман. Малышев хрустит веткой, тесть с тёщей оборачиваются и видят Малышева. Он дико вскрикивает и снова просыпается.
Наутро Малышев не находит в прихожей иконы. Вместо неё уже висит зеркало. Малышев изучает своё лицо и видит, как из глаза отражения вылетает чёрная мошка. Он трогает зеркало пальцами и оставляет грязный след. Чтобы тёща не ругалась, он хочет вытереть отпечаток, дышит на зеркало, и его дыхание оседает на поверхности странным рисунком: холмик и крест, которые за несколько секунд истаивают. Малышев вдруг чувствует тяжесть в себе, словно кто-то пытается присосаться к его глазам изнутри.
Малышев вспоминает о советах Агеева. Ему нужен нож против колдунов. До новолуния ещё две недели. Пока что необходимо найти тройной перекрёсток. По пути в гараж и с работы Малышев лишний час колесит в поисках по просёлочным дорогам. Проходят дни, а перекрёсток так и не найден.
Однажды тесть устраивает семейное застолье. Малышев вынужден сидеть и выпивать. Он давно хочет подняться и уйти, но тесть обижается.
– Ты стал от нас отдаляться, – с горечью говорит он Малышеву. – Не ешь с нами. Со мной рюмку выпить не хочешь. Вот, опять отвернулся. А глаза – зеркало души.
Малышев с тошнотой догадывается, зачем нужны Липатовым глаза. Это или сама душа, или же её заменитель для того, кто однажды заберёт себе глаза Малышева.
– Давай выпьем, – предлагает тесть. Он наливает Малышеву водки и произносит странный тост: – За главнокомандующего Земли!
Малышев чокается с тестем и выливает рюмку за плечо. Тесть это видит и кривится. Из левого уха у него выползает юркая сороконожка и прячется под воротник. Малышев даже не успевает испугаться.
В первый день новолуния Малышева посылают отвезти груз в район. Он заблудился среди одинаковых кукурузных полей. Малышев тормозит, чтобы спросить кого-нибудь, как доехать в посёлок Знаменка. Навстречу ему попадается шаткий от хмеля мужик. Малышев спрашивает, мужик неопределённо машет рукой, указывая путь.
– Не понял, – переспрашивает Малышев. – Тут же две дороги. По которой ехать?
И тут Малышев замечает, что есть ещё одна дорога, не асфальтовая, а грунтовая, с давним тележным следом, и идёт из перелеска в поля. Но это определённо дорога. И она третья! Малышев вздрагивает от радости, он нашёл перекрёсток трёх дорог. В качестве приметы он выбирает два худых тополя на обочине поля. Малышев примеряется по времени. До этого места что от города, что от Липатовых ехать чуть больше часа.
Возвратившись в гараж, Малышев занимает у приятеля денег и едет в Пресненское к Липатовым. Вечером он говорит, что ночью калымит: подрядился привезти за хорошие деньги грузовик кирпича.
Липатовы беспокойны. Марина не хочет отпускать мужа в ночь.
– Он небось к любовнице едет! – с плачем кричит жена. Это при том, что она никогда не отличалась ревностью.
– Совсем с ума сошла, – отбивается Малышев. – Я денег нам хочу заработать!
Малышев решителен. Он готов уехать хоть со скандалом. Малышев понимает, что может не дотянуть до другого новолуния.
– А сколько платят? – спрашивает тёща.
– Двести рублей! – говорит Малышев.
Жадность в Липатовых побеждает.
– А ну, я в глаза ему погляжу, – говорит тесть Липатов.
Малышев делает безучастное лицо. Тесть изучает глаза Малышева. Потом заключает:
– Он не к любовнице едет, а по делу.
Малышев мчится на мотоцикле к найденному перекрёстку. Кругом темень. Только фара его мотоцикла освещает путь. В темноте Малышев долго кружит среди полей. Вот ему кажется, что он нашёл верную дорогу. Он замедляет ход, чтобы не пропустить развилку.
Наконец он видит вдалеке два тополя, похожие на козьи рога. Малышев глушит мотор и слезает с мотоцикла. Три дороги, две асфальтовые и грунтовая, пересекаются в одной точке. Малышев поворачивает руль так, чтобы фара осветила пересечение. Там посверкивает полоска отражённого света. Малышев подходит к этому месту и с дрогнувшим сердцем видит воткнутый нож с белой пластмассовой ручкой – самый обычный, каким режут хлеб. Малышев протягивает руку к ножу, вытаскивает его и прячет за пазуху. Теперь он вооружён.
Малышев возвращается под утро и протягивает Липатовым вроде бы заработанные деньги, а на самом деле те, что он занял в гараже. С ножом Малышев не расстаётся, носит его всегда при себе.
На следующий день Малышев берёт в гараже две десятилитровых пластиковых канистры с бензином и едет в церковь. Батюшка равнодушно святит канистры, не подозревая об их содержимом. В той же церкви Малышев покупает молитвенник, иконку Спаса Оплечного и ставит первую заупокойную свечку – всё как учил Агеев. Посетив ещё две церкви, он возвращается к Липатовым. Заветные канистры спрятаны в коляске мотоцикла.
Липатовы бледны и сварливы. Все трое ощущают недомогание, жалуются на боль в желудке и голове. Над тестем вообще кружат медленные зелёные мухи.
– Наверное, мы раками отравились, – говорит тёща. Она стала вся землистого цвета и голову обвязала полотенцем.
– Где был? – сварливо спрашивает Малышева жена.
– В церковь ездил, – смело признаётся Малышев.
Тесть недовольно бурчит с дивана:
– Дожили! Раньше в космос летали, теперь по церквям ходим. Посносить эти церкви надо! Там учат колдовать или ставить свечи живым за упокой!
В эту ночь Малышев вешает над кроватью иконку Спаса, пришпилив её к деревянной стене булавкой, зажигает в комнате свечки и читает из молитвенника всё подряд, лишь бы читать. После каждого его “аминя” за окном каркает ворон.
От молитв Малышеву становится хуже. Живот ходит волнами, появляется какое-то ускорение в глазах, из желудка в горло поднимается ком, колет в лёгких, словно внутри оторвалась кость. Малышев отрыгивает длинный ноготь. Малышев пытается молиться, но из него начинает идти хриплый голос. Малышев, к примеру, читает:
– Верую во Единого Бога Отца, Вседержителя, – а голос говорит:
– Не веруй, не веруй!
Малышев говорит:
– Аминь, – а голос возражает:
– Не аминь! Не аминь!
Малышев крадётся к мотоциклу. Там он берёт в коляске канистру и отпивает чуть свяченого бензину. Голос замолкает.
Утром Малышев видит, что иконка полиняла, а глаза Спаса налились кровью. Малышев хочет поправить иконку, вытаскивает булавку и видит, что она вся ржавая, будто год пролежала в земле, а ведь вчера ещё была как новая.
Из соседней комнаты зовёт Липатов. Малышев, пристроив за поясом нож, идёт к тестю.
Липатов очень встревожен. Он вышагивает по комнате и рассуждает, что надо сходить в лес по дрова. В прихожей стоит тёща и крестится на зеркало. Малышев понимает: Липатовы решили раньше времени забрать у него глаза – и выхватывает нож. Тесть напряжённо говорит:
– Если ты меня тронешь, наши с тобой рассчитаются…
Малышев вонзает нож тестю в живот. Тесть падает, но не умирает. Он только ругается матом. На Малышева сзади набрасывается тёща. Малышев тычет за спину ножом, удар идёт вскользь, по руке, тёща сразу валится, но Малышев для надёжности колет её с десяток раз, тёща тоже цепенеет и ругается. Заходит жена Марина. Увидев Малышева с ножом, она визжит, сразу превращается в собаку и бросается прочь. Её лапы издают железный цокот, словно бежит не животное, а женщина на каблуках. Малышев понимает, что жена улизнула. Тесть и тёща лежат и матерятся: “Малышев, ёб твою мать!” – и угрожают: “Всё равно глаза заберём!”
Малышев окатывает говорящие трупы бензином и сваливает в подпол. Потом он берёт канистру, поливает в доме, поджигает и выходит во двор. Утробно кричат мёртвые тесть с тёщей:
– Помогите! Пожар! – их пронзительные голоса сзывают окрестных ведьмаков на выручку.
Малышев кидается к сараю, где стоит охотничье ружьё.
– Я вам покажу, как глаза воровать! – бормочет Малышев, набивая карманы патронами.
На зов мёртвых Липатовых со всех сторон бежит нечисть с вёдрами. У мужиков лица, как у тестя, а все бабы похожи на тёщу.
Зарезанный тесть, чувствуя подмогу, призывно кричит из подпола:
– Тушите нас, тушите!
– Помогите! – вторит ему тёща. – Мы в подполе! Сгораем!
Через калитку на Малышева выбегает колдун с ведром. Он плещет в лицо Малышеву, думая, что у того глаза из сажи. Малышев смеётся: “У меня пока ещё свои глаза, сволочь!” – и стреляет. Картечь отшвыривает колдуна. Второй ведьмак, увидев результат выстрела, бросает вёдра и с воплями бежит прочь. Малышев тратит второй дробовый патрон, на спине ведьмака выступает кровь, он падает. Малышев подходит к лежащему на земле, переворачивает и видит, как у того меняется лицо с липатовского на собственное. Это сосед Липатова, татарин Габаев. Он громко просит:
– Андрюха, детей пожалей!
– Детей пожалею, – отвечает Малышев и бьёт Габаева ножом, чтобы надёжно обездвижить.
Уже полчаса Малышев держит оборону. Дом вовсю полыхает. Ведьмаки оробели и боятся соваться на выстрелы. Из подпола уже не слыхать Липатовых – сгорели.
Нечисть прячется за кустами. Малышев изредка палит на бегающие голоса. Он видит, как подъехала жёлтая с голубым машина, вылезает участковый с пистолетом в руке.
– Милиция, не подходи, ради бога! – кричит Малышев. – Уезжай!
– Брось ружьё, Малышев! – орёт участковый. – Не стреляй!
Он приближается, Малышев на всякий случай переспрашивает:
– Ты кто?
– Раб Липатова! – скалится участковый.
– Тогда умри! – Малышев нажимает на спусковой крючок. Ружьё грохает, милиционер падает лицом вперёд, и Малышев закрепляет нечисть ножом. Подкатили скорая помощь и ещё две милицейских машины.
Малышев палит дуплетом по скорой, спрашивает:
– Я кого-нибудь убил?
– Нет, ранил! – отзывается мёртвый милиционер. – Гад! Липатовых пожёг!
У Малышева в стволах заклинивают отстрелянные гильзы. Пока Малышев выковыривает их, сзади подкрадываются милиционеры. Малышев загоняет в стволы патроны, но выстрелить не успевает. Его валят с ног, отнимают ружьё и в ярости лупят сапогами по голове. Малышев слышит голоса:
– Хватит, хватит! Глаза повредите!
К лицу Малышева тянутся цепкие руки, и свет навсегда меркнет.
Нас в семье двое детей, я и сестра моя Вероника. У сестры в классе училась Марина Липатова, она с Вероникой за одной партой сидела. Их, Липатовых, было пятеро: отец с матерью, Марина и двое её братьев, но братья, они были старше меня на пять и семь лет и я с ними не дружил. Мы между собой были просто знакомы, как и с Мариной. В Пресненском школы не было, они ездили в нашу восьмилетку. Вообще, с Липатовыми мало кто дружил. Марина была младше меня на три года и меня знала как брата её одноклассницы. В школе я Марину не замечал и до армии тоже, она ещё маленькая была, а я считался самым видным и у нас в посёлке, и в Пресненском. На меня многие хорошие девушки заглядывались. Но я ни с одной серьёзно не встречался. Вероника мне говорила, что я очень нравлюсь Марине, а я лишь смеялся – мало ли кому я нравлюсь. Отслужил я армию, вернулся и на танцах увидел Марину – ей восемнадцать лет исполнилось. И что-то со мной произошло. Я словно её заново разглядел. Мы с ней разок потанцевали, и она мне очень понравилась. Я к ним пару раз в Пресненское заехал. Снова с ней на танцы сходил в наш клуб и прямо только о ней стал думать и говорить. Мне мои родители сказали, чтобы я с липатовской дочкой не путался, это плохая семья, они ворожат, но я сказал, что мне Марина нравится и я буду делать так, как считаю нужным. И чем больше отговаривали родители, тем сильнее к ней тянуло. Я прямо среди ночи поднимался, садился на мопед и ехал в Пресненское увидеть её. Я сказал Марине, что хочу на ней жениться. Она согласилась и засмеялась. Когда у нас в посёлке узнали, что я женюсь на Липатовой, меня осуждали. А я злился и говорил, что у нас с Мариной всё будет хорошо. Мои родители были очень против, что мы поженились. Я с ними из-за Марины поссорился и переехал жить к Липатовым. На работу устроился на вагоноремонтный завод. Мне предложили комнату в малосемейном общежитии. Я сказал Марине, что мы в город переезжаем. Она сразу не захотела, и её родители возражали, так что я какое-то время ездил в город на мопеде. И ещё я поступил в строительный техникум на вечернее отделение. Днём работал, вечером учился, потому что решил поступить в институт на инженера. Мне было трудно всякий раз из посёлка добираться. И я настоял, чтобы Марина ко мне переехала. И вот, когда мы в городе жить начали, я стал по-другому на неё смотреть, слово бы прозревать. И то, чему раньше я не придавал значения: как она ко мне относится, ругается на меня, что я лишь работаю и учусь и ей внимания не уделяю, – всё это я отмечал и задумывался, как же меня угораздило сойтись с такой женщиной, которая меня не понимает. И я обратил внимание ещё: только мы сильно поругаемся – на следующий день приезжает тесть или тёща и еду привозит. Я домой приду, покушаю, и вроде опять всё нормально, я люблю Марину и готов с ней жить и терпеть её. Но в целом жили мы плохо, через день точно собаки грызлись, и так на протяжении года. Я даже думал: как с такой женой детей заводить? Все силы свои направлял на зарабатывание денег, старался хорошо в техникуме успевать, а Марина учиться не хотела, работала нянечкой сутки – трое, а в свободное время меня скандалами мучила. И вот однажды случилось такое, что заставило меня разойтись. Я отпросился с работы, чтоб нормально к экзамену подготовиться. Марина мне говорит: “Раз ты дома, я поеду к маме с папой в Пресненское”. Я говорю: “Пожалуйста”, – потому что мне так даже лучше было, без неё за книжками посидеть. Она уехала, я учебник зубрю, и тут за окном такой характерный шум мотора – “Запорожец” Липатовых. Я в окно выглянул – тесть с тёщей. Получается, Марина к ним поехала, а они к нам, и разминулись. Так мне не хотелось с ними встречаться, разговаривать, что я потихоньку вышел, дверь закрыл – и к соседям. У Липатовых всё равно ключи от нашей комнаты были. Через полчаса я услышал снова, как мотор затарахтел, выглянул – уехали Липатовы. Я вернулся, дома стоят сумки с едой. Наверное, тесть с тёщей подумали: я, как обычно, до ночи на учёбе, – и оставили сумки, уверенные, что Марина раньше меня домой вернётся. Я стал их разбирать. И тут нахожу две странные склянки, на них наклейки и ручкой написано: “В еду” и “В питьё” – какие-то порошки. Я открыл понюхать: болотом пахнет, плесенью. Нашёл ещё два конверта, открыл – в одном сушёная чёрная жаба, а в другом змеиная шкура и скорлупа толстая какая-то, не куриная и не утиная. А в общежитии у меня есть сосед, он очень верующий, хороший человек. Я к нему с этими склянками и конвертами пришёл. Он сразу говорит: “Ведьмачьи привороты. Тебе эту дрянь в пищу подмешивают”. И мне словно всё открылось. Я сразу вспомнил, как я эту Марину полюбил, – это мне сестра пирожок дала съесть, сказала, что от Марины, а потом я её на танцах увидел. И когда я к ним в гости заходил, меня киселём угощали, после которого я только о Марине и думал. Вот она пришла домой, я ей эти склянки и конверты показываю: “Объясни, что это такое?”
Она смутилась так, бормочет: “Это чтобы ты не пил, не гулял…”
Меня от злости прямо затрясло. Я говорю: “Убирайся к своим родителям, я с тобой жить не буду, развожусь. Ты построила нашу семью на обмане”. Она в крик, плакала, просила, но я уже знал её истинное нутро. Я даже не ночевал, чтоб с ней ненароком не помириться в постели. И наутро я поехал в загс и заявление о разводе написал. Марина уехала, прошло несколько дней, и у меня словно пелена спала. Я понял, что она мне никогда не нравилась! Что она меня жабами оморочила. Приехали Липатовы – Маринины вещи забрать. Они вели себя вежливо, тесть сказал: “Ну, подумаешь, не ужились, всякое бывает”, – а тёща говорит: “Подушки тебе оставлю. Как же ты без подушек в городе будешь?” И так я с ними мирно простился и стал жить свободный, один. Я эти подушки сложил в шкаф, и они там лежали больше года.
А потом я познакомился с хорошей девушкой, которую по-настоящему полюбил. Мы поженились, и она переехала ко мне. И тогда я вытащил из шкафа подушки, что подарили Липатовы. С новой женой я сначала жил хорошо и дружно, только мы вдруг стали оба болеть. Иногда ссорились без причины до криков, оскорбляли друг друга последними словами, я чуть ли не руку на неё поднимал, а после мы сидели и не понимали, как два близких человека могут так ругаться. У меня голова всё чаще болела, тошнило. Учиться было сложно, память ухудшилась. У жены мастопатию нашли в груди. Мы очень хотели ребёночка завести, но у нас не получалось, потому что у жены за год было два выкидыша. И так мы жили и горевали, но продолжали через силу любить друг друга.
И вот однажды пришёл я домой с занятий, мы поужинали, легли спать. Я ворочался долго, взбивал подушку, снова лёг и обо что-то укололся. Ощупал под наволочкой – там словно палка торчит. Я взял ножницы и распорол подушку. А там не палка, а высушенная кость! Мы высыпали содержимое подушки на газету. И чего там только не понапихано было: семена тыквы раскрашенные с буковками написанными, рыбья чешуя, когти с лап куриных, перья, связанные ниткой, узелки с землёй. Мы распороли вторую подушку – ещё похлеще: зёрна кукурузные, мелкие кости, клюв петушиный, змеиная шкурка, голубиное крыло, кошачья лапка высушенная, верёвки с узлами, земля, клубки волос и шерсти.
Жена испуганно спрашивает: “Откуда у тебя эти подушки?”
Я всё понял и говорю: “От прежней жены-ведьмы остались”. И сразу вспомнил, как тёща мне подушки всучивала. Я снова позвал соседа. Он увидел, перекрестился и говорит: вам сделано на ссоры, бесплодие и болезни. Говорит, надо пойти в церковь, посвятить бензину, всё содержимое подушек тщательно собрать и сжечь с молитвой. Тогда тот, кто нам такое устроил, сам обожжётся.
Мы так и сделали: посвятили бензину, вышли на пустырь, колдовство из подушек облили и вместе с наволочками и наперниками сожгли. Пока горело, читали “Отче наш”, “Богородице Дево, радуйся”. И после этого мы стали гораздо лучше жить, жена опять забеременела. А от своих родителей я узнал, что в Пресненском у Липатовых пожар был и старые Липатовы сгорели.
Тогда я, Сергей Богачёв, поднялся с этой Доброгаевой Ларисы восьмидесятого года рождения, потому что у меня с ней и во второй раз не встал. Я смотрел в её совсем не боящееся лицо, она ничуть не плакала, и взгляд у неё был особенный, упаси боже, без насмешки, а то бы я ей сразу полкирпичом лицо размозжил, такой тихий и деловитый взгляд насквозь, будто мимоходом эта Доброгаева сделала очень важное, страшное дело, которое для неё – привычная работа. Может, такой взгляд у людей, что расстреливают заключённых, а потом куда-то в сторону пялятся на продолжающуюся жизнь. Я сказал Доброгаевой: “Посиди тихо”, – а сам пошёл к пацанам. И когда я на них откровенно посмотрел, они сами поняли, что хватит нам всем притворяться, они обступили меня: Витька Сарма, Андрюха Шумаков и Мокрыш, – и я им сказал:
– Давайте же немедленно расскажем, как всё было, друг перед другом, потому что происходит подлое. По очереди вместе вспомним, как это случилось, чтобы разобраться и принять серьёзное решение.
Я оглянулся на Доброгаеву. Она уже не лежала, а сидела на моей куртке, одна нога вынута из штанины, пиджак ещё свой от холода накинула и смотрела на воду.
И стал рассказывать Мокрыш, а потом Витька Сарма, а после него Андрюха Шумаков, а затем я, Сергей Богачёв, потому что первым всё про ситуацию понял.
Мокрыш нам сказал:
– Вот вы ещё без меня приехали на улицу Краснозаводскую и встретили там возле входа на “Стройкерамику” незнакомую вам раньше Ларису Доброгаеву, о которой мы узнали, кто она, когда Серёга Богачёв уже на территории завода полез ей в сумку и прочёл в её паспорте. Эта Доброгаева возвращалась с работы. Витька Сарма остановил Доброгаеву и предложил ей пойти с вами прогуляться на брошенный завод. А в это время, когда он с ней разговаривал, тут я к вам и подошёл и всё начал видеть. Богачёв мне сказал, что Сарма снимает тёлку. И она мне издалека понравилась, и я сказал, что надо обязательно вести её на завод. И мы перешли к Витьке Сарме, и он сказал нам, что познакомился, что девушку зовут Лариса. Она хотела уйти, но мы не пускали, после чего Богачёв и Витька Сарма подняли Доброгаеву на руки и понесли на территорию завода, а я и Шумаков за вами следом, и мы шутили и немного пугали эту Доброгаеву, чтобы потом на месте не тратить много времени на уговоры. То есть словами нагнетали обстановку страха, а Витька Сарма даже несильно ударил её по лицу, когда она стала вырываться. Мы долго водили её по территории завода и искали место, где поудобнее. Богачёв и Сарма повели Доброгаеву к карьеру, который был наполнен водой. Потом Богачёв отвёл Доброгаеву в сторону. А скажи нам, Серёга, о чём ты говорил?
Я сказал:
– Я попросил Доброгаеву взять в рот, но она отказалась. Я решил, не надо её пока бить, чтобы она не стала нас бояться. Вот для этого я с ней говорил.
Мокрыш рассказывал дальше:
– Ты, Богачёв, вернулся к нам, и к ней пошёл Витька Сарма. Что ты ей говорил, Витька Сарма?
Сарма сказал:
– Я предложил ей самой раздеться, чтобы мы не рвали на ней одежду. Она отказалась.
Мокрыш продолжал:
– Тогда мы насильно расстегнули пиджак, блузку и лифчик, но полностью не снимали, потому что было холодно и мы не хотели, чтобы она замёрзла. Я пошёл к ней первый, так как никто вперёд меня не захотел идти. Но когда я подошёл к ней, у меня упал и больше не стоял. Я полежал на ней, потом поднялся и вернулся к вам. Витька Сарма спросил меня: “Как?” – и я сказал: “Нормально”.
– Ты соврал нам? – спросили мы.
– Да, – сказал Мокрыш, – я вам соврал, чтобы не портить настроения. Я только сам в себе расстроился, но решил: пойду по второму разу и наверстаю. Потом к Доброгаевой пошёл Шумаков и вернулся, а потом пошёл Сарма и вернулся, потом пошёл Богачёв и вернулся. И вы все сказали, надо сбегать за выпивкой и сигаретами. И мы с Богачёвым остались сторожить Доброгаеву. Пока не было Сармы и Шумакова, я пошёл второй раз к Доброгаевой и лёг на неё, и у меня снова не встал, и я вернулся. А Богачёв не пошёл. А в это время Сарма и Шумаков принесли бутылку водки, и мы выпили, и к Доброгаевой пошёл Сарма и вернулся, а потом Шумаков, а потом пошёл Богачёв и вернулся и начал весь этот разговор. И это всё правда, и я ничего не утаил от вас, хоть мне и совестно и страшно, что у меня не получилось с Доброгаевой.
– Спасибо, Мокрыш, – сказали мы, – а теперь пусть расскажет Витька Сарма.
И Витька Сарма сказал:
– Всё как есть и было, а было примерно часов семь вечера. Мы чуть выпили: я, Богачёв и Шумаков, поехали на Краснозаводскую, что возле брошенного завода, и думали, куда пойти, наверное, к общежитиям. И стали возле ворот, где раньше автобусная остановка была. В это время я увидел девушку симпатичную, которая проходила мимо нас. Я позвал её, она подошла, я сказал: “Давай поговорим”, – она спросила: “Зачем?” – я говорю: “От нечего делать поговорим”. Она назвалась Лариса, но близко не знакомилась. Всё это продолжалось минут пятнадцать, в это время Богачёв и Шумаков были на другой стороне улицы. И я увидел, к вам подошёл Мокрыш, и подумал: лучше бы я вообще один был, потому что она мне понравилась, я хотел увести эту девушку, чтобы остаться вдвоём и уговорить и самому склонить добровольно. И пока я так думал, вы трое подбежали. Лариса отказывалась, что ей нужно домой, тогда Богачёв схватил её на руки и понёс на бывшую “Стройкерамику”, а я начал помогать Богачёву нести её, а Шумаков и Мокрыш шли за нами сзади. В это время мы обсуждали, куда её нести. Я предложил где-нибудь в заросли, тут Доброгаева подняла крик, и я её чуть ударил, а Богачёв пригрозил и отобрал сумку, нашёл в ней паспорт и прочёл, и мы узнали, что она Лариса Доброгаева, и сказали ей: “Не кричи, мы своё получим и тебя отпустим”, – а она плакала и вырывалась, но уже не кричала. Мы опустили её и повели под руки, Богачёв и я свернули к зарослям, но там было плохое место с битыми стёклами, и мы спустились к берегу карьера. И Богачёв сказал: “Подождите”, – и остался с Доброгаевой, а потом я пошёл с ней поговорить, чтобы она сама разделась, а вы в это время сидели на ящиках. Я общался с ней минут десять, и Андрюха Шумаков сказал, что ему надоело ждать. И тогда мы все вместе раздели Доброгаеву. И на неё лёг Мокрыш. Поскольку мы не уходили, Мокрыш сказал нам, что он не может, если на него смотрят, и мы все отвернулись. И он к нам возвратился через несколько минут, и к Доброгаевой пошёл Андрюха Шумаков и через несколько минут вернулся. А потом пошёл я, и, когда я на неё лёг, я странно себя почувствовал, и что я ни делал – и тёрся, и пальцы совал, – но никак не вставал у меня, и мне было стыдно. Я подумал, что если выпить, то поможет, и, когда вернулся от Доброгаевой Серёга Богачёв, я предложил нам по-быстрому за водкой. И мы пошли с Шумаковым за водкой, я всю дорогу думал ему рассказать, но постеснялся. И мы возвратились с водкой и выпили, и мне вроде захотелось Доброгаеву, я к ней пошёл и, уже когда приблизился, понял, что точно не встанет, но я всё равно раздвинул ей ноги и лёг между, но всё без толку. Полежал, на вас оглянулся – вы не смотрите, и то хорошо. Я поднялся с Доброгаевой и к вам на ящики сел курить.
А к Доброгаевой пошёл Шумаков, а за ним Богачёв, и только он вернулся, мы начали наш разговор. Всю правду вам, как есть она вся.
– Спасибо тебе, Витька Сарма, – ответили мы, – а теперь пусть для общей честности расскажет Андрюха Шумаков.
Андрюха Шумаков рассказал:
– Скрывать ничего не буду, пришли на Краснозаводскую, до того почти ничего не выпили, видим – Доброгаева идёт, Витька Сарма к ней побежал для знакомства, Мокрыш подвалил, говорит, надо её нести на завод, а мы и сами это знаем. На другую сторону к Витьке взяли и понесли Доброгаеву. Я чуть пригрозил ей, когда Витька Сарма и Серёга Богачёв заносили её на завод, она начала кричать, после чего Богачёв закрыл ей рот. А то, что её били, так я не знаю, при мне не били, я лично не бил, Богачёв не бил, Витька Сарма говорит, что разок ударил, так я этого не видел. Когда она начала кричать, то я сказал: “Замолчи”. Пришли мы в одно место – не понравилось, стекло битое, плохо, лучше в другое место, где карьер с водой. Спустились к воде, там сыро, зато стекла нет. Присели внизу на берегу. Богачёв пошёл добазариваться, а на самом деле хотел Доброгаевой на клык дать, потом Сарма ходил раздеть, чтоб она не мялась. А мне надоело ждать, я решил помочь раздеть Доброгаеву, снял с неё туфли. Я хотел ей помочь добровольно скинуть пиджак, это мне не удалось, и пришлось помочь насильно, ну, расстегнули мы на ней, чтобы было видно, сняли брюки и трусняки, а Серёга Богачёв на землю свою куртку подстелил, всё по-людски. И на неё первым полез Мокрыш, обернулся к нам: “Не стойте, ради бога, на душой”, – мы отсели в сторону покурить на ящиках. Мокрыш возвращается, я пошёл, ей раздвинул ноги, пристроился, и у меня прямо на весу обмяк. Я попробовал дрочить и понял, что это напрасно, поэтому встал и к вам вернулся, а после меня пошёл Витька Сарма. И так мне странно всё было, потом Сарма предложил сходить за водкой. Я думаю, может, если выпью, то получится. Мы с Витькой Сармой пошли, я тоже хотел обсудить, что у меня не встал, но решил промолчать. И мы чуть прошли, навстречу мужик, мы у него попросили закурить, но он был очень пьяный, и у него была початая бутылка водки, и мы сказали ему: “Тебе уже, батя, хватит”, – забрали эту бутылку, и взяли у него из кармана пачку сигарет, и обратно на завод. Пришли, Мокрыш возвращается от Доброгаевой, мы выпили, Сарма пошёл к ней, я покурил, Сарма идёт назад, я спросил: “Ну как?” – он ответил: “Нормально”, – я пошёл к Доброгаевой, настроился, раздвинул ей, подождал минуту-другую. Я только для виду на ней оставался, чтобы картину вам создать, и мне было обидно. Ничего не соврал. Пусть теперь Серёга Богачёв рассказывает.
И я рассказал:
– Вы все мне здесь товарищи: и Витька Сарма, и Андрюха Шумаков, и Мокрыш, и мне от вас нечего утаивать. Мы стояли на углу Краснозаводской. Витька Сарма остановил девушку и о чём-то с ней разговаривал, а я стоял с Шумаковым на другой стороне улицы. Тут ко мне подошёл Мокрыш, сказал, что надо бабу срочно забирать и на хор пускать. Я с Сармой вскинули её на руки и понесли, она закричала, и мы ей закрыли рот. Потом мы её поставили, и она пошла с нами, я в сумку к ней полез, достал паспорт, прочёл: “Доброгаева Лариса Валерьевна”, сказал: “Вот и познакомились”. Повели её за кусты, а там кругом стекло битое, спустились к воде, на траву. Я сел рядом с Доброгаевой и начал уговаривать, чтобы она в рот взяла, затем Витька Сарма с ней общался, подошёл Андрюха Шумаков и сказал: “Что-то много вы разговариваете”, – и начал её раздевать, и раздел. Она сказала, что холодно, я снял свою куртку и подстелил. Мокрыш залез на неё, говорит: “Не смотрите”, – мы отвернулись. Мокрыш побыл на Доброгаевой и поднялся. Залез Шумаков, побыл и поднялся, залез Сарма, побыл и поднялся, а я хоть и люблю первым ходить, пошёл последним. И я лёг сверху и спросил Доброгаеву, а если бы нас задержала милиция, что она бы сделала: взяла деньги или посадила, а она сказала: “Деньги бы взяла, потому что сажать не за что”, – и, как только она так сказала, у меня пропала эрекция. Я вернулся на ящики, мы покурили, Шумаков и Сарма за выпивкой ушли, Мокрыш по второму разу полез на Доброгаеву, а я всё переживал, почему у меня не встал. Пока переживал, принесли водку Сарма и Шумаков, мы выпили, Мокрыш вернулся, за ним пошёл Сарма, а за Сармой Шумаков, а я решил проверить испытанный способ, я предложил Доброгаевой обратно надеть штанину на одну ногу, потому что у меня от этого всегда эрекция. Она надела, и у меня встал, я лёг на неё и сказал, чтобы она сама помогла, она взяла меня рукой, и у меня упал. И вот нас четверо, мы все ходили к Доброгаевой по два раза, и ни у кого не встал. А теперь скажи нам, Витька Сарма, всегда ли у тебя раньше вставал?
– Всегда, – сказал нам Витька Сарма.
– Скажи, Андрюха Шумаков, а у тебя? – спросили мы.
– Ни разу не было, чтоб не встал! – отвечал Андрюха Шумаков.
– Скажи, Мокрыш?
– Сроду такого случая не было, – сказал нам Мокрыш.
– И я, Сергей Богачёв, тоже вам скажу – не припомню, чтобы если баба в одной штанине, а у меня не стоит. Другое беспокоит. Посмотрите внимательно на Ларису Доброгаеву. Она совсем не боится нас. А знаете почему? Она не может бояться. Просто не девушка она вовсе, эта Лариса Доброгаева. Она фальшивый объём человека с именем и фамилией, но заполненный иным, что называется болезнью. Она и есть Импотенция! Вот кого мы повстречали на Краснозаводской улице возле бывшего завода “Стройкерамика”! Это не мы её, а она нас поймала и заразила!
Чуть не заплакал Андрюха Шумаков:
– И как же нам теперь жить дальше?
– Неверно ты спрашиваешь, Шумаков, – сурово сказал тогда Витька Сарма. – Забудь о себе, лучше думай, что будет с другими, которые Доброгаеву на своём пути встретят.
И сказал Мокрыш:
– Нельзя выпускать Доброгаеву с этого завода, надо Доброгаеву возле карьера прибить и закопать, чтобы тут была её вечная могила. Пусть больше никому Импотенцией жизнь не портит!
– Правильно говорите, Витька Сарма и Мокрыш, – сказал я, – идите наберите гвоздей и отыщите лопату. Будем Доброгаеву прибивать и хоронить. А ты, Андрюха Шумаков, погоди отчаиваться. Вот если бы мы с Доброгаевой три раза пытались, нам бы уже никакая молитва не помогла, но два раза – не три, может, и вылечимся.
И пошли тогда Витька Сарма и Андрюха Шумаков, и надёргали они в погорелом цеху гвоздей, а Мокрыш нашёл и принёс совок от лопаты. И вырыли мы яму и положили туда Доброгаеву, и взяли мы все по гвоздю и вбили Доброгаевой совком и в руки, и в ноги, и в лоб, и в горло, и в сердце, трижды плюнули ей, прибитой, в лицо со словами:
– Соль тебе в глаза! У тебя во рту капли воды нет, а у нас море во рту! Сама ешь своё мясо, сама пей свою кровь! А наша кровь чистая, небесная, и вокруг нас, рабов Божьих, каменная ограда и железный тын!
А потом, как закидали мы землёй и песком Доброгаеву, четверо взялись за руки и сорок раз обошли вокруг могилы Доброгаевой, а я всё правильно про нас рассказал:
– Раз собрались мы, рабы Божьи Сергей Богачёв, Витька Сарма, Андрюха Шумаков и Мокрыш, и сняли Ларису Доброгаеву, что с работы домой шла, что в природе не Ларисой Доброгаевой была, а Импотенцией была, повели её на завод, поближе к воде на бережок, и лёг на неё дважды раб Божий Мокрыш, и у него не взыграл, и лёг на неё дважды раб Божий Витька Сарма, и у него не взыграл, и лёг на неё дважды раб Божий Андрюха Шумаков, и у него не взыграл, и лёг на неё дважды раб Божий Сергей Богачёв, и у него не взыграл. Тогда рабы Божии Сергей Богачёв, Витька Сарма, Андрюха Шумаков и Мокрыш встали, не благословясь, пошли, не перекрестясь, из избы не дверями, со двора не калиткой, не на утренней заре, не на вечерней, в чисто поле к синему Окиян-морю. В Окиян-море пуп морской, на морском пупе белый камень Олатырь, на том Олатырь-камене престол булатный, на том булатном престоле гробница, в этой гробнице девица-мертвица держит меч, Импотенцию сечь, колючую, ползучую, растучую, летучую, огненную, внутренную, ветряную, жиловую, кроющую, гниющую, сверлящую, зудящую, бурлящую в белом теле рабов Божьих Сергея Богачёва, Витьки Сармы, Андрюхи Шумакова и Мокрыша. Изыди, скорбь-болезнь, из красной крови, из жёлтой кости, из ретивого сердца, из ясных очей, из чёрных бровей, из всего человеческого составу, из семидесяти семи жил, из семидесяти семи поджил, из семидесяти семи суставов, из семидесяти семи подсуставов, из нашей плоти, из нашего ума. Как стоит престол крепко и плотно, столь бы крепко и плотно стоял белой хуй, ярой хуй и сквозная жила хуева на женскую похоть, на мясной ларец, на полое бабье место. Из-под того престола выходит бык каменны рога, гранитны копыта, ходит круг престола, бодает-толкает и не может того престола свалить-повалить. Сколь крепко булатный престол стоит, столь бы крепко стоял белой хуй, ярой хуй и сквозная жила хуева на женскую похоть, на мясной ларец, на полое бабье место. А как из-под того каменя Олатырь вылетает кочет, с ним вылетает тридесять кур, и как топчет кочет все тридесять кур пылко и яро, столь бы пылки и яры были хуй рабов Божьих Сергея Богачёва, Витьки Сармы, Андрюхи Шумакова и Мокрыша на женскую похоть, на мясной ларец, на полое бабье место во веки веков, аминь. Сама Пресвятая Богородица крестом обводила, Импотенцию отзывала, а я, помощник Сергей Богачёв, ей способствовал. Ступай, Лариса Доброгаева, лютоедица нечестивая, туда, где солнце не светит, людской глаз не заходит, хозяйский след не заносит. Там тебе быть, там тебе век жить, железные камни точить! Слово-замок, ключ-язык! Небо – ключ, земля – замок, а ключ в воду бросил! Аминь и ещё трём аминям аминь!
Светлые, ясные, мы видим, как агент по снабжению Григорий Сафронов, тридцати лет, возвращается в поезде домой. Он в дороге вторые сутки. Попутчики по купе – люди пьющие, шумные и бессонные. Это три угольно-пыльных гогочущих мужика, едущих на малую родину с дальневосточных заработков. Из-за них не спит и Сафронов, а до того он провёл мучительную ночь в окраинной дешёвой гостинице с рыжей капающей из крана водой, раздирающей слух на части.
К вечеру Сафронов чувствует первую умственную тревогу. Он забывается короткой дрёмой на верхней полке, и подслушанный безвоздушный тройной разговор тает вместе с пробуждением.
– Хочу заснуть и не могу, кто-то заставляет прислушиваться, напрягать мозг. Или сон приснится – явно не из моей головы. Места странные, люди незнакомые, события посторонние. И я уже во сне понимаю, что это чужой сон. И просыпаюсь, будто не я, а кто-то другой во мне просыпается и меня будит…
– Хочу думать и не могу, в голове громкие мысли, и от каждой эхо. Пытаюсь что-то сделать, а эхо мешает, путает, и получается совсем другая мысль, и от неё тоже эхо. Уж лучше вообще не думать. А раньше любил мысли, раз уж пришла в голову – милости просим, так и быть, побуду философом. А мысль – хлоп в кисель, и радости нет, только скупое понимание бытия…
– Хочу ответить и не могу, кто-то другой за меня ответил. Душа заболит или сердце – это не мои чувства, не моя боль. Ведь я сам пустой, будто ящик: что в меня положишь, то я и есть. Чьи-то слова залетели, отразились от пустой головы и вылетели. Не могу вспоминать, за меня помнят. Умею лишь подражать: вот кто-нибудь кушает, и я рядышком покушаю…
Сафронов изучает плафон с дрожащей жёлтой лампадкой внутри, затем стенку. В откидной сетке лежит его скомканный свитер и вафельное полотенце с чернильной печатью. Сафронов свешивает голову и глядит на соседей по купе. Они загадочно изменились, но не в сути, а в пропорции – словно бы стали меньше размерами. Двое сидят, третий лежит на верхней полке головой к окну. Он тоже странно скукожился до размеров лилипута. В майке и спортивных штанах, лежит на боку и улыбается Сафронову. Потом начинает водить бровями вверх-вниз и неожиданно спрашивает:
– Объяснить?
– Если можно, – вежливо отвечает Сафронов, хотя ему неинтересно, зачем двигает бровями маленький мужик.
Тот с готовностью подмигивает:
– Треугольник есть особая треугольная окружность, потому что в углах заложено пассивное движение. Кажется, что там полный покой, а на самом деле поворот на триста шестьдесят градусов. Гляди. – Сосед рукой чертит в воздухе треугольник и при этом выкрикивает: – Даю круг!
Смутная тревога повторно тычет Сафронова в грудь, мягко ломит под рёбрами, он кивает, после чего спускается со своей полки. Двое нижних соседей сидят друг напротив друга, тоже какие-то игрушечные, будто из кукольного театра. Один поглаживает и щиплет заросший подбородок:
– Заметил, что руки у меня худые и необычные, и накупил книг по физкультуре. Занялся воспитанием рук и на этом желудок сорвал – не варит…
Второй морщит лоб, щупает его и жалуется:
– Морщинистый он у меня какой-то. Ну что ты скажешь… Прям хоть сахарные уколы делай! Или на Чёрное море путёвку бери – травматизм сплошной!
Сафронов шарит под полкой тапки, затем поднимает взгляд на вешалку, где на крючке чья-то куртка из затёртой замши с рыжими, словно лишайными, пятнами. Эта куртка вызывает в памяти эпизод, как в раннем детстве Сафронов наблюдал скачущую по карнизу смешную хохлатую птицу. Сафронов сидит на корточках и никак не может прогнать навязчивое видение птицы.
Наконец Сафронов находит тапки, резко поднимается, видит в зеркале на двери своё отражение, по которому катится рябь, как от волны, и Сафронова одолевает всеобщая чуждость. Предметы зыбки, точно в тумане. Цвета сохранились, но вылиняли до самых бледных оттенков. Потерявший ощущение себя, Сафронов уже готов закричать от страха, только стыд перед соседями удерживает его. Сафронов берётся рукой за полку, и всё становится знакомым. Даже слишком. Сафронов по-новому узнаёт попутчиков. Он неоднократно встречал их в тех или иных местах, куда заносила его беспокойная работа.
– Кушать будешь? – тонким голосом спрашивает сидящий справа. – Садись! – приглашает он уже неожиданным басом и чуть придвигается к окну. В последний раз этот двухголосый мужик, прикинувшись работником склада в Рыбинске, не хотел подписывать Сафронову накладную. Сафронов вспоминает его фамилию: Янкин. В купе он представился то ли Валеркой, то ли Генкой, но на самом деле он – Янкин.
Сафронов не голоден, но лезет за пакетом с продуктами. Он шевелит под столом руками и понимает, что все движения уже не его. Этими посторонними движениями Сафронов вытаскивает варёное яйцо, бьёт об угол стола и чистит.
– Приятного аппетита, – желает нижний сосед слева.
– Благодарю, – отвечает Сафронов, отмечая, что и речь у него сделалась какая-то чужая и необычная, с лёгким и болезненным эхом в груди. Яичная скорлупа не хрустит, а рвётся, точно бумага.
Сосед начинает хрустеть целлофановой обёрткой, чтобы вернуть скорлупе правильный трескающийся звук. Сафронов уже видел этого типа в гостинице, он жил в соседнем номере, и администраторша к нему обращалась “Яков Ильич”. А у того, кто наверху, фамилия Рузаров. Он доставал Сафронову билеты на обратную дорогу и был с бородой, которую теперь для маскировки сбрил.
Сафронов недоумевает, зачем эти трое преследуют его. Сафронову страшно. Он откусывает половину яйца, хочет глотнуть остывшего чаю, кружит рукой над стаканом и не понимает, как к нему подступиться. Сафронов смотрит на жёлтый глазок в яйце и вдруг начинает всё видеть жёлтым. Он моргает и трёт глаза, пока жёлтое не оседает песчаной мутью на зрительное дно.
Поезд останавливается на какой-то станции. Сафронов мельком замечает за окном две огромных ноги в развевающихся штанинах. У него даже перехватывает дыхание при виде этих исполинских штанин, но раньше изображение пульсирующим толчком смещается внутрь вагона и оказывается шторками на окне, которые отодвинул рукой Рузаров.
– Может, и мне пива купишь? – неожиданно просит Рузаров. Сафронов не собирался никуда выходить, но послушно поднимается. – Возьми деньги, – Рузаров сыплет в протянутую ладонь Сафронова ёлочные иголки. Сафронов хочет сказать, что это не деньги, но стесняется и решает промолчать. Он идёт по коридору в тамбур, спускается на перрон.
Полустанок пахнет горькой паровозной гарью. Проводница тянет носом воздух, бормочет: “Атом запустили”, – и рисует в воздухе пальцами ядерный гриб. Контур вспыхивает белым пороховым облачком, оставляя запах подожжённой спички.
Неожиданно Сафронова хватают за рукав. Это всклокоченная некрасивая девушка. На загоревших плечах у неё похожие на пятна витилиго следы купальника. Она шепчет Сафронову:
– Вы просто не представляете, куда едете! – Лицо девушки сковано какой-то плачущей гримасой, напоминающей гипсовую маску.
– Он едет в стойло! – весело отвечает за Сафронова полный носатый мужчина в сером костюме и похлопывает Сафронова по спине: – Не пугайтесь. Уполномочен наблюдать за молодой матерью с тройной фамилией: Васнецова-Примак-Витлер!
– А почему Витлер? – спрашивает Сафронов, поражаясь несуразности вопроса.
– Витлер происходит от слова “глист”, – вмешивается старик в синей школьной форме и кедах. У него в руках картонная коробка, откуда раздаётся дружный птичий писк. – Утята, – старик улыбается Сафронову, открывает коробку и достаёт чёрных утят, которые вперевалку бегут по перрону. Один утёнок падает набок, потому что он заводной, как с облегчением догадывается Сафронов. Жёлтая муть в глазах улеглась, мир постепенно принимает здоровые логичные формы. Ему даже кажется, что соседи по купе не Янкин, Яков и Рузаров, а действительно Валера, Николай, Сергей – или как они там себя назвали, – словом, обычные случайные люди, попутчики. Немного смущает стоящая на перроне босая деревенская девочка в платочке, платьице и с тонким пастушьим прутиком. Одна из торговок пивом предлагает пассажирам стеклянные шары-сувениры, в которых кружатся искусственные снежные хлопья, – нелепый товар. А ещё валяется отбитая мраморная головка то ли амура, то ли маленького Ленина. И утята чем дальше от Сафронова, тем больше смахивают на котят.
Мать с тройной фамилией крутит в руках стеклянный шар, лицо её точно размокает и пугающе меняется – это уже не девушка, а сосед Сафронова по купе Яков Ильич. Как только он замечает испуганный взгляд Сафронова, то мигом преображается. Словно бицепс, напрягается лоб, обретая выпуклость, глаза меняют форму с вытянутой на круглую, втягиваются щёки, надувается рот, и вот Яков Ильич снова девушка-мать с тройной фамилией. Но Сафронова не обмануть, он понимает, что женское лицо – лишь мимические усилия опасного соседа. Полный мужчина, уполномоченный наблюдать, тоже наверняка ряженый. Сафронов отчётливо видит, что у него парик: из-под светлых волос выбилась родная тёмная прядь, – и брови у него шевелятся, как у Рузарова с верхней полки.
– Ну-ка, подними, – неожиданно просит старик Сафронова и указывает на неподвижного заводного утёнка. Старик полон беспокойства. Он оглядывается по сторонам, усиленно подмигивает Сафронову. Тот наклоняется за утёнком. – Что чувствуешь? – придушенно спрашивает старик.
– Стекло, – не верит ощущениям Сафронов, щупает утёнка, но кожей ощущает не мягкий, дрожащий на воздухе пух, а гладкую холодную поверхность, как если бы он взял в руки стеклянный пузырёк. – И как это понимать?
– Так и понимай. Видишь одно, а ощущаешь другое. – Старик оглядывается по сторонам. – Как же тебя угораздило? Спал, что ли? – сочувственно спрашивает он.
– Задремал на полчасика, – говорит Сафронов. – Что тут такого?
– Задремал он! – кипятится старик. – Вот глаза и украли!
– Почему это украли, когда вот они! – Сафронов подносит руки к лицу и щупает глаза под веками. – Я же всё вижу!
– Это просто зрение! – ворчит старик. – А глаза – умственная оптика! Без них ты видишь безмозгло и что попало! Как жить-то собираешься с одним зрением? Работать? Думаешь, инвалидность дадут? Сейчас на инвалидность не проживёшь!
У старика вдруг начинает косить правый глаз, с каждой секундой всё больше и больше, точно его утягивают куда-то под височную кость.
– О господи-и! – скулит старик, хватается за глазное яблоко и пальцем начинает выкатывать на место уплывающий зрачок. – Кто бы ни попросил, не давай денег. Иначе – пропал! – старик усердно тянет себя за глаз, и на лице его проступает смеющийся Янкин.
По перрону катится цыганка с двумя мальчиками в матросках, как у казнённого цесаревича, они скачут на игрушечных лошадках – помело с лошадиной башкой. В детстве Сафронова таких игрушек не было, он видел их только на картинках. Цыганка подступает к Сафронову.
– Дай денег! – певуче клянчит она. У цыганки голый живот ходит ходуном, словно в нём гуляет ветер.
– Нету, – говорит Сафронов.
– Тогда сюда погляди, – цыганка раскрывает свою сумку. – Не бойся!
Сафронов смотрит в сумку и будто проваливается в воздушную яму, летит куда-то, как на качелях, но падение его происходит не снаружи, а где-то в груди. Сафронов вскрикивает и вдруг замечает, что сидит в купе и держится руками за полку. В купе произошли перемены. На верхней полке возится Янкин, а внизу беседуют Рузаров и Яков Ильич.
– Левая и правая руки у меня отличаются, чувства в них разные, – рассказывает Рузаров. – Правая работает и чувствует себя лучше, а левая бездельничает, и в ней слабость. Я левой всё внимание обращаю, тогда ей лучше, тогда ей хорошо…
– А я, – говорит Яков Ильич, – стараюсь от мозга посылать импульсы различной силы. На правой руке большой палец – слабый, ему надо больше энергии, а указательный и так сильный, ему даю чуть меньше. А в безымянном вообще полно силы, в нём целый коллектив сидит…
Янкин крутит ручку радио:
– Можно включить? – и сам же себе разрешает: – Можно. – Он поворачивается к Сафронову и начинает громко петь на мотив марша: – Космонавты! Космонавты подружились! Стали дружно жить космонавты! – Чуть переводит дух и говорит: – Припев! У них дружба! Космонавтская дружба! – а Яков Ильич при этом улыбается и то и дело закрывает ладонью рот, точно улюлюкающий индеец, а когда отнимает ладонь, над губой у него появляются усы, причём всякий раз новые: длинные во все стороны, щёточкой, как у Гитлера, или по-кавалерийски загнутые наверх…
– Прилетели! – кричит проводница. В коридоре сразу начинают грохотать двери и бегать люди, раздаются громоздкие звуки, как будто передвигают тяжёлую мебель.
Сафронов глядит в окно и сразу замечает подмену. Город смещён вбок на несколько сантиметров. Сафронов возвращается из странствий не в первый раз. Раньше город всегда был на своём месте, поэтому Сафронов и не обращал внимания на такие тонкости – просто не было повода. Сафронов внимательно изучает бегущий ландшафт. Ничто не пропало: дома, улицы, светофоры, мосты вроде бы остались, но их словно отодвинули для уборки, а потом вернули, и как-то небрежно. Сафронову даже кажется, что он видит смутные отпечатки зданий и улиц, похожие на вмятины на линолеуме, остающиеся от ножек дивана или шкафа.
– Как же так можно! – с отчаянием восклицает Сафронов. – Надо же точно ставить! Или не подметайте тогда вообще!
Сафронов справедливо опасается, что город, смещённый в сторону, уже не тот же самый, из которого он отправлялся в поездку несколько дней назад. Улица, где он проживает, будет уже не настоящая, а сдвинутая, дом будет не родным, а переставленным. Скорее всего, и люди тоже будут смещены относительно прежних себя и, стало быть, уже будут не сами собой, а сдвинутыми…
От этих жутких мыслей Сафронов хватается за идущую кругом голову. Янкин ободряюще подмигивает Сафронову:
– Я вот тоже раньше любил голову трогать, а теперь всё, натрогался на всю жизнь. – У него взлетает голова, Янкин ловко прихватывает её руками и водружает обратно.
Сафронов скулит от ужаса и закрывает глаза. Когда он их открывает, в купе пусто. Ушли Янкин, Яков Ильич и Рузаров. Сафронов выходит в коридор – нет ни пассажиров, ни проводницы.
Опускаются сумерки. Город по-прежнему чуть сдвинут. Видно, что, пока Сафронов сидел с закрытыми глазами, город пытались вернуть на место. Всё как настоящее. На вокзальной площади праздник: девушки в сарафанах водят хоровод, дети возраста подросших младенцев бегают голышом по голубой брусчатке, вспугивают голубей. Мужчины в разноцветных трико занимаются акробатикой. Марширует духовой оркестр лилипутов. На проводах транспарант с надписью “Накорми сахаром”. В клумбе торчит шест, на нём фанерная табличка в форме рогатой коровьей головы. У бронзового Ленина часть пальто сделана из настоящего драпа, и странно, что Сафронов раньше не замечал этого. На лавках за шахматными досками сидят белые гипсовые старики. “Парковая скульптура”, – понимает Сафронов. У одного старика в руке поролоновый муляж радиоприёмника, Сафронов специально потрогал его – мягкий как губка.
Сафронов не решается сесть в автобус – хоть номер маршрута правильный, Сафронов не уверен, что его привезут верно. Он решает пройтись пешком. Всё чужое, ещё более страшное оттого, что маскируется под знакомое. У Сафронова прилипают к асфальту ноги. Он пытается бежать, но почему-то прыгает, причём не вперёд, а в высоту. Жёлтая яичная муть поднимается со дна глаз и застилает изображение, словно он плывёт в мутной, полной песка воде.
– Господи, помоги! – просит Сафронов, и сразу же из-за поворота вырастает голубая церковь. Возле церкви нищие продают входные билеты.
– Плати, – говорит баба-контролёрша. Сафронов суёт руку в карман, вытаскивает и сыплет ёлочные иголки.
В церкви служба: солдаты с ружьями и старухи. Только Сафронов заходит, солдаты отдают честь, начинает играть громкая гармошка и хор поёт детскими голосами:
– Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам!
– Становись на колени, – говорит старуха, ложится на спину ногами к стене и жестом показывает Сафронову, чтобы он стал ей на колени. Они круглые и твёрдые, как деревянные шары, обтянутые материей. Сафронову приходится всё время балансировать, чтоб не упасть.
Старуха молится:
– В гости приходил архангел Приходил, в гостях говорил архангел Говорил… Целуй икону!
Икона – это вырезка из газеты в деревянном окладе. Сафронов наклоняется с поцелуем, из газетных букв вылупливаются мелкие чёрные мушки, вспархивают и садятся Сафронову на лицо, кусают за губы. Сафронов пугается, с воплем стряхивает назойливых мушек. Спрыгивает с колен старухи, бежит к выходу.
У батюшки за спиной два крыла из еловых венков. Он кричит вслед убегающему:
– Не б-бойтесь, Сафронов, в этом х-храме в-вы лучше всех, д-добрее всех, ч-чище в-всех!
Старухи вдруг становятся маленькими и какими-то чумазыми, Сафронов вырастает на весь храм, а лежащая на полу старуха кричит голосом Рузарова:
– Вот это сила!
Сафронов ощущает дикий прилив восторга. Заика-батюшка на коленях подползает к Сафронову:
– Меня н-ночью черти м-мучили. Уговаривали: “Н-не читай Б-библию, читай «М-мурзилку»”, – листали п-передо мной к-картинки…
Батюшка открывает “Мурзилку” и показывает Сафронову. Но только уже не батюшка, а сам Янкин лукаво говорит ему:
– Хвать!
Силы сразу покидают Сафронова.
– Помогите, – просит он старуху, у которой топтался на коленях.
– Троицу проси, – бормочет старуха. – Повторяй за мной: верую в Янкина, Якова Ильича и Рузарова!
Бьёт колокол, Сафронова подбрасывает на повороте, и он понимает, что не в церкви, а в автобусе. С ним два румяных милиционера. Это Янкин и Яков Ильич, и у них синие бархатные уши. За рулём Рузаров в мохнатой кепке, на лице у него деревянный раскрашенный нос.
Сафронов на ходу выпрыгивает из автобуса, бежит по улице, и всё приходит в неистовство и движение: деревья, урны, какие-то гуси с картонными шеями, корова с обиженной мордой, оторванная собачья голова, гипсовые старики. Прыгают наперегонки в мешках лилипуты из духового оркестра. Проводница в белом с голубыми горошинами платье скачет на корточках, как жаба. Потом над всем этим оказывается белый потолок, и по нему скользят мышиные тени с хвостами. У всеобщего бега вдруг оказывается окно со ставнями, в него заглядывает старуха, хохочет и улетает. Бег уже окончательно похож на вагон. Сафронов бежит и при этом садится на нижнюю полку, а с верхней уже свесились три уродливых женских личика – Янкин, Яков Ильич и Рузаров. Сафронов убавляет скорость, и всё замедляется. Исчезает полка с уродливыми головами, проводница, картонные гуси. Сафронов видит расчерченные в клетку серые пятиэтажки. Чем медленнее бежит Сафронов, тем отчётливее дома. Сафронов переходит на шаг, оглядывается: Янкин, Яков Ильич и Рузаров следуют за ним гуськом, аккуратно становясь ногами в его следы, словно идут по камушкам через ручей. Они в одинаковых клетчатых костюмах.
Сафронов спрашивает:
– Янкин, Яков Ильич и Рузаров, что вам от меня нужно?
– Теперь ничего, – отдувается Янкин. – Глаза мы уже взяли, а тебя домой проводили. Сам бы ты не дошёл.
Сафронов видит свой дом, сдвинутый в сторону.
– Как же я такой работать буду? – горько спрашивает Сафронов.
– Ты не переживай, – утешает Яков Ильич. – Приспособишься. Люди и без глаз, с одним зрением живут.
– Инвалидность получишь, – говорит Рузаров. – Главное, на точки не смотри.
– Какие точки? – спрашивает Сафронов.
– На круглые, – поясняет Яков Ильич. – Большие и маленькие. Любые. Размер значения не имеет.
– Если веки поднимаешь, – советует Рузаров, – головой во все стороны крути, чтоб зрением за точку не зацепиться.
– А иначе что будет? – удивляется Сафронов.
Рузаров рисует углём на стене гаража чёрную, размером со сливу точку и злорадно отвечает:
– Вот что!
Сафронов пристально смотрит на точку и намертво прилипает к ней взглядом. Он даже не в состоянии проследить, куда ушли Янкин, Яков Ильич и Рузаров. Несколько секунд Сафронов слышит их шаги, невнятную беседу и гадостный смех.
Только когда темнеет и точка сливается со стеной, Сафронов может оторваться от гаража и пойти в свой подъезд, болтая во все стороны головой, чтобы не прилипнуть к какой-нибудь точке, и мы, светлые, ясные, больше никогда не увидим Григория Сафронова.
Ничтожество Панкратов бежал через дворы. До того гулял в парке, пил в одиночестве пиво на лавочке, потом ходил к пруду кормить уток. Хлеба Панкратов не брал, просто стоял на мосту, густо плевал в воду и смотрел, как утки сглатывают плевки, принимая их за полноценную пищу. Наигравшись, Панкратов побежал домой – дорога была единственная, проходными закоулками, полными опасностей.
Проживал Панкратов с тёткой по имени Агата в кирпичном бараке, в утлой однокомнатной квартирке на втором этаже. Комната разделялась ширмой, тётка жила в своём закутке, остальная площадь принадлежала Панкратову. Тётка Агата места занимала совсем немного, она была карлица, работала на полставки в бухгалтерии и всегда говорила, что у неё незаурядные способности к счёту. Кроме того, при тётке жил маленький пёс, которого она называла Серёженька.
Родителей Панкратов не имел, с детства знал только тётку. Первое отчётливое воспоминание Панкратова было связано с ней, как он голый плескался в эмалированном тазу, от воды сизыми голубиными перьями поднимался парок, и тётка, запуская в таз для развлечения Панкратова пустую бутылку из-под шампуня, говорила: “Угадай, почему не тонет бутылочка? Потому что в ней сидит рыбка…” – Панкратов счастливо смеялся, широко раскрывая рот, причём настолько широко, что Панкратову и теперь казалось, что он помнит своё распахнутое от смеха красное горло. Вероятнее всего, напротив таза висело зеркало, и Панкратов запомнил своё купание в мимолётном отражении.
С Панкратовым с детства было что-то не так, развивался он плохо: как-то криво и во все стороны, словно куст, – сказывалась наследственность, – и лицо у него было узким, как туфель на правую ногу, – с чуть скошенным влево подбородком. Темя, затылок и виски Панкратова словно сложили из бугристой горсти картофелин, поросших даже не волосом, а какой-то иной растительной природой, больше похожей на бороду. Он был размашисто костист, при этом хрупок и хил, но Панкратов в силе и не нуждался – он отпугивал мир умением излучать отвращение в радиоактивных дозах. Его боялись больше от брезгливости.
Ещё малолетним Панкратов осознавал, что некрасив и любой его шаг и поступок будут карикатурой на человеческий исходник. Иногда Панкратов пускался в дурашливый пляс, потешая собой окружение, нарочно кривлялся, скалил рот, показывая неровные, как покосившиеся надгробия, зубы, поигрывал кистями, тряс, словно цыганка, впалой грудью, и тогда уже никто не смеялся над Панкратовым. Он вызывал ощущение потусторонней жути – собственно, в те моменты Панкратова-человека и не было, кружилась только иррациональная мерзость, до которой не то чтобы дотронуться – смотреть гадко.
Раньше Панкратов любил лепить из глины бесполых человечков. Он называл их “уродцами”. Чтобы как-то одушевить своих игрушечных големов, он занавеской, как сетью, ловил возле окна мух и закладывал их живыми в глиняные тельца – делал пальцем в глине лунку и сажал туда муху, а потом дырку замазывал. Налепив штук по десять, Панкратов устраивал суд, мучил уродцев и казнил, озвучивая болезненные крики. Когда отрывалась голова и уродец вроде как умирал, Панкратов взламывал грудь и вынимал мёртвую муху – в этот момент у Панкратова дрожало и твердело от возбуждения сердце.
Следующей жертвой Панкратова стал пёсик Серёженька – то был ещё первый Серёженька, нынешний Серёженька был вторым. Тогда Панкратов, содрогаясь от жестокого сладострастия, учил пса нырять – окунал дрожащего Серёженьку в ванну и держал под водой, считая до ста. Серёженька захлебнулся. Панкратов его потом высушил феном и мёртвым вернул тётке, которая так и не узнала причину смерти своего любимца. Потом, лет через пять, появился второй Серёженька, но Панкратов уже подрос, у него появились другие интересы. Он не мучил второго Серёженьку нырянием, а только гонял ногами или щипал за горячий живот.
В школе Панкратов едва дотянул до шестого класса – даже тётка с её способностями к счёту не помогла. Панкратов уже доучивался в специальном интернате, где набрался, точнее нагляделся, слабоумной подростковой распущенности. Потом Панкратова распределили в ремесленное училище, но в первый же семестр отчислили за воровство, хотя можно было гнать и за неуспеваемость – Панкратов всё равно не справлялся ни с программой, ни с профессией. Никто не любил Панкратова – товарищи по учёбе им брезговали и потешались над ним, прикоснуться к его одежде или вещам руками считалось несмываемым позором. Мастера презирали Панкратова за бессильные тряпичные руки, не способные освоить станок и инструменты. Панкратов жил изолированной жизнью, как заразный, настороженно следил, надеялся, обморочно ненавидел всех и вся, боялся, мстил по мелочам – слюнил или пачкал в носу палец, а потом трогал личные вещи или посуду в столовой. На воровство Панкратова шутки ради подбили соученики, он, чтобы угодить, согласился, утащил из кабинета какие-то громоздкие макеты – и попался. Уголовного дела, конечно, не завели, но прогнали. В отместку Панкратов обтрогал станки, резцы, столы в классе, обслюнил все доступные вещи, чтобы унизить собой предателей.
Потом Панкратов пытался работать монтёром связи, но специальности не осилил и уволился. Он устроился почтальоном, но через полгода бросил, настояла тётка Агата, полагавшая, что письма разносят заразу. Панкратова взяли с испытательным сроком грузчиком в продуктовый магазин, но из-за позвоночной слабости не оставили. Последнее время он работал на картонажной фабрике и выглядел так, словно его собрали из коробок. Может, поэтому люди, метя камнем в крадущегося дворами Панкратова, ожидали, вероятно, услышать, издаст ли тело Панкратова при попадании снаряда пустой картонный звук. Руками и вообще при помощи тела Панкратова практически никогда не били. Один человек, ударивший Панкратова, рассказывал, что у него даже захватило дух, словно он оступился ногой в какую-то гнилую пропасть.
Сам же Панкратов знал множество способов отвадить обидчиков. Он то верещал, как обезумевший милицейский свисток, то судорожно дёргал лицом, хохотал или мочился в штаны. Если это не действовало, Панкратов царапал себя по запястью осколком бутылки и несильно лупил уже кровавой рукой по щекам. Иногда подхватывал с земли палку и начинал грызть или же остервенело колотил ей по стене, чтобы нападающие увидели его жестокость к неживой материи и испугались за свою, одушевлённую. А бить Панкратова было за что. Сволочью вырос он изрядной.
В последние годы он повадился в подворотнях отлавливать и щупать малолетних. Не важно кого. Все дети были для него бесполыми, как те глиняные уродцы с мухами в груди. Панкратов иногда выходил на охоту, подстерегал идущего из школы ребёнка и подступал с разговором. Как бы между делом спрашивал: “в какой школе учишься”, “не хромает ли успеваемость”, “не прогуливаешь ли урок”, а когда ему отвечали про школу: “учусь на четвёрки”, “уроки не прогуливаю”, Панкратов оживлялся и говорил: “Ну что ж, тогда проэкзаменуем”, – и сердце у него сладко твердело, как в моменты, когда он топил Серёженьку и взламывал уродцев.
Учительским тоном Панкратов спрашивал у ребёнка: “Часами измеряют что? Время. Правильно. А велосипедом что? Велосипедом измеряют пространство. На балл оценка ниже. Продолжаем. Дождь льёт как? Дождь льёт из ведра. А снег? Снег пухом белым летит. А что делает осень? Не знаешь? Осень одевает золотым узором! Коньки какие? Коньки – калёные. А лыжи какие? Лыжи деревянные. Река что? Река течёт. А озеро что? Озеро на месте стоит. А море что? Нет, море не стоит. Море смеётся! А лес что? Лес хмурится. Что даёт корова? Молоко, правильно, хоть это знаем. А что даёт лошадь? Лошадь даёт сено. Окончен экзамен, ставлю тебе двойку…”
Одному Богу известно, откуда всё это прижилось в голове Панкратова, но задавал он всегда одни и те же вопросы, которые почему-то называл “экзаменом по русскому языку”. Дальше начиналось главное, Панкратов приступал к наказанию нерадивого школьника. Он уже называл его “прогульщиком”. Для наказания имелись два пальца на правой руке. Указательный назывался Сильным, средний палец – Злым.
“Ты злостный прогульщик”, – шипел Панкратов. Левой рукой он прижимал к себе ребёнка, удерживал его за загривок, а сдвоенные пальцы – Сильный и Злой – вместе с ладонью заползали в трусики со стороны спины. Достигнув цели, пальцы внезапно превращались в крюк, на который поддевал жертву Панкратов. Он дёргал крюком, пока не чувствовал, что на пальцы из кишки прогульщика потекло. Тогда Панкратов выпускал жертву и целовал Сильного и Злого. Вот за эти экзамены многие и хотели избить Панкратова, но поскольку, кроме нескольких синяков да полугодового испуга, у детей ничего не оставалось, Панкратов оставался невредим.
Кроме детей, у Панкратова был и свой женский интерес. Разумеется, тётку-карлицу он не воспринимал всерьёз, стеснялся и называл уродкой. Каждый месяц он отнимал тёткины деньги за инвалидность, оставлял ей только бухгалтерские полставки на покупку продуктов, которыми сам же питался. Впрочем, в мыслях у Панкратова существовал и некий идеальный образ. Панкратов в Бога не верил, только в Деда Мороза, да и то до семи лет. Праздничная помощница Снегурочка, светленькая, в бело-блестящем одеянии, была даже не женским родом, а каким-то божественным существом иного порядка. Когда Панкратов узнал, что Деда Мороза не существует, то утратил веру во что бы то ни было. А Снегурочка осталась как белое воспоминание. В тихие минуты уединения Панкратов мечтал, как однажды встретит Снегурочку в подворотне, устроит ей экзамен по русскому языку, причём она ответит на все вопросы, а потом он засунет в неё пальцы и будет хорошо, гораздо лучше, чем с детьми. От предощущения этого “хорошо” в животе и паху Панкратова начинались тёплые судороги и он истекал в трусы, даже не прикасаясь к себе.
Но это были мечты, в жизни попадались обычные девушки, и Панкратов просто играл с ними в погоню. Прогуливаясь, он выбирал себе объект преследования и минут двадцать крался за ним. Искусство заключалось в том, чтобы девушка поняла, что именно Панкратов идёт по следу, но не до конца верила в это и не позвала раньше времени на помощь. Тут надо было не прогадать и найти девушку с долгим пешим маршрутом, ведь если бы она, до того как испуг вызреет в полной мере, добралась бы до своей цели и, предположим, нырнула в родной подъезд, то игра бы окончилась на половине.
Панкратов отыскал идеальное место. Между заборами, спинами железнодорожных ангаров и гаражами, вымощенный бетонными плитами, открывался получасовой тракт – им Панкратов ходил на фабрику. Панкратов ждал, притаившись в засаде: на шифере какого-нибудь гаража или сарая, – а когда внизу проходила девушка, он соскальзывал и начинал охоту. Девушка шла впереди, а позади в десяти шагах Панкратов. Девушка через какое-то время оглядывалась, ускоряла шаг, и вместе с ней набирал обороты Панкратов. Иногда он прятался, вроде как исчезал, девушка, заметив, что преследователя нет, успокаивалась, но Панкратов снова позволял ей обнаружить себя прячущегося, и погоня возобновлялась. К концу пути девушку сотрясала истерика, она летела сломя голову в надежде обрести защиту в прохожих. Панкратов тоже размашисто и страшно бежал за ней. Заборы заканчивались, начиналась промзона, там уже водились люди, и затравленная девушка кидалась к первому встречному, умоляла о защите, показывала на Панкратова, а тот, уже сменивший бег на ходьбу, смело направлялся к людям. Когда Панкратова резко спрашивали, зачем он преследует, Панкратов невозмутимо говорил, что просто идёт на работу, вот его удостоверение разнорабочего на картонажной фабрике, – и этим конфликт исчерпывался. Панкратов, пожимая плечами, с обиженным лицом и смехом в груди шёл на фабрику – только для виду, а потом, отдышавшись от погони и удовольствия, возвращался домой. Больше ни для чего девушки не были нужны Панкратову. То есть если он вдруг по недоразумению настиг бы какую-нибудь, то, по большому счёту, не знал, что ему с ней делать. Во всяком случае, экзаменовать по русскому языку не стал бы. И пальцы бы в неё не засовывал – ему было бы противно целовать после этого Сильного и Злого. Панкратову был нужен только бег и страх. Или иногда туфли. Когда девушки убегали от Панкратова, они скидывали обувь – это если она была на неудобных каблуках. Панкратов подбирал трофеи и уносил домой – туфли на каблуке его волновали. А в половом отношении Панкратов был в целом недоразвит, у него даже щетина не росла, только несколько длинных волосков на щеках и подбородке.
Надо сказать, что не всякие девушки устраивали Панкратова. К примеру, за рыжей он бы никогда не увязался – Панкратов недолюбливал рыжих. На брюнеток Панкратов охотился только в крайнем случае, предпочитая светленьких, белокурых…
Покормив уток, Панкратов возвращался из парка домой. Во дворах Панкратова подстерегали недруги и мстители. Мимо них следовало проскочить. В первом дворе за деревянным столиком сидели Горяев и Ковальчук – недруги. Панкратов спасся ничтожеством. Он крикнул издали Горяеву:
– Как жизнь молодая?
Вообще, Панкратов на улице был молчалив. Подолгу он разговаривал только с тёткой Агатой, псом Серёженькой и экзаменуемыми школьниками. В остальном на все обращения он отделывался стандартной фразой: “Это философия”. Но взаимоотношение с недругами требовало речи. Поэтому Панкратов и спросил про жизнь. Он заранее знал реакцию Горяева.
– Пошёл нахуй! – крикнул недруг.
– Своим помахуй! – откликнулся на бегу Панкратов. Но в его кажущейся дерзости заранее была заложена мина проигрыша.
Горяев нехотя включился в перепалку:
– Махал бы я, да очередь твоя! – он тоже рассчитал ответы и знал, что последнее слово будет за ним.
– Хуй не верёвка, мотать неловко! – Панкратов уже миновал больше половины опасного участка, когда враг мог пуститься в погоню.
– А я махал-махал, тебе в рот попал! – крикнул Горяев.
Панкратов замычал, словно и впрямь ему в рот попали, и побежал дальше. Он догадывался, что теперь погони не будет.
Следующий двор был опасен мстителями. Там проживали родственники экзаменуемых детей. Панкратов подхватил с земли палку, в кармане куртки заблаговременно спрятал пустую бутылку. Мстители сидели на ящиках и пили пиво. Их было, может, пятеро, трое сидели спиной к Панкратову, но двое заметили его.
– Стоять! – крикнул ближний мститель и сорвался с ящика. Панкратов плаксиво искривил лицо, заверещал, как обезумевшая старуха, вытащил из кармана бутылку и швырнул в стену – бутылка вспыхнула звонкими осколками. Панкратов, издавая визгливые бабьи трели, принялся лупить палкой по стене. Заприметил кучу собачьих нечистот, захватил всей ладонью дряни и показал мстителям. Потом, не замолкая, помчался дальше. Один камень пролетел мимо его головы, второй пришёлся в спину – не особенно сильно, но Панкратов взбрыкнул всем телом, словно его вздёрнули на верёвках, нарочно завопил, вроде как от нестерпимой боли, и благополучно скрылся. Ещё на бегу он провёл ладонью по стене подворотни, чтобы очистить грязные пальцы. Потом Панкратов засмеялся – день складывался хорошо.
Третий двор был уже не страшен. Друзей у Панкратова не имелось нигде, даже приятелей не было, но в его родном дворе жил один по крайней мере доброжелатель – сорокалетний дурак Женя. Он одевался в военную форму и говорил всем, что закончил двадцать классов. Женя обычно носил с собой альбом для рисования, в котором малевал танки и самолёты. Техника рисования у него была детская, плоская. Обычно жильцы двора дарили Жене погоны или пуговицы, которыми он украшался. За это Женя делал вид, будто играет на скрипке. Ещё он боялся собак, живых или игрушечных – без разницы, даже Серёженьки боялся, стоило просто рядом с ним гавкнуть, и Женя бросался наутёк. В остальное время от рисования дурак считал пальцы.
– Давай танк тебе нарисую, – ласково предложил Жене Панкратов. Женя широко раскрыл рот и захлопал в ладоши. Панкратов Женю по-своему любил, он был единственным, кроме тётки, кто не сторонился и не презирал Панкратова. Женя доверчиво протянул свой альбом и горсть карандашей.
Панкратов начал рисовать танк, но у него получалось ещё хуже, чем у Жени. В обычной жизни, если Панкратов отпускал ум на волю, рука его рисовала всяких зверушек: зайцев или белок. Панкратов разозлился, бросил рисовать танк и коварно сказал:
– Я лучше тебе вот что нарисую, – он перевернул лист, быстро изобразил какой-то четвероногий объём. – Это собака, – сказал Панкратов, наклоняясь к Жениному уху. – Гав, гав!!!
Женя выпучил от ужаса глаза, отшатнулся и побежал прочь, смешно выбрасывая вперёд ноги в кирзовых сапогах. Панкратов тщательно вытер об альбом грязную, в нечистотах руку, оставив на бумаге коричневые разводы, бросил альбом на землю – Женя, когда забудет про собаку, сам вернётся и подберёт, – после чего пошёл к себе.
Жил Панкратов ветхо и бедно. Квартирка без хозяина давно пришла в упадок, работать руками Панкратов не умел, а у тётки на хозяйство не хватало сил. Дом был старым, в стенах уже не было труб, они давно проржавели, и вода просто текла по известняковым сантехническим руслам, повторяющим форму изгнившего трубопровода. Стены часто подмокали, трескались и зелено плесневели, электричество то и дело трещало от коротких замыканий, но пожар не возникал только из-за удачного баланса сырости.
Панкратов завернул на кухню, чтоб перекусить. На плите была кастрюлька с супом. Возле плиты стояла маленькая табуретка – на неё для высоты влезала тётка Агата, когда готовила. Панкратов понюхал руки и пошёл к раковине. На носик крана был надет резиновый хобот с пластмассовой лейкой – если повернуть на ней рычажок, то лейка пропускала прямую струйку или же рассыпалась дождиком. Панкратов пустил струйку и вымыл руки хозяйственным мылом. Потом взял ложку и похлебал прямо из кастрюли.
Тётка оставила Панкратову на тарелке гроздь винограду. Видно было, что поела и сама, – на тарелке, похожие на худенькие воробьиные лапки, лежали две обглоданные виноградные веточки. На кухню было сунулся Серёженька, увидел Панкратова и метнулся под тёткину софу – было слышно, как скребут по полу его лапы.
Панкратов зашёл в маленькую покоробившуюся комнату. Её карликовое пространство было под стать игрушечной тётке Агате. Повсюду стояли тазы и кастрюли, улавливающие слякоть. Перед ширмой на низком стульчике сидела тётка. По её лицу текли детские слёзы.
– Чего плачешь, тётя Агата? – зло спросил Панкратов. – Воробья сожрала? Я лапки видел.
– Винограду съела… – тихо ответила тётка.
– И что? Чего плакать? – Панкратов сделал голос добрым и погладил тётку по седенькой, с проплешинами голове.
– Съела и не заметила. А где же удовольствие? – тётка Агата ясно улыбнулась и, как девочка, снизу вверх посмотрела на Панкратова. – Снова дрался?
– Нет, тётя Агата, я смирный, – успокоил тётку Панкратов, вдруг резко ущипнул её за затылок. – Уродка. Смотри у меня! – и, как старообрядец, погрозил ей Сильным и Злым.
– Куда? – спросила тётка, увидев, что Панкратов снова направился к двери.
– Побездельничать, – лениво сказал Панкратов. На его собственном языке это означало пойти затравить девушку. Экзаменовать школьников называлось “баловаться”.
Панкратов без приключений вышел на охотничью тропу. День был ясный, синий, в лёгких облачках. Панкратов чуть понежился на горбатом шифере, потом перевернулся на живот и начал смотреть на дорогу. Внезапно появилось тягостное волнение, даже не волнение, а какое-то предощущение тревоги. Тут же возникло непреодолимое желание убежать дворами домой и, как Серёженька, забиться под тёткину софу. Панкратов даже поднялся с шифера, но тут появилась белая.
По-другому её никак нельзя было назвать. Тоненькая и высокая, в белой, чуть посверкивающей на солнце курточке, то ли кожаной, то ли из материи, белых штанах и туфельках на узком, как журавлиный клюв, каблучке. У девушки были светлые, выгоревшие до цвета мела длинные волосы и на плече висела белая лаковая сумочка. Лица Панкратов не рассмотрел, но это было не важно. Красота и внешность его не интересовали.
Панкратов брюхом вниз сполз с гаражной крыши и пристроился за Белой. Через минуту она коротко оглянулась и ускорила шаг. Панкратов тоже увеличил скорость. Белая свернула между ангарами – видно, сдали нервы. Она оглянулась, снова вильнула. Панкратову даже показалось, что Белая не убегает, а вроде сама ведёт Панкратова по своему маршруту, проверяя всего лишь, не отстал ли он.
Панкратов опять ощутил огненный прилив тревоги, но девушка призывно оглянулась, и Панкратов, забыв про осторожность, продолжил охоту.
Вдруг они очутились на каком-то пустыре. Панкратов никогда здесь раньше не был, даже не знал, что это место существует. Кругом возвышались бетонные стены, чистые, без надписей краской, словно сюда вообще не попадали люди. В гравийной крошке желтели головки одуванчиков, валялся битый кирпич, мелкие чёрные камушки, пивными самоцветами посверкивало стекло. Воздух горько дышал близкой железной дорогой. Было очень тихо, и даже птицы не пролетали над пустырём.
Панкратов растерялся. Белая от испуга завела их в тупик, и Панкратов не знал, как себя вести в такой глупой ситуации. Белая замерла и стояла спиной, плечи девушки мелко тряслись, и Панкратову казалось, что она плачет.
– А как вас зовут? – спросил Панкратов, больше чтобы успокоиться самому.
Белая обернулась, и Панкратов задохнулся от её холодного, словно остекленевшее молоко, лица с красным как мясо ртом и январскими голубыми глазами. Белая дрожала, но не от страха, а от беззвучного смеха. Потом Белая приблизилась и погладила Панкратова по руке. Её пальцы напомнили Панкратову ледяной сквозняк из оконной щели:
– Как меня зовут? – голос у неё был хриплый, с каким-то лиственным шелестом. – Первое моё имя Белая – во мне Свет. Второе моё имя Страстная – во мне Плод. Третье моё имя Слёзная – во мне Соль. Четвёртое моё имя Костяная – во мне Мозг. Пятое моё имя Земляная – во мне Червь. Шестое моё имя Вечная – во мне Бог. Седьмое моё имя Глиняная – во мне Прах. Восьмое моё имя Окаянная – во мне Каин. Девятое моё имя Тухлая – во мне Дух. Десятое моё имя Голодная – во мне Зуб. Одиннадцатое моё имя Скорбная – во мне Ад. Двенадцатое моё имя Трупная – во мне Смерть…
От желудочно-пронзительного страха у Панкратова, казалось, расплавились внутренности. Он понял, что наступило самое страшное в его жизни. Панкратов оглянулся в поисках палки, не увидел, подхватил с земли бутылочное стёклышко и принялся остервенело наносить себе неглубокие царапины, чтобы отпугнуть Белую. Он также попытался издать привычный бабий вопль, но связки не подчинились ему – Панкратов только свистнул сорванным горлом.
– Жених дал кровь, – Белая ловко прильнула к руке Панкратова и слизнула алые капельки колючим, как репей, языком. Потом Белая глубоко выгнула свои запястья – кожа на них разошлась, точно чешуя, и в просвете выступили чёрно-густые отворённые жилы. – Невеста дала кровь, – Белая стала мазать рот Панкратова, хриплый голос её обрёл зычное подвальное эхо: – Женился урод на одной жене, женился урод на двух жёнах, женился урод на трёх жёнах, женился урод на четырёх жёнах, женился урод на пяти жёнах, женился урод на шести жёнах, женился урод на семи жёнах, женился урод на восьми жёнах, женился урод на девяти жёнах, женился урод на десяти жёнах, женился урод на одиннадцати жёнах, женился урод на двенадцати жёнах: первая – наружу гнутый гвоздь Наталья, вторая – снесли гаражи Анна, третья – битое стекло Ольга, четвёртая – кошачья моча Галина, пятая – гайморова пазуха Лариса, шестая – топлёное масло Ирина, седьмая – тухлое мясо Людмила, восьмая – бинты по рубль тридцать Надежда, девятая – черви завелись в зубах Евгения, десятая – сухой рыбий корм Юлия, одиннадцатая – лужа ацетона Анжела, двенадцатая – костная мука Кристина…
– А вы знаете, – спросил уже полностью окроплённый Панкратов, – чем измеряют пространство?
– Велосипедом, – Белая разразилась сухим, как просыпавшиеся ледяные кубики, смехом. – Дождь льёт из ведра, снег пухом белым летит, осень одевает золотым узором…
Панкратов заскулил от страха. Он понял, что Белая выдержала экзамен по русскому языку, и пришёл конец, что ему, возможно, позволят напоследок запустить в кишку Сильного и Злого, но потом мир навеки захлопнется. Празднуя свой брачный день, Панкратов прижал к себе Белую, рука скользнула по бедру Белой под одежду. Сильный и Злой сразу одеревенели и срослись от холода в крюк.
Белая расстегнула на Панкратове рубашку, её кисть с морозными ногтями коснулась Панкратова. Миг спустя Панкратову показалось, что Белая с какой-то непостижимой хирургической сноровкой вытащила из его треснувшей груди перепачканную глиной мёртвую муху. На краю гаснущего слуха Панкратов различил далёкий плач тётки Агаты и надрывно-тонкий лай Серёженьки, а потом не стало слуха и самого Панкратова не стало.