Филера он заметил сразу. Тот шел за ним не спеша, останавливаясь и пялясь в подсвеченные изнутри витрины модных магазинов. Стараясь от него оторваться, он запрыгнул в трамвай у Царской площади. Но и шпик был не промах: нанял пролетку и упорно следовал за вагоном. Тогда пришлось сойти на остановке, как раз напротив Греческого монастыря. «Топтун» был опытный, и уйти от него никак бы, наверное, не удалось, если бы не 17‑й трамвай. Заскочить в него пришлось почти на полном ходу. Кондуктор то ли от неожиданности, то ли от страха, раскричался, грозя штрафом. Но, получив целковый, тут же успокоился. Доехав до Константиновской, он сошел. Петлял еще два квартала — все проверял, нет ли за ним слежки. Убедившись, что «хвост» безнадежно отстал, сел на 16‑й трамвай и, добравшись до Ярославской, вышел.

Шесть окон третьего этажа большого дома с узорчатыми пилястрами, фронтонами и карнизами были завешены плотными портьерами. «Стало быть, все нормально — собрание состоится», — решил про себя незнакомец. Не обращая внимания на вопросительный взгляд привратника, он быстро миновал два лестничных пролета. Стоило нажать на пуговицу электрического звонка квартиры № 9, как мгновенно отворилась дверь. Его ждали.

Наум Шмулевич Якобсон давно находился на нелегальном положении. Иван Потребов, Сергей Загорулько и вот теперь Семен Израилевич Гоцман — лишь часть имен и фамилий, указанных в его поддельных видах. Бывший фельдшер, организатор летучего боевого отряда «Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России» (БУНД) стал на путь террора в двадцать пять лет и давно числился во всеимперском розыске. Соратники дали ему кличку Лекарь. Киевское Охранное отделение охотилось за ним с самого 1905 года. Непримиримый борец с царизмом разыскивался за череду громких политических убийств, совершенных в Киеве, Харькове и Одессе еще перед войной. Его давно ждала виселица. Правда, последнее время о нем не было ни слуху ни духу. Якобсон будто в омут нырнул. Однако по сведениям, полученным из заграничной агентуры всего месяц назад, он был замечен в Цюрихе, где неоднократно встречался с Владимиром Ульяновым и Григорием Сокольниковым (Гиршем Янкеливичем Бриллиантом). Последний как раз и уговорил его порвать с Всеобщим еврейским рабочим союзом и вступить в РСДРП, которая осудила призыв БУНДА к еврейским рабочим выступить на защиту отечества. О том, что именно Лекарь и был тем самым объектом, за которым следил филер, офицеры, ведавшие политическим сыском, не знали. Он попал в поле зрения наружного наблюдения случайно, когда встречался в портерной с одним из бывших политических ссыльных, над которым давно висела «фотогеновая лампа» жандармов. «Топтун» и должен был в итоге выяснить его личность, да вот незадача — «дичь» упорхнула.

Семен Израилевич Гоцман (по данным последнего паспорта) торопился на встречу с весьма почтенной публикой. Его ждал совет старшин общественного собрания «Аврора». После либеральных указов Николая II такого рода собраний и клубов насчитывалось в России великое множество. По данным сыскной полиции, члены «Авроры» приходили сюда не столько для общения, сколько для того, чтобы засидеться за картами до первой утренней звезды. Отсюда, вероятно, происходило и название. Поскольку завсегдатаи были людьми уважаемыми, то власти смотрели на это сквозь пальцы. Однако имелась и другая, менее известная полиции причина, заставлявшая старшин собираться раз в неделю. В «Авроре» заключались миллионные сделки, продавали и покупали дела, решали судьбу местных политиков или чиновников. Поговаривали, что ставленники «Авроры» были и в самом Петрограде. Словом, в этих специально снятых восьми меблированных комнатах принимались иногда судьбоносные решения не только для Киева, но для всего юго-западного края. По особой протекции доверенных лиц старшины могли выслушать просьбу любого человека, если, конечно, от его предложения предполагалась выгода клубу.

Вот и сегодня здесь ждали гостя. Еще пару лет назад ему бы отказали в аудиенции. А сейчас наступало иное, смутное время. Поезд под названием «Российская империя» был готов сойти с рельс в любой момент. Он уже не слушался машиниста… А что будет со страной через год, два или три? Кто станет у руля? Ощущение неопределенности овладевало каждым, кто хоть изредка почитывал газеты и был способен мыслить.

Несколько дней назад сахарозаводчику Кролю передали из-за границы письмо от его старого приятеля, который давно скрывался от властей за рубежом. Тот просил принять и выслушать на заседании «Авроры» посланника некоего Ульянова (Ленина), которому пророчили завидное политическое будущее в партии социал-демократов. Посовещавшись с членами клуба, Моисей Соломонович согласился.

И вот теперь в просторной зале, кроме упомянутого сахарозаводчика восседали: хозяин ювелирных и часовых магазинов Лейб Гиршман, известный присяжный поверенный Гриль, управляющий «Киевским обществом взаимного кредита» Соломон Шанс, Менахем Гайденвурцель — директор Торгового дома «М. Гайденвурцель и сыновья», хозяин свечных, воскобелийных и воскобойных заводов Марк Иохельсон, нотариус Исаак Сумневич, директор «Паровой фабрики масляных красок» Аарон Байвель и банкир «Киевского учетно-ссудного общества взаимного кредита» Лазарь Шефтель.

Сегодня эти люди имели значительный вес в обществе и представляли торговые и финансовые круги Киева. С их мнением считались, а их самих уважали. Но почти каждый из присутствующих прошел трудный и долгий путь. В памяти многих сохранились примерно одни и те же безрадостные картины детства: грязный пустырь еврейского подворья, где в полном беспорядке, прилипнув друг к другу стенами, стояли тесные сарайчики. В них ютились люди. Обычное жилье небогатой еврейской семьи состояло тогда из одной-единственной комнаты с провисшим потолком, который удерживался лишь благодаря столбу с поперечной балкой. Четверть пространства жалкого помещения занимала печь с лежанкой. На ней, в грязном тряпье, копошились дети. Тут же в углу стояла широкая некрашеная деревянная кровать. У одной стены — сундук с вещами. У другой — длинная скамья да грубо сколоченный стол. По стенам прибиты полки. На них в беспорядке навалены книги в порыжевших, истрепанных переплетах. Кадушки с водой, черпак, лохань да ведро с помоями. Наступает вечер пятницы. Один из мальчиков сидит за столом перед раскрытой книгой. Он водит по строчкам пальцем и шевелит губами. Мать возится у горячей печи. Все ждут не дождутся свежих калачей. Запах поджаристого теста кружит голову. В пустом желудке мальца давно «квакают лягушки», и он искоса поглядывает туда, откуда плывет сладкий аромат. Скорей бы зашло солнце, и на небесном куполе зажглась первая вечерняя звезда… Эх, детство!.. Вспомнились уроки в хедере[2], когда ребе[3] в котелке набекрень, из-под которого виднелась желтая подковка лысины и краешек ермолки, за непослушание лупил хедерников линейкой по рукам и заставлял, раскачиваясь, точно гребцов в лодке, распевать стихи из Пятикнижия Моисея. Потом наступило время бар-мицва, и тринадцатилетние мальчики, достигшие религиозного совершеннолетия, пели мафтир[4] в синагоге… И мама, зажегши свечи, вдруг взмахнет над ними сложенными вместе ладонями, как крылами, и воскликнет: «Гут шабес!»[5]… Все было, но прошлое ушло и растаяло, как утренний сон…

Дождавшись, пока визитер займет предложенное место, сахарозаводчик Кроль изрек:

— Господа, познакомьтесь: Семен Израилевич Гоцман. Он представляет интересы некой организации, которая, по его словам, будет бороться за права и интересы еврейского населения. Она называется РС… Д… А впрочем, — негоциант махнул рукой и повернулся в сторону незнакомца, — вы сами, голубчик, обо всем и расскажете. Вам отводится четверть часа.

На лицах старшин застыла холодная надменность, присущая хозяевам жизни.

Якобсон поднялся из-за стола и, пригладив тощие усики и реденькую бородку клинышком, сказал:

— Позвольте рекомендоваться: я член Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В ее рядах много наших единоверцев. Вы не хуже меня знаете, как царизм относится к нашему народу. В своде законов Российской империи насчитывается почти полторы сотни законов, ограничивающих права и свободы иудеев. И как только наша партия придет к власти, все законодательные акты, унижающие наше достоинство, будут отменены. В новом правительстве мы будем иметь большинство. В этом нет никакой фантазии. Моя уверенность основана на трезвом расчете. Но для того, чтобы приблизить это время, нам нужна ваша финансовая помощь. Собственно, разрешение этого вопроса, как вы понимаете, и является целью моего визита.

— А кто в вашей партии главный? — осведомился присяжный поверенный Гриль.

— Высшим органом является съезд партии. А в период между съездами — Русское бюро Центрального комитета РСДРП. «Русское», значит, действующее в России, — пояснил он. Бюро состоит из членов ЦК.

— А чем ваша РСДРП лучше БУНДА или ПОАЛЕЙ ЦИОНА?[6] — поигрывая золотой цепью от карманных часов, спросил директор «Паровой фабрики масляных красок».

— Как вам, наверное, известно, несколько дней назад в Киеве завершилась конференция, на которой делегаты БУНДА высказались за поддержание правительства в борьбе с внешними врагами. Это решение ошибочное… Не скрою, некоторое время назад я так же был членом «Всеобщего еврейского рабочего союза», но мне пришлось выйти из этой организации. И теперь я лишний раз убеждаюсь в правильности сделанного мною выбора.

— Вот те на! — хлопнул в ладоши банкир Лазарь Шефтель. — Что ж вы предлагаете? Сдать страну немцам?

— Ни в коем случае! Мы должны желать царизму поражения в войне, поскольку именно разгром России поставит действующий режим на грань гибели. И это поможет нам взять власть. А следующим этапом будет революция в Германии. И позже, когда немецкие рабочие скинут в пропасть истории капиталистов-душегубов… — Он запнулся, понимая, что зашел слишком далеко, но все-таки закончил фразу: — Мы прекратим кровопролитие и построим новое общество.

— А перед вами, молодой человек, и есть те самые «капиталисты-душегубы», которых вы только что изволили упомянуть, — недовольно пробубнил Гайденвурцель. — Так что ж получается: сначала мы дадим вам денег, а потом вы нас «в пропасть истории» сбросите?

— Ну что вы… — смутился гость. — Мы за свободные рыночные отношения, а контроль государства нужен лишь в части исполнения его обычных функций: охрана правопорядка, оборона границ и тому подобное.

— Допустим, — не успокаивался директор Торгового дома. — А как ваша РСДРП относится к религии?

— Положительно, — нетвердо произнес посланец и опустил глаза.

— Хорошо, если бы так… А то ведь я помню, как в Вильно в день Йом-Кипура активисты БУНДА натравливали учеников на своих мастеров, и юнцы, поджигаемые провокаторами, бросали камни в окна зажиточных единоверцев, а потом ворвались в синагогу, стали распивать пиво, сквернословить и приставать к молящимся. Разве это не плоды усилий БУНДА, который не так уж сильно отличается от вашей РСДРП? Неужели вы пойдете в революцию с этими забывшими свои корни юнцами? Или это вы их такими делаете? Если так, то вы нас разочаровали. Договариваться с людьми без моральных принципов невозможно. Неверующие, как каторжники, все равно рано или поздно обманут. Простите, но наличие бороды не делает козла раввином.

— К сожалению, вы меня неправильно поняли, — опустив глаза в стол негромко выговорил Лекарь. Его пергаментное лицо стало белым. Но, сделав над собой усилие, он продолжил: — Такое положение вещей нам совершенно чуждо. На последнем съезде РСДРП мы провозгласили программу подготовки совершения буржуазно-демократической революции, которая должна дать всем народам Российской империи равные права, в том числе и право свободного вероисповедания.

— В случае нашей помощи мы могли бы рассчитывать на благодарность новой власти? — спросил банкир, пробуравливая революционера острым взглядом.

— Безусловно. Не скрою, мы бы хотели сотрудничать с вами на постоянной… ежемесячной основе.

— Господа, мы совсем замучили гостя расспросами, — поднимаясь, заключил Моисей Соломонович и, щелкнув крышкой золотых часов, добавил: — Время вышло. — Он развернулся всем телом к визитеру, улыбнулся одними губами и спросил: — Как долго вы намереваетесь пробыть в Киеве?

— Два-три дня.

— Вот и прекрасно. Сегодня мы обсудим ваше предложеньице, а завтра в полдень в ресторане гостиницы «Гранд Отель», на Крещатике, двадцать два, вас будет ждать конверт с нашим ответом. Отобедаете за наше здравие. Не беспокойтесь, я обо всем распоряжусь. В «Гранд Отеле» у нас открытый счет. Столик будет заказан на имя Семена Израилевича Гоцмана. Правильно? — Он хитро улыбнулся.

— Да-да, — смутился тот.

— Вот и славно.

— Весьма польщен знакомством, господа, — затряс бородкой гость. — Позвольте откланяться.

— Не смеем задерживать, — приторно улыбнулся Моисей Соломонович.

Едва за Якобсоном закрылась дверь, как появились лакеи с напитками и закусками. Гости перешли к ломберным столам. Электрический свет приглушили, и на портьерах, точно живые, заплясали тени. Подали поднос с нераспечатанными колодами дорогих глазетных карт. Началась игра.

Киевское губернское жандармское управление располагалось в доме № 10 по Илларионовскому проспекту. Именно из его дверей вышел высокий господин с длинными английскими усами, в модной фетровой шляпе модели «Хомбург», отличавшейся узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на тулье. Темно-синяя костюмная пара, белая сорочка с темным галстуком и лакированные туфли довершали его наряд. В руках он держал трость. На вид ему было лет тридцать пять. Только вот короткая стрижка, тяжелый внимательный взгляд и уверенная походка выдавали в нем военного. Ротмистр Штарберг служил в киевском жандармском управлении уже восьмой год. За это время он повидал немало. Приходилось проводить обыски, сидеть часами в засадах, участвовать в погонях. Чаще всего это происходило на Подоле, где цвели и множились сборища анархистов, эсеров, бундовцев, социал-демократов и сторонников Поалейциона. Однажды ему удалось даже отыскать подпольную типографию, устроенную в подвале заброшенного дома. Эта удача была бы невозможной без использования агентурной сети, которую Александр Петрович кропотливо плел все последние годы. Порой получались весьма интересные комбинации, когда информация от одного источника перепроверялась сведениями от другого. Такое случалось, если информаторы служили в одном и том же ведомстве и совсем не подозревали, что сообщают об одном и том же событии. Вот и сейчас он шел на встречу с агентом.

Ювелир Лейб Гиршман попал в разработку случайно. Виной всему была его жадность: семь лет назад он польстился на сомнительную сделку (соблазнила низкая цена) и купил золотой брусок весом в два фунта. Золото, как уверял посредник, имело совершенно чистое происхождение. Этот гешефтмахер получил профит дважды. Первый раз, когда покупатель и продавец выдали ему проценты за то, что свел их вместе, а второй, когда, будучи агентом охранки, донес об этом Штарбергу. Сказать по правде, никаких сведений о преступном происхождении слитка ни у полиции, ни у жандармерии на тот момент не было.

Вербовка ювелира проходила по всем правилам. Сначала состоялся нелицеприятный разговор с глазу на глаз. Штарберг, будучи тогда еще штабс-ромистром, в красках обрисовал Гиршману его ужасное и недалекое будущее. Затем он молча выкурил папиросу и сполна предоставил жертве возможность воспользоваться собственной фантазией о своей незавидной доле в обществе воров, насильников и грабителей.

Когда маленькие поросячьи глазки уже наполнились слезами и начала подрагивать нижняя губа, офицер принялся успокаивать его словами о том, что «не так уж страшен черт, как его малюют», что «хороший адвокат всегда может убавить срок», и что «в остроге тоже люди сидят»… Вот тут-то нервы торговца не выдержали, и он разрыдался по-детски, в голос. Не проронив ни слова, визави достал портсигар и, чиркнув карманной зажигательницей, пустил в потолок длинную струю дыма.

— Не губите! — взмолился коммерсант, вытирая мятым платком глаза. — Заплачу любые деньги, только в тюрьму не сажайте.

— Что ж, пожалуй, я готов сделать для вас одолжение, хотя… это будет совсем не просто, — ледяным голосом выговорил жандарм.

— Прошу вас!

— Но это только ради нашей дружбы.

— Спаситель! — прошептал Гиршман и громко высморкался в платок.

— И заметьте, вам моя помощь обойдется совершенно бесплатно. Придется лишь подписать кой-какую бумаженцию.

Ювелир замер и насторожился.

— Нет-нет, не волнуйтесь, — успокоил его офицер. — Это не вексель и не закладная. Речь вообще не идет о финансовом документе.

А дальше проходило все, как учили на курсах отдельного корпуса жандармов. Первые пять-семь дней после вербовочной беседы и подписки о согласии на сотрудничество вербовщик опекал своего подопечного, как мать первоклассника. Первая неделя — самое трудное время для человека, согласившегося быть доносчиком. Он не находит себе места и бесконечно сомневается в правильности сделанного им выбора. И здесь надобно его поддержать и убедить, что он уже служит отечеству. Видеться с ним следует каждые два-три дня. Имелись случаи, когда вербуемые, забытые куратором, накладывали на себя руки, оставляя покаянные письма.

Убедившись, что Браслет — а именно такое прозвище было присвоено Гиршману — спокоен и готов к работе, Штарберг назначил новое rendez-vous, во время которого новоявленный помощник получил первое, совсем пустяковое, задание. По теории вербовки оно и должно было быть простым и формальным, потому что носило проверочный характер и показывало лишь степень готовности агента к работе. Суть его заключалась в том, что в клубе «Аврора» Браслет должен был завести разговор о тяжелой доле его единоверцев в России, о цензе оседлости, запрете на право владения землей, о невозможности для молодежи выбрать любое образование, о том, что российское законодательство в основе своей дает евреям лишь право торговли, ростовщичества и маклерства. С поручением Гиршман справился на «отлично». С тех пор «Аврора» была под надежным надзором жандармского управления, а ювелир заработал себе репутацию поборника прав еврейского населения.

Прошло семь лет. Ювелир разбогател и открыл в Киеве еще два магазина. К торговле украшениями добавился и гешефт с часами. Теперь он торговал в Одессе, Харькове и Житомире. Если бы не война, то наверняка бы добрался и до Москвы, и до Петрограда.

Александр Петрович за эти годы получил лишь очередное звание и небольшую прибавку к жалованью.

Штарберг старался не беспокоить агента без особой надобности. Общались они, как правило, раз в месяц. А вчера Браслет сам протелефонировал своему куратору и попросил о срочной встрече. Место и время были обговорены заранее.

Завидев у перекрестка извозчика, ротмистр остановил закрытый экипаж и покатил по мостовой.

В Киеве стоял теплый майский вечер. В окне второго этажа на Илларионовской № 10 горел свет.

Начальник губернского жандармского управления полковник Алексей Федорович Шредель вел совещание.

— Итак, господа, давайте подытожим: завтра в полдень клуб «Аврора» прояснит свое отношение к финансированию эсдеков[7]. В ресторане гостиницы «Гранд Отель» неуловимый Наум Якобсон (Лекарь), находящийся во всероссийском розыске, получит конверт. В нем будет ответ, который и решит судьбу «Авроры». Посмотрим, как далеко зашли эти финансовые воротилы… С некоторых пор мне стало казаться, что они заигрались как в прямом, так и в переносном смысле. Но все решится завтра… — Полковник внимательным взглядом окинул подчиненных и добавил: — Операцию по задержанию Лекаря должны провести так, чтобы слово «неуловимый» к этому преступнику больше не применялось. Прошу высказать соображения по существу дела.

— Разрешите? — поднялся ротмистр Штарберг.

— Сидите-сидите, Александр Петрович, — махнул рукой начальник.

— Благодарю. Следует расставить наружное наблюдение по всему маршруту «объекта». Пусть филеры передают его друг другу. Необходимо задействовать максимальное количество людей. Своего штата нам не хватит. Придется обратиться за помощью в сыскную полицию. Причем нам нужны самые опытные агенты. Они должны заранее ожидать прихода Якобсона в залу ресторана. Думаю, за столиками хватит и двух человек. Также наши люди должны быть на кухне (с тем, чтобы не позволить Лекарю уйти через черный ход), на втором этаже и в мужской комнате (через окно ретирадника можно выбраться во внутренний двор гостиницы). Двум агентам надлежит дежурить в вестибюле. Кроме того, свободный первый извозчик, так же как и водитель такси, должны быть из числа наших офицеров. Я буду во второй коляске.

— Позвольте, а где же вы собираетесь его брать? — Шредель вопросительно поднял брови.

— Задержать Якобсона мы можем только после того, как он покинет гостиницу и проедет на извозчике или автомобиле хотя бы два квартала. Никак не раньше. В противном случае всем будет ясно, что на него навели старшины «Авроры». В итоге мы не только рискуем потерять доверие эсдеков к клубу, но и ставим под удар нашего агента. Кроме того, я вполне уверен, что и сами старшины захотят выяснить, каким образом и от кого мы узнали о посланце РСДРП. И если даже Браслет окажется в безопасности, то проку от него уже не будет, поскольку «Аврора» побоится устраивать подобные встречи и останется чисто игровым клубом. Брать Лекаря буду лично я.

— А вы что скажете, Илларион Максимович? — постукивая карандашом о стол, выговорил начальник и посмотрел на своего помощника.

— У меня, Алексей Федорович, иное мнение, — не вставая, ответил ротмистр Мазельский — высокий, сухощавый офицер с аккуратными усиками под слегка крючковатым носом и набриолиненными волосами. — Я глубоко убежден, что задерживать Лекаря нужно у стойки портье. Во-первых, табльдот к полудню уже закончится. Во-вторых, находясь в зале, преступник окажется в своеобразной мышеловке. И здесь я вполне соглашусь с Александром Петровичем в отношении всех расставленных постов, кроме тех, что на улице. За счет их у нас освободятся филеры, которых мы можем использовать внутри гостиницы. Что касается опасения в отношении Браслета, то пора бы вообще разогнать этот карточный вертеп вольнодумства. Знаете, я бы с удовольствием пообщался с каждым из этих денежных мешков в своем кабинете. Уж больно далеко зашли эти господа, и пора их ставить на место.

— Я полностью согласен с Илларионом Максимовичем, — заключил Шредель. — Операцию пора завершать. Арестовывать Наума Якобсона надо не в зале ресторана, а в вестибюле. Так безопасней. После того как объект прочтет письмо, официант должен будет пригласить его к телефону. (Скрутить Лекаря легче, когда его правая рука занята телефонной трубкой.) Звонок должен раздаться сразу после того, как официант (переодетый наш офицер) принесет ему конверт. Сообразно этому расставьте посты. Руководство операцией «Лекарь» возлагаю на вас, Илларион Максимович. Что касается судьбы Браслета, то свою задачу он выполнил. Надобно его отблагодарить. — Он повернулся к Штарбергу. — Александр Петрович, подготовьте свои соображения на этот счет. Вот и все. А дальше — поживем-увидим-с. С богом, господа!

Когда дверь за офицерами закрылась, полковник расстегнул верхнюю пуговицу мундира и откинулся на спинку кресла.

В зале ресторана народа было не много. Тихо, под спущенный модератор, играл рояль. За столиком сидели Могилевские и Ардашевы.

— Знатный подарок! — разглядывая коробку с часами, восхитился Могилевский.

— Умеет Клим угодить жене, ничего не скажешь, — вторила мужу Елена.

Увидев нетерпеливо-блуждающий взгляд официанта, Терентий Петрович спросил:

— Ну что, дорогие мои, разобрались с меню? Пора заказывать.

— Тут столько названий, что я, право, запуталась, — призналась Вероника Альбертовна, листая объемистую папку.

— Помнится, в Ставрополе Клим угощал меня всякими изысками кавказской кухни. Никогда не забуду его хитрую выдумку с бараниной по-чабански. Мясо, завернутое в баранью шкуру, жарилось под костром, в земле. Да, удивил ты меня тогда!

— Это его любимый трюк, — гордо заметила Вероника Альбертовна.

— А сейчас позвольте мне удивить вас. Давайте-ка я сам закажу что-нибудь интересненькое из старых польских рецептов.

— Терентий большой знаток старопольской кухни. Доверьтесь ему — не пожалеете, — посоветовала Елена.

— Именно так мы и поступим, — улыбнулся Клим Пантелеевич.

Поймав взгляд гостей, официант мигом очутился рядом.

— Чего изволите? — прощебетал он.

— «Цомбер из кабанины в соусе из боярышника», «флячки по-польски» с пульпетами, «бигос», «картофель по-пастушьи»… ну и выпить: господам «Лонцкую сливовицу», а дамам — крупник с медом и травами.

— А разве в Киеве сухой закон не действует? — удивился Ардашев.

— Действует, конечно, — рассмеялся Могилевский. — Но для таких клиентов, как я, «Гранд Отель» делает исключения. — Он вновь продолжил заказ: — На десерт — чай с шафраном и мазурек.

— Все будет готово и подано через двадцать минут. Не извольте беспокоиться, — выговорил официант, поклонился и исчез.

— А ты, Терентий, и впрямь большой дока в польской кухне, — сказал Ардашев.

— Спасибо Войцеху Станиславовичу.

Увидев непонимание в глазах Клима Пантелеевича, он пояснил:

— Мыловаренное дело я купил сразу после отставки. Управляющего оставил прежнего. Он поляк. Фамилия его Дрогоевский. Умудряется завозить к нам морем розовое масло из Болгарии через нейтральную Румынию в Одессу. Суда под румынским флагом ходят свободно. Приходится изворачиваться. А куда деваться? Война… Войцех — образцовый работник. Есть, правда, у него две слабости: дамы и чревоугодничество. До первого мне нет никакого дела (это проблемы его жены), а вот ходить с ним в ресторан очень полезно. Настоящий гастроном. Закажет все самое лучшее. Вот и в польской кухне я поднаторел только лишь благодаря ему. Он, его помощник и я иногда в картишки поигрываем. В нашу компанию входят несколько человек. Может, метнем банчок вместе?

— Отчего бы и нет? — согласился Ардашев.

В этот момент Клим Пантелеевич обратил внимание на молодого человека, усевшегося через два столика напротив. Случайно они встретились взглядами, и статский советник вдруг вздрогнул, точно по его телу пропустили электрический заряд. «Да, это он — Якобсон Наум Шмулевич. Разыскивается за несколько убийств. То ли анархист, то ли бундовец. Я видел его фото на одной из станций. Только в полицейском листке всеимперского розыска он был без усов и бороды. Но взгляд тот же самый: смотрит в упор, точно ствол на тебя направил и приготовился нажать на спусковой крючок». Ардашев незаметно огляделся. «Ага! Да он под присмотром! Только как-то топорно филеры работают, если я их сразу раскусил. А вот и официант. Получил заказ и ушел. Но почти сразу вернулся. На подносе чашка кофе и еще что-то. Конверт? Да. Он распечатал письмо. Прочитал. По лицу пробежала судорога. Дважды отхлебнул горячий кофе и поставил. У дверей возник портье. Он прошел через всю залу. Официант тем временем прошмыгнул в вестибюль. Все сходится. Я не ошибся. Надо действовать…»

— Простите, я на минуту, — тихо проговорил Ардашев и поспешил к выходу.

— Куда это он с тростью? — удивился отставной статский генерал.

— Сказал на минуту, — неуверенно пожала плечами Вероника Альбертовна. Она обратила внимание, что рядом со столиком незнакомца появился портье, который что-то ему сообщил. Оставив на белой скатерти несколько монет, тот взял шляпу и, опустив руку в карман пиджака, проследовал за служащим гостиницы.

Едва за ними закрылась дверь, как двое господ бросились в вестибюль. Но почти сразу оттуда донесся выстрел, потом еще один, послышался звон разбитого стекла, крик «стой!» и чье-то захлебнувшееся «аа-а!»…

Все произошло так стремительно, что сидящие в зале посетители не сразу поняли, в чем дело. Тапер продолжал играть, как будто ничего не случилось. Первым пришел в себя Могилевский.

— Там же Клим, — растеряно пробормотала Вероника Альбертовна. — Его могли убить…

— Оставайтесь здесь. Я во всем разберусь. Уверен — с ним все в порядке, — успокоил дам Могилевский.

Терентий Петрович оказался прав. Когда он приоткрыл двустворчатую дверь, то увидел следующую картину: в аршине от гостиничной стойки лицом вниз лежал портье. Он был мертв. Пуля, судя по всему, угодила ему в сердце. Чуть поодаль от него, истекая кровью, с пробитыми легкими, хрипел знакомый официант, а у самых парадных дверей, с проткнутой шеей червяком извивался на полу тот самый господин Якобсон, сидевший за два столика от них. Вдруг он дважды вздрогнул и испустил дух. Рядом с ним валялся «браунинг». Ардашев стоял тут же, наблюдая за последними конвульсиями анархиста. Он был совершенно спокоен. В правой руке Клим Пантелеевич сжимал ручку трости, которая переходила в длинный заостренный клинок. В левой — он держал ножны. Прямо в лицо Ардашеву смотрели два ствола. Один из их обладателей, увидев Могилевского, приказал:

— Назад. Из залы не выходить.

Бледный от страха, на ватных ногах, Терентий Петрович вернулся к столику и упал на стул.

— Ну что? Что с Климом? Он жив? — дрожащим голосом вымолвила Вероника Альбертовна.

— Да-да, с ним все в порядке, — глядя куда-то в сторону еле слышно пробормотал Могилевский. — Но, по-моему, он только что убил человека…

— Аа-а! — вскрикнула Вероника Альбертовна и потеряла сознание. Ее руки плетьми упали вниз.

Допрашивать Ардашева стали только через полчаса после задержания. Все это время он ютился на табурете в темном помещении с низким потолком, без окон, напоминавшим большой гроб. Наконец дверь отворилась, и под охраной его провели на второй этаж.

В просторной светлой комнате, под портретом государя, восседал жандармский офицер и что-то писал ровным каллиграфическим почерком. Он молча указал на стул, промокнул деревянным пресс-папье лист, и, подняв глаза на Ардашева, сказал:

— Я ротмистр Штарберг. А кто вы такой?

— Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник МИДа.

— Да? Это в министерстве иностранных дел учат убивать одним ударом потаенного кинжала? — ротмистр буравил Ардашева немигающим взглядом. — Неужто после всего, что случилось в «Гранд Отеле» вы будете продолжать настаивать, что вы служащий МИДа?

— Именно так, — спокойно ответил Клим Пантелеевич и, посмотрев куда-то в угол, устало заметил: — Послушайте, я уже многократно отвечал вам на этот вопрос, когда мы ехали в автомобиле. Если вас не устраивают мои документы, пошлите запрос на Певческий мост[9] по телеграфу. Все сразу станет на свое место.

— В том-то и дело, что телеграмма отправлена, а ответа до сих пор нет.

— А кому вы ее адресовали?

— Что значит «кому»? В МИД…

— Я же говорил вам, что следовало обратиться к моему непосредственному начальнику — князю Мирскому, либо в отдел Ближнего Востока. В противном случае бюрократические проволочки могут затянуться на целые сутки. Один чиновник отпишет бумагу другому, тот — третьему…

— Ничего, подождем. Нам торопиться некуда.

— Зато я глупо трачу время своего отпуска. Вот и помогай после этого людям. Вместо благодарности сажают в чулан, допрашивают…

В этот момент в комнату вошел начальник губернского жандармского управления. В руках он держал картонную папку и трость Ардашева. Ротмистр поднялся.

— Продолжайте, Александр Петрович, продолжайте, — махнул рукой полковник и опустился на стул.

— Следующий вопрос: почему перед тем, как портье подошел к столику, за которым сидел государственный преступник, вы поспешили в вестибюль?

— Боюсь, ответ будет вам неприятен: во‑первых, этот молодой человек обратил на себя мое внимание тем, что сильно нервничал; и вот тогда я вспомнил, что видел его фотографию на станции, как лицо, находящееся во всеимперском розыске; это был Якобсон Наум Шмулевич; во‑вторых, мне не составило большого труда заметить филеров; в‑третьих, самую большую и непростительную ошибку совершил ваш человек, выдававший себя за портье. Зайдя в залу, он должен был прежде справиться у официанта, за каким столиком сидит господин такой-то, то есть тот, кого просили к телефону. Ему ведь наверняка назвали только фамилию посетителя. Но откуда он мог знать, где тот находится? Вообще такое возможно лишь в том случае, если портье лично знает гостя. Других вариантов быть не может. Однако это обстоятельство было полностью проигнорировано, и портье сам зашагал к «объекту». Этим, я уверен, он и выдал себя. В-четвертых: официант сразу поспешил в вестибюль. Стало быть, решил я, там и будут брать этого преступника, который уже наверняка почувствовал неладное и окажет сопротивление. Именно поэтому, я и спрятался за ближайшей к зале колонной. И когда этот ваш анархист, эсер или эсдек — уж простите, не знаю, кто он на самом деле, — застрелил сначала портье, а потом пульнул в официанта, я, находясь от него на расстоянии вытянутой руки, пустил в дело клинок из трости. Понятно, что гораздо лучше было бы взять его живым. Но дело в том, что я оставил «браунинг» в доме своего родственника. Подумал: день, Крещатик, прогулка, ну что здесь может случиться? Ан нет, случилось! Рисковать в данной ситуации было очень опасно. Этот сумасшедший революционер легко бы продырявил меня, замешкайся я хоть на мгновенье. Так что не обессудьте, господа, что так получилось. Хотел вам помочь…

— К сожалению, Клим Пантелеевич, мы вынуждены признать вашу правоту, — вмешался в разговор полковник. — Да, один наш офицер был убит сразу, а другой — ротмистр Мазельский — скончался в больнице. Пуля так разворотила его легкие, что спасти Иллариона Максимовича не было никакой возможности. Доктора оказались бессильны. — Заметив недоуменный взгляд ротмистра, Шредель пояснил: — Мы получили ответ из МИДа. Более того, мне протелефонировал сам князь Мирский. Он поведал мне о ваших достижениях еще в ту пору, когда вы были присяжным поверенным в Ставропольском окружном суде. Знаете, я вспомнил, что несколько лет назад читал, как вы раскрыли запутанные убийства на борту парохода «Королева Ольга»… А тайна персидского обоза?.. Я тогда все никак не мог поверить, что такое возможно. Хотел бы выразить вам свое почтение. — Он поднялся и протянул руку: — Начальник губернского жандармского управления полковник Шредель, Алексей Федорович.

Ардашев поднялся, и, отвечая на рукопожатие, сказал:

— Рад, что это небольшое недоразумение разрешилось.

— Приношу вам свои извинения, — смущенно вымолвил ротмистр. — Сами понимаете, служба…

— Ничего-ничего…

— А вы надолго к нам? — осведомился полковник.

— Может быть, на неделю или дней на десять.

— Так мало?

— Даже много, — усмехнулся статский советник. — Поляки говорят: «Гость и рыба на третий день попахивают».

— А я, грешным делом, уверовал, что мы сможем воспользоваться вашими советами. Помнится, читал где-то, что нет таких преступлений, которые вы не смогли бы раскрыть. Жаль, — вздохнул полковник и, помедлив в нерешительности, вынул из папки половинку разорванной десятирублевой купюры, которую и протянул Ардашеву.

— Тут вот что… Нашли в кармане убитого. Что скажете?

Клим Пантелеевич повертел в руках часть банкноты, посмотрел на свет и заключил:

— Полагаю, что это своеобразный пароль. Вторая часть должна иметь не только одинаковый номер, но и подходить во всех точках разрыва. Выходит, этот ваш эсер…

— Социал-демократ, — уточнил ротмистр.

— Пусть так. Ясно, что он собирался с кем-то встретиться. А откуда он следовал?

— Из Швейцарии. Об этом говорит отметка в его поддельном заграничном паспорте.

— Стало быть, — продолжал рассуждать Ардашев, — его ожидает человек, который профессиональным революционером, по-видимому, не является.

— Отчего вы так решили? — насторожился полковник.

— Эту часть ассигнации ему выдали еще за границей. Вероятно, тот второй не из его круга. Своим незачем устраивать этот шпионский цирк. Ведь эту половинку, скорее всего, оторвали здесь и отвезли за границу. Революционерам такие премудрости чужды. Так бывает, когда сводят людей из совершенно разных организаций, либо… если резидент отправляется на встречу с агентом.

— Ого, куда вы клоните! — покачал головой начальник жандармского управления. — Если это так, то придется связываться с военной контрразведкой… Хотя, я полагаю, дело останется у нас. Убитый — политический преступник. Однако спасибо вам, Клим Пантелеевич, за помощь. — Он протянул трость. — Вот ваше грозное оружие. Возвращаю. Для следствия оно никакого значения не имеет. Я приказал, чтобы его отмыли от крови.

— Благодарю.

— Однако я обязан спросить, имеется ли у вас разрешение на трость с потаенным кинжалом? Вам, должно быть, известно, что согласно статье двести восемнадцатой «Свода Уставов о предупреждении и пресечении преступлений» «запрещается всем и каждому: первое — носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает, и второе — носить трости со встроенными в них потаенными кинжалами, клинками и другими орудиями».

— Разрешение на «браунинг» и трость я могу вам представить. Они находятся среди моих вещей в доме господина Могилевского.

— В этом нет надобности. Достаточно вашего слова. Простите за дотошность, но я не мог не задать вам этого вопроса. Вас доставят на нашем автомобиле. Не обессудьте, если что-то не так…

— Нет-нет, я не в претензии. Позвольте откланяться. Дома, наверное, переживают.

Когда Ардашев уже подошел к двери, полковник окликнул его:

— А все-таки, Клим Пантелеевич, если вы еще не уедете в Петроград, можем ли мы рассчитывать на вашу помощь хотя бы советом?

— Безусловно.

— Ловлю на слове, — улыбнулся Шредель.

— Ах да, простите, — повернулся Ардашев, — чуть не забыл: купюра-то фальшивая.

— То есть как? — воскликнул ротмистр.

— Серия у нее «KR» вместо «КЯ». Латинских букв на наших ассигнациях не бывает. Честь имею, господа.

Четвертый день пребывания в Киеве стал для Клима Пантелеевича таким же малоприятным, как и второй. Разница заключалась лишь в том, что на этот раз его сразу же заковали в малые ручные цепочки и доставили в сыскное отделение, располагавшееся в доме 17/5 на углу Владимирской и Большой Житомирской. Здесь задержанным занялся не кто-нибудь, а гроза всех местных ширмачей[13], шопенфиллеров[14] и шкиферов[15] Николай Дмитриевич Ткаченко. Этот невысокого роста человек среднего телосложения, стриженный под машинку, с вздернутыми вверх усиками, так сразу и представился:

— Ткаченко Николай Дмитриевич — начальник сыскного отделения. А вы кто будете-с?

— Ардашев Клим Пантелеевич, статский советник, служу в МИДе.

— О! Статский советник? Вона как! Величина! А я все в коллежских секретарях маюсь… да-с. Только я вас, ясновельможный пан, вполне серьезно спрашиваю: кто вы есть на самом деле? Вид-то небось поддельный?

Ардашев не ответил.

Полицейский покачал головой, вздохнул и вымолвил:

— Ну що? Зараз як в окропи муха?[16]

— Я на вашей мове не размовляю[17], — с усмешкой изрек Ардашев.

— Ага! Дерзите? — покраснел от злости начальник сыскного. — Что ж, извольте! Сейчас посмотрим…

— Послушайте, — перебил его Клим Пантелеевич, — если вас не устраивают мои объяснения, то позвоните действительному статскому советнику Могилевскому, проживающему на Большой Владимирской, рядом с магазином «Свет». Номер телефона: девяносто восемь. И Терентий Петрович вам, несомненно, подтвердит, что я у него в гостях, а вообще служу в МИДе и приехал из столицы двадцать пятого мая. К тому же по приезде я отдал паспорт дворнику на посвидетельствование.

— Ну-у, допустим, — неуверенно кивнул полицейский, — это мы, конечно, проверим. Но вопросов к вам, батенька, все равно много. Например, как вы оказались в магазине Гиршмана?

— Я туда зашел, — не без иронии ответил статский советник.

— А зачем?

— Третьего дня купил у него часы для своей жены (кстати, она тоже отдыхает вместе со мной, но приехала раньше). Подтверждением являются как сами часы, так и квитанция на их приобретение, которая в данный момент покоится на вашем столе. Я был вынужден вновь наведаться в этот магазин, поскольку часы перестали идти. Что здесь подозрительного? Откровенно говоря, вы бы и сами могли сделать такой вывод, изучив сей платежный документ.

— Это уж позвольте мне решать, как вести допрос лица, подозреваемого в тройном смертоубийстве и грабеже.

— Послушайте, я же сам просил соединить меня с полицией. Телефонистка это подтвердит. Да разве стал бы я дозваниваться до дежурного, если бы был убийцей?

— А вот потому и звонили, чтобы отвести от себя подозрение. Ничего не скажешь — умно-с! — Ткаченко поднялся, обошел стол, уселся напротив и спросил: — А теперь, сударь мой, ответьте: почему вы брали телефонную трубку через платок? Боялись пальчики оставить, да? Почему расхаживали и рассматривали трупы? Я надеюсь, покойного не обыскивали?.. Собирались сообщить нам о преступлении уже после того, как утолили свое любопытство? А могли бы и сразу городового окликнуть. Но вы этого не сделали.

— Видите ли, — неохотно начал объясняться Клим Пантелеевич, — с седьмого года по середину четырнадцатого я входил в сословие присяжных поверенных и имел практику в Ставропольском окружном суде. Для того чтобы доказать невиновность моих подзащитных, мне иногда приходилось отыскивать настоящих преступников. На моем счету немало раскрытых убийств. Вот и здесь я непроизвольно принялся осматривать место преступления, ведь я брался защищать только тех подсудимых, в чьей невиновности был абсолютно уверен… Да и потом, а что, если бы преступник еще оставался там? Возможно, я бы его и задержал.

Полицейский, казалось, Ардашева не слушал, он смотрел в пол и размышлял о чем-то своем. Вдруг сыщик поднял глаза и спросил:

— Где, говорите, практиковали? В Ставрополе?

— Именно.

— А вот это, душа моя, мы сейчас и проверим. — Он радостно потер руки и выбежал из комнаты.

Прошло несколько минут, и дверь открылась. В ней, как в картинной раме, появился образ… Каширина, помощника начальника сыскного отделения города Ставрополя. Антон Филаретович был тот же самый — маленький, толстый, с бегающими злыми глазками — но теперь какой-то обрюзгший и осунувшийся. Проплешина стала заметнее, усы поседели и опустились вниз, почти как у запорожского казака с известной картины Ильи Репина.

— Аа-а?! — Будто онемев, он показал пальцем на Ардашева и выдавил: — Вы его что, арестовали?

— А это уж, свет мой, Антон Филаретович, от вас будет зависеть.

— Антон Филаретович! Какими судьбами? — улыбаясь, воскликнул Ардашев. — Как видите, ваша мечта сбылась: меня заковали в цепи. А там, как вы и предсказывали: дальняя дорога и пересыльная тюрьма.

— Что же вы молчите, друг мой? — осведомился начальник сыскного. — Вы узнаете этого человека или нет?

— Это Клим Пантелеевич Ардашев, служил когда-то в МИДе, потом у нас адвокатствовал. Два года назад уехал в Петербург… простите, Петроград, придя наконец в себя, — произнес Каширин. Повернувшись к начальнику, он добавил: — Разрешите, Николай Дмитриевич, вас на два слова… лучше в коридоре…

— Извольте, — пожал плечами Ткаченко и вышел.

— Господа, а как же насчет кандалов? — крикнул им вдогонку скованный цепями статский советник, но дверь уже захлопнулась.

II

— Слава богу, разрешилось недоразумение, и временный мой начальничек во всем разобрался. А так, признаюсь, человек он трудный, и местами даже бестолковый, несмотря на то что грамотного интеллигента из себя корчит. А вот скажите, разве может хохол быть интеллигентом? Не-а, ни в жисть! — подливая в чай Ардашева гавайский ром, рассуждал старый знакомый из южной губернской столицы. — А знаете, что я вам скажу: меня это тройное убийство вообще не интересует. Мне на него — тьфу-тьфу — наплевать. Не мое это дело. Какая мне разница, кто здесь кого и за какие грехи порешил? Меня известный вам Ефим Андреевич Поляничко сюда за другим, более важным делом откомандировал. Вот и комнатку местные сыскари выделили, хоть и маленькая — зато с окном, и вид хороший — прямо на сквер… Вы, Клим Пантелеевич кушайте, не стесняйтесь, — Каширин придвинул гостю вазу с пряниками.

— Кстати, как он там поживает? — тепло улыбнулся бывший адвокат. — Пенсион ведь давно заработал, а не успокаивается — все со злом борется…

— А! — махнул рукой полицейский. — Только, что кажный год обещает уйти. Вот уже и надворного получил, а все сидит. Но уверяет меня, что осенью освободит место. Вы же знаете, я этого светлого дня уже девять лет жду. В прошлом месяце титулярного пожаловали… Поощрений и благодарностей у меня — стены в Зимнем дворце можно оклеить. И медалька… А как я банду Рваного брал! И ведь не побоялся тогда, смело на пулю пошел! Да… ранили‑с, но ничего, шрамы затянулись. Эх, Клим Пантелеевич, дорогой вы мой! Помните, как мы славно на «Королеве Ольге» по Средиземному морю вояжировали! Помните? Как жили — не тужили… А какие мадамы по палубе фланировали!.. А теперь — война, калеки на улицах, вдовы в черных платках…Зачем? Кто все это выдумал?.. А царь-батюшка наш, — он понизил голос почти до шепота, — как заводная механическая сорока, все о патриотизме талдычит… Оружием трясет, германца напугать хочет, а зад-то у солдата голый, и в котелке у него тюря! И невдомек государю нашему самодержцу, что у народа терпения почти не осталось. А что будет, когда оно совсем кончится? А я отвечу: смоет всех одной волной. И меня, и вас, и всю августейшую семью — всех! — Каширин плеснул в пустой стакан чистого рому и выпил залпом, как водку. Зажмурился, занюхал рукавом и продолжил: — Правда, кровавое варьете продлится недолго. Всем скоро свобода надоест. И вот тогда живоглоты выберут из своих рядов самого чудовищного и жестокого правителя. Бояться его будут, как кролики удава, смотреть снизу вверх, отдавать ему на заклание жен, детей, родителей и славить, славить, славить!..

— Здесь с вами трудно не согласиться. Но уж слишком жуткую картину вы нарисовали. Прямо апокалипсис какой-то. Признаться, не хотел бы я дожить до такого времени.

— Не волнуйтесь. Вас и меня убьют в самом начале. Меня ведь в Ставрополе многие не любят. Да и вы тоже вызываете у народа зависть и злобу.

— Разве? Вот уж не знал, — покачал головой Ардашев.

— Да-с. Вы слишком успешный, вам все удается, а это многих раздражает.

— Откровенно говоря, я об этом не задумывался. А впрочем, возможно, так оно и есть, — кивнул Клим Пантелеевич. — Однако хотелось бы узнать, за каким делом вы сюда командированы, если даже тройное убийство на Крещатике вас не особенно беспокоит?

— За делом государственной важности, — с серьезным видом заметил полицейский и откусил пряник. — Признаться, вполне надеюсь на вашу поддержку. Ткаченке я так и сказал, мол, Клим Пантелеевич только один и может нам помочь. Тут вдумчивый подход нужен. А нахрапом, казацким наскоком, как у нас это любят, только все испортим. Вот он и велел мне все тонкости с вами обсудить. Да-с…

— Извольте.

— Речь идет о фальшивых ассигнациях. Их в Ставрополе в последнее время развелось видимо-невидимо. Вот, смотрите. — Он достал бумажник и выудил две купюры: одна достоинством в десять рублей, другая — в сто. Вот эта, — он указал на десятку, — имеет неправильную серию: буква «Я» наоборот, как будто латинская. А сотенная на вид — настоящая, водяные знаки в порядке, но если краешек потереть — лоснится, точно клозетная бумага.

Ардашев взял одну банкноту, потом другую, посмотрел на свет, пощупал и понюхал.

— А что это за две жирные перекрестные линии? Жирные пятна? Смотрите, они и на «радужной», и на червонце.

— Да мало ли! — полицейский махнул рукой. — Мы их у одной торговки изъяли на Нижнем базаре.

Не обращая внимания на Каширина, Клим Пантелеевич вытащил из кармана складную лупу и бумажник, из которого извлек свою сотенную. Положив рядом две банкноты, он начал их внимательно исследовать.

Прошло минуты три. Каширин уже начал скучать.

— Кажется, нашел, — проговорил статский советник.

— Что?

— Различия между настоящей купюрой и фальшивой. В последней, во фразе «ЗА ПОДДѢЛКУ КРЕДИТНЫХЪ БИЛЕТОВЪ ВИНОВНЫЕ ПОДВЕРГАЮТСЯ ЛИШЕНIЮ ВСѢХЪ ПРАВЪ СОСТОЯНIЯ И ССЫЛКѢ ВЪ КАТОРЖНУЮ РАБОТУ» в конце слова «виновные» вместо буквы «е» стоит все так же «я», что является орфографической ошибкой. Вот, убедитесь сами.

Полицейский взял лупу и стал рассматривать обе купюры.

— Вы правы! — воскликнул он. — Ай да Клим Пантелеевич!

— Фальшивомонетчик, видимо, не дружит с правилами русского языка. Он использовал окончание, относящееся к женскому роду.

— Для того чтобы правильно написать, ему грамматику знать не обязательно. Сиди, смотри и срисовывай. Я вот понять не могу, как это они допускают такие промахи? Неужто нельзя обратить внимание на детали?

— Можно, конечно, но человек — существо рассеянное. В особенности это присуще художникам и граверам. Они ведь всегда витают в облаках. Вы, надеюсь, помните, как во время японской кампании в Маньчжурию хлынули поддельные русские кредитные билеты в один рубль? Они были весьма недурного качества, но отличить их от подлинных денег мог каждый. Для этого лишь надобно было знать, что на оборотной стороне, в правой части, японский фальшивомонетчик выполнил «Извлечение из Высочайшего Манифеста о кредитных билетах» в виде бессмысленного набора русских и латинских букв, которые лишь своим общим видом напоминали настоящий текст на наших рублях. Была еще и японская трехрублевка. Но там японцы намудрили с равномерностью полей и красок. И все-таки уже после войны эти фальшивки можно было встретить даже в Центральной России. Однако то, что видим мы — весьма высокого качества. Ведь на сотне водяной знак — точное изображение профиля императрицы Екатерины Второй… И на десятке водяные знаки в порядке. — Ардашев помолчал немного. А потом спросил: — А почему вы решили, что след ведет в Киев?

— Как только фальшаки у нас объявились, мы начали трясти агентуру, и Колька-Пройди-Свет обнадежил меня, что выведет нас на распространителя, который якобы приехал из Киева… Только на следующий день бывшего конокрада нашли убитым — кто-то изрядно потыкал его финкой. И мы опять оказались ни с чем. А тут и полицмейстер, и губернатор торопят, давайте, отыскивайте каналы… Ефим Андреевич думал-думал, а потом распорядился: «Езжай, — говорит, — Антон Филаретович, в Киев. Попытайся на месте во всем разобраться. Авось удастся с другого края за ниточку потянуть. Глядишь, клубок и распутаешь». В Киеве я сижу уже вторую неделю, а толку никакого. Я уверен, тут нужен другой подход, необычный… А вы, как известно, мастер головоломки разгадывать. Вот я и посчитал, что без вашей помощи нам удачи не видать. Так что на вас единственного и уповаю.

— Зря вы на меня надеялись. В Киеве я пробуду недолго, дней десять или от силы две недели. Я, как вы понимаете, приехал сюда отдохнуть, а вместо этого попадаю в разного рода переплеты: то эсдека в «Гранд Отеле» пришлось на суд Божий отправить, то сегодня на три трупа натолкнулся…

— Ого! — изумился Каширин. — Про случай в отеле я слышал, только и подозревать не мог, что это вы. Нам же оттуда передали фотокопию половинки фальшивой десятки. Она тоже приобщена к разыскному делу.

— Вот я и говорю: мне, если хотите, уже перед супругой неудобно. Два дня я протолкался в следственно-судебных камерах, оправдываясь и давая объяснения.

— А это потому, Клим Пантелеевич, что вы притягиваете к себе несчастья.

— То есть как?

— А так. Господь наделил вас даром отыскивать преступников, быть своего рода проводником Немезиды. Потому он и посылает вас туда, где творятся злодеяния. Так что не откажите, помогите, как говорится, по старой памяти. — Каширин опять наполнил свой стакан ромом и долил Ардашеву. Бутылка опустела.

— Выпьем за успех? — предложил полицейский.

— Лучше за встречу. Я ничего вам обещать не буду, Антон Филаретович. Не мое это дело фальшивомонетчиками заниматься. Однако я всегда к вашим услугам. Чем смогу — помогу. — Статский советник отхлебнул два глотка, поднялся и сказал: — Благодарю за теплый прием. Во всяком случае, дней семь я уж точно здесь задержусь… Хочется и в самом деле отдохнуть, отвлечься и забыть о грешном мире… Честь имею.

— Нет-нет, пойдемте, я провожу вас, если позволите, до самого дома. Поговорим. Вы человек умный и собеседник интересный, — засуетился сыщик, снимая со стула пиджак.

На улице попался свободный извозчик. Правда, он был какой-то необычный. Пролетка с двойными рессорами и откидным верхом блестела от чистоты. Казалось, что он опустился прямо с небес. На ярко начищенной сбруе висели три колокольчика. Возница, облаченный в зеленый суконный армяк, не торговался вовсе, а поклонился и спросил адрес. Ардашев назвал. Кучер взмахнул вожжами и коляска, звеня колокольчиками, покатила по мостовой мягко, точно по снегу.

— А про грешный мир это вы правильно заметили, — задумчиво проговорил Антон Филаретович. — А в России он вдвойне грешный, потому что в отличие от Европы мы не живем, а выживаем. Так всегда было, и так, к сожалению, и останется, пока русские люди сами себя уважать не научатся. А произойти это может только в том случае, если каждый из нас к ближнему будет относиться так, как к самому себе, то есть с добром и уважением.

«Надо же, — удивился Ардашев, — какая метаморфоза с человеком случилась. Каширин всегда считался полицейским без стыда и совести, мздоимцем, карьеристом и еще бог весть каким прохиндеем… А тут — на тебе: о нравственности рассуждает, о самоуважении народа… Чудеса!»

— Я в прошлом году супружницу похоронил. Трое детишек осталось на плечах: Дашеньке — десять, Алефтинке — пятнадцать, а Гриша совсем взрослый уже — студент, на доктора в Москве учится, — грустно продолжал сыщик. — Алефтина теперь за мать — готовит еду и сестренку в женскую гимназию с собой водит… Две недели пил. Службу забросил. Казалось, без нее, без моей Наташеньки, с ума сойду. А батюшка — отец Иллидор — дал мне несколько тоненьких церковных книжек. «Прочти, — говорит, — сын мой, может, и полегчает». Я ведь, по правде говоря, к вере нашей без должного внимания относился. Нет, воскресные службы в Андреевском храме посещал, но не столько для души, сколько для Натальи Николаевны… хотел ей приятное сделать. Да… А книги эти, будто какую-то дверцу в моей душе открыли, и вот теперь стоит мне опять что-нибудь дурное сказать или даже помыслить, как кто-то внутри меня будто вздыхает с укоризной. И я тотчас же обо всем плохом думать перестаю. Хотел бы я знать, кто это такой внутри меня поселился?

— Имя известное, Антон Филаретович.

— И кто же?

— Совесть.

Каширин замолчал и ушел в себя. Он смотрел по сторонам, но ничего не видел. Казалось, что сейчас он мысленно говорил с ней, с Наташенькой. Когда пролетка остановилась, Антон Филаретович будто очнулся. Повернувшись к Ардашеву, сыщик сказал:

— Вот и приехали. Слава богу, все хорошо закончилось. Значит, вы не против, если я зайду поговорить к вам разок-другой? Не обязательно о деле, а хоть просто так.

— Всегда рад, Антон Филаретович. Только чтобы застать меня, лучше прежде позвонить. Номер телефона: 98.

— Благодарю.

Ардашев хотел расплатиться с возницей, но сыщик запротестовал.

— Нет-нет, что вы! Не извольте беспокоиться. Мне надо назад, в сыскное. А завтра в полицейском управлении будет совещание. Его высокоблагородие господин Горностаев проведет его самолично. Вот я и обрадую его вашим открытием по поводу фальшивок.

— Желаю удачи.

— Честь имею.

Тяжелая парадная дверь доходного дома закрылась. Экипаж тронулся. Поднимаясь по ступенькам, Клим Пантелеевич все никак не мог забыть слова Каширина о том, что господь наградил его (Ардашева) способностью отыскивать злодеев. Когда рука уже потянулась к пуговке электрического звонка, статский советник остановился. «Итак, фальшивый червонец появился в Швейцарии, Киеве и Ставрополе. К тому же в Ставрополе на нем, как и на сотенной, остались непонятные жирные полоски крест-накрест. В довершение ко всему „радужная“ имеет явный признак подделки, различимый простой четырехкратной лупой. На данный момент это все, что есть в рассуждении фальшивомонетчества. Но кроме этого имеется еще два никак не связанных между собой смертоубийства. Ну, в одном — мой грех, а вот в трех других — неизвестно чей… В общем, как всегда бывает в начале: все странно и непонятно, точно в тупик попал и не знаешь, как из него выйти. Хотелось бы, конечно, отыскать ту единственную тропинку, которая приведет к выходу. Правда, пока слишком мало исходных данных, чтобы делать определенные выводы. Что ж, посмотрим, какие испытания мне приготовила судьба и как я выберусь из этого киевского лабиринта», — мысленно проговорил он и нажал на звонок.

Не успел Клим Пантелеевич расстаться с Кашириным, как уже в передней ему встретился двоюродный родственник.

— А что, Клим, ты, когда-нибудь играл в рулетку?

— Пару раз приходилось, — поскромничал статский советник.

— Выходит, в этом деле ты новичок. Но ничего, научим… Предлагаю составить мне компанию прогуляться в игорный дом. — Терентий Петрович заговорщицки улыбнулся. — Правда, дело это не совсем легальное, а проще сказать, и вовсе запрещенное. Клуб «Босфор» располагается на левом берегу Днепра. Слава богу, среди его посетителей немало серьезных людей и о неприятностях можно не думать. Полиция туда никогда не наведывается. А если и захаживает, то инкогнито, чтобы самим поразвлечься. Это, конечно, не Монте-Карло и даже не Кисловодск, но все же время провести можно неплохо и заодно пощекотать нервишки. Однако с женами там лучше не появляться, — он хихикнул в кулак, — в номерах «Босфора» водятся такие нимфы, что забудешь обо всем на свете! Это тебе не Ямская!..[19] А нашим хозяйкам я взял билеты на новую американскую фильму «Шерлок Холмс». Они безумно обрадовались. В роли знаменитого сыщика снялся американский актер Уильям Жиллетт. Ее показывают на Фундуклеевской в «Биоскопе».

— Вижу, ты все уже решил за меня… Но в твоем предложении есть резон: после полицейской кутузки самое время расслабиться, — согласился Клим Пантелеевич.

— Тебя забирали в участок? — удивленно поднял бровь Могилевский.

— И даже надели оковы. Потом, правда, сняли, отпустили, напоили чаем с ромом и доставили сюда.

— Верно, опять кого-нибудь прикончил? — дрожащим голосом осведомился Терентий Петрович.

— Помилуй! Ты уже совсем зачислил меня в разряд кровавых душегубов. На этот раз, представь себе, меня опередили, — съязвил Ардашев. — Причем на месте преступления осталось три трупа. Моя вина лишь в том, что после убийцы я там оказался первым. Меня тут же задержали и доставили в сыскное отделение. Допрашивал сам начальник. Но, слава богу, у них оказался мой старый знакомый — прикомандированный из Ставрополя Антон Филаретович Каширин. Вот он-то меня и выручил.

— А кого, позволь узнать, убили? — с волнением спросил Могилевский.

— Ювелира Гиршмана, старика часового мастера и его помощника. Судя по всему, это было ограбление. — Ардашев задумался на миг и добавил неуверенно: — Но если преступникам нужно было золото и драгоценности, то зачем им понадобилось расправляться с Гиршманом? Зачем ему перерезали горло?

— Бог ты мой! — закрыл лицо руками родственник. — Лейбе Мееровичу перерезали горло! Этого не может быть!

— Вы знакомы?

— Конечно, — закивал Могилевский и принялся утирать платком, выступившие на лице капельки пота.

— Давно?

— С полгода, наверное. Нас свел мой управляющий. Он вместе с Кульчицким часто захаживал в «Босфор». Гиршман был любитель поиграть и в карты, и в рулетку.

— А кто такой Кульчицкий?

— А разве я не говорил? Это мой приказчик, помощник управляющего. Он у меня с января. Веспазиан Людвигович занимается растаможкой товара, который идет через Румынию.

— Розового масла?

— Не только. Мы и другие компоненты завозим из-за границы. Оливковое масло, масло пальмовых ядер, кокосовое, корицу…

— А растаможиваете в Одессе?

— Нет, на киевской таможне. Ящики так и идут сюда с пломбами. Здесь их вскрывают, осматривают, мы платим пошлину и забираем… Кульчицкий — молодец, продувная бестия. Без него нам бы туго пришлось. Он на таможне все ходы-выходы знает. Знаком не только со всеми ревизорами и контролерами, но даже и с пакгаузным смотрителем. А к управляющему в кабинет заходит как к себе домой.

— Повезло, стало быть, с приказчиком.

— Да уж.

— Когда едем играть?

— Через полчаса буду готов. После твоих известий надо собраться с мыслями, привести себя в порядок.

— Хорошо, — кивнул Клим Пантелеевич и прошел в гостиную, откуда раздавался смех Вероники Альбертовны.

Клубный дом «Босфор» никакой вывески не имел. С улицы это был небольшой ресторан с одноименным названием. Зато внутри, если пройти прямо по коридору, можно было обнаружить дверь с едва заметной надписью «Клуб». За ней и открывалось царство азарта, денег, мимолетной фортуны и крушения надежд.

В рулетку Ардашев играл нечасто. Последний раз он стоял за зеленым столом лет пять назад. Это случилось на Кавказских Минеральных Водах, в Кисловодске. Тогда по всем игорным домам прокатилась серия загадочных смертоубийств. Возле каждого трупа злоумышленник оставлял карту из глазетной колоды. Загадочности происходившему добавлял тот факт, что пациент местной больницы для душевнобольных — повредившийся в уме нотариус — предсказывал убийства за несколько дней до их совершения. Причем он рисовал именно ту карту, которую потом находили на месте преступления. Мало того, безумец изображал и способ душегубства. Распутать главное «Убийство на водах» — именно так была озаглавлена статья в газете «Кавказский край», — повлекшее за собой все остальные, удалось не сразу, но все же расследование завершилось удачно. Правда, для этого тогдашнему присяжному поверенному Ставропольского окружного суда пришлось походить по казино и игорным домам. Там-то он и выработал свои собственные принципы игры.

Справедливости ради стоит заметить, что психологические установки карточных правил не особенно отличались от тех, которые статский советник применял для рулетки. К примеру, так же как и перед игрой в «железку»,[20] перед рулеткой Клим Пантелеевич уделял внимание душевному настрою, с которым шел на игру. Внутри себя он пытался отыскать предчувствие грядущего везения. И если в глубине души поселилось хоть маленькое сомнение — к столам не подходил. Кроме того, Ардашев настраивался на отдых, а не на желание разбогатеть от игры. Что касается рулетки, то он всегда приходил с солидной суммой денег, которая давала ему возможность достаточно долго придерживаться выбранной им стратегии. Хотя, по мнению статского советника, не было большой разницы от того, какую систему он выбирал. «Мартингейл» (игра начинается с заранее выбранной минимальной ставки, но после каждой неудачи игрок увеличивает ставку: 1–2–4–8–16–32 и так далее, а в случае выигрыша он опять возвращается к минимальной ставке), «Даламбер» (при проигрыше ставка увеличивается и уменьшается при выигрыше; в данном случае ставки увеличиваются и уменьшаются не в два раза, а на единицу ставки) или «Лабушер» (здесь надобно записать на листке любую последовательность цифр, например, 2, 3, 1, 4. Последовательность должна быть короткой. Это и станет гарантом успешной игры. Первая ставка определяется по сумме крайних чисел, то есть это 2 и 4, что составляет 6. Если ставка выиграла, следующая будет равна сумме внутренних цифр: 3 и 1, то есть 4).

Ставки, считал Клим Пантелеевич, должны обязательно отличаться постоянством. Переходить от одной стратегии к другой в течение вечера ни в коем случае нельзя.

К тому же следует определить для себя наивысшую точку игры — такую, когда волнообразный график выигрышей достигнет десяти процентов от имеющейся наличности. Рано или поздно это обязательно произойдет, и вот тогда необходимо соблюсти самый главный принцип: вовремя отойти от стола. В такую минуту статский советник неторопливо выпивал стакан сельтерской, окидывал пренебрежительным взглядом беснующихся игроков, забирал свои деньги и отправлялся домой. Вообще, вовремя «отойти от стола» — одно из главных качеств человека, о котором многие нередко забывают. А зря — фортуна переменчива. И за ней может наступить крах. «Так не стоит ли в таком случае сделать перерыв, сменить род занятий или устоявшийся образ жизни?» — говаривал иногда статский советник.

В игорной зале, облитой электрическим светом, за зелеными столами толпились люди. Все было сделано по правилам казино. Глухие темные портьеры надежно скрывали окна. Каждый из присутствующих был уверен, что повезет именно ему. Ардашеву сразу бросились в глаза два типажа (именно так он часто именовал интересных с виду незнакомцев, чей внешний вид мог легко подойти для персонажей его литературных произведений). Сухощавый господин лет пятидесяти с нафабренными усами и высоким накрахмаленным воротничком сидел с разграфленной бумажкой, отмечая выпавшие номера и, очевидно, надеясь вывести какую-то закономерность. А прямо у стола ожидал скорого вердикта фортуны молодой человек лет тридцати, пытавшийся отыграться и победить казино. Наклонившись всем корпусом, игрок жадно следил за костяным шариком, скачущим по кругу. Он только что поставил все деньги на каре[21] 14–18, но шарик не послушался и, просвистев, остановился на цифре «29». Неудачник застыл как оглушенный, а потом тихо удалился.

У дальнего стола играли несколько человек весьма пестрого вида и загадочных профессий. Какой-то купеческий альфонс со своей уже немолодой возлюбленной, мелкий чиновник, надеявшийся схватить за хвост «птицу удачи» и, вероятно, содержатель извозчичьей биржи или антрепренер. Вдруг от них отделились два человека приличного вида и, улыбаясь, направились к гостям.

— А вон и они, мои дьяволы-искусители, — радостно вскинул руки Могилевский.

— Принимайте пополнение. Мой родственник из Петербурга: Клим Пантелеевич Ардашев. В рулетке он новичок. Надеюсь, господа, на вашу помощь.

— Войцех Станиславович Дрогоевский, управляющий мыловаренной фабрикой, — протянул руку упитанный, похожий на круглый пробковый поплавок мужчина лет сорока с толстым крестьянским носом, густыми пшеничными усами, как у Бисмарка, и моноклем на шнурке.

— Веспазиан Людвигович Кульчицкий, помощник Войцеха Станиславовича, — рекомендовался невысокий смуглый человечек с острыми скулами. Нос с горбинкой и тонкие, узкие, постриженные над верхней губой усы делали его похожим на жителя юга Италии. — Милости просим к нам, — сказал он, протягивая руку с едва заметным красным пятном на запястье.

Вся компания прошла к столу, началась игра.

Ардашев поменял деньги и получил фишки. Он начал с небольших ставок. На этот раз он выбрал стратегию «змейки».[22] Ставки были сделаны, крупье раскрутил рулетку и пустил шарик. Перескакивая через лунки, шарик остановился на цифре «36». Именно на нее поставил невысокий лысоватый господин, которому и достался весь банк. Ставки возросли. Снова началась игра, но удача обходила Клима Пантелеевича стороной. Проигрался в дым и управляющий, и его помощник, и даже сам Могилевский. В прибытке оставался лишь плешивый незнакомец.

— Надо же, как нам не везет! — в сердцах взмахнул руками Войцех Станиславович.

— Послушайте, сударь, — обратился к нему статский советник. — Вы не могли бы одолжить мне всего на пару минут ваш шнурок от монокля?

— Могу, конечно. Но зачем он вам?

— Сейчас увидите.

Управляющий отвязал шнурок и передал его Ардашеву, который отстегнул из внутреннего кармана английскую булавку и, незаметно для других игроков, привязал ее на конец шнурка. Сделав ставку опять на «змейку», он дождался того момента, когда шарик вновь попал на цифру везучего лысого незнакомца и в эту же секунду вытянул над столом руку со шнурком и булавкой на конце. Неожиданно булавка натянулась и отклонилась в сторону шарика под тупым углом.

— Как видите, господа, — громко проговорил Ардашев, обращаясь к играющим, — крупье и этот господин — заурядные жулики. Очевидно, под столом вмонтирован достаточно сильный магнит, который поворачивается с помощью педали, спрятанной во внутренней части правой передней ножки. В самом же шарике имеется углубление; в него вставлен металлический стержень. — Статский советник взял в руку шарик и добавил: — Как вы понимаете, теперь осталось выяснить, имеет ли отношение к этому мошенничеству казино.

«Удачливый» игрок попытался шагнуть назад, но тут же был схвачен Кульчицким. Крепко, точно клещами, тот схватил игрока за руку. Не успел исчезнуть и крупье. Прижатый к столу остальными, он затравленно озирался по сторонам.

К столу стали подходить люди из другой части залы. В помещении начал нарастать шум. Вскоре появился администратор с тараканьими усами и в пиковой жилетке. Его сопровождали два помощника весьма крепкого телосложения. Узнав, в чем дело, администратор что-то прошептал своим спутникам, и те тотчас же увели за собой крупье. Его сообщник тоже не сопротивлялся и послушно зашагал вслед за остальными.

— От имени заведения приношу извинения за случившееся. Мы проведем тщательный разбор и выясним, кто и когда сумел установить в стол этот механизм с магнитом, — заверил администратор. — Игра остановлена. Нам надобно проверить другие столы.

— А как же наши деньги? — возмутился Могилевский. — Кто их нам вернет?

— К сожалению, ничего другого я сказать не могу. Надобно провести внутреннее расследование. Прошу всех освободить залу, — настойчиво проговорил администратор. — Наш игорный дом через десять минут будет закрыт.

То тут, то там еще слышались недовольные возгласы, но народ тем не менее потянулся к выходу.

— По-моему, дорогой Клим Пантелеевич, вы разворошили осиное гнездо, негромко заметил помощник управляющего. — Смотрите, как они забегали, засуетились…

— Точно, — кивнул Дрогоевский. — «Счастливый» игрок — человек казино.

Уже на улице Клим Пантелеевич обратил внимание на высокого господина с эспаньолкой и усами à la Napoleon III, который отвел Могилевского в сторону и принялся что-то ему втолковывать. Затем он развернулся и, приблизившись к Ардашеву, спросил:

— Простите, как я выяснил, вы и есть бывший присяжный поверенный Ставропольского окружного суда, о котором несколько лет назад писали все российские газеты?

— Насчет «всех российских газет» это вы, пожалуй, преувеличили… Но в одном вы правы: раньше я действительно состоял в сословии адвокатов. Однако чем обязан?

— Позвольте рекомендоваться: Лазарь Самуилович Шефтель, владелец банка «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита» и старшина клуба «Аврора». Тут вот какое дело… — неуверенно начал он. — Второго дня был убит один из наших старшин — ювелир Гиршман. Наверняка вы слышали об этом ужасном преступлении?

— И даже видел.

— Вот как?!

— Да. Я пришел туда, чтобы отремонтировать часы моей супруги, купленные там накануне. В магазине меня полиция и застала.

— Гм-м, тем лучше, — пробормотал Шефтель и объяснил: — Видите ли, Лейб Меерович наведался ко мне буквально за два дня до смерти. Он жаловался, что какой-то покупатель — этакий молодой красавец с дамой несколько старше его — купил дамские часы-кулон за пятьсот тридцать рублей. Все ассигнации оказались фальшивыми.

— А какие именно были купюры, помните?

— Пять сотенных и три червонца. Да вот, полюбопытствуйте. — Он вынул из кармана две бумажки. — Я их на всякий случай с собой прихватил.

— Позволите взглянуть?

— Конечно.

Статский советник повертел деньги в руках, помял их и поднес к носу.

— Странно… — пробормотал он.

— Что-что? — не понял собеседник.

— Нет, это я так… не обращайте внимания. Ну и… — Ардашев поднял глаза, — что же дальше?

— А дальше получается, что у покойного Гиршмана полиция может обнаружить фальшивые купюры. А это пятно на весь клуб. И кто знает, чем для всех нас это может закончиться. Думаю, выражу мнение всех членов «Авроры», если попрошу вас провести самостоятельное расследование убийства Лейба Мееровича Гиршмана.

— Я не могу взяться за это дело, поскольку не собираюсь задерживаться в Киеве. Вероятно, уже на следующей неделе я уеду. К тому же я уже не занимаюсь частными расследованиями.

— Помилуйте! Я только что явился свидетелем, как вы разоблачили целую шайку мошенников из «Босфора».

— Это случилось само собой, — пожал плечами Ардашев.

— Вы не волнуйтесь, мы вас щедро отблагодарим. Я же понимаю, это дело коммерциозное, — и он опять полез в карман.

— Нет-нет, — остановил его Клим Пантелеевич, — не надо никаких денег…

— Но почему?

— Лучше оставьте мне эти фальшивые купюры… до утра. А утром вы можете их забрать.

— Но зачем вам подделки? — удивился банкир.

— Так… посмотрю.

— А! Понял! Вы все-таки беретесь за дело, но ничего не хотите мне обещать, да?

— Не совсем… Мне интересно понять, откуда эти фальшивки пришли. Вполне возможно, что они имеют отношение к убийству вашего знакомого… Но это всего лишь гипотеза.

— Знаете, я тоже об этом подумал, когда узнал о смерти Лейба Мееровича.

— Да? А почему?

— Когда мы с ним расстались, я отчего-то был уверен, что Лейб не успокоится, а примется искать того молодого человека, который и расплатился с ним фальшивками. А это, как вы понимаете, далеко небезопасно. Покойный никак не мог смириться с убытком.

— Может быть, вы и правы, — задумчиво проговорил Клим Пантелеевич. — Все-таки завтра вам следует сдать купюры в полицию. Без ваших сведений им будет трудно выйти на след фальшивомонетчиков. Это, если хотите, ваш гражданский долг.

— Но я уже исполнил свой долг, обратившись к вам — честному и порядочному человеку, который, если захочет, сможет отыскать преступников быстрее любых полицейских ищеек… Вообще-то я пришел вас просить распутать убийство нашего уважаемого старшины. Что же до фальшивомонетчиков, то они меня интересуют не более, чем вопрос: пойдет ли сегодня ночью дождь или нет… Простите меня за то, что отнял у вас драгоценное время. Купюры оставьте себе. Надеюсь, мы еще встретимся. А сейчас позвольте откланяться.

— Честь имею.

Стоило Шефтелю удалиться, как к Ардашеву подошел Могилевский вместе со своими работниками.

— Ох и приставучий этот банкир, точно репей, — раздраженно выговорил статский генерал. — Пока своего не добьется — не отпустит. Все выспрашивал у меня, вызнавал, тот ли это Ардашев, который расследовал разного рода уголовные дела или нет… Что ему от тебя было нужно?

— Хотел, чтобы я расследовал убийство одного из старшин клуба «Аврора», того самого ювелира, продавшего мне часы для Вероники.

— Ты согласился?

— Нет.

— И правильно.

— А что, господа, раз уж не удалась экскурсия в игорный дом, то, может, покажете мне мыловаренную фабрику? — предложил Клим Пантелеевич.

— Отличное предложение! Тем более что в моем сейфе пылится бутылка мартелевского коньяка, — воскликнул Могилевский.

— Хорошая идея, — согласился управляющий и махнул проезжавшему мимо таксомотору.

Привратник, дежуривший у ворот мыловаренной фабрики, немало удивился, увидев все начальство разом в столь поздний час. Он уже вскипятил чайник на примусе и собирался спокойно поблаженствовать перед сном, вкушая малиновое варенье, а тут — на тебе! — подкатил таксомотор, а в нем: хозяин, управляющий, приказчик и еще какой-то неизвестный, но очень важный господин. Сторож гремел ключами, отворяя ворота, и долго не мог попасть в замочную скважину. Наконец механизм дважды щелкнул и створка подалась назад.

Старик подошел к электрическому щиту и включил рубильник. Двор залился светом. Глядя на приказчика, он спросил:

— Котел зажигать али как?

— Ты что, старый, совсем ополоумел? — удивился Веспазиан Людвигович. — Рабочий день уже закончился.

— Вас не поймешь, — недовольно пробурчал старик и отошел в сторону.

— Итак, господа, с чего начнем? — осведомился Терентий Петрович. — С коньяка или с производства?

— Коньяком, думаю, лучше закончить, — улыбнулся Клим Пантелеевич.

— Тогда вперед.

— Лучшего экскурсовода, чем мой помощник, не найти, — проговорил управляющий. Так что вам, Веспазиан Людвигович, и карты в руки.

— С удовольствием. Что ж, господа, прошу в цех. — Приказчик открыл дверь и пропустил процессию внутрь.

Взору Ардашева открылись весы на резных ножках, за ними — бочкообразные металлические барабаны, чуть поодаль — огромные чаны.

— Вообще-то мы делаем мыло горячим и холодным способом. Холодный — наиболее правильный. При нем мыло лежит на стеллажах в специальной комнате пять-восемь недель. Срок зависит от сорта. Но чем дольше мыло вызревает — тем лучше. Это как сыр или коньяк. Старость делает их только ароматнее. Горячий же способ позволяет ускорить производство (мыло остывает всего за двенадцать часов). Он подходит для недорогих сортов. Такое мыло мы не разрезаем, а отправляем оптовым покупателям по почте. Получив этот большой прямоугольный брикет, они режут его на вес и продают. Процесс приготовления горячим способом прост. Для начала мы взвешиваем на весах растительные масла или животные жиры в нужной пропорции по отношению к щелочи. Потом в котле растапливаем жиры на газовых горелках. В это время щелочь смешивается с водой. Именно щелочь нужно сыпать в воду, а не наоборот, поскольку это может привести к опасным последствиям. Вообще тут следует быть очень осторожным, так как щелочной раствор прожигает кожу человека до самой кости. Только после того, как жиры и щелочной раствор, находящиеся в специальных раздельных емкостях, опущенные в чаны с холодной водой, остынут до 48 °R[23], их можно смешивать и доводить до нужной густоты. Затем все помещается на медленный газовый нагрев (закрытое крышкой). Когда мыло будет готово, добавляются краситель и эфирные масла. Затем смесь выкладывают в специальные ящики, обложенные изнутри вощеной бумагой. Ящик уносят в темное помещение на двенадцать часов. По истечении этого времени его бортики, крепящиеся на железных петлях, откидываются, и большой брусок вынимается.

— А сколько требуется эфирных масел? Например, розового? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Туалетные мыла, изготовленные горячим способом, как я уже упоминал — дешевые сорта, поэтому мы стараемся не особенно тратиться на них. Здесь главное — перебить нежелательные запахи. А для этого подойдет и мирбановое масло, и фиалковый экстракт, и сафроль… Что касается дорогого мыла, изготовленного холодным способом, то тут как раз и используется розовое масло. На фунт мыла требуется всего одна чайная ложка розового масла.

— У нас есть редкое «шелковое мыло», — вмешался в разговор управляющий. — Да-да, — подтвердил Веспазиан Людвигович. — Пустые коконы тутового шелкопряда режут ножницами и бросают в щелочной раствор. Такое мыло выходит гладким, как льдинка, и увлажняет кожу.

— Стало быть, мыла без животного жира или растительного масла не сварить? — спросил Ардашев.

— Безусловно. Но не всякий животный жир для этого годится. Например, бытует мнение, что дешевые сорта готовятся из бродячих Шариков и Котофеев. Это полнейшая чушь. В мыловарении используются лишь натуральные жиры: подсолнечное, оливковое, пальмовое, кокосовое, льняное или хлопковое масло, а также говяжий, свиной или, иногда, бараний жир.

— А нельзя взглянуть на ваши пахучие залежи? Это так интересно!

— Отчего же нельзя? — пожал плечами Могилевский. — Очень даже можно.

Склад находился в другом конце цеха. Дверь отворили и щелкнули выключателем. На ящике сидела и крутила головой огромная крыса. От яркого света она ошалела.

— А ну, тварь, пошла! — крикнул приказчик и топнул ногой о земляной пол.

Крыса нехотя соскользнула, прыгнула вниз и прошуршала в дальний угол.

— Я же просил их потравить! — негодующе затряс головой Могилевский.

— Так травили, — развел руками Веспазиан Людвигович. — Два раза…

— Уж сколько раз товар грызли! Убыток один… Вот вычту из жалованья!..

— Они, подлые, все равно набежали.

— Эти бутылки и есть розовое масло, — стремясь перевести разговор на другую тему, пояснил управляющий.

— Позволите взглянуть? — спросил статский советник.

— Конечно-конечно.

Клим Пантелеевич вынул из длинных древесных стружек темную стеклянную емкость, покрутил ее перед горящей лампочкой и даже понюхал.

— Не пахнет, — разочарованно вымолвил он.

— И не должна. Она надежно закупорена и залита сургучом.

Ардашев поставил бутылку обратно. Пробка оказалась почти на одном уровне с краем ящика.

— Не боитесь, что разобьется? — осведомился статский советник.

— Нет, болгары старательно пересыпают стружкой, — ответил приказчик.

— Но один раз бой все-таки был, — признался управляющий. — Вероятно, бутылка была бракованная, и у нее вывалилось дно. Я написал письмо отправителю. Тот извинился и учел это при расчетах. Убыток отнес на свой счет. Скоро придет новая партия.

— Когда?

— В следующий понедельник.

— Шестого июня?

— Да.

— А где вызревает мыло, произведенное горячим способом? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— В соседней кладовой. Если хотите, покажу, — засуетился Веспазиан Людвигович.

— Сделайте одолжение.

Тощий Кульчицкий бряцал ключами, гремел замком и даже стукнул носком по двери, видимо, пытаясь разогнать крыс, которые могли там оказаться.

Предосторожности оказались излишними. Лампочка под потолком осветила большие деревянные ящики с ручками и откидными бортами. На длинном широком столе они шли рядами. Из-за краев выглядывала желтая вощеная бумага. Запахи смешались и спутались так, что различить каждый в отдельности было уже невозможно. Никаких признаков присутствия представителей семейства мышиных не наблюдалось. Это обстоятельство ободрило Кульчицкого, и приказчик заметно повеселел.

— А что, Терентий, это единственная мыловаренная фабрика в Киеве? — спросил Ардашев.

— Была еще одна. Но с началом войны она выпускает мыло лишь для стирки белья. Нет у них ароматных масел. Все запасы кончились.

— Стало быть, ты монополист?

— Можно и так сказать. Однако самое время заглянуть ко мне в кабинет и прикончить «Мартель». Лимончик и шоколад имеются. Ну что, господа, согласны?

— Да! — почти хором ответили остальные.

— Вот и славно! — улыбнулся Могилевский и заторопился к выходу.

Заложив руки за спину, в гостиной, перед окном, стоял незнакомец. Услышав шаги, он обернулся. Это был высокий, жилистый человек с уже седеющими бачками. Прямой нос, аккуратные усики пирамидкой, тонкие губы и пронзительный взгляд говорили о его целеустремленности.

— Александр Модестович Красицкий, — представился гость.

— Ардашев Клим Пантелеевич.

— Присаживайтесь, господа, беседуйте. Не буду вам мешать, — изрек хозяин и направился к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, барон протянул свою визитную карточку и спросил:

— Терентий Петрович рассказал вам о несчастье, постигшем мою семью?

— Я читал об этом в газете.

— Тем лучше. Как вы знаете, согласно заключению полицейского медика, Мария захлебнулась. Только я в это не верю. Скорее всего, ее убили. Естественно, у меня нет никаких доказательств. Это только предчувствие. Я догадываюсь, для чего она пришла в этот номер. Вероятно, моя жена изменяла мне, но сейчас это уже не важно. — Он помолчал немного и вынул из кармана две сотенные купюры, собранные и заколотые таким образом, что они представляли собой бумажные розы. — Смотрите, это я нашел вчера, когда стал перебирать ее вещи. Оригинальный подарок, согласитесь… Кроме этого в прикроватной тумбочке лежали дорогие часы-кулон. Об этой покупке она мне ничего не говорила. К сожалению, все это подтверждает мои опасения по поводу ее измены.

— Позволите? — Ардашев взял «розу», распрямил ее, убрал две едва заметные иголки, и, вооружившись лупой, принялся внимательно, рассматривать «катеринку». Затем, он проделал то же самое и с другим денежным цветком. Наконец статский советник поднял глаза и сказал: — Это фальшивые купюры, вам следует отнести их в полицию.

— Правда? — удивился барон. — А как вы узнали?

— В предложении, предупреждающем об ответственности за изготовление фальшивых денег, вместо слова «виновные» написали «виновныя».

— Тогда получается, что ее любовник и есть возможный фальшивомонетчик? — неуверенно произнес Красицкий.

— Вполне возможно, но, может быть, это и не совсем так.

— Вообще-то отель «Люнивер» пользуется дурной славой. Там собирается очень разная публика, от честных игроков до шулеров. По ночам ресторан превращается в кафешантан. Есть там комната для игры в карты и на бильярде. В номерах верхнего этажа иногда проходят такие оргии!.. Вот уж не думал, что моя жена опустится до того, что станет ходить по «Люниверу». Ирония судьбы заключается в том, что по пятницам я сам часто там играю. Да‑с… — Барон закрыл лицо руками, потом снова взглянул на Ардашева и сказал: — Клим Пантелеевич, я вам хорошо заплачу… пожалуйста, отыщите этого негодяя. Он назвал портье вымышленную фамилию. Это неспроста. Иначе полиция уже давно бы арестовала убийцу.

— Об убийстве пока говорить рано. Я согласен, смерть странная, но нужны доказательства, подтверждающие вашу гипотезу. А их пока нет. Что касается денег, то я их не возьму, как и не стану обещать вам, что отыщу спутника вашей покойной супруги. Поверьте, полиция сделает это быстрее. К тому же я в Киеве ненадолго. Тем не менее я готов осмотреть место этого трагического происшествия, хотя и не знаю, — пожал плечами Ардашев, — будет ли с этого толк…

— Едем прямо сейчас?

— Да.

От дома Могилевского, расположенного на Большой Владимирской, до отеля «Люнивер» дорога заняла всего четверть часа. Надо отдать должное и барону. Автомобилем он управлял мастерски. Вскоре «Форд» остановился у главного входа гостиницы.

Портье узнал барона. Он вновь выразил свое соболезнование и безропотно предоставил ключ от номера. Да, комната была как раз на самом последнем этаже. Она ничем не отличалась от других номеров дорогих отелей: тот же ковер, большая кровать, два кресла, столик, стул и стол. А вот ванна удивляла своими размерами. Она была не меньше сажени. В ней могли сразу купаться два человека.

— Я понять не могу, как она в ней утонула, — тихо вымолвил барон. — Даже если представить, что она потеряла сознание…

— Но почему же? — произнес Ардашев. — Можно подмешать снотворное, дождаться, пока человек заснет, и потом просто утопить его спящим. И вода в легких окажется, и следов сопротивления не будет.

Красицкий оторопело уставился на Ардашева и проронил растерянно:

— Как просто. Почему же я сам об этом не догадался? Правда, полиция, произведя вскрытие, сказала, что ничего подозрительного не нашла. Но про снотворное никто из них даже не упомянул.

— Справедливости ради стоит заметить, что это не единственный способ лишения человека жизни в воде без нанесения ему телесных повреждений… Ну да ладно, не будем об этом. А что говорят горничная и портье? Запомнили они человека, снявшего номер?

— Нет. Горничная в номерах еще не успела убрать. А портье говорит, что постоялец так и не появился. Он оплатил номер на сутки. Увидев мою жену, портье постеснялся спросить, к кому она шла.

— Так-так, — задумчиво проронил статский советник, и, выйдя из ванной, остановился в прихожей. Рядом со шкафом в стене имелась небольшая дверца. Она оказалась запертой. — А что здесь, не знаете?

— Обычно хранят какой-нибудь инвентарь.

— А портье тот же самый, что был вчера?

— Да. Его напарник заболел, и он, бедолага, уже третьи сутки дежурит. Несмотря на это, хозяин решил его рассчитать. Провинился. Данные паспортов не записал. Уверяет, что все из-за усталости.

— Надобно с ним побеседовать. Пойдемте.

Портье выглядел измочаленным и на вопросы отвечал неохотно. Видимо, его уже изрядно извели полицейские, и ему наскучило повторять одну и ту же историю, в которой он выглядел не лучшим образом. Когда Ардашев попросил его описать внешность гостя, оплатившего комнату 145, служащий гостиницы только пожал плечами. Фамилия Ветров была выбрана, очевидно, в насмешку. Паспортные данные отсутствовали. Такая же картина обстояла и с постояльцем 146‑го номера. Он был зарегистрирован как Иванов. Выяснилось, что и его паспортные данные отсутствовали.

— Ну, хорошо. Допустим, вы не запомнили человека, который оплатил комнату под номером сто сорок пять, но, надеюсь, вы сможете описать мне человека, остановившегося по соседству?

— В сто сорок шестом? — переспросил портье.

— Именно.

— Обычный. Такой, как все. Я его видел дважды: когда он оплачивал и когда съехал.

— Это был высокий молодой человек лет двадцати пяти, с аккуратно постриженными усиками, в костюмной паре, белой сорочке, при галстуке и с тростью? И говорил он с легким польским акцентом, так?

Служащий гостиницы завороженно смотрел на Ардашева, не в состоянии произнести ни слова. В ответ он лишь кивнул.

— Что ж, ваши показания меня вполне устраивают. Пойдемте, Александр Модестович. Больше нам здесь делать нечего, — проговорил статский советник и зашагал на выход.

— Позвольте, Клим Пантелеевич, а как вам удалось установить внешность человека, снявшего соседний номер и даже указать на польский акцент? — уже на улице спросил барон.

— Это была лишь моя догадка, но она подтвердилась.

— Это описание напоминает мне одного моего знакомого.

— И кто он?

— Так, картежный игрок, волокита и бездельник. Но нет… Вздор. Этого не может быть! — барон махнул рукой и спросил: — Вас подвезти?

— Не беспокойтесь, я хочу прогуляться. Не забудьте сдать купюры в полицию.

— Именно туда я и направляюсь. Совсем некогда заниматься похоронами. Спасибо родственникам, которые оградили меня от этих неприятных забот.

— Еще раз выражаю вам свои соболезнования.

— Я все-таки надеюсь, что до отъезда вы успеете найти преступника. Вы все можете. Я много о вас слышал. Да и сейчас имел возможность убедиться в вашей проницательности.

— Однако я вам ничего не обещаю. Честь имею.

— До свидания. — Барон попрощался и прошел к «Форду». Надев шлем и кожаные водительские перчатки, он привел в движение ручку стартера, и машина завелась. Махнув Ардашеву рукой, барон умчался.

Старые липы, золотые от солнца, стояли не шевелясь. Где-то за Днепром беспокойно кричал коростель. Его «крэк, крэк» разносилось по округе и казалось статскому советнику каким-то предостережением.

Клим Пантелеевич присел на скамейку, достал коробочку монпансье, выбрал желтую конфетку и, положив под язык, принялся размышлять.

«Что касается фальшивок, то незадолго до войны в Австрии, в Боденском озере утонул высокий чиновник монетного двора Санкт-Петербурга. Этот человек был посвящен во все тайны изготовления российских банкнот. Его смерть подтвердили только австрийцы. Он был холост и вояжировал один. А что, если он жив и здоров?.. Теперь, баронесса… Итак, воды на полу не было. Следов сопротивления тоже установить не удалось. Значит, ее не топили общепринятым способом. Но почему тогда исчез любовник? И почему он снял соседний номер? А кто же тогда оплачивал комнату под № 145? Судя по всему, это был другой человек. Естественно, баронесса не впустила бы в комнату никого, кроме того молодого щеголя. Тогда возникает вполне закономерный вопрос: имеет ли он отношение к смерти баронессы? Если представить, что он пришел и увидел труп, то почему не вызвал полицию? Может, он боялся огласки адюльтера? Вряд ли. До этого он спокойно разгуливал по Крещатику с Красицкой, не обращая ни на кого внимания. Полиция расспрашивала портье только о том, кто снял номер 145, а об остальных постояльцах она и не удосужилась поинтересоваться. Все-таки если это было убийство, то оно могло произойти точно так, как в декабре прошлого года писали немецкие газеты о „Берлинском черном вдовце“. Тогда все становится на свои места: и вода в легких будет, а следов насилия и брызг на полу не останется. Но для этого нужно одно условие — на край ванны должен сесть человек, в присутствии которого баронесса не стеснялась бы купаться. В данном случае это либо муж, либо любовник. Однако чтобы выдвинуть такую гипотезу, нужны доказательства. А муж… Нельзя ли предположить, что именно он расправился с неверной женой таким способом? Еще один „черный вдовец“? Вероятность такого поворота возможна, но только она очень мала. Тем не менее совсем сбрасывать его со счетов не стоит. Здесь речь идет лишь о логической правомерности данной гипотезы. А если его никто не видел, а он там был, то как он вошел и вышел незамеченным? По пожарной лестнице? В таком случае без сообщника ему не обойтись. Кстати, есть ли у него алиби?.. Ладно, эта version пусть пока подождет… Итак, доказательства. Их я смогу отыскать только в библиотеке МИДа, где мне и попалась в руки та самая „Berliner Volkszeitung“… С другой стороны, можно попытаться раздобыть ее и здесь. В Киеве достаточно библиотек. Пожалуй, начнем с самой главной, с той, что на Крещатике. Правда, сомнительно, чтобы сюда попала газета воюющей с Россией державы. Хотя чем черт не шутит?»

Клим Пантелеевич не стал останавливать извозчика, а решил пройтись пешком. Он заметил, что ему навстречу попадались в основном озаренные легкой улыбкой лица. И настроение от этого, как от ясной погоды, улучшилось, несмотря на невеселые мысли о загадочной смерти баронессы. «Лишний раз убеждаюсь в том, что малороссы более открытые и улыбчивые люди, чем жители Петербурга или даже Москвы (Ардашев никак не мог привыкнуть к новому названию столицы и потому про себя величал ее на старый манер)».

Статский советник вспомнил описание украинцев в путеводителе, где говорилось, что:

«…малоросс нрава доброго. Он сильно привязан к своей прекрасной родине, любит свою благодатную землю и стоит на высоком нравственном уровне. У малороссов мало встречается пороков. Честность их напоминает патриархальные времена, а кражи случаются весьма редко. И на малороссийском языке нет даже слова вор, которое заменяют словом „злодiй“… Народ этот одарен умом проницательным, тонким, часто глубоким и способным к продолжительному и упорному труду… При встрече с незнакомым человеком малоросс не засыплет его словами, не поторопится выставить напоказ весь свой умственный запас, а будет вести себя сдержанно. Но иногда два-три метких слова докажут его меткий юмор или блестящее остроумие». Клим Пантелеевич тепло улыбнулся, припоминая, как мастерски, с добротой показал украинцев Николай Васильевич Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

До публичной библиотеки Ардашев дошел довольно быстро. Но в читальном зале его ждало разочарование: «Берлинер Фолксцайтунг» за декабрь прошлого года там не оказалось. Не нашлось этой газеты и в букинистическом отделе «Книжного и музыкального магазина» Идзиковского, что на Крещатике, 29, хотя реклама на щите гласила, что «всегда в продаже 110 названий русских, польских и иностранных газет и журналов, в том числе и за прошлые годы».

Не желая больше тратить время на бесплодные поиски, Клим Пантелеевич отправился на почту, благо она находилась рядом. Высокое и массивное здание выделялось за домами господ Фабрициуса и Эйсмана. Почта помещалась здесь с 1849 года и тогда была двухэтажной. Но в 1912 году начали перестройку, и теперь она представляла собой значительное по размерам сооружение, в котором кроме почты и «телефона» были еще центральный телеграф и управление почтово-телеграфного округа. Телефонная станция занимала центральную часть, а чуть поодаль принимали и выдавали простую и заказную корреспонденцию; в правой же части залы оформляли денежные письма, переводы и посылки. Войдя внутрь, Ардашев чуть было не столкнулся с управляющим.

— Честь имею кланяться, Клим Пантелеевич, — протянул руку Дрогоевский. — Какими судьбами?

— Решил позвонить на службу, узнать, можно ли мне еще немного задержаться в Киеве. Отпуск хоть и две недели, а время тревожное. Могу понадобиться в любой момент.

— Да, тут уж ничего не поделаешь — война.

— А вы, вероятно, за корреспонденцией?

— Нет, почтой вообще-то занимается Веспазиан Людвигович, мой помощник. Но он что-то захворал, и мне пришлось самому присутствовать на отправке посылок третьей категории. Помните большие прямоугольные куски, что лежали в кладовой?

— Да-да.

— Сорок пять посылок… Шутка ли! Пришлось грузовик нанимать. Теперь вот пойдет гулять по России наш товар. Надеюсь, мы еще увидимся, но не буду вас задерживать. Удачно вам дозвониться.

— Честь имею.

Распрощавшись с Дрогоевским, статский советник оплатил разговор с названным номером в Петрограде и сел в кресло. Ждать пришлось недолго. Его пригласили в третью кабину. Клим Пантелеевич плотно прикрыл дверь и снял трубку амбушюра.

…Вечер трудного дня удался статскому советнику на славу. В этом была заслуга Аркадия — повара Могилевских, знатока украинской кухни. На первое он подал борщ на говяжьем бульоне, затолченный салом, чесноком, с пережаренной свеклой и морковью, и со свежей, неизвестно где найденной капустой. Изюминка этого блюда заключалась в том, что в нем варились молодые голуби, фаршированные пшеном и укропом. Перед тем как подать супник на стол, голубей вынимали и выкладывали на блюдо. Тут же ставились небольшие тарелки с крутой гречневой кашей и сметаной в соуснике. Не обошлось и без судака по-малороссийски с отварным картофелем. Суховатый по своей природе судак был ароматен и таял во рту, как снег. Жирные сливки пропитали рыбу, сделали ее нежной, а лесные грибы и пряные травы придали совершенно изысканный вкус. Это блюдо так понравилось Ардашеву, что он не удержался и попросил рецепт. Оказалось, что приготовить рыбу было несложно. Для этого требовалось сначала выпотрошить ее и удалить кости из филе. Затем растопить ложку сливочного масла и обжарить лук до прозрачности, в лук выложить грибы и готовить на сковороде до тех пор, пока вся вода не выпарится. Филе судака следовало поместить в форму, смазанную маслом, приправить тимьяном и петрушкой. Посолить грибы, совсем немного поперчить, перемешать и выложить прямо на судака. Залить все сливками и поставить в духовую печь на полчаса. Все. Блюдо готово.

Следующим сюрпризом от Аркадия были изжаренные в сметане тетерки с каштанами. По его словам, он готовил их в кастрюле с двумя ложками сливочного масла, изредка подливая кипяток, чтобы они не пригорели. Затем добавлял бульон, стакан сметаны и тушил под крышкой, пока дичь не становилась мягкой.

К тетеркам подали каштаны, которые прежде обдали кипятком, очистили от кожуры и сварили в двух стаканах молока с маслом. Любистовка и кардамонная настойка удачно дополнили угощение. Дамы пили привычную для них вишневую наливку.

Вершиной поварского мастерства стал вафельный торт с малиновым вареньем и взбитыми сливками.

Устав от сытного ужина, мужчины удалились в кабинет. Терентий Петрович хоть и знал, что Клим Пантелеевич давно бросил курить, но все-таки предложил ему дорогую регалию. Получив отказ, он с удовольствием утонул в мягком кресле и затянулся любимой «гаваной».

— Ну и как прошла твоя встреча с бароном? — положив ногу на ногу, осведомился хозяин дома.

— Он просил меня взяться за расследование смерти жены, но я отказал, поскольку, как ты понимаешь, мы скоро уедем.

— Не торопись Клим. Я ведь еще не выполнил своего слова.

— О чем ты?

— А у тебя короткая память на чужие обещания, — хихикнул он. — У таких, как ты, хорошо брать взаймы… Сегодня утром я обещал тебе ресторан, а ты уже и позабыл… Эх!

— Да брось, не стоит об этом.

— Нет уж, сударь, не отвертитесь, завтра и пойдем.

— И куда?

— В «Гранд Отель», естественно. Ведь наш обед прервался именно там.

— Помилуй, Терентий, ты хочешь, чтобы я весь вечер вспоминал, как всего несколько дней назад я там убил человека?

— Ладно, как скажешь. Можем и другое место найти. Весьма недурная кухня в «Континентале», на Николаевской. Кстати, там отменно готовят блюда кавказской кухни. У них даже есть специальное меню.

— Заинтриговал. Отказаться невозможно. Только в «Гранд Отеле» мы собирались, чтобы отметить мой подарок Веронике. Так что за стол плачу я.

— Ладно, — с легкостью согласился Могилевский. Он выпустил кольцо плотного белого дыма и спросил: — А барон так и продолжает считать, что его жену убили?

— Да.

— А ты как думаешь?

— Я тоже склоняюсь к этой версии.

— У тебя есть доказательства?

— Думаю, через два-три дня они появятся.

— А что должно произойти за это время?

— Я жду письмо из МИДа. В нем и будет ответ.

— А почему ты сейчас не хочешь рассказать мне о своих догадках? Это так интересно!

— Видишь ли, я не обсуждаю гипотезы, которые у меня возникают в процессе расследования. Вот когда все прямые сойдутся в одной точке, тогда и поговорим. А пока, пожалуй, я пойду спать. Прости, Терентий, но я уже отвык от табачного дыма, даже такого ароматного, — поднимаясь, вымолвил Ардашев. — Спокойной ночи.

— Вот так всегда, — вздохнул Могилевский. — Ты никогда не хочешь нарушить свои правила и даже не делаешь исключений для меня. Права Вероника, когда говорит, что принципы у Клима стоят на первом месте, а семья и родственники — на втором…

Когда за статским советником закрылась дверь, Терентий Петрович бросил в сердцах:

— Эх-ма! Наградил господь родственничком!

В то же самое время, когда статский советник дозванивался в библиотеку МИДа и просил отыскать прошлогодний декабрьский номер немецкой газеты, снять с него копию на гектографе и выслать на адрес Могилевского, в кабинете начальника сыскной полиции города Киева шло чрезвычайное совещание.

Кроме самого Николая Дмитриевича Ткаченко в комнате присутствовал судебный следователь 3‑го участка Владимир Павлович Имгарт, полицейский надзиратель коллежский регистратор Иосиф Александрович Левитин, исполняющий обязанности помощника начальника, коллежский регистратор Петр Степанович Суховерский и прикомандированный Каширин. На столе у главного киевского сыщика лежало «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», а под ним — «Украинская грамматика» Игнатия Перцилло.

— Итак, пани дороги мои и ясновельможне, от наших агентов нам стало известно, что вчера в игорном зале «Люнивера» один из игроков расплатился тремя золотыми перстнями, пропавшими из ювелирного магазина Гиршмана. По нашим данным, это карточный шулер Григорий Арнольдович Непорецкий, по кличке Жоржик (его фотография есть в нашей картотеке). Вполне возможно, что именно он участвовал в убийстве Гиршмана, часового мастера и его помощника. Но нельзя исключать, что перстни могли оказаться у него и в результате картежного выигрыша.

— Второе утверждение более правдоподобно, — высказался следователь, — поскольку карточные шулера, обычно, не идут на мокрые дела.

— Ну, это правило давно устарело, — вмешался в разговор Левитин. — Когда я «вел» Непорецкого, то самолично видел его в компании с уголовниками. Их разговора тогда я не расслышал, но по характеру поведения было понятно, что Непорецкий ими руководил.

— Только это еще не все новости, — откинувшись на спинку стула, сказал начальник сыскного. — Агенты подтвердили, что видели Непорецкого и барона Красицкого за одним игральным столом в «Люнивере». Отсюда возникает вопрос: была ли гибель баронессы Красицкой в том же самом отеле подстроена?

— Простите, но я не понимаю, при чем здесь этот несчастный случай? — изрек судебный следователь. — Ни у меня, ни у судебного врача никаких сомнений насчет этого нет: она потеряла сознание и захлебнулась.

— Может, и ни при чем, голубчик. Однако я решил предъявить его фотографическую карточку портье. И что вы думаете? Он опознал в нем постояльца, который снял не сто сорок пятый, а соседний, сто сорок шестой номер, некоего Иванова. В этой связи возникают три вопроса: во‑первых, был ли знаком Непорецкий с баронессой Красицкой? Во-вторых, для чего он снял сто сорок шестой номер на сутки, и, в-третьих, кто был тем господином Ветровым, который оплатил комнату номер сто сорок пять?

— Но зачем? Зачем нам это все надо выяснять, если и так ясно, что не было никакого смертоубийства? — возмутился Имгарт.

— А затем, вельмишановний Владимир Павлович, что уж больно туманна эта смерть: утонула в ванной. Добре що не в тазу! — горько усмехнулся Ткаченко. — Я понимаю, если бы она умерла в результате сердечного приступа. Но вода в легких откуда? Она что, ныряла и захлебнулась?

— Господи, да что ж здесь непонятного! — взмахнул руками следователь. — Итак, баронесса принимала ванну, и вдруг ей стало плохо, она потеряла сознание, ее тело обмякло, и она съехала под воду. Но поскольку дама еще дышала, то вода и попала внутрь легких. Это же очень просто.

— Хорошо, батенька, допустим. Но куда делся тот, для кого она принимала ванну? Если некий неизвестный господин оплатил номер, в который позже вошла госпожа Красицкая, то почему он не пришел к ней? Ведь вы же, сокил мий, не будете со мной спорить, что, не зайдя в комнату, он не мог узнать о ее смерти, так?

Следователь лишь пожал плечами и неуверенно вымолвил:

— А если ее кавалер снял номер, оплатил его и хотел уже к ней прийти, как вдруг что-то ему помешало. Допустим, его жена появилась или еще что-то неотложное произошло на службе? А потом из газет он узнал о случившемся и, боясь обнародования его любовной связи, скрыл от всех факт назначенной встречи с баронессой.

— Ну-у у‑уж, — вытянув губы трубочкой, протянул Николай Дмитриевич. — Вам в умении строить логические цепочки не откажешь. Однако я уверен, что надобно выяснить, не была ли застрахована жизнь баронессы? Да и вообще, що за птиця цей барон?

— Предлагаю собрать о нем сведения и установить наружное наблюдение. Тем более что он водит дружбу с Жоржиком, — высказался помощник начальника сыскного отделения.

— Вот, Петр Степанович, — Ткаченко поднял указательный палец, — вы высказали очень дельное предложение. Правда, круглосуточная слежка — мера излишняя. А вот с девяти утра до девяти вечера — вполне приемлемо. Дня три будет достаточно.

В этот самый момент раздался стук в дверь.

— Разрешите? — осведомился не имеющий чина Витольд Мечиславович Осокин.

— Щось швидке?[25] — переспросил начальник.

— Только что звонили из полицейского управления. К ним явился барон Красицкий и сдал несколько фальшивых сторублевых купюр. Эти деньги, собранные в виде цветков роз, он нашел в вещах покойной супруги.

— Все?

— Да.

— Ось це новина![26]

— Разрешите идти?

— Идите.

Николай Дмитриевич поднялся, расправил усы и сказал:

— Чувствую, друзи мои, дело с фальшивыми банкнотами принимает очень интересный оборот. Все свободны, а я бегу в управление… Можливо, ще й барона там застану.

В ресторане «Метрополь» вечер был в самом разгаре. Посетители, будто чувствуя надвигающийся конец привычного жизненного уклада, стремились испить удовольствия полными бокалами.

Публика собралась пестрая: кутилы-купцы, офицеры, отбывающие на фронт, тихие и неприметные днем, но разгульные до неприличности ночью чиновники Присутствия, вдовушки, потерявшие своих доблестных мужей, адвокаты, врачи, оставшиеся в тылу, оценщики ссудных касс, словом, все те, кто желал хоть на время забыться, отгородиться и спрятаться от гнетущей действительности, от войны, бедности и неминуемой для всех смерти.

Опять играл струнный оркестр. Едва зазвучал знакомый всем проигрыш, как зал затих, и было слышно, как кто-то уронил вилку. Молодая певица, подражая манере Надежды Плевицкой, затянула старую песню каторжан.

Зал аплодировал неистово. На маленькую сцену посыпались цветы. Кто-то бросил золотое кольцо, завернутое в сторублевку.

У ширмы того же самого кабинета, что и несколько дней назад, сидел молодой человек со стрижкой а‑ля бокс, в темном костюме и черном галстуке. Всем своим видом он напоминал провинившегося гимназиста, которого отчитывал строгий отец. Но «родитель» находился по другую сторону плотной занавески, и потому обладатель галстучной заколки с фальшивым рубином не мог его видеть.

— Послушайте, милостивый государь, вы совершаете одну ошибку за другой. Я устал от вашего безрассудства.

— Простите, не понял-с?..

— Вот скажите, зачем вы напечатали эти дурацкие визитные карточки? Кого вы хотели удивить? А что теперь? Завтра барон пойдет на Вознесенский спуск и легко выяснит в адресном столе по номеру указанного телефона, где вы обитаете. А еще хуже, если он вместо этого отправится в полицию и обо всем там расскажет.

— Нет, не пойдет.

— Это почему?

— Он мне поверил.

— Сегодня поверил, а завтра разуверится. Сам факт того, что вы почувствовали за собой слежку, уже говорит о наличии серьезной опасности. Так что, дорогой мой, надо исправлять свои ошибки. И сделать это вы должны сегодня.

— Да, но уже поздно.

— Позвоните ему и скажите, что надобно срочно встретиться. Сообщите, что у вас есть для него очень важные сведения. Мне ли вас учить?

— А если он откажется выйти?

— Тогда придется сделать это завтра. Лучше в первой половине дня.

— Каким образом я должен его убрать? Где и как это будет происходить?

— Назовете адрес на Подоле, по которому якобы можно найти любовника его покойной жены. Запомните: улица Сретенская, дом двадцать три. Скажете, что раздобыли адрес у одной своей пассии, бывшей подруги баронессы, и узнали об этом совершенно случайно. Когда он въедет во двор, выйдет к вам из машины, заведите его за каретный сарай. Выберите нужный момент и ударьте по голове молотком. Орудие убийства приготовьте и спрячьте заранее. Метить нужно в висок. Я буду рядом и в случае надобности подстрахую вас. Да, прихватите с собой бутылку водки. Вы, кстати, умеете управлять автомобилем?

— Нет.

— Плохо. Опять мне придется за вас отдуваться, как тогда в гостинице.

— А что дальше?

— А дальше… посадите труп за руль, вольете ему в рот немного водки и скроетесь. Боюсь, барон мог кому-нибудь о вас проболтаться. И не исключено, что вы уже числитесь в полицейском розыске… А я тем временем устрою в городе небольшой развлекательный аттракцион: горящий автомобиль на одной из киевских улиц. Выберу ту, которая мне больше приглянется.

— Хорошо бы, если б барон согласился на встречу вечером.

— О! Это было бы замечательно! Ночью фейерверк смотрится интереснее. Да и риски значительно уменьшаются. Но будем исходить из реальности. Главное, заинтригуйте его, скажите, что надо ехать именно сейчас. Однако сильно не настаивайте. Если почувствуете, что он вас боится, то смело переносите встречу на завтрашнее утро. Ведите себя как обычно. Поделитесь с ним каким-нибудь анекдотом или смешным случаем. Он должен успокоиться. Ясно?

— Я все понял.

— Тогда звоните ему прямо сейчас. Телефон в вестибюле. Только съешьте хоть пару ложек салата. А то официанты вас не поймут. Ходит-ходит, не ест, не пьет, только разговаривает сам с собой. Глядишь, и в полицию донесут. Вам, должно быть, известно, что халдеи — первые полицейские сексоты? Да что я вас учу… — Человек за ширмой хохотнул. — Вы же известный уголовник и должны это знать лучше меня. Так что ступайте, я жду от вас вестей.

Майор Вальтер Николаи — сорокатрехлетний светловолосый пруссак с правильными чертами лица, педант и трудоголик, возглавляющий германскую разведку и контрразведку, — только что вернулся из ставки Генерального штаба в Берлин. Такая поспешность объяснялась неутешительными известиями из Киева. Один из лучших агентов — Генрих Фогель — передал плохую новость: на его пути встретился известный русский специалист МИДа по контршпионажу Клим Ардашев. Это обстоятельство могло привести операцию «Фальшивая Екатерина» к краху. Дабы не совершить ошибки, майор вызвал из Вены одного из старых австрийских разведчиков — полковника австро-венгерского Генерального штаба Людвига фон Бокля, который четыре года назад, в то прекрасное время, когда в Ялте цвели магнолии, угодил в капкан, расставленный Ардашевым. Ему посчастливилось чудом спастись, избежать виселицы за тройное убийство и вернуться в Вену. Именно фон Бокль лично столкнулся со знаменитым в прошлом русским адвокатом, ставшим вновь тайным посланником МИДа России. Николаи полагал, что мнение австрийского коллеги в отношении сложившейся ситуации могло быть полезным.

Следует отметить, что майор Николаи за последние четыре года сумел поднять уровень работы немецкой военной разведки на небывалую высоту. Австрийцам было далеко до методов, применяемых их соседями-союзниками.

С самого первого дня руководства подотделом «III-B» Генерального штаба майор Николаи лично организовывал новые резидентуры не только во французских районах Эльзаса и Лотарингии, но и в России. С этой страной его связывало многое. Впервые он посетил ее, будучи еще лейтенантом, в 1896 году. Владея в совершенстве русским языком, по возвращении он представил доклад о специфике ведения разведывательной работы в России, который был настолько высоко оценен, что молодому офицеру сразу же присвоили звание капитана. Это позволило поступить в военную академию. После ее окончания Николаи вновь едет в Россию, стремясь улучшить свои знания о народе, о специфических национальных особенностях жителей этой огромной империи. Его новая докладная записка, основанная на детальном изучении русской экономики и дипломатии, гласила, что Россия, потерпев поражение от Японии, в ближайшие годы повернет оружие против Германии. Это были не пустые слова. Николаи удалось представить командованию не только планы по перевооружению российской армии и передислокации воинских частей вдоль границы с Германией, но и дипломатическую переписку с Францией о формировании франко-русского антигерманского союза. Не теряя времени, он приступает к развертыванию агентурной сети как в приграничных российских областях, так и в правительственных кругах, включая окружение императора. Его осведомителями становятся военные, театральные актеры, светские дамы, предприниматели и даже революционеры. Особенно ценными с точки зрения секретной службы явились вербовки Владимира Ульянова (Ленина) и Феликса Дзержинского, поставлявших сведения о действиях царской охранки за рубежом. Ленин получал жалованье из средств Русского отдела Третьего бюро, 125 марок ежемесячно.

В марте того же 1915‑го агент Третьего бюро Александр Парвус, являющийся соратником Владимира Ульянова (Ленина), разработал и представил германскому МИДу детальный план подготовки революции в России, который должен был привести к ее капитуляции. Все пункты этого меморандума основывались на работе Ленина «Тезисы о войне», написанной в начале сентября 1914 года. Александр Гельфанд-Парвус, член левого крыла Социал-демократической партии Германии, еще до войны имел разные торговые дела в Швеции, Турции и на Балканах, что было очень удобным для Третьего бюро. Такими кадрами дорожили.

Николаи предполагал начать финансирование всей большевистской программы в начале следующего 1917 года. К этому времени планировалось привлечь деньги не только «Рейхсбанка», но и частный капитал из-за океана, недовольный ущемлением прав еврейского населения России.

Число агентов Николаи увеличивалось день ото дня: Маргарета Гертруда Зелле, известная как танцовщица Мата Хари, Элизабет Шрагмюллер, выполнившая целый ряд секретных заданий в странах Европы, барон Август Шлюга, передавший план развертывания всей французской армии уже на пятый день войны… Имея заметные успехи, майор Николаи, теперь уже руководитель разведки, контрразведки и политического сыска Германии, приступил к созданию внутренней контрразведывательной агентурной сети. Благодаря ей всего за год на территории Германии удалось обезвредить тридцать пять вражеских глубоко законспирированных шпионов. Третье бюро стало более функциональным. Оно имело шесть подотделов, и каждый из них напрямую подчинялся начальнику Генерального штаба, который, в свою очередь, отчитывался перед самим германским императором.

Операция «Фальшивая Екатерина» была задумана майором Николаи всего год назад. Он планомерно готовил ее осуществление вместе с тремя сотрудниками Русского отдела, офицерами: Бартенвефером, Нассе и Хагеном. Все было предусмотрено до мелочей, и вплоть до последнего времени никаких сбоев не происходило. Фальшивые банкноты как тараканы наводняли Россию, подтачивая и без того подорванную войной экономику. Но, как всегда бывает в жизни, в дело вмешался его величество случай — в Киеве появился Ардашев…

— И как вы его охарактеризуете? — потягивая из крохотной чашки кофе, осведомился Николаи у своего австрийского коллеги.

— Я бы назвал его лучшим представителем нашей профессии. Он хладнокровен, умен, расчетлив, осторожен, но всегда готов пойти на разумный риск.

— А какие у него слабые места?

— Трудно сказать. Наверное, обостренное чувство справедливости. Ведь Ардашев семь лет находился в сословии адвокатов. В определенный момент можно попробовать на этом сыграть, — ответил фон Бокль, сделал маленький глоток коньяка и закурил немецкую безмундштучную папиросу.

— А карты, женщины?

— В Ялте был у него один роман, который так ничем и не закончился. Видимо, любовь к жене пересилила временное увлечение. Правда, время от времени в карты поигрывает и на бильярде… Пишет книги, вернее, писал. Пьеску какую-то состряпал… Ее поставил тамошний провинциальный театр.

— Это где?

— В Ставрополе. На Кавказе. Он оттуда родом.

— Я знаю, — кивнул майор. — Был там в шестом году. Зеленый красивый городишко. Уютный. Тишина и покой. Утопает в садах. Реки, правда, большой нет, но зато много небольших речушек, озер, родников, прудов. В пригороде — богатая немецкая колония. Торговали мясом, молоком, колбасами. Заезжал, гостил… Райское место, скажу я вам. А теперь, наверное, все разрушили… Странные эти русские: в каждом немце шпиона видят. Совсем с ума сошли.

— А мы разве нет? В августе четырнадцатого в Поронино наши жандармы арестовали по подозрению в шпионаже в пользу России этого лысого коротышку — господина Ленина. Меня вызвали. Стал я его допрашивать. А он клянется, божится, что царя ненавидит и поражения своей стране желает… Невинно убиенного брата Александра упомянул.

— Так и сказал «невинно убиенного»?

— Да.

Майор брезгливо поморщился.

— Этот самый «невинно убиенный» готовил террористический акт на Невском проспекте в Санкт-Петербурге первого марта тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, в воскресенье, в день поминовения царя Александра II. Там была уйма народу, женщины, дети… А этот паршивец снарядил бомбу со свинцовыми пулями, обмазанными стрихнином. Хотел, чтобы жертв было больше. Каким нужно быть негодяем, чтобы задумать такое злоумышление!

— Да, я знаю об этом деле. Но после ареста Ленина вмешался господин Адлер — наш крикливый депутат. Он убеждал меня, что Ленин и Австро-Венгрия — союзники в борьбе с Россией и что у нас общая задача: развал этой огромной страны на части. А потом приехал офицер из вашего ведомства и забрал его. Оказалось, что Ленин давно ваш человек. — Полковник вновь сделал глоток коньяку, выпустил струйку сизого дыма и спросил: — Что ж, он так и продолжает служить вам верой и правдой?

— Все разумные люди Европы служат нашим странам верой и правдой, — ушел от прямого ответа Николаи.

— А вообще он весьма не глуп, этот неутомимый русский пропагандист. Я читал его статью от первого ноября четырнадцатого года. А в сентябре прошлого года она была взята за основу и озвучена Лениным на конференции в Циммервальде. С небольшими изменениями он подтвердил свою позицию и в Кинтале всего месяц назад.

— Вы имеете в виду Манифест Центрального комитета партии большевиков?

— Именно. Ленин там пишет, что главной задачей партии является превращение так называемой современной империалистической войны в войну гражданскую. Он обещает трудиться над осуществлением своего плана ежедневно и ежечасно, до тех пор пока не удастся обратить оружие против своего правительства и начать гражданскую войну внутри России.

— Совершенно верно. И мы ему обязательно поможем. Для этого изыскиваем средства. В данный момент помогаем ему пересылать большевистскую литературу русским военнопленным, содержащимся в наших лагерях. Среди них есть один из друзей Ленина, который давно сотрудничает с нами. Этакий пламенный агитатор, пропагандирующий большевистские идеи. Он и организовал там всю работу. Пришлось срочно выделить на это мероприятие несколько тысяч марок.

Фон Бокль затушил папиросу и спросил:

— Послушайте, Вальтер, Ульянов обретается за границей вот уже почти пятнадцать лет. А на какие деньги, позвольте узнать, он существует? И уж точно не только на ваши гроши, поскольку Третье бюро, если и платит ему жалованье, то весьма скудное.

— Он получает переводы от матери. Как мы выяснили, они включают в себя ее пенсию и доходы от имения. Однако большую часть составляют средства, полученные от налетов на российские банки так называемых «эксов». Происхождение финансов его не смущает. Любыми деньгами он пользуется без всяких сантиментов. Правда, последнее время, поток помощи из России стал совсем слабым — власти всерьез взялись за анархистов[27]. Одни — в бегах, других рассовали по тюрьмам.

— Ленин связан с уголовниками? — удивился полковник.

— Опосредованно, через своих соратников. Один из них — некто Иосиф Джугашвили — организует «эксы» и большую часть из награбленного пересылает потом непосредственно Ленину. Мы отслеживаем эти переводы, контролируем, но не препятствуем получению. А зачем? Пока наши устремления текут в одном русле.

Николаи вновь пригубил кофе и сказал:

— Но давайте вернемся к основной проблеме. Я прихожу к выводу, что Ардашева придется ликвидировать. Возиться с ним некогда, а хлопот, как я понимаю, он может доставить немало.

— Это вы точно подметили. Он и в Персии нам навредил, и в Турции. Помнится, подполковник Сейфи-бей[28] пытался с ним поквитаться, да только сегодняшние союзнички русских, англичане, сделали это быстрее.

— Да, — кивнул Николаи, — «быстрее»… но «быстрее» не значит «лучше». Британцы смогли только прострелить ему обе ноги.

— Угу, — усмехнулся фон Бокль, — зато Ардашев через несколько лет разделался с тем англичашкой, который спустил в его сторону курок. Он проткнул майору Борнхилу горло. И случилось это все в той же Ялте. Эх, были времена! Море, барышни и магнолии… Кстати, Вальтер, вы видели когда-нибудь, как цветет черная магнолия?

— Нет, не доводилось.

— Вы много потеряли.

— Не думаю. Вот закончим войну, выстроим себе новые виллы в Крыму, у самого моря, тогда и посмотрим.

— А вы оптимист.

— Я бы сказал «разумный оптимист».

— Пусть так. Только одному агенту с Ардашевым не справиться. Пошлите к нему несколько человек.

— Безусловно, я так и сделаю. Благодарю за дельный совет. — Майор наполнил свою рюмку. — Ну что, дорогой Людвиг, выпьем за победу?

— За скорую победу, Вальтер!

Берн всегда красив, а в начале лета — особенно. Тихий, спокойный город с мягким климатом и благожелательными горожанами очень нравился Владимиру Ульянову. Именно сюда он прибыл на условленную ранее встречу с Александром Кескуэлой, эстонским социал-демократом и платным агентом немецкой разведки.

Известия из России, полученные от Ульянова, его не радовали. Русские войска под началом генерала Брусилова продвигались к Тернополю и Черновцам, перешли Стрыну и Днестр. Общее число потерь австро-венгерских войск, включая пленных, достигло ста пятидесяти тысяч человек. Это было второе крупное поражение австрияков после Галицийской битвы в августе — сентябре 1914 года, когда главнокомандующий юго-западным фронтом генерал Николай Иванов «уменьшил» силы противника на четыреста тысяч человек и взял Галицию. Но потом русскую армию преследовали досадные неудачи. На фронтах не хватало снарядов, патронов, амуниции. Россия несла потери. Пришлось отступать. Однако теперь, оправившись от поражений, страна накопила силы для решительного и бесповоротного перелома на фронтах.

Мечта о мировой катастрофе с последующим тотальным разгромом России не давала покоя Ульянову уже давно. Еще в январе 1913 года он писал Горькому: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иосиф и Николаша доставили нам сие удовольствие». И вот сейчас, когда мировой пожар разгорелся и классовая борьба «с ее необходимым превращением в… гражданскую войну» вполне могла стать явью, российские газеты трубили о победах этого Брусилова. Они просто сошли с ума от своего патриотизма!

О сотрудничестве с отделом «III-B» сорокашестилетний Владимир Ульянов не распространялся. Если бы об этом стало известно в кругах социал-демократов, то его политическая карьера завершилась бы немедленно. Скорее всего, русская разведка, имевшая своих агентов и среди эсдеков, расправилась бы с ним, как со шпионом, при первой же возможности. Именно поэтому он отказался от встречи с германским посланником в Берне бароном Гисбертом фон Ромбергом. Его заменил эстонский националист и агент отдела «III-B» Александр Кескуэла.

Завидев знакомое лицо у столика уличного кафе, Ленин снял котелок и уселся напротив.

— Как вам погодка? Замечательная, не правда ли? — радостно выговорил он и тут же заказал официанту кружку светлого «Lagerbier».

— Да, совсем невоенная, — согласился визави и тоже распорядился принести пива.

— Слышал я, что в Киеве Наум погиб, — отхлебывая хмельной напиток, осведомился Ульянов. — Это так?

— Да.

— Очень жаль. Он был стойкий борец и преданный товарищ.

— Не только вы несете потери. Идет война, и Германия сделает все возможное, чтобы ваша партия захватила власть в России. И это не пустые слова. В ближайшее время вам передадут настоящую типографию, купленную в Петрограде на германские деньги. За нее уже уплачено двести шестьдесят тысяч рублей. Так что еженедельный тираж «Правды» и других газет может быть увеличен до полутора миллионов экземпляров.

— Это решительно хорошая новость!

— Газета и листовки должны распространяться не только на заводах и фабриках, но и на фронте, среди солдат. Призывы к миру, к прекращению войны — основное содержание статей. Пусть солдаты бросают оружие и едут домой пахать и сеять. Хватит, навоевались.

— Да-да, батенька! Это единственный способ, с помощью которого пролетариат может вырваться из шовинистического угара и, направив свое оружие против буржуазии, начать гражданскую войну внутри страны… Мы уничтожим всех мироедов до единого! И вы лично сумеете в этом убедиться. Вот попомните мои слова!

— Мои немецкие товарищи считают, что наши личные контакты следует сократить до минимума. Русская разведка в Берне не дремлет. И потому мне поручено передать вам главное условие: вашей партии помогут прийти к власти, но в таком случае вы, став во главе государства, должны будете сразу же заключить со всеми сегодняшними противниками сепаратный мир. Кроме того, Россия обязана будет предоставить право на самоопределение всем своим национальным окраинам. И я, как эстонец, искренне этого желаю. А потом Россия окажет всяческое финансовое и военное содействие Германии для завоевания Индии.

— Охохонюшки-хо-хо!.. Ну и аппетиты у Вильгельма! Как бы он не поперхнулся Индией…

— Итак, вы принимаете эти условия? — не замечая едкой иронии, спросил Кескуэла.

— Зачем задавать вопрос, на который есть вполне очевидный ответ?.. Да, я согласен.

— Прекрасно. Я так и передам господину барону. Он, кстати, с пониманием отнесся к вашему отказу встретиться с ним. Осторожность в нашем деле — превыше всего. Честь имею кланяться. — Эстонец поднялся, махнул рукой извозчику и укатил.

Ульянов заказал вторую кружку «Lagerbier», выпил не спеша, оставил на столе мелочь и зашагал в сторону колокольни Цитглоггетурм. Вокруг нее, со стороны старинных часов, уже толпились зеваки.

За четыре минуты до полудня показался золотой петух, который тут же разразился металлическим «ку-ка-ре-ку», за ним выехал шут и ударил в колокольчики. Потом появились медведи — символ Берна. Горожане, глядя на механическое представление, повторявшееся изо дня в день уже сотни лет, останавливались и улыбались друг другу как дети, точно видели это впервые.

Будущий глава большевистского государства не слышал сказочных звуков. Ему было не до улыбок. Он торопился на съемную квартиру. Впереди было много дел.

II

Майор Николаи выпил рюмку французского коньяку, закурил сигару и откинулся в кресле. День закончился, и он был доволен его результатами. Как следовало из рапорта капитана Нассе, вербовочная беседа с одним из соратников русского большевика Ульянова прошла успешно. Этот человек согласился на все условия и, получив, нужные инструкции, выехал в Россию через третью страну. Он направится в Закавказье, и уже там, в Тифлисе, начнется новый этап операции «Фальшивая Екатерина». Как только все будет готово, он даст телеграмму в Одессу на условленный адрес. После этого оборудование будет погружено на поезд и отправлено. Впрочем, в зависимости от ситуации, инструкции могут быть изменены на месте. Теперь денежный станок заработает на полную мощь, и экономике врага будет нанесен значительный ущерб. Да и большевики с их отменной дисциплиной и конспирацией — не чета уголовникам. Ведь каторжники безнравственны. К тому же некоторые из них заражены патриотической заразой. Полагаться на такое отребье опасно… У большевиков же в Тифлисе весьма сильные позиции. Да и Румыния, судя по всему, недолго останется в состоянии «вооруженного ожидания». После успехов русского генерала Брусилова правительство Ионелы Брэтиану все больше идет на поводу у русского императора. По прогнозам немецкой разведки, уже через два-три месяца оно может объявить войну Австро-Венгрии. И тогда отработанный канал поступления фальшивых купюр в Россию прервется. «А пока румыны выторговывают у стран Entente выгодные условия вступления в войну, мы должны закончить все приготовления как можно скорее, — мысленно рассуждал Николаи. — А этот Ардашев действительно оказался крепким орешком. Жаль, что не удалось его убрать. Именно из-за этой неудачи и пришлось начинать второй этап операции „Фальшивая Екатерина“ раньше запланированного времени».

Майор затушил сигару, убрал бумаги в сейф и закрыл кабинет. Сегодня, впервые за последний месяц, он вернется домой, когда его дети еще не будут спать. От предвкушения этой приятной встречи он улыбнулся и, кивнув адъютанту, спустился вниз, к автомобилю, где его ждал водитель.

Начальник контрразведывательного отделения Юго-Западного фронта полковник Кукота с утра находился в отвратном настроении. И тому были веские причины. Во-первых, несмотря на выпитую таблетку пирамидона, чертовски раскалывалась голова после вчерашней невинной пульки с офицерами, закончившейся ночным посещением ресторана Смульского в Пассаже (этот хитрый поляк, несмотря на все запреты, сумел раздобыть где-то отличнейшую «Смирновку»!). А во‑вторых, надо было составлять месячный план контрразведывательных мероприятий для штаба фронта, а материала для него — с воробьиный клюв. В‑третьих, начальство требовало более энергичных мер по поиску вражеских лазутчиков в тылу, кои наводнили всю прифронтовую полосу. Диверсии, поджоги, подстрекательство рабочих к забастовкам на заводах и фабриках стали настоящим бичом. Немецкие шпионы вели себя нагло и почти открыто занимались вербовкой среди еврейского населения, которое в некоторых случаях относилось к предложению сотрудничества не как к предательству своей страны, а как к временному, но выгодному гешефту. Безусловно, это не являлось общей тенденцией, однако отрицать эти факты тоже было нельзя. Кроме того, германская агентура сотрудничала и с подпольными организациями. Это касалось главным образом большевиков, возглавляемых Лениным. Здесь заметную помощь оказывала политическая полиция, уже имевшая солидный опыт работы и широкую агентурную сеть по всей стране.

Нельзя сказать, что люди полковника бездействовали — нет, но противник давно завладел инициативой и перехватить ее никак не удавалось. Впрочем, тому были веские причины. К сожалению, до войны контрразведывательная работа в России была поставлена из рук вон плохо. В мирное время, еще до начала Русско-японской войны, контрразведка всецело находилась в руках жандармов.

Ситуация стала меняться в лучшую сторону только с момента организации Главного управления Генерального штаба, которому контрразведка стала подчиняться. И политический сыск теперь был обязан оказывать ей всяческое содействие.

С июля 1911 года контрразведка наконец-таки получила правовой статус. Вышло утвержденное военным министром «Положение о контрразведывательных отделениях». Вся территория Российской империи делилась теперь на десять контрразведывательных округов и получала постоянное финансирование. Четко оговаривалась субординация: начальники контрразведывательных отделений были подотчетны начальникам разведывательных отделений округов, которые, в свою очередь, через штабы подчинялись Главному управлению Генерального штаба. Таким образом, была создана вполне жизнеспособная система обеспечения безопасности страны. Разведка и контрразведка работали рука об руку. Правда, функции самой разведки оставались весьма размытыми.

Особенно ярко это проявилось с началом великой войны. Время наступило тревожное, ситуация изменилась, а принципы работы оставались старыми, утвержденными еще в мирное время. Так продолжалось почти год. За этот период противник и успел добиться ощутимого перевеса на «невидимом фронте».

К тому же до 1914 года вся деятельность российской разведки за рубежом строилась в основном на военных агентах (атташе). Их отъезд из стран-противников привел к полному отсутствию сведений, поскольку агентурная сеть в Германии и Австрии из местных граждан так и не была создана. С началом войны все это приводило к неразберихе, царившей в потоке получаемых сведений, в которых порой содержалось значительное количество дезинформации, умело поданной противником.

Словом, великая война застала русскую разведывательную службу врасплох. Даже плана работы разведки на период войны у Генерального штаба не было. Дело было поставлено на самотек. Весь 1914 и 1915 год разведкой в России занимались все кому не лень. Трудно в это поверить, но кроме Главного управления Генерального штаба тайную работу за рубежом осуществляли Главное управление морского Генерального штаба, ставка Верховного главнокомандующего, штабы всех фронтов, штабы всех армий, штабы корпусов и даже — о боже! — Верховный начальник санитарной и эвакуационной части принц Ольденбургский.

Каждая из названных структур без какого-либо согласования друг с другом засылала своих разведчиков в нейтральные страны, с тем чтобы оттуда получать сведения о противнике. Так, 11‑я армия внедряла свою сеть в Швеции, Италии, Швейцарии, Америке и Аргентине, а 2‑я армия — в Канаде. Другими словами, они не имели над собой общего руководства. Да и связь поддерживалась общим для всех легальным способом — через русских военных агентов. Немецким «рыцарям плаща и кинжала» не составляло большого труда «обложить» их слежкой и выявлять все связи. Провал следовал за провалом. Правда, вскоре противник понял, что гораздо выгоднее не разоблачать российских разведчиков, а подсовывать им дезинформацию. Весьма успешно занимались немцы и перевербовкой. Например, в течение первого года войны им удалось переманить на свою сторону девять из одиннадцати человек, сотрудничавших с нашими разведчиками. В результате, только в одной Варшаве германцы арестовали и казнили восемь русских офицеров разведки.

Нелишне будет заметить, что действия некоторых разведчиков отличались халатностью и безалаберностью. Так, из секретного донесения военного агента в Копенгагене следовало, что «три агента разведки штаба Северо-Западного фронта вели себя настолько неосмотрительно, посещая увеселительные заведения в компании подозрительных лиц, что это привлекло внимание местных жителей, которые лишь по счастливому стечению обстоятельств не обратились в полицию».

Напротив, немецкая разведка день ото дня наращивала свой потенциал. Ее агентура пустила глубокие корни в почве русской разведки. Поставляя несоответствующую действительности информацию Петрограду, Третье бюро майора Николаи насосом выкачивало из России деньги, изобретая все новые и новые «весьма важные данные».

Все эти плачевные факторы оказали немалое влияние на общий ход военных действий и явились одной из причин поражения русской армии весной и летом 1915 года.

Многочисленные неудачи военной контрразведки привели к тому, что уже шестого июня 1915 года Верховный главнокомандующий утвердил новое «Наставление по контрразведке в военное время». Благодаря этому документу была проведена широкая централизация всей структуры, подчинявшейся единому командованию — контрразведывательному отделению Главного управления Генерального штаба, являвшемуся высшим регистрационным и отчетным органом для театра военных действий всего государства, выполнявшего также (по приказанию Генерального штаба) особые поручения внутри страны и за ее пределами.

А вот с разведкой дела не улучшались. И хотя в самом начале 1916 года Генеральный штаб понял необходимость подчинения себе всей глубокой разведки, решение по этому вопросу было принято лишь в июне 1917 года, когда в стране уже начался процесс распада государственного управления. Правда, стоит отметить, что Генеральный штаб получил в свое распоряжение около сорока вполне самостоятельных разведывательных организаций, в каждой из которых насчитывалось от пяти до пятнадцати и даже до двадцати шести человек, а также почти четыреста пятьдесят отдельных агентов. И только Кавказский фронт, в силу специфичности территории и находящегося там населения, сохранил за собой право осуществления самостоятельной разведывательной деятельности.

Однако все это случится через год. А пока сорокаоднолетний полковник весьма недурной наружности — с тонкими усиками, пронзительным взглядом, прямым носом и волевым подбородком — пил квас и курил папиросы, раздумывая над тем, как бы переложить на подчиненных хотя бы часть неприятных задач.

Вообще-то Корней Ильич в контрразведке оказался по воле случая. Еще два года назад он служил военным атташе в Персии и занимался исключительно разведкой. Но с началом войны работы в Тегеране прибавилось. На его счастье, в иранскую столицу прибыл посланник МИДа по особым поручениям Клим Пантелеевич Ардашев. Статский советник не только дал полковнику несколько дельных советов, но и помог выпутаться из весьма щекотливой ситуации. К тому же в рапорте на имя своего непосредственного начальства полковник без лишних церемоний присвоил себе львиную долю заслуг Ардашева, раскрывшего жестокое убийство второго секретаря российского посольства.

Но война шла, а кадров для военной контрразведки не хватало. Не спасали и принятые на службу офицеры жандармерии. Вот тогда-то и предложили успешному офицеру сменить род деятельности и возглавить контрразведывательное отделение всего Юго-Западного фронта. «Киев — не Тифлис, и уж точно не Тегеран», — недолго думая, рассудил полковник и дал согласие. Жаль только, что за прошедший год его отделение отличилось лишь единожды. Зато как! Штабс-капитану Авилову, подчиненному полковника, удалось разработать систему распознавания поддельных документов, коими снабжались германские лазутчики, переходившие линию фронта под видом беженцев. Не имея настоящих бланков, немцы использовали оттиски подлинной печати с какого-либо документа и тщательно срисовывали ее на пергаментную бумагу, наложенную на оттиск. Делалось это, как правило, литографической краской. Затем полученный рисунок переводили на ленту шапирографа[31] и уже оттуда — на бланки фабрикуемых документов. Внимательный офицер заметил, что такой оттиск не поддается копированию через копировальную бумагу и его очертания нечеткие, расплывчатые. Благодаря этой методике, контрразведчикам удалось обезвредить немалое количество шпионов.

Но и просчетов у Кукоты хватало. К тому же их всегда помнят дольше, чем успехи. И потому те небольшие достижения, о которых он докладывал наверх, не имели для военной карьеры полковника решающего значения. Последние два месяца его все чаще критиковали и оценивали службу на дохлую «тройку».

Белый как снег лист бумаги лежал перед офицером и ждал, когда в светлой голове серхенга[32] родятся хоть какие-нибудь идеи. Кукота смело окунул перо в чернильницу и вывел:

«План мероприятий контрразведывательного отделения Юго-Западного фронта на июль 1916 года».

Но дальше писать было нечего… Он вздохнул, положил перо на прибор, вынул из серебряного портсигара папиросу и закурил. Длинная струйка дыма потянулась к потолку. Мысли о деле, как зайцы, разбежались в разные стороны, зато нахлынули воспоминания минувшей ночи… «Ах, эта модистка-проказница! Чертовка. Такое вытворять!..» — сладко припомнил он и прикрыл глаза.

Из полусонного забытья вывел стук в дверь. Появился адъютант.

— Господин полковник, к вам… некто Ардашев. Говорит, что вы знакомы.

— Кто-кто? — Кукота удивленно вскинул брови.

— Господин Ардашев, из МИДа. Просит аудиенции.

— Да-да! Пусть войдет! — встав из-за стола и пригладив набриолиненные волосы, начальник отделения сам двинулся навстречу гостю.

— Неужто это вы? Дорогой мой, Клим Пантелеевич! — воскликнул хозяин кабинета и протянул руку. — Рад! Положительно рад встрече!

— Взаимно, Корней Ильич, взаимно, — ответив на рукопожатие, сдержанно вымолвил гость.

— А вас теперь не иначе как «превосходительством» величать? Небось уже и действительного получили? Да? — с едва слышимой ноткой зависти осведомился Кукота.

— Нет. Все так же — статский советник. До действительного, видимо, уже не дорасту. Поздно.

— Бросьте скромничать, Клим Пантелеевич. С вашими способностями — это пара пустяков. Что вам стоит раскрыть два-три громких преступления в высших, как говорится, кругах? И все. Вот и новый чин. — Он указал на кресло: — А вы присаживайтесь, мы сейчас коньячку, а? Не возражаете?

— С удовольствием.

— Вот и славно. Правда, у меня не мартелевский, не такой, каким вы меня в Тегеране потчевали, но все равно неплохой, довоенный… Из старых, как говорится, запасов… А как мы у вас на айване[33] сиживали? А? Хамаданские персики, виноград тибризи, наринжи…[34] и теплая арака, — он поморщился, — гадость, согласитесь, несусветная.

— Насколько я помню, вы предпочитали коньяк?

— Это да, это да. Люблю, как говорится, грешным делом…

Полковник достал из шкафа бутылку шустовского коньяку и распечатал шоколадку фабрики Абрикосова. Налил две рюмки.

— Ну-с, как говорится, шерифэ![35]

— Шерифэ! — улыбнулся Ардашев и, сделав несколько глотков, поставил рюмку на столик. Кукота, верный своей привычке, выпил коньяк залпом, как водку.

— Однако как вас сюда занесло? Вы же, насколько я знаю, все там же обретаетесь, на Певческом мосту?[36] — откинувшись в кресле, спросил офицер.

— Я здесь в гостях, у родственников жены. Но вы правы: живу в Петрограде, но и в Ставрополе дом не продал. Вот закончится война, и вернусь в родной город.

— Послушайте, неужели вы и правда в это верите?

— Во что?

— Что эта кровавая свистопляска закончится так же, как и началась?

— Но все войны когда-то заканчиваются.

— Все — да, но не эта. Война в России — больше чем просто война. — Полковник снова наполнил рюмки. — Последствия ее непредсказуемы. Вернее, непредсказуем русский мужик, которого хотел образумить Столыпин. Хотел, да не успел. Не дали… Очень уж боялись, что Петр Аркадьевич всю чиновничью нечисть перетрясет. Вот и убили. Но, как говорится, земля ему пухом. — Он вновь выпил залпом и нервными толчками затушил в пепельнице папиросу.

— А вы, я вижу, сменили одно ведомство на другое?

— А почему нет? Кто лучше бывшего шпиона знает, как поймать шпиона? — хохотнул офицер. — Никто.

— В этом вы правы.

Кукота махнул рукой.

— Предложили — согласился… Однако, — он внимательно посмотрел на статского советника, — вы ведь, как я понимаю, не просто так пожаловали?

— Лучше бы было «просто так». Но вы, Корней Ильич, к сожалению, правы: дело у меня важное и находится в сугубой вашей компетенции. Позвольте начать с конца. Так мы сэкономим уйму времени…

…Беседа закончилась через час. Едва проводив гостя, Кукота сел за стол и, промокнув платком пот со лба, принялся за начатый план. Теперь перо летело по бумаге голубем.

 10° R = 12 °C.

 Хедер (идиш) — еврейская начальная религиозная школа. (Прим. авт.)

 Ребе (идиш) — учитель в хедере. (Прим. авт.)

 Мафтир — молитва, которую распевают 13‑летние мальчики в ознаменование своего религиозного совершеннолетия. (Прим. авт.)

 Гут шабес (иврит) — доброй субботы. (Прим. авт.)

 ПОАЛЕЙ ЦИОН — еврейская социал-демократическая рабочая партия. (Прим. авт.)

 Эсдек (жарг.), (сокр.) — член социал-демократической партии (здесь: РСДРП).

 Радужная — банкнота достоинством в 100 рублей. (Прим. авт.)

 Так называли МИД по месту нахождения здания. (Прим. авт.)

 Штетл (идиш) — городок или поселение с преобладающим еврейским населением. (Прим. авт.)

 Адонай (иврит) — Господь. (Прим. авт.)

 Парижская мода (фр.). (Прим. авт.)

 Ширмач (жарг.) — вор-карманник. (Прим. авт.)

 Шопенфиллер (жарг.) — вор, совершающий кражи из ювелирных магазинов. (Прим. авт.)

 Шкифер (жарг.) — вор, совершающий кражи через форточки. (Прим. авт.)

 Ну що? Зараз як в окропи муха? (укр.) — Ну что? Попали как муха в кипяток? (Прим. авт.)

 Я на вашей мове не размовляю. (укр.) — Я не говорю на вашем языке. (Прим. авт.)

 Roulette (фр.) — маленькое колесо. (Прим. авт.)

 На Ямской улице Киева находились дома терпимости. (Прим. авт.)

 «Железная дорога», или «железка», — картежная игра, известная за границей как chemin de fer. (Прим. авт.)

 Каре — ставка на четыре номера; оплачивается 8 к 1. (Прим. авт.)

 «Змейка» — ставка на 12 номеров: 1, 5, 9, 12, 14, 16, 19, 23, 27, 30, 32, 34. (Прим. авт.)

60 °C.

 Чрезвычайное совещание (укр.). (Прим. авт.)

 Что-то срочное? (укр.). (Прим. авт.)

 Вот это новость! (укр.). (Прим. авт.)

 Так в то время называли всех революционеров независимо от их партийной принадлежности. (Прим. авт.)

 Подполковник Сейфи-бей — глава турецкой разведки. (Прим. авт.)

 Вертун (жарг.) — небольшой коловорот. (Прим. авт.)

 Змейка (жарг.) — узкая тонкая пилка. (Прим. авт.)

 Шапирограф — копировальный аппарат, усовершенствованный гектограф. (Прим. авт.)

 Серхенг (перс.) — полковник. (Прим. авт.)

 Айван — веранда, терраса в персидских домах. (Прим. авт.)

 Наринж — (перс.) дикий горький апельсин. (Прим. авт.)

 Шерифэ — (тюрк.) на здоровье! (Прим. авт.)

 Певческим мостом еще называли МИД по месту нахождения здания. (Прим. авт.)