Одной из самых ярких форм антинацистской деятельности православного духовенства и мирян было спасение евреев во время Холокоста (от английского holocaust, из древнегреческого ἁλοκαύστος — «всесожжение») — преследования и массового физического уничтожения немецкими нацистами и коллаборационистами евреев и некоторых других этнических и социальных групп в годы Второй мировой войны. Эта тема до настоящего времени мало привлекала внимание историков, между тем как христианские конфессии, и прежде всего Русская Православная Церковь, оказались в центре событий Второй мировой войны и были вынуждены самым непосредственным образом так или иначе реагировать на Холокост.

Целью данной работы является определение отношения Православных Поместных Церквей, и в частности Русской, к Холокосту в годы Второй мировой войны и его эволюция к настоящему времени. При этом ставились следующие задачи для решения существующих в историографии проблем: 1) определение сходства и различия позиций по отношению к преследованию евреев среди различных юрисдикций и течений Православной Церкви на оккупированной нацистской Германией территории; 2) установление объективных факторов, влиявших на церковную позицию в этом вопросе; 3) выявление преобладающей тенденции среди духовенства и мирян различных Поместных Церквей; 4) сравнение позиции Русской Церкви с отношением к Холокосту других Православных Поместных Церквей; 5) установление возможно большего количества «Праведников народов мира» среди православного духовенства и мирян; 6) определение причин и форм спасения ими евреев; 7) показ приблизительной статистики участия православного духовенства и мирян в спасении евреев и количества спасенных.

Субъектом исследования были выбраны те Православные Поместные Церкви, территория которых полностью или частично контролировалась нацистской Германией (в качестве оккупанта или старшего «партнера» данной страны): Русская, Болгарская, Румынская, Элладская и Сербская. Кроме того, было рассмотрено отношение к Холокосту Украинской Греко-Католической Церкви, так как без этого сюжета невозможно адекватно отразить существовавшую в период немецкой оккупации ситуацию на Украине.

Темой изучения истории Холокоста в мире занимаются несколько центров. Крупнейшим из них является находящийся в Иерусалиме Национальный институт памяти жертв нацизма и героев Сопротивления (Яд Вашем), имеющий в своем составе Центр изучения истории советских евреев в годы Шоа (Холокоста). К настоящему времени Яд Вашем выпустил большое количество научных изданий, в том числе в 2000 г. «Энциклопедию Холокоста»[1]. Подобными исследованиями также занимается Мемориальный музей Холокоста Соединенных Штатов Америки, выпустивший, в частности, книгу Мартина Дина «Коллаборация и Холокост. Преступления местной полиции в Белоруссии и Украине, 1941–1944»[2].

В России очень большую исследовательскую, образовательную и просветительскую работу проводит созданный в июне 1992 г. в Москве Научно-просветительный центр «Холокост». Он выпускает ежегодный сборник «Мы не можем молчать: Школьники и студенты о Холокосте» (в 2012 г. вышел 9-й выпуск), газету «Научно-информационный бюллетень “Холокост”», различные монографии, сборники архивных документов, воспоминаний, дневников и писем, учебные пособия, а также подготовил и издал фундаментальную «Энциклопедию Холокоста на территории СССР» (М., 2009, 2011)[3]. В 1997 г. в Москве был создан Межрегиональный фонд «Холокост», призванный содействовать открытию в России Государственного музея Холокоста. В помещении упомянутых научно-просветительного центра и фонда находятся специализированная библиотека и научный архив (50 личных фондов и 14 документальных коллекций).

В 2002 г. в Киеве был создан Украинский центр изучения истории Холокоста, выпускающий два раза в год научный журнал «Голокост і сучасність» («Холокост и современность»). Также активно исследует данную тему существующий в Днепропетровске Всеукраинский центр изучения Холокоста «Ткума», при котором в октябре 2012 г. открылся Музей истории евреев Украины и истории Холокоста. Этот центр регулярно выпускает газету «Ткума» (всего вышло более ста номеров) и периодически — альманах «Проблеми історіі Голокосту».

К сожалению, до сих пор на постсоветском пространстве была написана и опубликована только одна обобщающая монография о Холокосте в СССР, выполненная на достаточно высоком уровне — книга сопредседателя Научно-просветительного центра «Холокост», профессора Российского государственного гуманитарного университета И.А. Альтмана «Жертвы ненависти»[4]. Правда, в 2007 г. днепропетровский центр «Ткума» и московский центр «Холокост» выпустили в переводе на русский язык фундаментальный труд израильского историка Ицхака Арада «Катастрофа евреев на оккупированных территориях Советского Союза (1941–1945)». В этих публикациях встречаются отдельные сюжеты, связанные с отношением Православных Церквей к Холокосту, однако специальных исследований, посвященных избранной теме, выпущено не было.

В целом историография темы очень невелика. В отличие от соответствующей научной литературы в отношении католиков, протестантов и даже греко-католиков (униатов) на Украине отношение Православной Церкви к Холокосту изучено лишь в небольшой степени. Следует отметить, что до начала 1990-х гг. (прежде всего из-за влияния советской цензуры) изучение данной темы в СССР было невозможно, а зарубежные исследователи проявляли к ней мало интереса. В определенной степени эта традиция замалчивания существует и в настоящее время, и отношение прежде всего Русской Православной Церкви к Холокосту остается для части церковных историков запретной темой.

Специальных монографий по данной теме применительно к Холокосту на территории СССР до сих пор не существует. Среди немногих вышедших публикаций имеются или статьи и небольшие книги, посвященные отдельным православным священнослужителям и мирянам, спасавшим евреев: священнику Димитрию Клепинину, монахине Марии (Скобцовой, Кузьминой-Караваевой), священнику Алексию Глаголеву, архимандриту Григорию (Перадзе) и некоторым другим, или маленькие разделы общих монографий и статей о религиозной ситуации, коллаборационизме, уничтожении евреев в тех или иных регионах СССР, содержащие факты отношения православных священнослужителей к Холокосту. Среди таких общих монографий следует назвать работы историков Б.Н. Ковалева[5], В.Н. Якунина[6], С.В. Силовой[7], Л.Л. Смиловицкого[8] и ряда других исследователей.

При этом вне зоны внимания историков остаются, помимо указанных выше общих проблем, и некоторые более частные вопросы: 1) степень распространения коллаборационизма среди православного духовенства в том или ином регионе; 2) причины антисемитизма в церковной среде; 3) степень воздействия антисемитской пропаганды нацистов на православное население оккупированной части Советского Союза; 4) богословские основы участия духовенства в спасении евреев и др.

Одна из причин небольшого количества исследовательских работ заключается в отрывочности и скудности источниковой базы. Практически все участники и свидетели описываемых событий уже ушли из жизни, оставив чрезвычайно мало нарративных источников. В доступных для исследователей архивных фондах соответствующую информацию приходится искать «по крупицам» в большом массиве документов различных организаций периода Второй мировой войны. Кроме того, часть документов до сих пор засекречена — в российских, белорусских и украинских государственных и ведомственных архивах (архивы Федеральной службы безопасности Российской Федерации, Комитета государственной безопасности Белоруссии, Службы безопасности Украины, Министерства обороны Российской Федерации и т. д.).

Отношение некоторых других Православных Поместных Церквей, прежде всего Болгарской Церкви, изучено лучше. Здесь следует назвать монографию М. Бар-Зоара о героическом спасении болгарских евреев, сборник материалов состоявшегося в Софии в 1995 г. Международного симпозиума «Спасяването на българските евреи през Второта световна война», два сборника документов: «Гласове в защиту на гражданското общество. Протоколи на Светия Синод на Българската православна църква по еврейския въпрос (1940–1944 г.)» (София, 1998) и «Борбата на българския народ за защита и спасяване на евреите в България през Второта световна война (Документа и материали)» (София, 1978), а также статьи И. Гезенко и Д. Мельцера. В 2011 г. сербский епископ Иоанн (Йован Чулибрк) выпустил книгу на сербохорватском языке по историографии Холокоста на территории Югославии. Специальные же монографии об отношении Болгарской, Сербской, Румынской и Элладской Православных Церквей к Холокосту не выходили.

В своей работе автор использовал прежде всего документы 19 архивов — восьми российских, трех немецких, трех украинских, двух болгарских, сербского и двух американских: Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного военного архива, Российского государственного архива социально-политической истории (все три в Москве), Центрального государственного архива Санкт-Петербурга, Центра документации новейшей истории Томской области, Архива Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Псковской области, Архива Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, Архива научно-информационного центра «Холокост» в Москве, Федерального архива (Bundesarchiv Berlin) в Берлине, Политического архива Министерства иностранных дел в Бонне (Politisches Archiv des Auswartigen Amt Bonn), Архива Института современной истории в Мюнхене (Institut fur Zeitgeschichte Munchen), Центрального государственного архива общественных организаций Украины, Центрального государственного архива высших органов власти и органов государственного управления Украины (оба в Киеве), Государственного архива Винницкой области, Центрального государственного архива в Софии (Централен държавен архив), Центрального партийного архива в Софии (Централен партиен архив), Архива Югославии в Белграде (Архив Іугославще), Архива Свято-Троицкой Духовной семинарии Русской Православной Церкви за границей в Джорданвилле, а также материалы Синодального архива Русской Православной Церкви за границей в Нью-Йорке.

Кроме того, были использованы различные нарративные источники (дневники, воспоминания, мемуары, интервью, письма и т. д.), выходившая на оккупированной территории СССР пресса, русские эмигрантские, болгарские, сербские, румынские церковные периодические издания военных лет: газета «Православная Русь» (Ладомирова), русские журналы «Церковный вестник» (Белград), «Церковное обозрение» (Белград), сербский журнал «Гласник» (Белград), румынская газета «Raza» («Заря», Кишинев), болгарские журналы «Църковен вестник» (София), «Духовна култура» (София) и др.

Изучение темы «Холокост и Православная Церковь» затрагивает не только исторические и богословские аспекты. Уже вскоре после окончания Второй мировой войны в христианской теологии возникли движения, сделавшие предметом своего изучения «теологию после Освенцима» и настаивавшие на том, что в христианстве должны быть осуществлены определенные изменения после той катастрофы, которая произошла с еврейским народом в период нацизма, для того чтобы не допустить повторения прошлого. Исходная смысловая установка «теологии после Освенцима» заключалась в том, что после Холокоста христианин больше не мог жить «в мире не опровергнутых утверждений».

Этот поворот в христианской мысли хорошо выразил берлинский профессор систематической теологии Фридрих-Вильгельм Марквардт: «Сегодня Освенцим надвигается на нас как суд над нашим христианством, над прошлым и нынешним образом нашего христианского бытия, и более того — если смотреть глазами жертв Освенцима — он надвигается на нас как суд над самим христианством. И еще: Освенцим надвигается на нас как призыв к покаянию-обращению. Должна измениться не только наша жизнь, но и сама наша вера. Результатом осмысления Освенцима должны стать не только этнические, но также и вероучительные последствия. Освенцим зовет к тому, чтобы сегодня мы услышали Слово Божие совсем не так, как мы слышали его до Освенцима, совсем не так, как нам передали его наши теологические учителя и проповедники старших поколений. Это покаяние-обращение затрагивает сущность христианства, как мы понимали ее до сих пор»[9].

И в протестантской, и в католической теологии постепенно укрепилось сознание греховности так называемой «теологии проклятия» и понимание того, что необходимо наладить «иудейско-христианское взаимодействие» и освободить теологию от антисемитизма[10]. В современной христианской теологии обсуждается в основном вопрос о содержательном ядре христианства перед лицом Холокоста. На эту тему писали крупнейший протестантский теолог XX века Карл Барт, один из авторитетнейших католических теологов послевоенного периода Карл Ранер и многие другие.

Некоторые богословы выделяют три этапа продвижения в глубину этой проблематики: признание морально-политической ответственности христианской Церкви за национал-социализм; анализ христианского антииудаизма как одного из источников расистского антисемитизма (на этом этапе христианская экзегеза обнаруживает юдофобский потенциал Нового Завета); переход к самому глубокому пласту — к христологии (то есть к смысловому, догматическому центру христианства). Христологическая проблематика «после Холокоста» тоже стала выглядеть по-новому[11]. В этой связи можно упомянуть работы Джона Павликовского «Холокост и современная христология» и Юргена Мольмана «Распятый Бог: Крест Христов как основание и критика христианской теологии»[12].

В целом «теологи после Освенцима» стремятся к некоторому новому, еще не найденному единству политического, нравственного и догматического измерений христианства. При этом выделяется три основные группы проблем, разработка которых составляет содержание христианской «теологии после Освенцима»: 1. В свете Холокоста по-новому выглядит проблема отношений между Церковью и государством. Новый подход к этой группе проблем можно выразить в том, что «после Освенцима» христианству необходимо выработать свое собственное политическое измерение, обусловленное заново продуманным содержанием веры; политика должна быть связана с догматикой. Именно эту задачу пытался решить Карл Барт вплоть до своей смерти в конце 1960-х гг. 2. Также по-новому звучит соотношение христианского и национального. 3. В свете Холокоста по-новому ставятся и вопросы о религиозной истине применительно к христианству, о содержании христианского кредо и об универсальном притязании христианства[13].

Начало обсуждения этой проблемы в России было положено публикацией в № 5 журнала «Вопросы философии» за 1993 год подборки материалов, состоявшихся в 1991 г. в Кракове и Варшаве конференции «Значение Шоа для христианской и иудейской богословской мысли (теология Освенцима)» и симпозиума «Церковь, евреи и иудаизм (Освенцим — действительность, символика, теология)». В публикации и в предисловии к ней Ю.А. Шрейдера подчеркивалась напряженность иудейско-христианских отношений, следствием чего был ярко выраженный антисемитизм, но главным образом речь шла о теологическом переосмыслении мира после Холокоста, богословских и религиозных тонкостях, имеющих серьезное значение для сосуществования религий, и о том, что Холокост являлся следствием отказа государств, принимавших в нем участие, от религиозных оснований.

6–8 апреля 1994 г. в Москве состоялось первое официальное собрание российской общественности, специально посвященное трагедии евреев в годы Второй мировой войны, — международный симпозиум «Уроки Холокоста и современная Россия», в рамках которого 7 апреля прошел круглый стол, где несколько участников выступили с докладами, посвященными теме «Христианство после Освенцима». В частности, сообщение с таким названием прочитал старший научный сотрудник Института восточных культур Российского государственного гуманитарного университета Сергей Лезов. Он попытался сформулировать ответ на вопрос: как могло бы выглядеть после Холокоста «христианство, извлеченное в чистом виде», и пришел к выводу, что это было бы христианство, выработавшее собственную политическую культуру, не зависящую от форм государственности, характера политических режимов и т. п.; христианство, отказавшееся от всякой опоры на национальные ценности и традиции; и, наконец, христианство, релятивировавшее собственное притязание на причастность к абсолютной истине и изменившее вытекающие из этого притязания миссионерские установки. В связи с этим утверждением С. Лезов стремился показать, что связанное с размышлениями над «теологией после Освенцима» «понятие веры, отрицающей собственные универсальные притязания, и, соответствующее такому понятию веры понятие о Боге, более “благочестиво”, чем абсолютистское и “не плюралистическое” понятие веры»[14].

Ведущий научный сотрудник Института философии Российской академии наук Светлана Неретина в своем докладе «Холокост — Против Человека» обратила внимание на то, что после Холокоста, в результате появления ощущения ответственности за жизнь каждого из оставшихся в живых, представление о святости Бога Израиля стало замещаться представлением о святости народа, о святости человека. По ее мнению, акцент на человека был сделан неслучайно и не от незнания богословских тонкостей: идея истории и человека как исторического, изначально прецедентного, является тем основанием, которое позволяет перенести на него святость. Это же основание позволяет считать и его книгу (Ветхий Завет) имеющей самостоятельное значение вне зависимости от Холокоста и усиленное Холокостом: она давалась одному. Новое определение человека, непременно включающее в себя возможность само-, то есть полного, убийства, и работа с такими определениями, по мнению С. Неретиной, является «великой интеллектуальной задачей, несущей возможность конца антисемитизма». Из этого она делала вывод, что с антисемитизмом и соответственно с сочувствием к иудейскому историзму мы будем иметь дело всегда, пока данная интеллектуальная задача не будет выполнена, и корни антисемитизма стоит искать в идее истории. Завершила свой доклад С. Неретина утверждением, что «всякая попытка преодоления Еврея, всякая попытка Холокоста — это борьба против самого человека, чреватая для его бытия человеком»[15].

Начальник Отдела философии, психологии, социологии Российского гуманитарного научного фонда Александр Огурцов в своем выступлении «Холокост и нацистская мегамашина зла» говорил о том, что к трагедии привело презрение разума и признание верховенства оккультизма, сознательное культивирование «натуралистического расового мифа». В нацистской Германии была создана чудовищная, античеловеческая мегамашина уничтожения целых народностей — евреев, цыган, славян, то есть государственная машина зла, охватывающая все стороны жизни страны. Она была движима юдофобством и антисемитизмом, но этого ответа, по мнению А. Огурцова недостаточно. Антисемитизм в период господства национал-социализма превратился в расизм, базировался на расовом мифе и стал «варварской государственной политикой».

Ученый также отмечал, что нельзя «сопрягать» идеологию и практику нацизма только с юдофобством, присущим и ряду христианских теологов, в противном случае происходит вольная или невольная «христианизация» национал-социализма, превращение его лишь в одно из антииудаистских движений. Также неправомерно отождествление идеологии и практики национал-социализма с экономическим и политическим антисемитизмом, или данное Э. Фроммом объяснение нацизма некрофильским характером его лидеров, проявляющимся в том, что единственный путь разрешения проблем и конфликтов усматривался ими в насилии[16].

А. Огурцов не без оснований полагал, что «объяснение нацистской мегамашины зла следует искать в том, что нацистская идеология была государственной идеологией “нового язычества”, противостоящего и иудаизму, и христианству». Неоязычество нацизма было выражено не только в его расовой мифологии, не только в тяготении к мифологии древних римлян или германцев, но и в обращении к оккультизму и магическим культам Востока. Впервые в истории человечества антисемитизм стал приоритетной целью нацистского государства и его репрессивно-террористической политики, а «исток этой государственной политики» находился «в расовой мифологии, обращающейся к оккультизму и к восточным культам в качестве своего обоснования»[17].

Важный вклад в осмысление проблемы внесли организованные Высшей религиозно-философской школой в 1997–1998 гг. в Санкт-Петербурге две международные научные конференции «Богословие после Освенцима и его связь с богословием после Гулага: следствие и выводы». Помимо ученых, богословов, ветеранов Второй мировой войны, узников концлагерей и гетто, в этих конференциях участвовали представители различных конфессий, в том числе православные священнослужители, например, игумен Иннокентий (Павлов).

Среди них был известный церковный историк протоиерей Сергий Гаккель, прочитавший доклад «Как соотносится западное богословие после Освенцима с мышлением и богослужебной жизнью Русской Православной Церкви?», в котором отметил: «Нам предстоит еще долгий путь. На сегодняшний день православные России еще не извлекли серьезного урока из Катастрофы, последствия Катастрофы не приблизили их к еврейскому народу. В отличие от западного мира, Холокост не помог им ближе увидеть значимость и красоту иудейской веры. А это в свою очередь мешает им увидеть полноту собственной веры»[18].

В конце доклада отец Сергий привел слова греческого митрополита в Швейцарии Дамаскина, произнесенные на III Международном съезде иудеев и православных христиан (1993 г.): «Православное христианство, сказал митрополит, признает в “богословии, антропологии и космологии иудаизма основные элементы своего учения”. Владыка Дамаскин подкрепил свое заявление словами об “искреннем почитании не только Ветхого Завета, но и духовного опыта избранного народа в божественной икономии человеческого спасения”. Духовного опыта избранного народа, который, мог бы он прибавить, должен включать и Катастрофу, Шоа»[19].

Профессор Высшей религиозно-философской школы (Санкт-Петербург) Исидор Левин указал, что «диалог, возникший было в Освенциме и ГУЛаге и развившийся в Западной Европе уже после войны, именно в силу чудовищных преступлений тоталитарных режимов привел к самым серьезным потрясениям в теологии. Этот диалог, возглавляемый Обществом иудеев и христиан в Доме Бубера (Хепенгейм) ведет к идее сотрудничества, братского взаимопонимания всех верующих на библейской основе… Пора бы каждому мыслящему человеку преодолеть невежество относительно Библии и твердо усвоить, что она одна, и значение ее в том, что отсюда распространилось учение, что Бог один для всех… “Новый” обновленный Завет — это тот же самый, что “Ветхий”. Но надо его воспринимать в себе внутренне, по-новому… Психически, духовно обновиться — это и было бы теперь практический вывод, самое настоящее дело, на которое нацелено богословие после Освенцима!»[20].

Профессор Католического университета в Лювене (Бельгия) Дидье Поллефе, говоря об иудео-христианском диалоге после Освенцима, отмечал: «Значит ли это, что христианам следует отказаться от веры в Иисуса-Искупителя? Напротив. Столкновение с иудаизмом требует от христиан, чтобы они стали более подлинными христианами. Единственная цель иудео-христианского диалога… заключается в том, чтобы дать евреям возможность стать лучшими евреями, а христианам — укрепиться в христианстве и более подлинно представлять его»[21].

При этом некоторые исследователи пришли к чрезмерно радикальным и даже ошибочным выводам. Так, преподаватель Библейско-богословского института (Москва) доктор наук Юрий Табак считает, что «Холокост является результатом многовековой ненависти христианского мира к евреям»[22]. Впрочем, об этом до него говорили и некоторые западноевропейские богословы, в частности Грегори Баум еще более резко очерчивал эту мысль, доводя ее до абсурда: «Холокост осуществил фантазии церкви, что евреи — не-народ, что пред Богом для них нет места, и что им давным-давно следовало признать Христа и исчезнуть»[23].

Ю. Табак критикует историков, полагающих, что в новое время антииудаизм, по существу, уступил место секулярному (экономическому, политическому, социальному) и расовому антисемитизму, и Холокост является результатом прежде всего этих двух разновидностей антисемитизма, вместе с набравшими силу в культурном социуме Европы второй половины XIX — первой половины XX века неоязыческими тенденциями.

Следует отметить, что эти историки были отчасти правы, однако в действительности реальность была несколько другая, хотя и совсем иная, чем полагает Ю. Табак. В нацистской Германии сложилась уникальная в новой истории ситуация, когда руководство государства поставило цель создать новую, основанную на расовой теории, религию, которая была бы принципиально враждебна основным действовавшим на территории страны и во многом связанным между собой конфессиям — иудаизму и христианству (об этом будет подробно рассказано в первой главе). К этому примешивались все существовавшие к тому времени разновидности антисемитизма. В результате произошло падение современной цивилизации в мрачную бездну прошлых времен (где когда-то гунны или монголы истребляли целые народы), и возникло такое уникальное явление для новой истории, как Холокост.

Ю. Табак пришел к выводу, что знающие о Холокосте и способные уважать религиозную свободу другого люди должны отказаться от эксклюзивистской модели религиозного сознания, ставящей одного человека над другим, так как при благоприятных условиях «даже легкое ощущение своего превосходства над другими» якобы может привести к Холокосту: «Конкретно отказ от эксклюзивистской модели может найти… отражение в 1) новых подходах к сотериологии, в частности, в усвоении плюралистического подхода; 2) в полном отказе от миссионерства; 3) в недопустимости проявления чувств пренебрежения и даже иронии по отношению к представителям других религий (даже к язычеству); 4) в желании понять и искренне узнать другого»[24].

Богословское осмысление Холокоста продолжилось в России в 2000-е гг. В частности, московский религиозный философ Доминик Рубин считает: «Холокост, действительно, представляет собой вызов сознанию христианской Европы. Русская Церковь — церковь христианская и европейская, и невозможно сделать вид, что это не так… Русским православным людям необходимо оценить всю тяжесть Холокоста вкупе с богословскими его последствиями… если мы, подобно католикам, воспримем Холокост серьезно, то нам — православным — придется очень глубоко задуматься над нашей литургией и над тем, как относиться к антииудаизму отцов церкви, равно как и к проповедям Иоанна Златоуста и т. п. В конечном итоге нам также придется принять во внимание наше отношение к типологическим прочтениям Ветхого Завета, которые превращают всю историческую конкретику в духовную аллегорию. Это занижает непосредственное значение событий прошлого, таких, как исход из Египта или будущее возвращение Израиля в свою землю. Аналогичным образом русскому православию придется смириться с последними библейскими исследованиями о еврейском Иисусе, и здесь понадобятся русские православные, которые понимают современный иудаизм и еврейскую культуру. Мне кажется, это должно стать императивом, если мы всерьез признаем разрушающий эффект учения о презрении по отношению к евреям, учения, которое на протяжении веков являлось частью православия. И все же, достигнув этого, православию еще придется избежать розановской[25] ошибки — той самой ошибки, которая бросила его в объятия к иудаизму (и язычеству) и заставила забыть христианство. Другими словами, православие должно влюбиться в иудаизм, но, в то же время, недвусмысленно заявить, что христианство есть исполнение иудаизма, и, говоря без обиняков, превосходит иудаизм»[26].

По мнению Д. Рубина, между неозападническим и неославянофильским подходами Православной Церкви к еврейству и иудаизму должен быть средний путь. Отправной точкой здесь могут стать прозрения русских религиозных философов (протоиерея Сергия Булгакова, священника Павла Флоренского, В.В. Розанова, Л.С. Карсавина, В.В. Зеньковского) о коллективной природе и исторической роли еврейства с учетом реалий Холокоста. Объективная оценка отношений между христианством и еврейством должна избежать двух крайностей: тенденций игнорировать Холокост или рассматривать его как вызов христианской догме Боговоплощения и центральной роли Христа в спасении. Взвешенный подход к еврейству может быть дополнен признанием духовной ценности иудаизма. В заключительном выводе Д. Рубин отмечал: «…мое основное предложение заключается в том, чтобы сделать Холокост центральным элементом размышлений православных верующих об иудаизме и использовать русскую религиозную философию, как руководство в этом вопросе, оставаясь в то же время в неразрывной связи с древним, святоотеческим пластом нашей традиции»[27].

Многие видные религиозные деятели Европы уже несколько десятилетий признают геноцид евреев как одну из самых страшных духовных катастроф христианской цивилизации. Самым ранним из признаний морально-политической ответственности христианской Церкви за национал-социализм и антисемитизм было Штутгартское «исповедание вины», опубликованное Советом Евангелическо-Лютеранской Церкви в Германии еще 19 октября 1945 г. При этом богословское и историческое осмысление этих трагических событий проходит очень непросто и порой чрезвычайно болезненно. Так, уже несколько десятилетий предметом острых дискуссий является оценка реакции Ватикана на Холокост в годы Второй мировой войны.

Большое влияние на процесс переосмысления отношения Католической Церкви к евреям оказали опубликованные в 1950-х — начале 1960-х гг. исследования главного инспектора по преподаванию истории во французском Министерстве просвещения Жюля Исаака. В своих работах он старался показать, что Католическая Церковь сознательно воспитывала массы верующих в духе «антисемитизма», считая евреев «народом-богоубийцей», а также поощряла дискриминационные законы. Под влиянием Исаака католические катехизисы и учебники подверглись пересмотру, из них стали изымать антиеврейские высказывания. В 1963-м — последнем году понтификата Римского Папы Иоанна ХХШ впервые прозвучали резкие обвинения в адрес Ватикана и особенно Папы Пия XII в причастности к уничтожению евреев, в частности немецкий драматург Рольф Хоххут поставил пьесу «Наместник», в которой Пий XII открыто обвинялся в сотрудничестве с гитлеровским правительством[28].

Незадолго до этого Иоанн XXIII поручил специальной комиссии подготовить материалы об отношении Католической Церкви к нехристианским религиям, в том числе к иудаизму. Важным этапом в иудео-католических отношениях стал открывшийся в то же время II Ватиканский Собор. Так, соборный декрет «Nostra Aetate» (1965 г.) отметил духовную связь между Израилем и христианством и сказал об Иисусе, что «плотью» он был иудей. Ссылаясь на апостола Павла, Католическая Церковь признавала в этом документе священно-исторические преимущества Израиля. Далее подчеркивалось: «Хотя иудейские власти (начальство) и их приверженцы настояли на смерти Христа, нельзя вменять его крестные муки в вину ни всем без различия жившим тогда евреям, ни живущим ныне». Таким образом, в декрете Собора ясно и четко говорилось, что коллективное обвинение евреев в смерти Иисуса противоречит христианскому учению[29]. Этот документ имеет большое значение для отношения Католической Церкви к иудаизму, на его основе были созданы все последующие заявления. Однако существенным недостатком декрета является то, что Холокост или Освенцим в нем даже не упоминались, между тем разговор о катастрофах в общем и абстрактном виде означает фактическое сокрытие несправедливости и страданий.

В 1974 г. кардинал Йоханнес Виллебранде издал «Руководство и предложения по воплощению в жизнь соборной декларации “Nostra Aetate”». При этом в своих выступлениях он отмечал, что после Освенцима «мы должны приложить всевозможные усилия, чтобы очистить католическую мысль от всех остатков религиозного антииудаизма и антисемитизма», так как «ненависть к еврейскому народу, живущему среди нас, европейцев, вдруг обратилась в жуткую бездну гибели»[30].

Однако только 27 января 1995 г., спустя 50 лет после освобождения Освенцима, Конференция немецких епископов приняла заявление, в котором особо подчеркивается вина католиков и Освенцим характеризуется как беспрецедентное преступление. Через два года, в 1997 г., французские католические епископы на своей конференции публично осудили свое предательство и вину по отношению к евреям во время нацистской оккупации Франции[31].

Следующий существенный шаг совершил Римский Папа Иоанн Павел II, сделавший иудео-христианский диалог одной из главных целей своего понтификата. Он неоднократно осуждал антисемитизм и говорил о страданиях, выпавших на долю евреев в годы Второй мировой войны, а также приводил многочисленные примеры спасения евреев-католиков в этот период. Еще 13 апреля 1986 г., при посещении римской синагоги, Иоанн Павел II, обращаясь к евреям, подчеркнул: «Вы — наши старшие братья». 31 октября 1997 г. он принял ученых, участвовавших в Ватиканском симпозиуме «Корни антииудаизма в среде христианства». В своей речи Папа сказал, ссылаясь на II Ватиканский Собор, что еврейский народ «вопреки всему происходящему стойко сохраняет свою веру, потому что это народ Завета, и, несмотря на неверность человеческую, Господь верен своему Завету. Игнорировать этот основополагающий факт — значит вступить на путь ереси Маркиона, решительно осужденной Церковью сразу после возникновения». Далее Иоанн Павел II подверг критике христологические теории, «считающие тот факт, что Иисус был евреем и что его окружение было еврейским, — простой случайностью культуры, которую можно было бы заменить другой религиозной традицией и от которой личность Господа можно было бы отделить без утраты ее самобытности», так как «это значило бы не только неведение смысла истории спасения, но и сомнение в самой истинности Воплощения»[32].

Дальнейшие события были отчасти спровоцированы скандалом, вызванным изданием в сентябре 1999 г. английским историком Джоном Корнуэллом книги «Гитлеровский Папа. Тайная история Пия XII», в которой утверждалось, что этот Папа был антисемитом, поклонником Гитлера и поэтому сознательно «не замечал» уничтожения евреев. В ответ представители Ватикана заявили, что Пий XII якобы воздерживался от публичных обвинений в адрес Гитлера из опасений, что они могли бы привести к ухудшению положения евреев и католиков, которые их поддерживали.

Уже вскоре, в начале 2000 г., совместная комиссия еврейских и католических историков приступила к изучению архивов Ватикана, стремясь понять, как реагировало руководство Католической Церкви на преследование евреев. Однако вскоре в этой работе возникли существенные трудности, так как Ватикан не предоставил доступа ко всем необходимым материалам. В сентябре 2001 г. входящие в комиссию еврейские исследователи сложили с себя полномочия, и работа была временно прекращена. Мировая общественность потребовала, чтобы Ватикан рассекретил все документы, и Иоанн Павел II не мог с этим не считаться. 15 февраля 2003 г. с документов, касающихся отношений Ватикана с национал-социалистической Германией до 1939 г., был снят гриф секретности, однако, несмотря на огромное давление, архивы, относящиеся непосредственно к периоду Второй мировой войны, так и не были открыты[33].

В 2000 г. Иоанн Павел II посетил Иерусалим, и в том же году Папа выступил с посланием «Меа culpa» («Моя вина»). Он попросил прощения у Бога и людей за действия Католической Церкви в отношении еретиков и вольнодумцев, за религиозные войны, а также за нетерпимость многих христиан к евреям. В другом своем послании «Мы помним: размышления о Холокосте» Иоанн Павел II признал, что участниками уничтожения миллионов евреев были христианские народы, которым прививались антисемитские настроения. Папа осудил действия тех христиан, чье молчание и безразличие способствовали совершению нацистских преступлений. Вместе с тем вину европейских католиков Иоанн Павел II не распространил на всю Католическую Церковь, заявив: «Святая Римская Церковь всегда выступала против антисемитизма и планов уничтожения еврейского народа, противоречащих Божественному провидению»[34].

В отличие от католических и протестантских иерархов и богословов священноначалие Русской Православной Церкви до начала 1990-х гг. не высказывалось прямо на тему Холокоста и своего отношения к нему. Но, как только исчезли запреты, существовавшие на эту тему в Советском Союзе, ситуация начала меняться.

Уже 13 ноября 1991 г. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II на встрече с раввинами в Нью-Йорке однозначно выразил свое отношение к Холокосту: «Многие священники на местах активно защищали и спасали евреев от погромов и преследований. Во время Второй мировой войны и нацистской оккупации духовенство и верующие нашей Церкви, рискуя своей жизнью укрывали евреев. Классические примеры этого — мать Мария (Скобцова), священники Дмитрий Клепинин и Алексий Глаголев, многие другие, о подвигах которых, о жертвенном служении спасению их еврейских братьев и сестер следует всем нам знать. Армия нашей страны в борьбе с гитлеровской Германией ценою жизни почти 20 миллионов победила нацизм, освободила оккупированные немцами страны Европы и тем предотвратила “окончательное решение еврейского вопроса”, запланированное и жестоко проводимое нацистами на этих территориях, спасла евреев от полного истребления»[35].

В своем выступлении Первосвятитель Русской Православной Церкви процитировал и обращение к евреям, сделанное в начале XX века российским архиепископом Николаем (Зиоровым): «Еврейский народ близок нам по вере. Ваш закон — это наш закон, ваши пророки — это наши пророки. Десять заповедей Моисея обязывают христиан, как и евреев. Мы желаем всегда жить с вами в мире и согласии, чтобы никаких недоразумений, вражды и ненависти не было между нами»[36].

Новый предстоятель Русской Православной Церкви Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, уже вскоре после всего избрания, обратился к участникам международной конференции «Уроки Второй мировой войны и Холокоста» (проходившей 15–17 декабря 2009 г. в Берлине) с посланием, в котором писал: «Сейчас, на заре третьего тысячелетия, трагические события 30-х и 40-х годов прошлого века видятся чем-то далеким, плавно и неизбежно уходящим в историю. Однако зло не имеет срока давности. Да, страшные преступления против человечества имеют точку отсчета, у них есть начало. Но последствия тех преступлений видны и сейчас. Страдания одного человека вызывают резонанс во всей вселенной. В конце XIX века великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский спрашивал: “Стоит ли слеза замученного ребенка всех благ и высшей гармонии мира?” Какой же отклик в масштабах всемирной цивилизации получили факты зверского насилия над миллионами людей!

Мы чтим память бесчисленных жертв нашего народа и всех тех людей, которые пали на поле боя, были убиты оккупационными войсками, умерли от голода, болезней и подневольного труда. Участники этой конференции будут особо вспоминать погибших во время Холокоста и других людей, ставших жертвами концентрационных лагерей. Освенцим, Треблинка, Майданек, Дахау, Собибор, Равенсбрюк — кажется бесконечным список мест, где были безвинно прерваны человеческие жизни. Наше сознание пронзает память об ужасах войны и геноцида. И нам необходимо сделать все, чтобы подобное не повторилось… Искренне убежден, что новые поколения ждет достойное будущее в том случае, если уроки Второй мировой войны будут постоянно в памяти у всех людей, независимо от их социального статуса, национальности, религиозных убеждений или уровня образования»[37].

Накануне отмечавшегося в 2010 г. 65-летия Победы в Великой Отечественной войне Патриарх Кирилл вновь публично выразил свое отношение к Холокосту и еврейским жертвам Второй мировой войны. Первосвятитель отправил письмо президенту Российского еврейского конгресса (крупнейшей светской еврейской организации страны) Юрию Каннеру, в котором отмечал: «Ярким примером отстаивания исторической правды является проводимая вами работа по восстановлению мест, связанных с массовой гибелью евреев от рук фашистских оккупантов». Предстоятель Русской Православной Церкви также отметил, что «программа сохранения памяти о погибших безвинных людях заслуживает всяческой поддержки и сочувствия» и «наш общий долг не допустить инсинуаций в отношении памяти воинов, павших на полях сражений второй мировой войны, а также в отношении гражданского населения, на чью долю выпало пережить и ужасы военного времени, и античеловечность фашистского режима». Патриарх Кирилл поддержал проект Российского еврейского конгресса «Вернуть достоинство», посвященный поиску и приведению в порядок мест массовой гибели евреев от рук фашистских оккупантов на территории бывшего Советского Союза[38].

Послание Первосвятителя было зачитано в мае 2010 г. на круглом столе в Мемориальной синагоге на Поклонной горе в Москве. Выступая на нем, Юрий Каннер сообщил, что Патриарх Кирилл предложил ему обсудить подробности сотрудничества Российского еврейского конгресса с Православной Церковью через отдел Московского Патриархата по взаимодействию между Церковью и обществом. Активизация диалога Русской Православной Церкви с еврейской общественностью по вопросу отношения к Холокосту началась после того, как в ноябре 2009 г. Святейший Патриарх Кирилл принял в Москве лидеров еврейских организаций России.

Некоторые приходские священники Русской Православной Церкви в последние годы также высказывали свое отношение к Холокосту, и даже принимали участие в создании монументов в память его жертвам. Так, например, 2 июля 2009 г. священник Свято-Троицкого собора г. Себежа Псковской области отец Петр освятил воссозданный к Дню города памятник, посвященный местным евреям, погибшим в гетто и концлагерях (он был установлен из не очень качественных материалов в 1950-е гг. и практически разрушился к 1980-м гг.). Священник активно поддержал и саму идею воссоздания монумента[39]. 10 ноября 2011 г. на церемонии открытия мемориала памяти 483 жертв Холокоста в поселке Любавичи Руднянского района Смоленской области выступил настоятель местного православного храма отец Владимир, рассказавший об обстоятельствах преследования и казни евреев Любавичей[40] (в сентябре 2012 г. в этом поселке была открыта Аллея «Праведников народов мира» — жителей Смоленской области). 12 августа 2012 г. в мемориальной церемонии, посвященной 70-летию самого массового расстрела евреев на территории России в Ростове-на-Дону, приняло участие православное духовенство местной епархии[41] и т. д.

Предлагаемая читателю монография является лишь первым шагом по исследованию избранной темы. Несомненно, что она требует дальнейшего углубленного изучения. При этом проблему отношения православных священнослужителей и мирян к Холокосту следует рассматривать как составную часть истории Поместных Православных Церквей в годы Второй мировой войны.

Автор благодарит за оказанную помощь в подготовке книги российских ученых Бориса Ковалева, Илью Альтмана, Леонида Тёрушкина, украинских историков Александра Круглова, Назара Давидовского, болгарскую исследовательницу Даниэллу Калканджиеву, израильского ученого Аркадия Зельцера и немецкого историка Клауса Бухенау.

Хорошо известна антисемитская и антииудейская сущность нацистского режима в Германии, между тем она имела и ярко выраженную антихристианскую направленность. При этом две указанные составляющие нацистской идеологии были связаны между собой и в конечном счете имели одну основу. Обе конфессии — иудаизм и христианство — были неразрывно связаны библейской религиозной традицией и вызывали равную ненависть нацистских вождей, стремившихся создать «новую религию», основанную на совершенно других — расовых принципах.

С самого момента своего возникновения национал-социализм не был чисто политическим движением. Значительная часть его создателей и руководителей воспринимали нацизм как новое мировоззрение и в конечном итоге основу для новой веры, которая расчистит себе путь пропагандой и насилием и придет на смену всем религиям мира. Уже в год основания (1920) национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП) в ее программе «25 пунктов» было заявлено, что она «представляет точку зрения позитивного христианства»[42]. Так впервые прозвучало одно из возможных названий нового религиозного учения, постепенно, вплоть до 1945 г., создаваемого нацистами и ставшего существенной составной частью их идеологии.

В первые годы нацистского движения идеолог НСДАП Альфред Розенберг пытался внести определенную долю христианских принципов в партийную программу. Однако уже вскоре они были заменены на такие «позитивные» аспекты, как расизм, возрождение нордических ценностей, культ сверхчеловека. Расистская и антисемитская идеология А. Розенберга начала оформляться после провала мюнхенского («пивного») путча 1923 г. В это время он пришел к убеждению, что «еврейское национальное движение — лишь прикрытие еврейских планов мирового господства. Вейцманы, Ротшильды, Варбурги и Шиффы открыто угрожали бы мировой революцией и большевизмом, если бы им не отдали Палестину… Одним из главных его аргументов стало, что большевизм — это не самоцель, а лишь средство, используемое еврейским финансовым капиталом для разрушения существующего порядка»[43].

В 1923–1927 гг. Адольф Гитлер написал и издал программное произведение «Майн кампф» («Mein Kampf» — «Моя борьба»), в котором однозначно подчеркивал свое видение нацизма как нового мировоззрения: «Для меня стало вне всякого сомнения, что новое движение лишь в том случае достигнет достаточной силы и выиграет бой, если оно с первых же дней своего существования вызовет в сердцах своих сторонников горячее убеждение, что для нас дело идет не о модном избирательном лозунге для ловли голосов, а о новом действительно великом миросозерцании»[44].

Значительная часть содержания книги Гитлера посвящена «еврейскому вопросу». В предполагаемой новой мировой общественно-государственной системе он не оставлял места для существования еврейской нации. Евреи представлялись в качестве главных виновников нестроений и бедствий во всех сферах жизни и деятельности человеческого общества. Это неприятие постепенно развивалось и перерастало в открытую ненависть, приобретавшую патологический характер: «Из расслабленного “гражданина мира” я стал фанатиком антисемитизма». Одна из причин этой ненависти крылась в еврейском, по мнению Гитлера, происхождении марксизма: «Если бы марксизм стал основой всего мира, это означало бы конец всякой системы, какую до сих пор представлял себе ум человеческий. Для обитателей нашей планеты это означало бы конец их существования. Если бы еврею с помощью его марксистского символа веры удалось одержать победу над народами мира, его корона стала бы венцом на могиле всего человечества. Тогда наша планета, как было с ней миллионы лет назад, носилась бы в эфире, опять безлюдная и пустая. Вечная природа безжалостно мстит за нарушение ее законов. Ныне я уверен, что действую вполне в духе творца всемогущего: борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело божие»[45].

Многие страницы «Майн кампф» посвящены описанию негативных качеств евреев: «Резкой противоположностью арийцу является еврей. Едва ли какая-нибудь нация на земле обладала инстинктом самосохранения в той степени, в какой его развил т. н. “избранный народ”. Евреи никогда не имели своей собственной культуры, они всегда заимствовали ее у других и развивали свой интеллект, вступая в контакт с другими народами. В отличие от арийцев, стремление евреев к самосохранению не выходит за рамки личного». По мнению Гитлера, еврейское чувство «сопричастности» базируется на «весьма примитивном стадном инстинкте», евреи не были даже расой кочевников, потому что кочевники хотя бы имели представление о слове «труд», а еврейская раса — «откровенно эгоистична» и обладает только мнимой культурой[46].

Будущий фюрер называл евреев «разрушителями цивилизации» и призывал к радикальному разрешению многовекового конфликта между нордическими немцами и евреями, утверждая, что «если бы накануне 1-й мировой войны были отравлены газом 12 или 15 тысяч иудеев — врагов народа, […] тогда не потребовались бы миллионные жертвы на фронте». По его мнению, евреи были паразитами на теле других народов, создавая государство в государстве и не желая уходить. Для Гитлера иудаизм фактически не являлся религией: «Он создал народ с определенными расовыми свойствами. Талмуд не является религиозной книгой, призванной подготовить к вечности, это всего лишь практическое руководство по удобной жизни в нынешнем мире. Религиозные доктрины иудаизма посвящены сохранению в чистоте еврейской крови, а не религии как таковой»[47].

До начала XX века в большинстве европейских стран евреем считался человек, исповедовавший иудаизм, и при крещении иудеи приобретали все права, которыми обладали христиане. Гитлер гневно выступил в своем произведении против такого положения: «Еврей охотно пойдет на это. Представители церкви будут радоваться по поводу нового завоеванного сына церкви, а сам этот “сын” — об удавшемся гешефте». Глава НСДАП рассматривал евреев в качестве прирожденных носителей неких биологически ущербных признаков, а потому не только не признавал за ассимилированными евреями права на существование, но и считал их наиболее опасными, так как они якобы «вносят порчу в здоровое тело нации и пытаются тайно захватить власть над ней»[48]. Высказанные в «Майн кампф» тезисы будущего диктатора положили начало чудовищной доктрины нацистского антисемитизма, жертвами которого впоследствии стали миллионы ни в чем не повинных людей. Права на существование лишалось все, что было связано с еврейским народом, в том числе и иудейская религия.

Среди идеологических работ нацистских лидеров, написанных до их прихода к власти, выделяется вышедшая в 1930 г. книга главного редактора центрального печатного органа НСДАП — газеты «Народный наблюдатель» («Volkischer Beobachter») Альфреда Розенберга «Миф XX века» («Der Му thus des 20. Jahrhunderts»). Ее автор прямо подчеркивал «недостаточность форм и содержания» христианской Церкви[49]. На примере этой книги хорошо видно, что Розенберг стремился создать не просто еще одну теорию общественного развития, а совершенно новую религию, фактически не имевшую ничего общего с христианством. В ее основе лежали учения о крови и расе и откровенный разрыв с нравственными принципами христианства, говорившими о равенстве всех народов и рас земного шара.

Розенберг продолжал и развивал тезис Гитлера о полном неприятии иудейской религии, отождествляя исключительно с ней Ветхий Завет: «Новые требования уже весьма ощутимо заявили о себе. Согласно им навсегда должен быть отменен так называемый Ветхий Завет в качестве религиозной книги. Вместе с тем не состоится неудачная попытка последних полутора тысячелетий сделать нас духовными евреями, попытка, которой мы обязаны материальному господству у нас евреев… Борющиеся люди (не государственные политики) поэтому должны продолжать укреплять движение, которое стремится вычеркнуть откровенно искаженные и суеверные постулаты из Нового Завета. Необходимое пятое Евангелие не должно при этом, конечно, приниматься синодом. Это будет творчеством одного человека, который так же глубоко воспринимает стремление к очищению, как он исследовал науку Нового Завета». Причину наличия «искаженных и суеверных» постулатов в Новом Завете автор видел во влиянии ненавистного ему иудаизма, а главным виновником их возникновения — апостола Павла, который объявлялся «фальсификатором Евангелия»: «Наши Церкви Павлова толка являются, таким образом, по существу не христианскими, а порождением стремлений еврейско-сирийских апостолов, которые ввел иерусалимский автор Евангелия от Матфея, а завершил независимо от него Павел». Поэтому в понимании Розенберга «христианские Церкви — это чудовищная, сознательная и бессознательная фальсификация простой, радостной миссии Царства Небесного внутри нас, Сына Божиего, службы добру и пламенной защиты от зла»[50].

Таким образом, Ветхий Завет полностью отвергался, а Новый Завет подлежал «модернизации». Вместе с ветхозаветными корнями христианства упразднялась и вся новозаветная догматика, «магия» таинств и иерархия, Иисус рассматривался как один из духовных вождей наряду с предшествовавшими ему в других религиях. Согласно Розенбергу, «религия Иисуса» должна быть исправлена и освобождена от проповеди смирения и любви к ближнему: «Идея национальной чести является для нас началом и концом всего нашего мышления и действия. Она не терпит наряду с собой равноценного центра, какого бы то ни было рода». Понятие расы и крови ставилось над духовностью и объявлялось высшей ценностью: «Теперь пробуждается новая вера: миф крови, вера вместе с кровью вообще защищает и божественное существо человека. Вера, воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет собой то таинство, которое заменило и преодолело древние таинства». Лишь какими-то внешними элементами христианства, освобожденного от всей своей догматики, тайнодействия и иерархии, Розенберг соглашался наделить «немецкую Церковь» нового типа, создание которой соответствовало стремлению северной расовой души обрести «германскую религию будущего»[51].

За христианскую «мягкотелость» в проявлении антисемитизма нацистские идеологи (в частности, А. Розенберг) презирали русских, видя в этом «расовую славянскую неполноценность» и считая, что именно поэтому Россия «подпала под еврейскую власть»[52]. Именно происходивший из прибалтийских немцев и эмигрировавший в Германию из РСФСР Розенберг привил Гитлеру враждебное представление о России и идею «еврейского большевизма».

Одним из первых глубокий анализ взглядов Розенберга и идеологии нацизма в целом сделал известный православный богослов протоиерей Сергий Булгаков. В декабре 1941 — феврале 1942 гг. в оккупированном Париже он бесстрашно написал объемную работу «Расизм и христианство», в которой фактически первым последовательно раскрыл антихристианскую сущность создаваемой нацистами религии и ее глубинную связь с антисемитизмом: «Для понимания религиозной природы расизма в высшей степени существенно считаться с одной его чертой, которая отражает не только характер его происхождения, но и обличает его внутреннюю тайну. Должно сказать, что он включает в себя не только антисемитизм, как сознательное или несознательное соперничество с избранным народом и желанием его собою заменить, но сам он есть этот антисемитизм по своему религиозному коэффициенту… Все эти антисемитские соображения имеют целью отрицательно привести к созданию гранитной базы, к образованию “Германского государства немецкой нации”… Таким образом, основная причина нацистского антисемитизма кроется в природе самого нацизма, проповедующего первенство и избранность отдельной и единственной нации или расы…»[53]

Отвергавший Ветхий Завет антисемитизм являлся основой развития антихристианской идеи национал-социализма. По словам отца Сергия Булгакова, нацизм «принимает уже характер религиозного кощунства против Ветхого Завета, а потому и Нового… Так до конца уже раскрылось антихристианство Розенберга, которое прикрывается притязанием исправить евангельский образ Христа, ему ненавистный» [54]. Протоиерей прямо и резко говорил о языческом характере новой религии: «Вместо Распятого и Его искупительной крови провозглашен также культ крови, но уже расовой и знамением его является нехристианская свастика… Этот бог крови и эта религия являются нехристианскими… Это есть не столько гонение… сколько соперничающее антихристианство, “лжецерковь” (получающая кличку “немецкой национальной церкви”)». Сравнивая нацизм с другими проявлениями антихристианства — «воинствующим безбожием французских материалистов», взглядами Ницше, «ненавистью к святыне марксистов» и «варварскими гонениями большевиков», отец С. Булгаков пришел к выводу, что в Германии 1920–1930-х гг. возникла наиболее острая, злая и опасная форма: «Здесь приходится сказать, что гитлеризм, как религиозное явление, есть еще более отрицательное, даже чем воинствующий атеизм большевизма, он более глубоко отравляет душу народную, чем большевизм; поскольку последний есть удушающее насилие, первый есть своеобразное явление духовной жизни, некоторое зачатие духовное, однако не в христианстве, но в язычестве»[55].

Несмотря на то что Адольф Гитлер родился в семье, исповедовавшей католицизм, он рано отверг христианство как чуждую расистской модели идею. Позднее он сформулирует свое негативное отношение к христианству следующим образом: 1. Христианство — религия, защищающая слабых и униженных. 2. По своему происхождению эта религия — еврейская, вынуждавшая людей поклоняться чуждому им Богу. 3. Христианство зародилось две тысячи лет назад среди больных, изможденных и отчаявшихся людей, потерявших веру в жизнь. 4. Христианские догматы прощения греха, воскрешения и спасения являются откровенной чепухой. 5. Христианское сострадание — опасная негерманская идея. 6. Христианская любовь к ближнему является глупостью, поскольку любовь парализует человека. 7. Христианская идея всеобщего равенства защищает расово неполноценных, больных, слабых и убогих[56].

Рассуждая в начале 1930-х гг. со своими приближенными о религии, Гитлер зачастую заканчивал дискуссии следующим выводом: «В том-то и беда, что мы исповедуем не ту религию. Почему бы нам не перенять религию японцев, которые считают высшим благом жертву во славу отечества? Да и магометанская вера подошла бы нам куда больше, чем христианство с его тряпичной терпимостью»[57].

В своих публичных выступлениях фюрер редко затрагивает вопросы, связанные с критикой христианского учения. По мнению протоиерея С. Булгакова, причина этого заключалась в том, что «Гитлер в своем безумии не выносит никакого личного соперничества, которое, очевидно, все-таки ему видится во Христе, и поэтому молчит о Нем так, как будто Его никогда и не было»[58]. Другая причина заключалась в том, что, занимая пост рейхсканцлера, Гитлер был вынужден учитывать христианские убеждения значительной части немцев.

В выражении же его антиеврейских представлений никаких препятствий не было. И антисемитизм нацистов, по выражению американского исследователя У. Лакера, был жестоким, языческим: «Гитлер не верил в Христа и, в отличие от Нилуса, не боялся антихриста»[59].

Национал-социалистическое движение с самого начала пропагандировало дискриминацию и подавление евреев. В упомянутой программе НСДАП 1920 г. («25 пунктов») 4-й и 5-й пункты декларировали полное изгнание евреев из общественной и культурной жизни Германии. Идеологи нацизма не скрывали античеловеческую суть своей расовой программы, объявляя немецкий народ представителем «высшей расы», а большинство остальных народов — представителями «низшей расы», недочеловеками. В 1930-е гг. Г. Гиммлер заявлял: «Недочеловек — это биологически, на первый взгляд, полностью идентичное человеку создание природы с руками, своего рода мозгом, глазами и ртом. Но это совсем иное, ужасное создание. Это лишь подобие человека, с человекоподобными чертами лица, находящееся в духовном отношении гораздо ниже, чем зверь… Живут ли другие народы в изобилии или дохнут от голода, интересует меня лишь в той мере, в какой мы нуждаемся в рабах для поддержания нашей культуры»[60].

Антисемитские гонения начались почти сразу же после прихода нацистов к власти. Под предлогом ответных мер на начатую за рубежом антигитлеровскую кампанию, якобы инспирированную евреями, в Германии прокатилась широкая волна антисемитизма. 1 апреля 1933 г. был проведен первый бойкот всех еврейских предприятий в стране, 7 апреля принят «Закон о восстановлении профессионального чиновничества», в соответствии с которым было предписано уволить почти всех неарийских чиновников. В результате в считаные недели из всех местных органов управления, государственных учреждений, судов и университетов были изгнаны представители еврейской национальности. 25 апреля ввели квоты на прием евреев в учебные заведения, а 10 мая произошло публичное сожжение книг еврейских и антинацистских авторов. Врачам-евреям было запрещено вести частную практику и работать в больницах. Чистке подверглась культурная жизнь страны: евреям запрещалось работать в кинопроизводстве, средствах массовой информации, запрет на профессию получали художники и музыканты. Евреи также были лишены права заниматься торговлей и производством. Огромные масштабы приобрел бытовой антисемитизм. Началась массовая еврейская эмиграция, и к концу 1933 г. Германию были вынуждены покинуть свыше 63 тысяч человек.

Вторая волна антисемитизма началась после принятия рейхстагом по инициативе Гитлера 15 сентября 1935 г. так называемых Нюрнбергских законов «О гражданстве Рейха» и «О защите немецкой крови и немецкой чести». Они предоставляли гражданство «всем носителям германской или родственной крови» и лишали его каждого, кто считался представителем еврейской расы. Вскоре были изданы распоряжения к закону о гражданстве Рейха, которые содержали первое национал-социалистское определение понятия «еврей», а также распоряжение об увольнении последних государственных служащих евреев, которые еще сохраняли свои посты согласно «привилегиям фронтовиков». Евреи также лишались права участия в выборах. Закон «О защите немецкой крови и немецкой чести» запрещал как «осквернение расы» брак и внебрачное сожительство между евреями и «гражданами германской или родственной ей крови», наем евреями домашней прислуги из женщин «германской или родственной ей крови» моложе 45 лет, а также вывешивание евреями национального или имперского флага и использование тканей сходной расцветки. Под действие законов попадали все, кто являлся евреем на три четверти или наполовину, был женат на еврейке или причислял себя к еврейской общине.

Хотя фактически все эти ограничения уже действовали на практике в той или иной мере, основной смысл законов заключался в официальном введении расового антисемитизма в немецкое законодательство и создании базы для дальнейшего законодательного преследования. Все последующие антиеврейские нормативные акты оформлялись как дополнение к этим законам. После принятия антиеврейских законов дискриминация евреев усилилась. В общественном транспорте, кафе, кинотеатрах и парках были выделены специальные места для евреев. Появились вывески: «Вход собакам и евреям запрещен!» Особенный размах приобрела «ариизация» — изъятие еврейского имущества в пользу немцев. Вытеснение евреев сопровождалось их почти тотальным ограблением при эмиграции[61]. Поскольку расизм получил юридическое обоснование в Третьем рейхе, на это так или иначе были вынуждены отреагировать существовавшие в стране христианские конфессии, над которыми также нависла серьезная угроза.

Правда, создать построенную на принципах нацистской идеологии религию в Третьем рейхе не успели. Большое влияние в Германии имели две традиционные крупнейшие христианские конфессии — Лютеранская и Католическая Церкви, и руководству НСДАП на протяжении всего срока своего правления приходилось так или иначе считаться с ними, иногда вынужденно маскировать свою антицерковную политику и даже идти на некоторые непринципиальные уступки. Кроме того, в нацистском движении были разные взгляды на взаимоотношения с христианскими конфессиями, некоторые его деятели считали вполне возможным, полностью подчинив их, использовать в своих целях. Еще в 1932 г. внутри Лютеранской Церкви было образовано пронацистское движение «немецких христиан» (Deutsche Christen).

После прихода НСДАП к власти победившая партия принципиально отвергла все существовавшие церковно-государственные договоры, так как они предусматривали равноправное партнерство сторон. Но начинать с открытых гонений на религиозные организации еще не утвердившаяся в стране нацистская власть не могла. Ставший канцлером Гитлер включил Лютеранскую и Католическую Церкви в орбиту официальной политики унификации, согласно которой все сферы общественной жизни Германии подлежали подчинению новой идеологии. Первые преобразования в этом направлении должны были произойти у лютеран. 14 июля 1933 г. рейхстаг одобрил указ о новой Имперской Церкви, после чего разгорелась борьба по выборам первого имперского епископа. Нацисты выдвинули кандидатуру Людвига Мюллера, представлявшего «немецких христиан», и сделали все для его избрания. Победив на выборах 27 июля, движение провозгласило себя «Евангелической Церковью германской нации», призванной явить миру «германского Христа деиудаизированной Церкви»[62].

Начались преобразования в духе нацистских установок. Например, в г. Эйзенахе Церковь земли Тюрингия создала «Институт исследования еврейского влияния на немецкую церковную жизнь», завязавший широкие международные контакты. В частности, с ним тесно сотрудничала консистория Немецкой Евангелической Церкви аугсбургского исповедания в Румынии. В марте 1942 г. на специальном заседании в Германштадте ее епископ Штаедельс заявил: «Мы за возможно более полное исключение Ветхого Завета из религиозной жизни немцев и соответственно также из евангелического преподавания религии». А научный руководитель общества сотрудничества с Эйзенахским институтом А. Шрейнер подчеркнул, «что в ходе национал-социалистической революции этот [немецкий] народ снял с себя тяжесть многолетней вины в том, что он не сберег вверенной ему Богом факел нордических представлений о жизни, но под влиянием чужого, а именно еврейского, воздействия непростительно пропитался им… люди теперь требуют от Церкви осознания вины тем неослабнее, чем больше Церковь считала Библию евреев своим собственным письменным каноном и этим, как минимум, сознательно открывала вентиль, через который в нашу народную жизнь мог устремиться чуждый дух»[63].

Но часть лютеранских пасторов выступила с протестами против внедрения псевдохристианской нордической мифологии и «арийского параграфа» в расовом законодательстве «коричневого» Генерального Синода. В частности, важным моментом в отношениях нацистов с Евангелической Церковью стал вступивший в силу 30 июня 1933 г. «арийский параграф», запрещавший евреям заниматься какой-либо творческой деятельностью. Согласно ему, любой лютеранин, не сумевший подтвердить свое арийское происхождение до второго или третьего колена, подлежал отлучению от Церкви. Таких людей в нацистской Германии называли «евреи-христиане». Пронацистское неоязыческое Германское движение за веру (Deutsche Glaubensbewegung) признало «арийский параграф», но многие пасторы и христианские богословы резко выступили против. Так известный профессор теологии Боннского университета Карл Барт заявил: «Протестантская Церковь, отлучающая евреев-христиан или относящаяся к ним, как к христианам второго сорта, перестает быть христианской Церковью»[64].

В эти дни 27-летний доцент теологии Дитрих Бонхёффер, будущий свидетель веры и герой Сопротивления, написал статью «Церковь перед еврейским вопросом» с целью дать теологическое обоснование борьбе с нацистским антисемитизмом, в которой говорилось: «Безусловно, протестантская Церковь не имеет права вмешиваться в специфически политическую деятельность государства. Церкви не следует ни одобрять, ни порицать государственные законы, ей следует лишь благодарно принимать государство как данный Богом порядок сохранения в безбожном мире… Безусловно, одна из исторических проблем, с которыми должно справиться наше государство, это еврейский вопрос. И, безусловно, государство правомочно искать новые пути в решении этой проблемы… Однако меры, предпринимаемые государством против еврейства, воспринимаются Церковью еще и в некотором совершенно особом контексте. Церковь Христова никогда не забывала о том, что “избранный народ”, пригвоздивший Искупителя мира к Кресту, должен нести на себе проклятие за свое деяние в долгой истории страданий… Однако история страданий этого возлюбленного и караемого Богом народа разворачивается под знаком итогового возвращения Израиля к своему Богу. И это возвращение происходит в возвращении Израиля ко Христу. Вот что должно стать концом страданий еврейского народа. Всякая новая попытка “решить” этот “еврейский вопрос” кончается крахом, ибо противоречит значению этого народа в истории спасения; однако этим попыткам суждено повторяться снова и снова»[65].

Несмотря на критику нацистского антисемитизма, это были по-своему страшные рассуждения, так как известный ученый (одна из центральных фигур в христианской теологии XX века) в то время фактически полагал, что еврейский народ должен страдать за распятие Христа. Однако в дальнейшем Д. Бонхёффер возвысил свой голос протеста против нацистской политики уничтожения еврейского народа, выступил с обвинением Католической Церкви в том, что она не пришла на помощь жертвам нацизма, назвал христианскую теологию в ее отношении к иудаизму и еврейскому народу «теологией проклятия», и ценой своей жизни спасал евреев от преследований[66]. Д. Бонхёффер был арестован 5 апреля 1943 г. и повешен 9 апреля 1945 г. в концлагере Флоссенбюрг.

Протесты против внедрения «арийского параграфа» и псевдохристианской мифологии стали частью программы Чрезвычайного союза пасторов, положившего начало евангелическому движению Сопротивления. После Синода в Бармене (31 мая 1934 г.) это движение, провозгласившее себя «правомочной Германской Евангелической Церковью», получило название «Исповедующая Церковь» (Bekennende Kirche). Оно отказалось признать власть имперского епископа Мюллера и дало понять, что христианские догматы несовместимы с мировоззрением и политикой нацизма. Около 7 из 17 тысяч пасторов Германии присоединились в «Исповедующей Церкви» и оказались объектом преследований. В дальнейшем репрессиям подверглись основные руководители движения — Мартин Нимёллер, Карл Барт, Дитрих Бонхёффер и др. Во второй половине 1930-х гг. нацистам удалось добиться раскола в «Исповедующей Церкви», но она все-таки смогла просуществовать до крушения Третьего рейха[67].

Еще более враждебным было отношение руководителей НСДАП к католицизму с его строгой догматикой и широким международным влиянием. Хотя Гитлер был урожденным католиком, именно эта конфессия являлась для него наиболее одиозной. Тем не менее, став канцлером, он неоднократно заявлял, что новое правительство ставит своей целью создание благоприятных условий для религиозной жизни и в июле 1933 г. предложил заключить соглашение (конкордат) с Ватиканом. Конкордат гарантировал неприкосновенность католической веры, сохранение прав и привилегий верующих, но предусматривал исключение всякого политического влияния со стороны Церкви.

В этом же году мюнхенский кардинал Михаэль Фаульхабер произнес проповедь, в которой заявил, что после смерти Христа Израиль был отлучен от служения Откровению: «Он [Израиль] не опознал времени своего призвания. Он отверг Помазанника Божьего и повел его на Крест… Дщери Сиона получили разводную, и с тех пор евреи осуждены вечно блуждать по лику земли»[68]. Впрочем, когда кардинал говорил эти антисемитские слова, он вряд ли подозревал, какая страшная участь была уготована нацистами еврейскому народу. В другой своей проповеди 1933 г. «Еврейство, христианство, германство» Фаульхабер открыто выступил против ненависти к евреям. В том же году известный католический философ и теолог итальянец Романо Гвардини опубликовал статью «Христиане перед лицом расизма». Издававшийся в Австрии католический журнал «Erfullung» («Исполнение») активно боролся против антисемитизма в Австрии и Германии и т. д.

Бежавшая из Германии в Нидерланды монахиня Эдит Штейн, бывшая ассистентка известного философа Эдмунда Гуссерля, в апреле 1933 г. вместе с некоторыми другими немецкими интеллектуалами направила призыв к Папе Пию XI поднять свой голос против действий Гитлера, но реакции не последовало (позднее Эдит Штейн погибла в Освенциме и в 1998 г. была канонизирована Католической Церковью). В апреле 1933 г. государственный секретарь Ватикана Эудженио Пачелли (будущий Папа Пий XII) направил нунцию в Берлине кардиналу Чезаре Орсениго депешу, в которой сообщалось, что руководители еврейской общины Италии написали Пию XI прошение — обратить внимание германских властей на опасные последствия их антиеврейских действий и выступить в защиту еврейского населения Германии. Однако Ватикан, заключив конкордат, явно не желал портить отношения с Берлином[69].

Порой подписанное с Германией соглашение трактуется как благословение Папой Пием XI нацистского режима. Это, конечно, не так, подобно любому межгосударственному соглашению конкордат не предполагал единомыслия по всем политическим и идеологическим вопросам. Однако предложение о заключении соглашения не случайно исходило именно от Гитлера. Он рассчитывал таким путем обеспечить доверие мировой общественности и укрепить внутреннее положение режима, отказ со стороны Ватикана мог бы очень отрицательно отразиться на молодом нацистском государстве. Подписание конкордата состоялось 20 июля, однако Гитлер собирался выполнять его лишь в той мере, в которой ему это было выгодно. Так, уже летом 1933 г. в Германии произошел роспуск всех католических партий и объединений, появилось и маловлиятельное движение «автокефалов», выступавших за отделение немецких католиков от Ватикана[70].

Но в первые месяцы правления Гитлер избегал открыто вступать в конфликт с Церковью, хотя и тогда в кругу ближайших сподвижников не скрывал своих планов в этой сфере. Согласно свидетельству тогдашнего главы Данцигского сената Г. Раушнинга, осенью 1933 г. фюрер в разговоре с ним, двумя баварскими гаулейтерами и Й. Геббельсом заявил: «Насчет вероисповедания: что одна вера, что другая — все равно. У них нет будущего. По крайней мере, в Германии. Итальянские фашисты во имя Господа предпочитают мириться с Церковью. Я поступлю так же. Почему бы и нет. Но это не удержит меня от того, чтобы искоренить христианство в Германии, истребить его полностью вплоть до мельчайших корешков… для нашего народа имеет решающее значение, будет ли он следовать жидовскому христианству с его мягкотелой сострадательной моралью — или героической вере в бога природы, бога собственного народа, бога собственной судьбы, собственной крови… Хватит рассуждать. Старый Завет, Новый Завет, или даже просто Слова Христовы… все это один и тот же жидовский обман. Все это одно и то же, и это не сделает нас свободными. Немецкая Церковь, немецкое христианство — ерунда. Или ты христианин, или язычник. Совмещать одно с другим невозможно». Таким образом, затеи с Лютеранской Имперской Церковью или автокефалами-католиками с самого начала были для Гитлера лишь временным средством разрушения изнутри традиционных конфессий: «Немецкие христиане, Германская Церковь, христиане-автокефалы — какое старье. Я уже знаю, что придет им на смену. И в свое время я об этом позабочусь. Без собственной религии немецкий народ не устоит. Что это за религия, еще никто не знает. Мы ощущаем ее. Но этого недостаточно»[71].

Впрочем, по свидетельству Раушнинга, Гитлер уже в 1933 г. во многом представлял, какую религию нужно создавать и даже какие внешние элементы христианства заимствовать для нее, заявляя: «Что же должны делать мы? То же самое, что делала католическая Церковь, когда отбирала у язычников их веру: брать все, что можно взять, и истолковывать в нашем духе… в Пасху будем праздновать не воскресение Христово, а вечное обновление нашего народа, Рождество станет рождеством Нашего мессии — героического и вольнолюбивого духа нашего народа. Вы полагаете, что эти либеральные священники, не верующие, а служащие, не будут учить в своих церквах от имени нашего Бога? Я вам гарантирую… они сменят свой крест на нашу свастику. Вместо крови своего прежнего Спасителя они будут освящать празднества чистой кровью нашего народа; они примут плоды германской нивы в качестве святых даров и будут есть их в знак вечного единства нации, как прежде вкушали от плоти своего Господа. И когда все это случится… церкви снова наполнятся. Конечно, если мы этого захотим, если там будет проповедоваться наша вера. Но спешить с этим не нужно». Раушнинг не сомневался в богостроительских намерениях фюрера и писал, что в 1934 г. того все больше «занимали мысли о новой религии человечества, о сотворении всего человечества заново. Гитлер преодолел искушение выступить со своими глубинными идеями преждевременно. Национал-социализм все еще находился в начале своего пути… И все чувствовали, как жгучее нетерпение скрывается за его сдержанностью, за отказом от выполнения наиболее близких ему задач государственного деятеля и законодателя… пророка и основателя новой религии»[72].

Наиболее благоприятную среду для распространения новой веры Гитлер находил в таком многочисленном и традиционном социальном слое немецкого общества, как крестьянство. В беседе с одним из своих ближайших соратников, рейхсминистром пропаганды в нацистской Германии Й. Геббельсом, он (по свидетельству Раушнинга) говорил: «Крестьяне должны знать, что именно отобрала у них Церковь. Все таинственное знание о природе, все божественное, не имеющее облика, демоническое. С этих пор они должны научиться ненавидеть Церковь. Они должны постепенно узнавать о том, какими хитростями была похищена душа немецкого народа. Мы снимем слой христианского лака и доберемся до исконной веры. Именно здесь нам нужно взяться за дело… Не в больших городах. В городских массах больше ничего нет. Но наши крестьяне еще живут среди языческих представлений и понятий. И они таковы повсюду… И если мы начнем с крестьян, то действительно сможем разрушить христианство, потому что именно здесь скрыта сила древней веры…»[73] В беседах с Раушнингом Гитлер затрагивал и антисемитские темы, в частности, однажды сказал: «…не будь в Германии евреев, их следовало бы выдумать», — называя антисемитизм при этом «самым сильным оружием» в своем «пропагандистском арсенале»[74].

Первый серьезный удар по настроению значительной части церковных кругов в пользу сотрудничества с правительством Гитлера был нанесен 24 января 1934 г., когда фюрер поручил А. Розенбергу контроль за всем духовным и мировоззренческим обучением и воспитанием членов НСДАП и подведомственных организаций. Автор «Мифа XX века» был известен в то время как лидер всех враждебных христианству сил внутри нацистской партии, и его назначение стало очень тревожным сигналом. В 1934 г. произведение Розенберга было внесено Католической Церковью в «индекс запрещенных книг», и энергичный противник национал-социализма как «мировоззрения и эрзацрелигии» мюнхенский кардинал Михаэль Фаульхабер в выступлении на конференции епископов подверг его резкой критике. Правда, «Миф XX века» никогда не признавался в качестве произведения, выражающего официальную точку зрения партии. Не все высказанные в книге идеи устраивали Гитлера, и, кроме того, он вовсе не хотел передавать лавры «Папы партийной идеологии» Розенбергу[75].

Появление «Исповедующей Церкви» и критика нацизма со стороны некоторых католических священнослужителей способствовали давно задуманному переходу к антицерковным акциям. Уже в 1934 г. были ликвидированы многие религиозные общественные организации, закрыты приходские школы, конфисковывалась церковная собственность, активных христиан увольняли с государственной службы, некоторые пасторы оказались изгнаны, а другим была ограничена возможность проповедовать, что должно было подорвать силу церковной оппозиции. Начавшись против лютеран, гонения с марта 1935 г. захватили и католиков. По стране прокатилась серия скандальных судебных процессов, имевших целью дискредитировать Католическую Церковь. Сотни священников и монахов обвинялись в контрабанде золотом, незаконных валютных сделках, аморальных действиях и распутстве. Католическая пресса подверглась жесточайшей цензуре, религиозные процессии, колокольный звон запрещались и т. п. Острие удара было направлено против монастырей — только в Австрии после ее присоединения к Германии закрыли около тысячи обителей[76].

С 1935 г. начала вести открытые нападки на христианскую Церковь еженедельная газета «Штюрмер» («Der Stunner» — «Штурмовик»), которую издавал гаулейтер Франконии Юлиус Штрейхер, названный в обвинительном заключении Нюрнбергского трибунала «антисемитом № 1». С 1923 по 1945 г. в своих речах и статьях он «неделя за неделей и месяц за месяцем… отравлял сознание германского народа ядом антисемитизма и подстрекал его к активным преследованиям евреев»[77]. Уже в 1920-е гг., в ходе выступлений в баварском ландтаге Штрейхер выступал против крещения евреев, в частности, заявлял: «Глубочайшая сущность человека заключена в его крови… Крещением нельзя изничтожить свою еврейскую расу: еврей связан со своей еврейской кровью» (20 апреля 1926 г.); «Свидетельство о крещении не делает еврея другим» (22 февраля 1929 г.) и т. д.[78]

В 1935 г. тираж «Штюрмера» вырос более чем в четыре раза, приблизившись к полумиллиону экземпляров, и, помимо ожесточенного антисемитизма, с его страниц открыто зазвучали антихристианские мотивы. С этого времени в выступлениях Штрейхера стала особенно заметна связь антисемитской и антицерковной составляющих идеологии и политики национал-социализма. На неоязыческом празднике летнего солнцестояния в июне 1935 г. он сообщил: «Христианская Церковь — инструмент расы, которая 2 тысячи лет назад казнила за государственную измену величайшего антисемита всех времен Иисуса из Назарета». На митинге Всемирной антисемитской лиги на велодроме «Геркулес» в Нюрнберге в мае 1935 г. гаулейтер Франконии заявил, что политическая деятельность Церкви в Германии нетерпима, в речи по поводу завершения учебного курса Педагогической академии в июле 1935 г. он крайне негативно отозвался об отношении обеих христианских конфессий «к еврейству», а на массовом митинге в Мюнхене в мае 1937 г. сказал: «Тот, кто вырывает людей из жизни и прячет за монастырскими стенами, совершает преступление»[79].

В 1936 г. произошел острый конфликт между главным редактором «Штюрмера» Фрицем Финком и известными теологами и иерархами Евангелическо-Лютеранской Церкви по поводу статьи Финка «Ветхий Завет — опасность для воспитания нашей молодежи». В частности, евангелический епископ Баварии Ганс Майзер в начале ноября направил в несколько германских министерств письмо с информацией о том, что сотрудник Штрейхера называет Ветхий Завет «грязными еврейскими историями». Сам Г. Майзер, противник нацистского курса на клерикальную унификацию, с осени 1934 г. постоянно подвергался нападкам Штрейхера и газеты «Штюрмер». Впрочем, он был не единственным церковным сановником, на которого обрушивался гаулейтер Франконии. Римского Папу Пия XI Штрейхер в августе 1938 г. критиковал за то, что тот не поддерживает расовое учение, архиепископа Кентерберийского Космо Лэнга в декабре того же года называл «предателем Христа, его учения и его борьбы», так как Христос якобы никогда «не испытывал симпатии к евреям» и считал их «детьми дьявола и убийцами», а архиепископ, напротив, молился за преследуемый еврейский народ на богослужении в Вестминстерском аббатстве. Архиепископа Парижского кардинала Вердье Штрейхер в апреле 1939 г. упрекал в том, что тот позволил «неарийским» музыкантам сыграть Мессу си-минор Баха на одном из религиозных торжеств, и т. д.[80]

Основными приемами борьбы гауляйтера Франконии с христианской Церковью являлись ложь и фальсификация: так, например, в феврале 1937 г. в «Штюрмере» было опубликовано восторженное письмо Гитлеру некоего курата Франца Штайгервальда, но вскоре выяснилось, что в Германии не было священнослужителя с таким именем. Ожесточенные нападки Штрейхера на христианское вероучение, институты и политику Церквей, отдельных священнослужителей являлись катализатором государственно-церковного конфликта в Третьем рейхе, а попытки более здравомыслящих нацистских функционеров обуздать неистового антисемита и антихристианина не встречали поддержки его покровителя Гитлера.

Со временем антисемитское и антицерковное воздействие «Штюрмера» проникло даже в школы. Так в выпущенном в начале января 1937 г. сопроводительном официальном письме к новому плану уроков по изучению религии для народных школ Тюрингии говорилось: «Ветхий Завет исчезает из наших уроков. Поэтому я прошу всех директоров школ, наконец, удалить из школ и все учебные наглядные картины из Ветхого Завета об истории евреев… Крайне желательно, чтобы на уроках по религии как можно более широко применялся “Штюрмер”. Используя эту газету, мы можем наиболее убедительно объяснить нашим детям, что еврейский народ за 2000 лет нисколько не изменился»[81].

Церковно-политические неудачи «немецких христиан» дали стимул определенным силам в НСДАП и СА стремиться не только к дистанцированию от Церкви, но и к созданию собственных нехристианских форм веры и жизни. Был начат эксперимент по дехристианизации крестьянства с помощью внедрения языческих обычаев — празднования зимнего и летнего солнцестояния и т. п. Все руководители нацистских организаций на селе регулярно получали приглашение на своеобразные антихристианские собрания, с которых началась пропаганда элементов новой религии. Вскоре последовало принуждение к выходу из церковных общин. Таинства крещения и миропомазания (конфирмации) пытались вытеснить неоязыческой обрядностью посвящения молодежи (Jugendweihe).

Свастика как иной языческий крест, знак победы и удачи, связанный с культом солнца и огня, противопоставлялся христианскому кресту как символу унижения, достойного лишь «недочеловеков». Особое внимание уделялось антицерковному воспитанию молодежи в рядах гитлерюгенда. В пропагандируемых песнях ее учили поклоняться нацистским кумирам типа молодого функционера НСДАП X. Весселя: «Мы — бодрая гитлеровская молодежь, и христианские добродетели нам не нужны, потому что наш вождь Адольф Гитлер всегда за нас предстательствует. Никакой зловредный поп не в силах нам помешать чувствовать себя детьми Гитлера. Мы идем не за Христом, а за Хорстом Бесселем; долой кадило и святую водичку!»[82] О появлении неоязычества в Германии уже в 1935 г. в советской прессе стали публиковаться статьи, в которых отмечалось, что новые язычники — это фашисты, развивающие идею нации и проклинающие христианство[83].

Целый ряд германских теологов принялись разрабатывать догматы новой религии. Так, например, в 1934 г. 25 ее тезисов опубликовал профессор богословия Эрнст Бергман: «Еврейский Ветхий Завет не годится для новой Германии; Христос был не евреем, а нордическим мучеником, отправленным на смерть евреями, и воином, призванным спасти мир от еврейского влияния; Адольф Гитлер — новый мессия, посланный на землю, чтобы спасти мир от евреев; Свастика является преемницей меча как символа германского христианства; Германская земля, кровь, душа, искусство — священные категории германского христианства» и т. п. Рассуждая о новой религии в Третьем рейхе, Берман говорил: «Или у нас будет германский бог, или не будет никакого. Мы не можем преклонять колени перед всеобщим богом, который уделяет больше внимания французам, чем нам. Мы, немцы, были оставлены Христом богом на произвол судьбы. Он несправедлив, и потому мы терпели поражение за поражением, что верили ему, а не нашему германскому богу»[84]. Правда, сам Гитлер к подобным богостроительным конструкциям профессоров относился весьма скептически, считая, что не они должны создавать новую веру.

Один из главных инициаторов первой фазы антицерковной кампании был А. Розенберг, выступивший в 1935 г. с антикатолическим письмом «О темных людях нашего времени», а в 1937 г. он атаковал в другом своем произведении, «Протестантские паломники в Рим», лютеранских священников. Оба письма публично разъясняли несовместимость христианской традиции с новым мировоззрением. Розенберга поддерживали и руководители некоторых государственных структур. Так, министр внутренних дел В. Фрик активно включился в начатую антицерковную кампанию под лозунгом «деконфессионализации общественной жизни». Убежденными представителями розенберговского направления были также фюрер гитлерюгенда Б. Ширах и руководитель Германского Рабочего фронта Р. Лей[85].

Но эта группа не обладала особенно большим влиянием. В середине 1935 г. под воздействием ряда внутриполитических и международных факторов Гитлер пришел к идее временно нормализовать резко обострившиеся отношения с Церковью и 16 июля подписал указ о создании Рейхсминистерства церковных дел. Его главой в тот же день был назначен член НСДАП с 1925 г. прусский министр юстиции Ганс Керл. Он принадлежал к «тесному кругу фюрера» — группе партийных и государственных функционеров, окруживших Гитлера в частной жизни, но в то же время был глубоко верующим, близким Церкви человеком. Именно такая личность представлялась способной разрядить напряженность в церковно-государственных отношениях. Аппарат своего министерства Керл подобрал в значительной части из чиновников, занимавшихся религиозными организациями еще во времена Веймарской республики и не разделявших антихристианских идей нацистских идеологов. Его программа гласила: «Церкви обеих конфессий получат государственную помощь и поддержку, но они будут ограничены чисто религиозной сферой». Керл принадлежал к числу немногочисленных идеалистов, которым синтез национал-социализма с христианством казался не только желательным, но и возможным. В публичном разъяснении своей будущей деятельности 8 августа 1935 г. министр ясно отмежевался от розенберговского направления и религиозной политики «Коричневого дома» (штаб-квартиры НСДАП в Мюнхене), направленной на радикальное разделение Церкви и государства, так как был убежден в необходимости их совместной работы[86].

Вплоть до 1938 г. Керл открыто защищал точку зрения, что религия и мировоззрение, христианская вера и национал-социализм являются чем-то идентичным[87]. На практике же дело обстояло совершенно иначе. Хотя формально Керл имел большие полномочия, но его политического влияния не хватало для их реализации. Кроме того, функционеры НСДАП постоянно чинили препятствия деятельности министра. В конфликте «Коричневого дома» с Министерством церковных дел отчасти находила отражение борьба за власть между партийными и государственными структурами, но фактически речь шла о большем — судьбе христианских конфессий в Германии. В итоге Керлу не удалось настоять на проведении своей церковно-политической линии. Показательный случай произошел летом 1936 г. После издания одного указа, расцененного как «прицерковный», Керл был срочно вызван в Оберзальцберг к Гитлеру. Там он нашел почти всех рейхсляйтеров — Розенберга, Гесса, Гиммлера, Литце, Шираха и др., которые вместе накинулись на министра, заявляя, что он должен ликвидировать Церковь, а не делать нечто противоположное. Оказавшийся в изоляции Керл был вынужден отменить свой указ. Примерно в это же время он вел переписку с Леем, который в плане строительства нового города-завода по выпуску автомобилей «Фольксваген» не отвел места для церкви. В конце концов руководитель рабочего фронта наотрез отказался согласиться со строительством храма. Тяжелым ударом для министра была также неудача его плана создания Имперского церковного комитета, то есть государственно-церковного правительственного органа. По идеологическим соображениям руководство НСДАП отвергло такие тесные связи Церкви и государства. Один из сотрудников ведомства Керла Э. Руппель позднее вспоминал: «Только его идеализм и его вера, что дух в конце все же должен победить, оставляли его еще на посту»[88].

Действия Керла способствовали консолидации его противников и более явному выявлению их позиции. В 1935–1936 гг. открыто начали свою антицерковную деятельность руководитель Партийной канцелярии Р. Гесс и его заместитель М. Борман. Власть последнего в аппарате НСДАП быстро росла, и именно он стал в дальнейшем крупнейшим врагом Церкви. В это время также и СС под руководством рейхсфюрера Г. Гиммлера показал свою антихристианскую направленность. В «Экуменической церковной истории» Б. Мёллера справедливо отмечалось: «Так пробуждались, имевшие гораздо большую, чем у Розенберга власть враги Церкви, чтобы задумать непосредственно ликвидацию Церкви в Германии, и они действительно ее замыслили. То, что позднее в подобных планах оказалось запроектировано, произошло без непосредственного участия Розенберга, но это был, без сомнения, его посев»[89].

К середине 1930-х гг. «черный орден» СС, выросший из аппарата телохранителей и личной охраны Гитлера, сложился в структуру, напоминавшую ордена Средневековья, но с антихристианской сущностью. Эсэсовцы мыслились как провозвестники расы господ и касты сверхчеловека, полубоги, находящиеся по ту сторону добра и зла и призванные вытеснить существующее человечество, а поначалу уничтожить тех, кого в нацистской идеологии называли «недочеловеками». Культ насилия, характерный для войск СС, превращал их в средство подавления противников нацистской диктатуры и укрепления режима личной власти фюрера, в рычаг физического и морального террора, и в дальнейшем в организацию, ответственную за «окончательное решение еврейского вопроса».

Антихристианская и неоязыческая составляющая СС проявлялась, в частности, в том, что праздники здесь отмечались по руническому зодиакальному кругу, главным у них считался день летнего солнцестояния, существовали ритуалы поклонения огню и т. п. Сохранились документальные кадры об имевшем культовое значение замке Вевельсбург. Он был избран Гиммлером, по-видимому, мечтавшим о создании своеобразного «Ватикана» СС — центра возрождения языческой религии и традиций. В итоге возник проект сооружения на основе замка грандиозного архитектурного комплекса, строительство которого должно было закончиться только к 1960-м гг. 18 ноября 1937 г. Гиммлер, желая усилить кастовый характер СС, подписал приказ «к зимнему солнцевороту» о разделении членов организации на тех, кто может доказать свое арийское происхождение с 1650 или 1750 гг., и всех остальных[90].

Суть идеологического воспитания эсэсовцев хорошо показывают обучающие материалы Службы имперской безопасности (от 28 марта 1943 г.), в которых перечислялись пять главных мировоззренческих врагов национал-социализма: евреи, Церковь, масонство, марксизм и либерализм. Церковь называлась второй после евреев, и при этом подчеркивалось: «Другим еще большим врагом является Церковь. Она постоянно стремится к мировому господству. Христианство, которое основывается на Ветхом и Новом Завете, было взято из еврейской религии. Христианское мировоззрение проистекает из переднеазиатской расовой души, а не исходит из естественных ценностей народа. Также в отличие от национал-социализма оно не знает рас, а его пароль гласит: перед Богом все равны, и к тому же исходной точкой считается еврейство. Как и другие наши враги, Церковь борется всеми имеющимися в ее распоряжении средствами против национал-социализма и его организации, заодно с еврейскими капиталистическими и большевистскими режимами, чтобы уничтожить наш народ. Тем не менее, под гениальным руководством нашего великого фюрера победа будет нашей»[91].

В 1935 г. Г. Гиммлер придал статус государственного учреждения организации «Аненербе» (Ahnenerbe — в переводе «Наследие предков»). Полное ее название гласило: «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», и теперь этому учреждению было поручено изучать все, что касалось духа, деяний, традиций, отличительных черт и наследия «индогерманской нордической расы». В 1937 г. Гиммлер интегрировал общество в СС, подчинив его в качестве отдела управлению концлагерей, а 1 января 1939 г. «Аненербе» получило новый статус, еще более расширивший сферу его изысканий, к этому времени общество располагало почти 50 научными подразделениями. С 1938 г. все археологические раскопки в Третьем рейхе стали проводиться с его ведома. «Аненербе» организовало несколько экспедиций в Тибет, на Ближний Восток и на юг Украины с целью подтверждения превосходства арийской расы.

Наиболее известна организованная в 1937 г. службами СС экспедиция Шефера, в числе прочего изучавшая буддийские святилища Тибета. Сохранился снятый ее участниками документальный фильм, который в мае 1942 г. просматривался в ставке Гитлера. Кроме чисто научных исследований, «Аненербе» занималось также изучением оккультных тайных обществ и возрождением древних мистических культов, участвуя в создании новых обрядов. Среди сфер его деятельности было проектирование разработки психотропного оружия, призванного подавить «кристаллы воли». На заключительной стадии дело дошло до чудовищных медицинских экспериментов на живых людях в концлагерях. 1 января 1941 г. «Аненербе» оказалось включено в состав личного штаба Гиммлера и полностью стало органом СС. Его генеральный секретарь полковник СС В. Сиверс был повешен по приговору Нюрнбергского трибунала[92]. Документация же «Аненербе» в значительной части сохранилась и находится сейчас в Российском государственном военном архиве.

Следует отметить, что об оккультизме в нацистской Германии существует обширная, прежде всего французская и американская, литература. К сожалению, исследователи эзотерической линии в истории Третьего рейха часто заменяют отсутствующие документы своими версиями, гипотезами и догадками. В ряду подобных изданий особенно известны книги французских историков нацистской мифологии Ж. Бержье и Л. Повеля, писавших о якобы полном разрыве германского национал-социализма с предыдущей историей развития человечества: «…нацизм был одним из редких периодов в истории нашей цивилизации, когда перед человечеством с грохотом открылись ворота в нечто иное… На несколько лет в Германии утвердилась цивилизация, тотально отличная от нашей, а мы этого не могли, да и не хотели понять. Инициаторы этой цивилизации порвали с нами все моральные и духовные связи в самой сущности, а мы этого не видели, потому что нацисты пользовались той же техникой, что и мы… Магический дух фашизма вооружился всеми рычагами материального мира. Нацизм в своем роде — это магия плюс танковые дивизии»[93].

По мнению Бержье и Повеля, нацисты «подвергли сомнению разум и подчинили его магии. Потому что действительно картезианский разум не покрывает всего человека, все его сознание. Они его усыпили. Но усыпление разума порождает чудовищ»[94]. Явным преувеличением является утверждение некоторых авторов, что на деятельность «Аненербе» нацисты затратили примерно столько же, сколько американцы на атомный Манхэттенский проект[95].

Но среди работ, посвященных изучению оккультно-языческой составляющей в идеологии нацизма, имеются и серьезные исследования[96]. Действительно, известно, что Гитлер, Гиммлер, Гесс и многие другие руководители НСДАП, оставаясь в своей политике прежде всего прагматиками, были склонны к мистицизму и проявляли интерес к оккультным проблемам. Зарождение и утверждение нацизма совпало с расцветом оккультизма в Германии. Г. Раушнинг, вспоминая о своих разговорах с Гитлером в середине 1930-х гг., писал: «Темой, к которой он постоянно возвращался, был решающий поворот мира, или круговорот времен. Предстоит потрясение планеты, которого мы, непосвященные, не сможем понять во всем его размахе». Согласно этой оккультной мифологии, человеческий род проходит ряд тысячелетних циклов, в данное время — солнечный период, который завершится возникновением сверхчеловека, символ этого жизненного цикла — свастика. Человечество стоит перед грандиозным поворотом и биологической мутацией. Цыгане, евреи, негры и славяне — это недочеловеки, они подражают человеку, но не принадлежат его породе. «Они так далеки от нас, как породы животных — от подлинной человеческой породы», — говорил Гитлер Раушнингу. Расовая доктрина была лишь одним из компонентов нацистского оккультизма и эзотеризма[97].

Для части идеологов нацизма утверждение «тысячелетнего Рейха» являлось конечным этапом эволюции и всего Космоса и человечества, приводящей к вытеснению истории и исторического сознания. Таким образом, идеология, которая претендовала на завершение истории, принципиально отказывала в праве на существование еврейскому народу, которому принадлежала исключительная роль в формировании исторического сознания и переживании своей историчности человечеством[98]. Христианство также было чуждо этой концепции мироустройства.

Антихристианские акции, стихнувшие на некоторое время после создания Министерства церковных дел, в дальнейшем продолжились с новой силой. По мере того как росли тоталитарные претензии нацизма и расширялся набор средств для их осуществления, Церкви подвергались все большему давлению и ограничению. Любые голоса протеста священников против бесправия и злоупотребления властей квалифицировались как недопустимое вмешательство в сферу политики и наказывались. Прежде всего Католическая Церковь оказалась в положении осажденной крепости, которую враги пытались разрушить любыми средствами. Уже в конце 1936 г. в Министерство церковных дел были внесены планы денонсации конкордата с Ватиканом.

В этой ситуации 14 марта 1937 г. Папа Пий XI опубликовал обращенную к немцам-католикам энциклику «Mit brennender Sorge» («С горячей тревогой»). В условиях глубокой конспирации она была доставлена в Германию, тайно отпечатана, роздана и через неделю — 21 марта, в Вербное воскресенье, зачитана с кафедр всех католических храмов страны. В ней ясно говорилось о нехристианской сущности национал-социализма и несоответствии основам веры возникших среди немецких христиан пронацистских движений, осуждался миф о превосходстве одной расы над другой как противоречащий христианской вере. Однако Папа не счел нужным подвергнуть критике антисемитизм и проводил различия между антицерковными акциями НСДАП и имперским правительством. Пий XI, несомненно, хотел сохранения конкордата[99].

Не упоминался нацистский антисемитизм и в заявлении Римской конгрегации по делам семинарий и университетов, опубликованном 13 апреля 1938 г. Правда, по некоторым сведениям, в своем публичном выступлении 7 сентября 1938 г. Пий XI осудил участие католиков в антисемитском движении, заявив при этом, что христиане — духовные потомки библейского Патриарха Авраама и являются «духовными семитами»[100].

Для Гитлера опубликование энциклики «Mit brennender Sorge» стало полной неожиданностью. Гестапо конфисковало все захваченные экземпляры, но помешать распространению не смогло. В ответ последовало усиление репрессий. Записи в дневнике Геббельса свидетельствуют, что фюрер в мае 1937 г. говорил о «большом походе» против Католической Церкви. Он приветствовал «радикальный поворот процессов над попами», планировал запрещение целибата, конфискацию церковного имущества, затруднение теологического образования, роспуск монашеских орденов и хотел полностью отобрать у «Церкви право воспитания», подчеркивая, что «только так мы измельчим ее за несколько десятилетий». Как раз в мае в военном министерстве был создан отдел жалоб на религиозные злоупотребления во главе с вышедшим из Церкви голландским принцем майором де Липпе. Задача этого ведомства заключалась в ослаблении влияния христианских конфессий в армии. В 1937 г. и НСДАП официально объявила о массовом выходе своих членов и сторонников из Церкви. Если раньше священнослужителей лишь в исключительных случаях отправляли в концлагерь, то теперь ситуация изменилась. Количество судебных процессов над ними возрастало до июля 1937 г., и в следующем году в «специализировавшемся» на духовенстве лагере Дахау под Мюнхеном находилось уже 304 священника[101].

Казалось, еще немного — и Гитлер решится на разрыв отношений и прямую конфронтацию с Ватиканом. Но этого не произошло. Начавшаяся территориальная экспансия и подготовка к войне переключили основное внимание фюрера к другим проблемам и заставили несколько дистанцироваться персонально от антицерковных акций. В данной ситуации усилилась борьба между Керлом и его сотрудниками, с одной стороны, и радикальным крылом НСДАП во главе с Борманом и Розенбергом — с другой. В отличие от Керла, отстаивавшего модель лояльной централизованной государственной Церкви, Борман выступал за полное отделение государства от Церкви, чтобы, лишив последнюю всех привилегий, путем децентрализации и раздробления ее на отдельные приходы максимально ослабить и в удобный момент вообще ликвидировать. В марте 1938 г. Борман при поддержке органов имперской безопасности дезавуировал все попытки Керла по созданию «лояльной» Церкви. С течением времени позиция министра церковных дел начала меняться. По воспоминаниям Руппеля, он еще 17 июля 1937 г., вернувшись с приема у Гитлера, во время которого в очередной раз тщетно пытался что-то предпринять для Церкви, впервые высказал мысль о необходимости провести основательное дистанцирование ее от государства, чтобы «Коричневый дом» не имел возможности вмешиваться во внутрицерковные дела. К 1938–1939 гг. относится популярное тогда в Германии высказывание: «Партия хочет разделения государства и Церкви. Немецкие христиане хотят государственной Церкви. Керл хочет и того и другого»[102].

С присоединением в марте 1938 г. Австрии у Бормана впервые появилась практическая возможность реализации своих идей, и он разработал новый правовой статус Церкви на свободной от конкордата территории «Остмарка». При этом ему после долгой борьбы удалось ограничить компетенцию Керла лишь «старым Рейхом». Изданный 28 апреля 1939 г. «Закон о регистрации церковных взносов в земле Австрия» значительно ограничил права религиозных организаций. Правда, несмотря на постоянные инициативы, Борман не смог полностью склонить Гитлера к своей радикальной линии. Когда в мае 1939 г. начальник штаба Партийной канцелярии предпринял попытку распространить австрийские правила на землю Баден, фюрер поддержал возражения Керла. И официальный правовой статус Католической и Лютеранской Церквей на территории «старого Рейха» в целом не изменился до 1945 г.

Естественно, что это было главным образом следствием вспыхнувшей Мировой войны. Позиции же Керла все больше слабели. В конце 1939 г. Гесс, Борман и Розенберг воспрепятствовали публикации его книги «Мировоззрение и религия — национал-социализм и христианство». В докладе германской исследовательницы Л. Веншкевитц на научном семинаре 1 марта 1969 г. в Тюбингене говорилось: «С неудачей его церковной политики после отставки Имперского церковного комитета судьба Керла оказалась практически решена… Он был не только лишним, но и вызывавшим тревогу, и существуют основания для предположения, что Керла в декабре 1941 г. устранили»[103]. Министр умер, или, что вполне возможно, был тайно убит гестапо в Париже 14 декабря, и его должность оставалась вакантной вплоть до крушения Третьего рейха.

В 1939 г. в антицерковные акции активно включилось только что образованное Главное управление имперской безопасности (РСХА), глава которого Р. Гейдрих относился к числу наиболее активных и убежденных врагов христианства. Вошедшее в состав РСХА гестапо имело в своем составе специальный «церковный реферат», непосредственной функцией которого был надзор за деятельностью религиозных организаций. Усилия различных служб безопасности имели два основных направления: разрушение сложившихся традиционных устойчивых церковных структур, «атомизация» конфессий и тотальный контроль над всеми проявлениями религиозной жизни. В соответствии с этим ставились практические задачи: негласное наблюдение за религиозными организациями, изучение настроений духовенства и верующих, внедрение агентуры в церковные административно-управленческие структуры, продвижение «своих людей» на различные иерархические должности, а также в церковные и общественные фонды, комитеты и т. п.

В результате практически во всех крупных конфессиональных организациях различных европейских стран действовала разветвленная агентурная сеть нацистских специальных ведомств. Накануне начала войны многие священники привлекались германскими судами «за измену родине» только потому, что осуществляли молитвенные покаяния за прошлые, настоящие и будущие грехи своего народа. 30 января 1939 г. Гитлер на заседании рейхстага заявил, что не может быть жалости и сострадания к преследуемым служителям Церкви, так как они отражают интересы врагов германского государства. Конкордат с Ватиканом по-прежнему рассматривался лишь как отсрочка решающего удара. 10 февраля 1939 г. умер Пий XI и на последовавшей весной того же года интронизации нового Папы Пия XII посол Германии сказал вслух: «Впечатляющая и красивая церемония — но это в последний раз»[104]. Следует упомянуть, что, вступив на Святой Престол, Пий XII, бывший ранее нунцием в Германии и поддерживавший связи с представителями немецкой политической элиты, ограничился осторожными заявлениями о жертвах несправедливости и призывами к более гуманному ведению войны.

В конце 1930-х гг. дело дошло до практической разработки планов создания новой государственной религии Третьего рейха. Авторы посвященных этой теме работ обычно пишут о будто бы разработанных Розенбергом параграфах устава нацистской Церкви с заменой Библии книгой Гитлера «Моя борьба» и т. п.[105]

Подобные утверждения восходят к документу, якобы добытому американской разведкой, о котором говорилось в речи президента США Рузвельта от 28 октября 1941 г.: «Этот документ содержит план, в соответствии с которым после выигранной Германией войны все существующие в мире религии будут упразднены… церковная собственность изъята, крест и все другие символы религий запрещены, духовное сословие приведено к молчанию угрозой концентрационного лагеря. Место Церквей должна занять международная национал-социалистическая Церковь, в которой служили бы направленные национал-социалистическим правительством проповедники. Вместо Библии должны быть навязаны и провозглашены в качестве священных текстов изречения из книги фюрера “Моя борьба”, христианский крест должен быть заменен свастикой и обнаженным мечом, и, в конце концов, место Бога должен был занять фюрер». Правительство Германии ответило на речь Рузвельта 1 ноября официальной нотой, в которой назвала утверждения президента США «нелепыми и абсурдными». На самом деле они не были полностью нелепыми, так как даже германское посольство в Швейцарии в конфиденциальном порядке запрашивало свое начальство — действительно ли Розенберг написал получивший огласку в мире документ или нет?[106]

Однако подлинность зачитанных Рузвельтом материалов вызывает большие сомнения и, скорее всего, не выдерживает критики. Примерно в то же время, предположительно в 1938–1939 гг., ведомство рейхсляйтера Розенберга разработало совершенно другой «План национал-социалистической религиозной политики». Он был найден автором книги в документах берлинского Бундесархива в делопроизводстве упомянутого ведомства. Целью борьбы между национал-социализмом и Церковью провозглашалось создание официально обязательной для всех граждан «государственной религии». Наряду с ней объявлялась религиозная свобода в частной жизни, но все допускаемые религиозные сообщества должны были следовать «немецкому моральному и расовому чувству», причем явное предпочтение отдавалось «Германско-нордическому движению за веру», а традиционные христианские конфессии предполагалось постепенно привести к полному исчезновению. Детально разработанный поэтапный план был рассчитан на 25 лет и включал в себя также перечисление средств борьбы с католиками и лютеранами, например: «Подрыв Церквей изнутри, постепенное использование косвенных средств борьбы партии, не подвергая этим ее непосредственным политическим и тактическим опасностям. В каждой религиозной группе несколько доверенных лиц, которые будут сознательно работать в качестве шпионов и агентов. Использовать группу против группы…»[107]

На первом этапе неоязыческое Германское движение за веру еще должно было оставаться «по тактическим соображениям без государственного признания в качестве религиозного сообщества». Через 10–15 лет ситуацию планировалось изменить: «Государство признает Германско-нордическое движение за веру. Оно базируется на исторически обоснованной свободной от христианства религии и развивает соответствующие государственной религии религиозные формы в частной жизни». На этом промежуточном этапе ставилась следующая цель: «Последовательно воспитанная в национал-социалистическом духе молодежь сменит тесно связанное с Церковью старшее поколение, которое отомрет. Отдельные религиозные сообщества окажутся соразмерными в соответствующей степени их церковно-ортодоксальной сущности с незначительным числом сторонников». И, наконец, «приблизительно через 25 лет» национальная государственная религия должна была вступить в силу[108]. На основе других соответствующих документов именно этот план представляется подлинным. И он действительно стал выполняться на практике.

Сведения о подобных планах со временем стали проникать в печать нейтральных стран. Так 7 октября 1941 г. швейцарская газета «Арбайтер Цайтунг», издававшаяся в Шаффгаузене, опубликовала привезенный из Третьего рейха документ, посвященный идее создания «национальной государственной церкви Германии». В марте 1942 г. шведская газета «Дагенс Нюхетер» опубликовала статью по поводу «настольной книги германского солдата» «Бог и народ», изданной в Германии тиражом в 200 тысяч экземпляров. В статье были приведены выдержки из этой книги: «Фронт ясен. На одном — Христос, на другом — Германия. Третьего не дано. Компромисс невозможен». Далее доказывалось, что христианство — главный враг Германии: «Христианство — религия малых, слабых и трусливых. Бог христианства — Бог любви, а любовь не есть божественная сущность. Мы, немцы, должны быть первыми, которые покончат с христианством»[109].

Также в марте 1942 г. на Западном фронте у убитого немецкого офицера был найден документ, озаглавленный «Программные пункты национальной церкви Германии». В нем указывалось, что эта «Церковь» должна распространить свое влияние на все покоренные Германией страны. Она претендовала на безраздельное право и власть над всеми религиозными организациями в пределах Германской империи и декларировала их объединение в своем составе. «Национальная Церковь Германии» должна была служить только одной доктрине — «народа и расы» и не могла «терпеть другие церкви, церковные союзы и объединения». Предполагалось, что в этой «церкви» не будет священнослужителей, «в ней должны произносить свои речи только национальные государственные ораторы», которые «исполняют свои обязанности как государственные служащие». Отвергались покаяние, причастие, венчание и крещение, которые заменялись другими обрядами. «Национальная церковь Германии» отрицала также библию, распятие и иконы, требуя «немедленного прекращения печатания библии и христианских религиозных сочинений, листов и лекций церковного содержания», «чтобы не было возможным импортирование в Германию библии и христианской церковной литературы». Предписывалось, что «празднования национальной церкви Германии должны всегда проводиться не по утрам, а по вечерам, и именно в субботние дни» и т. п.[110]

В свете этих документов можно говорить о религиозном антисемитизме нацистских создателей «новой религии», как одной из главных причин Холокоста. Не случайно нацисты, помимо секулярных, а также расовых аргументов, приписывали евреям демонические, сверхъестественные черты. В этом, как и в антихристианстве вождей Третьего рейха, было явно видно стремление придать исключительный характер ценностям создаваемой «новой религии» за счет отвержения или умаления доминировавших прежде в стране чужих религиозных ценностей.

В период разработки планов создания «новой религии» Третьего рейха усилились антисемитские акции. Начиная с 1938 г. антиеврейская политика была активизирована с целью добиться эмиграции евреев с территории Германии. Эта политика включала в себя средства психологического давления в виде открытого преследования и разделения евреев и не евреев, экономической дискриминации и полицейского давления. 23 июля 1938 г. вышел указ, по которому каждый еврей был обязан зарегистрироваться в полиции и получить специальное удостоверение с отметкой «J» («Jude», то есть «еврей») и предъявлять его по первому требованию властей. Распоряжение от 17 августа 1938 г. обязывало мужчин еврейской национальности добавлять имя Израэль, а женщин — Сара к своему настоящему, нееврейскому имени. 5 октября 1938 г. стала обязательной отметка «еврей» в заграничных паспортах, что вызвало волну возмущений во всем мире.

Своего апогея антисемитская кампания достигла в ноябре 1938 г., когда в ответ на убийство в Париже польским евреем Гершелем Грюншпаном германского посла Эрнста фон Рата по всей Германии прокатилась волна организованных еврейских погромов — так называемая «Хрустальная ночь» с 9 на 10 ноября (получившая название из-за осколков стекла, которыми были усыпаны улицы немецких городов). Были убиты 36 человек, около 20 тысяч евреев арестованы, разрушены и сожжены 267 синагог и сотни магазинов. Эти погромы не являлись спонтанной реакцией на убийство фон Рата, они были спланированы заранее, а когда представился случай, проведены под руководством СС. Следует упомянуть, что кардинал Михаэль Фаульхабер во время еврейских погромов в «Хрустальную ночь», 9 ноября, выразил сочувствие пострадавшим евреям и поддержал призыв главного раввина Мюнхена о спасении синагог от разрушения[111].

Правда, среди католических иерархов Германии это было скорее исключением. Большинство из них последовательно подчеркивали ценность расы и расовой чистоты, а также признавали «растлевающее» влияние евреев на немецкий национальный характер и требовали очищения литературы, науки и искусства от «еврейского духа». Епархиальные канцелярии предоставляли в распоряжение властей сведения о вероисповедании предков своих прихожан. Во время антисемитских преследований немецкий епископат выступал в защиту лишь тех, кто принял христианство, а протесты против массовых истреблений евреев сводились к туманным заявлениям, в которых слово «еврей» даже не упоминалось. Так в совместном пастырском послании католических немецких епископов, сделанном в августе 1943 г., говорилось, что не следует отказывать в праве на жизнь и свободу даже «людям чужих рас и происхождения»[112].

С 1939 г. евреям запрещалось наниматься на любую работу, многие молодые люди были отправлены в трудовые лагеря, а на еврейскую общину наложена контрибуция за ущерб, причиненный «Хрустальной ночью». Эти меры поставили немецких евреев на грань голодного вымирания. Рейхсмаршал Герман Геринг заявил об «окончательном расчете с евреями». 30 января 1939 г., в шестую годовщину прихода к власти, Гитлер выступил в рейхстаге с первой публичной угрозой физического истребления евреев: «Если при международной финансовой поддержке евреям в Европе и за ее пределами снова удастся ввергнуть народы в новую мировую войну, то результатом этого будет не установление большевистского мирового правления и еврейского триумфа, а уничтожение евреев в Европе»[113]. Эта речь прозвучала прямой угрозой еврейскому народу.

В начале того же года Гитлер поручил «ответственному за четырехлетний план» Г. Герингу подготовить меры по выселению евреев Германии. 24 января 1939 г. в Берлине была создана «Центральная имперская служба по делам еврейской эмиграции». 21 февраля 1939 г. Геринг издал декрет, требовавший от немецких евреев в течение двух недель сдать властям по фиксированной цене все предметы из драгоценных металлов. 25 февраля еврейские организации в Германии получили указание предоставлять полиции ежедневные списки ста человек, которые должны были покинуть Германию в течение двух недель. Всего в 1933–1939 гг. из Германии и Австрии бежало 330 тысяч евреев, около 110 тысяч еврейских беженцев эмигрировали в соседние страны, но подвергались преследованиям уже во время войны[114].

С началом 1 сентября 1939 г. Второй мировой войны Гитлер, руководствуясь прагматическими соображениями сохранения в критический период «гражданского мира» в германском обществе, посчитал необходимым временно ослабить давление на Церковь и не поддерживать открыто неоязыческое Германское движение за веру. Через несколько дней после нападения на Польшу фюрер заявил, что «всякая акция против Католической и Протестантской Церквей на время войны запрещается», а в июле 1940 г. это указание было повторено еще раз. 24 июля министр внутренних дел разослал наместникам провинций конфиденциальное сообщение, в котором говорилось: «Господин рейхсминистр и шеф Имперской канцелярии по определенному поводу сообщил мне, что фюрер желал бы избегать всех не безусловно необходимых мероприятий, которые могли бы ухудшить отношения государства и партии с Церковью»[115]. Но от конечной цели — истребления христианских конфессий — Гитлер не отказался. Ограничения в проведении антицерковных акций государственными органами играли определенную роль лишь до конца «французского похода», с осени 1940 г. почти на год они практически перестали действовать.

А для Партийной канцелярии каких-либо ограничений в этом отношении, по сути, вообще не существовало. М. Борман давно выражал претензии на то, чтобы руководить всей церковной политикой Третьего рейха и не скрывал своих взглядов. Так, 28 января 1939 г. в письме к Розенбергу «Вермахт и Церковь» он подчеркивал, что партия должна категорически отвергнуть какие-либо планы связи государства и Церкви по двум причинам: исходя из «практических политических аргументов», и так как это «не отвечает мировоззренческим требованиям национал-социализма»[116]. А в 1940 г. Борман посчитал, что настало время перейти к практическим экспериментам по обработке модели будущей антицерковной политики на всей территории Третьего рейха и захваченных землях. В качестве испытательного полигона была избрана присоединенная к Германии после разгрома Польши область Вартегау с центром в Познани.

Эта провинция с населением 4,6 млн человек (из них 340 тыс. немцев) была образована по указу Гитлера от 8 октября 1939 г., а 26 октября ее наместником назначили обергруппенфюрера СС А. Грейзера. Вартегау не относилась к территории «старого Рейха», соответственно не входила в область компетенции Министерства церковных дел и казалась Борману идеальным полем для экспериментов. Уже весной 1940 г. он прямо включился в государственно-церковные отношения в Вартегау, написав соответствующее письмо лютеранскому генерал суперинтенданту Д. Блау. Правда, 24 июня Борман переслал на отзыв Розенбергу проект «Указа о правовых отношениях религиозных обществ и объединений в рейхсгау Данциг — Западная Пруссия». Но на эксперимент в этой провинции нацистское руководство все-таки не решилось, так как Данциг с его большим немецким населением как повод к войне с Польшей слишком сильно находился в поле общественного мнения. Вартегау подходила больше, и предложения, высказанные в июньском проекте, нашли полное отражение в так называемых «13 пунктах», переданных 10 июля 1940 г. властями представителю Познанской консистории. В дальнейшем эти пункты были окончательно сформулированы в указе наместника Грейзера от 13 сентября 1941 г. По мнению немецкого ученого Гюртлера, они исходили от Партийной канцелярии и должны были уже в период войны «внести ясность в отношения государства и Церкви»[117].

При чтении упомянутых «13 пунктов» возникает ощущение их удивительной близости с соответствующими советскими законами и постановлениями конца 1920–1930-х гг. Церковь полностью упразднялась как единая централизованная иерархически соподчиненная организация: «Не существует государственных, народных или территориальных церквей». Разрешалось существование лишь отдельных самоуправляемых религиозных обществ, которым запрещалось вступать в какие-либо отношения с церковными структурами в прежней Германии. Членами общин могли быть только совершеннолетние, все конфессиональные организации (юношеские группы) упразднялись, запрещались и конфирмационные занятия в школах. В храмах могли служить только священники из Вартегау, которые при этом должны были иметь еще другую профессию, а оплата их богослужебной деятельности могла проводиться только из добровольных взносов членов общин. Все церковные фонды и монастыри распускались как несоответствующие «германской морали и народной политике», религиозные общества не могли иметь собственности (зданий, земельных участков, кладбищ и др.) вне их культовых помещений и даже участвовать в благотворительной деятельности. Наконец, немцам и полякам запрещалось состоять вместе в одной общине[118]. То есть Церкви пытались запретить все виды деятельности, кроме богослужебной, полностью вытеснив ее из общественной жизни, и к тому же раздробить на множество не сообщающихся между собой частей, которые можно под разными предлогами постепенно ликвидировать.

Германская Евангелическо-Лютеранская Церковь пыталась оказать сопротивление. В августе 1940 — ноябре 1941 гг. она направляла жалобы в различные государственные органы, но получила поддержку только Министерства церковных дел. 21 августа 1940 г. Керл попытался в последний раз вмешаться в развитие ситуации. Но наместник Вартегау заявил, что решения министерства «для него не существуют», и Керл был вынужден уступить. А 11 ноября 1941 г. и шеф Имперской канцелярии ответил на жалобы духовенства, что «фюрер одобрил изданный рейхснаместником в рейхсгау Вартеланд 13 сентября 1941 г. указ о религиозных объединениях и религиозных обществах».

Акции в Вартегау маскировались заявлениями о необходимости провести полное отделение Церкви от государства, но фактически устанавливался тотальный государственный контроль над церковной деятельностью, и приходы оказались ничем не защищены от наместника. Проведенные мероприятия расценивались лишь как некий промежуточный этап. Так, 9 апреля 1940 г. Розенберг в своем дневнике писал: «Разделение государства и Церкви в качестве цели является либеральной позицией. Для нас это — лишь промежуточная стадия». Далее должна была последовать фаза уничтожения религиозных организаций, что во многом и оказалось осуществлено в Вартегау в первой половине 1940-х гг. Там к моменту прихода советских войск 97 % существовавших в сентябре 1939 г. храмов и все монастыри были закрыты, из 1900 священников более 90 % арестовали, депортировали или убили, и к 1942 г. их оставалось в приходах лишь 73. То, что, несмотря на все протесты и жалобы, «эксперимент Вартегау» продолжался, ярко свидетельствует, что в случае победного для нацистов окончания войны он послужил бы образцом для церковной политики на всей территории Третьего рейха[119].

Как уже отмечалось, с осени 1940 г. вновь заметно ухудшилось положение христианских конфессий в самой Германии. Под предлогом выполнения связанных с войной мероприятий богослужения после налетов можно было начинать только в 10 часов вечера, церковные здания конфисковывали для военных нужд, праздничные церемонии ограничивали, монастырские комплексы передавали государственным организациям и т. п. Согласно изданному в январе 1941 г. секретному приказу Партийной канцелярии, гауляйтеры получили право конфисковывать всю монастырскую недвижимость без оглядки на законы и постановления. Жертвой этой акции за полгода «пали» 120 монастырей, которые в основном стали использоваться в качестве домов отдыха для членов партии. Сопротивление изгоняемых монахов было подавлено репрессиями — 418 священнослужителей отправили в концлагеря. В мае-июне 1941 г. была запрещена почти вся церковная пресса, включая теологические журналы[120].

29 мая 1941 г. Борман был назначен вместо улетевшего в Англию Гесса руководителем Партийной канцелярии. В этом качестве он отвечал как за разработку, так и за окончательное редактирование и публикацию всех имперских законов и указов. Его власть в различных областях, в том числе и в государственно-церковных отношениях, значительно выросла. Согласно записи государственного секретаря Вейцзекера от 6 октября 1941 г., фюрер распорядился, чтобы все указания по церковным вопросам относительно присоединенных к Рейху территорий исходили от руководителя Партийной канцелярии. Уже через 10 дней после своего назначения — 9 июня Борман разостлал всем гауляйтерам империи свое письмо: «Отношения национал-социализма и христианства», в котором говорилось: «Национал-социалистическое и христианское мировоззрения несовместимы… В совершенно справедливой критике христианской веры утверждается, что без церковных прокламаций она бы исчезла. Поэтому национал-социализм признает силы природы как “всемогущность” или “Бога” и отвергает персонифицированного Бога. Интересам национал-социалистического государства соответствует содействие церковному партикуляризму, чтобы обеспечить руководство народом лишь со стороны партии». Лишь в случае полного устранения влияния Церкви «народ и рейх могут быть уверены в прочности своего будущего». Далее Борман писал о необходимости окончательно отказаться от мысли о создании Имперской Лютеранской Церкви, т. к. «Евангелическая Церковь также враждебно настроена к нам, как и Католическая». Поэтому церковное воздействие следовало уничтожить без остатка «в интересах всеобщего проведения национал-социалистического мистицизма во всех областях»[121].

Письмо Бормана приобрело скандальную известность, и Гитлер был вынужден отозвать его. Но, без сомнения, он полностью разделял высказанные там взгляды. Как раз с середины 1941 г. в кругу своих приближенных фюрер стал говорить о том, что, окончив войну, окончательно решит и «церковную проблему». В частности, он заявил: «Величайший ущерб народу наносят священники обеих конфессий. Я не могу им теперь ответить, но все заносится в мою большую записную книжку. Придет час, и я без долгих церемоний рассчитаюсь с ними. В такие времена мне не до крючкотворства. Решающую роль играет вопрос, целесообразно это или нет. Я убежден, что через десять лет все будет выглядеть по-другому. Ибо от принципиального решения нам все равно не уйти… Но для этого необходима некая опора»[122]. Гитлер верил, что своим авторитетом сможет сделать то, что другим позже трудно будет осуществить. В это же время сотрудникам Министерства церковных дел стало известно о словах, сказанных фюрером Герингу, что «после войны он выйдет из церкви, и народ, ликуя, последует за ним»[123].

Похоже думали Г. Гиммлер и его подчиненные. На заседании «разработчиков церкви» при РСХА 22–23 сентября 1941 г. шеф гестапо Мюллер разъяснил собравшимся, что необходимо выступить против церковных организаций сомкнутым фронтом: «Группенфюрер окончательно принял решение, что в будущем должно последовать полное подавление органами государственной полиции самого опасного из всех опасных врагов. Политическая Церковь сегодня взяла на себя роль, которую в 1918 г. играли спартаковцы и марксисты. За эту позицию политической церкви однажды придется рассчитаться. А потому мы всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами сметем этот материал»[124].

Один из ближайших помощников Гиммлера, шеф Главного управления имперской безопасности Р. Гейдрих, в директиве от 31 октября 1941 г. писал о необходимости введения на оккупированных территориях СССР религии «свободной от еврейского влияния» и закрытия христианских церквей, «зараженных еврейскими догматами»[125]. Хорошо известны и антицерковные письма самого Гиммлера своим сотрудникам, например, письмо Э. Кальтенбруннеру от 21 июля 1944 г., в котором рейхсфюрер СС писал о необходимости ввести на завоеванных российских землях вместо традиционно распространенных там конфессий новые формы религии[126].

Руководителей Третьего рейха очень привлекал опыт антицерковных гонений в СССР. В директивах Гейдриха, Олендорфа и других видных нацистских чиновников летом — осенью 1941 г. содержались указания тщательно сберегать и вывозить в Германию для изучения материалы антирелигиозных музеев и документы Союза воинствующих безбожников. Однако все это было нужно лишь в качестве подсобного материала для первого этапа наступления на Церковь. В Третьем рейхе планировали пойти и уже пошли значительно дальше, приступив к созданию своего религиозного учения. Правда, чтобы не подрывать боевого духа немецких солдат, реализация планов по насаждению «новой религии» была приостановлена.

При этом Гитлер и другие руководители национал-социалистической партии видели в евреях связующее звено между христианством и большевизмом. Оба движения, по мнению нацистов, отличались уравнительным характером и были направлены против исключительной расы и отдельных личностей, они якобы возбуждали в массах брожение и недовольство, уничтожали все великое и выдающееся во имя жалости и равенства. «Самый тяжелый удар прогрессу человечества нанесло христианство. Большевизм — это незаконнорожденное дитя христианства. У истоков обоих этих движений стояли евреи», — заявил фюрер в июле 1941 г.[127]

Гитлеровские планы постепенного физического истребления евреев начали осуществляться уже вскоре после начала Второй мировой войны. В мае 1940 г. на территории оккупированной Польши (в так называемом Генерал-губернаторстве) был создан концлагерь Аушвиц (Освенцим). 31 июля 1941 г. Г. Геринг направил Р. Гейдриху распоряжение: «Настоящим приказываю вам провести все необходимые организационные, финансовые и военные приготовления для полного решения еврейского вопроса в зоне германского влияния в Европе»[128]. В середине октября 1941 г. началась массовая депортация евреев из Германии в гетто Польши, Прибалтики и Белоруссии.

Увязнув в мировой войне, нацистское руководство рассматривало евреев как препятствие на пути к победе. Вскоре после объявления США войны Германии — в начале декабря 1941 г., Гитлер принял решение приступить к полному уничтожению европейских евреев. Впервые оно было озвучено фюрером на совещании с рейхсляйтерами и гауляйтерами 9–10 декабря. Сразу же после этого началась техническая подготовка выполнения этой директивы. Согласование действий различных нацистских ведомств по осуществлению детальной программы массового уничтожения евреев («окончательного решения еврейского вопроса» — Endlosung) произошло 20 января 1942 г. на конференции в пригороде Берлина Ванзее. «В ходе осуществления окончательного решения Европа будет прочесана с запада на восток», — заявил в своем докладе на совещании Р. Гейдрих[129]. В целом ответственность за выполнение этого проекта возлагалась на Г. Гиммлера и гестапо.

Принятое решение не афишировалось, и мало кто (в том числе и будущие жертвы) тогда мог поверить, что в XX веке такое вообще возможно. На территории Польши создавались лагеря смерти, которые вообще не были рассчитаны на проживание большого количества людей — только на быстрое уничтожение новоприбывших. Места для строительства первых из них (Хелмно и Белжец) были еще выбраны в октябре 1941 г. В газовых камерах этих лагерей истребляли доведенных до изнеможения непосильным трудом и плохим питанием стариков, женщин и детей. В самой Германии еще оставшихся евреев сгоняли в трудовые лагеря, являвшиеся промежуточными пунктами к лагерям уничтожения, акции по истреблению маскировались мнимым «переселением на Восток». В результате большинство еврейского населения Польши, Голландии, Греции, Чехословакии и ряда других оккупированных стран было уничтожено в газовых камерах. 19 мая 1943 г. Берлин был объявлен «юденфрай» — территорией, полностью «очищенной» от евреев. Из остававшихся в Германии к 1941 г. евреев до конца войны дожили не больше десяти тысяч человек. Всего за время Второй мировой войны в Германии и на территории оккупированных ею стран было истреблено около 6 миллионов евреев[130].

Совершая нападение на Советский Союз, нацисты рассчитывали использовать религиозный фактор в пропагандистских целях. При этом руководство службой пропаганды Третьего рейха признавало, что использование религиозных христианских лозунгов с их стороны звучит несколько фальшиво. Так, Йозеф Геббельс писал в своем дневнике 23 июня 1941 г.: «В Европе распространяется нечто вроде атмосферы крестового похода. Мы сможем хорошо это использовать. Но не слишком напирая на лозунг “За христианство”. Это было бы все-таки чересчур лицемерно…»[131] Летом 1941 г. в вермахте были запрещены христианские издания для солдат. Геббельс по этому поводу заявил: «Это бесхребетное учение самым худшим образом может повлиять на наших солдат»[132].

Между тем начало войны с СССР было встречено целым рядом церковных деятелей Германии положительно. Так, руководящий орган Германской Евангелической Церкви отправил 30 июня 1941 г. телеграмму Гитлеру: «Собравшийся первый раз после начала решающей борьбы на Востоке, Духовный совет… в эти захватывающие бурные часы вновь заверяет Вас, наш фюрер, в неизменной верности и готовности к действию всего евангелического христианства рейха. Вы предотвратили большевистскую опасность в собственной стране и теперь призываете наш народ и народы Европы к решающему походу против смертельного врага всего порядка и всей европейской культуры. Германский народ и с ним все его христианские члены благодарят Вас за это Ваше дело»[133].

Даже выделявшиеся своей активной борьбой с нацистской идеологией католические архиепископы — Мюнстерский Гален и Фрейбургский Гребер теперь направили острие своих выступлений против угрозы большевизма, призывая германских солдат на фронте вести борьбу против безбожия и коммунизма. Сам же Папа «попытался встать над схваткой». Он не высказал ни одного слова одобрения войне против СССР, но и не осудил ее. Согласно дневнику ближайшего сотрудника Пия XII монсеньора Д. Тардини, 5 сентября 1941 г. в беседе с итальянским послом в Ватикане монсеньор сказал: «…отношение Апостольской Столицы к большевизму не требует никаких новых разъяснений… если речь идет обо мне, то я был бы чрезвычайно рад, если бы коммунизм был повержен. Он является самым серьезным, но не единственным врагом Церкви. Нацизм также преследовал и все еще преследует Церковь… Если бы Апостольская Столица публично вспомнила об ошибках и ужасах коммунизма, то она не могла бы обойти молчанием заблуждения и преследования нацизма… Поэтому она придерживается в настоящий момент не доктрины крестовых походов, а руководствуется поговоркой: “Один дьявол другого гонит”. Если тот другой хуже, то тем лучше»[134].

В планах курии существовало намерение использовать представившийся случай и послать на оккупированные территории СССР 200 католических священников, в основном из Литвы и Латвии. Этим планам не суждено было сбыться. Уже 16 июля 1941 г. на специальной конференции Гитлер принял решение, что «миссионерскую деятельность (Церкви) вообще не следует принимать в расчет» и необходимо противодействовать католической инициативе в России. А 9 ноября 1941 г. в МИД Германии поступило письмо Гиммлера, в котором он сообщал о категорическом указании фюрера «препятствовать въезду эмигрантов и посланников Ватикана на занятые восточные территории». Итальянскому кардиналу Тиссерану удалось послать в оккупированные области СССР только 8 униатских священников, и то лишь замаскировав их под переводчиков итальянской армии. Военные же священники в итальянских войсках сначала активно пытались распространять среди русского и украинского населения религиозную литературу и иконки. Для этой цели миланская католическая газета «L’Italia» даже объявила сбор средств, принесший около 52 тысяч лир. Но вскоре для итальянских военных священников были установлены те же запреты, что и для немецких капелланов[135].

В своей ноте германскому посольству в Риме от 18 января 1942 г. курия указала, что она могла бы признать произошедшие в ходе войны территориальные изменения в Европе лишь после полного окончания военных действий. Это вызвало гневную реакцию Гитлера. 22 июня 1942 г. в МИД Германии состоялось совещание о будущих отношениях Третьего рейха с Ватиканом, на нем был зачитан приказ фюрера, в котором говорилось, что эти контакты поддерживаются исключительно в отношении той части империи, для которой в 1933 г. заключили конкордат. На всех остальных занятых или присоединенных к рейху территориях «не допускаются дипломатические или политические связи с Ватиканом». Сам же конкордат, хотя Гитлер и считал его «во многих пунктах устаревшим», еще рассматривался официально существующим. 2 июня 1942 г. шеф Имперской канцелярии Ламмерс известил ряд министерств, что во время обсуждения церковных вопросов у фюрера речь шла о выдвинутых Апостольским нунцием в Берлине претензиях распространить сферу его компетенции на вошедшие с 1939 г. в состав Рейха области, и Гитлер заявил, что все подобные претензии, безусловно, должны отвергаться[136].

В то же время трудности военной кампании в России заставляли нацистское руководство проявлять определенную осторожность. 31 июля 1941 г. последовал очередной секретный приказ фюрера, запрещавший во время войны в Германии любые мероприятия против Церкви и не допускавший даже допроса полицией какого-либо епископа без разрешения свыше[137]. Поражение в конце 1941 г. под Москвой сделало ясным, что время «окончательного решения» церковного вопроса в Третьем рейхе еще не наступило, и это решение будет отложено на неопределенный период.

Но Гитлеру не терпелось поскорее искоренить влияние христианских конфессий. Представления о его истинных чувствах и намерениях в июле 1941 — июле 1942 г. дают стенографические записи застольных разговоров фюрера в ставке верховного главнокомандования, сделанные министерским советником Г. Геймом и молодым немецким чиновником Г. Ликером, опубликованные впервые в 1950-е гг. Согласно этим записям 11 ноября 1941 г. Гитлер заявил: «Партия хорошо делает, не вступая ни в какие отношения с церковью. У нас никогда не устраивались молебны в войсках. Пусть уж лучше — сказал я себе — меня на какое-то время отлучат от церкви или предадут проклятью. Дружба с церковью может обойтись очень дорого». А 13 декабря он подчеркнул: «Война идет к концу. Последняя великая задача нашей эпохи заключается в том, чтобы решить проблему церкви. Только тогда германская нация может быть совершенно спокойна за свое будущее… В юности я признавал лишь одно средство — динамит. Лишь позднее я понял: в этом деле нельзя ломать через колено. Нужно подождать, пока Церковь сгниет до конца, подобно зараженному гангреной органу… У меня шесть дивизий СС, ни один из этих солдат не ходит в Церковь, и, тем не менее, они со спокойной душой идут на смерть. Христос был арийцем, но Павел использовал его учение для того, чтобы мобилизовать преступные элементы и заложить фундамент псевдобольшевизма». Подобных утверждений фюрера в записях его застольных бесед очень много, к своим послевоенным антицерковным планам он возвращался в разговоре довольно часто. Например, 7 апреля 1942 г. сказал, что после войны «примет меры, которые очень сильно помешают католической церкви привлечь на свою сторону молодое поколение… стать духовным лицом будет позволено лишь тому, кому уже исполнилось 24 года и кто отбыл трудовую повинность и отслужил в армии», а 4 июля заметил: «После окончания войны конкордат будет расторгнут. Ему лично доставит большое удовольствие перечислить церкви все те случаи, когда она сама нарушала его»[138].

Иногда в литературе высказываются сомнения в подлинности записей Пикера. На наш взгляд, для этого нет никаких оснований. В немецких архивах сохранились более поздние заметки, сделанные лично Борманом и заверенные его подписью, в которых приводились совершенно идентичные резко антихристианские высказывания Гитлера. Согласно этим заметкам 26 января 1943 г. фюрер в своей ставке говорил: «…Римское государство было уничтожено христианством; так называемая религия Павла революционизировала рабов и римское недочеловечество. Культурное воздействие государства в то время характеризовалось следующим образом: римские деятели культуры, римское государство создавали прекрасные произведения искусства, а так называемые произведения искусства, созданные христианами тех лет и сохранившиеся в катакомбах, несли большевистско-футуристические черты. Вся величина противоположности между язычеством и христианством проявляется в гигиене, которую оба имели: мы даже сегодня удивляемся римским водопроводам и баням! Христианство напротив подавляло всякую природно-необходимую гигиену; существовал один святой, который жил в собственных испражнениях. Еще сейчас монахиням запрещено мыться в бане раздетыми. Они моются так же как дети, которые были воспитаны “английскими девами”, в длинных рубахах. Как выглядел бы мир, если бы христианство не пришло и научные исследования не остановились бы на 1500 лет! В каком размере христианство уничтожило языческую культуру, мы едва ли можем сегодня представить»[139].

Когда читаешь подобные фразы, просто поражает глубочайшая, прямо-таки звериная ненависть Гитлера ко всему связанному с христианством, в котором фюрер вообще не видел ничего мало-мальски позитивного. И записанные Борманом высказывания иногда почти дословно совпадают с заметками Пикера, при котором Гитлер, например, заявлял: «Античность была куда лучше нынешних времен, поскольку не знала ни Христа, ни сифилиса… По своему происхождению эта религия — еврейская, вынуждающая людей гнуть спину по звуку церковного колокола и ползти к кресту чуждого Бога»[140].

При таких обстоятельствах никакие формальные запреты на проведение в ходе войны антицерковных акций не выполнялись. На практике в Третьем рейхе до самого его крушения шла неослабная малая война против христианских конфессий, которой руководил лично Борман. И он по указанию фюрера неустанно готовил нацистскую партию к грядущему окончательному сведению счетов с Церковью. Так, в феврале 1942 г. Гитлер постановил «принципиально до конца войны» не разрешать преобразование и создание новых церковных союзов, общин и приходов. 13 октября 1942 г. всем религиозным организациям предписывалось сдавать металлические предметы на нужды оборонной промышленности и т. д.[141]

Репрессии священников никогда не прекращались полностью. Например, 23 октября 1941 г. был арестован настоятель берлинской католической Хедвигскирхе Бернгард Лихтенберг, который с ноября 1938 г. ежедневно публично молился «о евреях и всех несчастных узниках концлагерей». 22 марта 1942 г. священник был осужден и вскоре умер. Один из его товарищей по заключению, не католик, после похорон подошел к заключенному-католику и сказал: «Сегодня похоронили святого». Когда в тюрьме его посетил епископ, Б. Лихтенберг поделился с ним планами, после освобождения присоединиться к депортированным в гетто Лодзи берлинским крещеным евреям в качестве их духовника, стараясь представить себе, как отнесся бы к этим планам Папа. Современный исследователь пишет: «Если бы он (Лихтенберг) дожил до конца войны и узнал бы обо всем, то был бы потрясен, хотя, наверняка, остался бы непоколебим. Ведь римский первосвященник в безопасности Ватикана ни разу не сделал того, что ежедневно делал Лихтенберг, который в течение почти трех лет публично и без иносказаний молился за евреев»[142].

Действительно, на протяжении всей войны Пий XII молчал о Холокосте. Между тем начиная с 1942 г. Ватикан получал отчеты об уничтожении евреев в лагерях смерти. Президент США Франклин Рузвельт в июле того же года, после принятия в Ванзее нацистского плана об «окончательном решении еврейского вопроса», обратил внимание Папы на то, что замалчивание фактов истребления евреев может нанести Ватикану огромный моральный урон и иметь для него самые печальные последствия. В январе 1943 г. президент польского правительства в изгнании Владислав Рачкевич призвал Папу осудить нацистский террор в Польше и оказать помощь преследуемым евреям. Берлинский епископ Конрад Прайзинг дважды просил Пия XII выступить с публичным обращением в защиту евреев, но все было напрасно. И уже тогда многие критиковали Папу за то, что он занял позицию нейтралитета.

На эту позицию влияли и антикоммунистические убеждения Пия XII. В конце лета 1943 г. секретарь Ватикана по иностранным делам заявил, что судьба Европы зависит от победы Германии на Восточном фронте, а в августе 1943 г. представительство Ватикана в Вашингтоне предостерегало государственный департамент США о том, что поражение Германии может привести к быстрому распространению коммунизма в Европе. В ноябре 1943 г. Пий ХII поручил кардиналу Чезаре Орсениго добиться встречи с Гитлером; очевидно, что это решение было принято не без давления со стороны союзников по антигитлеровской коалиции. Встреча состоялась, но фюрер категорически отказался обсуждать еврейский вопрос. Ватикан, как видно из опубликованных в 2000-е гг. документов, считал, что любые выступления Церкви в защиту евреев не только не остановят их массового уничтожения, а лишь ускорят их. К тому же Папа опасался, что репрессии могут затронуть и католиков[143].

Вопреки опасениям нацистов, Пий XII молчал даже 18 октября 1943 г., когда во время облавы в Риме тысяча евреев, в основном женщины и дети, была отправлена в Освенцим. В то же время, с ведома и согласия Папы, около 4 тысяч евреев нашли убежище в монастырях и в зданиях, принадлежащих Католической Церкви, а несколько десятков человек были спрятаны в самом Ватикане. В целом же на оккупированных нацистами территориях существовало много подпольных католических организаций, спасавших истребляемых людей. С их помощью около 37 тысяч евреев смогли покинуть зону оккупации по фальшивым паспортам. В одной из таких организаций в Польше некоторое время работал будущий Папа Иоанн Павел II (К. Войтыла).

В захваченных Германией странах Западной Европы выражение солидарности с евреями и оказание им помощи считалось проявлением патриотизма и сопротивления нацистам. Католические иерархи этих стран однозначно осудили нацистский антисемитизм. Так, в Нидерландах, где Католическая Церковь еще в 1934 г. запретила верующим присоединяться к местным нацистам, архиереи в начале 1942 г. публично выступили против депортации евреев, а в мае того же года запретили католикам-полицейским принимать участие в антисемитских облавах. В Северной Италии несколько тысяч евреев при содействии католического духовенства, прежде всего епископа Генуэзского, были укрыты местным населением. В Бельгии духовенство также приняло активное участие в спасении евреев, особенно детей. Большую помощь гонимым евреям оказало католическое духовенство Франции, среди спасенных в этой стране оказался и будущий Парижский кардинал Жан-Мари Люстиже[144].

Примеры же репрессий священнослужителей в самой Германии очень многочисленны. Так, в 1944 г. были арестованы священники Ламперт, Шейнбахер и Даниель в г. Штеттине, настоятель бенедиктинского монастыря Неттен в Баварии аббат К. Гофмейстер, католический священник в Берлине И. Мецгер, которого «за измену родине» предали суду и казнили, и др. Всего за годы войны было рассмотрено около 9 тысяч дел по обвинениям католиков в антигосударственной деятельности и после вынесения приговоров казнено и замучено около 4 тысяч человек. Причем в это число не входило еще несколько тысяч членов ордена иезуитов, а также представители других христианских конфессий. Только в концлагерь Дахау было заключено 2720 священников, из них 22 православных[145].

Тема — христианские конфессии и тоталитаризм — имеет несколько измерений. Во всех европейских странах, где утвердились авторитарные режимы, в том числе в Германии, христианские ценности рассматривались в качестве важнейшего составного элемента национальной идеологии и культуры. Однако Церкви и их паства не сумели воспрепятствовать установлению указанных режимов, и причины этого до конца не исследованы. В настоящее время в Германии положение Церкви в период национал-социализма зачастую описывается как борьба за выживание. Обозначенное таким абстрактным и обобщенным образом положение религиозных организаций нередко приводит к умолчанию о многих формах сотрудничества на разных уровнях. Ведь часть членов национал-социалистической партии продолжала оставаться хотя и плохими, но христианами. С другой стороны, несомненно, что, несмотря на крайне сложное положение, в котором оказались в странах с тоталитарными режимами христианские Церкви, они стали одними из немногих островков нравственности, опорой внутреннего сопротивления тоталитарной идеологии и этики.

Несмотря на всю яростную враждебность к христианству нацистских руководителей, «промежуточная стадия» в их антицерковной политике продолжалась до конца войны. В обстановке затянувшихся военных действий и последовавших затем неудач они не решились перейти к следующим этапам своих планов. Сами поражения на фронте воспринимались вождями Третьего рейха в мистическом, псевдорелигиозном свете. В начале 1943 г., после разгрома под Сталинградом, Геббельс писал: «Поймите! Сама идея, само понимание Вселенной терпит поражение. Духовные силы будут побеждены, и близится час страшного суда»[146]. Ни целостного религиозного учения, ни единого набора ритуалов нацисты создать не успели. Вероятно, новая религия Гитлера была бы эклектичной смесью германского язычества, различных оккультных учений, каких-то внешних элементов христианства и даже буддизма. Но в мае 1945 г. «тысячелетний рейх» рухнул, похоронив под своими обломками и нацистский мистицизм. При этом он сотворил оставивший неизгладимый след в истории человечества кошмар Холокоста.

Таким образом, в нацистской Германии сложилась по-своему уникальная ситуация, когда руководство европейского государства поставило цель создать новую, основанную на расовой теории религию, которая была бы принципиально враждебна иудаизму и христианству. Активно влияли и все существовавшие к тому времени разновидности антисемитизма. Результатом этого ужасного «симбиоза» и стал Холокост. Не случайно еврейский философ Е.Л. Факенгейм в одной из своих работ писал: «Эти двенадцать лет Третьего Рейха представляют собой уникальный в истории Церкви каирос (то есть благоприятный момент, исторический шанс) дьявола», назвав далее нацистское общество «царством Антихриста, сердцевиной которого был мир Голокауста… мир зла, антимир, прежде невообразимый и немыслимый»[147].

К началу Второй мировой войны Русская Православная Церковь не была единой и распадалась на несколько юрисдикций, позиции которых в вопросе отношения к нацистской антиеврейской политике не во всем совпадали. Раньше всего, еще до нападения Германии на СССР 22 июня 1941 г., свое отношение к преследованиям евреев высказали многие русские священники-эмигранты в различных странах Европы. Они принадлежали к двум юрисдикциям — Западно-Европейского экзархата во главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским)[148] в Париже и Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей (РПЦЗ) в Белграде.

В Западно-Европейский экзархат Владыки Евлогия, в 1931 г. перешедшего со своей паствой из Московского в Константинопольский Патриархат, входило и несколько русских приходов, расположенных на территории Германии. Уже вскоре после утверждения в 1933 г. национал-социалистов у власти эти общины стали подвергаться разнообразным преследованиям и ограничениям. При этом в качестве предлога использовался миф о том, что деятельность евлогианских приходов в Германии — важное звено широкомасштабного заговора против Третьего рейха с участием русских эмигрантов, направляемого и финансируемого международными еврейско-масонскими структурами и французской разведкой. Гестапо обвиняло митрополита Евлогия в принадлежности к масонству еще с 1913 г.[149]

Нацисты справедливо подозревали евлогиан в отсутствии симпатий к их режиму, его антилиберальной идеологии и агрессивным устремлениям в области внешней политики. Негативно относилась паства митрополита Евлогия и к расовой теории, прежде всего к культивируемой ненависти к евреям. Несколько православных евреев имелось среди преподавателей и студентов знаменитого Свято-Сергиевского богословского института в Париже под патронажем Владыки Евлогия, о чем нацистам было хорошо известно (так, например, 22 июня 1941 г. они арестовали и отправили в лагерь известного философа и богослова, профессора Льва Александровича Зандера). Правда, о какой-либо широкой оппозиционности евлогианской общины в самой Германии говорить нельзя. Ее духовенство отличал подчеркнутый аполитизм и глубокая сосредоточенность на религиозной жизни. Исключение составлял только вопрос об отношении к евреям[150].

Управлявший евлогианскими приходами в Германии архимандрит Иоанн (Шаховской)[151] никогда не скрывал своего крайне негативного отношения к антисемитизму нацистской идеологии и политики. Аналогичная характеристика правомерна и в отношении его прихожан. Уже на второй год пребывания нацистов у власти архимандрит Иоанн дал на него пастырский ответ, опубликовав в 1934 г. в Берлине брошюру «Иудейство и Церковь», где рассказал о несовместимости националистической религии и расизма с христианской верой[152].

В послевоенных воспоминаниях в то время уже архиепископ Сан-Францисский Иоанн о своей позиции в связи с преследованиями евреев, к сожалению, писал немного и скромно: «Сколько людей оказывало по деревням и городам бескорыстную помощь несчастным людям… Как сейчас вижу одну глухую, средних лет, еврейку с аппаратом на ухе, странствующую из дома в дом. Ей давали приют христиане. Это было одно из ужасных апокалиптических видений тех лет — люди с желтой звездой Давида, обреченные на заклание. Вспоминаю совершенный мною тайный постриг над одной еврейкой-христианкой, моей духовной дочерью, рабой Божьей Елизаветой, получившей вызов из гестапо. В значении этого вызова мы не сомневались. Благословляя ее на мученичество, я дал ей новое имя, Михаилы, в честь архангела Михаила, вождя еврейского народа… Конечно, как и всем, пришлось мне в те дни в гестапо подтверждать документами свое “арийское происхождение” и говорить о своих убеждениях и о вере Церкви… Однажды следователь, допрашивавший меня, зная, что я принимаю в лоно Церкви всякого человека, без различия расы, спросил меня: “Ну а если бы Литвинов[153] захотел креститься (Литвинов в те годы был в Германии персонификацией того, что называлось “иудобольшевизмом”) — вы бы его тоже крестили?” — “Конечно, — ответил я, — если бы Литвинов покаялся и захотел жить во Христе, Церковь приняла бы его наравне со всеми”»[154].

В июле 1938 г. гестапо впервые поставило вопрос о высылке архимандрита Иоанна из страны. В соответствующем письме в Рейхсминистерство церковных дел от 27 июля подчеркивалось: «Иоанн особенно в последнее время снова вносит беспокойство в среду здешней русской эмиграции своими подчеркнуто дружественными евреям проповедями и высказываниями и сознательно пытается помешать усилиям антибольшевистски настроенных групп эмигрантов… Вследствие своей дружеской расположенности к евреям он уже много лет подвергается резкой критике национально-мыслящих русских эмигрантов». В целом же гестапо рассматривало отца Иоанна как «яркого представителя враждебного Германии и масонского церковного направления парижского епископа Евлогия»[155].

Министерство церковных дел исходило из своих собственных планов проведения унификации русской православной общины в Германии и включения евлогианских приходов по возможности мирными средствами в Берлинскую и Германскую епархию Русской Православной Церкви за границей. Поэтому оно предложило гестапо «наблюдать за развитием дела Шаховского», не прибегая к высылке. Неудачей закончилась и попытка гестапо второй раз поставить вопрос об удалении из страны архимандрита Иоанна и других евлогианских священников в июле 1939 г. Высылке помешало заключение 3 ноября 1939 г. компромиссного соглашения, по которому евлогианские приходы должны были войти в епархию Берлинскую и Германскую, но признавалась и их принадлежность к юрисдикции митрополита Евлогия. Однако и в дальнейшем архимандрит Иоанн подвергался различным преследованиям. В 1941 г. было запрещено издание его миссионерского журнала «За Церковь», в январе 1943 г. гестапо произвело обыск на квартире и книжном складе архимандрита. Бумаги и письма отца Иоанна оказались конфискованы, а сам он после многочасового допроса был вынужден дать подписку о невыезде из Берлина[156].

Особенно активно проявило свою позицию по отношению к Холокосту евлогианское духовенство в оккупированной нацистами Франции. Близкие к митрополиту Евлогию люди так характеризовали его настроение в дни оккупации Парижа: «В эти дни Владыка сумрачен, озабочен и печален. Когда говорим о том, что кругом творится, он морщится и начинает волноваться: “Насильники, насильники… и что они с евреями делают!” А в одном из своих писем 26 октября 1944 г. митрополит писал: “…будучи убежденным националистом, т. е. верным и преданным сыном своего народа, я, конечно, совершенно отвергаю тот звериный национализм, который проявляют теперь немцы по отношению к евреям, равно, как будучи православным, я чужд религиозного фанатизма… Выше всего чту свободу во Христе”»[157].

Позицию Владыки разделяли почти все представители евлогианского духовенства. Особенно хорошо известен подвиг монахини Марии (Скобцовой, Кузьминой-Караваевой). Ее имя увековечено мемориальным деревом, посаженным в аллее «Праведников народов мира» при иерусалимском Мемориальном центре памяти жертв Шоа (Холокоста) и институте Яд Вашем в Израиле.

Будущая монахиня Елизавета Юрьевна Скобцова (урожденная Пиленко, в первом замужестве Кузьмина-Караваева) родилась 8 декабря 1891 г. в Риге в семье крымского помещика и агронома — директора Никитского ботанического сада. Сначала она училась в Ялте, затем, с 1906 г., в частной гимназии Таганцевой в Санкт-Петербурге, по окончании которой поступила на философское отделение высших Бестужевских курсов, также была вольнослушательницей Санкт-Петербургской Духовной академии. В 1910 г. Е.Ю. Пиленко вышла замуж за члена партии эсеров Д.В. Кузьмина-Караваева, ставшего впоследствии в эмиграции католическим священником. С этого времени она писала стихи и участвовала в литературной и художественной жизни Петербурга: посещала «башню» В. Иванова и кружок А. Блока, с которым дружила и состояла долгие годы в переписке. В 1912 г. Елизавета Юрьевна издала свой первый сборник стихов «Скифские черепки», в 1913 г. поселилась в семейном имении в Анапе (Крым), где продолжала писать стихотворения, став известной русской поэтессой Серебряного века. В начале 1918 г. она стала городским головой Анапы, летом в Москве участвовала на стороне эсеров в восстании против большевиков, в марте 1919 г. была арестована на Юге белыми войсками и приговорена к кратковременному заключению. В 1920 г. Елизавета Юрьевна вместе с семьей эмигрировала через Тифлис в Константинополь, а оттуда в Сербию, при этом в Константинополе после развода второй раз вышла замуж — за Д.Е. Скобцова. В январе 1924 г. она поселилась с семьей в Париже, училась в Свято-Сергиевском богословском институте, долгое время была активным членом Русского студенческого христианского движения (РСХД), участницей его первых съездов, с 1927 г. — кандидатом в члены совета движения и с 1930 г. — секретарем РСХД во французской провинции.

Еще в 1926 г., после смерти дочери Анастасии, Елизавета Юрьевна приняла решение стать монахиней. 7 марта 1932 г. Е.Ю. Скобцова получила церковный развод и в том же месяце, 16 марта, была пострижена в монашество с именем Мария митрополитом Евлогием в храме Свято-Сергиевского подворья. В Париже тогда не было православных монастырей, и она стала «монахиней в миру». Ее духовником, «руководителем, другом, отцом» стал протоиерей Сергий Булгаков[158]. Труды и проповеди этого знаменитого богослова и пастыря вдохновили мать Марию на занятия иконописью, в том числе иконами-вышивками[159]. Осенью 1932 г. монахиня устроила общежитие для одиноких женщин.

27 сентября 1935 г. мать Мария вместе с Г.П. Федотовым, И.И. Фондаминским и Ф.Т. Пьяновым основала в Париже христианскую благотворительную и культурно-просветительную организацию «Православное Дело» и возглавила ее в качестве председателя (заместителем председателя был К.В. Мочульский, секретарем — Ф.Т. Пьянов, казначеем — О.М. Чертков, а активными участниками — протоиерей Сергий Булгаков, философы Н.А. Бердяев, Г.П. Федотов и др.). В следующем году она устроила при «Православном Деле» общежитие для неимущих и бесприютных русских эмигрантов на сто человек, основала дешевую столовую для бедняков и безработных в Париже, а также дом отдыха для выздоравливавших в Нуази-ле-Тран. В здании «Православного Дела» была устроена Церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Читались лекции, доклады, шли дискуссии. Мать Мария организовала при общежитии курсы псаломщиков, в 1936–1937 гг. открыла миссионерские курсы. «Православное Дело» рассматривалось его основателями в качестве свободной и самоуправляемой организации, каждый ее член должен был проявлять самостоятельность и свободу. Название предложил знаменитый философ Н.А. Бердяев, с осени 1935 г. собрания его Религиозно-философской академии проводились под эгидой и в помещении «Православного Дела»[160].

Митрополит Евлогий вспоминал: «Участники “Православного Дела” ведут работу в приходах на окраинах Парижа, устраивают школы, собеседования, организуют лекции, литературные вечера… организуют они и съезды представителей нескольких приходов — начинание очень интересное, жизненно закрепляющее взаимную связь, взаимообщение между ними. Вообще “Православное Дело” широко развивает свою деятельность по распространению религиозного и национального просвещения среди русского рассеяния, затерянного во французской рабочей среде и пребывающего вне связи с Православной Церковью и эмигрантскими просветительными организациями. Эта работа, удерживающая русскую массу от денационализации, имеет огромное значение».

Саму же монахиню Марию Владыка Евлогий характеризовал так: «Необычайная энергия, свободолюбивая широта взглядов, дар инициативы и властность — характерные черты ее натуры. Ни левых политических симпатий, ни демагогической склонности влиять на людей она в монашестве не изжила. Собрания, речи, диспуты, свободное общение с толпой — стихия, в которую она чувствует потребность хоть изредка погружаться, дабы не увянуть душою в суетной и ответственной административной работе по руководству “Православным Делом”. Мать Мария приняла постриг, чтобы отдаться общественному служению безраздельно. Приняв монашество, она принесла Христу все свои дарования. В числе их — подлинный дар Божий — умение подойти к сбившимся с пути, опустившимся, спившимся людям, не гнушаясь их слабостей и недостатков. Как бы человек ни опустился, он этим м. Марию от себя не отталкивает. Она умеет говорить с такими людьми, искренно их жалеет, любит, становится для них “своим” человеком: она терпит их радостно, без вздохов и укоризны, силится их поднять, но умело, т. е. не подчеркивая уровня, с которого они ниспали…»[161]

Протоиерей Борис Старк в свою очередь отмечал, что «она была монахиня до мозга костей, после довольно пестро прожитой жизни. Ряса для нее была кожей, а не маскхалатом. Для матери Марии любовь к Богу и любовь к людям были неотделимы»[162].

В 1938 г. монахиня Мария написала статью «Расизм и религия», в которой гневно осуждала нацизм и говорила о том, что Церковь не должна молчать, «…да она и не молчит». Летом 1940 г. Американский еврейский рабочий комитет подготовил список лиц, которые беспрепятственно могли получить визу для выезда в США. В списке было имя Скобцовой, но она осталась в оккупированной германскими войсками Франции (Париж оказался захвачен немцами 14 июня 1940 г.)[163].

Ближайшим помощником монахини Марии был настоятель основанной ею церкви Покрова Пресвятой Богородицы при обществе «Православное Дело», духовник общества священник Димитрий Андреевич Клепинин. Он родился 14 апреля 1904 г. в г. Пятигорске Владикавказской губернии в семье известного архитектора и храмоздателя Андрея Николаевича Клепинина и педагога Софьи Александровны (урожденной Степановой) — двоюродной сестры поэтессы Серебряного века Зинаиды Гиппиус. Крестным отцом Дмитрия Андреевича был муж З.Н. Гиппиус, знаменитый писатель Дмитрий Мережковский, также оказавшийся в эмиграции во Франции. Среднее образование Дмитрий получил в Одессе, в 1920 г. эмигрировал в Константинополь (Стамбул), где учился в американском колледже, в 1921 г. переехал в Белград (Сербия), с 1923 г. состоял членом местного студенческого кружка преп. Серафима Саровского, но в следующем году переехал во Францию и в 1925 г. поступил в Парижский Свято-Сергиевский богословский институт, который окончил в 1929 г. В 1929–1930 гг. он был стипендиатом Нью-Йоркской протестантской богословской семинарии, а после временного проживания в Югославии и Чехословакии в 1934–1937 гг. служил псаломщиком во Введенской церкви Парижа, являясь активным участником Русского студенческого христианского движения. В 1937 г. Дмитрий Андреевич венчался с Тамарой Федоровной Баймаковой, с которой познакомился на одном из съездов Русского студенческого христианского движения. 11 сентября 1937 г. митрополит Евлогий (Георгиевский) рукоположил его в Александро-Невском соборе в Париже в сан диакона, а на следующий день — в сан иерея. С 1 октября 1937 по 1 октября 1938 г. отец Димитрий служил помощником настоятеля Введенской церкви в Париже, затем — с 1 октября 1938-го по 1 мая 1939 г. — настоятелем Свято-Троицкой церкви в Озуар-ля-Ферьер и, наконец, с 1 октября 1939 г. — настоятелем Покровской церкви общества «Православное Дело». После нападения Германии на СССР в этой церкви регулярно служили молебны о спасении России. Вместе с матерью Марией священник Димитрий Клепинин вел работу с психическими больными и опекал русских туберкулезных больных в парижских больницах[164].

Располагавшееся в Париже на улице (рю) Лурмель, 77 общество «Православное Дело», почти весь период оккупации этой страны постоянно помогало евреям. В оккупированной части Франции у евреев уже вскоре изъяли предприятия, запретили работу в банках, страховых компаниях, торговле, ресторанах, гостиницах, рекламных агентствах и на транспорте. Германским оккупационным властям удалось склонить к сотрудничеству многих представителей французской интеллигенции, Радио-Пари и значительная часть прессы начали пропаганду нацизма. Под лозунгом «Франция для французов» осенью 1940 г. была создана «Молодая французская гвардия» — фактически банды антисемитов-погромщиков, а в январе 1941 г. — профашистская партия «Национальное объединение». Даже в «свободной» части Франции созданный прогерманским правительством маршала Петена Генеральный секретариат по еврейским делам проводил в жизнь Статут для евреев (ликвидацию их имущества и удаление с руководящих постов). В целях регистрации понятие «еврей» впервые получило свое определение во Франции в декрете от 27 сентября 1940 г., где говорилось, что евреями считаются принадлежащие к иудейской вере[165].

В результате возникла острая необходимость в свидетельствах о крещении, которые стали своеобразной «охранной грамотой» и могли помочь избежать унижений, ограничений, а возможно и гибели. К священнику Димитрию Клепинину начали поступать срочные просьбы о выдаче таких удостоверений евреям-нехристианам. И он решил с полного одобрения матери Марии выдавать свидетельства о принадлежности к своему приходу. Причем тех, кто искренне желал принять Православие, священник тщательно готовил к крещению. Другим же просто выдавал документ о принадлежности к лурмельскому приходу.

Размышляя о том, правильно ли он поступает, выдавая свидетельства неверующим, отец Димитрий спросил совета у матери Марии: «Как мне поступить с людьми, приходящими ко мне за свидетельствами о крещении, но признающимися, что они неверующие?» Она молчала, и тогда священник (по воспоминаниям С.С. Куломзиной) сам ответил на свой вопрос: «Я полагаю, что милостивый Христос дал бы мне это свидетельство, если бы я был в подобном положении. Я тоже должен исполнить их просьбу»[166]. Один из знакомых отца Димитрия, С.П. Жаба, писал, что за «его великую скромность и полное бесстрашие» священника «можно было бы назвать капитаном Тушиным Воинства Небесного»[167].

Среди спасенных отцом Димитрием была Наталья Кирилловна Ружина — ее отца (украинца) арестовали в 1939 г. и отправили в лагерь в Северной Африке, а мать М.М. Ружина (еврейка) отказалась носить желтую звезду Давида, перешла на нелегальное положение и стала участвовать в группе Сопротивления. Зная это, отец Димитрий полагал, «что свидетельство о крещении может стать своего рода охранной грамотой, если не для матери, то хотя бы для ребенка». Позднее Н.К. Ружина вспоминала: «Он был глубоко верующим человеком, прекрасно относящимся к ней [матери]; потому-то и просил ее о позволении совершить обряд. Тем не менее, немало подобных свидетельств были выданы о. Димитрием и без его совершения. Тогда-то к нам попало Евангелие. Маму действительно несколько раз выручал листочек с грифом русской православной церкви на ул. Лурмель, в котором был засвидетельствован факт моего крещения. Этому человеку не только я — десятки людей обязаны жизнью». Подаренное священником Ружиным 28 декабря 1941 г. Евангелие с дарственной надписью хранилось в их семье все послевоенные десятилетия как святыня. Уже 22 декабря 1991 г. М.М. Ружина писала дочери пастыря Е.Д. Клепининой-Аржаковской: «Отец Димитрий — это икона, на которую я молюсь. Он, именно он, спас жизнь мне и Наташе. Когда мне тяжело, я обращаюсь к нему»[168].

Вскоре в картотеке отца Димитрия накопились сведения приблизительно о 80 новых «прихожанах». Согласно же нью-йоркской еврейской газете «Forward» от 17 апреля 1948 г., священник выдал сотни ложных свидетельств о крещении. При этом отец Димитрий не допускал вмешательства и контроля в этом деле. О том, с какой непреклонностью и бесстрашием действовал священник, свидетельствует его категорический отказ на однажды поступившее из Епархиального управления требование передать списки новокрещенных: «В ответ на Ваше предложение предоставить Вам списки новокрещенных, начиная с 1940 г., я позволю себе ответить, что все те, которые, — независимо от внешних побуждений, — приняли у меня крещение, тем самым являются моими духовными детьми и находятся под моей прямой опекой. Ваш запрос мог быть вызван исключительно давлением извне и продиктован Вам по соображениям полицейского характера. Ввиду этого я вынужден отказаться дать запрашиваемые сведения»[169].

После окончания войны российская эмигрантка Т. Имбер вспоминала, как отец Димитрий в 1942 г. выдал фиктивный документ о крещении ее знакомой еврейке: «Через несколько дней я видела его еще раз — я должна была принести ему фотографию моей приятельницы. “Чтоб я смог узнать ее в случае очной ставки”, — объяснил он. И тогда я впервые увидела его знаменитую картотеку, составленную из карточек с фотографиями, целые религиозные curriculum vitae, которые он, как мне кажется, заучивал наизусть. Сколько Финкельштейнов, Гольдбергов, Абрамовичей скрывались здесь под славянскими именами? Когда речь шла о женщинах, часто встречались еврейские имена, но тогда все эти супруги не арийцев оказывались урожденными Петровыми, Ивановыми, Глебовыми. Так он надеялся спасти одновременно женщин и их мужей и детей, которые оказывались по супружеству или по происхождению арийцами»[170].

В дальнейшем отец Димитрий также выдал свидетельства о крещении Т. Имбер и ее шестилетней дочери. В конце этой встречи священник сказал: «Я думаю, за мной скоро придут. Они [нацисты] начинают подозревать меня». Позднее Т. Имбер писала: «Я вспоминаю его держащим маленькие карточки, на которые он наклеивал фотографии своих “прихожан”. Я думаю, что некоторые из них… могли бы стать его настоящими прихожанами»[171]. Следует упомянуть также, что летом 1941 г. отец Димитрий служил в Покровской церкви общества «Православное Дело» молебен за Россию, на который собралось множество русских эмигрантов[172].

Мать Мария в конце июня 1941 г., после нападения нацистской Германии на Советский Союз, произнесла провидческие слова: «Я не боюсь за Россию. Я знаю, что она победит. Наступит день, когда мы узнаем по радио, что советская авиация уничтожила Берлин. Потом будет русский период истории… Все возможности открыты. России предстоит великое будущее, но какой океан крови!»[173]

Утром 22 июня, когда немецкие войска напали на СССР, в оккупированной части Франции начались массовые аресты советских граждан и эмигрантов из России (по разным сведениям, число арестованных русских эмигрантов составило от нескольких сотен до 1 тыс. человек). Вскоре часть их поместили в лагере Шталаг-122[174] вблизи города Компьень (в 80 километрах северо-восточнее Парижа). Среди примерно 500 интернированных в этом лагере российских эмигрантов были два православных священника, иеромонах Зосима (Телицын), а также около 200 евреев.

Вскоре евреев выделили в отдельную зону за высоким забором с колючей проволокой, с самым жестоким и голодным режимом. Эта зона быстро пополнялась, ее обитателей держали в лагере месяца два, а затем отправляли в товарных вагонах в Германию. Некоторое снисхождение проявляли к евреям, женатым на христианках, их сначала этапировали в особый лагерь Драней в северном предместье Парижа. В июле 1942 г. в еврейской зоне скопилось 6 тысяч узников. Евреев лишили права получения посылок, переписки, свиданий. Поэтому русские старались незаметно для немца-охранника на вышке перебросить им продукты, папиросы, записки, хотя за это могли лишиться права свиданий. В еврейской и французской зонах лагеря за каждого убитого в Париже или другом месте немца назначали сто заложников, и если убийца не найден, — десятерых увозили на расстрел. Впрочем, большинство евреев все равно ожидала отправка в лагерь смерти Аушвиц (Освенцим)[175].

Среди заключенных в Компьенском лагере евреев — российских эмигрантов оказалось много известных политиков, предпринимателей, деятелей культуры и искусства. В их числе были: редактор популярных в эмиграции журналов «Современные записки» и «Русские записки» историк и публицист И.И. Фондаминский (Фундаминский)[176], историк Д.М. Одинец (член ЦК Трудовой народно-социалистической партии и председатель правления российской эмигрантской публичной Тургеневской библиотеки до ее увоза нацистами в Германию; будучи высланным в 1948 г. из Франции, как председатель Союза советских патриотов, он стал профессором кафедры истории русского права в Казанском университете и до кончины в 1950 г. преподавал латынь), крупный предприниматель, возглавлявший табачную компанию в Париже, владелец фабрики «Биотерапия» А.С. Альперин. Один из руководителей Земгора и известный еврейский общественный деятель, основатель Лиги борьбы с антисемитизмом А.С. Альперин, стал главным авторитетом в еврейской зоне, слово его было законом для каждого заключенного в ней (выйдя из лагеря, он возглавил во Франции еврейское Сопротивление).

И.И. Фондаминский в июне 1940 г., после поражения Франции, бежал от нацистов из Парижа в неоккупированную зону страны — в г. Аркашон, юго-западнее Бордо, однако вскоре вернулся и зарегистрировался как еврей. Знакомые недоумевали, зачем он вслед за К.В. Мочульским поехал осенью из «свободной зоны» в Париж. В это время устроенные Американским еврейским рабочим комитетом визы на выезд в США ждали в Марселе не только монахиню Марию, но и И.И. Фондаминского, В.В. Руднева, христианских философов Н.А. Бердяева и Г.П. Федотова. Из них в Америку уехал только Федотов. Мучимый сомнениями, уезжать ли, в ноябре от скоротечной болезни умер Руднев. Остальные остались. После возвращения в Париж И.И. Фондаминский бедствовал, даже был вынужден продать свою огромную библиотеку немецкому офицеру; 22 июня 1941 г. И.И. Фондаминский был схвачен во время массовых арестов русских эмигрантов и отправлен в Компьенский лагерь[177].

Среди интернированных в лагере также были: преподаватель Свято-Сергиевского православного богословского института и соучредитель «Православного Дела» литературовед К.В. Мочульский, преподаватель Свято-Сергиевского богословского института профессор философии Л.А. Зандер, председатель Союза защиты евреев-эмигрантов и их детей видный адвокат Б.Л. Гершун, личный адвокат нескольких великих князей Н.Г. Нидермиллер, генеральный секретарь Союза русских писателей и журналистов и секретарь Русского союза адвокатов в Париже В.Ф. Зеелер, поэты Юрий Мандельштам и Леонид Райсфельд, виолончелист С. Шварц, издатель русских книг и владелец Дома книги на рю д’Эперон в Париже Мишель Каплан и др.

С разрешения лагерных начальников интернированные профессора вели занятия по иностранным языкам и математике. Д.М. Одинец организовал чтение лекций заключенных другим заключенным: К.В. Мочульский читал лекции о литературе, Л.А. Зандер — об учении Ф.М. Достоевского, В.Ф. Зеелер — по искусству и т. д. Среди узников оказалось немало художников, в том числе живописцы Альберт Вейнбаум и Савелий Шлейфер, известные графики Серж Фотинский (Абрам Айзеншер) и Александр Цейтлин. Им разрешили рисовать афиши и программки концертов, портреты узников и охранников, сценки из жизни лагеря, пейзажи, устроить выставку, расписать помещение лагерной церкви. Почтмейстером в лагере являлся заключенный К.Г. Шевич, бывший второй заместитель главы партии младо-россов А.Л. Казем-Бека (под влиянием пережитого в лагере он принял в 1944 г. монашество с именем Сергий, с 1946 г. до кончины в 1987 г. служил настоятелем Троицкой церкви в Ванве под Парижем, был архимандритом, и в 1949–1953 гг. — членом Епархиального совета Западно-Европейской епархии Московского Патриархата)[178].

Заключенные Компьенского лагеря не остались без церковного окормления. 21 июля 1941 г. был арестован и на восемь месяцев интернирован в Шталаг-122 бывший полковник белой Добровольческой армии Константин Альфонсьевич Замбржицкий, в 1932 г. рукоположенный в сан священника и в 1935 г. назначенный митрополитом Евлогием (Георгиевским) настоятелем Свято-Троицкой церкви в г. Клиши под Парижем. С согласия лагерного начальства в одном из бараков он оборудовал православную Церковь, с иконостасом, алтарем, аналоем. Митрополит Евлогий прислал антиминс и чаши. Служить священнику (с 5 апреля 1942 г. протоиерею) Константину Замбржицкому помогали восьмидесятилетний иеромонах Зосима (в миру Николай Телицын), сохранявший советское подданство и поэтому интернированный на несколько месяцев — до начала 1942 г. в Компьенский лагерь. 20 сентября 1941 г. протоиерей Константин Замбржицкий крестил упоминавшегося историка Илью Исидоровича Фондаминского, который из иудаизма перешел в Православие (крестный отец — Федор Пьянов). Позднее отец Константин сказал, что ощутил «его духовное и даже богословское превосходство». В начале литургии, «за которой И[лья] И [сидорович] должен был впервые причаститься, ворвались немецкие солдаты и приказали прекратить службу, так как приходская Церковь подлежала закрытию. Таинство было закончено вне церкви, в одном из бараков. Так старый подпольщик в подполье встретил своего Христа»[179]. Когда отца Константина Замбржицкого 24 марта 1942 г. увезли на лечение в парижский госпиталь, церковные службы в лагере временно прекратились.

Один из известных деятелей русской политической эмиграции, Марк Вишняк, писал, что Православие Илья Исидорович Фондаминский принял «не страха ради, а под влиянием, с юных лет начиная, общения с православными своими друзьями и приятелями Мережковскими, а позднее — Бердяевым, Степуном, Федотовым, Булгаковым и другими». Однако «не пощадило его в лагере и последнее испытание: антисемитизм соотечественников, которых не смягчала и обреченность беззащитных евреев». И это испытание он выдержал, как подобает христианину[180].

Вскоре после крещения И.И. Фондаминский с язвой желудка попал в лагерный лазарет, и монахиня Мария (Скобцова) добилась свидания со своим другом и соратником с довоенных времен. Он исхудал настолько, что шутливо сравнил себя с Махатмой Ганди. Работники «Православного Дела» и русские социалисты — участники движения Сопротивления продумали и подготовили побег Ильи Фондаминского через «свободную» зону на юге Франции в США, но его мучил вопрос, как совместить переход в Православие с преданностью еврейскому народу. И после долгих раздумий И.И. Фондаминский решил отказаться от побега и сознательно принять мученическую смерть за веру, по-христиански разделив участь других узников-евреев — своих родных по плоти братьев. В письме матери Марии он сообщил: «Пусть мои друзья обо мне не беспокоятся. Скажите всем, что мне очень хорошо. Я совсем счастлив. Никогда не думал, что столько радости в Боге». Потрясенная его решением мать Мария сказала: «Из такого теста святые делаются»[181].

В начале 1942 г. вместе с другими евреями Илья Фондаминский был депортирован нацистами в пересыльный лагерь Драней в северном предместье Парижа, а затем в концлагерь Освенцим (Аушвиц), где и погиб. Об обстоятельствах его смерти сведения расходятся. В Париже прошел слух, что в Аушвице он вступился за избиваемого еврея и был насмерть забит нацистами[182]. После войны правительство Франции сообщило родным, что И.И. Фондаминский мученически погиб 19 ноября 1942 г. в газовой камере[183].

«Сама смерть Фондаминского была одновременно и смертью борца-революционера, и смертью христианского мученика, безропотно и бесстрашно предстоящего перед палачами», — писал В.С. Варшавский[184]. Русский эмигрантский писатель Аминад Шполянский (Дон-Аминадо) признавал: «Но превыше всех путей был для него путь религиозного устремления, путь поздно обретенной веры, тяжкое и мучительное восхождение на гору Фаворскую, вершины которой открылись ему уже в концентрационном лагере Компьена и в предсмертном бреду в немецкой газовой камере»[185].

Религиозный философ Г.П. Федотов видел главное значение своего соратника в том, что «ему выпало на долю, как задача жизни, перебросить мост от революционного народничества к христианству… Он, действительно, был праведником и в христианском, и в светском смысле слова; умер мучеником. Правда, шансов на канонизацию у него, еврея и социалиста-революционера, не много… В лице И.И. Фондаминского русское народничество заплатило Церкви с лихвой свой исторический долг»[186] (правда, в отношении канонизации Ильи Исидоровича Федотов оказался неправ). В Париже в 1949 г. Общество друзей матери Марии, публикуя ее посмертный сборник «Стихи», посвятило его памяти И.И. Фондаминского.

В Освенциме также погибли доставленные из Шталага-122 в 1942 г. российские эмигранты-евреи: художник и хореограф Давид Брайнин, пейзажист Абрам Берлин и виолончелист С. Шварц, в 1943 г. — художники Альберт Вейнбаум и Савелий Шлейфер, не ранее 1943 г. — Яков Готко, не ранее 1944 г. — Юлиус Гордон, спасавший еврейских детей во Франции и пойманный нацистами при переправке их в Швейцарию. К.В. Мочульский вышел из Шталага-122 с обострением туберкулеза горла, который в 1948 г. свел его в могилу[187].

Заключенный в Шталаге-122 преподаватель Свято-Сергиевского богословского института (с 1926 г.), ближайший ученик и сотрудник декана института протоиерея Сергия Булгакова, профессор Лев Александрович Зандер остался жив. Он активно участвовал в лагерной церковной жизни, и впоследствии, в память об этом заключении, «возложил терновый венок, сплетенный из колючей проволоки и воскресавший видение двойной ограды Компьенского, да и других бесчисленных лагерей зарубежья и самой России, в приходской церкви отца Константина [Замбржицкого]»[188].

Среди заключенных Шталага-122 оказался известный общественно-политический деятель Игорь Александрович Кривошеин (родной брат известного архиерея Русской Православной Церкви архиепископа Брюссельского и Бельгийского Василия)[189], сыгравший затем видную роль в спасении евреев. Через шесть недель, в конце июля, благодаря хлопотам парижских друзей он был освобожден и в сентябре 1941 г. вместе со своей женой, а также монахиней Марией (Скобцовой), С.Ф. Штерном, Р.С. Клячкиным и отцом Димитрием Клепининым организовал негласный комитет по оказанию помощи нуждающимся, в первую очередь заключенным лагеря Компьень. Сотрудники комитета добывали документы, организовали сбор и доставку сотен посылок заключенным в лагеря от имени лурмельской церкви (так называемую «фабрику посылок»), давали пищу всем, кому требовалась помощь. Продуктовые посылки передавались в лагерь с декабря 1941 по март 1942 г. и спасли многих узников, в том числе русских евреев, от голодной смерти. Один из заключенных, Джордж Веллере, впоследствии засвидетельствовал это. 26 марта 1942 г. отец Д. Клепинин выдал на имя супруги Веллерса удостоверение о том, что она якобы является членом православной общины при церкви Покрова Пресвятой Богородицы. В своих воспоминаниях Д. Веллере позднее писал: «Поэтому я, моя жена и наши дети избежали депортации»[190].

С марта 1941 г. во Франции начали проводить антиеврейские акции. 4 июля 1941 г. вышел указ Гитлера об обязательном ношении евреями на груди желтой шестиконечной звезды. В этот день мать Мария написала стихотворение «Два треугольника — звезда, щит праотца, царя Давида», которое быстро разошлось среди русских эмигрантов и французов в многочисленных рукописных копиях. В Париже евреи должны были носить отличительный знак — желтую звезду Давида с марта 1942 г. По этому поводу мать Мария, с самого начала считавшая, что гонение на евреев — бремя общее для всех, по воспоминаниям К. Мочульского, говорила: «Нет еврейского вопроса, есть христианский вопрос. Неужели Вам непонятно, что борьба идет против христианства? Если бы мы были настоящими христианами, мы бы все надели звезды. Теперь наступило время исповедничества»[191].

Эти новые требования, вставшие перед христианством в период гонений на евреев, мать Мария осмыслила в пьесах-мистериях «Солдаты» и «Семь чаш», а также в ряде других произведений. Основным их стрежнем были мысли о сораспятии сейчас Спасителя со своим народом, открывающим новые горизонты в общении сестер — ветхозаветной и новозаветной Церквей. Во второй половине 1941 г. монахиня написала в оккупированном Париже большую неопубликованную статью «Размышления о судьбах Европы и Азии», в которой подвергла нацизм резкой и беспощадной критике, и, в частности, назвала Гитлера «безумцем, параноиком, место которого в палате сумасшедшего дома, который нуждается в смирительной рубахе, в пробковой комнате, чтобы его звериный вой не потрясал вселенной»[192].

В июне 1942 г. было подписано секретное постановление о депортации ста тысяч французских евреев в германские лагеря уничтожения и в ночь с 15 на 16 июля в Париже были произведены их массовые аресты (всего около 13 тысяч). Большую часть из них — 6900 человек (в том числе примерно 4 тысячи детей) загнали на парижский зимний велодром Вель д’Ивер, где пять суток держали почти без еды и воды. Детей отделили от родителей, лишив их тем самым всякой заботы. Прямо с велодрома людей отправляли в концлагерь уничтожения Освенцим (Аушвиц).

17 июля, на следующий день после массового ареста парижских евреев, матери Марии, благодаря монашескому одеянию, удалось проникнуть на велодром и провести три дня. Она утешала детей, поддерживала взрослых, распределяла принесенную с собой провизию. Разыскав на стадионе свою знакомую, тоже эмигрантку из России, мать Мария с помощью французских дворников помогла ее детям, двум мальчикам и девочке, бежать. Затем ей еще раз удалось устроить побег еврейских детей в корзинах с мусором. С 15 июля для евреев возникла острая необходимость в надежных убежищах и в возможности бегства. Дом «Православного Дела» на улице Лурмель стал именно таким убежищем. Один из его работников, Мочульский, писал: «На Лурмеле переполнение. Живут люди во флигеле, в сарае, спят в зале на полу… И евреи, и не евреи. Мать говорит: “У нас острый квартирный кризис. Удивительно, что нас до сих пор немцы не прихлопнули”»[193]. В одном из приютов матери Марии проживал известный российский поэт Константин Бальмонт.

В общежитии «Православного Дела» и часовне храма прятали десятки людей, главным образом жен и детей уже арестованных евреев, но также и всех других, спасавшихся от репрессий нацистов. В ноябре 1942 г. отец Димитрий уступил свою личную комнату в лурмельском общежитии еврейской семье. «Эти несчастные, — мои духовные дети, — говорил он. — Церковь во все времена была убежищем для жертв варварства»[194]. Причем спасаемых евреев никто не делил на христиан и иудеев.

Фактически дом «Православного Дела» стал центральным звеном целой цепи убежищ и путей бегства, которая была образована по всей Франции и вела даже за пределы страны — в Швейцарию, Италию и Испанию. По воспоминаниям И.А. Кривошеина: «Здесь вопрос уже шел не только о материальной помощи. Нужно было доставать для евреев [поддельные] документы, помогать им бежать в южную, еще не оккупированную зону, укрываться в глухих районах страны. Наконец, необходимо было устраивать детей, родители которых были схвачены на улицах или во время облав»[195]. А К. Кривошеина писала, что дом «Православного Дела» стал и одним из очагов Сопротивления: «…В нем жили бежавшие из плена советские солдаты, посылались посылки, деньги, устраивались побеги. Душой лурмельского комитета была мать Мария»[196].

Спасение и помощь евреям были смертельно опасны; многие друзья не одобряли деятельности матери Марии, ее действия часто вызывали нарекания со стороны властей и администрации Парижа, а также способствовали пристальному вниманию со стороны коллаборационистов и гестапо. Однако монахиня вела себя открыто и бесстрашно. Свидетели вспоминали высказывание матери Марии: «Если немцы придут разыскивать евреев, я им покажу икону Божией Матери»[197]. «Русские победы приводили ее в восхищение, — вспоминала позднее Манухина. — Сияющая, она встретила меня громким, на весь двор ликующим восклицанием: “Наши-то, наши… Уже Днепр перешли! Ну, теперь кончено! Мы победили!..”»[198]

Одни из первых доносов на евлогианское духовенство и «Православное Дело» — от священника Иоанна Малиновского поступил в Рейхсминистерство церковных дел еще 9 марта 1941 г. В нем говорилось, что митрополит Евлогий и его окружение связаны с жидомасонами с 1924 г. и ведут враждебную Германии деятельность. Особенно активно ею занимается руководимое протоиереем Сергием Булгаковым и монахиней Марией (Скобцевой) «Православное Дело»: «На собраниях этого “Дела” фюрер Великого Германского рейха был назван антихристом и борьба против национал-социализма рассматривалась как подвиг за Христа». В доносе также говорилось, что после начала войны с Германией митрополит Евлогий издал послание с призывом к русским эмигрантам выполнить свой воинский долг перед Францией, за неделю до занятия Парижа он отслужил молебен за победу французского оружия в церкви на улице Петель и произнес соответствующую проповедь, опубликованную в газете «Последние новости». Подобные молебны митрополит и его клирики неоднократно совершали и в кафедральном соборе Св. Александра Невского, говоря в проповедях, что на Францию «идут новые варвары». Несет митрополит Евлогий ответственность и за резкие проповеди против Рейха архиепископа Брюссельского Александра (Немоловского), содержание которых было ему хорошо известно. Завершался донос сообщением, что евлогианские священники в настоящее время совершают массовые крещения евреев и, по слухам, «имеются даже документы, где ставятся ненастоящие даты крещения»[199].

17 марта 1941 г. министерство переслало это обширное донесение в гестапо. В ответном письме шефа полиции безопасности и СД от 5 декабря 1941 г. говорилось, что, согласно полученной из своих источников информации, установлено, что митрополит Евлогий продолжает занимать негативную позицию по отношению к Германии. Согласно сведениям СД, он получал 2 тыс. фунтов от Великобритании и считает возможным воссоздание единой Русской Церкви во главе с митрополитом Сергием (находившимся в Москве Патриаршим Местоблюстителем)[200].

Подвергать репрессиям имевшего широкую международную известность митрополита Евлогия гестапо не посмело, но в конце концов решило покончить со все более и более активной деятельностью евлогианского духовенства и мирян по спасению евреев и закрыть «Православное Дело». 8 февраля 1943 г. в доме на улице Лурмель начались обыски. В этот день у 23-летнего сына матери Марии псаломщика Юрия (Георгия) Скобцова нашли документы, свидетельствующие о помощи евреям (в частности, письмо от одной женщины-еврейки, которой Юрий доставлял пищу, к отцу Димитрию с просьбой о выдаче свидетельства о крещении). Эсэсовцы отобрали удостоверение личности отца Димитрия и С.В. Медведевой, приказав им на следующее утро явиться в гестапо. Юрий был увезен как заложник. Эсэсовец Гофман, производивший обыск, объявил, что Ю. Скобцов будет освобожден, когда в гестапо явится сама мать Мария, которая в тот день отсутствовала в Париже.

На следующий день, 9 февраля, сознавая, что может означать его вызов в гестапо, отец Димитрий встал на заре и отслужил литургию — последнюю, которую он совершил на свободе. Евхаристия в это прощальное утро была отслужена в приделе, который некогда устроил сам отец Димитрий и где он очень любил служить. Эта так называемая «малая Церковь» была посвящена им священномученику Филиппу, митрополиту Московскому. Теперь проявилась вся уместность этого посвящения: святитель Филипп был замучен по повелению Ивана Грозного за то, что осмелился открыто осудить жестокие действия своего государя.

Сразу после службы отец Димитрий отправился с С.В. Медведевой в штаб гестапо. Священника допрашивали в продолжение четырех часов. Позже, на Лурмель, Гофман рассказывал, как отцу Димитрию предлагали свободу при условии, что он впредь не будет помогать евреям. Священник показал свой наперсный крест с изображением Распятия и спросил: «А этого Еврея вы знаете?» Ему ответили ударом по лицу. «Ваш поп сам себя погубил, — говорил на Лурмель Гофман. — Он твердит, что, если его освободят, он будет поступать так же, как и прежде»[201].

Мать Мария 10 февраля сама пришла в гестапо, но Юрия Скобцова не освободили. В тот же день последовали новый обыск дома и аресты. Кроме священнослужителей, арестованными оказались и некоторые православные миряне — Ю.П. Казачкин и А.А. Висковский — один из спасенных отцом Димитрием и матерью Марией душевнобольных, работавший на кухне общежития. Протестуя против его ареста, жена отца Димитрия Т.Ф. Клепинина сказала: «Он ведь больной!» — на что гестаповец сказал: «Мы там сумеем ему вправить мозги»[202].

16 февраля в гестапо явился также активно участвовавший в спасении евреев писатель Федор Тимофеевич Пьянов (сын крестьянина Владимирской губернии), который сразу же был арестован. В 1930-е гг. он работал секретарем местного объединения Русского студенческого христианского движения во Франции, в 1933 г. вместе с перешедшей в Православие еврейкой А.Е. Матео создал в Париже кружок по изучению русской культуры и уже подвергался репрессиям со стороны нацистов, побывав в 1941 г. в Компьенском лагере[203]. Тамаре Федоровне Клепининой, ввиду угроз ареста со стороны гестапо, пришлось скрыться в предместье Парижа, имея на руках шестимесячного сына и четырехлетнюю дочь. И.А. Кривошеину также тогда удалось избежать ареста.

Не только отец Димитрий, но и другие арестованные мужественно вели себя на допросах. Так, Ф.Т. Пьянов в ответ на обвинение в оказании помощи евреям ответил: «Помощь оказывалась всем нуждающимся, как евреям, так и не евреям — такая помощь есть долг каждого христианина». Матери монахини Марии С.Б. Пиленко на допросе гестаповец крикнул: «Вы дурно воспитывали вашу дочь, она только жидам помогает!» На это София Борисовна ответила: «Моя дочь настоящая христианка, и для нее нет ни эллина, ни иудея, а есть несчастный человек. Если бы и вам грозила беда, то и вам помогла бы». Мать Мария улыбнулась и сказала: «Пожалуй, помогла бы», за что чуть было не получила удар по лицу[204].

Через несколько дней после ареста протоиерей Сергий Булгаков отслужил в церкви молебен об освобождении плененных, но вскоре по приказу оккупационных властей общество «Православное Дело» было окончательно ликвидировано, а его арестованных деятелей после двух месяцев, проведенных в тюрьме форта Ромэнвиль (расположенном в северо-восточном пригороде Парижа), 27 апреля отправили в Компьенский лагерь (Шталаг-122).

Об этой отправке Ф.Т. Пьянов позднее вспоминал так: «Нас собрали около 400 человек во дворе. Из окон выглядывали накрашенные стенографистки — немки, француженки, русские; о. Димитрий в порванной рясе стал предметом насмешек. Один эсэсовец начал толкать и бить о. Димитрия, называя его “юде” [по-немецки еврей]. Юра Скобцов, стоявший рядом, начал плакать. О. Димитрий, утешая его, стал говорить, что Христос претерпел большие издевательства»[205].

К 1943 г. Шталаг-122 превратился в пересыльный лагерь. В нем скапливалось до 50 тысяч узников. Почти ежедневно железнодорожные эшелоны увозили их на каторжные работы в германские концлагеря или лагеря смерти. В 1943 г. через Шталаг-122 прошли арестованные за укрывательство евреев мать Мария, ее сын псаломщик Юрий Скобцов, протоиерей Димитрий Клепинин, Федор Пьянов, а также настоятель храма Воскресения Христова в Виши протопресвитер Андрей Врасский и помощник настоятеля Трехсвятительского подворья в Париже священник Димитрий Николаевич Соболев. В начале 1944 г. в Компьенский лагерь вновь попал И.А. Кривошеин, уже как видный участник французского Сопротивления. В составе боевой группы «Вольные стрелки» он сражался с гитлеровцами, но оказался выдан провокатором, выдержал пытки, был приговорен к пожизненной каторге и попал в концлагерь Бухенвальд. Лагерь Шталаг-122 прекратил существование 18 августа 1944 г., когда эшелон с последними 1600 узников отправили на уничтожение в германские концлагеря[206].

В Компьенском лагере первое время были большие трудности с питанием, так как родные еще не могли присылать посылок, и заключенные питались, главным образом находя пропитание в мусорных очистках. По воспоминаниям соузников, «…видя голодных, обездоленных, на грани отчаяния находящихся несчастных, о. Димитрий не находил себе покоя, если не помогал». Когда начали присылать посылки, отец Димитрий Клепинин прежде всего ходил по этим несчастным и раздавал свои передачи. Видя это, друзья иногда делали священнику замечания, которые священник либо не замечал, либо отделывался шуткой. Необычайно стойко переносил он свои страдания, говоря, что Христос претерпел еще больше. Но издевательства над другими людьми отец Димитрий спокойно вынести не мог, вплоть до того, что они вызывали в нем физическую боль[207].

«Редко так ставился вопрос о трагизме судьбы человека, особенно несчастных людей, — отмечает Ф.Т. Пьянов. — В этом о. Димитрий очень сходен с матерью Марией, у о. Димитрия было проще, он не ставил проблем, но практически следовал всем заповедям Христа». Однажды, когда завязался разговор на эту тему, о. Димитрий сказал: «Если бы я не был священником, если бы я не делал этого, я был бы самым несчастным человеком… Мой, Богом данный мне путь спас меня, и я только горюю и грущу, что так мало делаю, вот здесь мы заключены, как будто и делать нечего, а сколько я не сделал, потому что ленив…»[208]

2 июня 1943 г. православное духовенство лагеря — священников Димитрия Клепинина, Димитрия Соболева и псаломщика Юрия Скобцова — поселили в одной комнате, а через несколько недель к ним присоединился и протопресвитер Андрей Врасский. Усилиями заключенного духовенства в одном из бараков устроили православную Церковь святителя Николая Чудотворца: из кроватей, к которым прислонены доски от столов, был сооружен иконостас. Т.Ф. Клепининой удалось переправить своему мужу антиминс, и стало возможным совершать ежедневные богослужения. Одно время при лагерном храме даже существовал церковный хор из заключенных. При этом Юрия Скобцова готовили к принятию священного сана.

Один из заключенных так вспоминал о пастырском служении отца Димитрия в Компьене: «Церковное богослужение, особенно Божественная литургия, были центром жизни о. Димитрия. Он сам часто говорил нам, что без литургии он ходит как потерянный, мало сил бороться против себя, своей самости и зла, вокруг нас лежащего. Без насилия, без уговоров, своим примером, разъяснениями он приближал нас к Святым Таинствам. Если нас не переселяли из помещения в помещение, а это бывало, мы служили ежедневно литургию и вечерню или всенощную. Он воспитал нас часто исповедоваться и причащаться, и действительно, мы участили эти Таинства, получая огромную помощь. Он часто грустил, что не может воздействовать на советскую молодежь. К нам в Компьень прибывала советская молодежь, бежавшая из разных лагерей, большинство из них сходились за обеденным столом, за столом был установлен определенный порядок, советская молодежь подчинялась этому (и другие относились к этому с уважением), но к церкви и к нашим молитвам они были чужды. Лишь позднее его попытки увенчались успехом… Христос, как личность, всегда был коррективом его жизни. Библия и Евангелие были постоянным его чтением в трудных условиях нашей жизни. У него были бессонницы, в нашей камере целые ночи напролет некоторые играли в карты. Он в углу под светом садился за карточный стол (другого стола не было) и до поздней ночи сидел с Библией или Пратом. Прочитанным он сейчас же делился. Сразу же по приезде в Компьень несколько человек попросили заниматься с ними, и он руководил кружком по изучению жизни Иисуса Христа, Библии и богослужения»[209].

Православное духовенство Компьенского лагеря приветствовало избрание в сентябре 1943 г. митрополита Сергия (Страгородского) Патриархом Московским и всея Руси. Так отец Димитрий Клепинин желал воссоединения Западно-Европейского экзархата с Московским Патриархатом и 18 сентября 1943 г. писал из лагеря митрополиту Евлогию: «Мы с большой радостью узнали о созыве собора и избрании Патриарха…»[210]

Друзья, оставшиеся в Париже, делали все, чтобы освободить отца Димитрия и других сотрудников «Православного Дела». Немецкий лютеранский пастор Петер, благосклонный к православным и влиятельный в кругах оккупационных властей, обещал помочь. При этом ставилось условие, что отец Димитрий заявит о том, что его деятельность при доме матери Марии ограничивалась священническими обязанностями. Тамара Федоровна сообщила ему об этом в тайной переписке, которую удавалось вести через отдельный американский сектор лагеря. Однако отец Димитрий решительно отказался в письмах от 19 мая и 2 июня 1943 г.: «В хлопотах обо мне ни в коем случае не надо отмежевывать меня от “Православного Дела”. Это бросает тень на него. Это как бы соглашение с обвинениями… Мы все равно несем ответственность и одинаково ни в чем не виноваты»[211].

Семья Клепининых имела сильную духовную связь с протоиереем Сергием Булгаковым, и Тамара Федоровна пересылала ему копии писем, которые получала от мужа из заключения, а также сообщала новости об узниках. В одном из своих писем от 2 июня 1943 г. она отмечала: «Посылаю Вам выписки из последнего письма о. Димитрия. Оно утешительно. Видно, как много он делает для своей новой паствы, и я считаю это особой честью, что Господь его избрал быть добрым самарянином и пастырем самых несчастных, голодных и одиноких»[212].

В ответных письмах Т.Ф. Клепининой протоиерей выражал деятельное сострадание отцу Димитрию, его соузникам и близким. Так, например, 18 февраля 1943 г. он писал: «Дорогая Тамара Федоровна! Хочется Вам сказать, насколько я сердцем и молитвой с Вами и вместе со многими, духовно и дружески связанными с Вашим мужем, которого Господь избрал исповедником Своего Имени в наши дни…» В другом письме, от 12 января 1944 г., отец Сергий отмечал: «Дорогая Тамара Федоровна, только что получил копию письма о. Димы. Бесконечно умилен и потрясен, радуюсь и утешаюсь на этот образ исповедника, в вере обретающего мужество. Вижу в этом плод духовный его мученичества»[213].

В середине декабря 1943 г. сотрудников «Православного Дела» вывезли в нацистские концлагеря на территории Германии. Священник Димитрий Клепинин, псаломщик Юрий Скобцов, протопресвитер Андрей Врасский и девять русских мирян 16 декабря были отправлены в концлагерь Бухенвальд, а затем — в январе 1944 г. — в подземный туннельный концлагерь Дора-Миттельбау (отделение лагеря Бухенвальд недалеко от г. Веймара), где на подземных заводах изготовляли ракеты Фау-2[214].

Несмотря на свое тяжелое физическое состояние, отец Димитрий Клепинин морально всячески поддерживал других, павших духом заключенных. Не желая пользоваться привилегиями, как гражданин Франции, он сорвал нашитый знак F и заменил его советским, чтобы разделить более тяжелую участь своих соотечественников. Обеспокоенный ужасающим видом отца Димитрия, один из заключенных, имевших влияние на распределение работы, пытался за него хлопотать. Он указал начальнику, что эта работа «старику» не под силу. Начальник было согласился, но спросил возраст священника. Тот честно ответил, что ему 39 лет, и был оставлен на прежней работе по перетаскиванию тяжелых плит. «О. Димитрий не способен был на неправду, — вспоминал С.П. Жаба. — Так был неизбежен его арест, так неизбежна стала его смерть»[215].

Во время одной из долгих перекличек на ледяном ветру отец Димитрий простудился и тяжело заболел плевритом. Ю.П. Казачкин добился его перевода в помещение для освобожденных от работы по болезни. Когда через несколько дней Юрий Павлович посетил священника, он нашел его умирающим. 8 февраля 1944 г. Ю.П. Казачкин вновь посетил отца Димитрия, но тот уже не мог ни говорить, ни написать открытку близким. На следующий день, 9 февраля, Юрий Казачкин уже не нашел священника в помещении (он скончался ночью). Согласно рассказу надзирателя, бывшего свидетелем последних минут жизни отца Димитрия, он, лежа на цементном полу и будучи не в состоянии двигаться, попросил надсмотрщика поднять свою руку и перекрестить себя[216].

В 1930 г., размышляя о будущем принятии священства, Дмитрий Клепинин записал в личном дневнике: «Каков путь Христианина: радость или страдание? Страдание, т. к. умирает со Христом телу плотскому, но это подавляется радостью, т. к. он совоскресает Христу и участвует в самом светлом процессе мира — созидании тела Христова, созидание это — все более раскрывающаяся жизнь, ведущая к необычайному свету, когда Бог будет всяческая во всем. Помяни нас, Господи, в Царствии Твоем». Там же, в концлагере Дора, 6 февраля 1944 г. погиб Юрий Скобцов[217].

Из записи в дневнике отца Димитрия известно, что он хотел, чтобы после смерти все его вещи были отданы нищим, а имя его занесли в синодики церкви и ежедневно поминали на литургии[218]. Это желание священника исполнилось. Отец Димитрий отдал свою жизнь за народ Божий. Его паствой были не только верные прихожане, но и все отверженные и гонимые, которые просили убежища, спасаясь от смерти.

В еще оккупированном немцами Париже довольно быстро узнали о гибели отца Димитрия Клепинина, и в мае 1944 г. русское духовенство совершило его соборное заочное отпевание в храме Святого князя Александра Невского. В своем слове на собрании памяти погибшего священника митрополит Евлогий сказал: «Эта высокая христианская добродетель самоотречения особенно ярко проявилась в нем в последние дни его жизни на свободе, перед самым его арестом. Сначала была арестована только мать Мария, но он добровольно счел нужным заявить, что он во всем солидарен с ней. Никто от него не требовал такого заявления, да оно, по существу, было не совсем правильно.

Мать Мария, по экспансивности своего характера, часто бывала неосторожна в своих словах и позволяла себе резкие выражения по адресу немцев, отец же Димитрий, всегда ровный и спокойный, к тому же священник, конечно, таких резких выражений никогда не употреблял и, однако, после ареста матери Марии во всем солидаризировался с нею и принял на себя ответственность за все ее слова и деяния… Тут во всей своей красоте, во всем своем величии сказалась душа доброго пастыря отца Димитрия, положившего жизнь свою за други своя»[219].

Российский поэт Серебряного века Георгий Авдеевич Оцуп (писавший в эмиграции под псевдонимом Раевский), проживавший в годы войны в общежитии «Православного Дела» на улице Лурмель (ему также грозила гибель), узнав о смерти священника в концлагере, написал большое стихотворение «Отцу Димитрию Клепинину», в котором были такие строки:

Мать Мария после кратковременного пребывания в Компьенском лагере 27 апреля 1943 г. была отправлена в германский концлагерь Равенсбрюк. 28 января 1944 г. Софья Борисовна Пиленко получила открытку от дочери из этого концлагеря, в которой мать Мария писала: «Я сильна и крепка»[221].

16 апреля 1944 г., в день празднования Пасхи, монахиня украсила окна своего барака художественными вырезками из бумаги, хотя все виды праздников, в том числе религиозных, в лагере были запрещены. Она посещала другие бараки, утешала находившихся в них женщин, вела беседы, рассказывала советским заключенным о жизни во Франции, часто читала им Евангелие и толковала его. Эта драгоценная для матери Марии книга была у нее украдена, когда монахиню перевели в карантинный блок[222].

Находившаяся вместе с ней в лагере С.В. Носович позднее вспоминала, что мать Мария «близко сошлась со многими советскими девушками и женщинами… и всегда говорила о том, что ее заветная мечта: поехать в Россию, чтобы работать там не словом, а делом, и чтобы на родной земле слиться с родной церковью… Ее не пугало официальное неверие, а лишь душевная узость, черствость. Часто матушка радостно говорила о русской молодежи, ищущей знаний, любящей труд, полной жертвенности для блага будущих поколений. Как-то на перекличке, она заговорила с одной советской девушкой и не заметила подошедшей к ней женщины SS. Та грубо окликнула ее и стеганула со всей силы ремнем по лицу. Матушка, будто не замечая этого, спокойно докончила начатую по-русски фразу. Взбешенная SS набросилась на нее и сыпала удары ремнем по лицу, а та ее даже взглядом не удостоила. Она мне потом говорила, что даже и в эту минуту никакой злобы на эту женщину не ощущала: “Будто ее совсем передо мной и нет”»[223].

10 января 1945 г. ослабевшую и больную монахиню перевели в Югендлагерь, но после селекции возвратили в Равенсбрюк. 31 марта 1945 г., в канун Пасхи, мать Мария (заключенная № 19263) была казнена в газовой камере концлагеря Равенсбрюк. Согласно имеющемуся свидетельству, она заменила собой еврейскую девушку, которой была уготована смерть, и, поменявшись с ней куртками, добровольно пошла в газовую камеру[224]. По другой версии, состояние здоровья монахини после долгой болезни дизентерией оказалось таким, что по лагерному методу «селекции» она была обречена на уничтожение, и ее отправили в газовую камеру[225].

«В личности м. Марии, — отмечал знаменитый русский философ Н.А. Бердяев в статье “Памяти монахини Марии”, — были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах, — обращенность к миру, жажда облегчать страдания, жертвенность, бесстрашие… Была еще одна черта у м. Марии, которая играла огромную роль, и с которой связана ее гибель. У нее была страстная любовь к России и русскому народу. Последний период ее жизни, период войны, был весь окрашен в цвет страстного патриотизма, который принимал крайние формы. Исключительная любовь к России, русской земле и русскому народу делали ее часто несправедливой к Западу и западным течениям. Ее мироощущение можно назвать революционным славянофильством. Мать Мария во время оккупации была настоящей резистанткой. Помощь евреям. У меня было впечатление, что она стремилась к жертве и страданию, она хотела умереть за русский народ. Конец ее был героический. В германском концентрационном лагере она нашла для себя религиозную деятельность, которая, вероятно, ее больше удовлетворяла, чем деятельность в мире свободном… Я очень любил м. Марию»[226].

«Все те, кто ее знал или соприкасался с нею в тюрьме или лагере, — вспоминала С.В. Носович, — надолго сохранят ее яркий, незабываемый и столь редкий образ интеллигентной русской женщины, ставшей по настоящему деятельной христианкой, расточавшей в самые горькие минуты духовную помощь и поддержку всем, кто только к ней приходил за ними»[227]. Последняя иконописная работа матери Марии была выполнена в концлагере Равенсбрюк: на вышивке изображена Богоматерь, держащая Младенца Христа, уже распятого на Кресте. После этой выдающейся женщины также осталось большое литературное наследство, прежде всего стихотворения, поэмы, мистерии и религиозно-философские произведения, в частности известный труд «Типы религиозной жизни»[228].

В начале 1980-х гг. два видных еврейских общественных деятеля — Лев Поляков и Георгий Веллере — решили ходатайствовать перед Мемориальным центром памяти жертв Холокоста и институтом Яд Вашем в Иерусалиме о присуждении матери Марии и священнику Димитрию Клепинину звания «Праведник народов мира» (оно дается людям, помогавшим евреям избежать преследования нацистов в годы Второй мировой войны). Л. Поляков и Г. Веллере обратились к вдове священника — Тамаре Федоровне Клепининой, прося ее найти евреев, спасенных благодаря помощи членов «Православного Дела», и попросить их письменно засвидетельствовать о том, что именно выдача документов о крещении или укрытие в домах «Православного Дела» спасли их от уничтожения.

Тамаре Федоровне было неудобно этим заниматься, к тому же многие уцелевшие евреи разъехались по различным странам мира. Тогда Л. Поляков и Г. Веллере сами принялись за поиски и за несколько лет собрали увесистый сборник документов на рассмотрение института Яд Вашем. И в 1985 г. монахине Марии (14 января) и отцу Димитрию (16 июля) было присвоено звание «Праведник народов мира» (к сожалению, его до сих не присвоили Юрию Скобцову). 15 июля 1986 г. вдову и дочь священника Димитрия Клепинина пригласили в посольство Израиля во Франции, где генеральный консул вручил им аттестаты на имя матери Марии и отца Димитрия. Через несколько недель Елена Клепинина и ее дочери Татьяна и Светлана посетили Иерусалим, где состоялась торжественная церемония, в ходе которой на аллее «Праведников народов мира» были посажены мемориальные деревья с именами обоих мучеников[229].

7 мая 1985 г. указом Президиума Верховного Совета СССР монахиня Мария (Кузьмина-Караваева) была награждена орденом Отечественной войны II степени (посмертно). В 1992 г. в селе Юровка под Анапой, на могиле предков матери Марии произошло символическое захоронение праха из концлагеря Равенсбрюк. 9 февраля 2003 г. на месте бывшего общежития матери Марии — дома «Православное Дело» (Париж, ул. Лурмель, 77) была установлена мемориальная доска[230].

Приведенный пример помощи евреям со стороны духовенства русского ЗападноЕвропейского экзархата во Франции является далеко не единственным. Так, например, протоиерей Борис Георгиевич Старк (2 июля 1909, Кронштадт — 11 января 1996, Ярославль), служивший в 1941–1952 гг. помощником настоятеля русской Успенской церкви при кладбище и Свято-Николаевской церкви при русском старческом доме в г. Сент-Женевьев-де-Буа, в своих воспоминаниях об отце Димитрии Клепинине писал: «Вечная память незабвенному о. Димитрию. Запомнился мне очень один с ним разговор… Мы шли из церкви РСХД по улице Оливье-де-Серр (РСХД — это Русское Студенческое Христианское Движение, к которому до войны мы оба были очень близки). Отец Димитрий говорит мне: “Ты видишь, какие начинаются гонения на евреев? Еще нет того, что делается в Германии, но надо ждать, что и у нас будет нечто подобное, и мы заранее должны знать, что нам делать!” Мы оба были убеждены, что в случае нужды надо будет помогать евреям, как крещеным, так и некрещеным, но ищущим нашей помощи. Мне, как живущему в Русском Доме Сент-Женевьев-де-Буа, меньше было поводов и возможностей это намерение применить в жизнь (хотя и в Сент-Женевьев кое-что делалось в этом плане), а вот о. Димитрий, живший в центре Парижа и служивший в церкви общежития “Православное Дело”, основанного матерью Марией, был в самой гуще событий, и ему с матерью Марией пришлось не только много делать, чтобы спасать евреев во время оккупации, но и погибнуть за это»[231]. К сожалению, отец Борис скромно умолчал, в чем конкретно заключалась его деятельность по спасению евреев в Сент-Женевьев-де-Буа.

Об участии в спасении еврейской семьи в оккупированной Франции говорится в воспоминаниях протоиерея Олега Болдырева. В июне 1939 г. он был назначен митрополитом Евлогием настоятелем русского прихода в Дайв-Кобурге, осенью призван во французскую армию и летом 1940 г. попал в немецкий плен, из которого вышел на свободу 31 марта 1941 г. Вскоре Владыка Евлогий назначил отца Олега служить в домовой церкви Св. Спиридона в одном из парижских пригородов (Rueil-Malmaison), где он и проживал вместе с женой и детьми. О дальнейших событиях священник вспоминал так: «.. Однажды к нам прибежала подруга бабушки Галины Васильевны, еврейка, сильно взволнованная. Жила она недалеко от нас и во время тревоги забыла затемнить окно в своей комнате. Боясь ареста, она оставалась у нас многие месяцы… К концу войны бомбардировки окрестностей Парижа все учащались, и мы, вместо того чтобы спускаться в подвал, стали просто собираться в Церковь и молиться. Сюда к нам спускались с третьего и второго этажей — русская и итальянская семьи, а иногда поднималась с нижнего этажа и еврейская… Однажды в нашем квартале была облава: немцы искали спустившегося парашютиста. Ходили по домам, зашли и к нам двое. Я провел их в Церковь… Выходя, они спросили: “Кто живет в доме?” Я сказал: “Наверху русские эмигранты, потом итальянцы и мы”. Проходя мимо дверей, где жили евреи, указал вниз: “А там подвал” — и они вышли в сад. Радость у евреев была неописуемая. Ведь их могли бы арестовать, проверив документы!»[232] Эта еврейская семья осталась жива. Протоиерей Олег Болдырев до 1948 г. служил во Франции, а затем переехал в Канаду и до 1987 г. был настоятелем русских храмов в Монреале и Оттаве.

Будущий доцент Ленинградской Духовной академии и профессор Московской Духовной академии с ученой степенью магистра богословия, состоявший в годы войны в юрисдикции митрополита Евлогия и проживавший в предместье Парижа, протоиерей Андрей Андреевич Сергенко участвовал в движении Сопротивления, а также спасал евреев от преследований со стороны гестапо[233].

Уже упоминался и настоятель Свято-Троицкого храма в г. Клиши протоиерей Константин Замбржицкий, крестивший в Компьенском лагере Илью Фондаминского (в 1946 г. отец Константин перешел в юрисдикцию Московского Патриархата, 10 октября 1948 г. уехал в СССР, служил настоятелем церкви в Костроме, публиковал статьи в «Журнале Московской Патриархии», в 1949 г. принял монашество с именем Стефан, но не выдержал советских условий и в 1950 г. повесился)[234].

Православная русская эмигрантка — дочь композитора Скрябина Ариадна, бывшая замужем за поэтом Дэвидом Кнутом, участвовала в деятельности еврейской организации Сопротивления во Франции и занималась спасением еврейских детей. Она была арестована при попытке провести детей через границу и погибла в 1944 г.[235]

Один из ближайших сотрудников митрополита Евлогия, член Епархиального совета, профессор и декан Свято-Сергиевского богословского института, возглавлявший также Русское христианское студенческое движение, Василий Васильевич Зеньковский (1881–1962) был лично близок с отцами Димитрием Клепининым и Сергием Булгаковым и полностью разделял их взгляды о необходимости всяческой помощи евреям и спасения их от немецких гонений. В.В. Зеньковский был арестован французскими властями в самом начале Второй мировой войны осенью 1939 г., без суда и следствия сначала пробыл 40 дней в одиночной камере центральной тюрьмы Парижа, а потом 14 месяцев в лагере Вернет, в том числе несколько месяцев уже после поражения Франции, до ноября 1940 г. «Пребывание в одиночке… — писал позднее В.В. Зеньковский, — а затем в лагере — привели меня к решению принять священство». Вскоре после освобождения он принял диаконский, а в 1942 г. — священнический сан. Митрополит Евлогий планировал сделать о. Василия своим преемником после хиротонии во епископа, но тот отказался[236].

В своих богословских трудах В.В. Зеньковский значительное внимание уделял евреям. Он толковал еврейство как коллективную сущность, которая должна дожить до конца времен, для того чтобы Церковь выполнила свою миссию — привела ко Христу все человечество. Такой подход бросал вызов теологии замещения, главенствовавшей в то время в Католической и Лютеранской Церквах, согласно которой Ветхий Израиль был замещен Израилем Новым — Церковью. В.В. Зеньковский наиболее смело отстаивал указанный подход. Для него Церковь действительно зависела от евреев, которые как будто держат занавес поднятым, пока все язычники не войдут в нее: таким образом, некрещеное еврейство находится в диалектических отношениях с Церковью, играя необходимую (священную) роль в миссии спасения человечества[237].

Также проживавший в оккупированной Франции выдающийся русский религиозный философ Николай Александрович Бердяев (1874–1948) еще в конце 1930-х гг. подверг резкой критике антисемитизм, в том числе расовый антисемитизм нацистской Германии. В 1925–1930-е гг. он был одним из главных идеологов Русского студенческого христианского движения и редактором журнала «Путь», где в 1938 г. опубликовал свою известную статью «Христианство и антисемитизм»[238].

В ней Н.А. Бердяев писал, что «еврейский вопрос есть испытание христианской совести и христианской духовной силы»[239]. В этих словах была выражена сложность взаимоотношений между иудаизмом и христианством, отношения христиан к еврейскому народу и боль за несправедливость и гонения евреев, осуществлявшиеся христианами, в том числе православными. Николай Александрович указывал на глубинную чуждость христианства всякому антисемитизму и отмечал, что в Германии он не случайно связан с антихристианством: «Поистине поразительно легкомыслие христиан, которые считают возможным быть антисемитами. Христианство по своим человеческим истокам есть религия еврейского типа, т. е. типа мессиански-пророческого… Должно быть признано явлением очень знаменательным, что германский антисемитизм превращается в антихристианство. На мир хлынула волна антисемитизма, которая грозит захлестнуть все новые и новые страны и которая опрокидывает гуманитарные теории XIX века. В Германии, Польше, Румынии, Венгрии антисемитизм торжествует…»[240]

Говоря о значении еврейского вопроса и роли этого народа в мировой цивилизации, философ отмечал: «…еврейский вопрос не есть просто вопрос политический, экономический, правовой или культурный. Это вопрос несоизмеримо более глубокий, религиозный вопрос, затрагивающий судьбы человечества. Это ось, вокруг которой вращается религиозная история… Еврейский народ есть народ истории по преимуществу, он внес в историю человеческого сознания самую категорию исторического… Ни один народ в мире не пережил бы столь долгого рассеяния и, наверное, потерял бы свое лицо и растворился бы среди других народов. Но по неисповедимым путям Божьим народ этот должен сохраниться до конца времен»[241].

Расизм в любой форме, и прежде всего нацистской, Н.А. Бердяев категорически отвергал, подчеркивая в своей работе: «С христианской точки зрения расовый антисемитизм совершенно недопустим, он непримиримо сталкивается с христианским универсализмом. Гонения против католиков в Германии вызываются тем, что католичество универсалистично. Христианство провозгласило ту истину, что нет эллина и нет иудея. Оно обращено ко всему человечеству и ко всякому человеку, независимо от расы, национальности, класса и положения человека в обществе. Не только расовый антисемитизм, но и вообще расизм не выдерживает критики с трех точек зрения: с религиозной, моральной и научной. Он недопустим для христианина, который должен видеть в каждом человеке образ и подобие Божье. Не только расизм, но и национализм для христианской совести неприемлем. Но он неприемлем и для общечеловеческого и гуманитарного морального сознания. Расизм бесчеловечен, отрицает достоинство человека, отрицает ценность человеческой личности и допускает обращение с ней, как с врагом, подлежащим истреблению. Расизм есть самая грубая форма материализма, гораздо более грубая, чем материализм экономический. Расизм есть крайняя форма детерминизма и отрицания свободы духа… С расовой точки зрения еврею нет спасения, ему не поможет ни принятие христианства, ни даже усвоение себе национал-социалистического мировоззрения, над ним тяготеет фатум крови… Германский… расизм есть агрессивный, мирозавоевательный партикуляризм. Расизм сейчас означает дехристианизацию и дегуманизацию, возврат к варварству и язычеству»[242].

В то же время отношение части евлогианских священнослужителей и мирян к иудаизму отличалось своеобразием, хотя они, несомненно, резко негативно оценивали нацистскую политику в отношении евреев в целом, а не только к принявшим христианство. Между тем некоторые из евлогиан, в том числе монахиня Мария (Кузьмина-Караваева, Скобцова), полагали, что в условиях небывалых ужасов мировой войны начинается неизбежная эпоха перехода евреев в христианство. Так мать Мария в 1941 г. писала: «Крест Голгофы лег на плечи всего Израиля. И этот голгофский Крест обязывает. Сейчас речь идет о небывалом и не могущем быть раньше — речь идет о христианской Церкви израильского народа, о свершении и исполнении времени»[243]. При этом диалогическое измерение открывалось исключительно в сфере духа, призыв обращался лишь к тем, кто готов был его услышать.

Наиболее глубоко разработал эту концепцию в своих статьях «Гонения на Израиль» и «Расизм и христианство», написанных с риском для жизни в оккупированном Париже зимой 1941–1942 гг., неоднократно упоминавшийся православный богослов протоиерей Сергий Булгаков. В еврейском народе, избранном Богом для воплощения Спасителя, он видел «ось мировой истории», считая, что избранничество Божие почиет на еврействе, даже не принявшем Христа; окончательное же разрешение еврейского вопроса наступит только с возвещанным апостолом Павлом обращением всего еврейства ко Христу, поэтому всякий антисемитизм изобличался как антихристианство и тем самым исключался: «С одной стороны, в состоянии антихристианства и христианоборчества Израиль представляет собой лабораторию всяких духовных ядов, отравляющих мир и в особенности христианское человечество. С другой — это есть народ пророков, в которых никогда не угасает дух пророчества и не ослабевает его религиозная стихия. Однако в состоянии ослепления это есть христианство без Христа и даже против Христа, однако, Его лишь одного ищущее и чающее… Ясны те выводы, которые могут быть отсюда сделаны относительно гонителей Израиля: они гонят Самого Христа в нем, так же как и сами евреи, поскольку последние христоборствуют, противясь своему собственному избранию»[244].

В рамках своего учения софиологии отец Сергий Булгаков развивал теорию о продолжающейся избранности евреев, опираясь на понятие священной крови. Согласно его представлениям, еврейская кровь — эта та же самая кровь, которая текла в жилах Богочеловека, а еврейская человеческая сущность — это человеческая сущность, данная Марией своему святому Сыну. Протоиерей поддерживал запрет проповедовать евреям: они особым образом «защищены» кровными родственниками Марией и Иисусом и укоренены в Слове Божием, так что любое обращение к Христу должно исходить напрямую из первоисточника. Так, о. С. Булгаков воздерживался свидетельствовать философу-эмигранту из России Льву Шестову, даже когда тот попросил истолковать отношения Ветхого и Нового Завета[245].

Отец Сергий чрезвычайно резко осуждал и разоблачал нацистскую идеологию, утверждая, «что гитлеризм, как религиозное явление, есть еще более отрицательное даже, чем воинствующий атеизм большевизма», и, подчеркивая центральное место вражды к иудаизму в «духовном оборудовании» германского расизма: «…весь расизм есть не что иное, как антисемитизм, есть сублимированная зависть к еврейству и соревнование с ним, притом не в положительных, но отрицательных его чертах… Такова тайна расизма, его источник. Гитлер и зелоты антисемитизма суть религиозные, точнее антирелигиозные … маньяки… По духу своему, как и в своем практическом осуществлении антисемитизм есть не только искушение, но и прямое противление христианскому духу»[246].

При этом протоиерей Сергий Булгаков писал и об антихристианских преступлениях самих евреев: «Еврейство… доселе остается в состоянии поклонения золотому тельцу и отпадения от веры, даже и в Бога Израилева. Все эти новые бедствия являются для него не только как последние, может быть, испытания для его обращения ко Христу и духовным воскресением, но и как неизбежная кара за то страшное преступление и тяжкий грех, который им совершен над телом и душой русского народа в большевизме». Здесь, несомненно, ощущаются отголоски ошибочного убеждения значительной части русской эмиграции в том, что именно евреи виноваты в революционной трагедии России (известно, что, живя в Крыму в 1919 г., о. Сергий составлял и распространял среди участников Белого движения листовки, в которых обличал «жидовских большевиков-атеистов»). Заключительный же вывод богослова был полон веры в осуществление пророчества святого апостола Павла: «В историческом христианстве явится новая сила, которая и станет духовным его средоточием, как было это и в первые дни его: иудео-христианство»[247].

Несколько парижских православных священнослужителей, активно помогавших евреям, уже в период Второй мировой войны находились в юрисдикции Московского Патриархата. Так, совсем недалеко от улицы Лурмель ложные свидетельства о крещении выдавал евреям настоятель Трехсвятительского подворья на улице Петель архимандрит Афанасий (Нечаев)[248]. Во время оккупации Парижа он, чутко отзываясь на просьбы всех жертв нацистского террора, активно помогал преследуемым евреям, многих из них привлек к Православной Церкви и крестил[249]. За эту деятельность архимандрит 31 сентября 1942 г. был арестован во время молебна в церкви и подвергнут допросам гестапо. Умер отец Афанасий от «изнеможения» (последствий заключения и допросов) 14 декабря 1943 г. в Париже[250].

Другой священнослужитель Московского Патриархата, иерей Михаил Андреевич Бельский[251], основатель и первый настоятель франкоязычного прихода Скорбященской церкви в Париже, во время немецкой оккупации города активно помогал преследуемым евреям. 26 августа 1942 г. он был арестован гестапо перед началом литургии по обвинению в оказании помощи «элементам, враждебным Германскому рейху», и приговорен к девятимесячному заключению в форте Ромэнвиль под Парижем, где находился в заключении с августа 1942 по апрель 1943 г.[252]

Еще один священнослужитель Московского Патриархата, иерей Димитрий Николаевич Соболев[253], помощник настоятеля Трехсвятительского подворья на улице Петель, во время оккупации Парижа немцами также помогал преследуемым евреям, за что был в начале 1943 г. арестован и заключен в Компьенский лагерь. Именно ему священномученик отец Димитрий Клепинин оставил свой антиминс для продолжения богослужений в лагерной церкви перед отправкой 16 декабря в немецкий концлагерь Бухенвальд. Однако в начале 1944 г. священник Димитрий Соболев тоже был отправлен в Бухенвальд, а затем переведен в концлагерь Дора, где прошел через мучительное заключение в подземелье. Чудом оставшись в живых, он весной 1945 г. вернулся в Париж, снова став помощником настоятеля Трехсвятительского подворья[254].

В спасении евреев активно участвовал и церковнослужитель Трехсвятительского подворья выпускник Свято-Сергиевского института в Париже Леонид Алексеевич Гринченко (1898–?). Он служил офицером в Белой армии, затем эмигрировал за границу, в 1923–1926 гг. три года учился на архитектурном отделении Белградского университета, окончил не только Свято-Сергиевский (1930 г.), но и Папский Восточный институт в Риме (1933 г.), имел степень кандидата богословия, подготовил докторскую диссертацию, а в годы Второй мировой войны заведовал хозяйством парижского прихода Трех Святителей. В своей автобиографии 1948 г. Л.А. Гринченко отмечал: «В 1940 г., в момент занятия немцами Парижа, принял место старосты той же, основанной митрополитом Вениамином [Федченковым], [Французской Православной] Церкви, чтобы избежать опасности быть завербованным в немецкую армию или вообще в немецкие организации. Во время оккупации немцы неоднократно имели основание меня расстрелять за укрывательство советских военнопленных и евреев (о последнем есть достаточно документальных данных в Советском Парижском Посольстве)»[255].

В 1946–1947 гг. Леонид Алексеевич был профессором церковного права в Православном институте Св. Дионисия в Париже, в конце 1947 г. вернулся в СССР, в 1948 г. работал доцентом по кафедре церковного права Ленинградской Духовной академии, затем преподавателем Саратовской Духовной семинарии. В 1949 г. он, как бывший белоэмигрант, подвергся аресту, был осужден и после выхода на свободу в 1956 г. служил псаломщиком и церковным старостой в различных храмах СССР[256].

Среди людей, которых спасал в оккупированной Франции А. Блум, впоследствии знаменитый митрополит Сурожский Антоний (в юрисдикции Московского Патриархата), вероятно, также были евреи. Об этом периоде свой жизни митрополит Антоний позднее вспоминал: «Одно время французская полиция поручила мне заведовать машиной скорой помощи во время бомбежек, и это давало мне возможность перевозить, куда надо нужных Сопротивлению людей. А еще я работал в больнице Блока, и немцы решили, что отделение, где я работал, будет служить отделением экспертизы, и к ним посылали людей, которых они хотели отправлять на принудительные работы в Германию. А немцы страшно боялись заразных болезней, поэтому мы выработали целую систему, чтобы, когда делались рентгеновские снимки, на них отпечатывались бы какие-нибудь туберкулезные признаки…»[257] Двоюродная сестра Владыки Антония, состоявшая в Русском христианском студенческом движении, была схвачена и расстреляна немцами при попытке нелегально переправить евреев из Франции в Швейцарию[258].

Духовный подвиг русских священнослужителей и мирян в оккупированной нацистами Франции не был забыт. 16 января 2004 г. Священный Синод Константинопольского Патриархата и Вселенский Патриарх Варфоломей II причислили погибших в германских концлагерях монахиню Марию (Скобцову), священника Димитрия Клепинина, Юрия Скобцова и Илью Фондаминского к лику святых. 1 мая 2004 г. в Александро-Невском соборе в Париже состоялся торжественный акт канонизации новопрославленных святых, участников «Православного Дела». Вопрос о канонизации четырех православных страстотерпцев, превращенных нацистами в горсти седого пепла, был рассмотрен Синодом Константинопольского Патриархата по просьбе архиепископа Команского Гавриила (де Вильдера), экзарха приходов русской традиции в Западной Европе[259].

Несколько иначе, чем у представителей Западно-Европейского экзархата, можно охарактеризовать позицию священнослужителей существовавшей с 1927 г. в качестве самостоятельной юрисдикции Русской Православной Церкви за границей (РПЦЗ). Ее руководство было настроено резко антисоветски и еще до начала Второй мировой войны неоднократно выступало с воззваниями против еврейско-большевистского господства в России, обвиняя евреев и масонов в совершении Октябрьской революции и последовавших жестоких антицерковных гонениях в СССР.

Так в Югославии, где до 1944 г. находился Архиерейский Синод Зарубежной Русской Церкви, во второй половине 1920-х гг., вероятно, с благословения Первоиерарха РПЦЗ митрополита Антония (Храповицкого)[260] печаталось и распространялось «Слово пустынножителей афонских к своим соотечественникам, под гнетом жидомасонов и большевиков страдающим, а также в изгнании скитающимся» (1926 г.) с призывом восстановить в России правление Дома Романовых[261].

В воззвании «Молитва о России» (1930 г.) созданной в Югославии с благословения и при поддержке митрополита Антония (Храповицкого) боевой антисоветской организации «Братство Русской Правды» говорилось: «Ведаем, Господи, грех наш пред Тобою великий… Охмелели мы взаимною злобою, потеряли мы любовь к ближнему, стали друг другу волками, забыли про нашу Родину, Законного Государя нашего, Твоего Помазанника, Императора Николая Второго вместе с Царицею, Наследником-отроком и чистыми девушками-царевнами допустили мы зверски замучить иудейскими рукам…»[262] Правда, для «Братства Русской Правды» был характерен исключительно политический (а не так называемый «бытовой») антисемитизм.

Следует упомянуть, что когда в 1929 г. связанная с РПЦЗ часть русской эмиграции начала широко праздновать день памяти святого равноапостольного князя Владимира, известный историк и политический деятель, руководитель Совета бывших российских послов Василий Андреевич Маклаков заподозрил в праздновании памяти св. Владимира скрытый антисемитизм и ограничение русской культуры узко национальными рамками. Свое недоумение подобной постановкой вопроса выразил в ответном письме председатель правления Российского общественного комитета в Польше С.Л. Войцеховский: «Вы пишете, что не понимаете, какие начала связаны с именем св. князя Владимира, и спрашиваете, не есть ли это скрытый антисемитизм… меня этот вопрос удивил. В чем связь между тем или иным отношением к евреям и именем основоположника христианства на Руси?..» Хотя и в неуклюжей форме, В.А. Маклаков признал свою ошибку, оправдываясь тем, что «антисемитизм сейчас в исключительной моде, и, что естественно христианство противополагать иудейству»[263].

19 июля 1930 г. в письме графу Г.П. Граббе митрополит Антоний (Храповицкий) сообщал: «Н.Е. Марков издал второй выпуск “Войны темных сил”, где доказывает, что масоны — это те же большевики-убийцы, и они же устроили революцию 1917 года. Да будут они прокляты! Кроме того он доказывает, что во главе их стоят жид и жиды»[264].

Постоянным объектом обличения со стороны архиереев РПЦЗ было масонство, в котором они видели страшную и разрушительную силу. Так, например, в окружном послании Архиерейского Собора в Сремских Карловцах ко всем верным чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии сущим от 28 августа 1932 г., пастве сообщалось о следующих определениях Собора: «1. Осудить масонство, как учение и организацию, враждебную христианству и революционную, направленную к разрушению основ национальной государственности. 2. Осудить также все сродные с масонством учения и организации: теософию, антропософию, “Христианское знание” и ИМКА. 3. Поручить епархиальным преосвященным и начальникам миссий преподать подведомому им духовенству указания, необходимые для борьбы с указанными вредными учениями и организациями, и для предупреждения православной русской паствы от увлечения ими или от участия в их вредной деятельности…»[265]

При этом в этом послании евреи назывались влиятельной группой в составе масонства: «Масонство есть тайная интернациональная мировая революционная организация борьбы с Богом, с христианством, с церковью, с национальной государственностью и, особенно, с государственностью христианскою. В этой интернациональной организации первое место по силе влияния и значения принадлежит еврейской нации, которой присуще богоборчество со дня распятия Христа Спасителя. Иудаизм исторически связан с масонством самыми тесными узами в своей ожесточенной борьбе с христианством и с мессианскими устремлениями к мировому владычеству… масоны сами подтверждают свою связь с коммунистами и с разрушителями нашей Родины»[266].

На проводившемся с 14 по 24 августа 1938 г. в Белграде Втором Всезарубежном Соборе РПЦЗ в выступлениях некоторых участников представители еврейской национальности назывались масонами и антихристианами[267]. У отдельных делегатов страхи перед масонским засильем доходили до курьезов. Так архиепископ Тихон (Лященко) на одном из заседаний предложил всем членам Собора дать клятвенное заявление, что они не принадлежат к масонству и не имеют с ним дела. Председатель отверг это предложение как унизительное и подрывающее авторитет Собора[268].

При этом участники заседаний поименным голосованием в очередной раз осудили масонство. Учитывая «связь масонства с воинствующим безбожным движением, тождественным с Ш интернационалом, поработившим Россию, и что, следовательно, члены этого тайного сообщества суть враги России», Собор постановил извергнуть из лона Церкви всех тех, кто, являясь масонами, не принесет установленного покаяния в таинстве исповеди[269].

Следует отметить, что на Втором Всезарубежном Соборе было принята и негативная резолюция по отношению к новому явлению «русского фашизма». Соглашаясь с мнением докладчика Б.Р. Гершельмана о том, что «программа фашистов противоречит русскому православному народному идеалу», участники Собора постановили, что Церковь должна проявлять заботу о вразумлении неправославных и о направлении деятельности русских зарубежных национальных организаций согласно подлинно православному и подлинно русскому миропониманию и общественно-государственному идеалу[270].

Антисемитские взгляды не были чужды и проживавшему в Париже митрополиту Западно-Европейскому Серафиму (Лукьянову)[271]. Так в 1938 г. церковный староста Лондонского русского прихода Е.В. Саблин писал В.А. Маклакову: «Находится здесь митрополит Серафим. Старший сын великой княгини Ксении Александровны рассказывал мне, что Владыка сей навестил его мать и в разговоре коснулся вопроса о разрушении православных церквей в Польше, высказал предположение, что все это происходит потому, что предки папы римского были евреи. Иерарх сей высказал далее мнение, что архиепископ Кентерберийский в плену у масонов. Не пощадил он и митрополита Евлогия…»[272]

При этом данные идеологические представления архиереев РПЦЗ, как правило, не переносились на конкретных евреев. В частности, в первой половине 1920-х гг. в сербском монастыре Петковице в составе русской части братии жил крещеный еврей Савелий Константинович Эфрон — один из составителей известной энциклопедии Брокгауза и Ефрона, перешедший в Православие из иудаизма уже в эмиграции. Его хорошо знали и уважали митрополит Антоний (Храповицкий), архиепископ Феофан (Быстров) и будущий Сербский Патриарх Варнава, которым он сообщал о своих работах. Владыка Антоний помогал С.К. Эфрону материально, в частности, 20 мая 1924 г. он писал возглавлявшему русскую братию монастыря иеромонаху Амвросию (Курганову): «15 фр[анков] старцу Ефрону — купить молоко при сем прилагаю. Это последние оставшиеся у меня копейки». С.К. Эфрон скончался и был погребен в Петковице в середине 1920-х гг.[273]

Необходимо указать, что отношение руководства Русской Православной Церкви за границей к нацистской Германии было неоднозначным и со временем претерпело некоторую эволюцию. Положение православных приходов в Германии после прихода там в 1933 г. к власти нацистской партии оказалось довольно сложным. При этом в стране шла борьба между евлогианами и представителями РПЦЗ, в юрисдикцию которой в 1934 г. перешла община висбаденской церкви. Когда митрополит Евлогий пригласил служить в Висбаден архиепископа Пантелеймона (Рожновского), Владыка Антоний в письме от 28 декабря отсоветовал архиепископу принять данное предложение: «Евлогия выпирают из Висбадена, ибо весь приход перешел в ведение Епископа Берлинского и Германского Тихона, а Евлогий, чтобы спасти свое положение, хочет Вас втянуть в эту кашу… Что касается организации Вами немецких служб, то это идея хорошая, но, к сожалению, остается только идеей. Пробовали мы все, но еще время не пришло. На немецкие службы усерднейше являлись опять тоже русские, а немцев не так-то просто залучить в Православную Церковь, а особенно теперь, когда Гитлеровщина обожествляется…»

Из этой и других подобных фраз видно негативное отношение митрополита Антония к нацистскому режиму и идеологии. Однако, когда правительство Пруссии приняло 14 марта 1936 г. постановление о присвоении епархии Берлинской и Германской РПЦЗ статуса корпорации публичного права, Владыка был вынужден написать благодарственное письмо в качестве акта вежливости. 24 апреля Рейхсминистерство церковных дел сообщило митрополиту Антонию о решении правительства Пруссии и возможности строительства нового православного кафедрального собора в Берлине, частично на средства министерства.

В этих обстоятельствах Владыка 8 июня написал министру Г. Керлу: «Для меня приятная обязанность — высказать Вам от имени всей Русской Православной Церкви за границей нашу Глубокую и искреннюю благодарность за Ваше благожелательное отношение к нуждам нашей германской Епархии. В то время, когда Православная Церковь на нашей Родине подвергается беспрецедентным преследованиям, нас особенно трогает внимание Германского Правительства и Ваше лично, пробуждает в нас чувство Глубокой благодарности Германскому Народу и его славному Вождю Адольфу Гитлеру и побуждает нас к сердечной молитве за его и Германского Народа здоровье, благополучие и о Божественной Помощи во всех их делах»[274].

Еще раньше, 13/26 марта 1936 г., Архиерейский Синод РПЦЗ под председательством митрополита Антония, заслушав доклад епископа Берлинского и Германского Тихона по вопросу о форме поминовения германских властей, постановил: «Установить следующие формулы поминовения Германских властей в Германской епархии, после утверждения и опубликования Конституции о сей епархии. 1) На великой ектеньи: “О христолюбивых властях народа Германского, Правительстве и воинстве его, Господу помолимся”. 2) На сугубой ектеньи: “Еще молимся о христолюбивых властях народа Германского, о державе, победе, пребывании, мире, здравии, спасении их и Господу Богу нашему наипаче поспешити и пособити им во всех и покорити под нозе их всякого врага и супостата”. О чем послать Преосвященному Епископу Тихону указ»[275]. Правда, «вождь германского народа» в этой формуле не упоминался.

Несомненно, что после прихода в Германии к власти Гитлера некоторые русские эмигранты видели в нем своеобразное орудие возмездия «мировому масонству», отождествляемому с «безбожным большевизмом». Руководство Зарубежной Русской Церкви все же занимало более осторожную позицию. Незадолго до своей кончины митрополит Антоний заявил: «Я далек от международной жизни и не знаю современных вождей Германии: тем не менее, я не враг Германии, а совершенно наоборот»[276]. Опубликовавшая эту фразу редакция близкой к Владыке газеты «Царский вестник» в том же номере подчеркивала, что она «приветствует идею о необходимости сближения… но при условии, чтобы немцы оставили свой традиционный взгляд на русский народ, как на подлежащий уничтожению этнографический материал, годный лишь на удобрение немецкой культуры»[277].

Ставший после смерти Владыки Антония Первоиерархом Русской Православной Церкви за границей митрополит Анастасий (Грибановский)[278] выразил в июне 1938 г. в благодарственном адресе признательность рейхсканцлеру А. Гитлеру за возведение в Берлине кафедрального собора Германской епархии РПЦЗ[279], однако негативно относился к увлечению некоторых деятелей русской эмиграции идеями фашизма. Владыка Анастасий говорил, что «фашизм несовместим с христианством, потому что в нем подавляется личная духовная свобода, без которой невозможна духовная христианская жизнь»[280].

Еще 15 июля 1936 г. митрополит ясно высказался против фашизма на Свято-Владимирском торжестве в Белграде: «Фашизм — такой тип государственного устройства, какой никак не может быть нашим идеалом. Он основан на началах принуждения, простирающихся на самую идеологию человека. Но вне свободы нет нравственного подвига и нет нравственной ответственности. Без последних же мы не мыслим русского православного государства»[281]. В своем Рождественском послании 1939 г. Владыка Анастасий изложил, в противовес нацистской расовой теории, церковное понимание любви к своему народу и Родине: «Самое понятие Родины в нашем сознании никогда не было грубо материалистическим, и наш национальный образ никогда не определялся чисто внешними зоологическими расовыми признаками. То, что мы называем нашим Отечеством — это не физический воздух, которым мы дышим, не широкие просторы полей и лесов, рек и морей… а прежде всего родная нам духовная атмосфера, созданная святым Православием, — нетленные нравственные ценности, переданные нам нашей минувшей тысячелетней историей»[282].

В первые месяцы после оккупации Югославии весной 1941 г. ряд русских эмигрантов, в том числе прихожан РПЦЗ, подверглись репрессиям. В первую очередь от рук нацистов пострадали русские эмигранты еврейского происхождения (большинство из них погибло в Баничском лагере вместе с сербскими евреями) и немногочисленные масоны. Кроме того, немцы подвергали арестам тех эмигрантов, которые с симпатией относились к СССР, как к своей родине. Ряд людей пострадал за невыполнение приказа немецкого командования в Сербии от 27 мая 1941 г. о запрете приема под страхом тюрьмы или даже смертной казни всех радиостанций, кроме немецких (некоторые эмигранты осмеливались организовывать групповые прослушивания). 22 июня 1941 г. обыск, сопровождавшийся изъятием большого количества документов, был проведен гестапо и в канцелярии Архиерейского Синода РПЦЗ.

Тем не менее после начала Великой Отечественной войны в различных документах Русской Православной Церкви за границей порой по-прежнему звучали антиеврейские ноты. Так, в меморандуме от 29 октября 1941 г. в Рейхсминистерство церковных дел митрополит Анастасий (Грибановский), пытаясь получить разрешение на возвращение русских священнослужителей-эмигрантов в Советский Союз, писал, что на занятых немцами территориях СССР будет важным как можно скорее уничтожить большевистскую пропаганду «тайных агентов евреев, если они приспособятся к новым отношениям», только Церковь по-настоящему может этому противостоять, и поэтому важно наладить там церковную жизнь[283].

В послании к православным русским людям, принятом Архиерейским совещанием Зарубежной Русской Церкви 25 октября 1943 г. в Вене по поводу избрания Московским Патриархом митрополита Сергия (Страгородского), говорилось: «Давнее тесное сближение с коммунистическим правительством, во главе которого стоит кровавый тиран Сталин, и в котором участвует достаточное количество евреев, фанатически ненавидящих христианство и беспощадно истребляющих русский народ, набрасывает особенно мрачную тень на облик нового патриарха, которого наша совесть не позволяет нам назвать своим истинным отцом и духовным вождем»[284].

А в Пасхальном послании 1942 г. председателя Архиерейского Синода митрополита Анастасия (Грибановского) ощущался и другой акцент: «Напрасно враги Христовы — иудеи, не переставшие преследовать Его и по смерти, запечатали Его тело в погребальной пещере и приставили к Нему нарочитую стражу, стремясь удержать Его во гробе»[285].

Хотя печатный орган Архиерейского Синода журнал «Церковная жизнь» в период оккупации Белграда был крайне осторожен в высказываниях относительно политики Гитлера и «жидомасонских заговоров», в нем изредка публиковали антиеврейские статьи, и все они, по всей видимости, вышли из-под пера управляющего делами Архиерейского Синода Георгия (Юрия) Павловича Граббе (будущего епископа Григория, происходившего из российских немцев)[286]. В одной из них (от 1 мая 1942 г.), подписанной инициалами Г.Г. и посвященной последнему периоду жизни Ленина, говорилось: «Теперь не приходится доказывать еврейское происхождение большевизма, как равно и то, что в созданной Лениным тюрьме для Русского народа тюремщиками по преимуществу являются именно евреи. И вот тут интересно вспомнить, что по талмудическому учению все неевреи — гои, акумы, как они там называются, — это не люди, а человекообразные существа, созданные для служения евреям. Те гои, которые не желают выполнять это служение, подлежат избиению. Эта вера получает яркое проявление в т. н. Протоколах Сионских Мудрецов, рисующих план создания для неевреев некоторого подобия той тюрьмы, о которой мечтал Ленин. Но если можно понять, что о такой тюрьме для прочих народов мечтают талмудисты, приходящие к этой мысли на основании своей сатанинской религии, то нееврей может придти к такой мысли только на почве расстроенного атеизмом и одержимостью мозга»[287].

В 1943 г. Г.П. Граббе даже написал в Белграде две антисемитские брошюры, фактически представлявшие собой крайне одиозные памфлеты. Первая из них — «Под шестиконечной звездой. Иудаизм и масонство в прошлом и настоящем» (49 страниц) — была издана на сербском языке в марте 1943 г. под псевдонимом «Георгий Павлович», совпадавшим с именем и отчеством Граббе[288]. Предисловие к брошюре написал состоявший в дружеских отношениях с управляющим делами Синода известный сербский националистический политик Дмитрий Льотич (их переписка за годы войны частично опубликована в Сербии), отметивший, что автор действовал «по зову сердца» и, передав рукопись ему, настоял на публикации.

В первых главах брошюры Граббе пишет о еврейском империализме, стремящемся к захвату власти в мире, ссылается на «Протоколы сионских мудрецов», считая их подлинными, упоминает ритуальные убийства и отмечает «свирепость евреев в отношении русского народа в течение последних лет»[289]. Много внимания уделено масонам (отождествляемым с евреями), как антицерковной и богоборческой силе, единстве интересов мирового еврейства с Великобританией и США. В главе «Масонство и коммунизм» говорится, что русская революция была делом рук масонов и евреев, которые и сейчас поддерживают «большевистскую власть», отмечается, что Россией «непосредственно управляют евреи», и она «стала еврейской колонией». Автор пишет о планомерной борьбе с антисемитизмом в СССР, подчеркивая, что «масонство поддерживало и поддерживает коммунизм за то, что в России создан бастион еврейской власти», и, «освоив Россию, евреи считают необходимым распространить свою власть на Европу и затем на весь мир»[290].

Звучат в брошюре и прогерманские ноты. В частности, говорится, что отпор, который евреи нашли со стороны Германии и Италии против творимого ими «насилия над христианским миром, заставил их прибегнуть к новой Мировой войне». Пример, как необходимо бороться с масонством, якобы показала Германия, где против его идеологии Адольфом Гитлером был «создан мощный народный отпор» (в этом месте единственный раз упоминается Гитлер)[291]. Завершается брошюра выводом о том, что «против международной иудейско-масонской идеологии необходимо использовать свою национальную идеологию и культуру», и «христианская Церковь одна может так воспитать народ, что он с негодованием отвергнет масонские искушения»[292]. Эта брошюра в 1990 — 2000-е гг. несколько раз выходила в Югославии (Сербии), и сейчас по-прежнему является одним из самых популярных изданий у сербских сторонников «заговора мировой закулисы».

Еще более одиозной является написанная по-русски в Белграде, предположительно в конце 1943 г., небольшая брошюра «На закате жидовской силы» (16 страниц). Ее текста найти не удалось, и о содержании этой брошюры известно лишь из письма настоятеля вашингтонского храма РПЦЗ протоиерея Виктора Потапова Первоиерарху митрополиту Виталию (Устинову) и всем архипастырям Русской Православной Церкви за границей от 18 ноября 1988 г., которое хранится в личном деле епископа Григория (Граббе)[293].

В этом очень эмоциональном гневном послании отец Виктор пишет: «…Чтение “На закате жидовской силы” помогло мне яснее понять психологию еп. Григория, его приближенных и приверженцев его мировоззрения и некоторых защитников его деятельности. Убедительно прошу и Вас, дорогие владыки, внимательно прочесть и вдуматься в смысл приложенной к этому письму брошюры Ю. Граббе, памятуя при этом дух Христова Евангелия, а также и то обстоятельство, что она написана нынешним епископом нашей Церкви.

Вот несколько отрывков из этого сочинения: “Длительность еврейского заговора позволяет нынешним государственным деятелям на почве истории изучить своего врага, понять, в чем его сила и в чем его слабость. К сожалению, до сих пор одни этого не делали, не придавая еврейству того значения, которое оно имеет на самом деле. Едва ли не первым государственным человеком мирового масштаба, который начал свою деятельность с изучения еврейского вопроса, является Адольф Гитлер. Он глубоко вник в историю еврейства и в характер иудейского народа, увидев при этом его слабые стороны. Вот почему он является для еврейства таким опасным врагом” (стр. 3).

“Его заслуга перед всем миром заключается в том, что, познакомившись с жидовским заговором, он не был подавлен чувством ужаса и безнадежности, а поднял знамя борьбы в тот самый момент, когда еврейство находилось уже на самой границе окончательной своей победы” (стр. 3). “Эта заслуга тем более велика, что знакомство с иудейским заговором очень часто вызывает в людях именно чувство безнадежности. Еврейство представляется людям в виде какого-то многоголового дракона, победа над которым невозможна. И вот у людей или опускаются руки, или они борются без надежды на успех…” (стр. 4).

Какая связь между драконом и сонмом невинных еврейских детей, женщин, мужчин и стариков, которые были зверски уничтожены? Конечно, Гитлер не страдал чувством безнадежности, у него не опустились руки, а наоборот, его тяжелая, уродливая рука поднялась… на миллионы невинных. Судя по тому, что в брошюре упоминается Патриарх Сергий (см. стр. 14, § 2), избранный таковым в 1943 г., можно заключить, что Ю. Граббе написал “На закате жидовской силы” перед концом Второй мировой войны. В эти годы всему миру уже было хорошо известно о гитлеровском уничтожении евреев (и не только их!). И автор этого восхваления культа личности Гитлера был хиротонисан во епископы в свободной части Русской Православной Церкви…

Вернемся к брошюре Ю. Граббе… “Жиды не выйдут победителями из настоящей войны…” (стр. 6). “Прочитайте Сионские протоколы, и вы увидите в каждой строчке это презрительное отношение к гоям…” (стр. 6). Собственно, какая разница между презрительным отношением к гоям и презрительным отношением к “жидам”? С каких это пор христиане должны жить по принципу “око за око, зуб за зуб”? Ю. Граббе сознательно закрывал глаза на основную истину, о которой мы с детства знаем с первых священных страниц Библии, что каждый человек носит в себе образ и подобие Божие. Страшные, жуткие слова Ю. Граббе суть разновидность диавольской работы. Господь любовь посеял, а диавол ненависть.

“Все было рассчитано (“жидами”. — В.П.) с гениальной точностью. Но… жиды не могли рассчитать, что явится человек, который повернет историю. Национал-социалистический переворот и затем возрождение…” (стр. 7). О каком “возрождении” идет речь? Возрождение нацизма на основании пролитой крови евреев?

“Но новая экономическая система, введенная национал-социалистами в Германии показала, что можно обойтись без золота…” (стр. 8). Разве можно решить экономические проблемы путем планомерного уничтожения людей? Ю. Граббе поет дифирамбы нацистскому движению, которое суть то же самое, что и сталинский (и ленинский) террор. А культ личности Гитлера тождествен культу личности Сталина. И автор этого восхваления стал иерархом в свободной части Русской Православной Церкви…

“Жидам казалось, что все козыри в их руках. На самом деле, козыри эти были биты. Жиды не учли ни духа, ни блестящего вооружения германской армии…” (стр. 9). “Германия не может быть разбита на военном фронте… Мы являемся свидетелями необычного зрелища в истории, когда побежденные (Гитлером) народы образовывают воинские части в помощь своему победителю” (стр. 9). Здесь Ю. Граббе проводит мысль о “добровольном” служении народов своему поработителю Гитлеру и веру в него как спасителя. Откуда такая преданность и вера в успех нацистской Германии, когда уже было ясно, что ее дни сочтены?

“При известной политической обстановке может возникнуть всенародное русское движение, которое носило бы яркий антикоммунистический и антисемитский национальный характер, и которое бы смело бы коммунизм с лица земли. При наличии такого движения Россия вышла бы из рядов врагов Германии…” (стр. 15). В этом отрывке ярко выраженная преданность Германии, за счет России! Ю. Граббе, в то время уже правитель дел Синода Русской Зарубежной Церкви предлагает России служить Германии и избавиться от коммунизма таким же путем, каким он ей был навязан. Избави нас Бог от такой фашистской России!

Ю. Граббе сопоставляет русский национализм и антикоммунизм, что в лучшем своем проявлении однозначно с борьбой с безбожием, с антисемитизмом. Но ведь антисемитизм, который Ю. Граббе так активно проводит — это движение, которое противоречит всему духу христианского благовестия. Кончает Ю. Граббе свой “труд” поистине диавольски-торжествующими словами: “Жидовские планы рушатся…” (стр. 16, вверху); “Последствия будут для жидов ужасными…” (стр. 16, середина); “Победа над еврейством приближается…” (стр. 16, последняя строчка). После прочтения этой брошюры становится, к сожалению, ясно, почему Ю. Граббе и его семейство принесли столько бед Зарубежной Церкви…»[294]

В своем письме от 18 ноября 1988 г. протоиерей Виктор Потапов отмечал: «В то время как Ю. Граббе… писал свой гнусный человеконенавистнический трактат, во Франции, три русских человека, ведомые православной монахиней матерью Марией, являли миру пример подлинной христианской любви и милосердной заботы о ближнем… Мать Мария укрывала евреев, которым, как известно, грозил вывоз в Германию и смерть в газовых камерах. Священник Димитрий Клепинин жертвенно помогал матери Марии во всем. В частности, он выдавал фиктивные справки о крещении, которые, при известных условиях, могли спасти евреев от смерти… Мать Мария умерла мученической смертью в газовой камере в апреле 1945 г., заступив место молодой еврейке-матери. Пример жертвенной любви святых мучеников матери Марии, о. Димитрия и Юрия не нуждается в комментариях. Их смерть “за други своя” красноречивее всяких человеческих слов… Согласитесь, дорогие Владыки, образ дорогой нам всем Святой Руси преподала нам жизнь матери Марии Скобцовой»[295].

Когда о. Виктор называл мать Марию, Юрия Скобцова и о. Димитрия святыми мучениками, они еще не были канонизированы Константинопольским Патриархатом. Это стало одной из причин того, что в отзыве на письмо о. В. Потапова архиепископа Лос-Анджелесского Антония от 26 ноября 1986 г. говорилось: «…о. Виктор упоминает о членах Евлогианского раскола м. Марии Скобцовой, ее сыне Юрии Скобцовом и священнике Димитрии Клепинине, пострадавшим за бескорыстную помощь евреям, называя их святыми мучениками, и, ставя их в пример всем нам. Не отрицая их христианского отношения к евреям, о. Виктору следовало бы знать, что канонические правила запрещают признавать святыми мучениками пострадавших за Христа, но находящихся вне общения с Церковью»[296]. При этом Владыка Антоний, естественно, осуждал брошюру Граббе.

Следует упомянуть также, что Г.П. Граббе был хиротонисан во епископа после смерти жены и принятия монашеского пострига 12 мая 1979 г., между тем как о его брошюре самому отцу Виктору и членам Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей стало известно лишь в 1986 г. Вскоре после этого (в апреле 1986 г.) епископ Григорий был по целому ряду причин снят с должности секретаря Синода и уволен на покой[297].

Впрочем, Г.П. Граббе в период войны был в подобных антисемитских взглядах не одинок. Служивший в период оккупации Югославии настоятелем прихода протоиерей Владимир Востоков в своем написанном 30 мая 1943 г. как бы от лица Сталина памфлете писал: «Мы развратили часть наших, особенно юных красноармейцев до нераскаянного соединения с нами в нашем организованном преступлении, и они-то в полном умственном помрачении и неисцелимом сердечном исступлении, сейчас защищают упорно под видом Родины жидовскую вотчину в России и злейших врагов народа. Они-то и замедляют кровопролитнейшую войну, страшную не только России, но и всему человечеству… И мы знали все эти планы адские и злодеяния сатанинские интернационального иудо-масонского коммунизма и работали с ним подло, злобно, долго, сознательно под его контролем, помощью и защитою.

При последних словах товарищ Джугашвили-Сталин, естественно, должен горько заплакать, стать на колени перед народом и воскликнуть: “Падаю пред тобою, великий страдалец, долготерпеливец — русский народ! Не прошу у тебя ни пощады, ни милости… Не смею просить, ибо до сих пор я был не человек, а червь кровосос, — поношение и унижение человеков. Сейчас я весь, вместе со своей правящей тобою 26 лет жидомасонской бандой в твоей власти…” Вот если так скажет и сделает Джугашвили-Сталин, то и я поверю ему, бывшему зверю. Что скажет ему в ответ на покаянный вопль народ? Думаю, что народ поймет: коммунизм в России действительно падает, пропадает…»[298]

8 октября 1941 г. уполномоченный Центрального казачьего союза в Болгарии, служивший в соборном храме г. Велико-Тырново священник Феодор Иванович Власенков обратился к русским священнослужителям с призывом подавать заявления о желании пастырского служения в России, характеризуя советскую власть как «жидомасонскую». В его сильно политизированном послании говорилось: «Настал тот долгожданный и счастливый день, в который Господу Богу угодно было освободить наших страждущих братьев из-под ненавистного безбожнического коммунистического ига. Украина уже свободна, и доблестные германские войска со своими союзниками победоносно вступили в наши родные казачьи края… Но священнослужителей-то почти там нет. Всем нам памятны зверства большевиков над русским народом. Больше же всех от рук этих извергов — палачей пострадали наши казачьи края, лишившись своих храбрых воинов, Архипастырей и пастырей и почти всей казачьей интеллигенции за то, что казаки сумели честь свою защитить, протестовав активно против насильнической жидомасонской власти. Если Господь Бог нас сохранил… то промыслом Божиим мы теперь снова предназначаемся для нашего дальнейшего пастырского служения нашим исстрадавшимся братьям в освобожденных краях»[299].

Благочинный приходов Русской Православной Церкви за границей в Бельгии протопресвитер Александр Шабашев 6 декабря 1941 г. писал архиепископу Берлинскому и Германскому Серафиму (Ляде): «На всех жидомасонствующих приспешников мне наплевать, среди которых первое место занимает Шаховской [служивший в Берлине архимандрит Иоанн], мать которого происходит от жида, и как бы он ни старался доказать свою непричастность к жидам, этого ему не удастся»[300].

В оккупированной Югославии из церковных деятелей наиболее прогерманскую и антиеврейскую позицию занял редактор-издатель журнала «Церковное обозрение» Е.И. Махараблидзе. Уже в июне 1941 г. он с разрешения отдела пропаганды при командующем немецкими войсками в Сербии возобновил выпуск своего издания, и в июльском номере постарался свести старые счеты с Архиерейским Синодом РПЦЗ, опубликовав статью, написанную «в крайне неуважительном тоне не только к ныне здравствующим иерархам, но и к в Бозе почившим Святейшему Патриарху Варнаве и Блаженнейшему Митрополиту Антонию»[301].

22 июня 1942 г. Е.И. Махараблидзе написал скандальную статью, в которой говорилось: «Прошел год, как поднят меч Правды на самого страшного врага всего человечества — коммунистический интернационал, разносящий по всему миру разъедающий душу человека чумной яд большевизма… Рушится великобританская империя; в судорогах корчится ее союзник красный дракон; в бездействии мечется “князь королевской тайны” — иудейская надежда Рузвельт. Вот три оплота общего врага человечества и его двухтысячелетней христианской культуры. И нынешний крестовый поход на заре второй годовщины должен уничтожить этот триумвират зла. И провидение Божие судит быть сему»[302].

Через четыре месяца, в октябре 1942 г., Е. Махараблидзе в другой своей статье уже прямо обвинял Архиерейский Синод РПЦЗ в отказе поддержать немецкий поход в Россию: «Судья Вселенский избрал Своим орудием… Вождя германского народа — А. Гитлера, 22 июня 1941 г. поднявшего меч на сатанинскую власть и с того времени ставшего вождем человечества и спасителем его от красного коммунизма. И, казалось бы… исполнительному органу Собора, по нашему крайнему разумению, следовало бы в свое время благословить этот св. крестовый поход и обратиться тогда же к русскому народу с особым кратким, но вразумительным посланием, разъясняющим ему, что этот поход несет ему освобождение от оков беззаконников, и призывающим ополчиться на советскую власть и соединиться с германским оружием для окончательного уничтожения коммунизма и устроения нового и для всех народов Европы справедливого порядка. Но Синод здесь молчал, а там иерархи, по крайней мере, официальной церкви, призывали русских к молитве за победу сатаны…»[303]

В октябре 1945 г. в своем письме Московскому Патриарху Алексию, в ответ на призыв к воссоединению с Матерью-Церковью, Первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий писал и о тех ошибочных иллюзиях, которые первоначально были у многих русских (в том числе священнослужителей РПЦЗ), в отношении немецких планов, прямо говоря, что эти иллюзии разрушило в том числе уничтожение евреев, которое однозначно осуждалось: «Нельзя, конечно, скрывать того общеизвестного факта, что истомленные безысходностью своего положения, доведенные почти до отчаяния царившим в России, возлагали надежды на Гитлера, объявившего непримиримую борьбу коммунизму. Этим, как известно, и объясняется массовая сдача русских армий в плен в начале войны; но когда стало очевидным, что он стремится на самом деле к завоеванию Украины, Крыма, Кавказа и других богатых районов России, что он не только презирает русский народ, но стремится к его уничтожению, что по его приказанию наших пленных морили голодом, что германская армия сжигала города и села; истребляла или уводила с собою их население; обрекала на смерть сотни тысяч евреев с женами и детьми, заставляя их заранее рыть для себя могилу; тогда сердца всех благоразумных людей обратились против него — кроме тех, кто хотел быть обманутыми»[304].

Таким образом, в произведениях целого ряда представителей Русской Православной Церкви за границей, несомненно, присутствовал определенный антииудаизм, имевший политическое и религиозное содержание. Однако в идеях русской церковной эмиграции совершенно отсутствовал характерный для нацизма расизм. Холокост руководство Русской Православной Церкви за границей никогда не одобряло. Среди прихожан этой Церкви в Германии были лица еврейского происхождения, которые участвовали в движении Сопротивления. Например, Лиана Берковиц принадлежала к берлинской группе Риттмейстер организации Сопротивления «Красная капелла» (сотрудничавшей с советской разведкой). В 16 лет она начала участвовать в нелегальной работе, распространять листовки, но 30 марта 1943 г. оказалась арестована, а 5 августа 1943 г. казнена в Берлинской тюрьме Плетцензее[305] (следует упомянуть также, что один из прихожан РПЦЗ, Александр Шморель, имевший русско-немецкое происхождение, был казнен нацистами за участие в подпольной мюнхенской группе «Белая роза» и прославлен Зарубежной Русской Церковью в лике святых в 2012 г.). По далеко не полным подсчетам ученых Свято-Тихоновского университета «от нацистов, в том числе за спасение евреев, пострадал 21 представитель зарубежного русского духовенства»[306].

И РПЦЗ в целом, и подавляющее большинство ее архиереев преследовали цель возрождения Великой России и воссоздания единой сильной Русской Церкви и уже поэтому находились в непримиримом противоречии и глубинной враждебности с нацистской Германией, преследовавшей цель порабощения народов России, хотя первоначально и питали некоторые иллюзии в отношении политики Третьего рейха. Известен лишь один явно прогермански настроенный архиерей Русской Православной Церкви за границей — митрополит Западно-Европейский Серафим (Лукьянов), который в послании от 22 июня 1941 г. приветствовал вторжение немецких войск в СССР, но и он в своем «Плане организации высшей церковной власти Православной Церкви в России» от 9 сентября 1941 г., отправленном германским ведомствам, писал: «Для восстановления России необходимо сразу после свержения советской власти и образования национального русского правительства организовать единую высшую церковную власть Православной Церкви»[307].

Тогда этот митрополит не подозревал, что никакого создания русского правительства нацистское руководство допускать не собиралось. В дальнейшем и у митрополита Серафима по мере узнавания правды наступило отрезвление и раскаяние (в 1945 г. он перешел в Московский Патриархат). Уже к 1943 г. Владыка передал практическое руководство митрополичьим округом в руки своего ближайшего помощника — англофильски настроенного протоиерея Василия Тихоновича Тимофеева (настоятеля кафедрального Знаменского храма в Париже, члена Епархиального совета и благочинного приходов РПЦЗ в Парижском районе)[308], дочь которого была заключена нацистами в концлагерь. Указом митрополита Серафима от 28 мая 1942 г. отец Василий был возведен в сан протопресвитера «за особо ревностное служение Церкви Божией», что не было утверждено Архиерейским Синодом РПЦЗ[309].

Этот священник к лету 1943 г. крестил шесть юных евреев без предварительного оглашения, только окропив водой, спасая их, таким образом, от уничтожения. Митрополит Берлинский и Германский Серафим (Ляде) в своем письме Первоиерарху РПЦЗ митрополиту Анастасию (Грибановскому) от 18 июля 1943 г. сообщал, что Владыка Серафим (Лукьянов) на словах является антисемитом, но фактически ничего в этом плане не делал, а о. Василий Тимофеев крестит евреев, и даже одному выдал свидетельство об арийском происхождении[310]. По поручению Архиерейского Синода, в связи «с нестроениями в Западноевропейском митрополичьем округе», митрополит Серафим (Ляде) с 1 по 6 июня 1943 г. ездил в инспекционную поездку во Францию и в своем отчетном докладе Синоду от 4 августа отметил: «Поведение прот. Тимофеева и в других случаях более чем странное… уже во время взятия Парижа германскими войсками он крестил 6 молодых евреев без предварительного оглашения и простым окроплением. Почти все лица, с которыми я говорил… считают его англофилом, причем он якобы даже и не скрывает своих симпатий к Англии»[311]. В докладе предлагалось уволить отца В. Тимофеева от настоятельства в Знаменском храме и вообще перевести его из Парижа.

Несмотря на письмо Владыки Серафима (Лукьянова) о невозможности этого, 9 ноября 1943 г. Архиерейский Синод все же постановил переместить отца В. Тимофеева в Брюссель, а на его место в Париже назначить протопресвитера Александра Шабашева[312]. Однако митрополит Серафим и после этого не уступил, сохранив своего помощника на посту настоятеля кафедрального Знаменского храма.

К счастью, отец Василий остался жив, однако другой ближайший помощник Владыки Серафима (Лукьянова), настоятель храма Воскресения Христова в г. Виши, епархиальный миссионер Западно-Европейской епархии РПЦЗ, назначенный 17 февраля 1942 г. уполномоченным митрополита в неоккупированной зоне Франции, доктор богословия протопресвитер Андрей Иеремеевич Врасский[313], участвуя в движении Сопротивления и спасая евреев, погиб. Летом 1941 г. отец Андрей создал и возглавил Православную Миссию в Европе (с центром во французском городе Герете), в конце года он по поручению Владыки Серафима под видом французского инженера совершил миссионерскую поездку на оккупированную немцами территорию Украины.

Из этой поездки пастырь вынес негативные впечатления о германской церковной политике. Так, 19 января 1942 г. он выпустил сообщение Православной Миссии, в котором писал о преследованиях немцами Православной Церкви в занятых областях России, утверждал, что «большевизма в России больше нет» и т. п. В своих письмах знакомым (в частности, А.И. Ладыженскому) протоиерей А. Врасский сообщал, что митрополит Серафим (Лукьянов) выражает сожаления о выпуске им послания от 22 июня 1941 г.[314]

26 мая 1942 г., несмотря на короткий срок священства и на отсутствие разрешения на это со стороны Архиерейского Синода, отец Андрей был возведен в сан протопресвитера митрополитом Серафимом «за выдающиеся труды в пользу Святой Церкви» и 30 мая назначен членом Епархиального Совета Западно-Европейского митрополичьего округа[315]. За эти действия Владыка Серафим получил выговор от Синода. О быстром продвижении отца Андрея в сан протопресвитера редактор журнала «Церковное обозрение» И.Е. Махараблидзе писал: «Очевидно, о. Врасский в сане священника оказал “особые сверхвыдающиеся заслуги”, что митр. Серафим признал себя вправе возвести его за такой короткий срок службы в столь высокий сан, присвоив себе в данном вопросе прерогативу Зарубежного Собора архиереев»[316].

В своей проповеди, произнесенной 2 августа 1942 г. в храме г. Канны, о. А. Врасский говорил: «Борьба Германии с Россией не есть борьба за уничтожение большевизма и за восстановление национальной Православной России. Цель Германии — ее личные материальные интересы. Отношение Германии к Православию является отрицательным. Им германские власти пользуются только, когда им это представляется выгодным или для борьбы с самим же Православием… Борьбу же ведут, умирают на поле чести, упорно защищая каждую пядь Русской земли, те, которые ясно понимают намерения и желания немцев разделить Россию и поработить ее материально и духовно и видят, что они могут ждать от немцев в духовной и национальной области. Те, которые сражаются, умирают и не сдаются, ведут борьбу за Веру Православную и за Русь Святую — это не большевики, это — русский народ. Таким образом, всякий, так или иначе помогающий немцам, борется против них, против Веры Православной, против своей Родины и является изменником и предателем. Для него навсегда закрыта возможность вернуться на Родину…»[317]

В июле 1942 г. протопресвитер, ссылаясь на якобы полученное им от митрополита Серафима (Лукьянова) благословение, выпустил листовку, направленную против германских властей, и разослал ее православным священнослужителям и прихожанам[318].

В это же время отец Андрей крестил и прятал евреев во Франции, активно участвовал во французском движении Сопротивления, за что 25 января 1943 г. был арестован гестапо и заключен в Компьенский лагерь под Парижем. Здесь он служил в лагерной церкви вместе со священномучеником отцом Димитрием Клепининым, который 18 сентября 1943 г. из заключения очень уважительно писал об отце Андрее митрополиту Евлогию (Георгиевскому): «Объединяющим началом [в лагерной церковной общине] является о. Андрей, который пользуется в лагере уважением, как русских, так и французов. За несколько месяцев совместной жизни я хорошо его узнал и очень его ценю, как человека, заслуживающего доверия». 16 декабря 1943 г. протопресвитер был депортирован в германский концлагерь Бухенвальд, где и погиб (оказался замучен) в феврале 1944 г. Позднее отец Андрей Врасский был признан «умершим за Францию»[319].

Недавно выяснилось, что к спасению евреев на юге Франции был причастен состоявший в юрисдикции РПЦЗ протоиерей Николай Соболев[320]. В 2015 г. Российский еврейский конгресс и Центр «Холокост» инициировали присвоение великому русскому писателю, лауреату Нобелевской премии Ивану Алексеевичу Бунину и его супруге, Вере Николаевне, звания «Праведник народов мира». Так на съемной вилле Буниных «Жаннет» в Грассе (департамент Приморские Альпы) на юге Франции скрывались евреи — российские эмигранты литературный критик Александр Бахрах и пианист Александр Либерман с супругой Стефани Либерман. Первый из них провел в доме Буниных весь период оккупации Франции. Писатель-прозаик и наследник архива И.А. Бунина Леонид Зуров свидетельствовал в 1965 г.: «Во время войны у Буниных спасался парижский литератор Александр Васильевич Бахрах. Он явился в Грасс после отступления французской армии.

Всю войну провел у Буниных. В самые опасные времена Вера Николаевна его крестила (в маленькой церкви, находившейся в Канн-ла-Бокка) … у священника каннской церкви Соболева. Во время пребывания в Грассе французских эсэсов, которые явились с русского фронта, Бахрах был на улице арестован ими, отведен в штаб, но выданная Соболевым бумага его спасла». Именно Александра Бахраха имел в виду писатель Марк Алданов, который 22 августа 1950 г. в письме еврейскому общественному деятелю и публицисту Илье Троцкому сообщал о Бунине: «Вел себя, как Вы знаете, очень достойно, — не только ни одной строчки при Гитлере не напечатал, но и кормил и поил несколько лет других людей, в том числе одного писателя-еврея, который у него все эти годы жил»[321].

Упомянутый в воспоминаниях Л. Зурова протоиерей Николай Соболев с 1933 г. служил помощником настоятеля русской церкви Св. Архангела Михаила в Каннах, а в 1941–1946 гг. одновременно обслуживал Иоанно-Предтеченский приход в Ницце. В биографическом словаре «Российское зарубежье во Франции» также отмечалось, что он «в годы Второй мировой войны укрывал от оккупантов еврейские семьи»[322].

Среди клириков митрополита Серафима (Лукьянова) был российский еврей, сын раввина, перешедший в Православие в 16-летнем возрасте, архимандрит Сергий (Пфефферман). Семь лет он был послушником в Валаамском монастыре, принял монашеский постриг и рукоположение в священный сан в московском Чудовом монастыре, служил военным священником в годы Первой мировой войны в российской армии, затем эмигрировал во Францию. В 1941–1942 гг. пастырь исполнял обязанности настоятеля Свято-Серафимовской церкви в Шелле, а в 1942–1955 гг. служил настоятелем Воскресенской церкви в Медоне под Парижем. В 1940–1944 гг. отец Сергий был лишен немецкой оккупационной властью права проповеди и совершения богослужений, одновременно ему вменили в обязанность ношение желтой звезды Давида, однако Епархиальное руководство спасло его от гибели[323].

В этот период с архимандритом произошел удивительный случай: «Отцу Сергию нужно было срочно отправить письмо, но для этого ему недоставало почтовой марки. Он пошел купить ее, но его не пустили на почту, как носящего желтую звезду. Батюшка, всегда твердо переносивший подобные испытания, тут вдруг заплакал. Но что поделаешь? — Отец Сергий отправился восвояси, и вдруг у себя под ногами он нашел нужную ему марку, причем совершенно новую!»[324] После окончания войны архимандрит по-прежнему служил настоятелем Воскресенской церкви в Медоне, в 1956 г. ушел на покой и поселился в Леснинском монастыре РПЦЗ в Фурке, где и скончался 2 июня 1961 г.

Следует упомянуть о филосемитской позиции в годы Второй мировой войны князя Ю.А. Ширинского-Шахматова, писавшего в 1930-е гг. об окончательной «иудаизации Запада» и об ее грядущем провале в России, что «готовит еврейству потоки крови», выковывая в то же время «рождающееся в крови тысяч христиан — Русское Мессианство». Во время немецкой оккупации он в виде протеста «хотел зарегистрироваться как еврей и носить желтую звезду. Он мученически погиб в немецком концлагере: эсэсовцы забили его насмерть за попытку вступиться за другого заключенного»[325].

Прихожанин римской церкви святителя Николая Чудотворца, находившейся в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей, российский эмигрант Алексей Николаевич Флейшер, сражался с немцами в составе югославской армии, после ее капитуляции был интернирован в Албании, где некоторое время после ареста находился в концлагере, а в августе 1942 г. поселился в Риме. В сентябре 1943 г. он устроил в итальянской столице в пустовавшем здании Таиландского посольства — «Вилле Тай» — тайный госпиталь и приют для бежавших из лагерей советских военнопленных, которые затем вступали в партизанские отряды. По некоторым сведениям, А.Н. Флейшер оказывал помощь и евреям (всего из проживавших в Италии в начале 1942 г. 58 тысяч евреев в дальнейшем немецкие нацисты уничтожили 7600, кроме того, 600 погибло в оккупированной итальянцами Албании).

В деле спасения военнопленных и других жертв нацистского режима А.Н. Флейшеру с декабря 1943 г. вплоть до освобождения Рима от немцев 4 июня 1944 г. помогали не только православные, но и русские католики восточного обряда: создавший по решению Восточной конгрегации Ватикана Комитет покровительства русским военнопленным князь С. Оболенский и священник Коллегии Руссикум Дорофей Захарович Бесчастный, добывавший для подпольщиков средства. Через «Виллу Тай» прошли сотни военнопленных, затем их распределяли по сорока конспиративным квартирам в Риме или переправляли в соседние горы, где были созданы три русских партизанских отряда. Свою позицию А. Флейшер определял так: «Не красный, не белый, а русский». После освобождения Рима англо-американскими войсками штаб «Виллы Тай» был преобразован в Комитет покровительства бывшим военнопленным Красной армии, Флейшер некоторое время был его секретарем. Когда в итальянскую столицу прибыли представители советского правительства, для их встречи во дворе «Виллы Тай» выстроились 182 бывших военнопленных[326].

В оккупированной болгарскими войсками части Македонии возглавлявшая Кичевский монастырь Благовещения Пресвятой Богородицы игумения Диодора (Дохторова) предоставляла в своей обители убежище гонимым оккупантами (в том числе евреям) и участникам движения Сопротивления, не обращая внимание на предупреждение, что за связь с партизанами монастырь будет уничтожен. Когда оккупанты узнали, что она принимала партизан, то занесли игумению в список приговоренных к смерти. Мать Диодору спас болгарский полковник, часто беседовавший с ней и бравший от нее духовные книги. Он предупредил игумению о предстоящем аресте и расстреле, и она скрылась в безопасное место[327].

Избежала ареста и другая насельница Кичевского монастыря, еврейка по происхождению схиигумения Салафаила (в миру Нина Линдебанова). Она родилась в 1890 г. г. Холм (Российская империя) в богатой еврейской семье и после видения ей в 14 лет Божией Матери убежала из родительского дома в Леснинский женский монастырь, где была крещена, и позднее приняла монашеский постриг с именем Агриппина. В 1920-е гг. она проживала в русском Хоповском монастыре в Сербии, а с 1936 г. — в Кичевском монастыре. Во время войны инокиня заболела раком, и когда надежды на спасение не было, обратилась к Богородице перед ее чудотворной иконой со словами: «Пречистая Дево, если оставишь меня жить, я никогда не покину Тебя!» Поэтому в 1945 г., когда русская община сестер во главе с игуменией Диодорой перешла в Благовещенский монастырь Белградской митрополии, выздоровевшая мать Салафаила осталась в Кичевской обители, где и скончалась в 1988 г. (ее могила сохраняется на монастырском кладбище)[328].

Некоторые известные представители русской церковной эмиграции в Македонии все же погибли от рук оккупантов и их сторонников. Среди них был игумен Иулий — настоятель Карпинского монастыря Пресвятой Богородицы вблизи г. Куманово-Скопленской епархии. В 1944 г. он был обвинен в том, что укрывал в монастыре партизан и помогал им, арестован, вывезен в с. Страцин, где после пыток убит. Другой русский эмигрант, игумен Вениамин, настоятель монастыря Св. Наума Охридской епархии, в 1942 г. был убит по дороге из Пресны в с. Трпейца, вблизи г. Охрида, вероятно, сотрудничавшими с итальянскими оккупантами албанскими националистами[329]. В целом же положение эмигрантов из России в период оккупации Македонии было очень сложным. Современный македонский историк А. Стерьовский писал, что русские считались «врагами Рейха и Болгарии». Их положение было сходным с положением евреев: ограничение в передвижении, отсутствие продовольственных, промтоварных карточек и т. д.[330]

Особо следует остановиться на деятельности архиереев, управлявших Берлинской и Германской епархией Русской Православной Церкви за границей — до 1938 г. архиепископа Тихона (Лященко)[331] и в 1938–1945 гг. архиепископа (с 1942 г. митрополита) Серафима (Ляде)[332]. Первый из них до 1937 г. имел своим секретарем и адвокатом Н.Н. Масальского, высланного в конце концов из Германии за частично еврейское происхождение. Причем архиепископ Тихон всячески старался оставить Масальского при себе до последней возможности. В автобиографической книге полковника К. Кромиади сообщается, что, стараясь помочь евреям, «архиепископ Берлинский и Германский Тихон приходивших к нему с просьбой русских евреев крестил и выдавал им свидетельства о крещении. К сожалению, это им не помогло и гестапо потребовало от Синода убрать Тихона из Германии. В результате архиепископ Тихон был отозван в Сремские Карловцы, а его ближайшие сотрудники были репрессированы… В. Левашов был посажен в тюрьму, граф А. Воронцов-Дашков предупрежден, что если не успокоится, то будет выслан из страны, а у К. К[ромиади], представителя от германской епархии на заграничный собор в Сремских Карловцах, Гестапо отобрало документы с запретом покидать страну и с угрозой быть арестованным»[333]. Правда, это сообщение не совсем точно. Существовал целый комплекс различных причин отставки архиепископа, и сведений о репрессиях его «ближайших сотрудников» в архивах обнаружить не удалось.

Сменивший Владыку Тихона митрополит Серафим (Ляде) благожелательно относился к евлогианам, зачастую спасая их от репрессий гестапо. 28 июля 1938 г. должно было состояться его первое совместное богослужение в Берлине с евлогианскими священнослужителями, в частности с архимандритом Иоанном (Шаховским). Накануне к Владыке Серафиму и в гестапо поступило анонимное письмо с требованием «защитить нашу Церковь от вторжения в нее иудо-масонских сил, старающихся замаскировать себя путем совместного служения с нашим духовенством». Но богослужение все-таки состоялось, что явилось одной из причин, спасшей архимандрита Иоанна от высылки[334].

Еще более характерно дело евлогианского архиепископа Брюссельского и Бельгийского Александра (Немоловского). В 1938–1940 гг. он неоднократно в своих проповедях и обращениях к пастве резко осуждал деятельность нацистов. Например, 31 июля 1938 г. в своей проповеди говорил: «Нам посланы страшные испытания… В Германии жестокий варвар Гитлер уничтожает Христианскую веру, одновременно насаждая язычество. Мы молим Бога, чтобы он спас эту страну от этого ужасного человека, так как там еще хуже, чем в советской России». В других выступлениях Владыки осуждалась также и расовая теория Гитлера. После оккупации Бельгии архиепископ был 4 ноября 1940 г. арестован гестапо. С укрепленной на груди табличкой с надписью: «Враг № 2» он оказался перевезен в тюрьму Аахена, а затем Берлина. Митрополит Серафим (Ляде) сумел вызволить Владыку Александра из заключения, взяв его на поруки и поселив при русском храме в Тегеле, где последний оставался до конца войны[335].

В то же время митрополит Серафим в своей официальной переписке с ведомствами Третьего рейха иногда использовал антисемитскую риторику, хотя не одобрял нацистскую политику и не разделял ее целей. В частности, в октябре 1940 г. он писал в Министерство церковных дел о своем противнике украинском профессоре И. Огиенко, в дальнейшем ставшем архиепископом Холмским Иларионом в юрисдикции автокефальной Православной Церкви генерал-губернаторства: «Тот, кто еще недолгое время назад клялся в верности польскому правительству… или тот, кто только четыре года назад поставил общественность в известность о том, что он состоял в дружбе с евреями, учитывал их интересы, обещал им основать в университете Каменец-Подольска кафедру по изучению еврейства и 25 % еврейских студентов принимать в этот университет, убедил еврейского раввина в том, что этот университет принесет еврейству огромную материальную и духовную пользу — подобным людям я не могу подарить свое доверие, даже если они пользуются в настоящее время милостью высоких и высших инстанций»[336].

Осенью 1942 г. митрополит Серафим даже планировал издать антисемитскую богословскую статью, правда, из этого ничего не вышло. 6 ноября настоятель прихода РПЦЗ в Мюнхене о. Александр Ловчий писал Владыке о неудаче дела: «Имею честь при сем представить Вам предполагаемую к печатанию в Епархиальных Ведомостях статью “Вина иудеев и язычников перед судом правды Божией” на немецком языке… С великой охотой я исполнил бы Ваше желание, святой Владыко, и отпечатал бы эту статью в количестве 300-т экземпляров, но, к сожалению, у меня нет такого количества бумаги»[337]. В епархиальном журнале эта статья в дальнейшем также не была опубликована.

После оккупации нацистами в сентябре 1939 г. Польши часть ее территории была включена в состав Третьего рейха. Находившиеся на ней православные приходы вошли в Германскую епархию Русской Православной Церкви за границей. По архивным документам известно, что некоторые священники таких приходов, например, протоиерей Михаил Борецкий — настоятель церкви в г. Лодзе (окончивший в 1928 г. Православное отделение богословского факультета Варшавского университета), крестили евреев, спасая их.

Владыка Серафим (Ляде) до сентября 1940 г. управлял и Православной Церковью на территории генерал-губернаторства, образованного из другой части Польши, но затем был вынужден оставить этот пост из-за враждебности генерал-губернатора Франка и украинских националистов (во главе Церкви генерал-губернаторства был поставлен прежний Первоиерарх Польской Православной Церкви митрополит Дионисий). Нацисты всячески стремились разжигать национальную рознь и в этой связи иногда передавали закрытые синагоги украинцам под православные храмы. В частности, в декабре 1941 г. подобный акт передачи произошел в Кракове[338]. К несчастью, такая политика порой приносила свои ядовитые плоды.

Но помощь православным со стороны властей генерал-губернаторства осуществлялась лишь по временным тактическим соображениям и была частным эпизодом. Как уже говорилось, к Православной Церкви, как и другим христианским конфессиям, руководство нацистской Германии относилось негативно и в перспективе планировало ее ликвидацию.

К началу Великой Отечественной войны численность евреев Советского Союза в «старых границах» (на 16 сентября 1939 г.) составила около 3 миллионов 80 тысяч человек. Осенью 1939– летом 1940 гг. к Советскому Союзу были присоединены Западная Украина и Белоруссия, Бессарабия, Северная Буковина, Литва, Латвия и Эстония. Здесь проживало примерно 1 миллион 830 тысяч евреев. Кроме того, в 1939–1940 гг. в СССР бежали от 300 до 585 тысяч евреев из других государств. Значительная часть из них отказалась от советского гражданства, вследствие чего была депортирована на Север, в Сибирь и Среднюю Азию (процент выживших среди депортированных был значительно выше, чем у оказавшихся на оккупированной территории). В результате к лету 1941 г. численность евреев в СССР значительно возросла и составила свыше 5 миллионов человек. Это была самая большая еврейская община мира. К началу 1943 г. Германия и ее союзники заняли 2 миллиона квадратных километров советской территории, где до войны проживали более 4 миллионов евреев — свыше 80 % всего еврейского населения СССР. Значительная часть этих людей успела эвакуироваться, что спасло им жизнь. Однако в оккупации все же оказалось около 2,9 миллиона евреев. Их, как правило, ждала трагическая судьба.

Нацистский оккупационный режим на советской земле отличался необычайной жестокостью, вытекавшей из постулатов «тотальной» войны. При этом евреи занимали особое место в нацистской политике. Германия планировала их полное уничтожение независимо от возраста, пола, политических взглядов и степени противодействия нацистам. Впервые при нападении на СССР уничтожение еврейского населения являлось для гитлеровской Германии не только средством достижения победы, но и одной из ее главных целей.

Адольф Гитлер видел в евреях особый класс, который фактически господствует в СССР. Он утверждал, что коммунистическая идеология и Советский Союз как объект реализации данной идеологии являются лишь орудием в руках евреев, готовящихся к захвату всего мира. 30 января 1939 г., за полгода до начала Второй мировой войны, Гитлер во время выступления в рейхстаге заявил: «Сегодня я снова хочу быть пророком. Мое пророчество таково: если международные еврейские финансисты в Европе и за ее пределами сумеют еще раз втянуть народы в мировую войну, то результатом войны будет не большевизация мира и, следовательно, триумф еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе»[339]. В этой фразе хорошо видны взгляды фюрера: большевизм и еврейство, по сути, представляют одно целое, и то и другое является врагом Германии и подлежит уничтожению. Подобные же взгляды высказывал в своих выступлениях и Йозеф Геббельс, характеризовавший Советский Союз как «коварную смесь догматической партийной доктрины и умных евреев»[340].

Лозунг борьбы с «жидо-коммунистами» стал главным клише в идеологическом противостоянии на оккупированной территории СССР. Тон в этой борьбе был задан декларацией А. Гитлера, зачитанной Й. Геббельсом по берлинскому радио 22 июня 1941 г. В ней подчеркивалось, что началась идеологическая война, цель которой не оккупация какой-либо территории СССР, не покорение народов этой страны, а уничтожение «жидо-большевистской власти»[341].

Использование в пропагандистском арсенале нацистов термина «жидо-большевизм» ставило знак равенства между необходимостью уничтожения советской политической системы и еврейского населения. Таким образом, накануне и в ходе войны Германии против СССР оформилось идеологическое обоснование уничтожения евреев как генетических носителей большевизма и «потенциальных врагов». Объявив борьбу с «еврейско-большевистским засильем» главной задачей в пропагандистской войне, нацисты последовательно использовали антисемитскую пропаганду для оказания идеологического воздействия на местное население.

Одним из лозунгов 1941 г., обращенных нацистами к населению оккупированных районов СССР, было следующее заявление: «Жиды — это наше несчастье!» Еврейскую нацию обвиняли в том, что эта война была развязана по ее инициативе, она является нацией-паразитом, живущей за счет других, и именно евреи, захватив власть в России, создали советскую тюрьму народов. Вывод из всего этого делался следующий: «Конец жидам — это будет конец войне»[342].

Холокост на оккупированной территории Советского Союза представлял комплексный геноцид, включавший не только физическое уничтожения евреев, но и введение их особого правового и социально-экономического статуса. Нацисты в полной мере применили опыт, накопленный как в самой Германии, так и захваченных ранее государствах. Евреи были объявлены «неарийцами» и лишены всех гражданских прав. Они подлежали особой регистрации, всех евреев, включая детей старше 10 лет, обязывали носить на одежде опознавательные знаки (желтые шестиконечные звезды на спине и груди, повязки со звездой или круглые желтые «латы»). Их значительно ограничивали в передвижении и обычно переселяли в специальные изолированные кварталы городов и местечек — гетто.

С первых дней оккупации проводилась полная конфискация еврейского имущества, денежных средств и ценностей, лекарств и медицинского оборудования. Все трудоспособное еврейское население (мужчины 14–60 лет и женщины 16–55 лет) привлекалось к принудительному труду. Синагоги и еврейские школы были разграблены и закрыты. Евреям запрещалось ходить по тротуарам, присутствовать на каких-либо культурных мероприятиях, пользоваться городскими поликлиниками, больницами и аптеками. Под угрозой смертной казни еврейкам было запрещено рожать детей, браки евреев с представителями других национальностей объявлялись недействительными. Сегрегация евреев СССР, ограбление их имущества, создание невыносимых условий жизни стали важным этапом «окончательного решения еврейского вопроса».

На территории СССР оккупанты создали свыше 800 гетто. Более 400 из них находилось на Украине, около 250 — в Белоруссии, свыше 40 — на окулированной территории России, десятки гетто были также созданы в Прибалтийских республиках и Молдавии. Значительную часть узников содержали в рабочих лагерях (их было около 200). Такие лагеря возникали в период существования гетто и продолжали действовать после их ликвидации. После приказа рейхсфюрера СС Г. Гиммлера от 21 июля 1943 г. о ликвидации гетто на оккупированной территории Советского Союза многие из них были преобразованы в концлагеря.

Именно в СССР летом 1941 г. началось массовое и систематическое убийство еврейского народа. Для «окончательного решения еврейского вопроса» нацисты создали четыре оперативные группы — айнзацгруппы СС (Einsatzgruppen), подчиненные шефу Главного управления имперской безопасности Р. Гейдриху. В начале июня 1941 г. Гейдрих собрал командиров айнзацгрупп и сообщил им, что Гитлер приказал уничтожить на территории Советского Союза всех евреев и руководящий состав Коммунистической партии и что их задачей является выполнение данного приказа[343].

В уничтожении советских евреев участвовали десятки тысяч нацистов и их пособников. Его организовывали и частично осуществляли упомянутые айнзацгруппы совместно с войсками СС, специальными полицейскими батальонами, силами жандармерии и местной полиции. При этом во многих небольших населенных пунктах, особенно в Литве и Западной Украине, еврейское население было уничтожено местными националистами без участия оккупантов. К началу 1942 г., когда «окончательное решение еврейского вопроса» в Европе было согласовано на Ванзейской конференции в Берлине, уже погибло свыше миллиона советских евреев.

Методы их уничтожения отличались крайней жестокостью и многообразием способов. Обычными были массовые сожжения живых людей (в Риге, Одессе, Велиже, Богдановке, Западной Украине). В Курске, Элисте, Феодосии детей уничтожали с помощью яда, закапывали в могилу еще живыми. На Северном Кавказе и в Харькове для истребления евреев массово использовались машины-«душегубки», в Донецкой (Сталинской) области для убийств были использованы заброшенные шахты, в Южной Украине — глубокие колодцы и т. д. По числу жертв (около половины из 6 миллионов евреев Европы) советское еврейство занимает первое место среди всех стран, граждане которых стали жертвами Холокоста[344].

Предпринимая нападение на СССР, нацисты рассчитывали активно использовать религиозный фактор в своих целях. Они уже имели богатый опыт проведения подобной политики как в Германии, так и на захваченных ими территориях в Европе. В системе Главного управления имперской безопасности (PCXА) имелся специальный церковный отдел. В его задачи входили контроль и наблюдение за деятельностью религиозных организаций всех конфессий, изучение настроений духовенства и прихожан, внедрение агентуры в церковные административно-управленческие структуры и вербовка агентов из среды священнослужителей. Практически во всех странах Европы действовала разветвленная агентурная сеть этого отдела. Он также обеспечивал продвижение «своих» людей на различные должности.

Методы и практика нацистской церковной политики были перенесены и на религиозные организации в СССР. Кроме того, эта политика здесь определялась в значительной степени общим отношением к славянам и к русским в частности. Уже после начала войны с СССР, 22–23 сентября 1941 г., в Берлине состоялось совещание ведавших церковными делами служащих государственной полиции. В ходе его группенлейтеры РСХА зачитали 10 докладов, содержащих указания о направлении дальнейшей деятельности, в том числе доклад «Проблематика Восточных Церквей и служебно-информационные выводы». В нем говорилось: «В результате наступления германских войск на Балканах и Востоке для нас очень остро встала проблема Православных Церквей… Большая часть членов Православной Церкви находится на территории Советского Союза. С течением времени эта Церковь была инфицирована большевизмом, так что о восстановлении Германией Церквей в завоеванном восточном пространстве не может быть и речи»[345].

Позицию германских ведомств в церковной политике на Востоке определяла целая группа факторов: пропагандистский, идеологический, внутригерманский, военный (ситуация на Восточном фронте), международный, внутрироссийский (положение на оккупированных территориях) и советский (влияние религиозной политики руководства СССР). Каждый из указанных факторов по-разному воздействовал на различные ведомства, заставляя их с течением времени в большей или меньшей степени корректировать свою позицию.

Существовало несколько германских государственных организаций, занимавшихся делами Русской Церкви. По степени жесткости их позиций они распределялись следующим образом: самую мягкую занимало Рейхсминистерство церковных дел, практически не допущенное на оккупированную территорию СССР, далее следовало Верховное командование армии (ОКХ) и военная администрация в России, затем возглавляемое А. Розенбергом Рейхсминистерство занятых восточных территорий (РМО), значительно большей жесткостью отличалось РСХА и уже открыто враждебной была позиция партийного руководства в лице самого А. Гитлера и руководителя Партийной канцелярии М. Бормана. При этом важнейшие директивы относительно религиозной политики на Востоке, хотя и готовились представителями различных органов власти, исходили в конечном счете именно от руководства НСДАП и, в частности, лично от Гитлера.

Первые циркуляры относительно религиозной политики на Востоке появились еще за месяц-полтора до начала войны с СССР. 7 мая А. Розенберг написал инструкцию, в которой ощущалось негативное отношение к Русской Православной Церкви и стремление ограничить сферу жизнедеятельности христианских конфессий в целом: «Православная Церковь … была сильным средством скрепления Российской империи. Насколько широко уничтожена церковность, можно установить лишь при более близком изучении. Собственно говоря, перед немецким рейхскомиссаром не стоит задача ни оживления вытесненной церковности, ни продолжения осуществления прежней большевистской установки на ее искоренение. Следует предоставить возможность существования конфессиональных объединений, однако, без государственной поддержки. Церковная собственность является собственностью государства»[346]. Этим принципам Розенберг в основном останется верен и в дальнейшем.

Уже вскоре после нападения на СССР, в конце июля 1941 г., Гитлер лично издал директивы о церковной политике на Востоке. Четыре таких указания, касающихся вермахта, были дословно воспроизведены в приказе ОКВ от 6 августа 1941 г. за подписью Кейтеля. Они отличались значительной жесткостью: «1) Религиозную или церковную деятельность гражданского населения не следует ни поощрять, при препятствовать ей. Военнослужащие вермахта должны безусловно, держаться в стороне от таких мероприятий; 2) Духовная опека по линии вермахта предназначена исключительно для германских военнослужащих вермахта. Священникам вермахта следует строго запрещать любые культовые действия или религиозную пропаганду в отношении гражданского населения; 3) Также запрещено допускать или привлекать в занятые восточные области гражданских священнослужителей с территории рейха или из-за границы; 4) Эти распоряжения не касаются занятой румынскими частями территории Бессарабии и финского фронта»[347].

Самый обширный и детальный «оперативный приказ № 10» об отношении к церковному вопросу на занятых территориях Советского Союза на основе июльских директив Гитлера издал 16 августа 1941 г. шеф РСХА Гейдрих. В нем тоже категорически запрещалось какое-либо содействие религиозной жизни: «О поощрении Православной Церкви также не может быть и речи. Там, где население занятых областей советской России желает религиозной опеки, и там, где без содействия местных германских властей имеется в распоряжении священник, можно допускать возобновление церковной деятельности. Ни в коем случае, однако, с германской стороны не должно явным образом оказываться содействие церковной жизни, устраиваться богослужения или проводиться массовые крещения. О воссоздании прежней Патриаршей Русской Церкви не может быть и речи. Особо следует следить за тем, чтобы не состоялось, прежде всего, никакого оформленного организационного слияния находящихся в стадии формирования церковных православных кругов. Расщепление на отдельные церковные группы, напротив, желательно. Равным образом не надо препятствовать развитию сектантства на советско-русском пространстве… При всех различиях конкретных местных условий в любых распоряжениях должно, однако оставаться основополагающим, что поощрение любых конфессий вообще не должно иметь место…»[348] В приказе Гейдриха также говорилось об особо осторожной позиции к Московской Патриархии, которая в документе называлась Живой Церковью (и таким образом ошибочно смешивалась с обновленчеством), и указывалось на необходимость ареста Патриарха (в тот период еще Патриаршего Местоблюстителя в сане митрополита) Сергия (Страгородского).

Таким образом, уже в августе 1941 г., через два месяца после начала войны с СССР, в соответствии с личными указаниями А. Гитлера была выработана основа направляющей линии в церковном вопросе на Востоке, которая все же продолжала в дальнейшем дорабатываться вплоть до лета 1942 г. Германские органы власти должны были лишь терпеть Русскую Церковь и при этом содействовать ее максимально возможному дроблению на отдельные течения во избежание возможной консолидации «руководящих элементов» для борьбы против Рейха. Но также ставились задачи пропагандистского использования Православия как духовной силы, преследуемой советской властью и потенциально враждебной большевизму, и применения церковных организаций для содействия германской администрации на оккупированных территориях.

Следует отметить, что к началу войны подавляющее большинство районов Советского Союза оказалось вообще без функционирующих храмов. Такое неестественное положение могло поддерживаться только репрессивными мерами. Как следствие, на оккупированной территории произошел бурный всплеск религиозного сознания[349].

В первые месяцы войны с СССР, воспользовавшись тем, что на оккупированной территории еще окончательно не сформировалась гражданская администрация, органы полиции безопасности и СД попытались получить преобладающее влияние на религиозные организации. В своей деятельности они руководствовались прежде всего приказами шефа полиции безопасности и СД, в частности оперативным приказом № 13 от 15 октября 1941 г.: «По распоряжению фюрера оживление религиозной жизни в занятых русских областях необходимо предотвращать. Поскольку в качестве важного фактора оживления христианских церквей следует рассматривать деятельность теологических факультетов или пастырских семинаров, просьба следить за тем, чтобы при открытии вновь университетов в занятых областях теологические факультеты в любом случае пока оставались закрытыми. В дальнейшем следует заботиться о том, чтобы подобным образом было предотвращено открытие пастырских семинаров и похожих учреждений, а недавно открывшиеся или продолжившие свою деятельность учреждения такого рода с подходящим обоснованием в ближайшее время были, соответственно, закрыты»[350].

Этот документ является первым примером официального приказа, в котором говорится не просто о нейтральном отношении к оживлению религиозной жизни, а о необходимости препятствовать ему. Массовое стихийное возрождение Русской Церкви на оккупированных территориях СССР начало вызывать тревогу у части германского руководства. Правда, полностью запретить деятельность православных богословских учебных заведений не удалось. Так, в конце 1942 г. открылись Богословско-пастырские курсы в Вильно, а позднее еще в нескольких городах.

Существуют архивные документы о том, что нацистское руководство считало Русскую Церковь (как и Православие в целом) «пронизанной еврейскими догматами» и поэтому планировало создание для оккупированных восточных территорий новой псевдорелигии. В одной из инструкций 1941 г. (раздел «Актуальные задачи в Восточных областях») подчеркивалось, что необходимо «изолировать» духовенство в связи с их взглядами на богоизбранный народ (то есть евреев) и заняться подготовкой новых кадров.

Более подробно об этом говорилось в подписанной шефом Главного управления имперской безопасности Р. Гейдрихом директиве Главного управления имперской безопасности от 31 октября 1941 г.: «Среди части населения бывшего Советского Союза, освобожденной от большевистского ига, замечается сильное стремление к возврату под власть церкви или церквей, что в особенности относится к старшему поколению… Следовало бы установить, что ни при каких обстоятельствах не надлежит преподносить народным массам такое учение о боге, которое глубоко пустило свои корни в еврействе и духовная основа которого заимствована из такого понимания религии, как понимают ее евреи. Таким образом, надо проповедовать во всех отношениях свободное от еврейского влияния учение о боге, для чего надлежало бы найти проповедников и, прежде чем выпускать их в массы русского народа, дать им соответствующее направление и образование… Поэтому крайне необходимо воспретить всем попам вносить в свою проповедь оттенок вероисповедания и одновременно позаботиться о том, чтобы возможно скорее создать новый класс проповедников, который будет в состоянии после соответствующего, хотя и короткого, обучения толковать народу свободную от еврейского влияния религию. Ясно, что заключение “избранного богом народа” в гетто и искоренение этого народа, главного виновника политического преступления Европы, являются принудительными мероприятиями, которые способствуют делу освобождения восточных областей Европы. Ясно также, что эти мероприятия, особенно в зараженных евреями областях, ни в коем случае не должны нарушаться духовенством, которое, исходя из установки православной церкви, проповедует, будто исцеление мира ведет свое начало от еврейства. Из вышесказанного явствует, что разрешение церковного вопроса в оккупированных восточных областях является чрезвычайно важной в интересах политического освобождения этих областей задачей, которая при некотором умении может быть великолепно разрешена в пользу религии, свободной от еврейского влияния. Эта задача имеет, однако, своей предпосылкой закрытие находящихся в восточных областях церквей, зараженных еврейскими догматами»[351].

Ничем не прикрытый расизм этой директивы откровенно характеризует подлинное отношение нацистов к Православию и не оставляет сомнения в его судьбе в случае победы гитлеровской Германии. Его стали бы уничтожать, насаждая «новую религию», лишенную многих основных христианских догматов. Можно согласиться с утверждением авторов фундаментальной «Истории христианства», что Г. Гиммлер мечтал вместо Советского Союза «после истребления евреев и устранения руководящих сил, христианских и прочих, как и после порабощения верующих, действительно создать здесь “арийскую” территорию господства»[352]. Подобным отношением во многом определялась практическая германская церковная политика на Востоке в 1941–1945 гг.

При этом РМО решало более конкретные задачи: «замирение» оккупированных территорий, эксплуатация их хозяйственного потенциала в интересах Третьего рейха, обеспечение поддержки местным населением германской администрации и т. п.[353] Большое значение придавалось пропагандистской деятельности и в этой связи очень заманчивым казалось использовать религиозные чувства населения. Но и чиновники РМО, как и их шеф — А. Розенберг, писавший: «Христианский крест должен быть изгнан из всех церквей, соборов и часовен и заменен единственным символом — свастикой»[354], были в принципе враждебны всякой форме христианства. Они желали, чтобы большая часть населения оккупированных территорий (как и в Германии) была безрелигиозной, хорошо понимая глубинную противоположность национал-социализма и христианства.

Начальник группы религиозной политики РМО К. Розенфельдер писал в меморандуме от 31 января 1943 г.: «Определяющая точка зрения для германского политического руководства заключается в том, что всякое христианское церковное направление по своей глубинной сути находится в непреодолимой мировоззренческой противоположности к национал-социализму. Это подходит для Церкви на Востоке, хотя указанная основополагающая вражда находится здесь в тени тотальной борьбы между Советским Союзом и руководимой рейхом Европой…»[355]

Нацистская церковная политика на Востоке в целом соответствовала лозунгу «разделяй и властвуй», при этом некоторые чиновники доходили до идеи максимально возможно более мелкого раздробления Православной Церкви. Так представитель РМО при группе армий «Север» в докладе от 9 декабря 1941 г. писал: «По моему мнению нам не может быть все равно, что путем создания охватывающих обширные территории церковных организаций в дальнейшем возникнет фронт против немцев. И эта опасность существует, если допустим или может быть даже поддержим церковные организации, превышающие рамки приходов»[356].

В своих показаниях 16 октября 1946 г. на Нюрнбергском процессе А. Розенберг заявил: «После вступления немецких войск на восточные территории, армия по собственной инициативе даровала свободу богослужений; и когда я был сделан министром восточных областей, я легально санкционировал эту практику, издав специальный указ о “свободе церкви” в конце декабря 1941 г.»[357]. Такой указ действительно был составлен А. Розенбергом, но из-за противодействия влиятельных противников, прежде всего М. Бормана и лично А. Гитлера, он никогда не издавался. Один из руководящих работников Министерства восточных территорий 25 октября 1943 г. в секретной записке указывал: «После переговоров, длившихся в течение месяцев, все же было решено не провозглашать свободу религии торжественным образом, но сделать это как можно тише»[358].

Правда, это свидетельство также не совсем точное. Разработка в РМО основополагающего закона о религиозной свободе на занятых восточных территориях началась в октябре 1941 г. Новый закон был рассчитан на большой пропагандистский эффект. Поэтому в первой же его статье намечалось торжественно провозгласить полную свободу религиозной веры для всех жителей, в противовес советской власти, которая до начала войны преследовала Церковь[359]. Пик переговоров о законе пришелся на весну 1942 г. К этому времени религиозный подъем заставил особенно серьезно заняться церковным вопросом в России. Следует отметить, что религиозными проблемами вплотную занимался и считал их одними из важнейших в деле «управления покоренными народами» А. Гитлер. 11 апреля 1942 г. в кругу приближенных он изложил свое видение религиозной политики: насильственное дробление Церквей, принудительное изменение характера верований населения оккупированных районов, запрещение «устройства единых Церквей для сколько-нибудь значительных русских территорий». «Нашим интересам, — говорил Гитлер, — соответствовало бы такое положение, при котором каждая деревня имела бы собственную секту, где развивались бы свои особые представления о боге. Даже если в этом случае в отдельных деревнях возникнут шаманские культы, подобно негритянским или американо-индейским, то мы могли бы это только приветствовать, ибо это лишь увеличило бы количество факторов, дробящих русское пространство на мелкие единицы»[360].

Точка зрения А. Гитлера о поощрении в России всякой формы разъединения и раскола получила законченную форму во время посещения 8 мая 1942 г. А. Розенбергом ставки фюрера. Сохранилось свидетельство самого Розенберга о его переговорах в этот день с Гитлером и Борманом. На них отмечалось, что на занятых территориях России уже возникают «сами собой» большие религиозные объединения, которые необходимо использовать и контролировать. Было решено не издавать закон о религиозной свободе в восточных областях из-за возможности его нежелательного влияния на Церковь в самой Германии, а лишь поручить рейхскомиссарам «Остланда» и «Украины» выпустить от своего имени указы о правовых отношениях религиозных организаций. Вероятно, свою роль сыграло и то, что на май-лето 1942 г. приходился период наибольших успехов вермахта на Восточном фронте. Нацистскому руководству казалось, что крушение советского государства и окончательная победа близки, и поэтому можно особенно не считаться с настроением населения на оккупированных территориях, тем более связывать себя какими-либо законами. Ведь еще в октябре 1941 г. начала замышляться полная ликвидация Православной Церкви в России и замена ее новой псевдорелигией, очищенной от «еврейских догматов». На переговорах 8 мая Гитлер прямо указал, «что после войны он предпримет соответствующие меры против Церкви. Он верит, что своим авторитетом сможет сделать то, что другим позже трудно будет осуществить»[361]. В итоге последний, восемнадцатый проект закона о религиозной свободе был отвергнут.

Текст будущих указов вместе с разъяснением направляющей линии германской политики по отношению к религиозным обществам на занятых восточных территориях А. Розенберг выслал рейхскомиссарам 13 мая, через 5 дней после совещания в ставке Гитлера. Основные положения этого разъяснения сводились к 4 пунктам: 1. Религиозным группам категорически воспрещалось заниматься политикой. 2. Религиозные группы должны быть разделены по признакам национальным и территориальным. 3. Религиозные общества не должны мешать деятельности оккупационных властей. 4. Особая предосторожность рекомендовалась в отношении Русской Церкви, воплощавшей враждебную Германии национальную идею. Специально подчеркивалось: «Указ с одной стороны обеспечивает требуемую религиозную свободу совести, но также имеет цель препятствовать политически ориентированным религиозным обществам и, прежде всего, сделать невозможным влияние на занятых территориях Русской Православной Церкви как носительницы великорусской имперской идеи»[362].

Последний пункт пересекался с точкой зрения Г. Гиммлера, указавшего в одном из писем на опасность, исходящую от Православной Церкви, которая сплачивает русских «национально». Он полагал, что поэтому ее необходимо дезорганизовать, а возможно и вообще ликвидировать[363]. Хорошо известно также другое письмо рейхсфюрера СС Кальтенбруннеру и другим работникам РСХА от 24 октября 1944 г.: «Собственный опыт и познание последнего времени привели меня к соображениям и намерениям, с которыми я хочу вас познакомить… как мы хотим в России господствовать и замирить ее, если мы снова завоюем большие территории русской земли?.. Люди там должны иметь религию или мировоззрение. Поддерживать и снова оживлять Православную Церковь было бы неверным, так как она всегда являлась организацией национального сплочения… Нам нужно поддерживать каждую религиозную форму и секту, которая будет пацифиствующей»[364].

Выполняя указания А. Розенберга, рейхскомиссар «Украины» Э. Кох 1 июня, а рейхскомиссар «Остланда» X. Лозе 19 июня издали одинаковые указы, которые ставили все религиозные организации под постоянный контроль германской администрации. Какие-либо упоминания о свободе веры или церковной деятельности полностью отсутствовали, главное внимание уделялось порядку регистрации объединений верующих, им разрешалось заниматься лишь выполнением чисто религиозных задач[365]. Интересно, что содержание и стиль этого документа очень напоминали порядок регистрации религиозных организаций в «безбожном» Советском Союзе.

Таким образом, к лету 1942 г. направляющая линия германской церковной политики на Востоке была окончательно выработана, причем на основе мнения партийной канцелярии, РСХА и личных указаний А. Гитлера. Всем несогласным с их подходом пришлось уступить. В дальнейшем эта линия существенно не менялась, хотя РМО и командование вермахта периодически пытались различными способами добиться ее некоторого смягчения.

Чтобы не допустить возрождения сильной и единой Русской Церкви, РМО уже с осени 1941 г. поддерживало некоторых православных иерархов на Украине, в Прибалтике и Белоруссии, которые выступили против Московской Патриархии и объявили о своем намерении образовать автокефальные (независимые) церковные организации.

Большое внимание со стороны всех представителей оккупационных властей, вне зависимости от степени жесткости их церковной политики, уделялось использованию религиозной темы в идеологической работе. В прессе всячески подчеркивалось, что новый режим несет религиозную свободу. Настойчиво «рекомендовалось» в проповедях и во время церковных церемоний выражать верноподданнические чувства к А. Гитлеру и Рейху. Духовенство заставляли участвовать в «праздновании» годовщины начала войны и тому подобных дат. Активно распространялась соответствующая литература, к примеру такая листовка-молитва: «Адольф Гитлер, ты наш вождь. Имя твое наводит трепет на врагов. Да прейдет третья империя твоя. И да осуществится воля твоя на земле…»[366]

Причем нацисты порой пытались изменить не только характер проповедей, но и сам процесс богослужения. Знаменателен неоднократно повторявшийся случай, когда бурный протест верующих вызывали незначительные, на взгляд немецких администраторов, перемены церковного порядка — введение нового (григорианского) стиля[367]. Помимо пропагандистских ведомств, органы германской контрразведки также активно пытались использовать священнослужителей в своих целях. Зная, что те подвергались перед войной жестоким гонениям, СД и абвер рассчитывали, что они окажут им посильную помощь. На практике лишь относительно небольшая часть духовенства пошла на такое сотрудничество.

На оккупированной территории СССР во многом были оставлены в силе советские антирелигиозные законы. Например, церковные венчания нередко допускались лишь после регистрации бракосочетания в государственных учреждениях. Различные ограничения касались церковных праздников, их разрешалось отмечать, только если это не вызывало «простоя в работе». В приказе рейхскомиссара «Остланда» от 8 декабря 1941 г. говорилось, что изъятые «при большевизме» церковные участки и здания не могут быть возвращены общинам до принципиального решения вопроса о приватизации, которое так и не последовало.

Почти повсеместно из обязательных школьных программ было изъято преподавание Закона Божия. Исключения существовали или в отдельных местностях, управлявшихся военной администрацией, в том числе в ряде районов Ленинградской области, или в Прибалтике. Но и там это преподавание чаще всего было запрещено священникам[368]. Некоторые храмы, в которых «самовольно» были возобновлены богослужения, вновь закрывались германской администрацией[369]. Согласно упоминавшимся сентябрьским 1941 г. директивам Гитлера все материальные затраты на содержание культовых зданий ложились на плечи местного населения. Оккупанты чаще всего ограничивались демонстративной передачей верующим некоторых церковных ценностей, как, например, Тихвинской иконы Божией Матери. С 1943 г. во многих германских официальных документах ясно чувствовалось сомнение в правильности ряда аспектов выбранного курса церковной политики, однако ее существенного изменения не произошло.

Действия нацистов перед отступлением из оккупированных областей — массовое сжигание и разграбление храмов, вплоть до снятия колоколов, депортация и убийства священнослужителей, — говорили об их враждебности православию. Свидетельств намеренного разрушения и осквернения ими церквей очень много. Только в Ленинградской области нацисты уничтожили 44 храма. Всего же, согласно отчету Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов от 30 декабря 1945 г., они разрушили и повредили 1670 православных церквей, 69 часовен и 1127 зданий других религиозных культов, в том числе синагог[370].

Бурное развитие церковной жизни на оккупированной территории СССР началось стихийно и сразу приняло массовый характер. Политика германского руководства по отношению к Русской Церкви, как уже говорилось, сводилась к ее раздроблению, использованию для помощи немецкой администрации, ликвидации Православия после окончания войны и созданию новой религии, призванной воспитывать послушных подданных рейха. Стремление к «атомизации» религиозной жизни проявлялось в поддержке иерархов, выступавших против Московской Патриархии. Однако фактически на всей оккупированной территории была восстановлена Русская Церковь, хотя в определенной степени и разделенная на три части. Сепаратистских национальных Церквей нигде, кроме Украины, создать не удалось, да и там за ней пошло меньшинство духовенства и верующих. Не только религиозность россиян, но и Русская Церковь как организация оказалась гораздо более сильной и живучей, чем полагали немецкие власти.

Открывшиеся храмы превратились в центры русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Вокруг них сплотилась значительная часть населения. Всего за три года оккупации в условиях голода, разрухи, отсутствия материальных возможностей было восстановлено более 40 % от дореволюционного количества православных церквей. По подсчетам автора, сделанным на основе архивных документов, их общее число равнялось как минимум 9400[371]. Эта цифра примерно соответствует встречавшемуся в советской литературе упоминанию о 10 тысячах храмах[372]. Кроме того, было воссоздано около 60 монастырей — 45 на Украине, 6 — в Белоруссии и 8–9 — в РСФСР. Несомненно, что при отсутствии государственного давления Советского государства подобный религиозный подъем произошел бы и на остальной территории России.

Несмотря на ожесточенные репрессии, проводившиеся против Московского Патриархата в 1930-е гг., его священноначалие с первого же дня Великой Отечественной войны выступило в поддержку государства. Патриотизм православного духовенства и мирян оказался сильнее обид и ненависти, вызванных долгими годами гонений на религию. Сразу же после начала агрессии руководство Московской Патриархии призвало народ к защите Родины.

Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) уже 22 июня 1941 г. написал послание к «Пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви», в котором осудил нападение нацистов на Советский Союз и их политику варварского обращения с гражданским населением: «Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину… Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой… Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу… Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу». В своем обращении митрополит Сергий нигде не упомянул ни Советский Союз, ни его правительство. Он писал: «…мы, жители России, надеялись, что пожар войны, охвативший почти весь земной шар, до нас не дойдет…» (в этих словах можно найти упрек советским властям, еще в июне 1941 г. уверявшим, что войны не будет). Патриарший Местоблюститель призывал священников не оставаться молчаливыми свидетелями и тем более не предаваться «лукавым соображениям» о «возможных выгодах» по другую сторону фронта, что было бы, по его словам, «прямой изменой Родине и пастырскому долгу»[373]. Это пастырское послание было разослано по всем приходам страны и уже вскоре читалось после богослужений.

26 июня в Богоявленском соборе митрополит Сергий отслужил молебен «о даровании победы». С этого времени во всех храмах Московского Патриархата стали совершаться подобные молебствия, по специально для них составленным текстам: «Молебен в нашествии супостатов, певаемый в Русской Православной Церкви в дни Отечественной войны»[374]. В проповеди, произнесенной Патриаршим Местоблюстителем после молебна 26 июня, также содержалось прямое указание на то, что положение в СССР перед войной было неблагополучно: «Пусть гроза надвигается. Мы знаем, что она приносит не одни бедствия, но и пользу: она освежает воздух и изгоняет всякие миазмы. Да послужит и наступающая военная гроза к оздоровлению нашей атмосферы духовной… Мы уже видим некоторые признаки этого очищения»[375]. Так началось активное участие Русской Православной Церкви в патриотической борьбе. Позднее, в речи на Архиерейском Соборе 1943 г., митрополит Сергий, вспоминая июнь 1941 г., говорил: «О том, какую позицию должна занять наша Церковь во время войны, нам не приходилось задумываться…»[376]

Послания главы Московского Патриархата носили не только призывный и консолидирующий характер, но и имели разъяснительные цели. В них определялась твердая позиция Церкви по отношению к захватчикам и войне в целом независимо от положения на фронте. Так, 4 октября 1941 г., когда Москве угрожала смертельная опасность и население переживало тревожные дни, митрополит Сергий выпустил послание к московской пастве, призывая к спокойствию верующих[377]. В ноябре 1941 г., уже находясь временно в Ульяновске, митрополит Сергий издал новое обращение, укрепляющее в народе уверенность в близком часе победы: «Премудрый же и Всеблагий Вершитель судеб человеческих да увенчает наши усилия конечной победой и да ниспошлет успехи воинству русскому, залог нравственного и культурного преуспевания человечества»[378].

Таким образом, Московская Патриархия заняла ярко выраженную антинацистскую позицию, и в первую очередь в отношении зверств, совершаемых гитлеровцами против мирных жителей страны. В целом ряде своих проповедей и выступлений в печати митрополит Сергий осуждал злодеяния оккупантов «над безоружным населением». В январе 1942 г. в специальном обращении к православным людям на временно оккупированной немцами территории Патриарший Местоблюститель напомнил, чтобы они, находясь в плену у врага, не забывали, что они — русские, и сознательно или по недомыслию не оказались предателями своей Родины. Одновременно митрополит Сергий призывал содействовать партизанскому движению. Так, в послании было подчеркнуто: «Пусть ваши местные партизаны будут и для вас не только примером и одобрением, но и предметом непрестанного попечения. Помните, что всякая услуга, оказанная партизану, есть заслуга перед Родиной и лишний шаг к нашему собственному освобождению от фашистского плена»[379]. Всего за годы войны Патриарший Местоблюститель (с сентября 1943 г. — Патриарх) Сергий обращался к верующим с патриотическими посланиями 24 раза, откликаясь на все основные события в военной жизни страны.

Патриотическая позиция Церкви имела особое значение для православных христиан СССР, миллионы которых участвовали в боевых операциях на фронте и в партизанских отрядах, трудились в тылу. Тяжелые испытания и лишения войны стали одной из причин значительного роста религиозности в стране. Представители разных слоев населения искали и находили в Церкви моральную опору и утешение, своеобразную психологическую нишу. Существует множество свидетельств активного проявления религиозных чувств буквально с 22 июня 1941 г. Так, упоминавшийся торжественный молебен 26 июня в Богоявленском соборе Москвы «прошел при исключительно большом стечении народа как внутри, так и вокруг храма»[380].

В посланиях иерархов и проповедях священников Русская Церковь не только утешала верующих в скорби, но и поощряла их к самоотверженному труду в тылу, мужественному участию в боевых операциях, поддерживала веру в окончательную победу над врагом, способствуя тем самым формированию высоких патриотических чувств и убеждений среди тысяч соотечественников. Кроме того, и от имени Церкви подвергались осуждению дезертирство, сдача в плен, сотрудничество с оккупантами. Все это способствовало изживанию пораженческих настроений, получивших определенное распространение в первый период войны и в конечном итоге создавало «нравственные условия победы», которые в значительной мере изменили ход военных событий.

Проявления патриотической деятельности Русской Церкви были очень многообразны. Сотни священнослужителей, включая тех, кому удалось вернуться к 1941 г. на свободу, отбыв срок в лагерях, тюрьмах и ссылках, были призваны в ряды действующей армии[381]. Так в докладе председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпова секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову о состоянии Московского Патриархата от 27 августа 1946 г. указывалось, что многие представители духовенства награждены орденами и медалями Великой Отечественной войны[382].

Активно участвовали священнослужители и в партизанском движении. На оккупированной территории они подчас являлись единственным связующим звеном между населением и партизанами. Священники укрывали отставших при отступлении от частей красноармейцев, сбежавших из лагерей военнопленных, вели патриотическую агитацию среди населения, сами вступали в ряды антифашистских отрядов. Десятки их были награждены медалью «Партизану Великой Отечественной войны»[383].

Материальная помощь государству и Советской армии в целом стала одним из самых важных направлений патриотического служения духовенства и верующих в период войны. По подсчетам Московской Патриархии к лету 1945 г. было собрано более 300 миллионов рублей, не считая драгоценностей, вещей и продуктов. Эту же цифру указывает в своем отчете в ЦК ВКП(б) от 27 августа 1946 г. Г.Г. Карпов[384].

Особенно много священнослужителей трудилось в военных госпиталях. Такие госпитали были устроены в значительной части монастырей и находились на полном содержании и обслуживании монашествующих. Всего за патриотическую деятельность почти 40 представителей духовенства были награждены медалями «За оборону Ленинграда» и «За оборону Москвы», более 50 удостоены медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», несколько десятков — медали «Партизану Великой Отечественной войны»[385].

Религиозный фактор сыграл существенную роль в изменении поначалу неблагоприятного для СССР хода боевых действий.

Проявления патриотической деятельности Русской Церкви были очень многообразны: морально-нравственное влияние (через послания, обращения, проповеди); сбор денежных средств, драгоценностей, медикаментов, одежды, продуктов в фонд обороны; служба церковнослужителей в рядах действующей армии и участие в партизанском движении; помощь раненым бойцам шефством над госпиталями и созданием санитарных пунктов; участие в сооружении оборонительных укреплений, организации противовоздушной обороны и т. д. Личным примером духовенство Московского Патриархата призывало народ к мобилизации всех сил в помощь обороне и укреплению тыла. Все это не могло не оказать воздействие и на религиозную политику советского правительства.

Занимая антинацистскую позицию, Московская Патриархия осуждала и преследования евреев, однако позиция государственных властей СССР не позволяла сделать это официально, как и дистанцироваться публично от начинавшего проявляться советского антисемитизма. Владыка Сергий (Страгородский) ни разу публично не говорил об уничтожении евреев. Митрополит Киевский Николай (Ярушевич), назначенный 2 ноября 1942 г. одним из десяти членов Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников, имел исчерпывающую информацию о преступлениях оккупантов на захваченной территории, но он также не упоминал советских евреев как отдельную категорию жертв. С церковного амвона осуждались все акты террора и насилия, совершенные оккупантами, однако о том, кого нацисты истребляли в первую очередь, Московская Патриархия была вынуждена молчать (хотя в Русской Православной Церкви традиционно имелась группа священников еврейского происхождения).

В результате, как справедливо отметил в своем докладе на международной конференции «Богословие после Освенцима и его связь с богословием после Гулага» протоиерей Сергий Гаккель, многие возможности сбора информации об участии православных священнослужителей и мирян в спасении евреев в годы Великой Отечественной войны были упущены: «Так, например, глава безбожных преследователей церкви, сам из коренной православной среды, Иосиф Сталин назначил представителя Русской Православной Церкви митрополита Николая Ярушевича членом государственной комиссии по расследованию преступлений, совершенных нацистами на оккупированных территориях Советского Союза. Митрополиту Николаю разрешено было ужасаться зверствами фашистов, но почти исключительно антиправославным. Так требовала советская политика того времени. Говорить о массовых уничтожениях евреев на той же территории и в то же время ему не полагалось. Даже этот свидетель был лишен возможности обратить внимание общественности на праведников из языков»[386].

Поэтому сейчас, через почти 70 лет после окончания войны, бывает так сложно установить имена многих русских, белорусов, украинцев, молдаван — священнослужителей и мирян Московского Патриархата, спасавших евреев от уничтожения. Эти сведения приходится по крупицам искать в архивных документах, воспоминаниях очевидцев событий, публикациях периодической печати. Об одном из таких случаев автору книги рассказал профессор Высшей религиозно-философской школы в Санкт-Петербурге Исидор Левин[387]. В годы оккупации он проживал в г. Печоры Псковской области. Сын диакона местной православной церкви был застрелен нацистским солдатом, так как мальчик внешне походил на еврея. После этого священник в храме произнес резкую проповедь против действий оккупантов. Сам И. Левин, как и некоторые другие евреи Печор, остался жив при содействии православного духовенства.

В целом на Северо-Западе России (в Ленинградской, Псковской и Новгородской областях), где в период оккупации действовала Псковская Православная Духовная Миссия, антисемитская пропаганда со стороны священнослужителей, несмотря на несомненное давление нацистов, почти не велась. Правда, к прискорбию, в некоторых циркулярах Управления Миссии встречались «дежурные» фразы о «жидо-большевиках». Так в распоряжении, выпущенном в июне 1942 г., к годовщине начала войны, предписывалось совершение молебствий о даровании Господом «сил и крепости Германской армии» для «окончательной победы над проклятым жидо-большевизмом»[388].

Однако антисемитская пропаганда фактически отсутствовала в выступлениях руководителей Псковской Миссии, публикациях журнала «Православный Христианин» и т. д. Следует упомянуть также, что один из наиболее активных членов Миссии, служивший в Пскове священник Георгий Бенигсен, частично имел еврейское происхождение. Позднее он в своих воспоминаниях так описывал последний период деятельности миссионеров: «Мы уже давно видели надвигавшийся крах Германии, но это нас не касалось. Мы отовсюду уходили последними, делая до конца свое дело с неослабевающей упорностью, зная, что наше дело — дело Христовой победы. Уходя, немцы увеличивали масштабы своих безумных зверств. Горели деревни, горели города, и несчастное население, которому и так нечего было выбирать, принудительно гналось перед отступающими в панике немецкими войсками. Мы шли с населением, вновь оставляя родную землю, оставляя жертвы, павших под пулями партизан, агентов Гестапо, или просто решивших не уходить или не успевших уйти»[389]. Архивные документы свидетельствуют, что от рук нацистов погибло девять священнослужителей Псковской Миссии, но в то же время ни один не был убит партизанами[390].

При этом оккупанты пытались использовать повышение статуса Церкви и религиозной системы ценностей для пропаганды элементов христианского антииудаизма. Основная задача этой политики заключалась в том, чтобы доказать, что у немцев и русских есть общий враг — евреи. Например, в выходившей в оккупированном Пскове газете «За Родину» утверждалось: «Страдание русского народа подобно страданию на Голгофе…» В этой газете в течение всех лет оккупации существовала рубрика «Беседы с Домной Евстигнеевной», где носителем исконной народной мудрости выступала деревенская богобоязненная старушка. В ее уста вкладывались следующие мысли: «Потерял народ наш разум, когда жидовских вшей себе за шиворот пустил. Вот они его и объели. Ну, да война выучит, жидовскую храбрость мы знаем. Немец ему в печенку въелся, вот он русский народ и гонит на убой за свои жидовские интересы»[391]. Между тем в источниках отсутствуют сведения о том, что местное население под воздействием многочисленных антисемитских статей газеты «За Родину» и других подобных изданий преследовало евреев.

Наоборот, в литературе описаны случаи, когда жители Северо-Запада России прятали в своих семьях еврейских детей. Например, жительница д. Коканогово Псковской области Пелагея Григорьева весь период оккупации укрывала пятилетнего мальчика Ефима Турбина, проживавшая в д. Загромотье той же области семья Артемьевых спасла трехлетнего Марка Фельдмана (жители деревень знали об этом, но никто из них не донес нацистам) и т. д.[392]

Медсестра больницы в поселке Колмово вблизи Новгорода Екатерина Королькова, при участии православного священника, спасла восьмилетнюю дочь бывшей соседки Фриду Рабинович. Сначала раненая осколком гранаты девочка лечилась в больнице (причем никто из медицинского персонала не выдал ее немцам), а затем Е. Королькова забрала Фриду домой, и местный священник (по всей видимости, новгородский протоиерей Василий Николаевский) крестил девочку, выписав ей задним числом свидетельство о крещении на имя Любы Корольковой. Спасенная девочка поддерживала связь со своей спасительницей до ее смерти в 1950 г. В 1999 г. институт Яд Вашем удостоил Екатерину Королькову звания «Праведник народов мира»[393].

Помогали евреям и другие православные священники. В 2009 г. на экраны России вышел кинофильм «Поп», где главный герой, священник Псковской Духовной Миссии, усыновил и спас еврейскую девочку. И такие случаи имели реальную основу. Так, например, настоятель Павловского собора г. Гатчина Ленинградской области заслуженный митрофорный протоиерей Александр Михайлович Петров был 3 августа 1942 г. арестован гестапо за связь с городским подпольем, однако он, по всей видимости, также помогал местным евреям. Всех схваченных участников подполья нацисты повесили в гатчинском парке Сильвия, а отца Александра вместе с группой евреев отвезли в район деревни Жестяная Горка Батецкого района (ныне Новгородской области) и там 28 августа расстреляли[394] (22 июня 2011 г., в День памяти и скорби, около этой деревни был установлен мемориальный памятник в память о евреях, расстрелянных и замученных здесь в 1942–1943 гг.)[395].

На юге России, в Ростовской епархии, активную помощь евреям оказывал епископ Таганрогский Иосиф (Чернов). Он дважды: в сентябре 1942 г. в Ростове-на-Дону и в ноябре 1943 г. в Умани, подвергался арестам со стороны гестапо, даже был приговорен нацистами к смерти и чудом остался жив. Тем не менее уже после окончания войны он по ложному обвинению в сотрудничестве с оккупантами оказался осужден 19 февраля 1946 г. Военным трибуналом войск НКВД Северо-Кавказского округа на 10 лет лагерей. После освобождения Владыка Иосиф был полностью реабилитирован, рукоположен в сан митрополита и даже в начале 1970-х гг. являлся одним из кандидатов на пост Патриарха Московского и всея Руси.

Уже выйдя из советского лагеря, Владыка Иосиф писал: «Никаких речей (клянусь!) в пользу фашистов я не говорил в храме, кроме одной и той исторически отвлеченной, в день восстановления на старое место в Таганроге памятника Петру I. Немецкие власти меня дважды сажали под арест: В Ростове — 3 суток, в Умани — 66 суток, требуя от меня, как старожила Дона, выдавать им: евреев, комсомольцев и др., чего я не мог сделать, и готов был за это в Умани смерть принять. Ей-ей, истина моих слов… Что касается евреев, то я некоторым помог спастись от фашистов, а партизанам давал белье, деньги и завтраком кормил, ибо приходили рано-рано утром, и сам своими руками мыл им голову в своем кабинете, и ноги. Клянусь, что это правда, как перед самим Богом!»[396]

В Ростове-на-Дону, печально известном самым массовым расстрелом евреев на территории России — в пригородной Змиевской балке (всего там, по советским документам, погибло 15–18 тысяч)[397], их спасал священник Владимирской церкви Димитрий Иванович Романовский. В частности, он, рискуя жизнью, спас от смерти еврейку М.В. Купляндину, а также арестованных немцами жену ответственного советского работника Н.К. Подгорную и члена ВКП(б) лейтенанта Б.М. Иванова[398].

В Крыму в спасении евреев участвовала целая группа православных священнослужителей. В докладе крымского протоиерея А. Архангельского Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Ленинградскому Алексию (Симанскому) от 13 июля 1944 г. говорилось, что во время оккупации протоиерей кладбищенской церкви Всех Святых г. Симферополя Николай Швец[399] зачитал прихожанам антифашистское воззвание Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), распространять которое среди верующих помогал диакон Александр Бондаренко, и далее отмечалось: «Их патриотический подвиг поддержал старец Викентий[400], бывший обновленческий епископ… Все они были расстреляны немецким гестапо… о. Н. Швеца обвиняли еще в том, что он крестил евреев»[401]. В других источниках говорится, что в спасении евреев участвовали все трое погибших священнослужителей: протоиерей Николай Швец, диакон Александр Бондаренко и бывший обновленческий епископ Викентий Никипорчук[402].

Наиболее известным из них был настоятель симферопольской церкви Всех Святых на первом гражданском кладбище протоиерей Николай Федорович Швец. Он не только зачитывал прихожанам полученное из Москвы воззвание митрополита Сергия, но и произносил в храме антифашистские проповеди. Жена священника Евгения Никифоровна Ачкасова вспоминала, что в начале декабря 1941 г. отца Николая вызвали в 1-е отделение полиции: «Пришел сильно взволнованным, сказал: “Следователь обвинял, что я не отслужил благодарственную службу в честь прихода немцев”». По свидетельству жены, нацистов протоиерей ненавидел. О его позиции говорит и такой факт: заведующий церковным подотделом Симферопольской городской управы А. Семенов предложил отцу Николаю пожертвовать 11 тысяч рублей на издание оккупационной газеты «Голос Крыма», но получил отказ. «А еще отец Николай, зная, как фашисты относятся к евреям, крымчакам и цыганам, выдавал им документы о крещении, стараясь уберечь от гибели, — отмечал житель Симферополя Борис Берлин. Многие горожане это знали, и, спасая детей иудеев или от смешанных браков, обращались за помощью к отцу Николаю»[403].

После нескольких месяцев такой деятельности протоиерея агенты полиции ночью 3 января 1942 г. провели обыск в квартире о. Николая по улице Краснознаменной, 51, и арестовали его. Младший брат священника Андрей Швец вспоминал, что он собрал более 500 подписей симферопольцев, ручавшихся за отца Николая, и передал их заведующему церковным подотделом А. Семенову. Однако тот ответил: «Не надо было крестить евреев, я его об этом предупреждал», и отказался хлопотать об освобождении священника. Отец Николай находился в тюрьме при полиции полтора месяца. 17 февраля 1942 г. следователь Панков сообщил жене священника, что дело арестованного направлено в СД, так как было получено новое заявление о его помощи евреям. 28 февраля 1942 г. отец Николай был казнен[404].

Однако маленьких иудеев и детей от смешанных браков, спрятанных соседями, продолжал крестить настоятель симферопольской церкви Святых Константина и Елены отец Викентий Никипорчук (бывший обновленческий епископ). Он не только выдавал свидетельства о крещении евреям, но и выступал с патриотическими проповедями. Первый раз его вызвали на допрос в начале июня 1942 г., когда нацисты пытались узнать о месте нахождения еврейского ребенка. Очевидно, речь шла о внуке отца Викентия Эммануиле. В сохранившейся домовой книге указано: «Никипорчук Эммануил Викторович, 25 апреля 1936 г. р. (6 лет), русский, метрическая запись Симферопольской Константино-Елнинской церкви». Но в 1936 г. эта Церковь не действовала, и подобная запись, очевидно, появилась позднее. В действительности мальчик был сыном дочери священнослужителя Светланы Никипорчук и еврея Лазаря Лехно и до войны носил фамилию и отчество отца. В домовой книге есть отметка об эвакуации Эммануила 23 марта 1942 г., тем не менее соседи священника рассказывали, что якобы малыша нацисты уничтожили вместе с другими детьми от смешанных браков. Впрочем, возможно, Эммануилу удалось выжить, так как деда допрашивали о его местонахождении неоднократно. В октябре 1942 г. отца Викентия арестовали за то, что он крестил еврейских детей, направили в концлагерь, устроенный на территории бывшего совхоза «Красный», а в начале февраля 1943 г. расстреляли. Современные крымские исследователи утверждают, что благодаря отцам Николаю Швецу и Викентию Никипорчуку нескольким сотням евреям удалось спастись от фашизма[405].

Помимо этих двух священнослужителей, некоторые другие представители духовенства Симферополя также помогали евреям. Симферополец Хрисанф Лашкевич, который во время оккупации вел дневник, писал в декабре 1941 г.: «Несмотря на весь ужас положения, угнетенное население находило в себе мужество укрывать и спасать обреченных на смерть. Священник кладбищенской церкви и священник другой церкви, расположенной на улице Р. Люксембург, крестили евреек, какие как христианки на некоторое время спасались от угрожающей им смерти. Данные и другие священники крестили много еврейских детей, которых приютили у себя соседи и русские родственники». Известны и имена некоторых спасенных еврейских детей. Среди них, в частности, был трехлетний Иосиф, который не погиб вместе с мамой: пожилые соседи Анна и Матвей Смирновы спрятали его в подвале, а потом выдали за своего сына — Ивана Смирнова, получив у знакомого священника необходимые документы[406].

Из архивных материалов известен еще один случай крещения евреев в Крыму — настоятелем церкви Всех Святых на русском кладбище г. Феодосия священником О.Н. Никифоровым, правда, из корыстных побуждений. После временного взятия советскими войсками Феодосии в начале 1942 г. арестованный член городской управы К.Ю. Волков на допросе показал сотрудникам НКВД: «Никифоров организовал у себя крещение евреев, с которых за это брал деньги. Крещение Никифоровым евреев давало им основание избежать расстрела. Это могло бы дать соответствующие положительные результаты, но условия, в которых проходило это крещение, стало достоянием всего города и, безусловно, об этом было осведомлено гестапо. Мне известно также, что из крещеных евреев, кажется, ни один не избежал расстрела, поэтому могу судить, что для немцев это не имело никакого значения»[407]. Всего в декабре 1941 г. в Феодосии были расстреляны 940 евреев, судьба же О. Никифорова неизвестна. Одно из выданных им свидетельств, о крещении 20 ноября 1941 г. Бориса Ефимовича Нудельмана, сохранилось до настоящего времени в фонде Феодосийской городской управы Государственного архива Автономной республики Крым[408].

В Курске семья Дудиных при помощи местного православного священника спасла еврейскую девочку Инну Ларенц, дочку их знакомой. Позднее Изабелла Дудина-Образцова вспоминала: «Инна прибежала к нам ночью, во время облавы. Я положила ее в свою кровать, а наутро папа позвал священника. Он окрестил Инну, отец вписал ее в паспорт, как свою племянницу, и она стала Ниной Васильевной Лариной. Так мы и ходили с ней вместе, как две настоящие сестры. А после войны Инночку нашел ее папа». В 1998 г. семье Дудиных присвоили звание «Праведники народов мира»[409].

В г. Орле весной 1942 г. гестапо выявило немало случаев, когда местные евреи обращались в православные церкви с просьбой крестить их детей и выдать им об этом свидетельства[410]. Священники совершали обряд крещения, надеясь уберечь людей от гибели. Однако, несмотря на это, все выявленные нацистами евреи, в том числе дети, были расстреляны[411].

В оккупационной прессе Центрального Черноземья России пропаганда христианских идей нередко сочеталась с пропагандой антисемитизма. В Орле наиболее активно этим занимался главной редактор оккупационной газеты «Речь» Михаил Октан, чья брошюра «Евреи и большевики» активно распространялась по местным библиотекам. В частности, в своем выступлении перед учителями города в июне 1942 г. он, подробно анализируя и пропагандируя «Протоколы Сионских мудрецов», заявил: «Евреи стремятся всячески дискредитировать христианскую религию, Церковь, духовенство, ослабить его влияние на народ, до последней степени истребив само понятие о Боге. В “Протоколах” говорится, что крушение христианской религии — вопрос времени. Атеизм, как об этом сказано в “Протоколах”, для иудаизма не опасен. Он является порождением евреев. Захватив власть во всем мире, иудаизм, говорится в “Протоколах”, не допустит никакой другой религии, кроме иудейской»[412].

Резко негативно реагировал М. Октан и на факты крещения евреев местным духовенством, в частности, он писал, что евреи сознательно стараются крестить своих детей (чтобы спасти их от смерти): «Это надругательство над православной верой, это подлый способ снова проникнуть в русский народ. Но жиды ошибаются, если думают, что их вероисповедание может изменить отношение народа к ним. Будь жид мусульманином или буддистом, он не меняет своей расовой принадлежности, как не сделается лошадью осел, помещенный в конюшню»[413].

В оккупационной прессе присутствовали и материалы, в которых сознательно подчеркивались различия в образе жизни русских и евреев. Так, в статье «Рождество новой жизни», опубликованной в смоленской газете «Новый путь» накануне праздника Рождества, отмечалось, что большевики запрещали отмечать исконно русские праздники и преследовали народные обычаи по приказанию евреев, ненавидевших русский народ[414]. При этом орловские священники в подобной пропаганде, как правило, не участвовали.

На территории Смоленской епархии, входившей в период оккупации в состав Белорусской Православной Церкви (фактически автономной в составе Московского Патриархата), антисемитская агитации со стороны части священнослужителей, если судить по местной прессе (газетах «Новый путь», «За Родину» и др.), в отличие от Центрального Черноземья, была довольно ярко выраженной. Порой она даже превосходила антисоветскую агитацию. И тон здесь задавали православные священники, приехавшие из Западной Белоруссии и настроенные националистически. Из их числа выделялся ставший настоятелем Смоленского кафедрального собора и председателем Епархиального совета протоиерей Николай Николаевич Шиловский.

В серии радиопередач на религиозные темы, говоря об изучении церковной истории, он приходил к выводу о том, что «евреи — народ крайне вредный и ненавидимый во всех государствах». Подобные заявления должны были, по мнению нацистов, объяснить русскому населению причины физического уничтожения узников Смоленского гетто, расправа над которыми произвела исключительно тягостное впечатление на жителей города[415].

Весной 1943 г., в разгар нацистской пропагандистской кампании в связи с «Катынским делом» (обнаружением немцами в Катыни, под Смоленском, останков расстрелянных НКВД двумя годами раньше пленных польских офицеров), о. Н. Шиловский опубликовал в местной газете «Новый путь» резкую антисемитскую статью «Непримиримые враги христианства», в которой писал: «Еврейство стало врагом христианства не только после возникновения нашей церкви. С самого начала своего существования оно отступило от подлинного Богопознания… Они осмеливались заявить, что мир сотворен только для Израиля. Пророчества о Мессии они толковали как о каком-то царе иудеев, который должен был сделать их властелином над народами. Не внимая пророкам, иудеи начали создавать свою религию, свои законы. Их религия — это надежда на царство земное, это воплощение насилия, их закон — это закон вражды ко всем другим народам (гоям), оправдывающий всякое зло, содеянное жидами. Они создали для себя свою религию, свое идолопоклонство материальным ценностям сначала в своей личной жизни, а потом запечатлели в своем учении.

Но вот наступило время последнего свободного выбора. Пришел Искупитель, предлагая свои чистые идеалы, Божественное учение, но Он был отвергнут. Он выбрал народ, презираемый всем миром за свою алчность и пороки. Он хотел спасти его. Но разочарованные в своих властолюбивых мечтах, иудеи отвергли Христа, отреклись от Него. Весь путь Христа, все Его учение — это призыв к покаянию. Он знает, что Его ожидает крестная смерть, и говорит: “Вы — сыновья тех, которые избили пророков. Дополняйте же меру отцов ваших” (Мф. 23, ст. 3132). Сурово, но справедливо обращается Он к иудеям: “Змеи, порождение ехиднины, как убежите вы от осуждения в геенну?” (Матф., гл. 23, ст. 33). Видя, что нельзя исправить их, Христос говорит: “Придут к вере другие народы и будут с праведниками, а сыны царства (иудейского) извержены будут во тьму” (Мф., гл. 8, ст. 11–12). Христос был распят теми, кого хотел спасти. В безумном гневе евреи кричали: “Распни, распни Его”. Он распят! Кем? — жидами. Они сами произнесли приговор, тяготевший над ними ранее, который логически вытекал из всей их истории. “Кровь Его на нас и на детях наших!”

Если нам скажут о мнимом нарушении заповеди Христовой: “Любите врагов ваших”, мы ответим: “Это не враги наши, это непримиримые враги Христовой веры, а таким врагом является сатана. Любить его — значит отречься от Бога. Как с дьяволом, так и с этими сатанистами нужна борьба. Ничего не может изменить их. Были пророки, был Спаситель, но они отвергнуты иудеями. Неужели можно думать, что они могут когда-нибудь чистосердечно признать заповеди Того, кровь которого на них и на детях их? Другие народы могут придти к вере Христовой, но жидовство — никогда. В них нет духа Божия, у них даже потеряна почва для веры. Могут ли они, отбросив свою алчность, свои надежды на господство, все материальное, свойственное их натуре, приобрести любовь, бескорыстие, самопожертвование своей жизнью для другого народа? Не могут! Так говорит вся их история”.

Всю свою злобу они показали нам, жителям многострадальной Руси. Царство их — царство смерти. Сколько крови ими пролито. Верный сын церкви, император-христианин, с наследником и с семьей злодейски умерщвлены жидами Янкелями, Свердловым и Юровским и Исааком Голощекиным. Духовенство уничтожалось жидами — врагами церкви. Храмы осквернялись и закрывались по их плану. Пропаганда атеизма возглавлялась жидом Губельманом. Все, которые могли быть, по их мнению, христианами, уничтожались, подвергались гонениям. Небывалые в истории злодейства проводились жидами. Недавно перед всем миром раскрылось новое злодеяние — массовое убийство в Катынском лесу. А сколько истинно русских людей полегло от кровавой руки еврейства? Близится час последнего ответа. Нет и не может быть примирения с ними. Смерть еврейства — смерть сатанистов. Жидовство — непримиримый враг христианства»[416].

Следует отметить, что статьи и проповеди о. Н. Шиловского популярностью у православных жителей Смоленска не пользовались. Его откровенное стремление угодить оккупантам и сам внешний вид «неправославного» священника (отсутствие бороды и усов, короткая прическа) вызывали отторжение у верующих. Так, например, в ноябре 1941 г., во время воскресного богослужения в Смоленском кафедральном соборе, был снят немецкий пропагандистский фильм. При этом, «во избежание незапланированных действий», в почти пустом храме находились лишь несколько немецких офицеров, священник (протоиерей Николай Шиловский) и хор. Богослужение, в ходе которого провозглашались здравицы в честь «Великой Германии и ее вождя Адольфа Гитлера», транслировалось по радио. Русских жителей города вооруженная охрана не пустила на богослужение в собор, что вызвало у них возмущение[417].

На оккупированной территории Белоруссии оказалось свыше 800 тысяч евреев, которых сразу же стали подвергать репрессиям. В конце 1941–1942 гг. было проведено переселение евреев из небольших населенных пунктов в гетто более крупных городов и местечек. Минское гетто было самым многочисленным и дольше других просуществовавшим в СССР 1939 года, оно было ликвидировано 23 октября 1943 г. Всего в Белоруссии от рук нацистских оккупантов погиб каждый четвертый житель республики, из них каждый третий был евреем. По числу жертв Холокоста на территории СССР — почти 800 тысяч человек — Белоруссия занимает второе место после Украины[418].

Некоторые архиереи Белорусской Православной Церкви, в частности епископ Витебский и Полоцкий Афанасий (Мартос), в период оккупации выступали с пронемецкими заявлениями. Иногда в подобных заявлениях звучали и антиеврейские мотивы. Так, архиепископ Гродненский и Белостокский Венедикт (Бобковский) в послании к православным белорусам своей епархии от апреля 1943 г. писал: «И ныне миллионы обезбоженных людей, водимые Иудами, безбожниками-большевиками, напрягают все свои силы к порабощению народов под властью всемирного еврейства, к уничтожению веры в Бога, христианской культуры и обезличиванию человеческой личности…»[419]

Митрополит Минский Пантелеймон (Рожновский)[420] под давлением германских властей издал указ, запрещавший крещение евреев. Иногда «воцерковление» местного белорусского населения носило принудительный характер под угрозой повторения примененных к евреям репрессий. Так, в конце декабря 1941 г. жителям деревни Самулешково Витебской области было объявлено, что всех некрещеных ожидает судьба еврейского населения. И в январе 1942 г. местный православный священник крестил там более 30 детей[421].

Хотя согласно нацистской политике на оккупированной территории СССР крещеные евреи подлежали уничтожению так же, как и некрещеные, в Белоруссии были случаи, когда местная администрация занимала другую позицию. Например, в сентябре 1941 г. начальник службы охраны порядка г. Борисова Тимофей Баханович закрыл дело по поводу не переселившейся в гетто, вопреки приказу, крещеной еврейки Ольги Мироновны Дерабо (урожденной Абезгауз). 23 августа в службу порядка Борисова поступил анонимный донос: «Прошу Вашего содействия проверить укрывавшего от жидовского ига гражданина Дерабо… которого мать жыдовка и он ее сын и скрылся от нашивки знака по указанию приказа. А потому прошу принять меры к таковому». На доносе была поставлена резолюция: «…если окажется, что она жидовка, доставить сюда». Однако 26 сентября, после проведенного расследования, Баханович принял следующее решение: «…рассмотрев настоящую переписку по анонимному заявлению о том, что в г. Ново-Борисове, по Березовской ул. 45, проживает жидовка, которая скрылась от переселения в гетто, нашел, что указанная личность Дерабо Ольга Мироновна 68 лет является крещеной и вышедшей замуж по церковному обряду 53 года назад и потому не подлежит переселению в гетто. Постановляю настоящую переписку дальнейшим производством прекратить»[422]. Таким образом, О.М. Дерабо, как и ее сын, оказались спасены от гибели, хотя 20–21 октября 1941 г. недалеко от города были расстреляны 7 тысяч борисовских евреев.

Опубликовавшая эти документы израильская исследовательница Мария Ионина задается вопросом: «Почему же Баханович не обратился к своему начальству за указаниями, а самостоятельно решил закрыть дело о крещеной еврейке?» Она обоснованно дает два возможных объяснения: или Т. Баханович не был достаточно инструктирован немецкими властями о расовой политике по отношению к крещеным евреям и, как принято издавна, был уверен, что, крестившись, еврей перестает быть евреем; или же он сам обладал настолько широкими полномочиями, что от него зависело, в каждом конкретном случае, толкование расовых законов и постановлений, спускаемых в местные инстанции. Более терпимое отношение к крещеным евреям проявляли и другие жители города, никак не связанные с властями. В частности, известен устный рассказ о том, что в Борисове соседи тайно крестили девочку-полукровку, мать которой погибла в гетто, но девочку никто не выдал за все время оккупации, и местные власти ее не тронули[423].

В целом националистические, а тем более пронацистские взгляды были характерны для меньшей части священнослужителей Белорусской Православной Церкви. Сам глава этой Церкви митрополит Пантелеймон (Рожновский) вскоре после окончания войны писал в воспоминаниях о своей помощи евреям во время его интернирования в Вилейках в 1942 г.: «В результате всех интриг, которые начались, чуть ли не самого начала войны, было то, что, не зная правил Православной Церкви, устанавливающих автокефалию, Немецкое Начальство вывезло меня… в Вилейку и поместило вблизи политической полиции SD в маленьком домике во дворе помещения, где жили, бывшие на услугах политической полиции латыши и литовцы, производившие разные насилия, грабежи, расстрелы и после того затуманивавшие свою совесть и сознание алкоголем. При этом мне строжайше было запрещено кого-либо принимать у себя, и приказано было ежедневно приходить в политическую полицию для регистрации. Это совпало с началом военных неудач для немцев и поэтому они были в состоянии большого раздражения, озлобленности и я чувствовал, что моя жизнь висит на волоске… я сознаю, сколь ничтожны мои обиды и все, что пришлось пережить и претерпеть по сравнению с тем, что выпало на долю несчастных пленных и на долю сельского населения, не говоря уже о евреях, повсеместно бесчеловечно уничтожаемых, ограбляемых и даже сжигаемых, как это было, например, в Виляйке или в Ракове Радошковичскаго района или закапываемых иногда живыми, не взирая на пол, возраст, образованность или большую полезность для населения. Разве можно было подумать, чтобы нечто подобное могло совершаться в теперешнее культурное время. Ведь ничего подобного не творилось даже в мрачное время средневековья…

В Вилейке, оказывая посильную материальную помощь и утешение работавшим по близости евреям, над головами которых распростерт был уже смертный приговор, я не мог не видеть в них потомков древляго Израиля — сынов Одного со мною Отца Небесного, родственников по плоти Господа нашего Иисуса Христа, Его Пречистой Матери Девы Марии, всех Пророков, Апостолов и первых последователей Иисуса Христа основоположников Церкви Христовой. Только полное безверие и совершенная неосведомленность в Священном Писании могли допустить такое крайнее ожесточение, каким является бесчеловечный, никогда не бывший в истории мира эксперимент, проделанный Немецкими Властями с евреями, о которых Святой Апостол Павел говорит: “Великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти” (Рим.9:2–3) и далее говорит: “Не хочу оставить вас, братия, в неведении о тайне сей (чтобы вы не мечтали о себе), что ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени, пока войдет полное число язычников” (Рим.11:25). Наконец и Иисус Христос говорит: “Я послан только к погибшим овцам дома Израилева” (Мф.27:25). Хотя своим криком — “Кровь Его на нас и на детях наших” (Мф.13:14) и постоянным противлением Евангельскому Учению евреи сами навлекают на себя [исполнение] грознаго определения Божия, о котором оповещал их пророк Иезекииль — “Излиянием ярости буду господствовать над вами и введу вас в узы Закона” (20,33), тем не менее, истинные христиане не могут не скорбеть по поводу тех ужасов, которые евреи претерпели во время войны…»[424]

Именно в оккупированной Белоруссии произошла значительная часть известных к настоящему времени случаев спасения евреев православными священниками и мирянами. Так бежавших из гетто еврейских подростков скрывали православные священнослужители под Брестом и в Борисове. В г. Пинске православный священник отдал свой золотой крест, чтобы узники гетто смогли выплатить наложенную на них контрибуцию. Заслуживающее особенного внимания упоминание о спасении еврейских детей можно встретить в статье журнала «Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви за границей», посвященной кончине архиепископа Филофея (Нарко)[425].

В годы войны Владыка управлял Могилевской, Смоленской и Минской епархиями, а в июне 1942 — апреле 1943 г. по поручению интернированного в этот период нацистами митрополита Минского Пантелеймона даже фактически управлял всей Белорусской Православной Церковью. При этом он поддерживал связь с партизанами и, в частности, передавал через них Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Сергию (Страгородскому): «Приветствую душевно митрополита. Восхищаюсь занятой им позицией. Я сообщаю, что все решения за моей подписью исходили не от меня, я хотел бы знать мнение обо мне митрополита, я заявляю, что готов сотрудничать вместе с ним»[426]. В упомянутой статье-некрологе о Владыке Филофее подчеркивается: «Особенная заслуга его — спасение тысяч еврейских детей, которых он крещением сберегает от смерти в гитлеровских газовых камерах»[427]. Правда, число спасенных детей в этой публикации, по всей видимости, сильно преувеличено.

В судьбе белорусских евреев активное участие приняли и другие православные священнослужители и миряне, некоторые из которых погибли от рук нацистов за оказываемую помощь. Одни руководствовались при этом религиозными убеждениями, другие проявляли человеческое участие. Так, например, священник Иван Строк в г. Борисове взял в свою семью и этим спас еврейского мальчика Толю Шахвалова[428]. Священник Игнатий Ермолюк был арестован нацистами за крещение евреев и выдачу им метрик, пастыря отправили в концлагерь, откуда он уже не вернулся[429].

Семидесятидвухлетний протоиерей Павел Сосновский был зверски замучен нацистами за помощь евреям вместе с одиннадцатилетним мальчиком[430]. Священника Петра Бацяна, служившего настоятелем в церкви деревни Кобыльники Мядельского района Минской области, за помощь в спасении евреев арестовали агенты СД. Над шестидесятилетним иереем жестоко издевались в Минской тюрьме: запрягали в плуг, заставляя пахать тюремный огород, травили собаками до тех пор, пока отец Петр не умер[431].

«Праведниками народов мира» стали священник Владимир Иванович Имшенник и его супруга Галина Викторовна, проживавшие в деревне Носилово Молодечненского района (ныне Минской области), где отец Владимир с 1940 по 1950 г. служил настоятелем Преображенской церкви. В конце июня 1941 г. район был оккупирован немецкими войсками, а в октябре того же года в соседнем местечке Лебедево было создано еврейское гетто. Среди узников гетто оказался доктор Абрам Жодзишский, с которым Имшенники были знакомы.

В декабре 1941 г. А. Жодзишский обратился к ним с просьбой взять на воспитание его двухлетнюю дочь Елену. В семье Имшенников был собственный шестилетний ребенок, кроме того, с ними проживали пожилые родители Галины Викторовны, но они согласились. После появления в доме маленькой Елены жизнь всех членов семьи стала подвергаться большой опасности; первое время девочку прятали от окружающих, так как она уже немного говорила на идиш и могла выдать себя. Позже, когда Елена привыкла к новой семье и начала называть спасителей «мамой» и «папой», она жила уже открыто. Имшенники искренне привязались к девочке и относились к ней как к родной дочери.

24 июня 1942 г. гетто в местечке Лебедево было ликвидировано, а его узники сожжены нацистами в амбарах соседней деревни Марково. В этот день погибло 64 человека из числа родственников Елены, в том числе ее отец, дедушка и бабушка со стороны матери, сестра и братья матери с семьями. Спустя некоторое время в гестапо г. Молодечно поступил анонимный донос, в котором говорилось, что семья священника из Носилово укрывает еврейского ребенка. Владимира Ивановича и Галину Викторовну вызвали на допрос, задавали вопросы и маленькой Елене, но, к счастью, доказательств тому, что девочка — еврейка, не нашлось, и Имшенников отпустили домой.

После освобождения района, в июле 1944 г., за девочкой никто не пришел, и Имшенники посчитали, что никто из ее родных не выжил. Но прошел год, и выяснилось, что жива мать Елены, Мария Жодзишская; накануне ликвидации гетто она ушла в советский партизанский отряд и спаслась. Старший брат Елены, Григорий, тоже пережил Холокост, находясь на воспитании в русской семье Ковалевских в Вильно. Спасителям было тяжело расставаться с девочкой, которую они уже считали своей дочерью, но не отдать ее родной матери они не могли. Елена с матерью и братом уехали в Ленинград, однако продолжали поддерживать отношения с Имшенниками, переписывались и ежегодно навещали друг друга. Позднее, после смерти мужа, Галина Викторовна прожила в семье своей приемной дочери в Израиле почти 20 лет и умерла в Иерусалиме, на руках у Елены, 28 февраля 2011 г. 14 декабря 1993 г. Яд Вашем удостоил Галину Викторовну Имшенник и ее мужа Владимира Ивановича (посмертно) почетным званием «Праведник народов мира»[432].

Служивший в период войны настоятелем храма Св. Николая Чудотворца в Бресте протоиерей Митрофан Зноско-Боровский (будущий епископ Русской Православной Церкви за границей) весной 1942 г. помог спасению двух евреек. Позднее в своих воспоминаниях он описывал этот случай так: «Прибыл из Варшавы гонец с письмом от Варвары П. Гурской, нареченной там тетей “Вавой”. Просит выдать двум ее подругам, еврейкам, убедительные свидетельства о принадлежности их и их почивших родителей к Православной Церкви. Просьбу охотно удовлетворил и получил от Ф. Шульц, первой из огражденных мною, а быть может и спасенных от смерти, приглашение быть гостем ее дома»[433]. Известно, что Фаина Георгиевна Шульц выжила в годы войны.

Подобные настроения были и у прихожан отца Митрофана. В частности, он вспоминал, что его духовный сын В.Г. Ермолов «глубоко и откровенно возмущался отношением гитлеровского режима к евреям и к русскому народу», резко негативно высказываясь о Гитлере[434]. Церковным старостой храма Св. Николая Чудотворца в Бресте в конце 1930-х — начале 1940-х гг. был еврей по национальности — Г.Н. Александровский[435]. Судя по всему, ему удалось избежать гибели благодаря помощи прихожан.

Православная верующая Мария Семенович, работавшая до войны няней в Минске в еврейской семье, забрала к себе Мирру и Эллу Мишулиных, потерявших своих родителей. 23 июня 1941 г. отца призвали в армию, а матери девочек сказали, что детей отправили из санатория в эвакуацию. Взяв на руки родившегося недавно младенца, она ушла с родственниками на восток. Однако детей вывезти из Минска не удалось, и они оказались одни в пустой квартире на попечении няни. М. Семенович вставала рано утром, запирала детей и уходила просить милостыню у церкви. Прихожане подавали ей, как нищей, куски хлеба, картофелины, немного денег. Этих подаяний хватало, чтобы девочки не голодали. Когда соседи, поселившиеся в еврейских квартирах, стали требовать, чтобы Мария отвела детей в гетто, они втроем ушли из Минска. Имена девочек она изменила на Галю и Нину. Сначала вынужденные беженцы долго скитались по деревням, а потом вернулись в Минск и обратились в детский дом. Девочек Маня записала на свою фамилию Семенович, под видом дочерей брата, арестованного большевиками. Там они благополучно дожили до освобождения города[436].

Еврейскому мальчику Боре Гальперину помогли православные верующие Марченковы. Утром 5 октября 1941 г. в г. Шклов прибыли нацистские каратели, и Борис бросился к Днепру, где оставался единственный шанс на спасение. Он добрался до д. Старый Шклов и постучался к Марченковым, где его накормили и спрятали в зарослях бурьяна. Там он проводил световой день, а ночью мальчика пускали в сарай. Так продолжалось пятеро суток, затем Иван Марченков надел Боре на шею крестик и пожелал счастливого пути[437].

Монахиня по фамилии Чубак в Пружанах передала своей знакомой доктору Ольге Гольдфайн литр водки и 300 немецких марок для подкупа часовых и бегства из гетто вместе с дочерью. О. Гольдфайн воспользовалась этим в январе 1943 г. Послушница монастыря Кевюрская привела подводу, и они отправились в г. Бельск, а затем поездом в г. Белосток и дальше — до Ловича, где жили родственники Чубак. Там женщины пробыли 16 месяцев, все это время никто из соседей не знал, что рядом с ними прятались евреи. Когда после освобождения Ольга Гольдфайн и ее дочь вернулись в Пружаны, люди пугались, считая, что они пришли с того света[438].

В 2011 г. были обнаружены интересные материалы в личном фонде актера Театра Соломона Михоэлса, руководителя нескольких еврейских театров до войны, а затем командира танкового экипажа Виктора Соломоновича Цейтлина в Центре документации новейшей истории Томской области. Его сына, Эдика Цейтлина, ныне живущего в Санкт-Петербурге, три года спасала в оккупированном г. Белостоке (входившем тогда в состав Белорусской ССР) няня Александра Александровна Леонович с помощью православного священнослужителя — протопресвитера Белостокско-Гродненской епархии, настоятеля Свято-Николаевского собора г. Белостока Петра Петровича Гуткевича[439].

Отец Петр воспользовался своими полномочиями и выдал А.А. Леонович на бланке епархии фиктивное метрическое удостоверение о том, что Эдик — ее сын Валентин Леонович, родившийся 7 марта 1937 г. и крещеный 31 июля 1941 г. в Свято-Николаевском соборе[440]. После войны протопресвитер Петр Гуткевич был арестован советскими органами госбезопасности, осужден, как «пособник оккупантов», и после освобождения из лагеря умер в 1961 г. в Белостоке, до своей кончины продолжая служить в церкви. Э.В. Цейтлин после окончания войны стал артистом эстрады, в начале 1980-х гг. он побывал в Белостоке, чтобы повидать тех, перед кем он чувствует себя в неоплатном долгу; вскоре после этой встречи А.А. Леонович скончалась[441]. В дальнейшем она была удостоена звания «Праведник народов мира». В настоящее время собираются материалы для присвоения этого звания протопресвитеру Петру Гуткевичу.

Следует отметить, что на оккупированной территории республики все официальные структуры — государство, подполье, партизанское руководство, Церковь по разным причинам не пытались влиять на ситуацию, не призывали население оказывать помощь евреям, и спасатели руководствовались собственными представлениями о морально-нравственном долге и совести. В справочнике «Праведники народов мира Беларуси» 2004 г. из 508 приведенных случаев спасения евреев в 135 изложены мотивы спасателей и из них 13 (около 10 %) действовали по религиозным убеждениям (православные, католики и баптисты)[442].

Конечно, от рук нацистов в Белоруссии погибали и православные священнослужители — евреи по национальности, которых там было немало. Так, в братии Жировицкого монастыря Гродненской епархии к лету 1941 г. состояло шесть монахов еврейского происхождения. Монашеский постриг они приняли давно и пользовались всеобщим уважением. Когда в конце июня 1941 г. г. Слоним и пос. Жировицы заняли немецкие войска, монастырь был окружен, всем его насельникам приказали выстроиться и из них отобрали евреев. Несмотря на протесты находившегося в монастыре митрополита Пантелеймона (Рожновского), нацисты расстреляли шесть монахов-евреев на месте[443].

В Белоруссии православные священнослужители особенно активно участвовали в партизанском движении. На оккупированной территории они подчас являлись единственным связующим звеном между населением и партизанами. Священники укрывали отставших при отступлении от частей красноармейцев, сбежавших из лагерей военнопленных, вели патриотическую агитацию среди населения, сами вступали в ряды антифашистских отрядов. Десятки их были награждены медалью «Партизану Великой Отечественной войны». Так, например, протоиерей Александр Романушко из Полесья с 1942 по лето 1944 г. лично участвовал в боевых операциях, ходил в разведку. В 1943 г. он при отпевании полицая при большом скоплении народа и в присутствии вооруженной охраны прямо на кладбище сказал: «Братья и сестры, я понимаю большое горе матери и отца убитого, но не наших молитв и “Со святыми упокой” своей жизнью заслужил во гробе предлежащий.

Он — изменник Родины и убийца невинных детей и стариков. Вместо “Вечный памяти” произнесем же: “Анафема”». Подойдя к полицаям, он просил их искупить свою вину, обратив оружие против фашистов. Эти слова произвели на людей очень сильное впечатление, и прямо с кладбища многие ушли в партизанский отряд. Из письма отца Александра, посланного осенью 1944 г. Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Ленинградскому Алексию (Симанскому), известно, что число священников в Полесской епархии уменьшилось на 55 % в связи с расстрелами их нацистами за помощь партизанам[444]. На 1 января 2012 г. институт Яд Вашем присвоил звание «Праведник народов мира» 569 жителям Белоруссии и 179 жителям России, и заметную часть из них составляли представители различных христианских конфессий[445].

Территории Литвы и Латвии первыми из республик СССР были целиком оккупированы немецкими войсками. Они (вместе с Эстонией, захваченной полностью в сентябре 1941 г.) стали полигоном для апробации технологии массовых казней. В оккупированной Литве оказалось не менее 220–225 тысяч евреев, из которых было уничтожено, по разным оценкам, от 215 до 220 тысяч. Эти потери в процентном отношении (95–96 % довоенного еврейского населения) стали самыми большими среди всех оккупированных республик бывшего СССР, а также еврейских общин европейских государств. При этом уже 25–26 июня литовские националисты убили в Каунасе 1500 евреев, сожгли десятки их домов и синагог, еще 2300 евреев были убиты в течение нескольких следующих дней[446].

В Латвии, как и в Литве, в уничтожении евреев активно участвовали местные националисты. Общее число жертв среди латышских евреев (с учетом беженцев из Литвы) составляло около 77 тысяч, выжили лишь несколько сотен человек. В Эстонии, по немецким источникам, в оккупации осталось около 2 тысяч евреев, и здесь впервые в Европе состоялось «окончательное решение» еврейского вопроса. В целом в Прибалтике местные пособники оккупантов (в сравнении с другими коллаборационистами) уничтожили наибольшее число евреев на оккупированных советских территориях. При этом добровольное участие литовских, латышских и эстонских националистов в убийстве евреев нередко происходило без непосредственного участия германских нацистов[447].

Однако были в Прибалтике верующие — христиане, в том числе православные, спасавшие оказавшихся под угрозой уничтожения людей. Так, например, семья русских старообрядцев Корабликовых — Евдокия Харлампиевна и двое ее совершеннолетних детей Макар и Фетиния — спасли тайно переправленного им из Вильнюсского гетто четырехмесячного малыша Сергея Коверского. При этом Макар был арестован и казнен нацистами. Все упомянутые члены семьи Корабликовых были признаны институтом Яд Вашем «Праведниками народов мира»[448].

В спасении евреев участвовал проживавший в период немецкой оккупации в Вильнюсе выдающийся русский религиозный философ Лев Платонович Карсавин[449]. Являясь профессором Петроградского университета и Петроградского богословского института, он 16 августа 1922 г. был арестован ГПУ и 15 ноября вместе с другими высылаемыми учеными вынужденно покинул Родину на немецком пароходе. Первый период изгнания ученого (1922–1926) проходил в Берлине, где Л.П. Карсавин работал профессором Русского научного института, принимал участие в деятельности Религиозно-философской академии; в это время у него окончательно сложилась собственная философия. Ученый опубликовал в берлинском издательстве «Обелиск» ряд важных книг, отчасти написанных еще в России: «Философия истории» (1923), «Джордано Бруно» (1923), «О началах» (1925)[450].

Большой интерес он проявил и к темам еврейства и иудаизма, в частности в статье «Россия и евреи» (1927), впервые опубликованной в парижском сборнике «Версты» (1928. № 3). В ней Л.П. Карсавин категорически выступал против антисемитизма и вместе с тем писал о разрушительной роли определенного «типа» евреев в революционную эпоху. Он исходил из того, что существуют три принципиально различных «типа» евреев: «религиозно-национальное и религиозно-культурное еврейство», которое стремится сохранять свое особенное бытие и сознание; евреи, «совершенно ассимилированные тою либо иною национальною культурою» (в том числе русской), и, наконец, такие евреи, о каждом из которых приходится сказать, что «он уже не еврей, но еще и не “нееврей”, а некое промежуточное существо, “культурная амфибия”, почему его одинаково обижает и то, когда его называют евреем, и то, когда его евреем не считают… этот тип является врагом всякой национальной органической культуры…». И подобное «ответвление» еврейства — «наш вечный враг, с которым мы должны бороться так же, как оно борется с нашими национально-культурными ценностями. Эта борьба неустранимая и необходимая». Карсавин писал, что и третий, промежуточный «тип не опасен для здоровой культуры и в здоровой культуре не действует. Но лишь только культура начинает заболевать и разлагаться, как он быстро просачивается в образующиеся трещины, сливается с продуктами ее распада и ферментами ее разложения, ускоряет темп процесса, специфически его окрашивает и становится уже реальной опасностью».

Философ утверждал, что «необходимо покончить с глупою сказкою… будто евреи выдумали и осуществили русскую революцию. Надо быть очень необразованным исторически человеком и слишком презирать русский народ, чтобы думать, будто евреи могли разрушить русское государство. — Историософия, достойная атамана Краснова и, кажется, позаимствованная им у Дюма-отца, который тоже обвинял в устройстве французской революции графа Калиостро!., суть дела, разумеется, не в каком-то фантастическом еврейском заговоре и не в факте участия евреев, а в самих процессах разложения… Евреи влились в процесс… не будь процессов разложения, они ничего бы не могли сделать. И несчастье России совсем не в денационализированном еврействе, а в тех условиях, благодаря которым оно и могло оказаться действенным»[451].

Разделяя взгляды о. Сергия Булгакова на еврейство как коллективную сущность, которая должна дожить до конца времен, для того чтобы Церковь выполнила свою миссию — привела ко Христу все человечество, Л.П. Карсавин рассматривал проблему с мистическо-социальной позиции: еврейство, будучи святой общностью, должно найти свое место в универсальной Церкви, как иудео-христианская нация, а русское еврейство, уже погруженное в христианский универсализм русской культуры, может быть проводником для массового обращения всех евреев. Философ отстаивал мнение, что роль христианского правительства должна состоять в том, чтобы, поддерживая религиозных евреев как общину, предоставлять им свободу самим выбирать Христа. Карсавин также полагал, что христианство может быть привито к еврейской культуре без какого бы то ни была вреда для нее[452].

В 1926–1927 гг. Л.П. Карсавин с семьей проживал в Париже. Получив в 1927 г. приглашение Ковенского (Каунасского) университета, ученый в начале следующего года переехал в Литву и возглавил кафедру всеобщей истории. Здесь он написал свой главный труд — фундаментальный курс «История европейской культуры», пять томов которого вышли в свет в Каунасе в 1931–1937 гг., рукопись же последнего, шестого тома была изъята при аресте ученого и утрачена. Летом 1940 г. Л.П. Карсавин вместе с университетом переехал в Вильно (Вильнюс), где и провел все годы Второй мировой войны. В период немецкой оккупации ученый не вступал в сотрудничество с оккупационной властью и, по мере своих сил и возможностей, содействовал спасению евреев из вильнюсского гетто[453]. После закрытия нацистами весной 1943 г. Вильнюсского университета Лев Платонович продолжал обучать студентов у себя на дому. О времени немецкой оккупации он позже так писал из Вильнюса в Ленинград своей знакомой Е.Ч. Скржинской: «…при немцах не преуспел, так как был против них. С самых первых дней был уверен в торжестве России и хотел с ней воссоединиться»[454].

В послевоенные годы Л.П. Карсавин подвергался репрессиям со стороны советских властей, в конце 1944 г. он был уволен из университета. В 1945–1949 гг. Лев Платонович являлся директором вильнюсского Художественного музея и заведовал кафедрой истории искусств в Художественном институте, продолжая философскую работу. 8 июля 1949 г. Карсавин был арестован Министерством госбезопасности, 20 апреля 1950 г. ему объявили приговор Особого совещания при МГБ (10 лет строгого режима в исправительно-трудовых лагерях) и в декабре этапировали в воркутинские лагеря. В инвалидном лагере Абезь (Коми АССР) ученый продолжал творческую работу, создав около 10 небольших религиозно-философских сочинений. Медленно умирая от туберкулеза, он не оставлял занятий с учеником, вел духовные беседы со всеми ищущими. Скончался Л.П. Карсавин 20 июля 1952 г. в лагере Абезь, где и был похоронен. Один из бывших заключенных Абези, немецкий ученый Е.Ф. Соммер, позднее писал о последнем периоде жизни Льва Платоновича: «Его уважали, как “Божьего человека” не только невольники, но и тюремщики, жившие растительной жизнью и далекие от всего Божественного, от понятия человека, как Сына Божиего… Конец земной жизни Л.П. Карсавина не противоречил его предыдущей жизни и трудам… Спокойно и ясно ждал он жизненного конца, который для него означал переход из несовершенной реальности в вечное бытие»[455].

Вместе с тем были священнослужители и миряне Московского Патриархата, которые на оккупированной территории, в частности в Прибалтике, так или иначе сотрудничали с нацистами и участвовали в их пропагандистских мероприятиях антисемитского характера. Так, экзарх Латвии и Эстонии митрополит Литовский и Виленский Сергий (Воскресенский)[456] с самого начала немецкой оккупации Прибалтики занял активную антикоммунистическую позицию. Он ни разу не осудил еврейские погромы и массовые расстрелы, проведенные в крае полицией и частями СС, и неоднократно выступал с проповедью о поддержке немецкой армии в борьбе с «жидо-большевизмом». Проповеди митрополита Сергия, произнесенные в Рижском кафедральном соборе, публиковались на страницах печатных органов литовских и латышских коллаборационистов, где, как правило, размещались антисемитские статьи.

6 апреля 1944 г. проходившая в Риге под председательством митрополита Сергия конференция архиереев Прибалтийского экзархата приняла прогерманскую резолюцию, в которой звучали антисемитские ноты: «…Большевизм попрал самое дорогое из того, что имеет человек: его свободу, веру и национальность. Большевизм приносит все в жертву сатанинской идее мировой революции, которая хочет все народы превратить в бесформенную безличную массу, и все человечество отдать в рабство иудейству. Народы, находящиеся под кнутом большевизма, не пожелали проливать в этой войне свою кровь во имя торжества большевизма. Большевики тогда заявили с присущей им наглостью, что эту войну они ведут не за мировую революцию, а за Родину и даже за Церковь. Это явление свидетельствует о слабости большевизма, о том, что он не в состоянии продолжать войну собственными силами, и вся его надежда основывается на попытке выиграть большевицкую войну небольшевицкими средствами, чтобы потом раздавить эти силы»[457].

При этом позиция митрополита Сергия была все же неоднозначной, в душе он негативно относился к нацистам, так, например, известно его высказывание по поводу последних: «Не таких обманывали! С НКВД справлялись, а этих колбасников обмануть не трудно»[458].

К Холокосту Владыка никак причастен не был. Следует упомянуть, что митрополит Сергий (Воскресенский) был убит 29 апреля 1944 г. в 40 километрах от Каунаса, при невыясненных до конца обстоятельствах, но, скорее всего, агентами СД по заданию Главного управления имперской безопасности за нежелание осудить избрание Патриарха Московского и всея Руси и выйти из его юрисдикции. В частности, руководитель полиции рейхскомиссариата «Остланд» обергруппенфюрер СС Ф. Еккельн после ареста, на допросе 31 декабря 1945 г., показал: «Митрополит Сергий находился давно под наблюдением СД и гестапо… Фукс дал мне прочитать приказ о ликвидации митрополита Сергия за подписью Кальтенбруннера, из которого следовало, что Сергий должен быть убит таким способом, чтобы путем провокации его убийство можно было свалить на немецких партизан. Так и было сделано фактически»[459].

С лета 1942 г. в оккупированных областях Центральной России немцы стали в отдельных случаях допускать священников в лагеря для советских военнопленных (хотя высшим руководством Третьего рейха это в принципе запрещалось). После молебнов священники иногда выступали с проповедями, в которых говорилось о том, что война послана Богом за грехи большевиков; пленных красноармейцев призывали молиться «за скорейшее окончание войны», «разгром жидо-большевизма» и «скорейшее возвращение домой». На подобных проповедях обязательно присутствовали представители лагерной администрации[460].

Деятельность православных священнослужителей, сотрудничавших с немецкими оккупантами, вызвала негативную реакцию со стороны Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского). 22 сентября 1942 г. он, обращаясь к чадам Православной Церкви, обитающим в Прибалтике, указывал: «Упорствующих же в неповиновении голосу Церкви и хулителей ее церковный суд не потерпит в среде епископства православного». В тот же день Патриарший Местоблюститель и еще 14 архиереев подписали «Определение по делу митрополита Сергия Воскресенского с другими»: «Отлагая решение по сему делу до выяснения всех подробностей… 1) Теперь же потребовать от митрополита Сергия Воскресенского и прочих вышеназванных преосвященных объяснения (с опубликованием его в печати), соответствуют ли действительности дошедшие до Патриархии сведения об архиерейском совещании в Риге. 2) В случае, если сведения признаны будут соответствующими действительности, предложить преосвященным немедленно принять все меры к исправлению допущенного ими уклонения от линии поведения, обязательной для архиереев, состоящих в юрисдикции Московской Патриархии…»[461]

Патриарший Местоблюститель с возмущением писал, что прибалтийское духовенство возносит молитвы за Гитлера, восхищается борьбой, которую он ведет, в то время как убивают беззащитных женщин и детей. Это, несомненно, указывало на то, что в Московской Патриархии знали о массовом уничтожении евреев и осуждали его. 8 сентября 1943 г., в день избрания митрополита Сергия (Страгородского) Патриархом Московским и всея Руси, Архиерейский Собор подготовил и принял четыре документа. Одним из них было постановление «Осуждение изменников Вере и Отечеству», в котором говорилось, что «всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик — лишенным сана»[462].

После прихода советских войск священнослужители Московского Патриархата, помогавшие партизанам и подпольщикам вести борьбу с нацистами, нередко входили в состав комиссий по расследованию злодеяний, совершенных немецко-фашистскими захватчиками и их пособниками, и порой сами давали свидетельские показания, помогавшие выявлять участников преступлений среди коллаборационистов. В некоторых из этих показаний говорилось и о Холокосте.

Ситуация, подобная той, что существовала в Московском Патриархате, была в обновленческой Православной Церкви на территории СССР, которую возглавлял частично имевший еврейское происхождение митрополит Александр Введенский. Доля священников — евреев по происхождению в ней была выше, а на оккупированной территории нацисты преследовали обновленцев особенно активно. Например, был арестован обновленческий священник в г. Житомире на Украине, начавший служить после прихода германских войск. Кубань и Северный Кавказ являлись единственным регионом, где деятельность обновленцев хоть в каком-то виде допускалась оккупационными властями[463].

Наиболее явно отношение к Холокосту Православной Церкви на оккупированной территории Советского Союза проявилось на Украине, где проживала большая часть евреев СССР. Уже в первые недели оккупации тех или иных районов республики немцы приступили к массовому уничтожению еврейского населения и заключению оставшихся в живых в гетто. Всего на территории Украины было создано 442 гетто, больше, чем где бы то ни было. В г. Каменец-Подольском была проведена первая массовая акция уничтожения на территории СССР летом 1941 г. (около 24 тысяч человек, включая евреев, депортированных из Венгрии). Важным фактором, влиявшим на судьбу евреев, было сотрудничество с нацистами организаций украинских националистов, которые активно участвовали в уничтожении.

Символом уничтожения евреев Советского Союза стал Бабий Яр в Киеве. Это был самый массовый расстрел на территории СССР. Уже через 5–10 дней после оккупации Киева, 24–29 сентября 1941 г., зондеркомандой СС 4а, согласно ее отчету, в Бабьем Яру были расстреляны 33 771 еврей (помимо представителей других национальностей). Вплоть до 1943 г. в Бабьем Яру расстреливали скрывавшихся евреев Киева, а также жителей других украинских городов и беженцев. Всего там было убито около 50 тысяч (по другим сведениям, до 70 тысяч человек). Общее число уничтоженных евреев, бывших жителями Украины на 22 июня 1941 г., составляет свыше 1 миллиона 400 тысяч человек, то есть более половины советских евреев, погибших во время Великой Отечественной войны, и около четверти всех погибших евреев Европы. Таким образом, Украина потеряла более 60 % своего довоенного еврейского населения[464].

С 1988 г. еврейские организации Украины ведут поиски людей, спасавших евреев. К середине 2001 г. Еврейский совет Украины и фонд «Памяти жертв фашизма» присвоили звание «Праведник Украины» более 4500 лицам, из которых 431 человек спасал евреев в Киеве. На 1 января 2012 г. институт Яд Вашем присвоил звание «Праведников народов мира» 2402 жителям республики. Из всех областей Украины по числу Праведников лидирует Винницкая область, население которой было в подавляющей части православным. Известно также, что несколько сот украинцев, казненных нацистами за различные «преступления», поплатились жизнью за помощь евреям или их укрывательство[465]. Среди погибших таким образом людей были и православные священнослужители.

В период оккупации республики на ее территории существовали две Украинские Православные Церкви — автономная в составе Московского Патриархата и автокефальная (самостоятельная). Автономная Украинская Церковь в целом однозначно не одобряла политики преследования евреев и антисемитской пропаганды (за редкими исключениями) не вела. Многие ее священнослужители пытались различными способами спасти гонимых за их национальную принадлежность людей.

В ряде случаев клирики и простые миряне открыто и подчас небезуспешно протестовали против уничтожения евреев. Так, в местечке Товта на Волыни подобная массовая казнь была остановлена священником Извольским. Ряд православных священников и члены их семей с риском для жизни прятали евреев. Скрывавшимся доставали поддельные документы; если это было невозможно — отдавали свои. Например, в женском Фроловском монастыре Киева настоятельница обители игумения Флавия укрывала еврейскую девочку Лиду Фельдман и других еврейских детей. В г. Симферополе православный священник также прятал в своем доме еврейских детей[466].

Еврейская девочка Юлия Пензюр, которой 15 сентября 1943 г. исполнилось семь лет, накануне потеряла десять своих родственников в результате акции уничтожения в деревне Тирливке Бершадского района Винницкой области. После войны она с благодарностью говорила о тех, кто помог выжить ей с матерью, и среди этих спасителей вспоминала, не называя имени, священника, который хотел ее крестить, чтобы спасти[467].

Протоиерей Владимир Владимирович Дложевский, служивший в селах Гнивани и Ворошиловке Винницкой области, старался, как мог, помогать евреям избежать смерти от рук нацистов и их пособников. В своем доме в с. Гнивань, на улице Курортной, 5, отец Владимир приютил три семьи: Панских — Самуила, его жену Эстер, детей Дору, Асю, Гришу; Вайнбергов — Матвея, жену Зину, дочь Людмилу; Элисов — Шмуля с женой Молкой, их дочь Аню и соседку Маню Шнайдер (всего 12 человек). Дложевские и укрываемые ими евреи в течение нескольких месяцев жили одной семьей. Когда из окрестных сел приезжали крестить детей или заходил кто-либо из посторонних, спасаемые прятались в подвал, вход в который был в кладовке, а сверху ставили большой сундук. Часто заходили немцы, спрашивали, нет ли в доме евреев. Как-то пришел полицейский Березовский с эсэсовцами. Отец Владимир велел жене Марии угостить «гостей». Оказалось, что они пришли по доносу — проверить, не прячут ли здесь евреев, но никого не нашли. После угощения Березовский, выпив, сказал. «Ты поп и прятать евреев не будешь». После этого визита нацистов стало ясно, что дальнейшее пребывание еврейских семей в доме священника опасно. Поэтому отец Владимир переправил евреев на румынскую территорию, где они остались живы. И в этом также проявилось его чувство ответственности за судьбу тех, кому помогал. После войны спасенные Дложевскими евреи вернулись в Гнивань. Когда отец Владимир умер в 1965 г., гроб с его телом стоял в молитвенном доме, куда все местные евреи пришли проститься и говорили: «Отец наш»[468].

В 2001 г. фонд «Памяти жертв фашизма», отметив гражданский подвиг во имя спасения евреев от расстрела, посмертно присвоил отцу Владимиру Дложевскому звание «Праведник Украины» и наградил протоиерея и его дочь Алену Владимировну Колкевич (Дложевскую) почетными дипломами. В 2003 г. институт Яд Вашем присвоил о. Владимиру Дложевскому и его жене Марии звание «Праведник народов мира»[469].

Юную еврейку Александру Шапиро, которая, потеряв во время расстрела винницких евреев в сентябре 1941 г. мать и жену брата с маленькой дочерью, сама чудом спаслась, привез в дом отца, священника Михаила Дрончака, влюбленный в девушку Георгий Дрончак. Увидев их, отец Михаил сказал: «Что бы нас ни ожидало, мы спасем Шуру». Девушку представили как племянницу Михаила Дрончака, позже священник получил для нее свидетельство о рождении на имя украинки Марии Матвеевны Виштак. Однако по соседству с Дрончаками жил начальник криминальной полиции Мередовский, который, заходя к соседям, с подозрением смотрел на Шуру. Тогда, ради безопасности названной племянницы, о. Михаил Дрончак решил занять свободное место священника в церкви с. Чернятки Бершадского района. Вся семья переехала на новое место, где девушке уже не угрожала опасность[470]. Следует упомянуть, что о. Михаил Дрончак до войны был хорошо знаком с отцом Александры — Ильей Борисовичем Шапиро, а Георгий Дрончак в дальнейшем принес в жертву свое чувство ради счастья любимой, когда она встретила другого близкого человека[471].

По свидетельству Назария Давидовского, его дедушка и бабушка, протоиерей Валентин и Мария Давидовские, в годы войны проживали в приходе с. Кунев (ныне Хмельницкая область). Они принадлежали к автономной Украинской Церкви и много раз укрывали партизан и разных спасавшихся от нацистов людей, в том числе евреев. Однажды им привезли 11 человек больных тифом, и вскоре началась немецкая облава. Мария Давидовская закрыла людей в кладовке, набросив на дверь замок. Немцы осмотрели комнаты, а по поводу кладовки спросили: «А там что?!» Матушка ответила как бы наобум, чтобы не вызвать подозрения:

«Да так… Ничего особенного». Буквально чудом немцы не заглянули в кладовку, и это спасло людям жизнь. Из-за контактов со спасаемыми Давидовские заразились тифом, но позднее поправились. Когда через 20 лет Мария проходила лечение в одной из больниц, то встретила человека, спасенного и вылеченного ею в военное время. По свидетельству Назария Давидовского, этот мужчина начал целовать руки бабушке и говорить: «Спасибо вам! Вы же мне тогда спасли жизнь!»[472]

Настоятель одесской церкви отец Ф. Петрановский крестил в своем храме и на дому более ста еврейских детей, выдав им документы о крещении. Спасал священник от смерти и взрослых. Он также создал подпольную группу, регулярно принимал сводки Совинформбюро по радиоприемнику, расположенному в подвале дома, и полученные сведения распространял среди верующих. В мае 1942 г. отец Ф. Петрановский был посажен оккупантами на полгода в тюрьму по обвинению в большевизме. Однако он и там распространял передаваемые товарищами по подпольной группе с воли сводки Совинформбюро, страдающим от истощения заключенным священник помогал продуктами питания, внушая им надежду на скорое освобождение[473].

Православный священник Игнатий Грогу ль, проживавший в селе Большие Загорцы в окрестностях г. Дубно (Волынь) вместе женой Варварой и детьми Степаном и Евгенией, в 1942 г. встретил в Дубно еврея Арье-Лейба Якира. Тот искал надежное убежище для своих детей за пределами гетто, и Грогу ль согласился принять младшую дочь, девятилетнюю Маню, в качестве пастушки. В заранее назначенный день Маню отвели за город, где ее уже ждала дочка священника, Евгения.

В с. Большие Загорцы девочка жила открыто под именем Маруся, в ее обязанности входило пасти коров и помогать матушке Варваре по хозяйству. Время от времени отец Игнатий Грогу ль ездил по делам в Дубно и всегда возвращался с приветом от семьи Маруси. Однажды он вернулся расстроенный, а вечером Маруся услышала, как священник говорил жене об аресте ее брата и о том, что у него нашли записную книжку с именами и адресами, где наверняка был и адрес отца Игнатия. На следующий день Варвара рассказала соседкам, что их пастушка собралась навестить свою мать в соседней области. Маруся действительно попрощалась со всеми знакомыми в селе и направилась в сторону леса, где в заранее договоренном месте поздно вечером ее забрал отец Игнатий Грогу ль и тайно привез обратно домой. Через несколько недель, когда миновала опасность, что за Марусей придет полиция, священник опять отвез девочку в лес, на этот раз ранним утром, а через пару часов она пешком вернулась в село.

Через год фронт приблизился, и в Больших Загорцах расположилась немецкая часть. Солдаты разместились в крестьянских домах, в частности в доме священника. Ради своей и Марусиной безопасности Грогу ли ушли в лес, где дождались освобождения. За это время немцы разорили и разграбили их дом и хозяйство. После прихода советских войск отец Игнатий Грогуль повез девочку в Дубно, искать родителей. В городе к тому времени собралось несколько переживших войну евреев, но ни родителей Маруси, ни ее старших брата с сестрой среди них не оказалось, и девочка вернулась в село. Когда она почти привыкла к мысли, что останется у Грогу лей навсегда, нашелся ее двоюродный брат, который с женой удочерил Марусю. 27 января 1993 г. институт Яд Вашем удостоил священника Игнатия Грогуля, его жену и детей почетным званием «Праведник народов мира»[474].

И таких случаев было довольно много. Целые семьи евреев спасали на Украине православные священники И. Чубинский (с. Варовичи Киевской области), И. Шмыголь (с. Станислав Херсонской области), Ф. Самуйлик, Е. Гейрох, М. Рыбчинский (Ровенская область), протоиереи К. Омельяновский, С. Ожеговский, М. Герасимов (г. Херсон) и др.[475]

Рива Исааковна Брайтер и ее мать были спасены от акции уничтожения евреев в г. Немирове семьей Дениса Арефийовича и Феодоры Трофимовны Гончаров, проживавших в селе Йосипенки. Позднее Рива Брайтер вспоминала: «Очень много сделала для мамы и сестра Дениса, монахиня Браиловского монастыря Мария. Когда она приходила в дом, то забирала маму на свою половину и ухаживала за ней, как за родной, кормила, поила, купала, стирала ее вещи»[476].

Истинно христианские мотивы отношения спасителей — православных мирян к тем, кому они помогали, зафиксированы в свидетельстве Фросины Назаренко-Суденко о спасении Бет Рудь (Ядушливер) и ее матери семьей Мусия и Лукерии Назаренко из села Войтовец Липовецкого района Винницкой области: «…наша семья спасла две живые души. Спрашивают почему? Ведь мы день и ночь рисковали собственной жизнью. Отец наш, Мусий Васильевич, любил людей, они с матерью были верующими и так учили и нас, своих детей»[477].

О том, что именно глубокая вера в Бога побудила спасать обреченных, свидетельствовала Екатерина Никитина, которая вместе с родителями Андреем и Юстиной Поберецкими приютила в своем доме в г. Тыврове Броню Карцер и Элю Шлепера: «Когда нас спрашивали, почему мы, рискуя своей жизнью, спасали евреев, мы всегда отвечали, что спасали, прежде всего, людей, веря во всемогущество Бога. В вере, в христианском милосердии воспитывали нас родители»[478].

Сестры Ася и Мария Цукерман из г. Ярышева Могилев-Подольского района Винницкой области о своей спасительнице Марии Руденко говорили: «Наша Мария — милосердная христианка»[479]. В ходатайстве Бориса Каца о признании праведнической деятельности семьи винницких подпольщиков во главе с матерью — Домицелией Радан, которая спасла от гибели 15 евреев, речь также идет о христианских ценностях, ставших духовной основой самоотверженности и мужества этих людей[480].

Более 20 еврейских детей спасла проживавшая в Черкассах жена православного священника Александра Шу лежко. В 1937 г. ее муж был арестован НКВД и отправлен отбывать срок заключения в лагерь в Сибирь. Оставшись одна с тремя детьми, Александра накануне войны работала воспитательницей в детском саду. С приходом немцев садик был расформирован, но А. Шулежко организовала в его помещении приют для бездомных детей всех возрастов. Количество воспитанников постоянно росло, довольно быстро их число достигло 70, около 25 из которых были евреями.

Попавшим в приют еврейским детям посчастливилось остаться в живых после массового убийства их родных в Черкассах в конце 1941– начале 1942 г. Александра Шулежко принимала всех еврейских детей без исключения, записывая их украинцами, греками, татарами, в зависимости от цвета кожи, волос и глаз. Так, среди воспитанников был одиннадцатилетний Эрлен Барановский, попавший в приют после гибели своей бабушки, и четырехлетний Володя Пинкусович, которого А. Шулежко подобрала на территории местной тюрьмы: он и его родители скрывались под русскими именами, но были узнаны и выданы полиции.

Среди других еврейских сирот известны Лена Бурковская, Володя Крам, братья Аркадий и Володя Чижик, Костя Надточия. Хотя все дети были зарегистрированы под нееврейскими именами, полиция часто приходила в приют и вызывала А. Шулежко и ее сотрудников на допросы. Чтобы оградить детей и сотрудников от них, Александра обратилась к районному гебитскомиссару и благодаря хорошему знанию немецкого смогла убедить его в том, что подозрения шефа местной полиции по поводу ее приюта беспочвенны.

В конце 1943 г., когда Советская армия приблизилась к городу, гебитскомиссар организовал эвакуацию приюта на Запад. Он намеревался отправить детей в Германию и даже оформил на них справки об их немецком происхождении, но по дороге, в Винницкой области, А. Шулежко удалось обмануть сопровождавших их немецких охранников и скрыться вместе со всеми воспитанниками. До освобождения области в апреле 1944 г. они находились в селе Соболевка, сильно голодали и страдали от холода, но выжили. После войны некоторых детей нашли и забрали родственники, других усыновили чужие семьи, но большинство еврейских детей остались в городском детдоме и после окончания школы разъехались по территории СССР. Среди тех, кто поддерживал отношения с А. Шулежко до самой ее смерти в 1994 г., называя ее мамой, были Эрлен Барановский и Владимир Пинкусович. 11 июня 1996 г. Институт Яд Вашем удостоил Александру Шулежко почетного звания «Праведник народов мира»[481].

Иногда в документах «устной истории» засвидетельствовано, что спасению еврейских детей способствовало то, что они были крещены и имели при себе христианские крестики. Анна Шварцман (девичья фамилия Нахлис) вспоминала, что друг ее семьи Василий Дикий из с. Кулиги Литинского района Винницкой области, стремясь спасти двухмесячную дочь ее брата от расправы в гетто Литина, посоветовал подбросить малыша к своим бездетным соседям Сивакам и, сняв с себя крестик, одел его на ребенка. О дальнейших событиях свидетельствовал Николай Дикий: «Помню, рано утром возле дома [Сиваков] собрались люди, рассматривая младенца. Кто-то сказал, что это еврейский ребенок. Тогда отец, а его в селе уважали, сказал, что, наверное, его подбросили беженцы, которые проходили через село. Отец с Гашей и Петром Сиваком понесли дитя к сельской управе, там малышку развернули и увидели на шее ребенка крестик. Так маленькая Ида Нах лис осталась до конца оккупации в семье Сиваков, ее окрестили — дали имя Маруся»[482].

Подобным образом семья русских старообрядцев Радионовых из г. Немирова спасла десятимесячную Шелечку Дашевскую: они взяли ее к себе, крестив с именем Александры[483]. В подольском селе Яруга староста, бывший председатель колхоза Ф. Крыжавский, при помощи всего населения села спас как местных евреев, так и беженцев. Бухгалтер колхоза села Благодатное Днепропетровской области П. Зирченко принял в колхоз и при содействии остальных жителей села спасал от немцев семь еврейских семей (30 человек) из Донецкой области. Колхозник села Куяльник Одесской области спас 25 евреев и т. д.[484]

В г. Кировограде большая семья русских старообрядцев Смирновых два с половиной года, до прихода Советской армии, скрывала от нацистов в своем доме местную учительницу еврейку Анну Михайловну Краснобродскую с одиннадцатилетней дочерью Аллой, которые таким образом остались живы. 12 января 1997 г. институт Яд Вашем присвоил Антонине, Зинаиде и Кузьме Смирновым звание «Праведник народов мира»[485].

Нацистские органы власти на Украине старались решительно пресекать попытки отдельных священнослужителей спасать евреев, выдавая им свидетельство о крещении. 29 октября 1941 г. оккупационные власти разослали циркуляр, который обязывал священников отказывать евреям в крещении. Но это не подействовало. Так в Кировоградской области осенью 1941 г. священники православных храмов массово крестили евреев, предупреждая их об угрозе уничтожения. По некоторым данным, в день крестилось по 70 человек. В г. Кременчуге протоиерей Романский крестил евреев и давал им общехристианские или русские имена. Видимо, это происходило повсеместно, поскольку в распоряжениях местных оккупационных властей неоднократно подчеркивалось, что не только запрещено крещение евреев, но и всех ранее крещенных и полукровок следует считать евреями «наряду с некрещенными»[486].

Наиболее известен пример подвига священника Алексия Глаголева (и членов его семьи) в оккупированном нацистами Киеве. Именно отца Алексия (наряду со священником Димитрием Клепининым и монахиней Марией Скобцовой) назвал в качестве примера подвижничества в спасении евреев Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в речи, обращенной 13 ноября 1991 г. в Нью-Йорке преимущественно к еврейской аудитории[487].

Алексий Глаголев родился 2 июня 1901 г. в Киеве в семье профессора Киевской Духовной академии, крупнейшего гебраиста своего времени, священномученика протоиерея Александра Глаголева, в священническом доме вблизи церкви Святого Николы Доброго на Подоле, где настоятелем служил его отец. Следует отметить, что протоиерей Александр Глаголев в 1913 г., во время известного суда над Бейлисом, в качестве эксперта Российской Православной Церкви твердо защищал подсудимого и решительно высказался против обвинения евреев в ритуальных убийствах, в дальнейшем он стал прототипом священника Александра в романе Михаила Булгакова «Белая гвардия».

В 1909–1917 гг. Алексей учился в Киевской гимназии, которую окончил с отличием, поступил в Киевскую Духовную академию. В начале 1920 г. Алексей Александрович познакомился со своей будущей женой — Татьяной Павловной Булашевич. Алексей и Татьяна входили в общину священника Анатолия Жураковского, которая в 1922 г. собиралась при церкви Святого Иоанна Златоуста, в здании религиозно-просветительского общества. В 1923 г., после ареста отца Анатолия, община перешла в Церковь святого Николы Доброго к протоиерею Александру Глаголеву. В январе 1926 г. состоялось венчание Алексея и Татьяны. В 1930 г. Глаголевых выселили из священнического дома, и молодой семье с малолетними детьми пришлось ютиться в сыром подвале, где они прожили до 1941 г. В 1932 г. Алексея Александровича арестовали, обвинив в проведении контрреволюционной работы против советской власти. За неимением доказательств его освободили через восемь дней, но, как сына служителя культа, лишили права голоса.

До 1936 г., когда его восстановили в гражданских правах, Алексей Александрович занимался случайными заработками: мостил Вышегородское шоссе, был бетонщиком, сторожем детского сада, весовщиком на фруктовом заводе. В 1933–1934 гг. в Киеве возникают тайные («катакомбные») общины. После закрытия в 1933 г. храма Преображения, где окормлялись местные иосифляне[488] — последователи архимандрита Спиридона (Кислякова) и священника Анатолия Жураковского, общинники стали собираться для домашних молитв на частных квартирах, в том числе у Глаголевых. В 1934 г. закрыли и вскоре разрушили Церковь Святого Николы Доброго, в 1936 г. скончалась мать Алексея Александровича — Зинаида Петровна, а в ночь с 19 на 20 октября 1937 г. был арестован НКВД его отец — протоиерей Александр Глаголев, который скончался на одном из допросов. Алексей несколько ночей дежурил на Лукьяновском кладбище, где в общую могилу сбрасывали тела умерших, надеясь увидеть тело отца, но безрезультатно. Вскоре Алексей и Татьяна перенесли в свою квартиру библиотеку отца Александра, иконы, ризы, напрестольное Евангелие, которое прятали внутри балконной двери.

В 1936–1940 гг. Алексей Александрович учился в Киевском педагогическом институте на физико-математическом факультете, после окончания которого его оставили на кафедре физики, где он занимался проблемой выращивания искусственных кристаллов. В 1940 г. Алексей Александрович с благословения архиепископа Димитрия (в схиме Антония) (Абашидзе), давнего друга семьи Глаголевых, ездил в Тбилиси к православному Католикосу Каллистрату (Цицнадзе) для тайного рукоположения, однако не смог получить его. Осенью 1941 г. А.А. Глаголев добрался на попутных машинах через оккупированные немцами области Украины в Почаев, оттуда в г. Кременец, где его рукоположил во священника епископ Вениамин (Новицкий). Вернувшись в Киев, отец Алексий стал служить в храме Святого Иоанна Воина при Покровской церкви на Подоле.

Следуя благородному примеру своего отца, который в течение тридцатипятилетней пастырской и профессорской деятельности всегда выступал в защиту угнетенных и невинно осужденных, отец Алексий не мог мириться с бесчинством нацистов, истреблявших людей другой национальности, главным образом евреев. В период оккупации Киева, продолжавшейся до ноября 1943 г., он и вся его семья, включая детей-подростков Магдалину, Марию и Николая, никогда не отказывали в помощи несчастным, обращавшимся к ним, и прилагали много усилий и мудрости для спасения преследуемых людей, хотя это грозило огромными неприятностями. Так, однажды Татьяна Павловна Глаголева отдала одной женщине, еврейке, свой паспорт, чтобы та скрылась в селе, и сама едва не погибла в очередной облаве.

С опасностью для жизни всей семьи Глаголевы спасли от гибели в Бабьем Яру Изабеллу Наумовну Миркину с ее 10-летней дочерью Ирочкой, Полину Давыдовну Шевелеву с ее престарелой матерью Евгенией Абрамовной, журналиста Либермана, Веру Владимировну Виленскую. Однажды к ним за помощью обратилась жена подполковника Красной армии А.А. Дьячкова, она с шестью дочерьми проживала на Печерске и, когда на нее донесли немцам, вынуждена была срочно бежать со своими девочками и нашла убежище в семье священника. Были спасены и многие другие евреи. Дом № 7 на Покровской улице, где проживала семья отца Алексея, и дома № 6 и № 3 по той же улице, где жил Дмитрий Лукич Пасечный, были настоящим и надежным пристанищем для гонимых. С целью спасения людей использовались и помещения храмов, несмотря на то, что напротив церкви Покрова Пресвятой Богородицы, к которой примыкал храм Святого мученика Иоанна Воина, был размещен штаб оккупационных войск[489].

В нескольких домах, принадлежавших Покровской церкви, под видом церковных служащих также скрывались от немцев много русских и евреев, которым отец Алексий выдавал свидетельства о крещении. Священнику активно помогал управитель церковных зданий Александр Григорьевич Горбовский, который не только скрывал здесь евреев, но и доставал им метрики умерших и хлебные карточки. В 1943 г. немцы объявили Подол зоной, свободной от проживания. Все жители подлежали выселению. Глаголевы, однако, продолжали нелегально жить, — сначала в Покровской церкви, потом в действовавшем на Подоле женском Покровском монастыре.

В конце октября 1943 г. нацисты жестоко избили отца Алексия, приняв его за еврея, но за священника вступились монахини Покровской обители, и это спасло ему жизнь. В то время Глаголевых забрали во временный концлагерь, где семью разлучили. Матушку Татьяну погнали рыть окопы на окраине города, а священника с сыном вывезли из Киева в одном из эшелонов. Однако отцу Алексию и матушке Татьяне удалось бежать, и они возвратились в освобожденный Советской армией Киев[490].

В своих воспоминаниях 1990 г. дочь священника Магдалина Алексеевна Глаголева-Пальян подробно рассказала о подвиге их семьи: «Свято-Покровская Церковь (ул. Покровская № 7, сейчас ул. Зелинского) была в то время закрыта, там был архив, и папа добился у немцев открытия теплого храма Иоанна Воина при Покровской церкви — напротив разрушенной дедушкиной церкви Св. Николая Доброго. Также ему предложили и Варваринскую Церковь, ту самую, в которой служил и жил дедушка. Обе церкви были превращены в общежития и разбиты на комнатки. Каждая комнатка имела свою плиту для варки и обогрева с общим дымоходом. Все комнаты были покрашены в разные краски — белую, розовую, голубую. Перегородки и плиты разваливали мужчины, мы выносили кирпичи и мусор. Вся наша семья и прихожане принимали участие в этом ремонте. Помню, я разбирала перегородки и плиты вместе с Марией Павловной. Вся церковная стена теперь получилась разной: розовой, зеленой, белой, — какой у кого был вкус. В Великий Пост за недорогую цену церковь побелил человек монашеского типа.

Мама, Глаголева Татьяна Павловна, окончившая в 1940 г. географический факультет университета, стала работать паспортисткой в церковных домах. А управдомом был друг родителей — Александр Григорьевич Горбовский, работавший до войны по физиологии растений с академиком Вотчалом. Кроме того, он очень интересовался историей, географией, архитектурой. Эрудированный и талантливый в различных областях человек.

Эти краткие сведения помогут объяснить, каким образом в дальнейшем, в период немецкой оккупации, удалось спасать людей от гибели и от посылки в Германию на каторжные работы. Огромную роль сыграла церковная печать, спрятанная после разорения церкви другом Глаголевых — врачом Троадием Ричардовичем Крыжановским, жившим тоже в церковном доме

по ул. Покровской № 3, а также старые бланки, оставшиеся еще от дедушки. Должна сказать, что не все люди, спасенные моими родителями от Бабьего Яра, были мне известны. В то время как раз нужно было поменьше знать, ввиду смертельной опасности как для спасенных, так и спасителей. Пишу только о людях, с которыми я соприкасалась или знала о них хорошо.

Обращался за помощью к родителям Митя, Дмитрий Лукич Пасичный, относительно своей жены Полины Давыдовны (Даниловны) Шевелевой-Пасичной, хотя ни его, ни его жены я до этого не видела. По-моему, впервые увидела их у нас — в полуподвальной квартире под церковью Иоанна Воина. Поля в светло-салатовой блузке, лицо красивое, милое, приветливое. Я знала причину прихода Пасичных. Полина пожелала принять крещение и обвенчаться с Митей. Когда было венчание, я держала над кем-то из них венец. Не помню, был ли еще другой шафер (держащий венец), или я держала венцы над обоими одновременно. Митя напомнил, что обручальные кольца были из воска. Какое-то время они жили в бывшем священническом доме. (Том самом, дедушкином, в котором мы с братом родились. При немцах он числился за церковью. Дедушкина Церковь Николая Доброго, к которой он примыкал, к тому времени уже была разрушена, а на месте самой церкви была выстроена школа, довоенный № 118.)

Горбовский прописал туда Шевелевых, мать и дочь, написав на них церковные метрики по старому правописанию, изменив отчество (Давыдовна на Даниловна). Спасенную Евгению Абрамовну (по новым документам Акимовну), тещу Мити, я вообще никогда не видела. Во-первых, как я уже говорила, нам не нужно было знать того, чего не требовала необходимость, во-вторых, мы старались не расхаживать без нужды по улицам, чтобы не натыкаться на немцев. Возможен был и угон в Германию.

Изабеллу Наумовну Миркину-Егорычеву до войны я видела только один раз. А мои родители, по-моему, вообще ее не видели до того, как к ним обратились родные дяди Сережи. Изабелла Наумовна — жена брата моей тети Марочки (Марины Ивановны Егорычевой-Глаголевой) — жены папиного брата, дяди Сережи. Видела я ее в детстве на елке у Зоечки — дочери дяди Сережи и тети Марочки. Это была полная дама с красивым лицом, блестящими черными глазами, на голове перманент, волосы преимущественно седые. Потом она говорила мне, что седая прядь у нее появилась еще в бытность в гимназии. Она была в черном платье, несколько скрадывающем ее полноту. Ее единственной дочери Ирочке тогда на елке было не больше трех лет.

…Вдруг, осенью 1941 г., тревожное известие. К нам пришла сестра тети Марочки — Татьяна Ивановна: “Белла и Ирочка не пошли по приказу с другими членами семьи, а именно с отцом Беллы, Миркиным Наумом Израилевичем, его второй женой Софией Исааковной и сестрой Беллы Маней — врачом фтизиатром” (о последней, знавшие ее люди говорили, что это поистине святой человек). Придумать сразу родители ничего не смогли.

Вскоре к нам является взволнованная, задыхающаяся бледная учительница — Наталия Ивановна Богуславская. Она была верующей женщиной, очень культурной. Дедушка в свое время попросил ее готовить меня и брата к школе. Она стала для нас как родная. Наталия Ивановна на улице встретилась с незнакомой дамой, которая от переполняющих ее чувств начала рассказывать, что она проводила свою приятельницу на Лукьяновку до того места, куда было разрешено. Они попрощались. А когда эта женщина прошла вдоль огороженного места, то случайно в каком-то просвете увидела людей, которые падали, расстреливаемые из автоматов. (Наверное, это было не в первый день “выполнения приказа”.) Дело в том, что Беллу уже прятали у Егорычевых в сарае за дровами. А вечером, когда она вышла подышать воздухом, ее увидел дворник, знавший ее. Он пришел к Егорычевым и предупредил, что не может рисковать собой и своей семьей, так как по приказу фашистов обязан выдать еврейку. Узнав все это, мама не спала всю ночь, а наутро решила отдать свой паспорт Изабелле Наумовне. С этим паспортом Бэллу переправляют в село к знакомой женщине.

Позже к маминой сестре, тете Зине, попросилась пожить вместе знакомая старушка Мария Михайловна Мещанинова и с ней ее сестра Елена Михайловна. Вскоре Е.М. занемогла и слегла — у нее была тяжелая обтурационная желтуха (то ли камень, то ли опухоль). Елена Михайловна скончалась. Маме в голову приходит мысль попросить ее сестру не сдавать паспорт: мол, он утерян. Удалось с помощью Александра Григорьевича Горбовского заменить фотографию — наклеить фото Изабеллы Наумовны, которая с этого дня для всей нашей семьи в любое время дня и ночи стала значиться уже как Елена Михайловна. Вначале мама дала (или собиралась дать — не помню) заявление об утере паспорта. Затем его доставили в село. А в это время как раз на Марту кто-то донес, что она прячет еврейку. К Марте пришли из полиции проверять документы. А у Изабеллы Наумовны два паспорта — один на груди, другой в сумочке. Она села на лавку поверх сумочки и во время проверки не вставала с нее, призвав все свое хладнокровие перед лицом смерти своей. Беда на этот раз миновала.

Новоиспеченная Елена Михайловна 29 ноября 1941 г. вернулась к нам. Я была на хозяйстве во второй половине дня одна. Мама меня предупредила, что придет Изабелла Наумовна (Елена Михайловна). Она постучалась и спросила Татьяну Павловну (маму). От красивой женщины остались только глаза — теперь тревожные, усталые, лицо, потемневшее на фоне белого шерстяного платка. В двух пальто из-за холодной погоды, в двух платках, в носу две фасолины, чтобы более походить на русскую. Она уже не казалась полной. Узнав, что мамы нет, она вначале пробормотала, что подождет ее за дверью, но я назвала ее по имени и попросила зайти. Так она и осталась и поселилась в церковном дворе под видом родственницы Глаголевых, и была с дочерью Ирочкой прописана управдомом Горбовским по ул. Покровской № 7. Ирочка жила больше у тети Марочки.

Мой брат, Глаголев Николай Алексеевич, рождения 20 апреля 1928 г. (осенью 1941 г. ему было 13 лет) играл роль связного между нашими родителями и спасаемыми людьми. Когда Изабелла Миркина по возвращении из села поселилась в нашей семье, Николай зимой 1941 г. ходил за ее дочерью Ирочкой, живущей тогда у тети, и приводил ее на свидания с ее матерью к нам. Ирочку, которую знали соседи тети, закутывали в несколько платков. И в таком виде брат вел ее через весь Андреевский спуск, крепко держа за руку, не обращая внимания на насмешки уличных мальчишек: “Жених и невеста!” — из-за того, что идет с девочкой. Ирина потом с благодарностью вспоминала эти переходы и “крепкую руку” Николая.

Еще она вспоминала рассказ матери — Изабеллы Наумовны, как зимой 1942 г., во время нашего пребывания в селе, подросток Николай Глаголев, при переезде из одного села в другое, сопровождал Изабеллу в условиях бездорожья ночью через заснеженный лес. Оба очень много тогда пережили, т. к. лес контролировался немцами, выслеживающими партизан. Летом, когда папа был в селе, она была с нами тоже. Елена Михайловна представлялась родственницей (то ли двоюродной сестрой, то ли тетей — по паспортному возрасту). Должна сказать, что Елена Михайловна тоже изъявила желание креститься. Нажима со стороны моих родителей не могло быть. Ретроспективно думаю, что движущим мотивом была благодарность, благодарность Богу — за спасение.

Также были оформлены А. Горбовским документы на журналиста Либермана Вениамина Абрамовича. Его я лично не знала, познакомилась уже позже с его женой. К родителям обращалась Вера Владимировна Шпилевич — сестра Юлии Владимировны Виленской (муж ее был известным адвокатом). Сама Юлия Владимировна, кажется, была в ссылке. А Шпилевич просила за своего зятя Виленского. Последнему также составили метрическую запись.

С Троадием Ричардовичем и Цецилией Игнатьевной Крыжановскими мои родители были знакомы по дедушке. Но особенно они подружились при немцах. Троадий Ричардович был известным терапевтом (ассистентом академика Ф.Г. Яновского). Их дом в то время тоже был отнесен к церковным домам. Паспортисткой в этих домах была мама и управдомом — А.Г. Горбовский. В одном дворе с Крыжановскими были люди, связанные с партизанами. Порой Т.Р. привозил раненых. Помню слова Цецилии Игнатьевны, пришедшей к маме утром. Ночью была облава, но, как она сказала, “все прошло, как по нотам”. Надо сказать, маму допрашивали как паспортистку и о самой Цецилии Игнатьевне: “Какой она национальности?” На что мама отвечала, что знает Цицилию Игнатьевну очень давно как православного человека, русского, посещающего храм, где служил ее тесть.

На территории церковного двора еще спасалось русское семейство Дьячковых — мать Александра Александровна с шестью детьми. На них донесли, что их отец, подполковник Дьячков — коммунист. Они бежали без ничего из квартиры на Печерске и прожили в церковном дворе до ухода немцев. (Александра Александровна Дьячкова была верующей женщиной, и папа поставил ее продавать в церкви свечи.) Старшие дети Дьячковых — Маргарита и Николай — по возрасту подлежали мобилизации на разные работы, вплоть до отправки в Германию. Благодаря деятельности родителей и управдома Александра Григорьевича Горбовского, никто из жильцов церковных домов (Покровская, 6, 7 и 3) не был выдан немцам, никто не был насильственно вывезен в Германию на каторжные работы, так как он не подавал сведений о подлежащих трудовой мобилизации жильцах.

Кого не удалось спасти? С папой когда-то учился Николай Георгиевич Гермайзе (я его тоже лично не знала). Папа, будучи студентом, сам занимался репетиторством. А для нашей дальней родственницы посоветовал как репетитора Гермайзе (преподавателя математики). Якобы вся семья Гермайзе очень давно приняла христианство. Детей у Н.Г. Гермайзе с женой Людмилой Борисовной своих не было. Но кто-то им подбросил мальчика, которого они усыновили и очень любили. Подброшенный мальчик был обрезан. Наверное, его тоже крестили. По-моему, звали его Юра. Он учился в мединституте.

И вот мать девочки, с которой Николай Георгиевич занимался математикой, случайно увидела, как немцы вели его, страшно избитого, по улице. Она прибежала сказать об этом папе. Позже выяснилось следующее. Немцы вызывали всех мужчин на биржу. Николай Георгиевич Гермайзе, кажется, по возрасту уже не должен был туда явиться. А Юра заговорил с немцами по-немецки. Те спросили: “Откуда вы так хорошо знаете немецкий?” А Юра: “Мой отец Н.Г. Гермайзе — немец”. Немцы пригласили, или приказали, явиться отцу. А тот по внешности — настоящий еврей. Они их двоих раздели. И их уже ничего не могло спасти.

Так что о них стало известно, так сказать, post factum. Но, что же его бедная жена — Людмила… Мама посылает меня к ней. Она в тревоге — не знает, где муж и сын. По поручению мамы (может, от мамы была какая-то записка) я ей передаю, что она может рассчитывать на поддержку моих родителей. Она тоже сильно картавила. Помню, что, невзирая на всяческие мои протесты, она мне подарила коробку с духами “Манон”. Я с ней пошла на Евбаз и быстро продала их за 20 рублей (тогда это было ничто). Я искала на улицах по дороге домой какого-нибудь нищего, чтобы попросить его помолиться за Людмилу и за упокой Николая и Юрия. Но нищих не было. Я нашла калеку без двух ног. Может быть, он был неверующим. Он отнесся к моей просьбе как-то скептически, но деньги принял.

Л. Гермайзе указала на моих родителей как свидетелей того, что она не еврейка, что она православная. По их поручительству ее даже выпустили. Но беда была в том, что Н.Г. Гермайзе был домовладелец. В его дворе жили и русские, и евреи. Евреи, уходившие по приказу, по-видимому, оставляли хозяину на хранение вещи. Все это привлекало немцев и полицаев. Бедная женщина испытывала муки мышки, с которой “играет” кошка. Мерзавцы приходили к ней, грабили, заводили у нее патефон, ели варенье, раздевались у нее на глазах и надевали на себя вещи ее мужа и сына. Кто-то из них даже объяснялся ей в любви и обещал спасение, надеясь урвать куш побольше. Наконец, ее снова арестовали, и она исчезла. А папу вызвали в полицию с угрозами, что расправятся с ним за укрывательство евреев.

После оккупации Цецилия Игнатьевна Крыжановская познакомила с моими родителями еврейского писателя Ихила Фаликмана. Он интересовался их деятельностью. В своих книгах “Черный ветер”, “Огонь и пепел” он описывает православного священника, участвовавшего в спасении евреев от Бабьего Яра под фамилией отец Алексей Глаголевский, маму же называет Татьяной Авдеевной. Описываемые в этих книгах события не соответствуют тем, которые разворачивались у нас на Покровской улице, и остальные персонажи также. Но на книге “Черный ветер” он написал для папы дарственную надпись: “Гуманнейшему человеку”»[491].

После окончания Великой Отечественной войны протоиерей Алексий Глаголев служил в разных храмах Киева, преподавал в Киевской Духовной семинарии. В 1945 г. он, по просьбе архиереев, составил записку первому секретарю ЦК Компартии УССР Н.С. Хрущеву о том, как в годы оккупации его семья спасала от смерти в Бабьем Яру евреев. В период антирелигиозных «хрущевских» гонений начала 1960-х гг. протоиерей подвергался преследованиям (в 1960 г. была закрыта Церковь, в которой он служил). Скончался отец Алексий 23 января 1972 г. в Киеве.

Протоиерей Алексий Глаголев был одним из героев «Черной книги» Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга. В 1992 г. институт Яд Вашем удостоил звания «Праведников народов мира» почти всех членов семьи Глаголевых: отца Алексия, Татьяну Павловну (1905–1980) и их дочерей — Магдалину и Марию, а 8 октября 2000 г. — и сына Николая. В начале 2000-х гг. в музее мемориальной синагоги на Поклонной горе в Москве появилась небольшая экспозиция, посвященная подвигу священника Алексия Глаголева и его семьи.

Хотя отцу Алексию в течение нескольких лет удавалось спасать от гибели многие десятки людей, он, к счастью, остался жив. Однако несколько священников и мирян на Украине были убиты нацистами за попытки спасти евреев. Так, в донесениях полиции безопасности и СД от 16 января и 6 марта 1942 г. сообщалось о расстреле бургомистра г. Кременчуга Полтавской области Синицы-Верховского за то, что он с конца сентября 1941 г. с помощью местного священника крестил евреев, давал им христианские имена и таким образом спасал их от уничтожения: «Только при допросе чиновниками оперативной команды было установлено, что он умышленно воспользовался фальшивыми анкетными данными, и решение еврейской проблемы саботировал тем, что уполномочил главного священника протоиерея Романского крестить указанных им самим евреев и давать им христианские или русские имена. Немедленный арест помешал большому числу евреев уйти из-под немецкого контроля. Синица был казнен». Как был наказан священник, в донесениях СД не сообщалось, но, скорее всего, его также расстреляли[492].

Впрочем, в составе духовенства автономной Украинской Православной Церкви были отдельные священнослужители, высказывавшие антисемитские взгляды. Так через несколько дней после случившейся 10 апреля 1943 г. бомбардировки советской авиацией Киева епископ Пантелеймон (Рудык) на обвинения, что он не осудил тех, кто стоял за бомбардировкой, передал немецким властям небольшую брошюру «Против анархии злого духа», которая не была опубликована в прессе и сохранилась в архиве. Слово «еврей» в этой брошюре нигде не упоминалось, но присутствовали явно антисемитские фразы. В частности, в ней говорилось, что уже давно «народ Божий стал… жестокосердным и богоненавистником до того, что убивал своих же пророков, а самого Сына Божия не побоялся распять на кресте… Все братоубийственные войны, все кровавые перевороты… — дело рук этого самого народа»[493]. Однако подобные случаи были крайне редки.

В отличие от Центральной и Восточной Украины на западе республики часть украинских националистов добровольно и активно участвовала в уничтожении евреев. В основном они относились к Греко-Католической Церкви, но некоторые также к автокефальной Украинской Православной Церкви, действовавшей главным образом на Правобережной Украине. Ее глава в ранге администратора — архиепископ Луцкий и Ковельский Поликарп (Сикорский)[494] открыто выражал свои прогерманские и пронацистские взгляды. Уже в его архипастырском послании от 19 июля 1941 г. приветствовалась германская армия и нацистская политика. 24 января 1942 г. архиепископ Поликарп нанес в Ровно визит заместителю рейхскомиссара Украины фон Beдельштедту и передал ему приветствие, адресованное рейхскомиссару Эриху Коху, которое заканчивалось словами: «Прошу принять для великого вождя немецкого народа Адольфа Гитлера пожелания полноты сил духовных и телесных, а также неизменного успеха для окончательной победы над врагом Востока и Запада. За эту победу вместе со своими верующими, опекать духовенство которых я призван, я буду возносить молитвы Всемогущему Господу»[495].

Об этой встрече подробно сообщалось в «Известиях Германской евангелической Церкви» № 30 от 1 марта 1942 г.: «Понимая историческое значение событий, которые сегодня разыгрываются как в Восточной Европе, так и во всем мире, — сказал архиепископ, — и, осознавая, что лучшее будущее моего народа тесно связано с победой великого немецкого народа, я выражаю свою готовность к честной совместной работе в этом большом деле. Ландесхауптманн фон Веделыптедт подчеркнул, что германские органы управления принципиально гарантируют церковную свободу. Он с удовлетворением узнал из слов архиепископа, что с церковной стороны существует готовность работать вместе с германской администрацией по достижению умиротворения и благосостояния страны. Особая задача Церкви состоит в воспитании у молодежи дисциплины и порядка в духе нового времени»[496].

Через месяц архиепископ Поликарп распорядился, чтобы во всех подведомственных ему церквах были совершены по случаю дня рождения Адольфа Гитлера торжественные молебствия — в сельских общинах 19 апреля в воскресный день, а в городских — 20 апреля. В эти дни автокефальное духовенство в своих проповедях отмечало значение и роль А. Гитлера «в деле спасения Украины и всей Европы от безбожного большевизма» и призывало народ добросовестной работой в тылу «помочь немецкой армии в осуществлении ею высокой задачи полного и совершенного уничтожения большевистского зла»[497].

Вскоре архиепископ также указал подведомственному ему духовенству призывать украинцев ехать на работу в Германию, отметив: «В этой войне, от исхода которой зависит — быть ли христианско-европейской культуре, никто не может остаться неактивным. И кто не может у себя на родине найти соответствующую работу, должен идти на работы в Германию, которая проливает свою кровь за будущность Европы. Фронт работы и фронт боевой друг друга дополняют и представляют нераздельную величину. Избегать работы, значит делать преступление против своего народа и бессознательную помощь врагу». В другом послании администратора к своей пастве 1942 г., подписанном также несколькими известными украинскими националистами, говорилось о необходимости добросовестно провести полевые работы: «Докажем, что мы понимаем ту великую жертву, которую приносит немецкий народ в борьбе против большевиков. В эту весну ни малейший кусок земли не должен остаться необработанным…»[498]

Руководство автокефальной Украинской Православной Церкви регулярно выступало в оккупационной прессе с заявлениями, в которых осуждался «еврейский большевизм». Так, в июне 1942 г. возведенный в сан митрополита Поликарп высказал резкое осуждение позиции содействия «московско-жидовскому коммунизму»[499], а после поражения немцев под Сталинградом еще раз призвал украинцев ехать на работы в Германию и таким образом внести свой вклад в борьбу с «коммунистическим московско-жидовским государством»[500].

В мае 1943 г. администратор автокефальной Украинской Церкви в газетной публикации заявил, что знает, почему так много людей, у которых родные были в Красной армии, боятся ее прихода: «Так как знают, что следом за этой армией идет руководимое жидокоммунистами НКВД». Митрополит Поликарп также высказал сожаление, что многие украинцы не стали эвакуироваться перед появлением Красной армии, и спрашивал их: «Или вы не знаете мстительного… жидовства, которое так разорило наш народ за 20 лет своего господства на Великой Украине, и начало было разорять его на Западной Украине?»[501] В таком же духе администратор разговаривал с нацистскими чиновниками[502].

Уже с первых месяцев оккупации немецкие гражданские и военные власти искали поддержку антисемитских акций со стороны части украинского духовенства. И в ряде регионов, особенно на первом этапе антиеврейских мер, им удалось этого добиться. Так, в отчете 2-го кавалерийского полка СС об уничтожении евреев от 12 августа 1941 г. говорилось: «Украинское духовенство проявило готовность сотрудничать с нами и принимать участие во всех акциях». В начальный период Великой Отечественной войны не только руководство автокефальной Украинской Церкви, но и часть духовенства были настроены крайне антисемитски. Так, например, в воскресной проповеди в храме г. Ковеля в мае 1942 г. говорилось: «Когда последний еврей исчезнет с лица земли, мы выиграем войну». Месяц спустя священник этой церкви Иоанн Губа (видимо, однофамилец епископа Уманского Игоря Губы) благословил отряд украинской полиции перед уничтожением нескольких тысяч евреев Ковеля[503].

Именно о пастве автокефальной Украинской Православной Церкви идет речь и в ужасном донесении оперативной команды СС № 5 шефу полиции безопасности и СД в Берлин от 17 сентября 1941 г. В нем говорится об уничтожении 229 евреев в г. Хмельнике Винницкой области, а также о том, что население города с таким энтузиазмом восприняло весть об «избавлении» от них, что «совершило благодарственное богослужение» (т. е. отслужили благодарственный молебен)[504]. Следует добавить, что Хмельник был оккупирован 16 июля, и сразу в поимку евреев включились националистически настроенные учителя — украинцы, оказавшиеся ярыми антисемитами. Именно они, уже на второй день оккупации, собирали митинги, на которых призывали «скорее очистить город от жидов», а потом сами избивали и даже порой убивали беззащитных людей. Основные расстрелы евреев Хмельника были проведены 9 и 16 января 1942 г., и всего в городе и окружающих селах оказались уничтожены 12 тысяч человек. Спаслось лишь 260 местных евреев, часть которых сражалась в партизанских отрядах[505].

Весной — в начале лета 1943 г. недалеко от Хмельника, под Винницей, немцы произвели раскопки захоронений расстрелянных здесь в 1937–1938 гг. более 9 тысяч жертв сталинских репрессий. Эта акция была активно использована в пропагандистских целях с привлечением православного духовенства: румынского, болгарского, сербского, греческого и украинского.

При этом архиерей автокефальной Украинской Церкви епископ Житомирский и Винницкий Григорий (Огийчук) в своей речи 12 июня 1943 г. на похоронах жертв репрессий 1937–1938 гг. всю вину за преступления возложил на «…коварных жидов»[506]. Принадлежавший же к автономной Украинской Церкви епископ Винницкий Евлогий (Марковский), выступая на этих похоронах, произнес совсем другие слова: «Сегодня мы вознесли свои молитвы к престолу Всевышнего за тех, кто при разлуке с жизнью был лишен молитвы Божией, кто страдал и брошен в страшные могилы. Эти жертвы были убиты тайным способом. Палачи думали, что их злодеяния навеки останутся тайной. Эти мученики лежат безмолвно здесь в могиле своими телами, но у них есть бессмертная душа. Память о них будет жить в наших сердцах всегда»[507].

Ярко выраженные антисемитские мотивы звучали и в написанном в июне 1943 г. послании епископа Григория (Огийчука) «Ко всему православному духовенству и верующему православному украинскому народу на освобожденных землях Украины», в котором утверждалось: «Помните, что возвращение жидов будет концом для нашей православной веры, концом справедливости, концом существования нашей освобожденной матери — Украины, концом нам, украинцам, и нашим детям»[508].

В контексте декларируемой этими словами официальной позиции автокефальной Украинской Церкви по отношению к нацистской политике Холокоста порой звучали и призывы избавиться от евреев, о чем, например, во время проповеди говорил своим прихожанам шпиковский священник Петровский. Этот факт отражен в свидетельстве бывшего малолетнего узника гетто Аркадия Плотицкого, который был убежден, что для подобного заявления Петровский имел чисто меркантильные «основания»: таким образом священник хотел расплатиться с Ханой Хуторянской, потому что она не отдала ему коров[509].

Израильский ученый Шимон Рейдлих считал, что именно духовенство автокефальной Украинской Церкви было наиболее антисемитским, превосходя даже греко-католическое. В качестве примера он приводил свидетельство одного из выживших на Волыни евреев, сообщавшего об ужасной проповеди местного священника, который призвал свою паству: «Дорогие прихожане… не давайте куска хлеба евреям… кто знает о месте, где прячется еврей, найдите его и скажите немцам»[510]. Впрочем, и среди украинских автокефалистов были люди, которые, руководствуясь христианскими заповедями, помогали евреям.

В целом же для нацистской антисемитской пропаганды на Западной Украине, в отличие от других регионов республики, была характерна спекуляция на религиозных чувствах населения, так как в западноукраинских городках и селах священник являлся главным авторитетом. Публикации такого рода делились на две части: в первой использовались некоторые давние антиеврейские стереотипы — распятие Христа, истории мучеников, предательство Иуды и т. д., а во второй рассказывалось о попрании христианских ценностей советской системой образования, объединяя еврейство с коммунистической властью. Так, например, 25 января 1942 г. в газете «Бережанські вісті» было опубликовано стихотворение «Кузня характерів» («Кузница характеров»), в котором говорилось о том, как еврейка-комсомолка учила в школе безбожию крещеных украинских детей, и, встретив отпор, донесла на них в сельсовет, в результате чего отец этих детей был осужден на пять лет каторги[511]. Подобные публикации были призваны произвести впечатление на верующего человека и вызвать гнев по отношению к «врагам».

Пресса на украинском языке на оккупированных территориях, особенно те издания, которыми руководили украинские националисты, отличалась более воинствующими антиеврейскими настроениями, чем издания, выходившие в других захваченных немцами районах СССР. Так, в издававшейся в Киеве в октябре— декабре 1941 г. газете «Украинское слово» в каждом номере публиковались антисемитские материалы, и в одном из последних номеров газеты была опубликована статья под названием: «Жиды — самые большие враги человечества»[512].

Следует отметить, что Московская Патриархия резко негативно отнеслась к деятельности автокефальной Украинской Церкви как из-за ее не каноничного статуса, так и прогерманской позиции. Митрополит Киевский Николай (Ярушевич) в своих посланиях украинской пастве 1942–1943 гг. обличал «похитителя церковной власти» архиепископа Поликарпа (Сикорского), предостерегал от общения с ним и призывал хранить верность Матери-Церкви и Родине. 28 марта 1942 г. с посланием к «архипастырям, пастырям и пасомым в областях Украины, пока еще занятых гитлеровскими войсками», обратился Патриарший Местоблюститель митрополит Сергий (Страгородский). В нем говорилось о запрещении архиепископа Поликарпа в священнослужении. Собор архиереев Московского Патриархата, состоявшийся 28 марта 1942 г. в Ульяновске, своим «Определением» признал решение Патриаршего Местоблюстителя канонически правильным и утвердил его, объявив: «Если… епископ Поликарп, “впадая в суд диаволь” пренебрежет запрещением, признать епископа Поликарпа лишившим себя сана и монашества и всякого духовного звания с самого момента его запрещения»[513].

Таким образом, позиции автономной и автокефальной Церквей в отношении Холокоста в годы Второй мировой войны существенно различались. Если автономная Украинская Церковь однозначно не одобряла политики преследования евреев, и многие ее священнослужители участвовали в спасении людей, то заметная часть духовенства автокефальной Украинской Церкви, прежде придерживалась других взглядов и активно вела антисемитскую пропаганду, а в отдельных случаях и одобряла уничтожение евреев.

Большинство жителей Западной Украины, или, по-другому, Восточной Галиции, принадлежало к Греко-Католической Церкви. Ее с 1900 г. возглавлял митрополит Галицкий, архиепископ Львовский и епископ Каменец-Подольский Андрей (Андрий) Шептицкий[514], в 1941 г. ему исполнилось 76 лет, и он был парализован почти полностью, двигалась только голова и, по некоторым сведениям, кисть правой руки. Задолго до начала Второй мировой войны митрополит пользовался большим уважением не только среди украинского населения, но и среди евреев. Он хорошо владел письменным и разговорным ивритом, лично дружил с некоторыми еврейскими религиозными и общественными деятелями (главным раввином г. Пидгайцы Лилиенфельдом, главным раввином Львова Езекиилем Левиным), устраивал у себя концерты еврейского религиозного хора. Какой бы город или местечко Галиции ни посещал митрополит Андрей, его наряду с местным священником, как правило, встречал раввин. Накануне праздника Песах по его указанию бедным евреям из различных общин Галиции оказывали помощь, чтобы они могли купить муку для выпечки мацы. Митрополит писал свои послания еврейским общинам на иврите и придавал особое значение тому факту, что пожертвования бедным на Песах всегда были доброй традицией. Кроме того, у Владыки существовала идея организации иудео-христианского общества, а к вопросу крещения евреев он относился крайне осторожно.

Во время «Дела Бейлиса» в октябре 1913 г. А. Шептицкий публично опроверг обвинения евреев в ритуальных убийствах, сообщив журналистам: «Могу определенно заявить, что мне лично ничего не известно из общей еврейской религиозной науки, что могло бы послужить основанием ритуальной теории»[515]. В 1935 г. еврейская газета «Хвыля» напечатала поздравление митрополиту с его 70-летаем.

В 1939 г. Владыка Андрей дал представителям сионистской организации Галиции интервью, в котором охарактеризовал сионизм как национально-освободительное движение: «Сионизм — это реальная идея, которая основывается на предпосылках высшей человеческой нравственности и потому заслуживает полной поддержки, — сказал он. — Я всегда был сторонником идеи возрождения еврейского народа и восстановления еврейского государства в Палестине. Сионизм считаю народным движением — природным и здоровым»[516]. Гуманистическое и толерантное отношение к евреям неоднократно служило поводом для критики деятельности А. Шептицкого со стороны националистов[517], однако его роль в противодействии Холокосту в Восточной Галиции была неоднозначной.

Во второй половине 1930-х гг. в результате действия ряда факторов, в том числе радикализации украинского национализма, антисемитские настроения в Галиции заметно усилились. Поскольку многие деятели Греко-Католической Церкви испытывали влияние националистических идей, антиеврейские взгляды распространялись и в их среде. Однако среди священнослужителей имелись и выразители других идей. В частности, епископ Иван Бучко, который был близок к А. Шептицкому и разделял взгляды митрополита на евреев, публично выступал против антисемитизма и осуждал неоязычество Гитлера. И. Бучко также открыто поддерживал антинацистские взгляды немецких кардиналов Фаульхабера и Инницера[518].

Отношение самого митрополита Андрея к евреям во время Холокоста можно понять лишь в контексте его общего отношения к нацистской Германии и советской власти на фоне реакции на оба эти режима жителей Западной Украины. Во второй половине сентября 1939 г. к Советскому Союзу были присоединены населенные в основном украинцами и белорусами части Польши, в том числе Восточная Галиция. Негативное отношение советской власти к религии, атеистическая пропаганда, ущемление прав и свобод граждан, репрессии и депортации НКВД не могли не породить враждебности к ней. Новой властью были ликвидированы некоторые греко-католические духовные семинарии, монастыри, издательства и школы.

Негативно оценивая эти изменения, митрополит Андрей Шептицкий в письме римскому кардиналу Тиссерану писал о «появлении огромного количества евреев-беженцев», которые «значительно усложняют жизнь». Говоря о наступивших лишениях и переменах, он пришел к выводу, что «евреи в непомерных количествах проникли в экономику и придали деятельности [советских] властей характер грязной наживы, свойственной мелким торговцам». В другом письме в Ватикан А. Шептицкий отмечал, что «у нас величайшее опасение за школьников, поскольку начальство в этих [советских] школах часто либо евреи, либо атеисты»[519].

Возможно, на позицию митрополита повлияли и личные причины, так как в конце сентября 1939 г. работниками НКВД были расстреляны его брат Лев с супругой (другой брат, Александр, был убит гестаповцами в 1940 г. в своем имении Замостье)[520]. В июне 1940 г. А. Шептицкий обратился с письмом к И.В. Сталину, протестуя против пропаганды безбожия в школах, высказывался он и против национализации церковных земель, легализации комсомола и пионерской организации, открытия во Львове Дворца пионеров, выборов 1940 г. в Верховные Советы УССР и СССР.

Уже в 1930-х гг. значительная часть духовенства Греко-Католической Церкви активно поддерживала украинские правые националистические движения, прежде всего — Организацию украинских националистов (ОУН). С середины 1930-х гг. и симпатии митрополита Андрея Шептицкого все более склонялись в сторону ОУН: униатский первоиерарх установил конфиденциальные контакты с лидерами движения и начал негласно оказывать им помощь.

Следует отметить, что в 1940 г. ОУН раскололась на два течения: ОУН-М (или мельниковцы) возглавлял Андрей Мельник (в прошлом — управляющий имениями митрополита Шептицкого), а ОУН-Б (иначе бандеровцы) возглавил Степан Бандера (сын униатского священника). В бандеровской ОУН сосредоточились наиболее радикально настроенные боевики-националисты. Представители обоих течений тесно сотрудничали с нацистским режимом. Националисты Восточной Галиции поддерживали германских нацистов не только в силу своей идеологической общности с ними, но и в надежде создать с их помощью зависимое от Третьего рейха украинское государство-сателлит, наподобие тех, которые возникли к этому времени в Хорватии и Словакии.

В 1940 г. митрополит Андрей дал указание своему брату архимандриту Климентию Шептицкому связаться с зарубежными центрами ОУН и лично с А. Мельником. Контактировал Владыка и с местным подпольем: краевой проводник ОУН Д. Мирон через священника Антона Каштанюка в 1940 г. несколько раз получал от него крупные суммы валюты и жил по рекомендации митрополита в одной из келий Львовского женского монастыря. Весной 1941 г. А. Шептицкий благословил назначение греко-католического священника Ивана Гриньоха капелланом батальона СС «Нахтигаль» (по-немецки — «Соловей»), который был сформирован немцами из украинских националистов для проведения диверсий[521].

Накануне войны ОУН сформулировала свою позицию в еврейском вопросе: «Долгим будет обвинительный акт. Коротким будет приговор». Особой разницы в отношении к евреям между двумя группировками, на которые разделялась ОУН — под руководством С. Бандеры и А. Мельника, — не было. Когда в середине июля 1941 г. во Львове состоялось заседание руководства бандеровской группировки ОУН, его участники согласились с утверждением выступавшего на заседании профессора С. Ленкавского: «Относительно жидов принимаем все методы, которые ведут к их уничтожению». Мельниковцы также считали, что евреи несут коллективную вину перед украинским народом и поэтому должны быть уничтожены[522].

После начала Великой Отечественной войны значительная часть украинского населения региона рассматривала приход германских войск как избавление от советского режима и питала надежду на восстановление украинского суверенитета при поддержке Германии. Уступки немцев украинцам выражались, в частности, в открытии церквей, частично закрытых советской властью. Все это наряду с национальными иллюзиями порождало прогерманские настроения среди части украинского населения Восточной Галиции.

На территории оккупированной немцами Польши оуновцы еще в марте — апреле 1941 г. создали упоминавшийся батальон «Нахтигаль» имени Степана Бандеры. Это соединение входило в состав полка специального назначения «Бранденбург-800», который был подчинен диверсионному отделу абвера (германской разведки). В апреле 1941 г. было создано второе аналогичное соединение — батальон «Роланд» имени Симона Петлюры и Евгения Коновальца, также входившее в состав «Бранденбурга-800». Целью деятельности этих формирований было проведение диверсий на фронте и в тылу врага, а также проведение карательных операций против партизан и сочувствующего им гражданского населения.

С началом войны украинские подразделения абвера приняли активное участие в действиях на Восточном фронте. Батальоны «Нахтигаль», «Роланд» и так называемые «легионеры», возглавляемые С. Бандерой, вместе с частями вермахта в качестве вспомогательных подразделений вступили на территорию СССР. 30 июня 1941 г. советские войска без боя покинули Львов. В тот же день в город вошли батальон «Нахтигаль» и части бандеровских легионеров, встретившие их на улицах приветственные плакаты содержали призывы: «Бейте жидов и большевиков! Да здравствует Адольф Гитлер! Да здравствует Степан Бандера!» (во Львове проживали 160–170 тысяч евреев, примерно треть его населения). Это произошло за семь часов до появления в городе первых германских соединений, что дало лидерам ОУН-Б определенную свободу действий, которой они не замедлили воспользоваться: уже утром 30 июня было провозглашено создание «Краевого правительства» во главе с бандеровцем Ярославом Стецько. После этого лидеры националистов направились в кафедральный собор Святого Юра, где их принял митрополит Андрей, благословивший правительство Стецько. А. Шептицкий также благословил Романа Шухевича, других бандеровских военных руководителей, капеллана батальона «Нахтигаль» Ивана Гриньоха и предоставил свои апартаменты в распоряжение командиров батальона[523].

В прессе того времени сообщалось: «Около 3 часов утра 30 июня вошли в город первые патрули немецких армий. Это были украинцы из батальона под командованием Р. Шухевича. Они представились митрополиту А. Шептицкому. Выслушав доклад И. Гриньоха, глава церкви благословил их… Во дворе Святоюрского собора митрополит провел богослужение в честь непобедимой немецкой армии и ее вождя Адольфа Гитлера… “Радуемся освобождению земли нашей от безбожного большевизма. Искренне просим Всевышнего о победе немецкого оружия… Благословляю вас, сыны мои, на священную борьбу… Начинайте с Богом!” [говорил в проповеди А. Шептицкий]»[524].

Вечером 30 июня во Львове было проведено так называемое «Народное собрание» (в нем приняли участие около 100 человек, никем на это не уполномоченных), провозгласившее акт о восстановлении украинской государственности, в 3-м разделе которого говорилось: «Восстановленная Украинская Держава будет тесно сотрудничать с Национал-Социалистической Велико-Германией, которая под руководством Адольфа Гитлера создает новый порядок в Европе и мире и помогает украинскому народу освободиться из-под московской оккупации. Украинская Национально-Революционная Армия, которая будет создаваться на украинской земле, в дальнейшем будет бороться совместно с союзной германской армией против московской оккупации за Суверенную Соборную Украинскую Державу и новый порядок во всем мире»[525].

В собрании приняли активное участие греко-католические священники во главе с капелланом батальона «Нахтигаль» И. Гриньохом. Он демонстрировал свои убеждения предельно ярко: как отмечал Я. Стецько, для выступления на собрании священник надел серую военную форму боевиков ОУН. Митрополита Андрея Шептицкого, который мог передвигаться только в инвалидной коляске, на собрании представлял его коадъютор епископ Иосиф Слипый. От лица предстоятеля униатской Церкви епископ Иосиф поздравил собрание и заявил, что митрополит всем сердцем и душой приветствует это великое историческое начинание обновления украинского государства и призывает всех верных, весь народ немедленно приступить к работе для достижения этой великой цели[526].

Участники собрания приветствовали всех, кого сочли причастными к созданию нового режима: Степана Бандеру, «Творца и Вождя Великой Германии» Адольфа Гитлера и митрополита Андрея Шептицкого. Вспоминая речь Я. Стецько на собрании, протопресвитер Гавриил Костельник (впоследствии перешедший в Православие и убитый оуновцами) писал: «Из того, что объявлял и говорил этот неприглядный человечек, запомнились две особенности: это — непревзойденные похвалы немецкому фюреру и его непобедимому воинству, и угрозы, страшные угрозы всем, кто проявляет непокорность “правительству” “украинской державы”, которое, как говорил Стецько, “будет действовать в единстве с Велико-Германией фюрера”. “Политику мы будем делать без сантиментов, — возвестил… человечек. Мы уничтожим всех, без исключения, кто встанет на нашем пути. Руководителями всех сфер жизни будут украинцы и только украинцы, а не враги-чужаки — москали, поляки, евреи”»[527].

Национальные и религиозные устремления митрополита Андрея, повлиявшие на его первоначальное отношение к нацистской Германии, были высказаны им четко и недвусмысленно. Первая реакция А. Шептицкого на немецкую оккупацию была положительной и даже сочувственной. 1 июля 1941 г. митрополит побывал в соборе Святого Юра[528], а затем обратился с пастырским посланием «К украинскому народу», в котором заявил: «Мы приветствуем победоносную германскую армию, как освободительницу от врага». Он призвал украинцев быть верными Богу и правительству новой Украины во главе с Я. Стецько, отслужить молебны за победу немецкого оружия и «многолетие армии», а заодно «обратить внимание на людей, которые честно служили большевикам»[529].

5 июля А. Шептицкий вновь обратился к своему духовенству и мирянам с похожим посланием: «По воле Всемогущего и Всемилостивого Бога начинается новая эпоха в жизни нашей Родины. Победоносную германскую армию, которая заняла почти весь край, приветствуем с радостью и благодарностью за освобождение от врага. В эти важные исторические минуты призываю Вас, Отцы и братья, к благодарности Богу, верности Его Церкви, послушанию Власти и усиленным трудам на благо Родины… Чтобы Всевышнего поблагодарить за все, что Он дал, и испросить необходимых милостей на будущее, каждый пастырь душ совершит в ближайшее воскресение по получении этого призыва благодарственное Богослужение и по песни “Тебе Бога хвалим…” вознесет многолетие победоносной германской армии и украинскому народу…»[530]

Немецкое командование оценило это заявление очень благожелательно. В частности, в «Донесениях о событиях в СССР» полиции безопасности и СД № 13 от 5 июля 1941 г. отмечалось: «Митрополит граф Шептицкий, который пользуется большим уважением всех украинцев… выступил с пастырским посланием, содержание которого согласовано. Содержание: благодарность украинского народа за освобождение немцами»[531].

6 июля митрополит Андрей дал свое согласие возглавить в качестве президента «Раду сеньоров», призванную играть роль некоего парламента при правительстве Я. Стецько. Первая же резолюция новообразованной Рады содержала похвалу «непобедимой германской армии под руководством великого вождя Адольфа Гитлера». 10 июля Шептицкий издал «Послание к духовенству», в котором он обязал греко-католических священнослужителей «иметь приготовленное знамя германской армии — красное полотнище, а на нем вышитую на белом фоне свастику, — которое можно вывесить на своем доме»[532].

В июле А. Шептицкий также встретился с руководителем ОУН-Б С. Бандерой и, как глава Церкви, дал согласие на борьбу украинских националистов с большевиками. 25 июля 1941 г. львовское радио передало послание митрополита с призывом помогать немецким властям, в частности, крестьян он просил обеспечивать германские войска продуктами: «Немецкая армия освободила вас от тяжелого рабства. Сегодня вы можете свободно работать для добра вашей семьи и вашего народа. Однако, ваше освобождение налагает на вас обязанность по отношению к своему и немецкому народам. Безоговорочно выполняйте распоряжения ваших сельских властей и немецкой армии. Большевизм принес вам только зло и несчастье. Весь урожай, в котором не нуждаетесь сами, незамедлительно отправляйте на сборные пункты за соответствующее вознаграждение. Кто продаст свое зерно в иные руки, кроме сборных пунктов, тот грешит против Бога, государства и народа и подлежит суровому наказанию»[533]. 1 августа последовало новое обращение А. Шептицкого: «Немецкой армии нужно оказывать самую большую помощь»[534], а 6 сентября — выступление по львовскому радио с призывом к Господу «благословить эту геройскую армию и содействовать успешному завершению победы над безбожным коммунизмом»[535].

23 сентября, через четыре дня после взятия немцами Киева, митрополит даже отправил поздравительное письмо А. Гитлеру: «Ваше превосходительство! Как глава Украинской греко-католической церкви я передаю Вашему превосходительству мои сердечные поздравления по поводу овладения столицей Украины, златоглавым городом на Днепре — Киевом!.. Видим в Вас непобедимого полководца несравненной и славной Немецкой армии. Дело уничтожения и искоренения большевизма, которое Вы, фюрер Великого Немецкого Рейха, поставили себе целью в этом походе, обеспечивает Вашему превосходительству благодарность всего Христианского мира. Украинская греко-католическая Церковь знает об истинном значении могучего движения Немецкого народа под Вашим руководством… Судьба нашего народа отныне отдана Богом преимущественно в Ваши руки… Я буду молить Бога о благословлении победы, которая станет залогом длительного мира для Вашего превосходительства, Немецкой армии и Немецкой нации. С особым уважением Андрей, граф Шептицкий, митрополит»[536].

В письме в Ватикан, написанном в конце августа 1941 г., митрополит Андрей подчеркивал: «Нам следует поддерживать германскую армию, которая несет нам освобождение от большевистского режима». Он также выразил надежду на то, что победа Германии в этой войне приведет к ликвидации «атеистического воинствующего коммунизма раз и навсегда». 15 ноября 1941 г. А. Шептицкий писал архиепископу Б. Твардовскому: «Безнаказанно действуют большевики-партизаны и жидовские банды», а 12 января 1942 г. снова сообщал Гитлеру о готовности тесного сотрудничества. В другом послании А. Гитлеру, подписанном митрополитом Андреем вместе с рядом западноукраинских националистических деятелей 14 января и отправленном в начале февраля 1942 г., приветствовалось вступление «победоносной» германской армии во Львов и Киев «как освободителя от врага», и несколько раз выражалась готовность принять участие в украинско-немецком сотрудничестве: «Его превосходительству фюреру и рейхсканцлеру Германии… Мы заверяем Вас, Ваше превосходительство, что руководящие круги на Украине стремятся к самому тесному сотрудничеству с Германией, чтобы объединенными силами немецкого и украинского народа завершить борьбу против общего врага и претворить в жизнь новый порядок на Украине и во всей Восточной Европе». Авторы письма высказывали надежду, что гитлеровский «новый порядок» в Европе будет способствовать появлению независимой Украины[537].

В марте 1942 г. А. Шептицкий направил в канцелярию Гитлера описание видения, якобы бывшего у монахини-василианки Авксентии: «Евреи чтобы… не жили среди христиан, ибо пренебрегли Божественным законом, и чтобы не состояли ни в каких учреждениях, а были бы самой низшей категорией работников». Далее говорилось о том, что немецкая армия должна разрушить все в России до основания, «ибо Господь не хочет, чтобы там что-нибудь осталось». Митрополит писал Гитлеру и в дальнейшем, по некоторым сведениям, рассчитывая на поддержку в вопросе создания Украинского Греко-Католического Патриархата[538].

В мае 1942 г. митрополичий ординариат издал распоряжение № 1903, в котором давалось «разрешение» работать «в воскресенье после службы божьей, отправленной раньше, например в 8 часов». 1 августа 1942 г. Владыка обратился к пастве с новым посланием, в котором разрешалось работать не только по воскресеньям, но и в праздники Преображения и Успения и не поститься, чтобы собирать урожай для немецкой армии. Летом того же года греко-католические иерархи во главе с А. Шептицким занесли фюрера нацистской Германии навечно в состав украинской национальной элиты под № 1 в качестве «Главного атамана всей казачьей Украины»[539].

На совещании сотрудников абвера в феврале 1943 г. генерал Лахузен отмечал: «Реальную помощь в борьбе с партизанами на Украине нам оказывает агентура из высшего духовенства и украинских националистов. Приятно отметить, в частности, роль митрополита Андрея Шептицкого, который всегда был и остается нашим активным приверженцем. Шептицкий настолько хорошо относится к нашей службе, что с первых дней войны, вопреки каноническим правилам, выделил несколько комнат своей резиденции для одного из сотрудников нашего отдела Ганса Коха… Это яркий пример использования широких возможностей церкви в интересах абвера»[540].

Эти сведения фактически подтвердил бывший сотрудник абвера фельдфебель Альфонс Паулюс, который на Нюрнбергском процессе показал: «…Кроме групп Бандеры и Мельника, пункт абвера, а также командование абвера 202 использовали украинскую православную Церковь. В учебных лагерях генерал-губернаторства проходили подготовку и священники украинской униатской церкви, которые принимали участие в выполнении наших заданий наряду с другими украинцами… Прибыв во Львов с командой 202-Б (подгруппа II), подполковник Айкерн установил контакт с митрополитом украинской униатской церкви. Митрополит граф Шептицкий, как сообщил мне Айкерн, был настроен пронемецки, предоставил свой дом в распоряжение Айкерна для команды 202, хотя этот дом и не был конфискован немецкими воинскими властями. Резиденция митрополита находилась в монастыре во Львове. Вся команда снабжалась из запасов монастыря. Обедал митрополит, по обыкновению, вместе с Айкерном и его ближайшими сотрудниками. Позднее Айкерн как начальник команды и руководитель отдела ОСТ приказал всем подчиненным ему отрядам устанавливать связь с церковью и поддерживать ее»[541].

Арестованный в конце войны и перевезенный в СССР начальник церковного отдела 4-го управления СД К. Нейгауз на допросе также показал: «Из докладов львовского отдела СД мне известно, что Шептицкий был настроен пронемецки и активно помогал правительственным органам, в частности СД… Кроме информационной деятельности, Шептицкий и подчиненное ему духовенство активно помогали мобилизации молодежи в дивизию СС “Галичина”. Среди василиан львовское СД имело много тайных сотрудников. Шептицкий был также связан с абвером»[542].

Следует отметить, правда, что приписываемые А. Шептицкому высказывания с призывами о сотрудничестве с немецкими оккупационными властями не всегда полностью соответствуют действительности. Так, 24 августа 1942 г. было опубликовано «Послание митрополита Шептицкого к хлеборобам»[543]. При этом послание содержало следующий текст: «Командование немецкой армии просит меня, чтобы я огласил, что нужно платить налоги, контингенты» и т. д. В газете эти строки были опущены, и получилось, что обращение об уплате налогов исходит непосредственно от митрополита. Церковные власти вынуждены были обратиться в газету с просьбой восстановить истинный текст сообщения.

Коллаборационистская позиция митрополита была обусловлена не только желанием обезопасить Греко-Католическую Церковь в условиях германской оккупации, но и стремлением использовать расположение нацистских властей к униатскому духовенству для миссионерской деятельности на оккупированных территориях СССР, прежде всего на Украине и в Белоруссии.

В то же время митрополит Андрей лично спасал евреев во Львове, а также в письмах и в беседах с различными людьми категорически осуждал Холокост. Первая антиеврейская акция началась 1 июля 1941 г., через сутки после захвата Львова. Раскопав захоронения расстрелянных перед оставлением города НКВД заключенных на территории городской тюрьмы, нацисты сообщили, что это сделали евреи. Тысячи проживавших во Львове евреев были согнаны украинцами в немецкой форме во двор тюрьмы, где их заставили разрывать могилы и извлекать тела убитых, а затем почти всех расстреляли (так называемая «тюремная акция»). На следующий день погромы продолжились. В течение всей первой недели июля каратели из «Нахтигаля», подчиненная оперативной группе СС украинская вспомогательная полиция и бандеровские легионеры, которых окормляли униатские священники И. Гриньох, В. Дурбак и Р. Лободич, по подготовленному оуновцами списку производили во Львове массовые расправы над гражданским населением. В первую очередь уничтожали евреев, представителей польской интеллигенции и коммунистов. С 1 по 6 июля было расстреляно и повешено, по разным оценкам, от 3 до 7 тысяч человек, в том числе свыше 70 академиков, профессоров Львовского университета и других видных деятелей науки и культуры еврейского и польского происхождения: писатели Т. Бой-Желеньский, Г. Груская, академики К. Бартель, И. Соловий, А. Цешинский и многие другие[544].

Свидетель этих трагических событий Иван Брыль позднее показал: «На улице Линде остановились три грузовика… Из них выскочили гестаповцы, разговаривали они на украинском языке. Попарно стали по углам улочки с автоматами, направленными на окна домов. Другие пошли к ступенькам… Из окна на крыше посыпалось стекло, полетели на дорожный булыжник оконные рамы. Позднее снова… И снова… Убийцы выбросили тогда через окно семерых (еврейских) детей». Убивая евреев и поляков, нахтигалевцы раздавали украинскому населению листовки с призывами участвовать в погромах. В листовках указывалось: «Ляхов, жидов, москалей, коммунистов уничтожай без милосердия, не жалей врагов украинской национальной революции!»; «Знай! Москва, Польша, мадьяры, жиды — это твои враги. Уничтожай их!»[545]

После «тюремной акции» немцы создали так называемый юденрат (еврейский совет) и еврейскую полицию порядка, почти все члены которых в конце концов тоже были уничтожены. 15 июля по всему городу были развешаны приказы о введении «нарукавных повязок». Каждый еврей, включая католиков, чьих еврейских предков можно было проследить до третьего поколения, должен был носить на правом рукаве нарукавную повязку со звездой Давида, нарисованной синей краской на куске белой ткани. Если у еврея такой повязки не было, то его расстреливали на месте. Украинским священникам было запрещено крестить евреев.

Сведения о первых погромах, осуществленных украинцами, а также об уничтожении евреев нацистами при помощи «украинской полиции», стали сразу же известны митрополиту Андрею. Его личный друг, главный раввин Львова профессор Езекииль Левин от имени еврейской общины Галиции утром 2 июля просил А. Шептицкого повлиять на украинцев, принимавших участие в погромных действиях: «Вы однажды сказали мне: Я — друг евреев. Вы всегда подчеркивали дружеское отношение к нам. И сейчас я прошу вас, в этот самый опасный момент, чтобы вы предоставили доказательство вашей дружбы, и убедили дикие толпы народа, нападающие на нас, остановиться. Я прошу вас, спасти тысячи евреев и Бог вознаградит вас»[546].

Митрополит Андрей пообещал раввину тут же написать пасторское письмо для предотвращения убийств и грабежей и по возможности распространить, хотя заметил при этом, что его влияние ограничено, так как действия немецких властей ему не подвластны, да и другие влияния сказываются на народе в пору анархии и безвластия. При этом митрополит выразил надежду, что толпа скоро успокоится, и предложил Е. Левину остаться в его резиденции до тех пор, пока погромы не пройдут. Но раввин отказался, на обратном пути домой был схвачен на улице двумя полицейскими, избит и затем убит в тюрьме после публичных пыток. В эти же дни погиб брат Е. Левина, раввин г. Жешова Аарон Левин. А. Шептицкий узнавал об уничтожении евреев и от своих прихожан. Некоторые из преследуемых, среди них раввин Давид Кахане и сын убитого раввина Езекииля Левина, нашли убежище в резиденции митрополита, где они пережили страшную «львовскую акцию»[547].

Впрочем, и у самого митрополита Андрея помощь удавалось найти далеко не всем. Когда в дни июльских расправ жена арестованного профессора Львовского политехнического института академика Казимежа Бартеля (в прошлом — премьер-министра Польши) обратилась к Владыке с просьбой помочь освободить супруга, глава униатской Церкви ответил, что ничего не может сделать. Вскоре К. Бартель был казнен. А когда жена академика А. Цешинского, лично знакомая с митрополитом, просила его помочь спасти мужа, А. Шептицкий ответил ей, что «не вмешивается в мирские дела». Кроме того, митрополит публично не осудил резню евреев и поляков, устроенную националистами во Львове в первые дни немецкой оккупации, и так и не написал обещанное Е. Левину пасторское письмо[548].

Между тем антисемитские гонения продолжались. 25–27 июля 1941 г. во Львове произошел трехдневный погром (так называемые «дни Петлюры», в связи с годовщиной его смерти), в ходе которого были убиты от 2 до 5 тысяч евреев, в основном представителей интеллигенции. В этих погромах, которые происходили и в других населенных пунктах Западной Украины — городах Тернополе, Станиславе (ныне Ивано-Франковск), многих местечках и селах, — активно участвовали члены О УН. В конце июня — в июле по Восточной Галиции прокатилась настоящая волна погромов, принявших массовый характер. Всего, по подсчетам одного из ведущих украинских исследователей темы Холокоста, харьковского историка А. Круглова, она охватила 147 населенных пунктов, и инициаторами, участниками акций в основном были антисемитски настроенные местные жители, в том числе отдельные униатские священники: «Греко-Католическая Церковь фактически ничего не сделала для недопущения или прекращения погромов. В некоторых случаях священники выступали как организаторы погромов»[549].

А. Круглов также указал, что ни один униатский священник летом 1941 г. не призвал участников погромов опомниться, прекратить убийства беззащитных мужчин, женщин, детей и покаяться, отметив, что Греко-Католическая Церковь в целом заняла по отношению к погромам пассивную позицию и тем «объективно способствовала убийствам»[550]. Эти ужасные акции, приведшие к гибели тысяч людей, охватили всю Восточную Галицию, в отличие от других частей Украины, где погромного движения нацистам спровоцировать не удалось.

В августе-октябре того же года в Галиции началось создание так называемых «трудовых» концлагерей: Белжецкого на территории Польши и Яновского, расположенного на окраине Львова по адресу: улица Яновская, 134. В эти лагеря (где смерть от голода была обычным явлением) высылались пойманные в ходе облав евреи со всего региона.

8–15 октября 1941 г. во Львове произошло переселение большинства евреев в специально выделенный самый неблагоустроенный район города — так называемый «еврейский квартал» (в дальнейшем гетто), сопровождающееся уничтожением около 5 тысяч человек — больных и калек. В январе 1942 г. состоялась «меховая акция», в ходе которой под угрозой смерти евреи должны были сдать все меховые, теплые вещи и обувь. Через два месяца, в марте, была проведена «акция переселения», или «мартовская акция», продолжавшаяся две недели и выпавшая на еврейскую Пасху. В ходе ее людей вывозили в Белжецкий лагерь, где их убивали в газовых камерах, таким образом погибли 12–15 тысяч евреев. 24 июня 1942 г. во Львове убили от 6 до 8 тысяч евреев, которым прежде разрешили жить вне «еврейского квартала», и т. д. Всего в дистрикте «Галиция» были организованы 78 гетто, в основном в конце 1941 г. — начале 1942 г.[551]

В первые несколько месяцев после немецкого вторжения А. Шептицкий все еще верил в установление украинского национального единства под эгидой нацистского режима. Однако уже вскоре оккупанты запретили деятельность правительства Я. Стецько и ликвидировали все признаки украинской «самостийности», начались репрессии против наиболее активных бандеровцев. Восточную Галицию присоединили к немецкому генерал-губернаторству, созданному на оккупированной части Польши. Еще до осуществления присоединения митрополит Андрей пытался этому помешать и сохранить автономию Галиции, отправив А. Гитлеру и Г. Гиммлеру телеграмму с просьбой-призывом не уничтожать идеала свободной Украины. Однако это не дало никакого положительного результата[552].

Постоянное насилие со стороны нацистов, а также растущее в украинских кругах разочарование в германской позиции относительно украинских национальных ожиданий не могло не повлиять на позицию митрополита. Более всего его беспокоило деморализующее и разлагающее влияние нацистов на местное украинское население, особенно на молодежь, и Владыка Андрей несколько раз открыто выражал свою озабоченность по этому поводу.

После еврейского погрома в Рогатине в феврале 1942 г. митрополит обратился с письмом к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, в котором выражал сожаление по поводу обращения немцев с местным населением, особенно с евреями, и протестовал против того, что «украинских вспомогательных полицейских принуждают расстреливать евреев». Владыка писал, что украинцы в результате этого становятся кровожадными убийцами и могут убивать кого угодно, включая и своих соплеменников. По меньшей мере, три человека свидетельствовали, что видели письмо митрополита Андрея Г. Гиммлеру, однако ни подлинник, ни копия этого письма до сих пор не обнаружены. Сам А. Шептицкий придавал этому письму большое значение, он обсуждал его со спасенным им раввином Давидом Кахане и упомянул о нем в своем послании в Ватикан. В ответе рейхсфюрера СС говорилось, что митрополит не должен вмешиваться в дело, «которое его не касается»[553].

По некоторым сведениям, курьер из штаба Гиммлера, который доставил ответное письмо, выразил А. Шептицкому мнение нацистского руководства, что если бы не почтенный возраст и авторитет, его бы обязательно расстреляли за то, что он заступается за жидов[554]. Но, невзирая на это, Владыка продолжал высказывать немецкому правительству свою позицию. Так, когда официальная делегация Министерства иностранных дел Германии летом 1942 г. нанесла визит митрополиту, он открыто осудил жестокое отношение немцев к евреям.

Самое суровое осуждение Владыкой Андреем нацистского режима появляется в его письме в Ватикан, написанном 29–31 августа 1942 г., после проведения 10–29 августа так называемой «Большой акции», в ходе которой было ликвидировано львовское гетто и его обитатели (от 50 до 60 тысяч евреев) уничтожены или депортированы в Белжицкий и Яновский лагеря смерти. Это были наиболее жестокие антисемитские акции за все время германской оккупации Западной Украины. Обвиняя нацистов в преступлениях, митрополит воззвал к высшему моральному авторитету своей Церкви — Римскому Папе Пию XII: «Освобожденные немецкой армией от большевистского ига, мы почувствовали некоторое облегчение, [однако] постепенно [немецкое] правительство установило режим невероятного террора и коррупции… Сегодня вся страна едина в том, что германский режим возможно еще большее зло, чем большевистский и является почти дьявольским. Вот уже не менее года нет дня, в котором не совершались бы самые отвратительные преступления: убийства, грабежи, воровство, конфискации и издевательства. Первые жертвы — евреи. Количество убитых евреев в нашем небольшом крае уже, наверняка, перевалило за двести тысяч… Власти поначалу пытались сфабриковать документы, которые могли бы доказать, что авторами убийств были местные жители или полицаи. Но с течением времени они начали убивать евреев открыто, на улицах, прямо на виду у публики и без всякого стыда… По мере продвижения армии на Восток число жертв увеличивалось. В Киеве в течение нескольких дней истреблено сто тридцать тысяч мужчин, женщин и детей. Все малые города Украины были свидетелями подобной резни, и длится это уже больше года… Я протестовал пастырским посланием против убийств, послание было конфисковано, но прочитано пять или шесть раз на собраниях священников… Я также протестовал в письме, адресованном Гиммлеру, и пытаюсь повлиять на молодежь, чтобы не записывалась служить в полиции, где придется действовать против собственной совести…»

Далее Владыка описывал, каким издевательствам подвергаются другие жители Украины, к какой деморализации общества приводит немецкая оккупация, особенно слабовольных людей: «Они учатся воровству и преступлению человекоубийства, утрачивают чувство справедливости и гуманности… Душегубы, привычные истреблять евреев, тысячи невинных людей, привыкают к виду крови и становятся кровожадными». Митрополит Андрей обозначил нацистский режим как «систему лжи, обмана, несправедливости, грабежа, карикатуру всех идей цивилизации и порядка… систему преувеличенного до абсурда национального шовинизма, ненависти ко всему хорошему и прекрасному». «К чему эта система приведет несчастный немецкий народ? — вопрошал Владыка. — Только к озверению, какого история еще не знала». Использование им при описании нацистской власти таких выражений, как «бешеные волки» и «чудовища», показывает степень морального осуждения А. Шептицким гитлеровского режима. Однако Папа на это драматическое письмо не ответил ни действием, ни даже словом[555].

Больше всего митрополита Андрея угнетало то опустошающее аморальное влияние, которое нацистский стиль мышления и образ действия оказывал на следовавших за этим режимом грекокатоликов. В письме римскому кардиналу Тиссерану, отправленном в сентябре 1942 г., А. Шептицкий с негодованием сообщал, что «за последние два месяца во Львове было казнено без суда более 70 тысяч евреев», и вновь выражал недовольство фактом вербовки украинцев во вспомогательную полицию и использования их немцами для «развращающих душу действий»[556].

Попытки митрополита Андрея влиять на украинское население и противостоять аморальным нормам нацистской власти осуществлялись посредством его пастырских посланий. Некоторые из них были напечатаны, другие распространялись устно. Так, еще в упоминавшемся прогерманском послании 1 июля 1941 г. А. Шептицкий обратился к только что самопровозглашенному украинского правительству Я. Стецько с призывом обеспечить религиозную и национальную терпимость: «От правительства… ожидаем мудрого, справедливого управления гражданами, которое учитывало бы потребности и нужды всех проживающих в Нашем Крае граждан, невзирая на то, к какому вероисповеданию, народности и социальному слою они принадлежат»[557].

В течение второй половины 1941-го и всего 1942 г. митрополит Андрей несколько раз созывал Синод Украинской Греко-Католической Церкви и ставил вопрос о насилии. 27 марта 1942 г. Синод принял решение, осуждавшее убийц, которое, правда, было направлено прежде всего на прекращение вооруженного противостояния соперничавших фракций украинских националистов (мельниковцев и бандеровцев)[558]. При этом в 1942–1943 гг. некоторые униатские епископы передали немцам списки принявших крещение евреев[559].

В наиболее известном военном пастырском послании митрополита Андрея, появившемся 21 ноября 1942 г. под символическим названием «Не убий», в котором Владыка напомнил своей пастве об известной библейской заповеди, в качестве примера упомянуто политическое убийство. Он предостерегал украинцев, заявляя, что нарушение заповедей Бога, в частности заповеди «не убий», «повлечет за собой возмездие — страшное возмездие»: «Совершил человек самое омерзительное преступление, если преступил пятую заповедь: “не убий”, преступление, противоречащее основе основ христианской морали — любви к ближнему. Человек, убивший ближнего своего, исключает себя из общества человеческого и из среды детей Божиих. Грехом подобным лишает убийца себя права на блаженство вечное, и на земле проклятие клеймом ляжет на него… Человек, убивший своего политического противника, такой же убийца, как и тот, кто убил ближнего своего из соображений личной выгоды, и заслуживает он такой же кары небесной и такого же проклятия церковного»[560].

Адресованное в первую очередь полякам и украинцам послание было призвано прекратить их взаимное истребление. Но совершенно очевидно, что в этом пастырском письме осуждались все виды убийства; Владыка Андрей был озабочен появлением того, что он назвал «склонностью к убийству» как общепринятой нормы поведения. То, что митрополит показал копию послания раввину Давиду Кахане, свидетельствует, что он считал это важным и по отношению к евреям, хотя о них в послании ничего не говорится. Из-за противодействия немецких властей оно не было опубликовано, сохранившись в архиве. В 1942 г. появилось еще одно пастырское послание Владыки «О милосердии», в котором говорилось о ценности человеческой жизни и осуждались убийства[561].

Оценить действительную степень влияния этих обращений на украинское греко-католическое население и духовенство практически невозможно. В пастырских посланиях митрополита евреи никогда не упоминались открыто, и бесчеловечные действия многих украинских националистов в их отношении не прекратились. Значительная часть паствы Владыки Андрея была настроена резко антисемитски, и пример митрополита не оказывал на них должного воздействия.

Раввин Давид Кахане в своей книге «Дневник Львовского гетто» сообщал, что большая часть украинской интеллигенции в погромных акциях участия не принимала, однако голос пастыря основной массой населения услышан не был: «Если не брать во внимание кучку знатных людей, христианские жители города с энтузиазмом участвовали в позорных операциях охоты на евреев, которые проводились немцами. Ежедневно в местные отделения гестапо приходили сообщения о тех, кто прятался, а в лесах и сельской местности украинцы просто организовывали рейды по поиску евреев… В своих воспоминаниях я подробно описал события того времени. Я был их очевидцем и вел активную работу в общественной жизни гетто. Я был узником нескольких лагерей, не считая Яновского, и прошел через ад немецкого концентрационного лагеря. После ликвидации гетто, во время своего пребывания в библиотеке митрополита Шептицкого, где мне предоставили убежище, я мог наблюдать и даже определить разные аспекты отношений христианского населения города к евреям». Давид Кахане особо выделял священноначалие грекокатоликов: «Я свидетельствую свое почтение руководству украинского духовенства, многим монахам, которые подвергали себя невероятному риску, спасая еврейских детей». При этом раввин указывал, что они были скорее исключением, чем правилом[562].

Владыка Андрей и позднее продолжал протестовать против уничтожения евреев. Показательна в этом плане его беседа с французским публицистом украинского происхождения доктором Всеволодом Фредериком в сентябре 1943 г. Последний сотрудничал с германским Министерством иностранных дел, и подробная запись беседы поступила в целый ряд нацистских ведомств. Шептицкий снова выразил мнение, что «Германия хуже, чем большевизм», и один из главных упреков митрополита немцам заключался в «бесчеловечном отношении к евреям». Владыка заявил, что только во Львове было убито 100 тысяч, а на всей Украине миллион и привел пример, когда один молодой человек признался ему на исповеди, что «однажды ночью во Львове он лично убил 75 человек». Согласно записи беседы Фредерик возразил: «Разве не представляет еврейство смертельной опасности для христианства, которому оно несет гибель. Митрополит согласился, но остался при мнении, что уничтожение евреев является недопустимым»[563].

Следует отметить, что в 1942 г. лидеры бандеровского крыла ОУН формально изменили свою позицию в еврейском вопросе. На это повлияли: роспуск немцами самопровозглашенного правительства Украинского государства; арест С. Бандеры, Я. Стецько и других руководителей ОУН-Б, а также тот факт, что большинство проживавших на Украине евреев уже было к тому моменту уничтожено. В апреле 1942 г. Вторая конференция ОУН, констатируя «негативное отношение к евреям, признала: нецелесообразным в данный момент международной ситуации принимать участие в антиеврейских акциях, чтобы не стать слепым орудием в чужих руках». В августе 1943 г. Третий чрезвычайный съезд ОУН признал равноправие всех национальностей, проживавших на Украине, отказавшись от принципа этнического превосходства украинцев. Во временных инструкциях ОУН членов организации призывали «не проводить никаких акций против евреев», при этом откровенно объяснялось изменение позиции в данном вопросе: «Еврейское дело перестало быть проблемой [евреев осталось мало], но это не относится к тем, кто выступает против нас активно»[564].

При этом отряды вооруженных организаций, созданных украинскими националистами, даже те, что воевали с немцами, в основном по-прежнему преследовали и уничтожали скрывавшихся евреев, а члены ОУН, продолжавшие служить в украинской полиции, как и раньше, активно участвовали в антиеврейских акциях. Бывали случаи, когда отряды украинских националистов мобилизовывали в свои ряды евреев, бежавших в леса, но это были исключительно врачи, медсестры и некоторые категории ремесленников. Некоторые из них оказались впоследствии расстреляны. По данным израильского ученого А. Вайса, отряды украинских националистов на территории Западной Украины уничтожили 28 тысяч евреев[565].

Помимо устных и письменных протестов, Владыка Андрей лично прятал евреев в своей резиденции, в общей сложности 15 человек, и непосредственно участвовал в спасении еще примерно 150. Большинство спасенных митрополитом и его помощниками бежали из львовского гетто и «трудовых» лагерей, где они подвергались истреблению, в период между августом 1942 и июнем 1943 г. С 18 по 23 ноября 1942 г. около 15 тысяч человек вывезли из гетто в Белжецкий и Яновский лагеря, и 5 декабря была проведена «Декабрьская акция» по уничтожению евреев. К 1 января 1943 г., за полтора года оккупации, уже было истреблено примерно три четверти львовских евреев, но террор продолжался. 5–7 января 1943 г. от 10 до 15 тысяч евреев, а в начале марта еще две тысячи были отправлены на уничтожение в лагеря смерти. Гетто преобразовали в концлагерь, назвав его Юлаг.

17 марта 1943 г. в ходе «акции отмщения» за убийство эсэсовца предположительно евреем оказались убиты около тысячи евреев. В апреле прошла акция уничтожения еврейских полицейских и их семей, в мае погибли 6–7 тысяч евреев Яновского лагеря, а 2–16 июня 1943 г. в гетто была проведена акция «окончательной ликвидации», в ходе которой уничтожению подверглись 20 тысяч евреев, и Львов был объявлен «юденфрай» — свободным от евреев городом[566].

В Яновском лагере полная ликвидация узников была осуществлена нацистами 23 ноября 1943 г. «В соответствии с официальной версией, — писал позднее раввин Давид Кахане, — эта операция означала конец существованию евреев в городе. Незначительные остатки еврейского населения прятались в подвалах, на чердаках или, раздобыв “арийские” документы, вели жалкое существование современных маранов». Один из тех, кто помогал евреям, греко-католический священник Феодосий (Теодозий), после войны рассказывал, что немцы обнаружили убежище на кладбище, в фамильном склепе, где прятались 28 евреев. Всех их немедленно расстреляли[567].

Во время массовых депортаций в августе 1942 г. львовский раввин, известный общественный деятель и педагог Давид Кахане (который с ноября 1941 г. был членом Львовского раввината, религиозного отдела юденрата, помогая обездоленным евреям гетто), обратился к А. Шептицкому с просьбой помочь спасти свитки Торы и религиозные реликвии, и тот с готовностью согласился. В сентябре 1942 г. митрополит принял беглецов из гетто — сыновей убитого раввина Е. Левина, Курта и Натана, а также сыновей бывшего раввина г. Катовице Калмана Хамейдеса, Герберта (Цви) и Леона, после чего греко-католические священники по указанию митрополита скрывали их в различных монастырях и в соборе Святого Юра до прихода Советской армии во Львов в июле 1944 г.

Раввин Давид Кахане позднее вспоминал, как в мае 1943 г., ночью, бежав из Яновского лагеря и спасаясь от расправы, он добрался до собора Святого Юра, постучал в ворота с верой, что только там ему помогут. И Владыка Андрей предоставил ему убежище. Д. Кахане скрывался в митрополичьих палатах три года — до конца оккупации, работая в библиотеке. О Владыке Андрее он оставил теплые воспоминания: «Моя встреча с Митрополитом Шептицким вернула мне силы все пережить и смотреть в будущее с верой, что добрая воля всегда торжествует над злом… Когда я говорю, что Андрей Шептицкий был святым, я не преувеличиваю. Я — офицер летунства, раввин, доктор философии и теологии. Я знаю, что качества, которые творят правдивого святого, настолько редки, что их почти не существует. Но граф Шептицкий обладал ими всеми»[568].

По рекомендации митрополита жена и дочь Д. Кахане нашли укрытие в женском греко-католическом монастыре, о чем раввин также упоминал в своих воспоминаниях: «Мою жену снабдили хорошими украинскими документами, и она работала вне монастыря, а ребенка поместили в детский дом». Давая обобщающую оценку деятельности митрополита Андрея Шептицкого в спасении евреев, Давид Кахане подчеркивал: «Не каждый возвысился до такой степени самопожертвования, чтобы рисковать жизнью для спасения евреев»[569].

В начале 1943 г. еврейка Цецилия Стерн-Абрахам и ее дочь Лилит получили убежище сначала во дворце А. Шептицкого, затем в монастырях и приютах его епархии. Иосифа и Анну Подошиных и их сына Людвига митрополит укрывал в своей библиотеке, оказались спасены также Одед Амарант, Адам Ротфельд и многие другие. Когда в апреле 1943 г. главный викарий Армянской церкви во Львове был арестован за то, что выдавал евреям фальшивые свидетельства о крещении, А. Шептицкий обратился к начальнику гестапо, и благодаря его ходатайствам викария освободили. По данным очевидцев, от 50 до 150 еврейских детей были спрятаны по личному указанию Владыки Андрея в отдаленных монастырях Западной Украины. При этом авторитет А. Шептицкого у нацистов сыграл в этом случае спасительную роль. После ликвидации гетто во Львове в 1943 г. митрополит поддерживал связи с чудом спасшимися из него беженцами, интересовался их положением, а после изгнания немецких оккупантов в 1944 г. он сам проконтролировал, чтобы еврейские дети вернулись в свою общину[570].

Владыка Андрей проинструктировал священников, к которым питал доверие, как спасать детей и куда привозить их из разных городов Галиции. В процесс спасения были вовлечены многие люди из ближайшего окружения митрополита, а также наиболее нравственная, заслуживавшая доверия и отважная часть украинского греко-католического духовенства. Эти священнослужители подвергались не только внешней угрозе со стороны немецких властей, но и критике в своей Церкви. Нижние слои духовенства были настроены антисемитски, и многие из них, по всей видимости, были против оказания помощи евреям. В частности, раввин Давид Кахане в своих воспоминаниях подтверждал это предположение[571].

Среди активно помогавших евреям был брат Владыки Андрея архимандрит Клементий Шептицкий, глава ордена студитов и настоятель у невского монастыря Успения Девы Марии[572]. Священник Котив собирал по городам и местечкам Галиции еврейских детей, а шофер митрополита Иван Гирный развозил их по монастырям. При перевозке детей в кабине неизменно сидел архимандрит Клементий Шептицкий, который своим высоким саном избавлял шофера и пассажиров от досмотра и проверок. Значительную роль играла также игумения Студитского монастыря Йосефа (Елена Витер). Вместе с отцом Климентием Шептицким она помогла спрятать 53 человека на обувной фабрике и в монастыре монахов-студитов. Другим важным действующим лицом являлся о. Марко Стек, который был связным между монастырем Святого Юра и другими монастырями во Львове и его окрестностях. В спасении евреев также активно участвовали следующие священники и монахи: Гавриил Костельник, Герман Будзинский, Титус Проостюк, Омелян Ковч, Даниил Тымчина, Иванюк, Грицай, Мартынюк, Бен, Моника Полянская и другие[573].

Настоятель одного из греко-католических монастырей, отец Никанор, ранее проведший в немецкой тюрьме два года, оповестил монахов о том, что в их обители находятся два еврея. Чтобы не подвергать опасности всех монахов и избежать ликвидации монастыря, надо было, чтобы кто-нибудь один взял вину на себя в случае обнаружения укрываемых. Настоятель попросил смельчака подойти к нему, и мгновенно рядом с ним оказались монахи Варлаам, Иерофей, Иосиф, Патрик, Лазарь, Амвросий, Модест и другие — все, включая и о. Феодосия, уже прятавшего две еврейские семьи на фабрике, где он работал[574].

В Уневском монастыре Успения Девы Марии, расположенном в местечке Унев (Унив) Тернопольской области, проживали в качестве воспитанников три еврейских мальчика. Одного из них, Одеда Амаранта, в 1942 г. дядя тайно вывел из гетто, и их лично принял митрополит Андрей Шептицкий. При его содействии Одед сначала прошел «курс обучения» у сельского пастыря — научился бегло говорить по-украински, молиться и «правильно» рассказывать о себе, не упоминая еврейские имена родственников, жизнь в гетто и, конечно, факт своего рождения в Палестине. Затем мальчик (теперь его звали Дорко Боровецкий) был переправлен в Уневский монастырь. Дядя, бабушка и дедушка Одеда Амаранта погибли.

Отец другого еврейского мальчика, Адама Даниэля Ротфельда, доктор Леон Ротфельд, был адвокатом и вел дела монастыря в Уневе. Поздней осенью 1942 г. родители передали Адама одному из монахов-студитов, который пришел за ним по поручению настоятеля архимандрита Климентия Шептицкого. В монастыре Адаму Ротфельду дали новое имя — Данило Червынский (Червонский). Мальчик провел в Уневе почти весь период нацистской оккупации. Из его семьи выжили только он и его сестра Алисия.

Третьего мальчика, Леона Хамайдеса, как уже говорилось, его отец, раввин Калман Хамайдес, в сентябре 1942 г., при содействии митрополита Андрея Шептицкого, привел в собор Святого Юра. Оттуда Леона сначала забрали в детский приют в Брюховицах, а затем перевели в монастырь в Уневе, где он находился до освобождения. В конце 1944 г. его забрала из монастыря еврейская женщина, тоже пережившая Холокост, а затем родители погибшей матери Леона и его дядя, бежавшие в Англию накануне войны, взяли мальчика к себе.

При Уневском монастыре действовал сиротский приют, где старшим наставником был иеромонах Даниил (Данило) Тымчина, которому и была поручена забота о еврейских детях. Отец Даниил учил мальчиков, как им не выдать себя, в частности, следил за тем, чтобы эти трое не ходили в баню с остальными воспитанниками. Он помогал им привыкнуть к своим новым, украинским именам, а перед обрядом крещения объяснил, что это делается только во имя их спасения, а не с целью миссионерства. Все мальчики находились в монастыре до прихода Советской армии и таким образом были спасены.

Позднее, в 1947 г., иеромонах Даниил был арестован и на 10 лет отправлен в лагеря в Сибирь. После освобождения он вернулся на Украину, где и скончался в 1972 г. Судьба трех еврейских мальчиков, спасшихся благодаря иеромонаху Даниилу, сложилась по-разному. Один из них, Одед Амарант, поселился в Израиле, другой, Леон Хамайдес, — в США, третий, Адам Даниэль Ротфельд, — в Польше, в 1991–2002 гг. он возглавлял исследовательский Институт Мира в Стокгольме, а затем занимал должность министра иностранных дел Польши[575].

Остается не до конца проясненным вопрос — были ли в действительности крещены спасенные еврейские дети? В различных воспоминаниях в данном плане встречаются разные оценки. Раввин Давид Кахане считал, что в окружении митрополита Андрея Шептицкого просматривались тенденции к этому, особенно со стороны его брата Клементия. Однако Курт Левин и Цви (Герберт) Барнеа (Хамейдес) свидетельствовали, что таких попыток не предпринималось. В частности, последний заявил: «В 1944-м году, после нашего освобождения, митрополит возвращал еврейских детей остаткам еврейской общины во Львове, как только находились семьи, готовые их воспитывать»[576].

Обычно было гораздо легче прятать женщин, чем мужчин, а детей — легче, чем взрослых. Так 14 августа 1942 г. несколько сот еврейских детей были тайно вывезены в разные монастыри. Спасенным детям давали фальшивые справки о крещении, украинские имена, а затем распределяли их по мужским и женским монастырям и детским домам Львова и окрестностей, активную помощь также оказывали крестьяне окрестных сел, предоставлявшие продукты питания. С мужчинами было намного труднее, так как немцы устраивали в монастырях частые проверки. Взрослых мужчин облекали в монашеское одеяние, меняли им имена (Курт Левин был под именем Роман Митка, Давид Кахане — отец Матеуш, Натан Левин — Богдан Левицкий). Некоторым евреям студитские монахи помогали пересечь границы; были разработаны специальные маршруты, которыми людей тайно переправляли в Венгрию и Румынию, где было безопасней[577].

Позднее раввин Давид Кахане составил список из 240 грекокатолических священников и монахов Западной Украины, которые спасали евреев (хотя, по словам раввина, он не был полным). Так, например, по 15 еврейских девочек спасались в монастырях местечка Унев и села Якторов. Еще пять еврейских детей с помощью братьев Шептицких скрывались в одной из львовских больниц. Монахи ордена Святой Марии во Львове, Самборе и Долине спасли 47 еврейских детей. В селе Раковец Львовской области крестьяне, прихожане местной церкви, укрывали 33 еврейские семьи. В общей сложности 34 монастыря и греко-католические организации участвовали в спасении евреев[578].

Чиновник германского Министерства иностранных дел, имевший личные контакты с Владыкой Андреем Шептицким в течение 15 лет, сделал вывод, что в 1943 г. позиция митрополита «в еврейском вопросе» совпадала с позицией других католических иерархов в разных странах. А это, на его взгляд, отражало «официальную позицию Ватикана, а не личную точку зрения митрополита»[579].

При этом А. Шептицкий не только продолжал поддерживать контакты с представителями немецкой администрации, но и непосредственно участвовал в важных для нацистов пропагандистских, политических и даже военных акциях (что, возможно, спасло его от репрессий нацистов). Так, когда в апреле 1943 г. Владыку посетили высшие чины СС и руководитель германской разведки адмирал Канарис, чтобы заручиться поддержкой в деле создания украинской дивизии СС «Галичина», митрополит проявил заинтересованность в этой акции, и во многом в результате его активной поддержки желающих вступить в дивизии оказалось больше, чем требовалось. При активном участии в вербовке новобранцев греко-католических священников за два месяца набралось 80 тысяч добровольцев, из которых затем отобрали 13 тысяч[580].

А. Шептицкий назначил в дивизию на должность капелланов трех священников во главе с митратом Василем Лабой (старшим капелланом дивизии) и поручил епископу Иосифу Слипому провести церемонию присяги, которая состоялась 16 мая 1943 г. В честь этого события, по распоряжению А. Шептицкого, на следующий день в соборе Святого Юра было совершено архиерейское богослужение, которое возглавил епископ Иосиф; в других греко-католических церквах служили торжественные молебны. В июле 1943 г. германское командование позитивно оценивало участие униатского духовенства в создании и окормлении частей «Галичины»[581]. Правда, в своей полемике с инициатором создания дивизии бургомистром Львова В. Кубийовичем митрополит призывал его обдумать политическую целесообразность и моральную ответственность такого шага. До отправки на фронт дивизия СС «Галичина» в течение года выискивала и уничтожала во Львове и окрестных лесах сбежавших от угрозы уничтожения евреев (в июле 1944 г. она была полностью разбита под Бродами наступающими советскими войсками)[582].

С апреля 1943 г. из германской казны на счета А. Шептицкого стали ежемесячно перечислять по 360–370 тысяч марок «на специальные нужды». При этом в письме генерал-губернатора Франка от 29 апреля 1943 г. указывалось, что «отчитываться об использовании этой суммы перед моей службой не нужно». 11 ноября 1943 г. на архидиецезиальном (епархиальном) Соборе А. Шептицкий выступил с предостережением паствы о приближении советских войск. Он призвал ни в коем случае не допускать незаконных действий против немецкой армии и выполнять все повинности, наложенные Германией в условиях военного времени. В январе 1944 г. по указанию митрополита общины греко-католических храмов передавали свои колокола немецким властям на переплавку для нужд фронта. Так, например, 1 января в львовский Преображенский храм было направлено распоряжение: «Митрополичий Орданариат поручает отдать колокола, когда явится чиновник с возом и людьми. До 15 января дело должно быть улажено». В беседе с руководством ОУН-УПА (украинской повстанческой армии) 16 февраля 1944 г. митрополит Андрей сказал: «Главной задачей УПА сейчас должны быть всесторонняя помощь немецким властям и подавление коммунистического влияния в Галичине». Неоднократно встречался А. Шептицкий и с главнокомандующим УПА гауптштурмфюрером СС Романом Шухевичем[583].

Однако на поведение митрополита Андрея чем дальше, тем больше влияло постепенное изменение в ходе войны его политической позиции в отношении нацистской Германии и Советского Союза. Резкое ухудшение отношения Владыки к немцам (вследствие непризнания ими самостоятельного Украинского государства, недопущения греко-католических миссионеров на восток, их военных поражений, антихристианских и расистских взглядов нацистского руководства) сопровождалось появлением просоветских симпатий.

Так, например, в докладной записке начальника Управления НКГБ УССР по Львовской области К. Волошенко наркому госбезопасности УССР С. Савченко отмечалось, что после 1942 г. отношение А. Шептицкого к германскому оккупационному режиму, прежде бывшее дружественным, стало негативным. В записке приводилась оценка, которую митрополит давал действиям Германии: «Еще в августе 1943 г. можно было уже совершенно ясно предвидеть поражение немецких войск и приход во Львов советской армии. Немцы проиграли войну в результате своей идиотской внутренней, особенно национальной политики». К. Волошенко охарактеризовал настроение А. Шептицкого накануне вступления советских войск в Галицию следующим образом: «Германофил Шептицкий испытал глубокое разочарование в немцах». В записке также приводились слова профессора Свенцицкого, одного из наиболее близких к А. Шептицкому лиц: «Немецкая оккупация вылечила митрополита от германофильства». В документе К. Волошенко отмечалось, что в конце периода немецкой оккупации митрополит Андрей запретил униатскому духовенству ранее предписанное им самим молитвенное поминовение за богослужением Гитлера и германского воинства. В начале 1944 г. А. Шептицкий опубликовал распоряжение, в котором призвал священников Греко-Католической Церкви не покидать своих приходов и не уходить вместе с германскими войсками с территории Западной Украины[584].

К. Волошенко отмечал также, что митрополит Андрей к лету 1944 г. вполне четко обозначил свою лояльность по отношению к советскому режиму. В докладной записке сообщалось: «29 июля 1944 г. митрополиту исполнилось 79 лет, по этому поводу у него был большой прием духовенства. Митрополит, по его собственным словам, высказал в своем выступлении такой крайний оптимизм, что удивил духовенство: “Все в руках Бога, — сказал митрополит, — и все окончится, вне сомнения, очень хорошо”. Зашел разговор о религии. Митрополит глубоко убежден, что советская власть изменила свое прежнее “враждебное”, по его словам, отношение к религии, к духовенству, к верующим…»[585]

22 июля 1944 г. во Львов вступила Советская армия, к 21 сентября в городе и окрестностях были обнаружены 3400 евреев, в том числе менее 100 детей, таким образом, уничтожению подверглись 98 процентов львовских евреев. Если до войны на Западной Украине насчитывалось свыше 870 тысяч евреев, то к осени 1944 г. их осталось только 17 тысяч (менее двух процентов)[586].

7 сентября на праздничной сессии архидиецезиального (епархиального) Собора А. Шептицкий выразил Советской армии «горячую благодарность» за «доброжелательное отношение» и отметил, что «мы пользуемся ныне всеми правами служить, проповедовать, воспитывать детей». На этом же Соборе Владыка выступил с осуждением некоторых действий бандеровцев; копия соответствующего пастырского послания была выслана в Москву, правда, оно не было оглашено в церквах. Когда члены советской Государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников предложили митрополиту подписать протокол, он отказался, сославшись «на отсутствие достоверных сведений»[587].

10 октября 1944 г. А. Шептицкий отправил в Москву поздравительное послание, в котором говорилось: «Правителю СССР, главнокомандующему и великому маршалу непобедимой Красной Армии Иосифу Виссарионовичу Сталину привет и поклон. После победоносного похода от Волги до Сана и дальше, Вы снова присоединили западно-украинские земли к Великой Украине. За осуществление заветных желаний и стремлений украинцев, которые веками считали себя одним народом и хотели быть соединенными в одном государстве, приносит Вам украинский народ искреннюю благодарность. Эти светлые события и терпимость, с которой Вы относитесь к нашей Церкви, вызвали и в нашей Церкви надежду, что она, как и весь народ найдет в СССР под Вашим водительством полную свободу работы и развития. За все это следует Вам, Верховный Вождь, глубокая благодарность от всех нас… Эта любовь говорит нам принести Вам пожелания всякого блага и воздать надлежащую честь по словам Христа “кесарево кесарю” (ответа от Сталина не последовало)[588].

Кроме того, 14 октября А. Шептицкий издал указ духовенству об организации сбора пожертвований (с каждого прихода по 500 рублей) для передачи их Красному Кресту на лечение раненых солдат Советской армии, а затем стал готовить и поездку делегации Греко-Католической Церкви в Москву, которая прибыла туда уже после его смерти (в декабре 1944 г.). В беседе с уполномоченным Совета по делам религиозных культов при Совнаркоме УССР С. Даниленко-Кариным митрополит говорил: «Я искренне рад, что Советская власть освободила нас от этих немцев, и об этой радости и об обязанностях, вытекающих из нее, говорил и говорю верующим и духовенству. Не далее, как сегодня у меня состоялся собор местного духовенства и некоторых приезжих. Такие соборы у меня бывают каждый четверг. Так вот я поучал их, как нужно быть благодарным и покорным Советской власти, ниспосланной нам Богом, и духовенство с искренностью воспринимало и воспринимает мои поучения». 1 ноября 1944 г. митрополит Андрей скончался во Львове, похороны в крипте собора Святого Юра состоялись в воскресенье 5 ноября, после многокилометрового шествия с гробом Владыки по улицам города, при этом был венок и от советского руководства Украины[589].

После войны бывшему львовскому раввину Давиду Кахане, узнику Львовского гетто и Яновского концлагеря, удалось переправить в Палестину около 200 детей, спасенных в грекокатолических монастырях Западной Украины. Переехав в 1945 г. в Польшу, он стал сначала председателем Совета раввинов и председателем Главного объединения еврейских общин Польши, затем главным раввином польской армии в чине полковника, с 1952 г. — главным раввином израильских военно-воздушных сил в чине генерала, с 1968 г. — главный раввином в аргентинской столице Буэнос-Айресе, а с 1975 г. — раввином главной армейской синагоги в Тель-Авиве и членом коллегии по чествованию «Праведников народов мира» при институте Яд Вашем. В 1978 г. Д. Кахане издал книгу воспоминаний «Дневник львовского гетто», в 1981 г. — другую, «После потопа», о попытках возрождения еврейских общин в Польше. Скончался раввин 24 сентября 1997 г. в возрасте 94 лет, до конца дней сохранив благодарную память о своих спасителях.

В 1962 г. Давид Кахане в интервью журналисту Лео Гейману обосновал многочисленными примерами, почему он считает А. Шептицкого святым. В 1963 г. Д. Кахане рассказал в институте Яд Вашем, что в годы войны его спас митрополит Андрей Шептицкий. Спустя три года раввин подал в Яд Вашем официальную просьбу воздать положенную почесть спасителю. Отдел праведников института Яд Вашем завел папку за номером 421 — дело о присвоении звания «Праведник народов мира» украинцу Андрею Шептицкому.

С 1967 г. этот вопрос много раз обсуждался в комиссии по Праведникам Яд Вашем и в учрежденных по делу А. Шептицкого подкомиссиях. Однако, когда дошло до голосования в 1981 г., то из 13 членов комиссии, рассматривавшей данный вопрос, двое воздержались, пятеро высказались за присуждение звания и шесть против, при этом раввин Давид Кахане, который также являлся членом комиссии, воздержался, и в результате звание митрополиту не присвоили. Ходатайства от Давида Кахане были представлены на семь человек: двух братьев Шептицких и пятерых других особо отличившихся в спасении евреев греко-католиков: священников, монахов и игумению Йосефу (Елену Витер). Пятеро из семи были признаны Праведниками на первом же заседании, но рассмотрение вопроса об Андрее и Клементин Шептицких затянулось. В дальнейшем, правда, архимандрит Клементий Шептицкий был признан «Праведником народов мира». Этого знания были удостоены и три монахини монастыря студиток в Перемышлянах, спрятавшие нескольких евреек, в том числе беременную жену раввина Д. Кахане и его шестилетнюю дочь, в их честь на аллее Праведников посадили ель[590]. 31 декабря 2008 г. Яд Вашем удостоил почетного звания «Праведник народов мира» иеромонаха Даниила Тымчыну, спасавшего трех еврейских мальчиков в детском приюте Уневского монастыря.

Праведником был признан также греко-католический священник Омелян Ковч. Он активно помогал спастись евреям от уничтожения, крестил их и, несмотря на запреты оккупационных властей, выдавал им свидетельства о крещении, всего выдав больше 600 таких документов. Однажды отцу Омеляну даже удалось спасти людей, уже запертых в синагоге, где их должны были уничтожить. Весной 1943 г. священника арестовало гестапо и после отказа подписать бумагу, что он не будет защищать евреев, его отправили в концлагерь Майданек. Здесь пастырь тайно продолжил свою священническую деятельность, 25 сентября 1944 г. он был убит в газовой камере и сожжен в крематории концлагеря[591].

27 июля 2001 г. в львовском соборе Св. Юра за Божественной литургией с участием Римского Папы Иоанна-Павла II состоялась беатификация о. Омеляна Ковча. 11 апреля 2012 г. в местечке Перемишляны Львовской области был открыт бронзовый памятник священнику, на котором были выбиты его слова: «…Здесь я вижу Бога — снова Бога, который одинаковый для всех…» Среди жертвователей на памятник были представители еврейской общины. В торжественном открытии монумента блаженному Омеляну участвовали глава Украинской Греко-Католической Церкви архиепископ Киево-Галицкий Святослав (Шевчук) и около тысячи священников[592].

Вопрос же о присвоении звания «Праведника народов мира» А. Шептицкому продолжал вызывать активные дискуссии. Среди лиц, обязанных своим спасением митрополиту Андрею и ходатайствующих о присвоении ему звания Праведника, помимо раввина Давида Кахане, были два сына главного раввина Львова Езекииля Левина — Курт (Ицхок) и Натан, два сына раввина Калмана Хамейдеса Цви (Герберт) и Леон, семья Подошиных и другие. В частности, Курт Левин выступал на многих собраниях и конференциях, обращался в Яд Вашем и к премьер-министру Израиля. А Леон Хамейдес в письме к журналисту Я. Сусленскому писал: «Мой брат и я были спасены в монастырях, подведомственных Митрополиту Шептицкому. Там были и другие дети, включая… некоего Д. Амаранта, и еще одного мальчика, фотокарточка которого у меня имеется, но его имени я не помню»[593].

Всего проблема присвоения А. Шептицкому звания Праведника рассматривалась в Яд Вашем около 20 раз, и в последний раз подобное предложение было отклонено в 2007 г. По мнению членов комиссии, сотрудничество митрополита с нацистами, в том числе участие в создании дивизии СС «Галичина», не позволяет ему стать «Праведником народов мира»[594].

Иначе относятся к этому вопросу на Украине и в Польше. Во Львовской области установлен памятник Андрею и Климентию Шептицким, в Прилбичах, родовом селе Шептицких, создан дом-музей. Украинская Греко-Католическая Церковь проявляет большую активность в популяризации имени митрополита Андрея, как самого выдающегося униатского иерарха. В работах современных греко-католических авторов А. Шептицкий предстает как духовный вождь и пророк всего украинского народа, своего рода «Украинский Моисей».

2001 год был объявлен на Украине годом Андрея Шептицкого, в связи с чем мэр Львова Васыль Куйбида отправил директору института Яд Вашем Авнеру Шалеву письмо, в котором писал: «Уважаемый господин директор! 100 лет назад блаженной памяти Андрей Шептицкий стал митрополитом Украинской Греко-Католической церкви. В связи с этим 2001 год объявлен в Украине годом Андрея Шептицкого. На наш взгляд, знаком заслуженного уважения к митрополиту за пределами Украины было бы признание его в Израиле Праведником народов мира. Митрополит Андрей Шептицкий был не только горячим сторонником восстановления еврейской государственности, но и сделал немало для спасения многих сотен евреев в годы Катастрофы. Достаточно напомнить, что более 15 евреев спаслось от нацистского геноцида в резиденции митрополита в Соборе Святого Юра во Львове, а сотни других — в греко-католических монастырях на территории Западной Украины. Вопрос о признании Андрея Шептицкого Праведником народов мира не раз поднимался семьями спасенных митрополитом евреев: аптекаря Подошина, главного раввина Львова Иехескиеля Левина, раввина Хамейдеса и других. Мы благодарны тем общественным деятелям Израиля, благодаря ходатайству которых семь духовных особ с Украины, включая брата Митрополита Архимандрита Клементия, стали Праведниками народов мира, и искренне надеемся, что в год Андрея Шептицкого его имя пополнит этот почетный список Великих и Справедливых Людей XX столетия»[595].

В том же году Первоиерарх Украинской Греко-Католической Церкви кардинал Любомир Гузар в интервью «Независимой газете» на вопрос о протестах, которые может вызвать со стороны евреев беатификация греко-католического духовенства, ответил:

«До меня не доходили такие протесты… Да и сам факт ношения немецкой формы или формы Украинской повстанческой армии не доказывает, что человек был антисемитом. Мы, украинцы, не для того становились членами УПА, чтобы убивать евреев»[596].

19 августа 2005 г. бывший министр иностранных дел Польши профессор Адам Ротфельд, еврей, спасенный в Студитском монастыре в местечке Унев под Львовом, провел церемонию открытия мемориального знака на стене этого монастыря, увековечившего благородные деяния греко-католического духовенства. В своем выступлении А. Ротфельд высказал надежду, что «духовное наследие митрополита Андрея и архимандрита Клементия будет служить ориентиром и образцом для молодых поколений украинцев». В 2007 г. два польских автора выразили возмущение фактом отказа комиссии института Яд Вашем в газете «The Jerusalem Post». А в мае 2008 г. еврейская община Украины присвоила митрополиту Андрею Шептицкому звание «Праведник Украины», о чем заявил главный раввин страны Моше Реувен Асман[597].

В октябре 2012 г. в Днепропетровске открылся созданный Всеукраинским центром изучения Холокоста «Ткума» Музей истории евреев Украины и истории Холокоста, в котором был устроен мемориальный уголок митрополита Андрея, где воссоздали его кабинет времен Второй мировой войны.

В настоящее время проходит процесс беатификации А. Шептицкого — причисления к лику блаженных Католической Церкви, открытый Конгрегацией священных обрядов Ватикана еще 14 февраля 1955 г. В связи с этим митрополит Андрей уже именуется в официальных католических документах почетным титулом «Слуга Божий», который присваивается тем, кто в ближайшее время должен быть причислен к лику блаженных. После этого в католической традиции возможно дальнейшее продолжение канонизационного процесса, итогом которого становится причисление к лику святых Католической Церкви.

Юго-запад Украины — Одесская, часть Винницкой и Николаевской областей (так называемая Транснистрия, или Заднестровье) — в годы войны был оккупирован румынскими войсками. Эту территорию в церковном плане окормляла Румынская Православная Церковь, позиция которой по отношению к евреям в годы войны была настороженно-недоброжелательной. Впрочем, в целом влияние Румынской Церкви на местное украинское и русское население, которое справедливо видело в ней орудие румынизации, было не очень велико.

Руководство Румынской Церкви в отношении евреев далеко не во всем пошло навстречу нацистским требованиям, хотя в этом вопросе, как и в ряде других, поддалась давлению руководства Третьего рейха больше, чем другие Православные Церкви. Всего в Румынии (с Бессарабией и Северной Буковиной) к началу Второй мировой войны проживало около 800 тысяч евреев (4,2 % населения). Произошедший в середине 1930-х гг. поворот политики румынского правительства в сторону нацистской Германии сопровождался подъемом антисемитизма и изданием антиеврейского законодательства. Уже в 1937 г. был принят закон, по которому производилась проверка прав евреев на румынское гражданство, началось ограничение и других их прав: запрещалась еврейская пресса, ликвидировались некоторые профсоюзы для евреев и т. д. В августе 1940 г. было принято так называемое «Положение о евреях», в котором имелась статья, каравшая браки между румынами и евреями тюремным заключением сроком до пяти лет, но особенно активно антисемитскими репрессиями против евреев занималась националистическая антисемитская организация «Железная гвардия»[598].

Следует отметить, что получившая к концу 1930-х гг. большое влияние в Румынии «Железная гвардия» имела сильный православный уклон. Прообразом этой организации стал Союз Архангела Михаила, основанный в 1923 г. Корнелием Кодреану, которому якобы в видениях являлся Архангел Михаил. В 1930 г. Кодреану создал массовую организацию «Железная гвардия», имевшую свое подразделение для промышленных рабочих — Рабочий корпус легионеров. В 1938 г., после установления диктатуры короля Кароля II, К. Кодреану и ряд других арестованных железногвардейцев были казнены, но организация продолжила существование[599].

В ноябре 1940 г. к власти в стране пришло прогерманское правительство под руководством премьер-министра Иона Антонеску («кондукэторула»), которое объявило, что новый порядок будет создан и в Православной Церкви. В ответ Румынский Патриарх Никодим (Мунтяну) предложил Антонеску основное направление изменений: более тесную совместную работу с государством. 3 декабря Священный Синод совместно с министром по делам религии (культов и искусств) Браилеану представил правительству меморандум из 30 пунктов, в котором затрагивались организационные вопросы Церкви и проблема крещеных евреев[600].

Ужесточение режима сказалось на положении всех религиозных организаций, в том числе еврейских. В конце 1940 г. И. Антонеску подписал закон, согласно которому в Румынии допускалось существование лишь семи конфессий: православной (к ней отнесли и старообрядцев), греко-католической, католической, реформаторской, евангелической, армяно-григорианской Церквей и ислама. Синагоги и молитвенные дома сектантов подлежали закрытию, а всем приступавшим к служению представителям духовенства требовалось утверждение Министерства по делам религии, им также запрещалось участвовать в политических организациях[601].

Это отчасти было связано с кровавой четырехдневной гражданской войной 21–24 января 1941 г. После отречения Кароля II от престола пришедший к власти И. Антонеску первоначально не только легализовал «Железную гвардию», но и включил их представителей в свое правительство. Однако уже через пять месяцев между ними возник острый конфликт, и в январе легионеры «Железной гвардии» (которых активно поддерживала часть православного духовенства) были разгромлены войсками под командованием «кондукэторула». В марте Совет Министров решил, что все священники, дела которых переданы в военные суды за участие в январских беспорядках, должны быть лишены священнических мест (по его данным, из 9536 православных священнослужителей Румынии 218 участвовали в выступлениях железногвардейцев с оружием в руках)[602]. Из архиереев очень немногие поддержали легионеров, которые выступили и против Патриарха Никодима.

До своего разгрома легионеры «Железной гвардии» успели совершить большое количество еврейских погромов в Бухаресте и других городах страны. В этой связи примечательна история румынского архиепископа Валериана (Виорела Трифы). В начале 1940-х гг. он еще был мирянином — издателем газеты «Либертата» и бойцом «Железной гвардии». Накануне так называемой «кошерной резни» в Бухаресте В. Трифа по радио призвал к преследованию евреев, и вскоре несколько сот их было убито железногвардейцами в здании скотобойни. В 1950 г. Трифа выехал в США и в дальнейшем служил в сане архиепископа в Детройте. Только через 30 с лишним лет он был разоблачен как военный преступник, в 1982 г. в американском суде была доказана его причастность к убийству сотен евреев, и в 1984 г. архиепископ Валериан был депортирован в Португалию, где и скончался в 1987 г.[603]

После разгрома «Железной гвардии» репрессии против евреев не прекратились. Премьер-министр Ион Антонеску хотел видеть

Румынию без национальных меньшинств, в первую очередь евреев и цыган, прямо заявляя: «…я ничего не достигну, если я не очищу румынскую нацию. Не границы, а однородность и чистота расы дают силу нации: такова моя высшая цель». Объясняя антиеврейскую политику, И. Антонеску говорил: «Когда я принял меры против евреев, я принял их не против индивида, а против сообщества, которое грабило румынский род. Я защищаю нацию. Еврейское сообщество должно заплатить…»[604]

Уже вскоре после начала Великой Отечественной войны, 27 июня 1941 г., в Яссах состоялся еще один погром, в результате которого, по данным румынской комиссии, погибло 8 тысяч и было арестовано и вывезено из Ясс 5 тысяч евреев (по другим подсчетам, погибло 13 266 человек, включая умерших во время депортации из города). Этот погром стал первым из организованных не легионерами, а официальными властями страны[605].

Румынская Церковь к лету 1941 г. в наибольшей степени из Православных Церквей Юго-Восточной Европы оказалась под немецким влиянием. Ее руководство полностью поддержало завоевательный поход румынской армии совместно с вермахтом на Восток. Патриарх Никодим заявил, что «борьба против большевизма является священной борьбой, борьбой за Бога и его истину»[606].

В конце июня 1941 г. он обратился к населению страны с резким антисоветским посланием: «Румыны и румынки! Наша страна начинает войну с безбожниками. Вождь государства с полным правом назвал это священной войной. Мы преследуем не только национальную цель, — расширить границы нашей страны, но и интернациональную, — уничтожить апокалипсический дракон большевизма, который превратил Святую Русь в отвратительное место всяческих преступлений, базу тех, кто объявил войну самому Богу, и кто хочет отравить все человечество ужаснейшей духовной заразой… Ваша борьба ведет не только к освобождению Ваших братьев, но также к освобождению миллионов русских, которые десятилетия страдают от большевистского ига»[607].

Немецкий посол в Румынии 30 сентября писал в германский МИД, что духовенство Румынской Церкви по воле государства должно играть важную роль при ликвидации остатков большевизма в Бессарабии и Северной Буковине. Антонеску горячо приветствовал инициативу православного духовенства Трансильвании организовать делегацию священников для духовного и культурного окормления населения Бессарабии. Посол также отмечал, что ранее по румынской прессе было заметно влияние «русского православного центра Киева», но теперь «эта опасность преодолена»[608].

Во Вторую мировую войну Румыния вступила 22 июня 1941 г. на стороне нацистской Германии. Официальным предлогом стало «освобождение исконных румынских земель». Румынская Церковь стремилась распространить свою юрисдикцию на оккупированные территории СССР, которые намечалось включить в состав «Великой Румынии», и уже в начальный период развернула активную миссионерскую деятельность на юго-западе Украины, рассчитывая перенести ее и дальше на Восток. Согласно обзору бухарестской печати от 11 сентября 1941 г., составленному германским МИД, в газетах «Порунка времии» и «Курентул» утверждалось, что сейчас самая сильная Православная Церковь — Румынская, и она единственная находится в непосредственной близости от России. Поэтому именно эта Церковь призвана снова пробудить православный христианский дух на Востоке. Русское же Православие называлось «величайшей панславянской опасностью»[609].

Некоторые румынские органы печати даже позволяли себе открыто русофобские высказывания. Так, в декабре 1941 г. бухарестская газета «Акциун» опубликовала пожелание того, чтобы в рамках планируемого нового порядка восточного пространства было бы проведено насильственное переселение русского народа из Европейской России в Сибирь: «За исключением финнов в Карелии, румын в области Буга и Днепра и, может быть, также еще украинцев, все славянские и славянизированные народы должны быть перевезены в Сибирь»[610].

Помимо миссионерской деятельности на Востоке, у некоторых представителей Румынской Церкви были гораздо более глобальные планы. В 1942 г. профессор-теолог из Бухареста Н. Крайних обратился в немецкий МИД с докладной запиской «Германия и православный мир», в которой выдвигал идею восстановления полновластного Экуменического Патриархата в Константинополе (Стамбуле) с руководящим органом — постоянным Синодом из представителей всех православных народов. Он рассчитывал, что Румынская Церковь, как сама сильная тогда, займет в этом Синоде преобладающие позиции. Крайних предлагал также принять надгосударственный православный устав, предоставить одинаковые права всем национальным Церквам на Святой Горе Афон, вернуть храм Святой Софии в Стамбуле православным и т. д. Убеждая Германию поддержать свой план, профессор утверждал, что он направлен против русских панславянских устремлений[611]. Но нацистские ведомства, естественно, не поддержали Крайника, они не были заинтересованы в значительном усилении какой-либо из Православных Церквей, тем более в объединении под ее эгидой всех остальных.

Ко времени нападения Германии и ее союзников на Советский Союз по указанию И. Антонеску и при его непосредственном участии был разработан специальный план проведения антиеврейских репрессий. Согласно плану, первыми должны были подвергнуться уничтожению евреи Буковины, Бессарабии и Транснистрии (согласно переписи 1939 г., их проживало в Одесской области 233 тысячи). Вслед за репрессиями против евреев Украины и Молдавии с перерывом в пять лет должно было начаться массовое выселение евреев из центральной части Румынии[612].

2–7 июля 1941 г. румынские и немецкие войска захватили Северную Буковину и сразу же начались антисемитские репрессии. Первое время они носили бесконтрольный характер: румынские солдаты, жандармы, немецкая полиция безопасности и СД, часть местного населения совершали расправы над еврейским населением: ограбления, унижения, убийства, осквернение синагог. Всего в первые дни оккупации в Буковине были убиты 12 тысяч евреев, в том числе 5 тысяч в Черновцах[613].

Интересные свидетельства об этих событиях оставила в автобиографичной повести «Скалка» оказавшаяся в Черновцах в первые месяцы румынской оккупации французская гражданка еврейского происхождения Мадлен Кан. Ей грозила гибель или депортация в Транснистрию, но с помощью французского консульства удалось под видом послушницы спастись в католическом монастыре. Описывая политическую ситуацию в Румынии, М. Кан утверждает, что «Железная гвардия» пользовалась симпатиями православного духовенства и внутренний антисемитизм румын в начале 1941 г. всплыл на поверхность, «встретив одобрительный отклик в православной церкви, чье влияние тяжелым бременем повисло на судьбе евреев. Попам, которые во все времена были пропагандистами и распространителями антисемитских настроений, не составляло труда привлечь к своему движению суеверный народ»[614].

Непосредственно исполнение специального плана проведения репрессий против евреев Румынии началось 17 июля 1941 г. Тогда Антонеску, находясь в Бельцах, отдал приказ о создании на оккупированных румынскими войсками территориях гетто и концентрационных лагерей. Крупнейшими из лагерей стали Вертюжинский, Секуренский и Единецкий, в Кишиневе было образовано гетто, в Буковине — 10 гетто. Вскоре в концлагеря Бессарабского и Буковинского губернаторств начали переводить румынских и местных евреев[615].

7 сентября 1941 г. Антонеску издал приказ о депортации этих узников за Днестр в созданное к тому времени губернаторство Транснистрия. Для осуществления акции были разработаны специальный план и маршруты. Депортация проходила в чудовищных условиях и сопровождалась массовыми издевательствами и расстрелами. Все арестованные евреи должны были передвигаться под охраной пешком, а те, кто отставал или не мог идти дальше, подлежали расстрелу на месте, для чего вдоль дорог на расстоянии 10 километров друг от друга вырыли ямы на 100 человек каждая. К 9 декабря 1941 г. евреев почти полностью перевели из концлагерей Бессарабии и Буковины в рабочие и концентрационные лагеря Транснистрии (всего 125 тысяч). К ним присоединили местных евреев, прежде всего из Одессы, а также с левобережья Южного Буга.

Однако румынская администрация не ожидала такого большого количества заключенных. Лагеря Транснистрии были переполнены, в них часто не хватало построек и пропитания, в связи с чем часть евреев погибла от голода и холода. Особенно высокая смертность среди заключенных наблюдалась зимой 1941–1942 гг. Умерших не хоронили, что приводило к новым вспышкам заболеваний. Кроме того, зимой 194–1942 гг. в лагерях жудеца (округа) Голта произошли масштабные массовые расстрелы евреев. На берегу Южного Буга всего за несколько дней расстреляли 40 тысяч узников, еще 5 тысяч было сожжено заживо в лагере Богдановка.

Румынские власти проводили в Транснистрии массовые акции по уничтожению еврейского населения до февраля 1942 г. С наибольшей жестокостью они вели себя в Одессе, где 16 октября 1941 г., в день оккупации города, оставалось около 100 тысяч евреев. Уже 22–25 октября от 19 до 25 тысяч евреев были загнаны, а потом сожжены заживо на девяти артиллерийских складах. 8 ноября в местной печати был опубликован приказ командующего войсками города Одессы: «1. Все мужчины еврейского происхождения, в возрасте от 18 до 50 лет обязаны, в течение 48 часов с момента опубликования настоящего приказа явиться в Городскую тюрьму… 2. Все жители гор. Одессы и его предместий обязаны сообщить в соответствующие полицейские части о каждом еврее вышеуказанной категории, который не выполнил этого приказа. Укрывающие, а также лица, которые знают о том и не сообщают, караются смертной казнью»[616].

В дальнейшем евреев «других категорий» депортировали в концентрационные лагеря Доманевка, Ахмечетка, Богдановка и Печера, где они в основном были расстреляны, сожжены заживо или погибли от голода и холода (в феврале 1942 г. Одесса была объявлена свободным от евреев городом). Лишь несколько сот депортированных одесских евреев остались в живых. К концу февраля 1942 г. в Транснистрии оставались в живых 20–25 тысяч уцелевших местных евреев, 120 тысяч депортированных из Бессарабии и Румынии и 55 тысяч из Буковины[617].

Одновременно с созданием гетто и концентрационных лагерей на оккупированной румынской армией территории СССР из приграничных с Советским Союзом районов Румынии евреев депортировали на запад страны, а мужчин моложе 60 лет заключили в концлагерь Тыргу-Жиу. 3 сентября 1941 г. был отдан приказ об обязательном ношении румынскими евреями отличительного знака — желтой шестиконечной звезды Давида. Главный раввин страны А. Шафран обратился за помощью к Румынскому Патриарху Никодиму (Мунтяну), в результате ходатайства которого премьер-министр И. Антонеску 8 сентября отменил приказ об отличительном знаке.

Однако предписание о ношении с сентября 1941 г. евреями на верхней одежде желтой звезды Давида на оккупированных румынским войсками территории, в частности в Северной Буковине, осталось. 26 февраля 1943 г. Военное управление провинции Буковина издало постановление, в котором были упорядочены соответствующие правила для разных групп еврейского населения. Причем некоторые категории получили разрешение не носить звезду: «…крещеные евреи при условии, если их переход в христианство был официально зарегистрирован в актах гражданского состояния; еврейские женщины, находящиеся в браке с христианами; дети от таких браков»[618].

В целом в Румынии были приняты довольно жесткие антиеврейские законы и учреждена должность специального уполномоченного по еврейскому вопросу. Осенью 1941 г. правительство И. Антонеску издало указ, запрещавший евреям переходить в другую веру, в котором были предусмотрены меры наказания для священнослужителей, совершивших их крещение (однако крещенных в прошлые годы евреев Церкви не запрещалось окормлять). И в июне 1942 г. Румынская Патриархия отклонила ходатайство около 50 тысяч местных евреев о принятии их в Православие[619].

Стремясь избежать депортации в лагеря Транснистрии, некоторое количество евреев в Бессарабии и Северной Буковине уже в первые месяцы войны перешло в христианство. При этом переход в другую веру признавался местными властями законным только при условии наличия справки, фиксирующей этот акт. В начале 1942 г. администрация Черновцов (и других населенных пунктов Северной Буковины) получила предписание правительственного военного комитета, в котором говорилось «о запрещении жителям города из еврейского населения перехода с еврейской религии в православно-католическое вероисповедание и другие культы…». Хотя этот запрет различными способами обходился. На 11 мая 1943 г. в Черновицком уезде в списке жителей еврейской национальности, перешедших в христианскую веру, значились 23 человека, среди них члены семьи известного мецената и филантропа Кислингера: Ирма, Хильда и Гертруда[620].

Официальная позиция Бухареста в отношении перехода в христианство евреев Транснистрии была сформулирована в указе И. Антонеску, изданном в августе 1942 г. В нем объявлялось, что в отношении конвертированных не будут применяться репрессии, но если перешедшие в протестанты или униаты евреи должны были переселяться за Южный Буг (где существовала почти неизбежная опасность для их жизни со стороны немецких войск), то евреи-католики могли пока оставаться в Транснистрии. Вероятно, на такое решение повлияло желание румынского правительства сохранить хорошие отношения с Ватиканом[621].

Режим И. Антонеску пытался обосновать уничтожение евреев перед общественностью страны. Так в июне 1942 г., к первой годовщине войны против СССР, пропагандистская служба румынских оккупационных властей выпустила книгу «Вызволенная Бессарабия», главный тезис которой гласил: «устранение» евреев было «справедливым возмездием» за их постоянную антирумынскую деятельность, особенно в Бессарабии и Северной Буковине в 1920-е–1930-е гг., а также после присоединения этих территорий к СССР в 1940 г. К сожалению, некоторые измышления этой книги повторяются и в современных румынских изданиях: «Банды иудео-коммунистических террористов начали проникать в церкви, сжигать иконы, пачкать стены и осквернять утварь. Одеяния священников были изъяты и использованы в качестве театральных костюмов» и т. п. Давно опровергнута исследователями как фальшивка и версия о евреях, которые якобы в 1940 г. отрезали язык священнику в Ниспоренах, а потом заперли его в церкви и сожгли. Сами румынские историки позднее писали: «Это неправда и фальсификация тех времен для нагнетания обстановки»[622].

В этих обстоятельствах некоторые христианские священники пытались облегчить участь евреев или даже спасти им жизнь путем их крещения. В целом на территории между Днестром и Бугом попытки перехода евреев в христианство, а также фиктивные браки с христианами были довольно типичны. Так в донесении инспектора жандармерии Транснистрии в Бухарест сообщалось, что в январе 1942 г. многих еврейских детей брали к себе верующие, а русские священники проводили обряд крещения. Большинство священнослужителей Одесской области сочувствовало жертвам и не одобряло антиеврейских действий оккупантов. В частности, как уже говорилось ранее, настоятель одной из одесских церквей священник Ф. Петрановский крестил в своем храме и на дому более ста еврейских детей, выдав им документы о крещении[623].

Правда, руководство действовавшей в Транснистрии Румынской Православной Миссии через некоторое время запретило своему духовенству крестить евреев, но представители других христианских конфессий продолжали это делать. В 1942 г. инспектор Миссии протоиерей Феодор Руднев жаловался румынскому губернатору Т. Херсени на подобные действия католических священников[624].

Наиболее активно в этом плане действовал немецкий священник Николаус Пигер. В качестве уполномоченного папского нунция в Бухаресте Андреа Кассуло он с 1942 г. доставлял продовольствие и медикаменты в Одессу, откуда другие священники развозили этот груз по лагерям депортированных евреев и гетто. 21 марта 1943 г. задержали за подобные действия двух католических священников, показавших, что они только выполняли задание Пигера. Против последнего было начато следствие, но румынский военный суд в Одессе, после вмешательства папского нунция, фактически замял дело[625].

В марте 1942 г. в Одессе состоялся съезд румынского, украинского и русского духовенства Транснистрии, пославший приветствие Антонеску и принявший решение выразить благодарность оккупационным властям за их борьбу против Красной армии. В предназначенном для печати официальном заявлении председателя съезда протоиерея Андрея Ники звучали и антисемитские ноты: «Румынской церкви принадлежит ныне устройство церковной жизни не только в Транснистрии, управляемой Румынией… но Румынская Церковь может дать импульс и нормальной церковной жизни и для всей России, ибо Румынская Церковь представляет собой высокоорганизованную церковь чисто православной страны, имеет вполне подготовленное духовенство и, следовательно, является главенствующей православной церковью в данный момент… Румынский народ предназначен для реставрации нормальной церковной жизни в России, которую ухитрился захватить в свои руки жидовский кагал..»[626] Позднее в одесской оккупационной печати также утверждалось, что Московский

Патриарх Сергий (Страгородский) действовал в интересах еврейства и иудейской религии[627].

В Буковине в крещении евреев активно участвовали как католические, так и православные священники. Здесь оккупанты взяли на учет даже тех евреев, которые перешли в христианство еще при советской власти. Тем не менее руководство католического прихода Буковины пыталось облегчить участь крестившихся и обращалось к властям с просьбой «об улучшении обращения с жителями еврейского происхождения, принявшими католическое вероисповедание», а православный священник прихода Зеленау отец 3. Мардарь был даже арестован 27 января 1942 г. «за подделку и выдачу документов о крещении еврейского населения». В жандармских донесениях в Бухарест неоднократно сообщается, что православные священники осуществляли обряд крещения, а еврейских детей брали к себе верующие семьи. В Молдавии в первые месяцы оккупации крещение и даже нахождение в браке с христианами могли отсрочить депортацию. И здесь некоторые православные священнослужители по своей инициативе, несмотря на угрозы и запреты властей, также предприняли значительные усилия, чтобы помочь евреям спастись, но, как правило, безуспешно[628]. Следует упомянуть, что на 1 января 2012 г. институт Яд Вашем присвоил звание «Праведников народов мира» 79 жителям Молдавии.

Только в феврале 1942 г. румынское командование издало приказ о прекращении массовых расстрелов евреев в Бессарабии и Транснистрии. При этом отказ румынских властей от физического уничтожения евреев был прямым следствием разгрома немецких войск под Москвой. Помимо изменения положения на советско-германских и других фронтах Второй мировой войны, на ситуацию повлияло и усиление давления на И. Антонеску нунция Римского Папы, Румынской Православной Церкви и Совета евреев Румынии. В результате положение евреев Транснистрии стало постепенно улучшаться. С начала 1942 г. депортированные из Бессарабии и Буковины стали получать финансовую и продовольственную помощь еврейской общины Румынии, а с 1943 г. — международных еврейских организаций.

В июле 1942 г. руководство нацистской Германии добилось от румынского правительства обещания начать в сентябре депортацию евреев из Южной Трансильвании в расположенные на территории Польши «лагеря смерти», прежде всего в Освенцим. В результате активных действий Патриарха Никодима, папского нунция А. Кассуло и швейцарского посла в Румынии де Века удалось добиться отмены депортации, однако публичного осуждения антиеврейской политики со стороны руководства Румынской Церкви не последовало.

В июле 1943 г. редактор кишиневской газеты «Раза» («Заря») священник Василе Цепордей в статье, посвященной второй годовщине начала войны с Советским Союзом, даже попытался оправдать молчание румынских иерархов по поводу уничтожения евреев, выступив с позиций открытого шовинизма: «Жиды никогда не любили нас. Все румынское было ненавидимо сынами Израиля. Это правда, что они ненавидят все, кроме иудейской расы. Потому что в основе Талмуда — ненависть и месть. Но большей ненависти, чем к нам, румынам, они не питали ни к кому. Иногда даже большую, чем к гитлеровским немцам…»[629]

В июне 1943 г. И. Антонеску отдал распоряжение о возвращении из Транснистрии части депортированных туда евреев — пожилых людей, вдов, инвалидов Первой мировой войны и бывших армейских офицеров. По настоянию немецких советников власти Транснистрии до декабря саботировали выполнение этого распоряжения, однако затем полторы тысячи евреев получили возможность вернуться на родину. В декабре 1943 г. Министерство внутренних дел Румынии сообщило правительству, что в живых осталось только 50 740 депортированных в Транснистрию евреев (в действительности — около 60 тысяч).

Опасения евреев Транснистрии и Румынии о том, что, отступая, немецкие войска могут осуществить тотальное уничтожение всего еврейского населения, не оправдались в первую очередь благодаря активным действиям папского нунция в Румынии А. Кассуло, которого поддерживал Ватикан, и отчасти Румынской Православной Церкви. И. Антонеску, понимая, что Германия проигрывает войну, пытался наладить контакты с союзниками и был заинтересован выступить в роли спасителя евреев. В феврале 1944 г., когда немецкие войска, отступавшие под натиском советских войск, заняли оборону в Транснистрии, он обратился к командованию вермахта с требованием не допускать эксцессов по отношению к еврейскому населению[630].

Это требование в основном выполнялось; в то же время в Тирасполе было убито около тысячи евреев, содержавшихся в городской тюрьме. Когда Советская армия пересекла Южный Буг и вступила на правый берег реки, Антонеску отдал приказ срочно выкапывать тела казненных евреев и сжигать их. К середине апреля 1944 г. территория между Южным Бугом и Днестром была освобождена советскими войсками, спасшими от уничтожения 50 тысяч еще остававшихся в живых евреев[631]. Меньшая жестокость румынских оккупантов по сравнению с немецкими способствовала тому, что в Заднестровье уцелело около 70 % всех выживших во время оккупации СССР евреев.

Однако преступления румынских служб безопасности были чудовищными. Так, в 35 гетто и концлагерях на территории Молдавии оказались заключены почти 100 тысяч евреев, свыше 90 % которых погибли[632]. Молдавия (наряду с Эстонией) стала второй советской республикой, где оккупанты «окончательно решили еврейский вопрос». Особенностью Холокоста в Молдавии (как и в Буковине) были синхронные действия немецких нацистов и румын по совместному преследованию и уничтожению евреев. На первом этапе оккупации в Молдавии были уничтожены евреи в сельской местности, причем здесь население нередко уничтожало своих соседей-евреев еще до прихода оккупантов. Следует отметить садизм румынских жандармов и солдат, массовые издевательства и изнасилования жертв. Второй особенностью Холокоста в Молдавии было сочетание уничтожения евреев на месте и их депортации за пределы республики. Причем условия депортации были таковы, что как в пути, так и после прибытия на место назначения лишь немногие имели шансы выжить[633].

Самое большое захоронение уничтоженных в период румынской оккупации евреев находится в приднестровском г. Дубоссары, там расстрелы начались уже 12 сентября 1941 г. Один из ведущих хирургов-онкологов мира, профессор Александр Трахтенберг, в 2011 г. выпустил книгу воспоминаний «Спасенный, чтобы спасать», в которой рассказал о своей депортации вместе с родителями из г. Хотина в гетто Транснистрии, отметив, что из 29 тысяч депортированных евреев этого украинского города уцелело 800 человек, и т. д.[634]

На территории так называемой Транснистрии (в междуречье Буга и Днестра) румынскими оккупантами (по справедливому выражению И.А. Альмана в энциклопедии «Холокост на территории СССР») была создана гигантская резервация для местных и депортированных евреев. В румынской зоне оккупации Украины с конца июня 1941-го и до середины февраля 1942 г. проводилось систематическое уничтожение еврейского населения, которое в этот период по способам и масштабам практически не отличалось от практики нацистов, а иногда и превосходило их по жестокости. Одна из особенностей Холокоста в этом регионе заключалась в том, что жертв стремились ликвидировать не в местах их проживания, а в ходе депортаций и в транзитных лагерях. В уничтожении евреев в Транснистрии активное участие принимали немецкие карательные подразделения и местные фольксдойче[635]. Следует также упомянуть, что из примерно 20 тысяч цыган, уничтоженных на Украине (в ее современных границах), около 10 тысяч погибли в Транснистрии.

Всего за годы Второй мировой войны румынскими службами безопасности и войсками (в том числе при участии немцев) были убиты почти 300 тысяч евреев, в том числе 15 тысяч в Румынии (в границах 1940–1941 гг.) и еще около 270 тысяч на территории Бессарабии, Северной Буковины и Транснистрии. Кроме того, во временно занятой в 1940–1944 гг. венграми румынской провинции Трансильвания было уничтожено 196 тысяч. На 1947 г. в Румынии насчитывалось 428 300 евреев[636].

Позиция руководства Румынской Православной Церкви по отношению к евреям в годы войны, как уже говорилось, в целом была настороженно-недоброжелательной, но без одобрения их уничтожения (иногда даже противодействия репрессиям). Это видно, например, из отчета руководителя оперативного штаба ведомства рейхсминистра занятых восточных территорий А. Розенберга доктора Цейса о поездке в Бухарест в июне 1944 г.: «Православная национальная Церковь занимает содействующую позицию. Она враждебнее к евреям, чем римская Церковь, но с другой стороны также отстаивает не нашу точку зрения. Два года назад она запретила крещение евреев, что, конечно, не исключает отдельных случаев крещения евреев с помощью подкупа. Сельское население настроено определенно антиеврейски. Население Бухареста индифферентно»[637].

Впрочем, еще в июле 1944 г. в ежемесячном докладе Внешнеполитической службы нацистской партии указывалось, что Румынская Церковь позитивно настроена по отношению к европейским идеям и противоположным образом — к масонам и евреям[638]. Ситуация начала меняться через месяц — после свержения режима И. Антонеску и присоединения Румынии к странам антигитлеровской коалиции сразу же был снят запрет на крещение евреев и т. д. Но до настоящего времени Румынская Православная Церковь так и не принесла извинений за свою позицию по отношению к евреям в годы Второй мировой войны.

Очень яркая страница в рассматриваемой теме была написана Болгарской Православной Церковью. Годы Второй мировой войны стали для нее трудным испытанием, в этот период существенно обострились противоречия между деятельностью Церкви в качестве защитницы национальных интересов и каноническими нормами. В то же время это был яркий и по-своему героический период, что проявлялось в спасении Церковью евреев, помощи в возрождении русской религиозной жизни и т. д.

Следует отметить, что к началу войны Болгарская Церковь находилась в затяжном конфликте с правительством, которое, опасаясь усиления ее влияния в стране, не позволяло принять новый церковный устав и выбрать главу Болгарского экзархата. Таким образом, Православную Церковь с начала 1920-х гг. возглавлял не законно избранный экзарх, а лишь временный председатель-наместник Священного Синода, который периодически менялся.

Уже в 1930-е гг. для Болгарской Церкви была характерна ярко выраженная антивоенная позиция. Статьи, резко осуждавшие войну, неоднократно публиковал многолетний секретарь Синода и редактор официального печатного органа «Церковного вестника» протопресвитер Стефан Цанков, но самым последовательным и энергичным сторонником мира на страницах этого журнала являлся Софийский митрополит Стефан (в миру Стоян Поп Георгиев Шоков)[639]. С началом 1 сентября 1939 г. Второй мировой войны в первом же военном номере «Церковного вестника» было заявлено: «Страшное зло пришло!» В ближайших последующих номерах журнала выражалась надежду на восстановление мира и давался совет Болгарии сохранять нейтралитет. По мере разрастания войны Владыка Стефан опубликовал в «Церковном вестнике» серию статей, ставших своеобразным манифестом христианского миролюбия: «Антихрист», «Второе пришествие» и «Признаки конца света»[640].

Широкую известность приобрели четыре статьи митрополита Стефана, опубликованные в 1939–1940 гг. в журнале «Духовная культура». Первые две — «Русская трагедия» и «Современное новоязычество», — были посвящены причинам антирелигиозной сущности германского национал-социализма и российского большевизма, которые Владыка видел в вековой борьбе между христианской и языческой идеями: «Фашизм, национал-социализм, большевизм — это нынешние формы нового язычества, более агрессивного и опасного, чем старое». Говоря о жестоких гонениях на Русскую Православную Церковь, митрополит все же выражал уверенность в ее силах и, отмечая, что она еще займет подобающее ей значительное место в жизни России, предвидел возможное улучшение отношения Советского государства к Русской Церкви[641].

Вторая статья была полностью направлена против нацизма и разоблачала несостоятельность его основных принципов — от расизма до социальной этики. Владыка возмущался гонениям на протестантов и католиков и приветствовал их сопротивление «новой национал-социалистической религии с ее новым тройственным догматом крови, расы и почвы»[642]. Две другие статьи, «Церковь, война и мир» и «Два света», доказывали, что война — это абсолютное зло и не имеет никаких оправданий[643].

Правда, официальная позиция Синода была более умеренной и исходила из традиционной христианской доктрины, что война является относительным злом при добронамеренных целях. Эти взгляды проявились на страницах «Церковного вестника» уже в 1940 г., а в следующем году в болгарской церковной публицистике, освещавшей проблему войны, произошла перемена, связанная с вступлением в нее самой Болгарии.

Вскоре после начала Второй мировой войны, 15 сентября 1939 г., Болгария заявила о своем нейтралитете, однако через полтора года склонилась к союзу с нацистской Германией. 7 сентября 1940 г. был подписан Крайовский договор, по которому Румыния передала Болгарии Южную Добруджу. 1 марта 1941 г. правительство премьер-министра Б. Филова подписало договор о присоединении Болгарии к Тройственному пакту, и в тот же день на ее территорию вступили немецкие войска, которые 6 апреля совершили нападение на Югославию и Грецию. При этом Болгария, сохраняя определенную самостоятельность во внутренней и внешней политике, заняла особое положение по сравнению с другими странами — сателлитами нацистской Германии, которое современные болгарские историки определяют как положение «своенравного союзника»[644].

В боевых действиях против Югославии и Греции Болгария не участвовала, но после военного разгрома этих стран, по заключенному 24 апреля 1941 г. соглашению с Германией, 6 мая оккупировала восточную часть Македонии, Вранский и Пиротский округи Сербии, два небольших района Косова, а также греческую Западную (Беломорскую, Эгейскую) Фракию с прилегавшими островами Тасос и Самофракия.

Болгарская Православная Церковь восприняла присоединение новых областей как освобождение исконных болгарских территорий и восстановление «тела нации», разорванного на части в 1878-м и 1912–1918 гг., называя эти события «болгарской Пасхой». Провозглашалось, что национальная Церковь восстановила свою каноническую юрисдикцию на все епархии, «которые принадлежали ей на основе божественного и человеческого законов». 29 апреля 1941 г. Синод уполномочил митрополита Неофита посетить царя и лично поздравить его с историческим событием. В специальных меморандумах, составленных митрополитами Паисием и Кириллом по указанию Синода от 30 апреля, выражалась благодарность Германии и Италии за помощь в национальном объединении Болгарии[645].

Но хотя Священный Синод и направил упомянутые меморандумы правительствам Германии и Италии, одновременно в ряде статей церковной печати подчеркивалось, что акт национального объединения Болгарии был поддержан СССР. Выражение любви к России не исчезло из посланий и проповедей болгарских митрополитов (как правило, выпускников Российских Духовных академий) даже после нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. Многие архиереи советовали болгарским властям оставаться вне войны с СССР и теперь любыми способами освободиться от связей с Германией[646].

После вторжения немецких войск в СССР митрополит Стефан вновь стал резко негативно высказываться о войне, правда, теперь органы цензуры уже не разрешали публиковать ему русофильские статьи. 9 июня 1942 г. Владыка с гневом писал в своем дневнике: «Адская эпоха!.. Самые лучшие люди могут впадать в истерию, которой обладает злосчастный фюрер! Но где культура, великая цивилизация немецкого народа, если он поставил руководить людьми фюрера? Не была ли это только маска культуры на варварском обличие тевтонской расы?.. Я давно объявил войну войне, но “один в поле не воин” … Многие мои статьи, в которых объективно рассматривались вопросы мира, цензура не пропустила, и полиция делает мне внушения, чтобы я перестал писать и мыслить об этих деликатных вопросах… Невыносимое рабство»[647].

Критика большевистского режима не затрагивала братского отношения Болгарской Церкви к Московскому Патриархату, и эти симпатии были взаимными. Не случайно портрет Софийского митрополита Стефана — единственного из европейских православных иерархов, — появился в изданной в 1942 г. Московской Патриархией пропагандистской книге «Правда о религии в России». Владыка Стефан и в годы войны занимал активную гражданскую позицию, открыто выступая против политики сближения и сотрудничества с нацистской Германией. В частности, он единственным из православных архиереев Восточной Европы публично протестовал против нападения на Советский Союз, называя в своих проповедях германскую агрессию «величайшим грехопадением, прелюдией ко второму пришествию», и обвинял тех, кто начал это невиданное братоубийство[648]. За подобные выступления митрополит неоднократно подвергался нападкам на страницах профашистской болгарской печати[649]. Правда, среди болгарского духовенства были и отдельные прогермански настроенные священнослужители.

Включение в состав Болгарской Церкви новых епархий в Македонии и Эгейской Фракии и сотрудничество на этих территориях церковной администрацией с военными и гражданскими чиновниками дало основание Синоду летом 1942 г. поставить перед правительством вопрос о проведении Церковного Народного Собора, восстановлении существовавшего в X–XIV веках Болгарского Патриархата и выборах Патриарха «в связи с окончательным объединением болгарского народа»[650]. В этой связи 23 июня 1942 г. на заседании Синода было принято единогласное решение: 1) неотложно приступить к выборам Патриарха при участии всего болгарского народа; 2) просить правительство дать на это согласие; 3) дать необходимые распоряжения относительно постепенного окончательного устройства епархий в новоосвобожденных землях; 4) просить правительство согласиться с выборами епархиальных избирателей в новых епархиях[651].

26 июня делегация из трех митрополитов посетила премьер-министра, а 1 июля — царя для ознакомления с решениями Синода. Оба первых лица государства открыто не возражали, но конкретных мер для их осуществления не предложили. Поэтому 2 июля Синод постановил написать письма в правительство и Министерство иностранных и религиозных дел, а также направить новую делегацию к премьер-министру для обсуждения конкретных вопросов утверждения устава и выборов Патриарха[652].

В тот же день делегация митрополитов посетила Б. Филова, однако практически на все свои просьбы получила отказ. Не было отменено решение Совета Министров о запрете на время войны официального празднования девяти великих церковных праздников (в качестве выходных дней оставили только Рождество, Крещение и Пасху), не поддержал Филов и ходатайство архиереев ввести обязательное преподавание Закона Божия два часа в неделю во всех средних учебных заведениях Болгарии. Решение же вопроса об утверждении нового устава экзархата и выборах Патриарха было «отложено в долгий ящик». В этот же период воспитанников духовных учебных заведений попытались призвать в армию, но Синоду удалось отстоять их освобождение от военной обязанности[653]. Выборы же не только Патриарха, но даже экзарха так и не разрешили.

В дальнейшем конфликты с руководством Болгарской Православной Церкви с правительством только нарастали. В частности, в 1942-м и последующие годы Священный Синод отказался официально признать пользовавшиеся государственной поддержкой союзников Германии неканонические Хорватскую и Венгерскую Православные Церкви, а также, несмотря на категорический запрет властей, стремился оказать всестороннюю помощь Русской Церкви. Уже вскоре после начала войны Германии с СССР Болгарский экзархат, несмотря на серьезные внутренние проблемы, стал активно помогать в возрождении Русского Православия на оккупированных немцами территориях Советского Союза[654].

Эту важную проблему Синод с поразительным энтузиазмом и воодушевлением рассматривал в ноябре 1941 г. Архиереи высказали единодушное желание оказать всевозможную помощь. Митрополит Пловдивский Кирилл предложил отправить собственную Болгарскую Духовную Миссию, что было тут же поддержано. И хотя немецкие и болгарские власти не допустили эту Миссию на территорию СССР, по всем епархиям в короткие сроки был проведен сбор средств для оказания помощи Русской Церкви, который дал почти 2 миллиона левов. На них были приобретены и изготовлены антиминсы, богослужебные книги, церковная утварь, которая различными путями переправлялась в Россию и на Украину[655]. Осенью 1943 г., несмотря на давление немецких и болгарских властей, Священный Синод признал выборы Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия (Страгородского).

Но наиболее ярко конфликт с правительством проявился в связи с независимой позицией Болгарской Православной Церкви в еврейском вопросе. По мнению целого ряда исследователей именно она сыграла ключевую роль в спасении от уничтожения в годы Второй мировой войны 48 тысяч болгарских евреев. Так известный израильский историк Михоел Бар-Зоар, выступая на международной конференции в Софии, заявил: «Существуют три фактора, которые были наиболее важны в спасении болгарских евреев… Первый фактор — это Болгарская Православная Церковь»[656]. А в своей фундаментальной монографии этот автор писал: «Ничто не имело такого значения, как решения Священного Синода Болгарской Православной Церкви. Исходя из того, что государственной религией в Болгарии было восточное православие, позиция Церкви имела особенно большое влияние на общественное мнение»[657].

В этом вопросе Болгарская Церковь ярко проявила себя в качестве духовного лидера общества, активно отстаивая принципы свободы и равенства. Ее архиереи, несомненно, были моральными вождями, так как подчас рисковали даже своей жизнью. И в католическом и в православном мире были отдельные священнослужители, укрывавшие и спасавшие евреев, но только одна Церковь возвела в ранг своей официальной, открытой политики покровительство и защиту гонимых евреев. Публикаторы сборника документов «Голоса в защиту гражданского общества» справедливо отмечали: «Активное поведение Синода, по существу, было моделью эффективной защиты гражданского общества в стране от произвола политической власти и возможностью изменить предначертанный политический сценарий, созданный в тайне от общественного мнения и без его одобрения»[658].

Позиция болгарского правительства в годы войны была созвучна нацистской — лишение евреев гражданских и политических прав, а впоследствии депортация из государства и уничтожение в соответствии с официальной идеологией Германии. Под давлением своего союзника болгарское правительство осенью 1940 г. начало подготовку антиеврейского закона «О защите нации». В октябре министр внутренних дел и народного здоровья Петр Габровский внес на рассмотрение правительства проект этого закона, содержащий 4 раздела: 1) О тайных и международных организациях; 2) О лицах еврейского происхождения; 3) О противонациональных и сомнительных проявлениях; 4) Особые статьи. Согласно тексту документа евреи не могли принимать болгарское гражданство, быть избранными или избирать в публично-правовые организации, заниматься государственной или общественной службой, быть членами военизированных формирований и служить в армии, вступать в брак или внебрачное сожительство с болгарами, изменять без разрешения место жительства, иметь прислугу нееврейского происхождения; кроме того, на евреев накладывались ограничения по приему в учебные заведения, занятию свободными профессиями, торговлей и промышленным производством и т. д. 6 ноября проект был сообщен Народному собранию (его первое чтение состоялось 15, 19 и 20 ноября, а второе — 20 и 24 декабря)[659].

Подготовка закона сразу встретила активное сопротивление Болгарской Церкви, священноначалие которой за полтора месяца подготовило в этой связи пять письменных документов, провело встречи с премьер-министром и председателем Народного собрания и направило окружное послание духовенству. Первое обсуждение этого законопроекта и просьб о заступничестве Центральной еврейской консистории от 15 октября и крещеных евреев состоялось на заседании Священного Синода 12 ноября 1940 г. Большинство митрополитов высказали мнение, что планы правительства не обязывают Синод «непременно занимать выраженную в законопроекте позицию». Было заявлено, что «обязанность государства преследовать преступников, …преследование же его собственных граждан, только потому, что они евреи… противоречит правосудию и христианскому Евангелию». Имелось также несколько архиереев, которые отдавали приоритет принявшим Православие евреям (к осени 1940 г. их было в Болгарии около 600), но и они считали, что иудеи тоже заслуживают человеческого отношения. Только один из 11 членов Синода, митрополит Варненский и Преславский Иосиф, полагал, что еврейский вопрос является делом гражданских властей и Церковь не должна касаться этой проблемы[660].

Дискуссия по поводу проекта закона «О защите нации» завершилась на заседании Синода 14 ноября 1940 г. Тон ей задал митрополит Пловдивский Кирилл (Марков)[661], заявивший: «Вопрос об отношении к евреям ясен. Никакой христианин, в том числе архиереи св. Болгарской Церкви, не может не стоять на почве св. Евангелия и христианского учения о равноценности всех людей перед Господом, без учета происхождения, расы и культуры. Следовательно, необходимо заступиться за евреев, сначала за христиан, а затем также за нехристиан». При этом Пловдивский митрополит высказал критику иудаизма, — «отказавшегося от старозаветной религиозности», для которого, по мнению Владыки, были характерны: «1. приверженность к земле и земному; 2. религиозно-национальная замкнутость и исключительность; 3. враждебность к Христу и христианству». Владыка Кирилл выступил за некоторые ограничительные мероприятия в отношении еврейского капитала и т. п., подчеркнув, что принявших христианство евреев, независимо от времени крещения, никакие ограничения не должны касаться, «иначе вообще не будет никакой Миссии среди евреев»[662].

Выступивший вторым митрополит Неврокопский Борис также подверг критике проект закона и подчеркнул, что Народное собрание «не может навязывать Церкви, как относиться к христианам». Митрополит Софийский Стефан отметил, что болгарскому народу присуща историческая толерантность, гостеприимство и терпимость к гостям в нашей среде, и таким образом он в большинстве относится и к евреям. По мнению Владыки, некоторые из упомянутых в законопроекте ограничений евреев возможны, например запрещение иметь в качестве домашней прислуги христианок, но в целом должен «главенствовать принцип любви и милосердия», и закон ни в коем случае не может нарушать традиции болгарского народа и государства.

Митрополит Врачанский Паисий попытался обратить внимание членов Синода на другие — «положительные» части законопроекта: принятие мер против свободной чуждой религиозной пропаганды, сектантства, безбожной агитации и масонства; стремление обеспечить духовное единство болгарской нации. Но и этот Владыка указал, что все крещеные евреи должны быть полностью равноправны с болгарами-христианами, постепенно сближаться с ними и в следующем поколении чувствовать себя болгарами, а по отношению к тем, кто останется иудеями, требования закона должны основываться «на принципах правды и человечности». Митрополит Паисий предложил сформировать делегацию архиереев, которая бы выразила позицию Синода председателям Народного собрания и Совета Министров: призвала защитить нацию от чуждой религиозной и безбожной пропаганды, указала на необходимость исключить всякие ограничения для евреев-христиан, а в отношении иудеев узаконить меры, которые бы не имели характер гонений и не противоречили человечности. Члены Синода приняли это предложение и избрали митрополитов Кирилла, Бориса и Михаила в состав комиссии для подготовки своих предложений органам государственной власти[663].

На следующий день, 15 ноября, Синод почти единогласно (против голосовал только митрополит Иосиф) принял текст обращения к председателю Народного собрания. В преамбуле этого довольно обширного документа приветствовалась сама идея принять закон «О защите нации», но вынесенный на обсуждение законопроект подвергался жесткой критике. В частности, говорилось о невозможности запретить евреям принимать христианскую веру с 1 сентября 1940 г., как это предусматривалось в проекте: «Болгарская Православная Церковь согласно заповедям Христа Господа должна искать и приобщать лиц неболгарского происхождения к ней [христианской вере] и к болгарскому православному народу», а также защищать своих духовных чад. Критиковались и некоторые пункты, ущемлявшие права иудеев: «Если существует опасность для нации, необходимо наказывать действия, а не народности и религиозные группы, а то начинает создаваться впечатление, что законопроект преследует цель третирования лишь одного национального меньшинства в Болгарии. Всякий народ имеет право защищаться от опасности, но в этом оправданном стремлении нельзя допускать неправды и насилия над другими народами». При этом в обращении отмечалось, что в законопроекте ничего не говорится о пропаганде и преступных действиях против праотеческой веры, вековой Православной Церкви болгарского народа и его духовного единства, «а враги народа прилагают всевозможные усилия, чтобы уязвить веру и Церковь».

В заключение Синод просил правительство и Народное собрание внести в законопроект следующие дополнения и изменения: «1. ко всем лицам еврейского происхождения, болгарским подданным, которые приняли или еще примут православную христианскую веру, относиться так же, как и к православным болгарам; 2. исключить из законопроекта меры, направленные против евреев, как национального меньшинства, а принять целесообразные меры против реальных опасностей в духовной, культурной, общественной и государственной жизни болгарского народа, от кого бы они ни исходили; 3. принять решительные меры против антирелигиозной и антицерковной пропаганды, которая стремится разложить национальный религиозный дух и уничтожить многовековую православную веру болгарского народа; 4. принять эффективные меры по ограничению иностранной религиозной пропаганды, которая подрывает духовное единство болгарского народа и таким образом делает его добычей иностранных целей и устремлений»[664].

Это обращение демонстрировало уважение Болгарской Церкви к правам национальных меньшинств и, по сути, разрушало краеугольный камень законопроекта, который был задуман исключительно с целью подвергнуть гонениям евреев. Правда, при этом члены Синода использовали ситуацию, чтобы начать наступление на безбожников (под которыми подразумевались в основном коммунисты), а также другие конфессии, прежде всего католиков и протестантов. Не случайно 14 ноября 1940 г. Синод с негодованием заслушал сообщение митрополита Кирилла о выделении Министерством внутренних дел народного здоровья денег на открытие народной кухни, которую обслуживали бы сестры-униатки. В этот же день было решено написать в министерство письмо с предложением использовать при подобных благотворительных начинаниях бесплатные услуги сестер Православной Церкви, «которая достойно выполняет миссию духовной мобилизации народа»[665].

17 ноября делегация в составе трех митрополитов передала обращение председателю Народного собрания Николаю Логофетову. Выслушав архиереев, он заявил, что его мнение отличается от мнения Синода, законопроект, несомненно, будет принят, но когда вступит в силу, неизвестно. Впрочем, Логофетов сообщил, что посоветуется с министром внутренних дел, изложив ему позицию Синода, и закон, возможно, будет смягчен.

На другой день делегация посетила премьер-министра Богдана Филова, передала ему обращение и задала вопрос: против кого направлен проект закона «О защите нации» и всегда ли в деятельности нужно руководствоваться правилами Евангелия, Божиим Законом и правдой? Филов уклонился от прямого ответа и сказал, что Синод руководствуется основополагающими принципами, а он должен отстаивать «временные реальные интересы» и проводить «реальную политику». Отказался премьер-министр и снять ограничения в отношении евреев-христиан, отметив, что в законе необходимо отразить общее отношение к евреям, как это было сделано в соседних (т. е. подконтрольных Германии) государствах. Относительно борьбы с сектами митрополитам было заявлено, что они сами могут с ними бороться, а подготовленный еще 10 лет назад соответствующий законопроект в нынешней политической ситуации принять нельзя, и лишь часть его может быть узаконена в дальнейшем. На пожелание членов делегации о введении обязательного преподавания Закона Божия во всех классах гимназии Филов ответил, что «этот вопрос еще также не назрел», надо подготовить новые программы и т. п.

Таким образом, архиереи ни в чем не смогли прийти к соглашению с правительством. Однако из всех обращений, протестов и воззваний, критикующих закон «О защите нации», именно обращение Синода от 15 ноября 1940 г. имело наибольшее значение, — не только из-за закрепленного конституцией и исторически унаследованного морального авторитета Болгарской Православной Церкви, но и из-за глубокого анализа антихристианской и античеловечной сущности закона и категоричного тона Синода.

С целью дискредитации позиции Священного Синода по еврейскому вопросу в Софии стали активно распространяться слухи, что в составленных государственными органами списках масонов содержались имена болгарских архиереев. На своем заседании 19 ноября 1940 г. члены Синода, заслушав доклад делегации о посещении премьер-министра, были вынуждены обсудить эту ситуацию и принять решение официально запросить Министерство иностранных дел и Министерство юстиции о присутствии архиереев в списках масонов, а после получения ответа опубликовать в «Церковном вестнике» опровержение «злонамеренных слухов»[666].

9 декабря 1940 г. Синоду пришлось рассматривать обвинения печатного органа Союза офицеров запаса «Отечество» в том, что евреям в Софии выдавали свидетельства о крещении с более ранней датой, чем это в действительности было. На заседании митрополит Стефан заявил, что подобные обвинения не повлияют на его деятельность, и вскоре обратился в редакцию «Отечества» с письмом, в котором предлагал при наличии точных сведений сообщить их в Синод, а при отсутствии — установить распространителей порочащих Церковь слухов[667]. При этом Владыка Стефан еще 23 ноября подписал окружное послание Софийской митрополии о приеме евреев в лоно Православной Церкви, в котором отмечалась необходимость принять всех желающих и резко порицались некоторые священники, берущие деньги за крещение иудеев[668].

По вопросу о сектах и чуждой религиозной пропаганде Синод 18 декабря направил министру иностранных и религиозных дел отдельное письмо с предложением о дополнениях к проекту закона с целью запретить секты, подрывавшие престиж Болгарской Православной Церкви. В этом письме предлагалось, помимо Православия, официально признать следующие вероисповедания: римо-католическое, армяно-григорианское, методистско-епископальное, евангелистско-лютеранское, реформаторское, соборно-евангелическое, иудейское и мусульманское с условием управления ими болгарскими гражданами. Ответа на письмо не последовало[669].

Несмотря на критику Священного Синода, закон «О защите нации» все-таки был принят Народным собранием 24 декабря 1940 г. и утвержден царским указом от 15 января 1941 г.; 17 февраля вышли приложения к закону, определявшие механизм его реализации, при этом он оказался мягче, чем аналогичные антиеврейские акты в соседних странах. Однако после присоединения к Болгарии Македонии и Эгейской Фракии и первоначальных успехов немцев на Восточном фронте правительство Б. Филова и в конечном счете царь Борис III усилили антиеврейский курс. Только в 1941 г. были приняты два новых закона об экономических ограничениях евреев, три соответствующих постановления Совета Министров (в том числе от 12 августа о создании трудовых еврейских лагерей для военнообязанных) и указ МВД, запрещавший евреям посещать общественные места и передвигаться по улицам с 21 до 6 часов утра[670].

В первый раз после принятия закона Синод подверг его критике на заседании 3 апреля 1941 г. в связи с обсуждением вопроса о браках евреев-христиан и болгар, которые запрещались законом «О защите нации», но разрешались уставом экзархата. На это противоречие обращалось внимание в заявлениях Софийской и Сливенской митрополий. При обсуждении вопроса архиереи разделились на две неравные группы. Два митрополита, Иосиф и Михаил, признавали, что закон не может быть выше устава, но не хотели вовлекать Синод в борьбу с правительством. По их мнению, было бы достаточно организовать делегацию к премьер-министру, которая попросила бы устранить из закона указанный запрет[671].

Остальные архиереи оказались настроены гораздо радикальнее. Так для митрополита Паисия были важны не некоторые несоответствия закона с уставом экзархата, а противоречия принятого Народным собранием акта с основами христианского учения. В своем выступлении Владыка подчеркнул: «Необходимо реагировать всеми имеющимися у Церкви средствами, чтобы не допустить прецеденты. Необходимо заявить, что мы такой закон не можем принять и исполнять». В результате обсуждения Синод составил и направил в Министерство иностранных и религиозных дел письмо с требованием изменить те статьи закона, которые противоречат уставу экзархата[672].

16 декабря Священный Синод решил указать епархиальным властям не взимать никакой платы за крещение евреев, пожелавших перейти в Православную Церковь, а также еще раз подчеркнул полную возможность венчания евреев-христиан и болгар[673]. На заседании Синода от 9 июня 1942 г. митрополит Стефан вновь отметил, что закон «О защите нации» продолжает причинять большие страдания всем христианам, особенно еврейского происхождения.

После состоявшейся 20 января 1942 г. Берлинской конференции в Ванзее, вынесшей решение о физическом уничтожении более 11 миллионов евреев в Европе, в Болгарии под давлением нацистов был принят ряд новых антисемитских актов. Самое существенное значение имел закон «О поручении Совету Министров принятия всех мер по урегулированию еврейского вопроса и связанных с ним вопросов» от 9 июля 1942 г. На основе данного закона 27 августа вышел указ о создании при МВД Комиссариата по еврейским вопросам (под руководством Александра Белева) для практической реализации нового курса. В рамках этой политики 24 сентября были введены опознавательные «еврейские» знаки на одежде, домах и предприятиях (шестиугольные звезды желтого цвета), начались переговоры с германскими властями о подготовке депортации евреев в концлагеря на территории Польши и т. д. Священный Синод отреагировал на это решениями от 15 сентября, 20 ноября и 10 декабря 1942 г. направить письма премьер-министру и министру иностранных и религиозных дел с настоятельной просьбой отменить или смягчить все ограничительные меры в отношении христиан еврейского происхождения, в особенности ношение ими шестиугольной звезды Давида и запрещение их браков с болгарами[674].

Высшая точка официальной антиеврейской политики болгарских властей пришлась на февраль — март 1943 г. — в это время было заключено соглашение между Комиссариатом по еврейским вопросам и Главным управлением имперской безопасности в лице его представителя в Болгарии гауптштурмфюрера СС Теодора Даннекера от 22 февраля о депортации «в первую очередь 20 тысяч евреев». Соглашение было утверждено постановлением Совета Министров от 2 марта. Однако его удалось реализовать лишь частично — всего было депортировано 11 528 евреев — исключительно из присоединенных к Болгарии в ходе войны земель: 7122 из Македонии, 4221 из Эгейской Фракии и 185 из Пиротского округа Сербии. По оценке российских историков Л. Дубовой и Г. Чернявского, выдача болгарскими властями македонских и фракийских евреев нацистам и отправка их в лагеря смерти была своеобразной «платой» Германии за новые земли[675].

Значительную роль в спасении остальных сыграла Болгарская Православная Церковь, которая все годы войны активно сопротивлялась преследованиям евреев. Ее архиереи стремились сохранить внутреннюю автономию Церкви, которой угрожало государственное вмешательство в дела, связанные с крещением пожелавших принять Православие евреев и их браками с этническими болгарами. Известны и конкретные мужественные поступки различных иерархов. Митрополит Софийский Стефан прятал на своем подворье раввина А. Хаманеля, за которым охотилась полиция, и решительно боролся против депортации, а митрополит Кирилл публично выступал в защиту преследуемых в Пловдиве евреев и даже прикрепил шестиконечную звезду Давида на свою архиерейскую мантию. Своим заступничеством Владыка Кирилл спас многих людей от высылки. Непосредственно участвовал в спасении евреев и председатель Синода митрополит Неофит[676].

Усилия Болгарской Церкви особенно активизировались весной 1943 г., когда возникла реальная опасность депортации всех болгарских евреев в нацистские лагеря смерти. Первым поднял свой голос протеста митрополит Стефан, и ранее наиболее отзывчивый к бедам евреев. В начале февраля 1943 г., когда государственная молодежная организация «Бранник» начала систематические хулиганские действия в отношении евреев Софии, митрополита за один день посетили четыре делегации с просьбами о помощи. Владыка сразу же обратился за содействием к властям и присоединился к другим общественным деятелям, протестовавшим против бранниковских бесчинств. В конце концов полиции пришлось вмешаться и обуздать антисемитские выходки молодчиков[677].

В это время правительство попыталось выслать евреев из Софии и других больших городов в сельскую местность. Акциям Комиссариата по еврейскому вопросу противодействовали протесты как православного духовенства, так и различных слоев населения — студентов, рабочих и др. В 1943 г. Синод не только поднял свой голос против высылки евреев, предприняв публичные действия по мобилизации населения страны для их защиты, но и продолжал резко критиковать закон «О защите нации», требуя его коренной переработки.

Протестовали болгарские иерархи и против депортации евреев из Македонии и Фракии, но на этот раз они оказались бессильны что-либо сделать, так как эти евреи не были болгарскими гражданами. Их депортация началась 23 февраля, через несколько дней на пути в Рильский монастырь митрополит Стефан был потрясен от увиденных действий властей в отношении евреев Эгейской Фракии. Владыка тут же отправил царю телеграмму с просьбой, чтобы «изгоняемых из Беломорья евреев везли через Болгарию как людей, а не как животных, и облегчили их невыносимый режим с пожеланием не изменять его в Польше». На эту телеграмму последовал ответ, что выполнение просьбы митрополита «возможно и необходимо», относительно милосердной перевозки евреев через Болгарию царь обратился к немецкому командованию[678]. В конце концов на занятых болгарскими войсками территориях Югославии и Греции почти все еврейское население было интернировано и передано немецким органам СД, которые отправили его в лагеря смерти на территории Польши, где уцелели лишь немногие[679]. По пути перевозки этих страдальцев через Болгарию православное духовенство помогало им продуктами и вещами.

По соглашению, подписанному Т. Даннекером и А. Белевым, предусматривалась депортация 20 тысяч евреев, и Германия настаивала на отправке недостающих 8,5 тысячи евреев — теперь уже болгарских граждан. Для выполнения намеченной цифры правительство Б. Филова вскоре приступило к акциям в болгарских городах Кюстендил, Дупница, Горна Джумая, Пазарджик и Пловдив по насильственному сбору евреев, которые согласно предварительно составленным спискам подлежали депортации, как «нежелательные элементы». 28 февраля, вернувшись из Рильского монастыря, митрополит Стефан поехал служить праздничную литургию в Дупницу, но город был мертвый и пустой, — в эти дни должна была начаться депортация евреев, они находились под домашним арестом, и местные болгары в знак протеста также перестали выходить на улицу, добровольно посадив себя под арест. Митрополит срочно позвонил премьер-министру и после продолжительной беседы получил заверение, что принятое решение о депортации евреев Дупницы будет отменено (что вскоре и произошло). В проповеди после литургии Владыка похвалил дупничан за их христианское отношение к еврейским согражданам и пожелал им и дальше жить в дружбе и вместе отстаивать свои права на свободу в родном городе[680].

Узнав, о предстоящей отправке в Германию болгарских евреев, секретарь А. Белева Лилиана Паница смогла предупредить об этом главу еврейской общины страны. Когда таким путем в начале марта 1943 г. стало известно, что депортации подлежат и евреи самой Болгарии, Православная Церковь всей силой своего авторитета встала на их защиту. Кроме митрополита Стефана, активно действовали и другие архиереи. Так митрополит Кирилл (Марков) 10 марта решительно выступил против депортации полутора тысяч евреев из Пловдива. Он отправил телеграмму царю, в которой именем Бога просил о милости в отношении евреев, заявляя, что в противном случае не отвечает за действия народа и духовенства, и вступил в переговоры с местными властями и руководством полиции.

По воспоминаниям очевидцев, митрополит предупредил местные полицейские власти, что сказал евреям одного из беднейших кварталов города: «Я предоставляю вам свой дом. Посмотрим, удастся ли им выдворить вас оттуда». Владыка действительно предоставил свой дом и здание митрополии в качестве убежища для крещеных евреев, дав понять, что он готов на крайние действия по примеру древних христиан. А в письме к премьер-министру митрополит заявил, что с крестом в руках пойдет в лагерь смерти в Польше впереди конвоя с евреями. По свидетельству пловдивцев, Владыка Кирилл с еще несколькими священнослужителями встал на рельсы перед поездом с местными евреями и таким образом помешал их отправке в нацистские лагеря. В Сливене встревоженные горожане обратились за помощью к митрополиту Евлогию, который направил протосингела с требованием объяснений к помощнику коменданта, и т. д.[681]

Новая фаза в развитии еврейского вопроса обсуждалась на заседании малого состава Синода 16 марта в связи с тревожными сообщениями из ряда городов (Пловдив, Кюстендил и др.). Митрополит Стефан также подал очередную докладную записку, где описал факты преследования евреев, и просил заступиться, он же заявил на заседании Синода: «Мы должны помочь евреям, которых преследуют, это наш прямой долг. Пусть правительство вслушается в голос церкви — она никогда не давала плохих советов». В связи с этим Священный Синод решил представить правительству три своих просьбы: 1. Применять закон «О защите нации» «с необходимой справедливостью и с большей легкостью и человечностью, в соответствии с престижем государства, как христианской державы»; 2. Если государственные интересы заставляют поместить евреев в лагеря, то необходимо «создать человеческие условия жизни в этих лагерях», и содержать в них отдельно евреев-христиан и иудеев; 3. Освободить евреев-христиан от обязанности носить шестиконечную звезду и платить налог еврейской общине. Составленное 22 марта послание Синода было передано митрополитом Неофитом Б. Филову, но оно не имело особого успеха, премьер-министр заявил, что «сейчас миллионы людей погибают на войне, и евреи являются виновниками этого»[682].

Следует отметить, что намеченная депортация болгарских евреев вызвала широкое движение в стране в их защиту. В нем приняли участие ряд политических партий, многие общественные деятели, видные представители интеллигенции. С требованием отмены бесчеловечной акции выступили Земледельческий союз, группа «Звено», Болгарская коммунистическая партия, бывший премьер-министр Кимон Георгиев, Димо Казасов, Петко Стейнов, Цвятко Бобошевский, Веселии Ганев и многие другие. Определенную роль в провале планов нацистов сыграла коллективная петиция 43 депутатов Народного собрания. Она была принята по инициативе вице-спикера парламента Димитра Пещева и 17 марта направлена царю и правительству. Значительная часть депутатского корпуса, в том числе правительственного большинства, решительно протестовала против предполагаемой депортации болгарских евреев. Так, Д. Пещев несколько раз встречался с царем и убеждал его вмешаться и не допустить этой акции[683].

2 апреля Борис III возвратился в Болгарию, сильно обеспокоенный после трехдневного пребывания в ставке Гитлера, где на царя было оказано сильное давление относительно отправки болгарских войск на Восточный фронт и окончательного решения еврейского вопроса. По мнению некоторых историков, Б. Филов считал, что избежать отправки войск можно, лишь выполнив второе требование — выдать нацистам евреев, и в связи с этим начал действовать. Была срочно закрыта сессия Народного собрания, освобождены со своих постов некоторые его оппозиционные лидеры и т. п. Таким образом, Православная Церковь осталась единственным достаточно авторитетным национальным институтом, который мог бы противостоять органам исполнительной власти в еврейском вопросе и нейтрализовать влияние премьер-министра на царя[684].

Заседание Синода от 2 апреля началось с обсуждения наиболее важного дела спасения евреев и положило начало ряду событий, в которых Болгарская Церковь сыграла главную роль. С редким единодушием и исключительной решимостью архиереи объединились против депортации. Даже митрополит Варненский Иосиф, ранее имевший другое мнение по еврейскому вопросу, проявил искреннюю самокритику и присоединился к остальным. Все архиереи высказались против возможной депортации, отметили свое несогласие с расистской сутью закона «О защите нации» и выразили протест против применения государственной властью насилия в отношении евреев. Иерархи не только поддержали предложение о самых энергичных письменных и устных обращениях к правительству и царю, но и выразили готовность в крайнем случае мобилизовать приходское духовенство и через него объявить с амвона свое воззвание ко всему болгарскому народу.

В конце заседания Священный Синод единогласно принял предложенное митрополитом Врачанским Паисием постановление: «Болгарская Церковь не может разделять расистский принцип. Она не может принять начал, согласно которым какая-либо раса лишается человеческого права на жизнь, так как это противоречит основным началам христианской веры. Болгарская Церковь… не может отказать в помощи и защите гонимым и страждущим. Если бы она отказала в такой помощи, то отреклась бы от самой себя. Святая Церковь просит христиан-болгар о помощи евреям и выступает за смягчение участи всех евреев…»[685]

5 апреля 1943 г. последовало обращение Священного Синода к премьер-министру и министру иностранных и религиозных дел. В этом документе решительно утверждалось: «Закон о защите нации был принят исключительно ради принципа ограничения еврейского меньшинства в стране. Основная идея, на основе которой создан этот закон — расистская идея. Синод своевременно уведомил правительство, что, исходя из христианского учения, принцип расизма не может быть оправдан, и это противоречит основной миссии Христианской Церкви, в которой все, кто исповедуют веру в Иисуса Христа, являются равноценными людьми». Синод отмечал, что прошло почти два года с того времени, как Церковь высказала свои опасения, и они сбылись: закон вместо источника духовного и морального объединения народа стал исключительно средством притеснения и преследования еврейского меньшинства в стране. За прошедшее время Церковь многократно просила правительство смягчить притеснительное воздействие закона на христиан еврейского происхождения и евреев страны в целом, но все письменные просьбы и ходатайства Синода остались без ответа, и никакого облегчения участи еврейского меньшинства не произошло, напротив, притеснения усиливаются с каждым днем. В обращении с негодованием подчеркивалось: дошло до того, что граждане страны лишены элементарных прав, и Комиссариат по еврейскому вопросу свободно может решить, кого отправить в лагерь, а кого выслать из страны[686].

Болгарские митрополиты указывали не только на христианские принципы, но и на национальные традиции: «Исторически наш народ и государство использовали право и справедливость, как наиболее надежные средства для своей защиты. Мы выдвигали справедливые национальные требования на их основании, и они были единственными вечными принципами, на которых основывались наши чаяния и надежды. Вот почему болгарский народ в целом всегда был справедлив и веротерпим. Наш народ, перенесший больше, чем какой-либо другой, не хочет и не может переносить насилия и жестокости… Возможно ли, чтобы мы, болгары, которые так сильно желали правосудия и справедливого отношения к себе, должны сегодня отказаться от самого сильного оружия. Болгарская Православная Церковь опасается, что если мы уничтожим вековую основу — Божественное право жить свободными под небом и Божественное повеление быть справедливыми к малым народом, то не будем иметь твердой основы для своего существования. Поэтому болгарское государство должно быть верным этой вечной истине и применять ее ко всем своим подданным, которые не имеют никакой другой вины, кроме той, что родились в Болгарии не от болгар. Таковы Божественная воля и Божественная правда, которыми нельзя пренебречь… Наш народ по душе и совести, по уму и убеждению, не может совершить бесправие, насилие и жестокости против кого бы то ни было. И также не может одобрять того, что сейчас делается в нашей стране с еврейским меньшинством. Его человеческая и христианская совесть смущена. И Священный Синод усердно просит от имени многих: доброй и воспитанной болгарской общественности, известных культурных деятелей и болгарских матерей, в поисках правды и человечности, за еврейское меньшинство в стране»[687].

В заключение Священный Синод «в полном составе» извещал премьер-министра, что «Болгарская Православная Церковь, как Божественный и народный институт, не может разделять принципы, в частности расистские, из-за которых могут возникнуть беды и совершаться насилия и жестокости… Болгарская Церковь не может отказать в помощи и защите неоправданно притесняемым, так как если бы она отказала в этой помощи, то отреклась бы от самой себя».

На этом основании члены Синода настойчиво просили правительство: «1. не лишать христиан еврейского происхождения и евреев вообще в этой стране их элементарных прав человека и гражданина, не лишать их права жить в стране и возможности работы и человеческих условий жизни; 2. смягчить ограничительные меры в отношении евреев и не применять их с пристрастием и жестокостью; 3. отменить неоправданную обязанность христиан еврейского происхождения носить еврейскую звезду рядом с христианским крестом и платить налоги еврейской религиозной общине!.. В связи с этим Церковь не может не напомнить слова Господа: “Какой мерой мерите, такой и вам отмерится” (Мф.7:2), и да не проигнорируйте глас предупреждения»[688].

Подобные идеи были высказаны и в составленной митрополитом Неофитом отдельной докладной записке царю. Б. Филов в своем дневнике отмечал, что «она была написана в довольно остром тоне», и это дало положительный результат. Долгое время отказывавший в аудиенции митрополиту Неофиту царь решил встретиться с малым составом Синода. Накануне этой встречи, 14 апреля, Филов постарался использовать все свое влияние, чтобы убедить Бориса III в несостоятельности позиции архиереев. Так называемая «историческая конференция» произошла 15 апреля во дворце «Врана» в присутствии премьер-министра. Председательствовавший на ней царь негативно охарактеризовал спекулятивный дух еврейства, который якобы стал причиной и нынешнего мирового катаклизма, и выразил сомнение, что крестившиеся евреи сделали это по убеждению и не отрекутся от христианства позднее. Очень активно нападал на иерархов по еврейскому вопросу Б. Филов, но они стойко защищали свою позицию и заявили руководителям государства об угрожающих последствиях задуманной ими акции. Отдельно выступил митрополит Стефан, так как в Софии проживало больше всего евреев — 27 тысяч. В результате первая попытка депортации евреев с территории самой Болгарии потерпела неудачу.

Однако на этом дело не закончилось. В мае 1943 г. под давлением Германии был составлен новый план депортации, теперь уже всех 48 тысяч болгарских евреев. В ходе его разработки были подготовлены два варианта (или этапа) — первоначальный план «Б», предусматривавший выселение в провинцию 25 тысяч евреев Софии, и план «А», где речь шла о полной депортации евреев из Болгарии. После того как царь санкционировал план «Б», Совет Министров 21 мая принял постановление о выселении из столицы евреев, за исключением крещеных до 29 августа 1942 г., граждански мобилизованных, женатых на лицах нееврейского происхождения и заразно больных[689].

Рано утром 24 мая — в национальный праздник святых Кирилла и Мефодия к Софийской митрополии пришло множество евреев, которые сообщили митрополиту Стефану о начавшихся на них гонениях и намерении правительства выслать их из Софии, а затем в Германию (в частности, о подготовке первых списков видных евреев, подлежащих депортации в немецкие концлагеря) и просили передать составленное двумя раввинами прошение о милости царю на торжественном богослужении в Александро-Невском соборе. Владыка заявил пришедшим: «Я укрою всех евреев в церквах и монастырях, но не выдам их на расправу», затем позвонил по телефону во дворец и узнал, что царя нет в Софии. Затем митрополит совершил богослужение и в проповеди, апеллируя к органам государственной власти, заявил: «Да не поработится свободолюбивая, демократичная и общительная болгарская душа, осмысленно принимающая человечность и братолюбие, чуждым внушениям, влияниям и заповедям». Владыка также сказал, что судьба евреев предопределена Богом и что люди не имеют право их преследовать. После богослужения митрополит Стефан передал прошение столичных евреев начальнику царской канцелярии Павлу Груеву и говорил с Б. Филовым и министром внутренних дел П. Габровским о «милости к еврейскому меньшинству», но не получил никакой гарантии. Филов посоветовал Владыке перестать беспокоить царя и правительство заступничеством за евреев, на что митрополит Стефан заявил, что церковное заступничество является «не политикой, а нравственным, христианским и человеческим долгом»[690].

Владыка также телеграфировал в Видин митрополиту Неофиту, который со своей стороны настойчиво просил Филова и Груева, чтобы прошение софийских евреев достигло царя. Митрополит Стефан дополнительно составил обширное послание Борису III с просьбой употребить все царское влияние и положить конец «вандализму и настоящему скандалу для болгарского миролюбия и человеколюбия». Это послание поступило к царю, и через начальника своей канцелярии он заверил, что с большим вниманием «отнесся к ее содержанию». Одновременно Владыка направил в правительство другой протест, против запрета евреям встречать Пасху и гонений на них и подал докладную записку в Синод о необходимости быстрой реакцию на новую угрозу евреям и освобождении двух арестованных раввинов. Митрополит пообещал, что сам сядет под домашний арест, если арестованные евреи не будут освобождены[691].

Послание митрополита Стефана было доставлено Борису III, и П. Груев сообщил Владыке, что царь отнесся к нему с большим вниманием и обещал максимально облегчить проводимое по закону преследования евреев. В результате гонения были уменьшены, опасность отправки в Польшу первой группы евреев из Ломского концлагеря устранена, режим в других лагерях смягчен и задержанные в Софии в полицейских участках, за небольшими исключениями, освобождены. Однако значительную часть евреев Софии в ходе проведенной с 26 мая по 7 июня акции все-таки выслали в провинцию, причем 120 человек заключили в концлагерь Самовой[692].

27мая состоялось внеочередное заседание Священного Синода, на котором митрополит Стефан сообщил, что «еврейское меньшинство в столице подверглось тяжелым моральным и физическим преследованиям», снова просил защитить евреев и уведомил архиереев, что ввиду исключительных условий указал подведомственным ему священникам принимать в лоно Болгарской Православной Церкви «большое количество» иудеев. Члены Синода выслушали это сообщение с большим вниманием и, «ввиду исключительных условий», поручили митрополиту Неофиту встретиться с Б. Филовым и П. Груевым, чтобы еще раз напомнить позицию Церкви. На следующий день наместник-председатель Синода написал соответствующее письмо премьер-министру и министру иностранных и религиозных дел[693].

28 мая правительство известило митрополита Стефана, что оно не будет признавать крестильные свидетельства Софийской митрополии. Владыка в свою очередь тут же информировал Синод, что исполнял свой долг, а правительство «вступает в пререкание с Апостолами Церкви». В тот же день малый состав Синода решил, что невозможно не принимать в Христианскую Церковь евреев, и уведомил Министерство иностранных и религиозных дел, что Церковь не подчинится любому запрещающему указу, так как «не может отказать от заветов Спасителя»[694]. Фактически Священный Синод был готов буквально распахнуть ворота храмов для массового крещения с целью спасения жизни евреев, если бы не удалось избавить иудеев от депортации.

Такая опасность вновь появилась в июне 1943 г. В этом месяце была предпринята третья и последняя попытка депортировать болгарских евреев в Германию. Комиссариат по еврейскому вопросу даже арендовал шесть кораблей на Дунае для перевозки 25 тысяч человек, но сопротивление общественности, в том числе церковной, сорвало и третью попытку[695].

В эти дни митрополит Стефан обратился с архиерейским посланием к народу, призывая не оставлять гонимое еврейское меньшинство в унынии и отчаянии и содействовать ограничению произвола Комиссариата по еврейскому вопросу, чтобы избежать позорных действий, о которых в ближайшем будущем придется сожалеть. Этим дерзким поступком Владыка вызвал гнев многих правительственных чиновников. Комиссариат по еврейскому вопросу направил официальную жалобу на митрополита в Совет Министров, указывая, что «его заступничество за пакостный еврейский элемент мешает эффективно применять Закон». Молодежная организация Всеболгарского союза «Отец Паисий» и Болгарский национальный легион расклеили в Софии листовки, в которых обвиняли митрополита Стефана в предательстве болгарского народа и «родоотступничестве». Филов через секретаря отправил Владыке последнее предупреждение прекратить подобную деятельность, а главный прокурор начал собирать доказательства для его привлечения к судебной ответственности за антигосударственную деятельность (в конце концов дело митрополита заглохло). В этот период комиссариат старался привлечь к ответственности священнослужителей, крестивших особенно много евреев[696].

В середине июня митрополит Стефан встретился с начальником дирекции исповеданий Константином Сафаровым в связи с отказом государственных органов признавать крещения евреев в 1943 г. и решения Министерства внутренних дел о закрытии на определенное время софийских церквей, чтобы прекратить массовые крещения (в результате эту акцию отменили)[697]. Затем Владыка собрал софийское духовенство на конференцию и детально разъяснил ему положение с еврейским вопросом, после чего было решено с умением и тактом отстаивать права евреев, с пастырской любовью приобщать их к Православию, не бояться преследований властей и служить преданно и жертвенно. После конференции митрополит издал окружное послание об отношении клира и православных болгар к евреям, в котором говорилось, что Церковь должна оказывать покровительство всем гонимым евреям, без различия вероисповедания. Это послание также стало предметом обсуждения в Совете Министров[698]. По некоторым сведениям, митрополит Стефан даже обратился к царю Борису III с амвона храма Святой Недели с предупреждением, что предаст его анафеме, если он выдаст Германии болгарских евреев[699].

Митрополит Стефан был самым активным, но не одиноким в своей борьбе, его поддерживали все члены Синода, а, следовательно, и вся Болгарская Церковь. 22, 24 и 25 июня Синод в полном составе снова обсуждал положение евреев, полностью одобрил действия Владыки Стефана и настоял на проведении ряда мер по защите его архиерейского достоинства, а, следовательно, и нравственного авторитета Церкви в обществе. В это время митрополит Неофит встречался с премьер-министром, министром внутренних дел и комиссаром по еврейскому вопросу, в результате чего было достигнуто соглашение о крещеных евреях, в частности им разрешили не носить отличительные знаки[700].

29 июня Священный Синод в данной связи постановил: 1. Епархиальным архиереям принять соответствующие меры, чтобы не давать повода к нареканиям и подозрениям в обществе и усилить церковную дисциплину в клире; 2. Сделать краткое сообщение в прессе о позиции Синода по еврейскому вопросу, а если цензура не позволит, опубликовать его в окружном послании; 3. Отправить правительству письмо с выражением негодования, что, несмотря на многократные просьбы Синода, цензура допускает клевету и нападки на духовных лиц, подрывающие авторитет Церкви; 4. Заявить правительству энергичный протест относительно анонимных издевательских листовок о митрополите Стефане и выразить просьбу принять меры против их распространения[701].

Характерный случай произошел осенью 1943 г. В г. Руссе временно причалили два корабля под немецкой охраной, перевозившие по Дунаю 380 евреев (видимо, из Венгрии). Узнав об этом, митрополит Доростолский и Червенский Михаил со своим протодиаконом Александром Шабановым поднялся на корабли и потребовал от охраны допустить его к несчастным, чтобы исполнить свой христианский долг. Так как евреи были без еды и питья, Владыка организовал для них раздачу пищи и воды, вопреки сопротивлению немецкой охраны[702].

Энергичные действия митрополита Стефана и других членов Синода фактически спасли жизнь десяткам тысяч евреев. Сопротивление Болгарской Православной Церкви их депортации из Болгарии было самым сильным и практически неопровержимым аргументом для принятия царем решения не допустить в его стране «окончательного решения еврейского вопроса»[703]. Неоднократные встречи церковных иерархов с Борисом III и другими руководителями государства с целью защитить своих соотечественников еврейского происхождения все-таки оказали воздействие. В конечном итоге царь, несмотря на давление Германии, отказался передать болгарских евреев в нацистские лагеря смерти, и, таким образом, 48 тысяч человек избежали уничтожения (здесь свою роль сыграло и изменение хода войны в пользу стран антигитлеровской коалиции).

В июле 1943 г. царь Борис III пригласил к себе немецкого посла А. Бикерле и категорически заявил ему: «Евреи моей страны — ее подданные и всякое посягательство на их свободу мы воспримем как оскорбление болгарам»[704]. В это время Б. Филов записал в своем дневнике: «Его величество полностью отменил меры, принятые против евреев» (что не совсем так, — закон «О защите нации» не был отменен). В литературе даже существует версия, что Борис III именно за указанные действия был тайно отравлен нацистами, так как он скончался вскоре после возвращения из ставки Гитлера, где окончательно отказал фюреру в выдаче немцам болгарских евреев[705]. Однако данная версия не подтверждается документами, царь умер естественной смертью от инфаркта.

После последовавших 27 августа 1943 г. смерти царя Бориса III и 14 сентября отставки правительства Богдана Филова болгарские власти окончательно отказались от планов депортации евреев. Уже в сентябре 1943 г. новое правительство во главе с Добри Божиловым смягчило политику по отношению к евреям, чтобы показать странам антигитлеровской коалиции готовность Болгарии проводить более независимую от Германии политику. 29 августа 1944 г. Совет Министров принял указы, частично изменявшие некоторые статьи закона «О защите нации»[706]. Полностью же все ограничения лиц неболгарского происхождения в стране были отменены через три недели уже указом правительства Отечественного фронта[707].

Болгария была единственной страной из находившихся под нацистским влиянием или контролем, в которой еврейское население фактически увеличилось за годы войны — до 49 172 человек в 1945 г. На 1 января 2012 г. институт Яд Вашем присвоил звание «Праведников народов мира» 20 жителям этой страны.

Память о том, что евреи Болгарии (в границах страны 1940 г.) были спасены в значительной степени благодаря заступничеству Болгарской Православной Церкви, сохраняется и в наши дни. Правда, к сожалению, в изданной институтом Яд Вашем в 2000 г. «Энциклопедии Холокоста», в статье «Болгария», нет ни одного упоминания о той роли, которую сыграла в спасении евреев Болгарская Церковь[708]. Тем не менее в Иерусалимском центре памяти жертв Холокоста имеется мемориальная доска с выраженной ей от имени еврейского народа благодарностью. В Яффе был воздвигнут монумент в честь болгар, спасших евреев от геноцида. В 2002 г. митрополиты Стефан и Кирилл (и в их лице фактически весь Священный Синод Болгарской Церкви) были признаны институтом Яд Вашем «Праведниками народов мира».

Греция вступила во Вторую мировую войну 28 октября 1940 г., когда на ее территорию вторглись итальянские войска, впрочем, быстро остановленные и отбитые. Традиционно на греческой земле была большая еврейская диаспора. Так, например, в XV веке в Салониках поселилось несколько десятков тысяч евреев, изгнанных из Испании королем Фердинандом. Накануне начала войны в стране проживали 79 950 евреев, их крупнейшая община по-прежнему находилась в Салониках (более 50 тысяч).

6 апреля 1941 г. на помощь итальянцам пришла нацистская Германия. Немецкие войска с территории Болгарии нанесли удар в тыл основной части греческой армии и уже 9 апреля взяли Салоники, 27 апреля немцы заняли столицу страны Афины, а через два дня и всю материковую Грецию. Первоиерарх Элладской Церкви архиепископ Хрисанф (Филиппидис) категорически отказался подписать акт о сдаче Афин, заявив: «Глава Церкви не сдает столицу своей родины иностранцам. Его первейшая обязанность — заботиться об ее освобождении»[709]. Греческий король Георг II и правительство улетели на остров Крит, а затем в являвшийся тогда протекторатом Великобритании Египет. 20 мая 1941 г. немцы высадили воздушные десанты на Крит и после упорных боев 1 июня овладели островом[710].

Захваченная агрессорами территория страны была разделена на несколько зон оккупации. Северо-Восточную Грецию (Эгейскую Фракию и Восточную Македонию) заняли болгарские войска. Германия выразила формальное согласие с тем, что Греция относится к итальянской сфере влияния, но наиболее важные в стратегическом плане районы страны оккупировали немецкие войска: Афины, Салоники, порт Пирей, Вардарскую долину, опорные пункты на островах Крит, Лесбос, Хиос и т. д. Италия объявила своим протекторатом Ионические острова, кроме того, ее войска оккупировали основную часть материковой Греции и большинство островов в Эгейском море.

В немецкой зоне оккупации антисемитские репрессии начались в апреле 1941 г. 11 июля того же года мужчин-евреев в Салониках заставили с утра до вечера стоять на площади под палящим солнцем, а затем часть из них направили на принудительные работы в шахты. Первая депортация греческих евреев в Освенцим состоялась 8 февраля 1942 г. Массовые депортации начались через год, из Салоник первый поезд с заключенными евреями отправился в концентрационные лагеря Польши в марте 1943 г. В этом месяце всех евреев немецкой зоны переселили в гетто, а затем депортировали в лагеря смерти в Польше — в общей сложности 49 285 человек. Одним из транзитных концентрационных лагерей был лагерь Хайдари под Афинами.

В оккупированной Болгарией греческой (так называемой Эгейской) Фракии проживало около 6 тысяч евреев, которых по согласованию с немцами болгарские власти в 1943 г. депортировали в лагеря смерти. Так, 4 марта 1943 г. более 4 тысяч фракийских евреев были арестованы и вскоре направлены в транзитные лагеря, затем их перевезли в Освенцим. Как уже говорилось, в общей сложности 11 528 евреев с оккупированных Болгарией территорий (7122 из Македонии, 4221 из Эгейской Фракии и 185 из Пиротского округа) погибли в лагерях смерти[711].

Положение евреев в итальянской зоне оккупации Греции было значительно лучшим, чем в немецкой и болгарской зонах. Здесь их не преследовали, и расовые законы не соблюдались. Итальянцы даже вывезли из немецкой зоны оккупации в Салониках 350 евреев, имевших итальянское гражданство, спасая их, таким образом, от смерти в нацистских концлагерях. Однако после капитуляции Италии и занятия итальянской зоны немецкими войсками осенью 1943 г. из нее также стали отправлять евреев в лагеря смерти. Так в 1944 г. немцы депортировали из бывшей итальянской зоны в Освенцим почти 5 тысяч человек. К концу войны в Греции насчитывалось в живых лишь около 10 тысяч евреев. Из 80-тысячной общины греческих евреев только в концлагерях погибли 64–65 тысяч человек, а всего — почти 70 тысяч (87 % довоенной численности).

Многие греки, рискуя жизнью, помогали спасать евреев. На 1 января 2012 г. 313 жителей страны за спасение евреев были признаны институтом Яд Вашем «Праведниками народов мира». Среди них — принцесса Алиса фон Баттенберг, прятавшая в подвале своего дома Рахель Коэн и ее детей. После окончания войны, в январе 1949 г., принцесса основала в Элладской Церкви орден сестер милосердия Марфы и Марии[712].

Свой вклад в спасение евреев внесла и Элладская Православная Церковь, хотя ситуация в ней была очень сложной и неоднозначной. В целом в 1941–1944 гг. Элладская Церковь во всех зонах оккупации пробуждала национальные чувства и часто действовала в качестве выразителя социальной совести и общественного мнения. При этом политическое отношение к оккупантам ее иерархов колебалось от открытого сопротивления и отрицательной пассивности до прямого сотрудничества. Глава Церкви в первые недели оккупации архиепископ Афинский и всея Эллады Хрисанф считался выразителем интересов правого крыла политических сил страны и прежде всего роялистов. Его рассматривали в качестве представителя короля Георга II в оккупированной Греции и духовного руководителя сражавшихся антикоммунистических групп.

В то же самое время многие митрополиты были настроены против движения Сопротивления и выступали за сосуществование с немецкими оккупантами. Их взгляды отражали антикоммунистические убеждения и позицию некоторых политических деятелей, считавших «временное» присутствие немцев меньшей опасностью, чем захватнические планы итальянцев и болгар. Однако некоторые архиереи сотрудничали с левыми группами Сопротивления (партизанами). Участие же рядовых священнослужителей не только в политических, но и в военных левых группах Сопротивления было еще большим.

Активно поддерживавший борьбу греческой армии с агрессорами архиепископ Хрисанф после ее поражения отказался привести министров подконтрольного немцам правительства к присяге. Архиепископ бесстрашно ответил оккупантам: «Нет, отказываюсь их привести к присяге. Нет. Я приведу к присяге только то правительство, которое назначит греческий Король. Нет, не подчинюсь. Если уступлю, что скажут Патриархи Константинопольский и Александрийский, Король? Нет, отказываюсь»[713].

Это заявление оскорбило премьер-министра первого коллаборационистского правительства Г. Цолакоглу. За отказ сотрудничать с ним 2 июля 1941 г. Владыка Хрисанф был под давлением немцев низложен, и архиепископом Афинским и всей Эллады вскоре стал бывший Коринфский митрополит Дамаскин (Папандреу)[714], пользовавшийся значительным авторитетом и уважением верующих. В мае 1941 г. он освободился из ссылки в Мегаре. Архиерейский Собор Элладской Церкви 5 июля объявил выборы архиепископа Хрисанфа недействительными, его предстоятельство незаконным и официально возвел на архиепископский престол Владыку Дамаскина. На следующий день состоялась его интронизация[715].

В целом к осени 1941 г. Третий рейх смог в определенной степени включить Элладскую Церковь в сферу своего влияния. Помимо архиепископа Дамаскина, с оккупантами сотрудничали и несколько других православных архиереев, прежде всего в Южной Македонии. 20 апреля 1943 г. в салоникской газете «Neue Europa» («Новая Европа») были опубликованы антикоммунистические и прогерманские заявления пяти греческих митрополитов. Один из них, Салоникский митрополит Геннадиос, писал: «Греческая Церковь с самого начала ощущает большое волнение из-за преследования большевизмом веры и Церкви. Мы не сомневаемся, что греки вполне понимают опасность, которая нам угрожает со стороны большевизма, и что они восстанут против его антихристианских и антинациональных теорий и дел, направленных против нашего социального порядка». Митрополит Флоринский Василий указал на опасность, которая угрожает христианским религиям и всем цивилизованным народам со стороны большевизма: «К счастью, нападение, которое большевики подготовляли 25 лет на цивилизованную Европу, будет отбито титанической борьбой Германии. За это цивилизованное человечество обязано Вождю Великого Рейха и храброй Германской армии глубокой благодарностью».

Митрополит Сереский Нигрита отметил, что большевизм является возвращением к хаосу. Митрополит Халкидский Ириней в свою очередь указал, что борьба Германского рейха против большевизма освободит Церковь в советской России, так как большевизм и масонская плутократия являются источниками разнообразных махинаций и лжи, кровопролития и разорения, от которых сейчас страдает человечество: «Мы желаем полного успеха немецкому оружию». Наконец, митрополит Олимпийский заявил: «Все цивилизованное человечество с волнением и болью следит за страшным гонением веры, за неслыханным азиатским варварством в отношении к христианской и другим религиям в советской России. В связи с этим гонением уничтожено много религиозно-художественных памятников византийско-христианской культуры, а жертв большевистского варварства насчитывается несколько миллионов. Эти явления вызвали большинство цивилизованных наций на самооборону и принудили их занять определенное положение в отношении этого феномена».

В Великую пятницу, накануне Пасхи 1943 г., Салоникский митрополит Геннадиос в своей проповеди выразил немцам глубокую благодарность за их отношение к грекам и призвал свою паству помолиться вместе с ним «за всех тех, кто сейчас стоит на восточном фронте с оружием в руках в борьбе против безбожного большевизма, и этим дает возможность греческому народу исповедовать свою христианскую веру и спокойно праздновать великий греческий праздник»[716]. Такая позиция ряда митрополитов Северо-Восточной Греции во многом объяснялась их надеждой с помощью немцев смягчить антигреческую религиозную политику болгарских оккупационных властей.

С течением времени отношения руководства Элладской Церкви с оккупационной администрацией стали обостряться. Уже 10 ноября 1942 г. германское руководство указало немецким оккупационным властям в Афинах, что их политика по отношению к Элладской Церкви должна проводиться по согласованию с местной службой полиции безопасности и СД (занимавшей гораздо более жесткую позицию)[717]. Однако существенное ухудшение отношений между архиепископом Дамаскиным и немецкими властями в Греции началось через год, в конце 1943 г. А с апреля 1944 г. немецкие оккупационные силы фактически вели себя по отношению к руководству Элладской Церкви, и особенно к ее Первоиерарху, так же предвзято и скорее негативно, как к архиереям Сербской Церкви. Это дало возможность руководству Элладской Церкви в ходе освобождения страны и после его завершения позиционировать себя в качестве участника движения Сопротивления оккупационному режиму.

Причинами, приведшими к ужесточению немецкой религиозной политики в Греции, были прежде всего установление постоянных контактов Афинского архиепископа с англичанами и королевским правительством в изгнании, усилением роли в стране командования германских вооруженных сил и полиции безопасности, отказ руководства Элладской Церкви осудить избрание Патриарха Московского и всея Руси митрополита Сергия (в сентябре 1943 г.), а также выступления греческих священнослужителей в защиту евреев.

Уже в 1942 г., скрываясь от немецких оккупантов, много еврейских беженцев из Салоник спасались на Святой Горе Афон с помощью местных монахов. Однако нацистам в конце концов удалось схватить и вывезти в лагеря смерти на территории Польши почти всех салоникских евреев[718].

Когда в 1943 г. нацисты начали массовое уничтожение еврейского населения оккупированной Греции, заключая его в концлагеря, Первоиерарх Элладской Церкви архиепископ Афинский Дамаскин (Папандреу) решительно выступил против, указав, что расовая теория противоречит учению Православной Церкви и традициям греческого народа. В марте 1943 г. архиепископ Дамаскин отправился на прием к имперскому уполномоченному в Греции Гюнтеру Альтенбургу с протестом против унизительного указа от 25 февраля того же года, запрещавшего греческим евреям покидать пределы своих гетто и обязывавшего их носить шестиугольную желтую звезду Давида на своей одежде. На заявление Владыки Г. Альтенбург ответил, что решение об этом было принято в высших эшелонах власти и он не может отменить указ[719].

Подобную позицию занимали и некоторые другие греческие архиереи. Так, например, 1 апреля 1943 г. митрополит острова Корфу Мефодий (Контостанос) по просьбе местного раввина велел зачитать в церквах своей епархии указ об отлучении от причастия всех занимающихся осквернением еврейских кладбищ. Через год Владыка Мефодий сделал безуспешную попытку спасти евреев острова от уничтожения, но его заступничество не имело успеха, из 2 тысяч еврейского населения Корфу в живых осталось только 120 человек[720].

В начале 1944 г. немцы потребовали от мэра греческого острова Закинфа Керрари представить список всех живущих на Закинфе евреев для депортации. Мэр обратился к местному архиепископу Хризостому, который на следующий день вместе с ним пошел в комендатуру. На повторное требование Владыка Хризостом ответил: «Евреи не христиане, но они мирно жили на острове на протяжении веков. Они никогда никого не беспокоили. Они греки, как и прочие греки. Нам будет очень печально, если они исчезнут». Завязался спор, наконец, комендант, выйдя из себя, резко потребовал список имен. Архиепископ взял чистый лист бумаги, написал на нем: «Архиепископ Хризостом» и, передавая его коменданту, сказал: «Вот ваш список евреев на острове Закинф». Тогда немецкий офицер пригрозил доложить об этом поступке Владыки «куда надо». Архиепископ и мэр, выйдя из комендатуры, обратились ко всем закинфским евреям с призывом прятаться в горах и призвали местных жителей всячески помогать им скрываться от выдачи. В октябре 1944 г. немцам пришлось покинуть остров, и, таким образом, никто не пострадал. В 1978 г. институт Яд Вашем удостоил архиепископа Хризостома титула «Праведника народов мира»[721].

В марте 1944 г. нацисты приступили к выполнению так называемого плана «окончательного решения еврейского вопроса» в Греции. Военным комендантом Афин был назначен генерал СС Йорген Струп, который руководил ликвидацией Варшавского гетто в мае 1943 г. Главному раввину Барзилаю было предложено немедленно представить список имен и адресов всех представителей еврейской общины города. Барзилай пытался искать защиты у греческих гражданских властей, но безрезультатно. Тогда он обратился к главе Элладской Церкви архиепископу Дамаскину. Владыка посоветовал всем евреям немедленно скрыться и дал тайный указ духовенству призывать прихожан давать убежище беженцам, он также призвал монахов и монахинь укрывать евреев в своих монастырях. В результате только в домах духовенства скрывалось около 250 еврейских детей. Когда начались облавы, то были арестованы и сосланы примерно 600 православных греческих священников, помогавших евреям.

Архиепископ Дамаскин также дал негласное распоряжение своему духовенству выдавать беженцам фальшивые свидетельства о крещении с христианскими именами (всего было выдано несколько тысяч), а шеф греческой полиции Ангелос Эверт выдавал им соответствующие удостоверения личности (около 27 тысяч). Существуют сведения, что архиепископ лично выдавал ложные свидетельства о крещении греческим евреям, спасая их таким образом от уничтожения. Если бы Й. Струп узнал об этом, то Владыке, скорее всего, грозила бы смертная казнь[722].

23 марта архиепископ Дамаскин с помощью известного поэта Ангелоса Сикилианоса передал премьер-министру подконтрольного нацистам греческого правительства Константиносу Логофетопоулосу и имперскому уполномоченному Г. Альтенбургу послание, в котором писал: «Греческая Православная Церковь и греческий академический мир протестует против этих гонений… Греческий народ был глубоко опечален известием, что немецкие оккупационные власти принялись исполнять программу постепенной депортации греческих еврейских общин… и что первая партия депортированных уже была отправлена в Польшу… Для нашего национального сознания все дети Матери Греции пребывают в не расторгаемом союзе: они все равные члены нашего национального тела вне зависимости от их религии… Наша святая вера не признает различий, превосходства или не достоинства, основанных на национальных или религиозных признаках, придерживаясь учения, что пред Богом “нет ни эллина, ни иудея”, таким образом осуждая любые попытки дискриминировать людей по религиозным или национальным различиям… Если, тем не менее, они [немцы] будут требовать депортации, мы верим, что правительство, как носитель сохранившейся в стране власти, должно совершенно бескомпромиссно проявить свое отрицательное отношение к этому, и предоставить иностранцам нести полную ответственность за очевидную несправедливость. Пусть никто не забудет, что все поступки, совершенные в это трудное время, даже лежащие за пределами нашей воли и власти, когда-то будут судимы всеми народами и подвергнутся историческим расследованиям. Если во имя нации лидеры побоятся смело выразить протест против оскорбляющей наше национальное единство и честь жестокой депортации греческих евреев, то это молчание вождей ляжет тяжелым грузом на совесть нации»[723].

Под обращением архиепископа подписались ректоры университетов, писатели, профессора, ученые, — почти весь цвет греческой интеллигенции. Это письмо привело Й. Струпа в ярость, и он пригрозил архиепископу Дамаскину расстрелом, на что Владыка, имея в виду пример мученической кончины Константинопольского Патриарха Григория V, произнес: «Греческих религиозных лидеров не расстреливают, их вешают. Я прошу уважать эту традицию». Такой смелый ответ вынудил Струпа оставить Владыку в покое. Следует упомянуть также, что архиепископ Дамаскин предоставил свой, пользующийся неприкосновенностью, автомобиль главному раввину Барзилаю, чтобы переправить его к партизанам. Таким образом, можно сделать вывод, что Элладская Церковь в лице своих лучших представителей активно препятствовала Холокосту[724].

В настоящее время Греция чтит память погибших от геноцида сограждан на государственном уровне. С 2006 г. в стране отмечают день памяти жертв Холокоста, с участием в памятных мероприятиях православных священнослужителей. Так в январе 2007 г. в Греции прошло поминовение жертв массового уничтожения евреев, приуроченное к международному дню Холокоста. По словам спикера греческого парламента А. Псаруда-Бенаки, посетившего в день поминовения синагогу, жертвы, понесенные еврейским народом, стали символом и побудили мир к тому, чтобы возродить ценности, попранные в годы нацизма, такие как человеческое достоинство, право на жизнь, свобода, равенство и религиозная терпимость.

Предстоятель Элладской Православной Церкви архиепископ Христодул принял участие в открытии памятной надписи на памятнике своему предшественнику, архиепископу Афинскому и всея Эллады в ходе Второй мировой войны Дамаскину. Как уже говорилось, этот иерарх принимал деятельное участие в защите евреев от депортации в концентрационные лагеря и, в частности, санкционировал выдачу евреям свидетельств о крещении, которые спасли многих от гибели. Представители греческого правительства, партий и иудейских общин Греции также возложили венок к могиле Неизвестного солдата на центральной афинской площади Синтагма.

К прискорбию, и сейчас существуют некоторые представители греческого духовенства, стремящиеся фальсифицировать правду о Холокосте. Так 22 декабря 2010 г. известный иерарх Элладской Православной Церкви митрополит города Пирей Серафим выступил на ведущем телеканале «Mega ТѴ» с обвинениями в адрес евреев, на которых он возложил ответственность за финансовые проблемы страны, и, помимо прочего, сказал, что Гитлер сотрудничал с евреями. Митрополит Серафим утверждал, что «преступная смычка евреев и масонов», типичным представителем которой выступает барон Ротшильд и другие «всемирные сионисты», имеет целью порабощение Греции и Православной Церкви в целом. Кроме того, заметил он, сионистский заговор также нацелен на разрушение традиционной семьи и замену этого института однополыми браками и родителями-одиночками.

В ходе этой программы ведущий спросил митрополита, не разделяет ли он взгляды Гитлера и не считает ли в свете вышесказанного, что «лучше было бы всех евреев сжечь», тем самым окончательно «решив» еврейский вопрос? В ответ на это Владыка Серафим заявил: «Адольф Гитлер был инструментом в руках мирового сионизма, и дом Ротшильдов финансировал его с единственной целью: убедить евреев покинуть Европу и создать в Палестине свою новую империю. Евреи, такие как Ротшильд, Рокфеллер и Джордж Сорос, властвуют над мировой банковской системой, которая в свою очередь управляет глобализацией». «Мировое еврейство повинно во всех наших экономических бедах», — подчеркнул митрополит в эфире крупнейшего телеканала и добавил, что «Холокост оплатили сионисты, чтобы создать “империю Израиль”»[725].

В целом же подобные выступления не характерны для духовенства Элладской Православной Церкви. Греция является членом Международной организации по сотрудничеству в увековечивании и изучении Холокоста (ITF). История Холокоста преподается в греческих школах начиная с 6-го класса начальной школы и до 3-го класса высшей (в лицеях). По всей стране установлены памятники погибшим: в Салониках, на островах Родос, Крит, в мае 2010 г. памятник жертвам Холокоста был установлен в Афинах и т. д.

В Югославии традиционно проживало несколько десятков тысяч евреев, так, согласно результатам переписи 1931 г., их было 68 тысяч (0,5 % населения)[726]. До прихода нацистов к власти в Германии в 1933 г. антисемитизм в этой стране не был силен. В целом для сербского народа и православного духовенства было характерно традиционное семитофильство[727]. Антиеврейские настроения выражали в основном немногочисленные в 1920-х — начале 1930-х годов группы хорватских усташей — фашистов и небольшая организация сербских националистов «Збор» под руководством Димитрия Льотича. Когда нацисты приступили к систематическим преследованиям германских евреев, антисемитизм в Югославии усилился. Однако подавляющее большинство населения страны и королевская династия Карагеоргиевичей по-прежнему благожелательно относились к евреям.

Через год после начала Второй мировой войны, под давлением правительства Германии, в октябре 1940 г. в Югославии были приняты два антиеврейских закона. Первый оговаривал процентную норму евреев, допущенных к приему в средние школы и университеты; второй запрещал евреям продавать и покупать некоторые виды продуктов. Широкие круги сербского населения, в том числе интеллигенция, категорически возражали против этих законов, но безрезультатно.

При этом отдельные представители Сербской Православной Церкви выражали антисемитские взгляды. Среди них прежде всего следует назвать Патриарха Варнаву (Росича)[728], который, как и русские эмигранты в его окружении, считал коммунистов еврейским орудием. Выступая в июле 1936 г. на погребении Первоиерарха Русской Православной Церкви за границей митрополита Антония (Храповицкого), Патриарх Варнава заявил: «Это ложь, что Советская Россия думает о других славянах. Мы должны совместно работать, чтобы освободиться от евреев и их тирании». В этой связи немецкое посольство в Белграде 16 августа 1936 г. с удовлетворением сообщало своему МИДу, что подобные высказывания Патриарха отвечают «его общей антибольшевистской и убежденной антисемитской точке зрения»[729].

Внутри страны Патриарх Варнава, выступая за единство «югославского народа», проявлял толерантность к другим конфессиям, в том числе к иудеям. На его официальные выступления во время поездок по стране постоянно приглашали неправославных, правда, католики эти призывы, как правило, игнорировали, в отличие от мусульман и иудеев[730].

Свои симпатии к национал-социалистскому пути развития Патриарх публично выразил в конце 1936 г. в выступлении перед архиереями Русской Православной Церкви за границей: «Долгие годы я был совершенно одинок в борьбе с опасностью. Мир закрывал глаза на коммунистическую угрозу и наивно думал, что эта ужасная зараза не будет распространяться дальше. Но сейчас я не одинок в борьбе. Германия предоставила власть своему вождю — Гитлеру, который борется против этой опасности и спасает от нее свою родину. Он дает пример того, как надо бороться за свой народ и свое государство»[731]. Согласно сообщению выходившей в Словакии «Немецкой газеты», в декабре 1936 г. Первосвятитель Сербской Церкви даже говорил о «коммунистических и интернациональных евреях», от которых должна быть освобождена «национальная Россия»[732].

В целом в 1936 г. в церковной прессе Югославии проявился определенный интерес к идеям национал-социализма. Так, например, официальный печатный орган Сербской Патриархии журнал «Гласник» в № 10/11 в обзоре прессы ссылался на германскую нацистскую газету «Volkischer Beobachter» и ее тезис о «еврейском большевизме»[733], а в № 20/21 «Гласника» за тот же год была перепечатана публикация из русской фашистской газеты «Наш путь»[734]. При этом антисемитские высказывания Патриарха в церковной прессе не печатались.

Между тем национал-социалистическое «Германское информационное бюро» в конце 1936 г. направило своих корреспондентов к сербскому Первосвятителю. В разговоре с ними Патриарх Варнава, если верить публикациям в немецких газетах, с увлечением говорил об Адольфе Гитлере: «Вождь великого немецкого народа ведет борьбу, которая служит благу всего человечества». Однако Первосвятитель был убежден, что борьба Гитлера против большевизма должна руководствоваться чисто идейными мотивами и не преследовать имперских целей[735].

Антисемитские взгляды проходят лейтмотивом и через значительную часть творчества одного из крупнейших сербских богословов и церковных деятелей XX века святого епископа Николая (Велимировича)[736]. Так в написанных в середине 1920-х гг. в г. Охриде «Индийских письмах» он представляет евреев как эгоистичный народ, «который не хотел ни с кем делить своего Мессию» и поэтому отверг Иисуса из-за его универсализма. Епископ также утверждал: «Мои братья и сестры, нет другого народа на свете, который так последовательно и настойчиво борется против Спасителя мира, как евреи, и также нет того, кто так последовательно и настойчиво борется за Христа, принося себя в жертву, как сербский народ». В этом произведении евреи характеризуются как прототип безбожия и пример для революционеров-коммунистов[737].

В опубликованном в 1928 г. «Охридском прологе» епископ Николай осуждал евреев, как убийц Христа, прототип неверующего народа и выразителей материалистических принципов[738]. Здесь, правда, еще отсутствовали мотивы сионистского мирового заговора и характеристика евреев как злонамеренных создателей современного секулярного мира.

Эволюция взглядов Владыки Николая не осталась незамеченной для современников. Так главный раввин Королевства сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г. Югославии) Исаак Алкалай в январе 1928 г., после выхода «Охридского пролога», упрекал епископа и напоминал ему о прошлом толерантном отношении к евреям, в частности о лондонском периоде, когда соответствующие взгляды о. Николая (Велимировича) совпадали с представлениями либерального протестантизма[739].

В 1930 г. кафедра епископа Николая была перенесена из Охрида в Битоль, где существовала большая зажиточная еврейская колония. К этому времени его антисемитские настроения усилились в связи с активным участием в ортодоксальном анти-западническом движении богомильцев. Еще в 1926 г. главный редактор печатного органа движения «Христианское единство» («Hriscanska zajednica») Драголюб Миливоевич опубликовал в этом журнале выдержки из известной фальшивки — «Протоколов сионских мудрецов» (в Югославии данное произведение полностью впервые вышло анонимным изданием в 1934 г., а с указанием выходных данных — в 1939 г.). Продолжая эту тематику, Д. Миливоевич в статье 1927 г. назвал социализм и масонство «двумя еврейскими близнецами». Были в движении богомильцев и другие авторы с подобными взглядами. Так, например, священник Миклошевский писал, что еврейско-масонский интернационал «хуже, чем турецкое иго». Во второй половине 1930-х гг. эта линия была продолжена в печатном издании богомильцев «Миссионер» («Misionar»), в котором публиковались сочувствовавшие движению проповедники и интеллектуалы[740]. Правда, по-прежнему официально возглавлявший богомильцев епископ Николай (Велимирович) с конца 1930-х гг. временно перестал высказывать в своих произведениях антисемитские взгляды.

После кончины Патриарха Варнавы на Соборе Сербской Православной Церкви 21 февраля 1938 г. новым Патриархом был избран митрополит Черногорско-Приморский Гавриил (Дожич), который занимал ярко выраженную антинацистскую позицию и никаких антисемитских высказываний никогда не делал. 23 марта 1941 г. Патриарх посетил регента князя Павла, категорически высказался против присоединения страны к Тройственному пакту и даже, по некоторым сведениям, потребовал, чтобы князь отказался от власти, если он не может сопротивляться требованиям Германии[741].

Однако 25 марта, под давлением немцев, Югославия все-таки присоединилась к Тройственному пакту, что было расценено населением как предательство национальных интересов. Многие сербы и черногорцы вышли на улицы, протестуя против профашистского курса правительства Д. Цветковича и князя Павла.

Патриарх Гавриил, епископ Николай (Велимирович) и ряд других православных иерархов поддержали эти протесты. И уже 27 марта произошел активно поддержанный широкими массами народа и Сербской Церковью государственный военный переворот, в результате которого регент князь Павел был свергнут и королем провозглашен молодой престолонаследник — 18-летний Петр II Карагеоргиевич, немедленно разорвавший Тройственный пакт.

К моменту нападения нацистской Германии и ее союзников на Югославию в апреле 1941 г. в стране, по подсчетам одного из крупнейших историков Сербской Православной Церкви Радмилы Радич, проживало 75 тысяч евреев, в том числе 4 тысячи беженцев из других стран Европы. В Белграде они составляли 4,2 % населения, а в г. Нови Сад — 6,4 %[742]. При этом, по данным Министерства вероисповеданий, верующих иудеев в начале 1941 г. насчитывалось 64,1 тысячи[743]. Однако большинство других исследователей считают, что в Югославии к началу оккупации, считая беженцев из других стран, проживало около 80 тысяч евреев.

В ночь на 6 апреля нацистская Германия без объявления войны напала на Югославию, и 17 апреля был подписан акт о безоговорочной капитуляции югославской армии. Сербия, часть Косова, Метохии и Баната перешли под непосредственное управление немецкой администрации. Однако немецкие войска оккупировали меньше половины Югославии, другие провинции захватили их союзники. Болгария аннексировала Македонию; Венгрия забрала область Бачка и северо-восточную часть Словении. Италия получила Черногорию, почти все Адриатическое побережье Югославии и значительную часть Словении. Хорватия, Босния, Герцеговина и даже часть Сербии были включены в состав образованного в апреле 1941 г. так называемого «независимого государства Хорватия» (НГХ), находившегося под контролем националистического движения усташей (хорватских фашистов) и полностью зависимого от Германии. Югославские евреи были разделены между разными частями страны, согласно сообщению германского МИДа от 21 мая 1941 г. 40 тысяч проживало в Хорватии, 16 тысяч — в Сербии, 15–16 тысяч — в венгерской зоне оккупации (главным образом в области Бачка), и 8 тысяч — в Македонии. Их судьбы сложились, как правило, трагично[744].

Разрабатывая план вторжения в Югославию, А. Гитлер лично приказал командующему войсками вермахта на Балканах ослабить сербский народ, нанеся удар по его Церкви: «Уничтожить сербскую интеллигенцию, обезглавить верхушку Сербской Православной Церкви, причем в первую очередь — Патриарха Дожича, митрополита Зимонича и епископа Жичского Николая Велимировича…»[745] 4 июня 1941 г. шеф Главного управления имперской безопасности Р. Гейдрих писал представителю немецкого МИДа в Праге, что Сербская Церковь в последнее время особенно враждебно действовала по отношению к Германии; при этом главную роль играл Патриарх — он был основной «публичный выразитель» идеи антинемецкого государственного переворота генерала Д. Симовича[746].

В годы войны против нацистских захватчиков Сербская Православная Церковь облегчала участь своего народа, мужественно поддерживая его в борьбе с оккупантами; вместе с ним она понесла очень большие потери. Многие сербские священнослужители и миряне, сопротивлявшиеся оккупационной политике захватчиков, были арестованы, изгнаны или убиты. Здания Патриархии в Белграде и Сремских Карловцах оказались заняты немцами или усташами и частично разграблены; в некоторых местах церкви превращались в тюрьмы и места казни, более 300 храмов были разрушены, монастыри остались почти без монахов. Около миллиона православных сербов — клириков и мирян были убиты, кроме того, сотни тысяч оказались заключены в концлагеря, тюрьмы или депортированы[747].

Всего за четыре года оккупации погибли 350 православных священников и пять архиереев: в Хорватии профашистские усташи убили митрополита Дабро-Босанского Петра (Зимовича), епископа Баня-Лукского Платона (Йовановича) и епископа Горно-Карловацкого Савву (Трлаича), немцы казнили епископа Захумско-Герцеговинского Николая и епископа Чешско-Моравского Павлика (Горазда). Епископ Далматинский Ириней (Георгиевич) также арестован итальянцами и отправлен в лагерь на территории Италии, митрополит Загребский Досифей арестован усташами, подвергнут пыткам и издевательствам в тюрьме, затем выслан в Сербию, где умер от последствий пыток. Кроме того, болгары изгнали из Македонии митрополита Скопленского Иосифа и епископа Злетовско-Струмичского Викентия, венгры выслали в Сербию епископа Мукачевско-Пряшевского Владимира (Раича), из Хорватии депортировали в Белград епископа Зворничско-Тузланского Нектария, итальянцы выслали в Албанию епископа Рашко-Призренского Серафима, где он и умер, и т. д. Только девять сербских архиереев в годы войны остались служить в своих епархиях[748]. После капитуляции Югославии в плену оказалось около 300 тысяч военнопленных, в том числе военные священники, многие из которых попали в концлагеря на территории Германии. И в дальнейшем эти лагеря регулярно пополнялись арестованными в Югославии священнослужителями[749].

Патриарх Гавриил без колебаний встал на стороне освободительного движения. Это принесло Первосвятителю долгий период заключения и издевательств со стороны нацистов. Он был арестован гестаповцами 25 апреля 1941 г., несколько недель провел в различных тюрьмах, затем переведен в монастырь Раковица, а в мае 1943 г. — в монастырь Войловица в г. Панчево, где содержался под усиленной охраной. В Войловице в то время уже пребывал в заключении епископ Жичский Николай (Велимирович). Находясь в заключении, Патриарх Гавриил и епископ Николай отвергли все предложения нацистов о сотрудничестве. В середине сентября 1944 г. их вывезли в Австрию, а затем в Германию, где заключили в концлагерь Дахау, там они провели три месяца. 8 мая 1945 г. в г. Кицбил, в австрийском Тироле 36-я американская дивизия освободила из заключения епископа Николая и Патриарха Гавриила.

Во многих частях оккупированной Югославии сербы и евреи подвергались почти одинаковым жестоким преследованиям. Венгерская зона оккупации включала в себя части северо-западного края Сербии — нынешней Воеводины (области Бачка, Баранья, Межу мурье и Прекомурье). Общее население этих областей составляло 1145 тысяч, из них лишь 301 тысяча являлись венграми, а остальные в основном славянами. Уже первые недели оккупации сопровождались террором в отношении прежде всего сербского населения. Один из русских эмигрантов позднее вспоминал: «… венгры заняли Новый Сад и неизвестно зачем повесили в витринах магазинов их хозяев, вообще венгерская оккупация была самой жестокой»[750]. Вскоре вышло распоряжение об изгнании в трехдневный срок из Нови Сада и окрестностей еврейского, цыганского и сербского населения, появившегося в этом районе после 1918 г. Часть сербских переселенцев подверглась массовому истреблению (погибло около 2 тысяч человек), а остальные были вместе с семьями помещены в концентрационные лагеря. В начале мая 1941 г. командующему немецкими войсками сообщили о намерении венгерского правительства выселить в Сербию из Бачки 150 тысяч сербов, однако германский МИД воспрепятствовал этому[751].

Особенно страшный период пережили жители Нови Сада 23–25 января 1942 г. Город был изолирован от внешнего мира, и три дня в нем шла резня и массовые расстрелы, — венгерская армия и полиция провели так называемый «великий рейд», убивая евреев и сербов. Врывавшиеся в квартиры жандармы истребили несколько тысяч невинных жертв (3417 сербов, 900 евреев и несколько десятков цыган), в том числе женщин и детей, а также 12 священнослужителей. Например, на пороге своего дома был убит диакон Александр Эрделян. В ходе этой акции погибло и 19 русских эмигрантов[752].

Подобная же трагедия произошла в эти дни в г. Чуруге, где сербских священников расстреливали вместе с их паствой. Позднее священник Боривой Джорджевич вспоминал об этом так: «На Рождество 1942 года в Чуруге было убито 1200 невинных людей. Народ, женщин и детей мучили и убивали без помилования… Среди убитых жертв находилось тело чуругского священника Бранко Ваканьца. Этот священник до последних мгновений своей жизни был верен Богу, Церкви и пастве. Всех убитых бросили в реку Тису»[753].

В образованную Сербским Священным Синодом Комиссию по сбору сведений о беженцах — священнослужителях и церковных работниках поступило 72 сообщения от беглецов из Бачской епархии. Всего от рук венгерских оккупантов погибло 17 православных сербских священников из 80 (15 из них служили в Бачке) и около 10 тысяч мирян. На все епархиальное и монастырское имущество был наложен секвестр (приходское имущество избежало секвестра)[754].

На Воеводину были распространены антиеврейские законы, существовавшие в Венгрии. Многие евреи были мобилизованы в трудовые батальоны и отправлены на Восточный фронт, где их использовали на работах, связанных с риском для жизни, например на разминировании полей, других евреев распределили по трем лагерям. Массовые убийства в Воеводине возобновились в марте 1944 г., после оккупации Венгрии германской армией. Кроме того, из венгерской зоны оккупации в 1944 г. в Освенцим депортировали более 10 тысяч евреев. Всего из 16 тысяч проживавших в Воеводине евреев погибли 14 тысяч.

В состав «независимого государства Хорватия» вошли территории собственно Хорватии, а также Боснии, Герцеговины, западной части сербского края Воеводина и области Санджак. Численность населения этого государственного образования весной 1941 г., по германским сведениям, составила 6285 тысяч (около 40 % общего населения Югославии), из них 3300 тысяч были хорватами (52,51 % всего населения), 1925 тысяч — сербами (30,63 %), 700 тысяч — боснийцами-мусульманами (11,14 %), 150 тысяч — немцами, 65 тысяч — чехами и словаками, 40 тысяч — евреями, 30 тысяч — словенцами и 30 тысяч — цыганами[755].

Правовые и идейные основы «независимого государства Хорватия» были довольно близки корпоративной системе фашистской Италии, однако в политике его руководства проявились такие специфические особенности, как экстремистский шовинизм и клерикализм. Созданное усташами правительство, стремясь создать «этнически чистое государство», приняло антисербское и антиеврейское законодательство, которое ориентировалось на нацистскую политику в отношении евреев. Так 30 апреля был принят закон «О чистоте арийской крови и чести хорватского народа». Уже 24–25 апреля хорватские власти выпустили указы о запрещении употребления кириллического шрифта и обложении Сербской Патриархии социальным налогом. 8–10 мая сербы в Загребе были выселены из центра города на окраины (в отведенные ранее евреям кварталы, то есть в гетто), им запретили выходить из жилищ после 6 часов вечера.

В мае были распущены все еврейские организации, появились указы, запрещавшие смешанные браки, наем «арийской» и хорватской прислуги, был введен отличительный знак, почти все евреи оказались уволены с государственной службы, их собственность конфисковали. Однако некоторые крещеные евреи и лица, которые внесли ценный вклад в «арийское дело», получили звание «почетных арийцев».

3 июня были закрыты все православные школы и детские сады; 26 июня сербам приказали носить на рукаве голубые повязки с литерой «Р» (сокращенно от pravoslavac — православный), вскоре после этого сербам и евреям запретили ездить в общественном транспорте; 18 июля термин «сербская православная вера» оказался запрещен и заменен на «греко-восточную веру»; 9 августа запретили совершение церковных обрядов в «греко-восточных» храмах; 20 сентября 1941 г. была конфискована собственность православной Белгородско-Карловацкой митрополии; законом от 4 апреля 1942 г. всем православным запретили употреблять в церковной жизни юлианский календарь; сербские имена заменяли на хорватские и т. д. С целью разрушения единой церковной организации православным общинам еще летом 1941 г. запретили связь с Сербской Патриархией[756].

Массовые репрессии против сербов, евреев и цыган начались в июне 1941 г. Иногда православные храмы становились местом расправ с сербским населением. Историк И. Вертц писал: «Во многих деревнях бойня проходила по следующему сценарию. Усташи приходили и собирали всех сербов. Затем они приказывали им переходить в католичество. Тем, кто отказывался, а таковых бывало большинство, приказывали собраться в их местной приходской церкви. После этого они закрывали их в церкви и поджигали ее. Множество сербских православных мужчин, женщин и детей пострадали таким образом в сербских селениях»[757]. 10 августа 1941 г. в Дабро-Босанской епархии вместе со священником Реле Спахачем в церкви было убито 26 прихожан и т. д.

В докладе германской службы безопасности (СД) от 25 июля 1941 г. приводится несколько характерных случаев с указанием, что иногда даже согласие на перекрещивание не спасало сербов от уничтожения. Так, например, в районе Глины усташи обратились к разбежавшимся от них по лесам крестьянам с обещанием полной свободы тем, кто перейдет в католичество. Однако 250 человек, которые пришли в местную православную Церковь для перекрещивания, были приколоты заостренными палками к земле, а затем убиты. В Довой репрессии начались в конце июня с арестов и расстрелов православных священников. В окрестностях Плитивичерского озера уже в конце июня были разрушены православные храмы в восьми населенных пунктах. В Берниче, как и в Глине, сербская Церковь стала использоваться в качестве тюрьмы и места казни мужчин и женщин и т. д.[758]

О таких случаях писал и служивший в годы войны в Берлине архимандрит (будущий архиепископ Сан-Францисский Американской Православной Церкви) Иоанн (Шаховской): «Членом церковного совета моего Берлинского прихода была православная сербка Душанка Ш., жена профессора Берлинского университета. Отец ее, престарелый православный протоиерей, жил на покое в одном из городков Хорватии. Когда начался погром православных в этой стране, старцу-пастырю было предложено перейти в римо-католичество или лишиться всего имущества и быть изгнанным из своих родных мест и страны. Тысячи православных сербов в те дни были замучены, убиты. Много церквей разрушено. Многие тогда пополнили ряды коммунистов-партизан»[759].

Вскоре даже в информационных сообщениях германских служб появилась критика подобной политики. Так военный представитель Третьего рейха в Хорватии генерал Гляйзе фон Хорстенау в июне 1941 г. писал, что «согласно надежным источникам, по сообщениям бесчисленных немецких военных и гражданских наблюдателей, за последние несколько недель, как на селе, так и в городе усташи совершенно обезумели». 10 июля Хорстенау вновь сообщал о «совершенно бесчеловечном обращении с живущими в Хорватии сербами» и замешательстве немцев, которые, имея шесть батальонов пехоты, не могли ничего с этим поделать и лишь наблюдали «черную слепую ярость усташей». В докладе из Загреба немецкого капитана А. Хёффёра от 27 августа 1941 г. о политическом положении в Хорватии указывалось, что усташами уже убито 200 тысяч сербов, и эта нереалистичная политика настраивает население против германского вермахта и увеличивает движение сопротивления сербов[760].

Об этом же говорилось и в одном из немецких полицейских отчетов: «Зверства усташских подразделений по отношению к православным на хорватской территории должны рассматриваться как главная причина вспышек усиливавшегося партизанского движения. Отряды усташей направляли свои зверства не только против взрослого православного населения мужского пола — то есть против тех, кто способен держать оружие, но с особой, извращенной жестокостью — против беззащитных женщин и детей… Именно вследствие этих зверств бесчисленное количество православных беженцев в Сербию и их рассказы разбудили возмущение среди сербского населения»[761].

В конце лета 1941 г. усташи начали отправлять сербов, евреев и цыган в концентрационные лагеря, всего там было заключено от 166 до 177 тысяч человек (40,4 % женщины). В конце октября 1941 г. евреев также стали отправлять в лагеря принудительного труда: так, 6 тысяч человек были отправлены на работу на соляные копи в Карловаце и Юдово. К концу 1941 г. в концлагерях и лагерях смерти были заключены две трети евреев Хорватии. Самым крупным и известным из лагерей смерти являлся Ясеновац, находившийся на северном берегу реки Сава. Он был основан в августе и включал в свою структуру пять лагерей: Крапье, Брочице, Кожара, Циглана и Стара Градишка. В этом концлагере с августа 1941 до конца апреля 1945 г. постоянно содержалось от 3 до 6 тысяч узников, в среднем не более трех месяцев, затем заключенных убивали; таким образом, в Ясеноваце погибло от 122 до 130 тысяч человек (персонально известно 50 002 убитых), а по мнению некоторых сербских историков, даже 500–600 тысяч (что явно преувеличено в несколько раз)[762].

Наибольшее количество жертв было среди сербов (77–81 тысяча), но также погибло от 19 до 20 тысяч евреев, от 18 до 20 тысяч цыган, 7–7,5 тысячи хорватов-антифашистов, около 1,5 тысячи боснийцев-мусульман и др.[763] При этом в Ясеноваце заключенных убивали с особенной жестокостью: массово сжигали людей живыми или разделывали живых специальными ножами — «сербосеками». Среди ясеновацких убийц имелось шесть католических францисканских священников, самым жестоким из которых был о. Мирослав Филиппович-Майстрович, он являлся организатором большинства массовых казней и лично убивал своих жертв почти каждую ночь. В июле 1945 г. о. Мирослава повесили прямо в монашеской сутане.

Следует отметить, что и в Ясеноваце сербов заставляли переходить в католичество, а отказавшихся убивали после жестоких мучений, например святого старца Вукашина из с. Клепаца. Даже католический архиепископ Загребский Алоизий Степинац в письме главе государства Анте Павеличу от 24 февраля 1943 г. осудил Ясеновацкий лагерь, «как черное пятно на репутации независимого хорватского государства… и позор всей Хорватии». Но это личное осуждение архиепископ высказал, лишь когда обнаружилось, что среди узников концлагеря находились католические священнослужители: семь высланных немцами в Хорватию словенских священников и хорватский священник Франьо Рихар. Отец Франьо был приговорен 20 апреля 1942 г. к заключению в лагерь на три года за отказ совершить торжественную мессу в годовщину основания «независимого государства Хорватия» и погиб после трехмесячного пребывания в Ясеноваце. Когда партизаны Тито в ночь со 2 на 3 мая 1945 г. заняли этот лагерь, они нашли там только развалины и мертвые тела[764].

На всей территории оккупированной Европы только в Хорватии существовали детские концлагеря, в которых было уничтожено более 50 тысяч детей, в том числе 10 тысяч — в Ясеноваце. Одно из самых жестоких преступлений было совершено осенью 1942 г. в Козарском крае, там из 23 тысяч сербских детей 11 тысяч убили, а остальных отправили в Загреб для воспитания в католическом духе в приютах и сиротских домах, при этом много детей умерло по дороге.

Часто местами кровавой расправы над верующими служили православные храмы. По свидетельству епископа Григория (Граббе), «по судоходной реке Саве спускались трупы замученных сербов в таком количестве, что иногда судоходство останавливалось»[765]. По другим свидетельствам, усташи связывали несколько убитых сербов колючей проволокой, причем первым помещали градоначальника или священника, писали ему на груди: «Плывите в свою Сербию по Саве» и бросали в реку[766]. И с прискорбием следует констатировать, что в преследовании сербов активно участвовали католические священнослужители, прежде всего францисканцы. Сербский историк Милан Булаич в своей монографии даже приводит список 575 католических священников с указанием совершенных ими преступлений[767].

Английский историк Ричард Уэст в своем исследовании отмечал: «Францисканский орден явился виновником кровопролития в Боснии-Герцеговине… Центром всех операций стал монастырь в Широком Бреге — то была альма-матер многих усташских главарей. По личному распоряжению ее самого знаменитого воспитанника, министра иностранных дел Анте Артуковича, в мае 1941 года в его родном районе была устроена массовая резня сербов, жертвой которой стали около четырех тысяч человек. Один студент, изучавший в Широком Бреге право [во францисканской семинарии], вышел победителем в соревновании, перерезав специальным ножом горло 1360 сербам, за что удостоился награды». В округе Ливно францисканский проповедник обратился к пастве с речью: «Братья хорваты, идите и режьте сербов, и, прежде всего, зарежьте мою сестру, которая вышла замуж за серба, а затем убивайте всех сербов подряд. Когда вы закончите свое дело, придите ко мне, я выслушаю ваши исповеди и дарую вам отпущение всех ваших грехов»[768]. Известно, что даже один из итальянских кардиналов, Тисеран, в разговоре с хорватским посланником в Ватикане Николой Русиновичем высказал порицание францисканцам за злодеяния, совершенные на территории независимого государства Хорватия[769].

Точное количество людей, ставших жертвами геноцида в Хорватии, остается спорным. Всего за время войны, по данным Сербской Православной Церкви, усташи уничтожили в «независимом государстве Хорватия» около 750 тысяч человек. Епископ Николай (Велимирович) вписал этих мучеников в церковный календарь под 31 августа, как «семьсот тысяч пострадавших за православную веру от рук римских крестоносцев и усташей во время II Мировой войны. Сии суть новые Сербские мученики»[770]. В 1946 г. в рапорте официальной государственной комиссии по установлению преступлений усташей число их жертв было оценено от 500 до 600 тысяч.

Правда, большинство современных исследователей дают несколько иное, в основном меньшее, число убитых: хорватский ученый В. Зерьявич писал, что за весь период войны погибло 530 тысяч сербов, немецкий историк Л. Штайндорф — около 500 тысяч, еще один хорватский исследователь, Ю. Бателя, — 488 тысяч, сербский историк Б. Косович–487 тысяч, английский исследователь М. Альмонд указывал, что усташи убили около 325 тысяч сербов[771]. По оценкам Американского мемориального музея Холокоста, общее число убитых усташами сербов — от 330 до 390 тысяч[772]. Согласно же явно заниженным подсчетам хорватского историка Владимира Жерявича, усташи уничтожили около 290 тысяч сербов, почти все 40 тысяч евреев и 30 тысяч цыган[773].

Наиболее достоверными представляются сделанные на основе большого количества архивных документов расчеты сербского историка Д. Цветковича: всего в Хорватии погибло от 695 до 742 тысяч человек, в том числе гражданских лиц от 504 до 536 тысяч, из них сербов — от 325 до 345 тысяч (64,5 %), хорватов — от 63 до 67 тысяч (12,3 %), боснийцев-мусульман — 39–41 тысяча (7,7 %), евреев — 30–32 тысячи (6,1 %), цыган — 24–26 тысяч (4,8 %), остальных и неизвестных национальностей — 23–25 тысяч (4,6 %). В этих цифрах не учитываются погибшие военнослужащие и партизаны, в частности около 300 тысяч сербов из НГХ воевало в составе народно-освободительной армии Югославии (из них погибли от 101 до 106 тысяч) и 20–30 тысяч воевали у четников (были убиты 6–8 тысяч). Таким образом, общее число погибших на территории Хорватии гражданских и военнослужащих сербов составило от 432 до 459 тысяч[774].

По данным Сербской Церкви, на территории «независимого государства Хорватия» из примерно 700 православных священников и монахов гонениям подверглись 577, из них были убиты 217, депортированы в Сербию 334 (вместе с 720 женами и детьми), арестованы 3, бежали от преследований 18 и 5 умерли после издевательств. Погибло и большинство сербских архиереев: арестованного 12 мая митрополита Дабро-Босанского Петра (Зимонича) и схваченного 17 июня епископа Горно-Карловацкого Савву (Трлаича) усташи заключили в концлагерь Госпич, а затем расстреляли в конце июля (по другим сведениям, в середине августа) 1941 г.; выпускник Московской Духовной академии епископ Баня-Лукский Платон (Йованович) был арестован 5 мая и убит 25 мая 1941 г. после жестоких пыток (ему отрезали нос и уши, вырвали глаза, а на груди развели костер)[775].

Всего, как уже говорилось, немцы и усташи убили на территории Хорватии приблизительно 32 тысячи евреев. Причем эти цифры не включают тех, кто был передан немцам для депортации в Освенцим и другие лагеря смерти. Так, в мае 1942 г. в Освенцим было отправлено 2 тысячи евреев Хорватии (всего за 1942 г. — около 5 тысяч)[776]. Лишь небольшому количеству евреев удалось бежать в итальянскую зону Югославии.

Кроме немцев и усташей, уничтожением евреев в Югославии занимались также мусульмане-албанцы из дивизии СС «Скандербег» и мусульмане-боснийцы из дивизии СС «Хандшар». Они также осуществляли террор и в отношении сербов, особенно на территории Косово. В итальянской зоне оккупации командование не выдавало евреев для депортации в лагеря смерти. К тому же к моменту капитуляции Италии осенью 1943 г. много евреев бежало из этой зоны на территорию, контролируемую партизанами.

В самой Сербии вскоре после ее оккупации, 30 мая, немецкая военная администрация распорядилась об обязательной регистрации евреев и ввела антиеврейские законы, все еврейское имущество было конфисковано, самих евреев увольняли с государственной службы, запрещали заниматься свободными профессиями и использовали на принудительных работах, вводился отличительный знак. Указ от 22 июля 1941 г. ввел обязательную «ариизацию» еврейской собственности: все средства, вырученные от продажи фабрик, магазинов, домов и т. д., поступали в распоряжение германской армии. После сербского восстания под руководством коммунистов в конце июля-августе 1941 г. почти все евреи-мужчины, граждане Сербии, были арестованы немцами и отправлены в концлагеря[777].

Премьер-министр сформированного в сентябре 1941 г. под контролем немцев так называемого правительства национального спасения генерал Милан Недич был убежденным антикоммунистом и антисемитом. С оккупантами стала сотрудничать и прежде маргинальная организация сербских националистов «Збор» под руководством Д. Льотича, который отличался радикальными антисемитскими взглядами. Один из идеологов «Збора», бывший преподаватель богословского факультета Белградского университета Димитрий Найданович, в своей работе 1944 г. даже писал, что в межвоенное время Югославия была инструментом евреев и масонов[778]. Созданные вооруженные отряды зборовцев сыграли в дальнейшем мрачную роль, так как помогали оккупантам уничтожать евреев и коммунистов[779]. Антисемитизм был присущ и некоторой относительно небольшой части четников[780].

С октября 1941 г. в ответ на акции партизан начались массовые расстрелы (всего тогда погибло 4–5 тысяч человек)[781]. В ноябре того же года оставшиеся в живых евреи Сербии были собраны в лагере Саймиште под Белградом и уничтожены в марте — июле 1942 г. в грузовиках-душегубках. В августе 1942 г. один из руководителей оккупационной администрации докладывал новому командующему немецкими войсками на Балканах: «Сербия — единственная страна, где еврейский и цыганский вопросы полностью решены».

В середине декабря 1941 г. последовал и указ командующего немецкими войсками в Сербии о полном запрещении перехода евреев в другую веру. Сербское Министерство внутренних дел 17 декабря известило об этом Министерство юстиции, а то в свою очередь 31 декабря — Сербскую Патриархию. В результате Священный Архиерейский Синод Сербской Православной Церкви 30 января 1942 г. был вынужден издать указ о принятии к сведению данного акта Министерства юстиции, опубликовав его, впрочем, только через полгода — 8 июля[782].

Как уже говорилось, антисемитские взгляды были чужды большой части сербского духовенства, целый ряд представителей которого в годы Второй мировой войны помогали преследуемым евреям. Однако некоторые православные священнослужители, для которых был характерен антисемитизм еще в 1920–1930-е гг., не изменили своей позиции. Так, епископ Жичский Николай (Велимирович) особенно ярко свои антисемитские взгляды выразил в книге «Сквозь тюремное окно (Послания сербскому народу)»[783]. Это состоящее из 82 коротких проповедей произведение было написано в период пребывания епископа вместе с Сербским Патриархом Гавриилом в немецком концлагере Дахау (вблизи Мюнхена) осенью 1944 г. Главным врагом

Сербской Православной Церкви в книге представлена западная цивилизация (культура), и собственно антисемитской тематике посвящено лишь две страницы произведения, однако и в других частях книги встречаются негативные фразы о евреях.

Так в одной из проповедей говорится: «Ох, братья мои, подумайте сколько сербов отреклось от Христа! Этим и объясняется наше поражение. Из-за них весь народ брошен в пучину тьмы, скорби и смерти. И никто не может вызволить из той пучины, кроме Того пред Кем мы согрешили, отрекшись от Него перед родом прелюбодейным и грешным. Во имя чего отреклись сыновья сербские от Спасителя? Во имя безделицы, которая называется культурой. Как будто культура есть нечто иное, чем гордость человеческая за свои произведения. А все эти произведения источит время и поглотит земля вместе с их горделивыми умельцами… Но останется Сущий, Который был прежде всех времен и Который останется после окончания времени. Вечный, Бессмертный, Всесильный. Из любви к несчастному роду человеческому, Он воплотился от Марии Девы, вочеловечился, прожил среди людей тридцать три года, был убит евреями, но в третий день воскрес из гроба и вознесся на небеса… Некогда апостол Павел сетовал на иудеев, что не живут они по закону Божьему — “Ибо ради вас, как написано, имя Божие хулится у язычников” (Рим.2:24). В наши дни сказал бы святой апостол Павел еретикам и безбожникам европейским: из-за вас хулится имя Христово среди язычников и в Африке, и в Индии и в Китае и повсюду. Ибо происходит то, что Господь говорил о евреях: “И пришли они к народам, куда пошли, и обесславили святое имя Мое” (Иез.36:20) … Если вы, сербы, не желаете вновь быть сброшенными в пропасть страшнее и мрачнее той, знайте, что один лишь способ избежать этого — вернуться ко Христу. Перечеркните слово “культура” и вместо него поставьте слово “Христос”. Ибо сербский народ вот уже 700 лет завещан Христу, и хранил завет сей до недавних времен…»[784] Владыка считал, что сербы еще могут спастись, в отличие от западноевропейцев и евреев, в отношении которых он подобных надежд не высказывал.

В отдельной же части книги прежние антисемитские взгляды епископа Николая получили дальнейшее развитие. Теперь евреи представали у него не только убийцами Христа, но и ненавистными создателями современной секулярной Европы. И епископ резко выступал против этой иудаизированной Европы, которая все больше отдаляется от Бога: «На протяжении столетий те, кто распяли Мессию, Господа Иисуса Христа, сына Божия, сделали из Европы центральное место, в котором идет борьба против Бога и за дьявола… Европа не знает ничего о том, в этом состоит вся безнадежность ее судьбы, вся мрачная трагедия ее народов. Прежде всего, не известно, кто ее друг, и кто ее враг… Неизвестно ничего, кроме того, что евреи своими весами установили там меру ценности… Ее политики как лунатики говорят с воодушевлением и невежеством о равенстве всех вероисповеданий и неверия, то есть о том, чего желают евреи, так как они хотят, прежде всего, законным образом поставить себя наравне с христианством, чтобы потом вытеснить христианство и отвратить христиан от их веры… Все современные европейские лозунги придумали распявшие Христа евреи: демократию, забастовки, социализм, атеизм, религиозную толерантность, пацифизм, всемирную революцию, капитализм и коммунизм. Это все выдумки евреев или соответственно их отца — дьявола… Но удивительно то, что крещеные и помазанные европейцы полностью сдались евреям, так как они сейчас думают еврейскими головами, принимают еврейские программы, берут на себя еврейскую борьбу против Христа, считают еврейскую ложь правдой, присваивают еврейские лозунги, идут еврейским путем и служат еврейским целям. Это и только это поражает в наше время. Все остальное менее важно или вообще не важно… Об этом Вам необходимо размышлять, мои сербские братья»[785].

Типологически «Сквозь тюремное окно» относится к так называемому «антисемитизму без евреев». Епископ Николай говорит не о конкретном еврейском населении в Югославии или вообще где-нибудь на земле, а о власти евреев над другими народами или в целом о якобы расистских качествах евреев. Особое внимание он уделяет «еврейским постулатам», то есть основным принципам современной европейской жизни, носителей которых епископ отождествляет с евреями. Причины этого тождества он видит в якобы существовавшем тысячелетнем союзе евреев с дьяволом. В этом моменте его взгляды были близки с представлениями Д. Льотича[786]. Однако существовали и значительные различия. Для Владыки Николая на первом месте была борьба с современной секулярной культурой, а вовсе не борьба с евреями. Как уже отмечалось, лишь в очень немногих местах книги епископ говорит о них, зато постоянно клеймит забывших Бога европейцев, которых Владыка оценивал еще хуже, чем собственно евреев. В отличие от Д. Льотича епископ Николай не верил, что антисемитская политика может изменить ситуацию: «Европа больше не нуждается в евреях. Они сделали свою работу в Европе. В своей борьбе против Бога и Христа европейцы достойно займут их место»[787].

Занимая ярко выраженную антинацистскую позицию, епископ Николай в своих произведениях иногда даже сопоставлял негативное отношение к христианству нацистов и евреев. Так, в его книге «Земля недостижимая» один из героев произведения в последней речи на суде говорит: «Ваши германские предки, как и наши славянские, приняли эти слова истины [слова Евангелия] с радостью и страхом подобно строителям, которые долго и напрасно строили на песке и вдруг нашли живой Камень и начали радостно возводить здания на нем… Однако вы, ваше поколение, смеясь над “наивностью” ваших крестоносных предков, отвергли этот Камень, как и евреи отвергли его в начале. И хотя вы евреев теперь изгоняете, в отношении того великого Камня вы с ними единомышленники. Отвергнув Камень, что кладут во главу угла, вы начали созидать на песке древних тевтонских басен и грубой римской культуры. Целью своего созидания вы взяли подземную Валгаллу, обиталище душ убитых в бою воинов, вместо небесного Рая, а вождем сделали Кесаря вместо Христа. Вы провозгласили реальностью сны и фантазии, а реальность Бога назвали фантазией. И с такими якобы новыми понятиями, которые фактически были извлечены из старых тевтонских гробниц и римских развалин, вы повели немецкий народ на поиски Земли Недостижимой, то есть в бой за созидание рая на земле за счет расширения своих территорий, порабощения или истребления остальных народов»[788]. В целом же антисемитизм Владыки Николая был лишь частью его антизападных идеологических концепций.

Согласно утверждениям сербских историков, епископ Жичский Николай (Велимирович) во время своего интернирования в монастыре помогал преследуемым евреям. Одна из этих историй недавно была подтверждена непосредственной участницей событий. В октябре 2001 г. сербская еврейка Элла Трифунович (урожденная Нейхаус), дочь врача Александра Нейхауса, сообщила в письме в Сербскую Патриархию, что ее отец еще перед войной дружил с епископом Николаем. После вторжения немцев Владыка помог бегству отца и таким образом спас ему жизнь. Жену же и дочь А. Нейхауса укрыли в монастыре Любостиня Жичской епархии, здесь епископ Николай 18 месяцев помогал им скрываться, а затем с фальшивыми документами отправил в другое место[789]. В результате вся семья осталась жива. В начале 2000-х гг. интервью с Эллой Трифунович было включено в документальном фильме «Святой Николай Сербский».

Подводя итоги, следует отметить, что совместная беда сплачивала народы Югославии, в том числе сербов и евреев. Сотни югославских граждан, в значительной части православные священнослужители и миряне, спасали евреев и помогали им с риском для собственной жизни. На 1 января 2012 г. институт Яд Вашем присвоил звание «Праведников народов мира» 131 жителю Сербии, 107 жителям Хорватии, 40 гражданам Боснии и Герцеговины, 10 жителями Македонии, 6 гражданам Словении и одному жителю Черногории.

Всего в годы Второй мировой войны погибли около 66 тысяч евреев Югославии из 80 тысяч (82 %). Около 14 тысяч спаслись, бежав в итальянскую зону, уйдя в партизанские отряды И.Б. Тито или укрывшись у местного населения[790].

В настоящее время память об общности судьбы сербов и евреев в период нацистской оккупации Югославии жива в сербском народе и духовенстве. Так, например, весной 2013 г. архиерей Сербской Православной Церкви епископ Иоанн (Йован Чулибрк) презентовал в Москве свою книгу на сербско-хорватском языке по историографии Холокоста на территории Югославии[791].

В целом ряде других оккупированных или союзных нацистской Германии странах, помимо русских эмигрантов, имелось и свое православное духовенство, некоторые представители которого приняли активное участие в спасении евреев. Из них наиболее заметный вклад внести православные священнослужители Чехословакии. На территориях, которые в 1919–1920 гг. вошли в состав Чехословацкой республики, традиционно проживали многочисленные еврейские общины. Согласно переписи 1921 г., численность еврейского населения страны составляла 354 342 человека (2,6 % всех жителей). Согласно конституции Чехословакии, евреи имели равные с христианами гражданские права. Кроме того, чехословацкому еврейству как этноконфессиональной общности был предоставлен статус национального меньшинства.

29 сентября 1938 г. было подписано Мюнхенское соглашение, по которому населенные в основном немцами пограничные области Чехословакии (Судеты) отходили к Германии. 15 марта 1939 г. Чехия была оккупирована немецкими войсками (Словакия объявила себя независимой, а Закарпатье захватила Венгрия). На следующий день Гитлер подписал указ, в соответствии с которым чешские земли (Чехия, Моравия и Силезия) включались в состав Третьего рейха в качестве Протектората Богемия и Моравия, управляемого немецким протектором.

Сразу же после создания протектората все евреи были изгнаны с государственной службы. Общая стоимость собственности, реквизированной нацистами у евреев Богемии и Моравии, составила около 12 миллиардов чехословацких крон. К октябрю 1941 г., когда нацисты запретили эмиграцию из протектората, его покинули 26 629 из 118 310 проживавших там евреев, большинство оставшихся в дальнейшем были убиты. Всего погибло 75 765 богемских и моравских евреев, из них 64 172 — в лагерях смерти и гетто, 6392 — в концлагере Терезиенштадт, 5201 — на территории протектората.

Свой вклад в спасение евреев и борьбу с нацистской Германией внесли православные священнослужители Чехословакии, прежде всего архиепископ Пражский Саватий (Врабец) и входившие в состав его клира иеромонах Гавриил (Мрас) и протопресвитер Иосиф Рыбак. Архиепископ Савватий происходил из волынских чехов и до переезда в Прагу состоял в юрисдикции Российской Православной Церкви, с начала 1920-х гг. он возглавлял ту часть православных чехов, которые находились в юрисдикции Константинопольского Патриархата. Правда, таких было немного, — в Чехии Владыка Савватий управлял всего двумя-тремя общинами, насчитывавшими несколько сотен прихожан. Значительно большее число православных чехов принадлежало к Чешско-Моравской епархии епископа Горазда (Павлика), находившейся в юрисдикции Сербского Патриархата и в то же время весной 1941 г. фактически вошедшей в состав Германской епархии Русской Православной Церкви за границей. К этому времени состоявшая из 22 общин Чешско-Моравская епархия насчитывала 27 002 верующих. Из них 16 037 (10 655 чехов и 5382 русских) проживало в Чехии и 10 965 (9927 чехов и 1038 русских) — в Моравии[792].

Уже через год духовенство этой епархии приняло участие в одном из самых значительных событий чешского Сопротивления нацистской оккупации. 27 мая 1942 г. заброшенные из Великобритании чехословацкие парашютисты смертельно ранили рейхспротектора Богемии и Моравии обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, возглавлявшего также Главное управление имперской безопасности. С просьбой укрыть покушавшихся представители пражского подполья сначала обратились к настоятелю католического Страговского монастыря, но получили категорический отказ. Спрятать семь парашютистов согласилось православное духовенство. Младший священник кафедрального пражского собора Святых Кирилла и Мефодия доктор Владимир Петршик (Петржек) с ведома настоятеля храма протоиерея Вацлава Чикла и председателя церковного совета Яна Сонневенда предоставил 30 мая борцам Сопротивления убежище в крипте собора, где они укрывались 20 дней. Я. Сонневенд также отыскал врача для раненого осколком бомбы одного из покушавшихся.

Узнав об этом, Владыка Горазд одобрил действия своего духовенства, но был очень обеспокоен, понимая, что если нацисты раскроют тайник, то вся Чешская Православная Церковь подвергнется репрессиям. Так и произошло. Через одного из парашютистов, лично не участвовавшего в покушении, гестапо17 июня удалось найти убежище. Рано утром 18 июня к собору прибыли 400 эсэсовцев, около двух часов продолжался неравный бой, в котором все парашютисты погибли. Укрывавшие их священники были арестованы еще до штурма[793].

Согласно сведениям биографа епископа Горазда Я. Шуварски, 17 июня Владыка (еще не знавший об арестах) уехал в Пльзень, где получил известие о пражских событиях и поспешил вернуться в столицу[794]. По другой версии, о трагических событиях в Праге епископ Горазд узнал 18 июня, во время богослужения в берлинском русском соборе[795]. В любом случае Владыка не пытался спасти свою жизнь, а во имя спасения Чешской Православной Церкви взял всю ответственность за происшедшее на себя. 19 июня он послал главе правительства Протектората, министру образования Протектората и в канцелярию нового рейхспротектора три письма, в которых просил сохранить Православную Церковь в чешских землях и брал всю вину на себя. 25 июня епископ был арестован и после двух месяцев изнурительных ночных допросов и пыток 3 сентября вместе с протоиереем В. Чиклом, священником В. Петршиком и Я. Сонневендом приговорен Пражским военным судом к смертной казни. 4 сентября 1942 г. Владыка и еще два осужденных были расстреляны на военном стрельбище в Праге, на следующий день расстреляли отца В. Петршика[796].

17 мая 1961 г. Архиерейский Собор Сербской Православной Церкви причислил епископа Горазда к лику святых, установив день его памяти 28 (15) июня[797]. 5 сентября 1987 г. и Чехословацкая Православная Церковь совершила канонизацию Владыки Горазда. В этой Поместной Церкви днем его памяти считается 4 сентября (22 августа по старому стилю, день мученической кончины святителя)[798]. Почитание Чешско-Моравского епископа-мученика в лике святых также распространено и в Русской Православной Церкви.

После штурма собора Святых Кирилла и Мефодия гестапо арестовало по обвинению в помощи парашютистам еще 253 человека, в том числе девять членов руководящих органов Чешской Православной Церкви. Всех их отправили в концлагерь Маутхаузен, с сопроводительными документами, в которых было написано: «Возвращение нежелательно». Декретом рейхспротектора от 27 сентября 1942 г. та часть Православной Церкви Протектората, которую возглавлял епископ Горазд, была запрещена, ее храмы закрыты и превращены в казармы, магазины, склады и т. п., имущество конфисковано в пользу Третьего рейха, все священники и многие миряне отправлены в концлагерь или на принудительные работы в Германию[799]. Нацистское руководство запретило какую-либо деятельность Чешской Православной Церкви под угрозой смерти. В течение двух с половиной лет, до конца войны, верующие остались без легальных богослужений, все православные были зарегистрированы как неблагонадежные люди[800].

Впрочем, в оккупированной Чехии гонениям подвергались почти все религиозные конфессии. Всего в Протекторате были заключены в тюрьму или отправлены в концлагерь 371 священник. Из содержавшихся в концлагере Дахау 2720 священнослужителей и монахов различных стран 109 являлись чехами и словаками, 24 из них скончались в заключении. Еще 30 мая 1942 г. по обвинению в укрывательстве и крещении пражских евреев был арестован и после месячного тюремного заключения отправлен в Дахау и архиепископ Пражский Савватий (до своего ареста он преподавал Закон Божий в пражской русской гимназии). Следует отметить, что Владыка и его секретарь протопресвитер Иосиф Рыбак действительно крестили в Праге довольно большое количество евреев, спасая их таким образом от уничтожения[801].

Обстоятельства этого дела остаются пока недостаточно изученными. Известно, что уже в день оккупации немецкими войсками чешских земель (15 марта 1939 г.) отделение государственной безопасности при полицейском управлении Праги арестовало иеромонаха Гавриила (в миру Альберта Мраса) по подозрению в связях с коммунистами. И хотя это подозрение не оправдалось, в квартире отца Гавриила во время обыска были обнаружены поддельные формуляры свидетельств о крещении (krestnf listy). Вскоре выяснилось, что эти свидетельства иеромонах выдавал евреям.

Об отце Гаврииле известно, что он родился 27 апреля 1907 г. в Германии, был монахом-францисканцем, однако в 1933 г. в Праге архиепископ Савватий присоединил его к Православной Церкви и рукоположил в сан диакона. В 1935 г., после двух лет жизни в Болгарии, иеродиакон Гавриил вновь приехал в Прагу. 5 февраля 1939 г. архиепископ Савватий рукоположил его во иеромонаха, предварительно взяв обязательство, что после рукоположения отец Гавриил покинет Чехию и отправится для пастырского служения в Эквадор. Однако иеромонах не уехал в Южную Америку, а остался в Праге. У себя на квартире он совершил крещения нескольких пражских евреев, стремившихся избежать репрессий.

Полиция выяснила, что отец Гавриил (Мрас) крестил по крайней мере трех человек: братьев Иосифа Фреунда и Виктора Фреунда, а также Макса Кнопфа. Кроме того, иеромонах выдал свидетельство о крещении Максимилиану Биттерману. Всех крещеных отец Гавриил регистрировал в особой книге. Однако, как выяснилось, имена, занесенные в эту книгу, отсутствовали в метрических книгах, которые вел архиепископ Савватий. Более того, стало известно, что официально свои действия отец Гавриил с архиепископом не согласовывал. Владыка Савватий, у которого полиция также потребовала объяснений, заявил, что он не признает законными священнодействия иеромонаха, так как последний был рукоположен для служения не в Праге, а в Эквадоре. Архиепископ также показал полиции подлинные свидетельства о крещении, из чего стало очевидно, что отец Гавриил на выдаваемых им свидетельствах ставил поддельные печати[802].

Впрочем, в ходе следствия по делу иеромонаха Гавриила (Мраса) выяснилось, что и сам архиепископ Савватий крестил евреев и выдавал им соответствующие свидетельства[803]. Факты крещения евреев Владыкой Савватием и его секретарем протопресвитером Иосифом Рыбаком подтверждают и документы немецких архивов. Однако в 1939 г. власти протектората не стали прибегать в отношении этих лиц к репрессиям, ограничившись внушением. Владыка Савватий был арестован через три года, в мае 1942-го, так как к этому времени гестапо стали известны новые факты крещения архиепископом евреев[804].

Вышеупомянутый запрет существования Чешской Православной Церкви был распространен на общины как сербской, так и константинопольской юрисдикций. Владыка Савватий (Врабец) провел в концлагере почти три года, в конце 1944 г. он заболел сыпным тифом, от которого в Дахау умирало ежедневно до 160 заключенных. 29 апреля 1945 г. архиепископ был освобожден из лагеря американскими войсками, и через месяц, 30 мая, доставлен в санаторий г. Пльзеня для лечения (в Прагу он смог вернуться лишь осенью 1945 г.)[805].

Архиепископ Савватий до конца жизни формально оставался в юрисдикции Константинопольского Патриархата, хотя и не имел реальной возможности поддерживать с ним связь. Владыка жил в Праге под пристальным наблюдением органов государственной безопасности, получая денежное пособие, как бывший узник Дахау. Богослужения он совершал в своей квартире, продолжая окормлять оставшихся верными ему духовных чад. Скончался архиепископ Савватий 14 ноября 1959 г. и был похоронен на Ольшанском кладбище в Праге[806].

После того как в ноябре 1938 г. часть словацкой территории была передана Венгрии, в ставшей формально независимой Словакии осталось примерно 90–95 тысяч евреев. После подписания союза этой страны с Германией в 1939 г. были начаты широкомасштабные преследования евреев. Их собственность оказалась конфискована и передана словакам и немцам. 9 сентября 1941 г. был утвержден «Еврейский кодекс», резко ограничивавший права гонимых. Евреи Словакии стали первыми жертвами лагерей уничтожения Майданек и Освенцим. До августа 1942 г. от 54 до 60 тысяч словацких евреев были депортированы в лагеря смерти в оккупированной Польше и практически все уничтожены. В этих репрессиях принимала участие Глинкова гвардия — полувоенная организация словацких националистов. Примерно 13 тысяч евреев были отправлены в лагеря смерти после подавления Словацкого восстания 1944 г. Всего, по разным данным, погибли от 70 до 100 тысяч словацких евреев, или примерно 77 % их довоенной численности[807].

Словацкое государство в годы войны имело полуклерикальный характер, так как его в качестве президента возглавлял прелат Иосиф Тисо, являвшийся послушным орудием в руках нацистской Германии. В этих условиях часть католического духовенства поддерживала гонения на евреев. Так, когда в 1942 г. группа словацких евреев во главе с раввином обратилась к католическому епископу, умоляя о помощи (их должны были депортировать) и жалуясь на свою судьбу, тот ответил: «Вас не просто отправят на Восток. Вы не просто умрете там от голода и болезней. Вас перебьют всех, от мала до велика, женщин вместе с детьми. И это будет наказанием, которое вы заслужили за смерть нашего Господа и Спасителя»[808].

При этом некоторые католические священнослужители, в том числе епископы, активно протестовали против депортации евреев из страны, считая это попранием человеческих и божественных законов. В целом в Словакии репрессиям подвергались прежде всего священнослужители, крестившие евреев и спасавшие их таким образом от гонений. Так, летом 1942 г. по распоряжению министра внутренних дел в концлагерь был отправлен крестивший евреев католический священник[809].

Среди православных священнослужителей Словакии, спасавших в годы Второй мировой войны евреев, наиболее известен состоявший в то время в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей священник Василий Иванович Птащук. Он родился 1 января 1874 г. в Российской империи в семье украинского крестьянина д. Троиновка (Трояновская) Волынской губернии (в 100 километрах от г. Луцка) и 4 октября 1920 г. был рукоположен во иерея в американском г. Питтсбурге. В 1924–1931 гг. отец Василий служил в церкви словацко-русинского села Ладомирова (там находился основанный российскими эмигрантами монастырь преподобного Иова Почаевского), затем в церкви села Вилаги[810], а в 1933–1947 гг. с небольшими перерывами — в храме села Светлице.

В 1939–1942 гг. он крестил более 600 евреев в этом и соседних селах. В 1942 г. священник три месяца находился в заключении за антифашистскую деятельность, но после освобождения опять вернулся в Светлице. В 1947 г., уже при коммунистической власти, отец Василий был осужден районными судами в Бардиеве и Михаловце за подлог метрических записей. 10 сентября 1947 г. пастырь умер и был похоронен вблизи ограды православной церкви в с. Светлице (в 1997 г. состоялось торжественное открытие надгробного памятника на его могиле, созданного на средства Еврейского религиозного собрания в Словакии)[811].

На 1 января 2012 г. 108 жителей Чехии и 525 жителей Словакии за спасение евреев были признаны институтом Яд Вашем «Праведниками народов мира». На территории терезинского гетто после войны был открыт мемориал. В Израиле в память узников этого гетто создан музей «Дом Терезин». В 2010 г. на базе Карлова университета в Праге открылся «Центр визуальной истории Малах», где хранится более 50 тысяч интервью, записанных с пережившими нацистские концлагеря узниками. Памятники жертвам Холокоста установлены во многих чешских и словацких населенных пунктах (например, в г. Дунайска-Страда).

В Словакии с 2000 г. отмечается День памяти жертв Холокоста 9 сентября (в этот день в 1941 г. коллаборационистское правительство издало декрет, по которому евреи поражались в правах). В 2001 г. в этой стране было принято решение о выплате еврейской общине компенсаций за конфискованное имущество. С 1994 г. существует Музей еврейской культуры в Братиславе, собирающий материалы о Холокосте в Словакии. Чехия с 2002 г., а Словакия с 2005 г. являются членами Международной организации по сотрудничеству в увековечивании и изучении Холокоста. В 2006 г. Сенат Чехии принял резолюцию, в которой сказано, что отрицание геноцида нацистами евреев в годы Второй мировой войны преступно и является проявлением антисемитизма. В Словакии соответствующая поправка к Уголовному кодексу была принята еще в ноябре 2001 г.

В Польше, ставшей местом создания главных лагерей уничтожения евреев, до начала Второй мировой войны существовало значительное православное население, прежде всего украинцы и белорусы. В начале 1920-х гг. была создана Польская Православная Церковь, отделившаяся от Московского Патриархата без согласия Матери-Церкви. После оккупации большей части страны нацистской Германией в сентябре 1939 г. и начала преследования евреев некоторые православные священнослужители крестили иудеев, спасая их. В частности, как уже упоминалось, так делал протоиерей Михаил Борецкий — настоятель церкви в г. Лодзи.

Один из священнослужителей Польской Православной Церкви, российский эмигрант, грузин по национальности, архимандрит Григорий (в миру Григол Романозович Перадзе)[812], спасая евреев, даже погиб от рук нацистов. Начало Второй мировой войны застало отца Григория в Варшаве, и во время германской оккупации Польши он исполнял свое христианское призвание — помогать всем нуждающимся. Прежде всего, архимандрит помогал евреям и вел разъяснительные беседы с теми грузинами, которых немцы хотели принудить к вступлению в так называемые кавказские легионы, созданные при вермахте. Первый раз его пытались арестовать в январе 1941 г. Руководство пронацистского Кавказского комитета составило донос, что перед войной отец Георгий был агентом польской разведки. Донос оказался ложным и не выдержал проверки: немцы, имея на руках весь архив польской разведки, легко могли убедиться в ложности обвинения.

Второй донос был подготовлен более тщательно. Деятели Кавказского комитета подбросили в квартиру архимандрита фотографии документов, предназначенные для гестапо, а затем донесли, что он является английским шпионом, который сфотографировал секретные материалы. В ходе обыска в квартире пастыря были найдены эти фотографии, одновременно оказались конфискованы ценные грузинские рукописи, над которыми он работал. 5 мая 1942 г. отец Григорий был арестован. Согласно одной из версий, главной причиной ареста архимандрита стал тот факт, что во время обыска его квартиры гестаповцы нашли значительные суммы западной валюты и решили, что он заведовал тайной кассой по спасению евреев.

Арестованного священнослужителя посадили в тюрьму Павяк в Варшаве, где его допрашивали, избивали и всячески издевались. Во время пребывания в Павяке письмом от 10 июня 1942 г. отец Григорий уполномочил своего друга, диакона Георгия Беркмана-Каренина, следить за квартирой и находящимися в ней вещами, а спустя десять дней написал ему письмо, которое стало, по существу, завещанием. Архимандрит дал в нем несколько указаний, в том числе касающихся передачи квартиры и библиотеки Варшавской митрополии. Православная Церковь, несмотря на всю трудность положения, в которой она оказалась в годы войны, предпринимала усилия, направленные на освобождение отца Григория, а также помогала ему продуктами и вещами. Но эти усилия оказались безрезультатными.

В середине ноября 1942 г. архимандрит был перевезен в концентрационный лагерь Освенцим (Аушвиц), где он и погиб. Существуют две версии смерти отца Григория. Первая версия говорит о том, что заключенных трех бараков, заселенных преимущественно поляками, выгнали на мороз и сказали, что они будут так стоять до тех пор, пока не сознается тот из них, кто украл хлеб. Тогда отец Григорий добровольно вышел из шеренги и сказал: «Делайте, что считаете нужным», после этого повернулся в сторону заключенных и сказал: «Молитесь за меня». Нацисты хотели затравить архимандрита собаками, но они не тронули его. Тогда пастыря облили бензином и подожгли.

Согласно второй версии, когда в газовую камеру отправляли очередную партию евреев, отец Григорий добровольно пошел на мученическую смерть вместо одного из них, пребывавшего в отчаянии от участи, грозившей его близким, поскольку он был отцом большого семейства[813]. Эта версия подтверждается приводимым в некоторых публикациях фактом, что спасенный архимандритом человек остался жив, после войны пришел к митрополиту Варшавскому Дионисию (Валединскому)[814], передал ему наперсный крест отца Григория и сообщил о последних днях погибшего[815].

О смерти архимандрита, не указывая на ее характер, комендант лагеря 11 декабря 1942 г. информировал телеграммой диакона Георгия Беркмана-Каренина. Четыре дня спустя Варшавская православная митрополия направила коменданту письмо с просьбой сообщить дату смерти отца Григория, его последнюю волю, обстоятельства смерти и выслать урну с прахом. В ответ местный отдел записи актов гражданского состояния сообщил только о том, что о. Григорий (Перадзе) умер 6 декабря 1942 г. в 16 часов 45 минут в Освенциме на ул. Кошарова.

Архимандрит Григорий являлся автором свыше 70 научных работ по истории Церкви и агиографии, опубликованных на грузинском, немецком, французском и польском языках. Имя и фамилия отца Георгия выгравированы на памятной доске в честь профессоров, погибших во время войны, у входа в Варшавский университет. Есть упоминание о пастыре и на доске с именами павших прихожан Православной Церкви на стене храма Преподобного Иоанна Лествичника на варшавской Воли. Память о нем, как основателе и первом настоятеле православного прихода, также жива в грузинской колонии в Париже. Помнят об отце Григории бывшие студенты и ученые Боннского университета, студенты Отделения Православного богословия Варшавского университета и те верующие, которые встречались с ним в Варшаве. Все вспоминают о нем как о человеке удивительном, всегда готовом оказать помощь ближнему, как духовную, так и материальную, особенно в тяжелое военное время, когда и ему самому приходилось преодолевать различные трудности.

Архимандрит Григорий (Перадзе) был причислен к сонму святых в лике мученика 19 декабря 1995 г. на Соборе Грузинской Православной Церкви. Канонизацию признала и Польская Православная Церковь, вписав имя священномученика в свои диптихи. В 1998 г. в Варшаве было образовано «Братство святого Григория (Перадзе)». Архимандрит Григорий также был выбран покровителем организованного в декабре 2002 г. Отделения исследований Восточной Европы Варшавского университета и проходящих ежегодно Международных кавказоведческих заседаний, а также действующего на территории Грузии Общества врачей польского происхождения имени святого Григория (Перадзе). Кроме того, Варшавский университет принял решение об издании всех его произведений на польском языке. В Грузии в различных книжных издательствах и журналах вышли почти все работы отца Григория[816].

От рук нацистов погибли и некоторые другие представители Польского Православия. Секретарь канцелярии митрополита Варшавского Дионисия (Валединского) Юрий Рошицкий оказался арестован гестапо в сентябре 1939 г. вместе с митрополитом, но, в отличие от него, не был освобожден, а вывезен в концлагерь Дахау, где и погиб. Архимандрита Феофана (Протасевича) расстреляли немцы во время восстания в Варшаве в начале августа 1944 г. Личный секретарь митрополита Варшавского Дионисия (Валединского) Сергей Юденко был арестован гестапо и погиб в концлагере Маутхаузен[817]. Следует упомянуть также, что в Польше особенно много католических монастырей, костелов, приютов укрывали еврейских детей, и около 4 тысяч польских католических священников погибли в нацистских концлагерях, в значительной части за помощь, оказанную евреям.

В Венгрии, где погибли сотни тысяч евреев, в годы Второй мировой войны действовала Мадьярско-Русинская Православная Церковь. До своего ареста в мае 1942 г. ее возглавлял архиепископ Савватий (Врабец), а затем, до декабря 1943 г. в качестве администратора, российский эмигрант протопресвитер Михаил Попов, в дальнейшем он был арестован немцами и освобожден в начале 1945 г. советскими войсками. Один из приходов этой Церкви, община венгерского православного храма Св. Иоанна Златоуста в Будапеште, в конце 1944 г. спасла многих евреев, выдав им свидетельства о крещении. Эта община была основана рукоположенным в 1928 г. во иерея митрополитом Русской Православной Церкви за границей о. Яношем (Иоанном) Руско, а после его кончины в 1943 г. окормлялась священником Яношем Варью[818]. При этом некоторые венгерские католические епископы, протестуя против жестокого обращения с евреями, чинили препятствия в выдачах свидетельств о крещении, обрекая тем самым людей на гибель.

Даже далекая от Европы Японская Православная Церковь (ныне автономная в составе Московского Патриархата), в лице одного из своих прихожан, внесла определенный вклад в спасение евреев. Этим прихожанином был японский консул в литовском городе Каунасе (тогда Ковно) Тиунэ (Чиуне) Семпо Сугихара (Цугихара, по-японски —

1900–1986). Он принял

Православие в 1924 г., работая в японском посольстве в Харбине (Маньчжурия), перед женитьбой на дочери проживавшего там в эмиграции русского белогвардейского полковника Клавдии Аполлоновой. В 1935 г. Т. Сугихара с ней развелся и в Каунасе (с ноября 1939 г.) проживал со второй женой — японкой, но остался православным.

Когда летом 1940 г. Литва была присоединена к Советскому Союзу, все иностранные дипломаты должны были покинуть Каунас до конца августа. Сугихара уже собирал вещи, когда ему сообщили о еврейской делегации, которая находилась у входа в консульство и просила аудиенции у него. Консул согласился встретиться с делегацией для короткого разговора, которая стала просить о почти невыполнимой помощи.

В это время бежавшие в Литву польские евреи находились в тяжелом положении, им было практически невозможно получить эмиграционные визы хоть куда-нибудь. В отчаянной попытке найти страну, которая разрешит въезд, они выяснили, что голландская колония Курасао не требует въездных виз. Это позволяло выехать из Литвы, но поскольку в связи с войной поездки на запад стали невозможны, делегация обратилась к японскому консулу с просьбой выдать им транзитные визы, с которыми можно было получить разрешение пересечь СССР. Т. Сугихара попросил дать ему время запросить свое руководство. Ничто не говорило о том, что МИД Японии согласится выполнить эту необычную просьбу. И тем не менее Сугихара, чрезвычайно обеспокоенный положением беженцев, начал выдачу виз по собственной инициативе, не дожидаясь ответа из министерства. Запрошенный ответ из Токио пришел спустя девять дней, — в разрешении на выдачу виз было отказано, но Сугихара все-таки решил продолжать выдавать визы.

Впоследствии жена Тиунэ — Юкико Кикути Сугихара описывала, что положение отчаявшихся еврейских беженцев, получивших отказ в визах во всех других посольствах и консульствах, оказало сильнейшее воздействие на ее мужа. «После встречи с делегацией он был взволнован и задумчив, пока не принял решение не повиноваться предписаниям МИДа»[819].

Непосредственно перед отъездом, уже простившись с небольшим штатом своих сотрудников, Сугихара почти все время, оставшееся до закрытия консульства, проводил за рабочим столом, сам ставя печати в паспорта беженцев. То же самое он продолжал делать на железнодорожной станции, уже уезжая из Литвы. Чтобы ускорить процесс, он попросил помощи у нескольких евреев, и они, не зная японского языка, иногда ставили печать вверх ногами. Все это время Сугихара получал депеши из Токио, предупреждавшие его о невозможности выдачи виз без процессуальных гарантий. Консул продолжал выписывать визы, даже находясь в вагоне поезда, и выкидывал их в окно, стараясь дать максимально большему количеству людей шанс на выживание.

Всего в июле — начале сентября 1940 г. Т. Сугихара, исключительно по собственной инициативе, выдал более двух тысяч виз бежавшим от нацистов в Литву польским евреям для выезда транзитом через СССР, Японию и оккупированную ею часть Китая в Америку. Эти люди смогли уехать и таким образом были спасены от возможного уничтожения нацистами после оккупации Литвы летом 1941 г.

Журналист Игорь Гугель в статье «Легендарный консул» справедливо отмечал: «Одна из наиболее волнующих и, к сожалению, менее известных историй Второй мировой войны и Холокоста связана с именем японского дипломата Тиунэ Сугихара, который в маленькой стране во время мрака и зверской жестокости по своей инициативе, рискуя дипломатической карьерой и даже жизнью, спас около 10 тысяч евреев от концентрационного лагеря и, тем самым, от верной смерти»[820].

Т. Сугихара лично не знал людей, обращавшихся к нему за помощью, и он помогал им совершенно бескорыстно, без всякого материального вознаграждения. Среди спасенных им было значительное количество раввинов и студентов талмудических школ (ешив). Переезд в другие страны, в том числе в Палестину, позволил им на новых местах основать традиционные еврейские школы и продолжить образование. Был среди спасенных и будущий министр в правительстве государства Израиль Зерах Вархафтиг.

В 1941 г. Т. Сугихара служил в японских дипломатических миссиях в Кёнигсберге и Праге, где продолжал выдавать визу евреям, спасая их от гибели (из Праги таким образом смогли уехать 36 евреев), а затем служил в Бухаресте. Всего, по его собственным данным, Т. Сугихара выдал 2232 визы, но многие из них были групповые — на семью, поэтому современные исследователи считают, что он спас от 6 до 10 тысяч человек (из которых примерно 80 % были евреями, а остальные поляками). После вступления советских войск в Бухарест осенью 1944 г. Т. Сугихара оказался интернирован НКВД вместе с другими японскими дипломатами и вернулся на Родину после двух с лишним лет заключения только в начале 1947 г. В Японии его ждала расплата за неподчинение приказам во время работы консулом в Каунасе. Т. Сугихара был уволен из состава дипломатической службы и оставшуюся часть жизни прожил в безвестности, но никогда не жаловался. Нередко он зарабатывал на жизнь случайными заработками, а в 1960–1974 гг., хорошо зная русский язык, работал представителем японских торговых компаний в Москве[821].

При этом до сих пор дискуссионным остается ряд вопросов: роль советского правительства и органов госбезопасности в организации транзита еврейских беженцев; спасал ли Т. Сугихара людей не только от нацистов, но и от репрессий утвердившегося в Литве советского режима; какова была роль других японских дипломатов в успехе транзита и некоторые другие.

В настоящее время имя Тиунэ Сугихары довольно широко известно в Японии, и прихожане Японской Православной Церкви гордятся его принадлежностью к ней. В 1984 г. бывший дипломат (единственный из японцев) за два года до смерти был удостоен институтом Яд Вашем звания «Праведник народов мира», в 1995 г. книгу воспоминаний о нем («Визы для жизни») выпустила Юкико Сугихара. В 1996 г. первое научное исследование о жизни и деятельности консула («В поисках Сугихары») опубликовал профессор социологии и религии Бостонского университета Хилел Левин, в 1998 г. премию «Оскар» в своей категории получил документальный фильм «Сугихара: заговор доброты». В 2011 г. монографию о Т. Сугихаре написал заместитель директора архива МИД Японии доктор Масааки Шираиши, а в ноябре того же года в университете Риккио состоялся первый российско-японский коллоквиум по теме Холокоста[822]. В настоящее время существуют памятники Т. Сугихаре в Сан-Франциско, Вильнюсе и Каунасе (где также имеется дом-музей его имени в двухэтажном особняке бывшего японского консульства)[823].

Подводя итоги, можно сделать вывод, что многие Православные Поместные Церкви активно реагировали на Холокост и внесли свой заметный вклад в спасение евреев. При этом Русская Православная Церковь не была в период Второй мировой войны единой и состояла из нескольких юрисдикций, позиции которых в этом вопросе не всегда совпадали. Раньше всего, еще до начала войны между нацистской Германией и СССР, свое отношение к преследованиям евреев высказали многие российские священники-эмигранты в различных странах Европы. Они принадлежали к двум юрисдикциям — Западно-Европейского экзархата во главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским) и Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей.

В Западно-Европейский экзархат митрополита Евлогия, подчинявшегося Константинопольскому Патриарху, входило несколько русских приходов, расположенных на территории Германии. Паства Владыки негативно относилась к расовой теории нацистов, прежде всего к культивируемой ненависти к евреям. Особенно активно проявило свою позицию по отношению к Холокосту евлогианское духовенство в оккупированной нацистами Франции. За спасение евреев были арестованы и погибли в концлагерях монахиня Мария (Скобцова, Кузьмина-Караваева), священник Дмитрий Клепинин, псаломщик Юрий Скобцов и несколько мирян. В то же время отношение евлогианских служителей к иудаизму отличалось своеобразием. Многие из них полагали, что в условиях небывалых ужасов мировой войны начинается неизбежная эпоха перехода евреев в христианство. Наиболее глубоко разработал эту концепцию в своих резко антинацистских статьях 1941–1942 гг. знаменитый православный богослов протоиерей Сергий Булгаков.

Священноначалие Русской Православной Церкви за границей, настроенное резко антисоветски, неоднократно выступало с воззваниями против еврейско-большевистского господства в России как до начала Второй мировой войны, так в ее период. Однако в идеях правой русской церковной эмиграции совершенно отсутствовал расизм, и Холокост руководство Русской Православной Церкви за границей никогда не одобряло. Ряд священнослужителей РПЦЗ спасали евреев от уничтожения, а некоторые даже погибли за это: архимандрит Григорий (Перадзе) и протопресвитер Андрей Врасский.

Занимая ярко выраженную антинацистскую позицию, Московская Патриархия осуждала и преследования евреев (хотя позиция государственных властей СССР не позволила сделать это публично, как и дистанцироваться от начинавшего проявляться советского антисемитизма). Многие возможности сбора информации об участии православных священнослужителей и мирян в спасении евреев в годы войны были упущены, и сейчас очень сложно установить имена этих людей.

Наиболее явно отношение Православной Церкви к Холокосту на территории СССР проявилось на Украине, где проживала большая часть евреев Советского Союза. Здесь в период оккупации существовали две Украинские Православные Церкви — автокефальная и автономная в составе Московской Патриархии. Автономная Украинская Церковь однозначно осуждала уничтожение евреев. Многие ее священники пытались различным образом спасти их (отец Алексий Глаголев, монахини киевских монастырей и др.). Часть же украинских националистов добровольно и активно участвовали в уничтожении евреев. Они относились как к автокефальной Украинской Православной, так и к Греко-Католической Церквам. Глава последней митрополит Андрей Шептицкий и лично спасал евреев во Львове, и публично протестовал против их уничтожения, но пример Владыки не оказал должного влияния на его паству.

Таким образом ситуация в разных течениях Православной Церкви (и среди греко-католиков) на территории СССР была различной, но в целом можно сказать, что Русская Церковь уже в 1941–1945 гг. осуждала уничтожение евреев, хотя практических действий в этом направлении было явно недостаточно. Еще меньше активности было проявлено в осуждении лишения нацистами и их пособниками евреев гражданских прав или прав собственности. И все же, несмотря на идеологические и политические различия среди различных течений и юрисдикций Русской Православной Церкви, везде преобладающей тенденцией было неприятие Холокоста и оказание помощи гонимым евреям, хотя и без публичного высказывания священноначалием этой позиции. Именно духовенство Русской Церкви, помогая евреям, больше всего пострадало от рук нацистов.

На наш взгляд, на церковную позицию по отношению к Холокосту влияли следующие факторы: 1) воевала ли страна, на которой действовала та или иная Православная Церковь, с нацистской Германией; 2) активность движения Сопротивления в данной стране; 3) степень распространения националистических идей в церковной юрисдикции; 4) наличие заметного количества крещеных евреев среди духовенства и мирян; 5) политическая ангажированность церковного руководства; 6) степень коллаборационизма среди прихожан данной Церкви.

Основные установленные причины помощи евреям со стороны православных священнослужителей и мирян заключались в следующем: 1) личная религиозная мотивация (восприятие спасения евреев как свой христианский долг); 2) влияния позиции священноначалия и духовника; 3) участие в движении Сопротивления; 4) идейная оппозиционность нацистскому режиму; 5) стремление обратить евреев в христианство; 6) общие гуманистические идеалы; 7) дружеские личные связи с евреями. При этом нередко сложно разграничить побудительные мотивы оказания помощи, на поступок верующего могло повлиять сразу несколько причин.

Формы же спасения евреев были очень разнообразными: 1) крещение еврейских детей (а зачастую и взрослых) в православных храмах; 2) предоставление убежища в религиозных учреждениях и домах священников; 3) обеспечение евреям возможности выдать себя за представителя другой национальности (в том числе выдача фиктивного свидетельства о крещении); 4) помощь в осуществлении бегства в безопасное место; 5) временное усыновление (удочерение) еврейских детей; 6) заступничество перед нападавшими на евреев, в том числе обращения иерархов в органы государственной власти; 7) принятие на службу в храм или церковную организацию; 8) помощь предметами первой необходимости; 9) публичное проявление сочувствия, в том числе демонстративное ношение некоторыми православными священнослужителями на облачении звезды Давида.

Следует отметить, что крещение православными священниками евреев на оккупированной германскими войсками территории нередко проводилось с миссионерскими или даже корыстными целями, хотя и это грозило репрессиями со стороны нацистов. Большая же часть священнослужителей стремились таким образом спасти евреев, так как с помощью справок о крещении и арийском происхождении можно было помочь гораздо большему количеству людей, чем укрывая их в своем доме или у знакомых. При этом нередко выдавались фиктивные справки о крещении без совершения этого таинства. Такое поведение соответствовало как морально-нравственным законам добра и сострадания, так и христианским заповедям непричинения вреда ближнему, неразделения людей по национальному и расовому признаку, ибо перед Богом нет «ни эллина, ни иудея».

В последние годы в показаниях, воспоминаниях, интервью и письмах с просьбой дать своим спасителям звание праведников немногие еще здравствующие спасенные евреи, как правило, стараются указать всех, от кого они получили помощь. Среди подобных документов имеется несколько, в которых отражена праведническая деятельность православных священников и насельников монастырей. И общей чертой описаний их усилий, направленных на спасение гонимых нацистскими властями евреев, является осознание риска, готовность к самопожертвованию. Страх потерять жизнь уступал место перед страхом потерять любовь Божию и собственное достоинство. Для этих людей вера означала также верность Божиим заповедям.

Относительно статистики участия православного духовенства и мирян в спасении евреев и количества спасенных, пока рано делать окончательные выводы. Автору удалось установить имена 12 священно-и церковнослужителей Русской Православной Церкви, погибших, спасая евреев. Четверо из них: священник Димитрий Клепинин, архимандрит Георгий (Перадзе), монахиня Мария (Скобцова) и псаломщик Юрий Скобцов уже прославлены в лике святых. Но активно помогавших евреям священнослужителей Русской Церкви (не говоря уже о мирянах) было как минимум в четыре-пять раз больше, в том числе два архиерея: архиепископ Минский Филофей (Нарко) и епископ Таганрогский (позднее митрополит) Иосиф (Чернов). При этом большинство фактов спасения до сих пор остаются неизвестными. Количество же спасенных духовенством и мирянами Русской Православной Церкви, по всей видимости, превышает тысячу человек (по нескольку сот в Белоруссии, Франции, Украине и России).

Среди других Православных Церквей, к сожалению, только Болгарская Церковь в годы Второй мировой войны официально встала на защиту евреев, хотя свой вклад в их спасение внесли греческие, чешские, польские, венгерские и сербские православные священнослужители. Можно проследить определенную эволюцию взглядов на процесс уничтожения евреев духовных лидеров различных конфессий. Десятки священнослужителей по своей инициативе помогали и спасали евреев. Особенно наглядно это проявлялось в готовности совершить крещение, несмотря на угрозы и запреты властей. Вместе с тем голос ни одного из церковных авторитетов (за исключением болгарских иерархов) не прозвучал достаточно громко, чтобы остановить убийства евреев.

Актуальность исторического и богословского изучения Холокоста, в том числе российскими светскими и церковными исследователями, не вызывает сомнений. Д. Рубин вполне справедливо отмечал: «…не задуматься над значением Холокоста для Русской православной церкви означало бы отказаться от своей обязанности всегда обновлять послание Христа, то есть понимать Христову весть не только в ее отношении к прошлому, но и в отношении к человечеству сегодня»[824].

В настоящее время теоретическое осмысление проблем христианства в связи с Холокостом происходит по нескольким направлениям. Одно из них — признание морально-политической ответственности христианских Церквей за Холокост. Другое направление критического анализа христианской истории — это исследование церковного антииудаизма как одного из источников расистского антисемитизма в XX веке. Лишь критическое осмысление христианами Холокоста доказало, что христианство и антисемитизм несовместимы.

В историческом плане тема «Православная Церковь и Холокост», несомненно, требует дальнейшего детального исследования, в ней имеется еще много белых пятен. И прежде всего надо установить имена православных праведников, которые на оккупированной территории СССР и других европейских стран, рискуя своей жизнью, спасали евреев. Большинство из них по-прежнему остается неизвестными. В то же время многие из известных до сих пор официально не признаны «Праведниками народов мира». Важным является и содействие со стороны Русской Православной Церкви реализации мемориального проекта «Вернуть достоинство», направленного на поиск, восстановление и поддержание в порядке мест захоронений евреев — жертв Второй мировой войны на территории бывшего Советского Союза.

Объявление немецкого командования от 28 сентября 1942 г.

Евреев ведут на расстрел по улицам Киева 1941 г.

Подготовка к расстрелу в Бабьем Яру. 1941 г.

Айнзацгруппа расстреливает евреев в г. Дубоссары (Молдавия). 1941 г.

Монахиня Мария (Скобцова, Кузьмина-Караваева)

Слева направо: С. Б. Пиленко, Юрий Скобцов, Алексей Бабаджанян, мать Мария, профессор Г. П. Федотов, о. Димитрий (Клепинин), К. В. Мочульский

Л. П. Карсавин

О. Сергий (Булгаков)

Семья священника Алексия (Глаголева)

Париж. Угол Театр и Лурмель, где располагалось «Православное Дело»

Столовая в общежитии матери Марии (ул. Лурмель, 77). 1931–1933 гг. В торце стола, в очках, — мать Мария. Слева от нее — ее мать Софья Борисовна Пиленко, справа — сын юра Скобцов.

О. Димитрий (Клепинин) с женой и дочерью. 1939 г.

Справка о крещении еврея Б. Е. Нудельмана, выданная священником о. Никифоровым в Феодосии. 20 ноября 1941 г.

Митрополит Андрей (Шептицкий)

Пастырское послание митрополита Шептицкого «К украинскому народу» 1 июля 1941 г.

Митрополит Андрей (Шептицкий) с членами Украинского центрального комитета. Слева от него — Владимир Кубийович (глава УЦК), справа — Василий Симович. 1943 г.

Львовский погром.1941 г.

Тела убитых евреев во львовской тюрьме. 1941 г.

Митрополит Софийский Стефан (Шоков)

Митрополит Стефан совершает чин елеосвящения в Софии. 1942 г.

Патриарх Сербский Гавриил (Дажич)

Епископ Николай (Велимирович)

Епископ Николай (Велимирович) среди священнослужителей и мирян

Евреи Югославии на принудительных работах

Белградские евреи. 1941 г.

Венгерские евреи с нагрудными знаками

Узники Освенцима

Архиепископ Савватий (Врабец)

Архимандрит Григорий (Перадзе)

Справка о крещении, выданная Ионе Кунстлер, принявшей имя Янины Лесяк. 1941 г.

Тиунэ Сугихара

Дерево в честь Сугихары в музее Яд Вашем

Аттестат института Яд Вашем о присвоении звания «Праведник народов мира» священнику Димитрию (Клепинину)

Памятник жертвам нацистов в Бабьем Яре (Киев)

Церемония к 70-летию расстрела евреев в Ростове-на-Дону. 12 августа 2012 г.