Лера ничего не ответила, только вздохнула грустно. Может, дочь и права… Со стороны виднее, наверное. Но что делать, если иначе не получается? Если время не лечит, а наоборот, чем дальше, тем сильнее внутри болит… Остается только надеяться, что жизнь в новой картинке сама собой в новое русло перетечет, сгладится обида со временем. Не так больно будет…

Неужели с тех пор два года прошло? Даже не верится. Хотя ничего, в общем, в ее жизни за эти два года не изменилось. Распорядок дня все тот же — работа, дом, работа. Очень много работы… Ее всегда много, когда хочешь в ней утонуть с головой, отключиться, забыть все то, что хочешь забыть. Для того еще и халтурку взяла в соседней фирме. Не для денег, а для того, чтобы свободного времени совсем не было, катастрофически не было. Чтобы и впрямь про себя забыть… Правда, не очень хорошо получается, но ведь не вечер еще! Всего-то два года прошло! Или уже — два года…

Но все равно надо признать — внутри легче стало. Не то чтобы боль ушла, но обжилась как-то внутри, освоилась. Терпеть можно. И жить можно. Еще пару лет пройдет, и будет казаться, что она всегда так и жила… Именно в этой квартире, вдвоем с дочерью.

К тому же Ксюша держит слово, никогда при ней не говорит об отце. Понятно, что часто встречается с ним, общается очень тесно, а при ней — ни звука. И даже обновками не хвастается, которыми ее отец балует. Иногда только предупреждает — мам, не надо мне ничего на зиму покупать, ладно? И в эти выходные меня дома не будет, не теряй. Она только кивает в ответ — поняла, мол… Значит, твой папа шопинг организует. Молчу, молчу…

Она и сама до конца не понимала — нужно ли ей самой это молчание или нет. Может, надо было пересилить себя, включаться в тему, расспрашивать, интересоваться. Да, наверное, так надо было, да только она боялась очень. Боялась боль свою бередить. Пусть она внутри спит, ей так легче. Ксюша девочка умная, она все поймет…

А дождь и правда зашелестел тихо, вкрадчиво поначалу. Еще минута — и ливнем обрушится. Вот Ксюша и мальчик уже бегут к подъезду, и он заботливо держит свою джинсовку у нее над головой. Ишь ты, какой мальчик-то… Не абы как! Молодец…

Вскоре Ксюша ворвалась в дом, принялась докладывать торопливо:

— Мам, это и впрямь наш новый сосед! Гришей зовут! Ему тоже скоро шестнадцать исполнится, как и мне! Наверное, в нашей школе учиться будет… Они из Новосибирска переехали, представляешь? Гришиного отца сюда по работе перевели… Только Гриша пока с мамой приехал, отец еще в Новосибирске задержится. А вещи им только завтра контейнером привезут… Здорово я все разузнала, да?

— Здорово, конечно. Разведчица ты моя, добытчица.

— Мам… А может, мы их поужинать пригласим, а? Ну, что они там одни, в пустой квартире… Даже мебели нет.

— Ну, не знаю… Неудобно как-то… Мы ведь даже незнакомы еще…

— Да как это — незнакомы? Мы ведь с Гришей уже знакомы! Я позову их, ладно?

— Да постой, Ксюш… Ну, что ты такая нетерпеливая? Чем мы их угощать будем, подумала? Надо ведь что-то приготовить такое… Как для гостей…

— Ой, да ну! Давай картошки пожарим и курицу в духовку засунем, и все дела! Хочешь, я сама картошку почищу?

— Ну, если сама… Не могу пресечь такое благое желание. Тогда я курицей займусь, а ты давай работай, если сама вызвалась!

— Ой, да легко… — насмешливо проговорила Ксюша, ловко завязывая за спиной тесемки фартука. — Подумаешь, картошку пожарить…

Через час у них уже был накрыт стол, и Лера проговорила решительно:

— Я сама пойду приглашать новых соседей на ужин, ладно? Если ты пойдешь, то это не совсем удобно будет… То есть воспримется неудобством для Гришиной мамы, я думаю.

— Ладно, иди… — легко согласилась Ксюша, махнув рукой. — Вот все у тебя так, мам… Это неудобно, так не принято… Будь проще, и все будет нормально!

— Хорошо, я постараюсь, доченька. Спасибо за совет.

— Да ладно, иди уже, не усмехайся…

— Иду. Хотя и ужасно неловко… Получается, будто мы со знакомством напрашиваемся…

Лера нерешительно постояла перед соседской дверью, прислушиваясь. Тихо в квартире… Может, там нет никого? Хорошо бы, если так. Как это будет выглядеть? Люди только переехали, им не до знакомства с соседями… А тут здрасьте! Пожалуйте в гости на ужин! Ни с того ни с сего… Вечно эта Ксюша что-нибудь выдумает, ей-богу!

Потом пересилила себя, нажала на кнопку звонка, отступила на шаг, состроив на лице приветливую улыбку — на тот случай, если хозяева глянут в глазок.

Не успела опомниться, как дверь тут же открылась, явив ей удивленное лицо молодой женщины, похоже, ее ровесницы. Хотя это было хорошее удивление, весьма приветливое. И глаза у женщины улыбались так радостно, будто она только того и ждала, когда же кто-нибудь позвонит в дверь.

— Добрый вечер… Я ваша новая соседка, меня Лерой зовут. А вашего сына, я знаю, зовут Гришей… Моя дочка недавно с ним во дворе познакомилась. И пристала ко мне с ножом к горлу — давай новых соседей в гости позовем на ужин! Так что уж извините, если я не вовремя со своим приглашением…

— Ну что вы, я очень рада! И знакомству тоже рада, меня Дашей зовут… А ужинать у нас как раз нечем, я только собиралась в магазин пойти. Так что я с удовольствием… К тому же наши дети уже знакомы. Вашу дочку ведь Ксюшей зовут, да? Мне Гриша сказал…

Голос у новой соседки звенел так приветливо, так по-свойски, что у Леры отлегло от сердца. А что, всяко ведь могло быть… Нарвалась бы на неприязнь настороженную, потом бы переживала. Но, как оказалось, эта Даша была своим человеком! Да еще и симпатичная такая… Светловолосая, голубоглазая, с ямочками на щечках. Ангел, а не соседка!

— Ну, тогда мы вас ждем… Стол уже накрыт. Угощение не бог весть какое, но чем богаты, тому и рады!

— Да, мы идем… Гриша! — позвала сына из глубины квартиры Даша. — Гриша, иди сюда! Мы с тобой в гости идем…

Потом Лера поближе разглядела новую знакомую и еще больше очаровалась ею. И даже предложила по-свойски:

— Даш… Может, мы на «ты» перейдем? Что мы будем выкать друг другу как чужие… Нам теперь предстоит жить рядом, бок о бок, можно сказать!

— Да, конечно, лучше на «ты». Я и сама хотела тебе предложить, да постеснялась. Ой, все так вкусно, Лер… Ужасно люблю жареную картошку! Спасибо тебе большое!

— Да на здоровье… Давай еще положу… А ты будешь добавку, Гриш?

Мальчишка пожал плечами, неловко стрельнув глазами в сторону Ксюши. Стесняется, наверное. Да и Ксюшу Лера тоже узнавала с трудом… Сидит скромница такая, пай-девочка, хлопает глазками. Мол, я тут случайно оказалась, это мама моя все организовала, а я сейчас поужинаю и по своим делам уйду. Потом вообще выскочила из-за стола, услышав из своей комнаты зов телефона.

— Мы вдвоем с дочкой живем… — зачем-то пояснила Лера, будто хотела отсечь ненужные вопросы. — Так быстро время идет, и не замечаешь его! Вот она уже и повзрослела… Кажется, совсем недавно в этот дом переехали, а уже два года прошло…

— Значит, вы тоже недавно здесь живете? Понятно… А я так не хотела переезжать из Новосибирска, если б ты знала! — грустно вздохнула Даша. — Я так привыкла к городу, я ж его знаю вдоль и поперек…

— Ты родилась там, да?

— Нет, я там училась. В педагогическом. Правда, по специальности ни дня не работала. Да и вообще не работала, если уж честно сказать… Гриша, когда был маленький, болел все время, а потом я как-то привыкла к тому, что я всего лишь домохозяйка. Да и мужу нравится, что я дома сижу… Он любит, чтобы чистота дома была. Порядок, уют, обед вкусный. Он много работает, устает…

Даша еще что-то хотела сказать, но в этот момент на кухне появилась Ксюша, глянула в сторону Гриши, спросила требовательно:

— Ну что, ты поел? Может, ко мне в комнату пойдем, я тебе свою коллекцию покажу?

— Пойдем! — охотно встал из-за стола Гриша. — А что за коллекция у тебя?

— Я колокольчики собираю… Мне все знакомые отовсюду привозят колокольчики. Их так много уже…

— Ух ты, здорово! А давно собираешь?

— Давно… С первого класса еще. Ну, идем же…

Ребята ушли, а Лера и Даша помолчали немного, но молчание это не было тяжелым. Наоборот, было легко сидеть и молчать… Будто они были уже сто лет знакомы и привыкли вот так сиживать друг у друга на кухне.

— А кем твой муж работает, если не секрет? — первой нарушила молчание Лера.

— Нет, отчего же секрет… — легко откликнулась Даша. — Он большой фирмой руководил в холдинге. Какими-то научными разработками они занимались, куда-то там что-то внедряли… Я даже не пыталась вникать, все равно не пойму! — весело махнула она рукой. — Давно уже смирилась с мыслью, что я при муже, что я его тыл… Это ведь не так и плохо, когда ты просто жена, правда?

— Конечно, Даш. Это твой путь, и не самый плохой путь, вполне достойный.

— Ты и правда так думаешь, Лер?

— Конечно, правда.

— А ты? Кто ты по профессии?

— Я юрист… Договорно-правовым отделом руковожу на фирме.

— Ух ты… Здорово. Значит, ты тоже руководитель, как мой Никита. Мой муж Никита… — не без гордости поправилась она, улыбнувшись.

— А твой муж не с вами разве приехал?

— Да, ему пришлось задержаться немного. Уже в последний момент выяснилось, что нам с Гришей одним придется лететь… А Никита только через неделю здесь будет. Ему придется все с пустого места начинать, новую фирму открывать. Так руководство холдинга решило… Если, мол, на одном участке прекрасно справился, то и другой так же хорошо организует. А мне так не хотелось из Новосибирска уезжать… Но ничего не поделаешь, правда? Как там говорится — куда иголка, туда и нитка…

— А эту квартиру… Вы ее снимать будете?

— Нет. Никита ее купил. Можно сказать, не глядя. Хорошая квартира, трехкомнатная. Но будто чужая… Необжитая совсем. Правда, Никита говорит, что это наше временное пристанище… Потом, если здесь обживемся, другую купим. А может, и нет… Ведь не факт, что руководство холдинга еще куда-нибудь его не отправит!

— Ну да… Ничего, Даш, не переживай, обживешься. Если хочешь, я тебе помогу… Ты только скажи, чем и как.

— Ой, спасибо тебе, Лерочка! Но ведь ты тоже очень занятой человек, насколько я понимаю!

— Да, занятой. Но мне не трудно помочь. Например, город могу тебе показать, на шопинг вывести. Правда, я только в выходные могу… Но зато я знаю, например, где мебель приличную можно купить. Ну, мелочи еще всякие для обихода…

— Нет, мебель мы контейнером из Новосибирска отправили, скоро придет. А сегодня вот вещи наши тоже контейнером привезли… Разбирать надо, а у меня как-то руки не поднимаются. Но от экскурсии по городу я бы не отказалась, да…

— Ну, вот и отлично! В субботу устраиваем экскурсию! Ты никогда не была в нашем городе, да?

— Была один раз… У меня тут в Ясенево тетя живет, мамина сестра, я еще девочкой к ней на каникулы приезжала. Потом еще мы с Гришей к ней ездили…

— Но Ясенево — это же далеко… Это где-то три часа ехать на электричке…

— Ага, далековато. Потому мы только один раз в город и выбрались. Тетя Люба еще даже не знает, что мы сюда переехали… Вот обрадуется, когда узнает! У меня ведь больше никого нет… кроме нее. Мама и папа давно умерли…

Лера вдруг почувствовала, как растет в ней эмпатия к этой женщине, как захотелось вдруг ее защитить, помочь, порадовать чем-то. Оградить от всего плохого. Такое же примерно чувство, какое было когда-то в отношении бывшей подружки Карины…

Хотя чего это она Карину вдруг вспомнила — сама себе в душу плюнула. Не надо о ней вспоминать, бередить лишний раз душу. Да и не похожа эта Даша на Карину, совсем не похожа… Можно сказать, она полная ей противоположность. Простая, душевная, преданная своему мужу женщина. И близко ничего общего нет!

— Ой, как хорошо, что мы с тобой познакомились, Лер… Я так рада, правда! — тихо проговорила Даша. — Мне даже легче намного стало… Все думала — как же я совсем одна тут буду… Ты уж не бросай меня, ладно?

— Ну, что ты… Перестань! Я ведь сама к тебе навязалась, сама позвала в гости! Так что будем общаться, будем дружить…

Она чуть не добавила — мол, все равно у меня подруг других нет, но вовремя спохватилась. Зачем Даше знать о ней такие подробности? И тут же добавила весело:

— Все, значит, договорились! Я на досуге составлю экскурсионный маршрут, все вместе и отправимся! Я думаю, Грише тоже будет интересно… И с Ксюхой он уже подружиться успел.

— Да, Ксюша твоя молодец, такая общительная девочка! А Гриша у меня стеснительный.

— Ну, это все исправимо. Ксюша его быстренько отучит стесняться, вот увидишь! Она у меня такая… Чем больше за ней наблюдаю, тем больше удивляюсь — откуда только что и берется? Кстати, я и школу могу ту же самую посоветовать, где Ксюша учится. Вы в какой класс осенью пойдете?

— В десятый…

— И мы в десятый! Так что пусть… По крайней мере, в школе уже Грише будет комфортнее под Ксюшиной защитой.

— Да, хорошо бы… Я уже переживала по этому поводу. Спасибо тебе, Лер, правда… Я этой ночью уже буду спать спокойно — так все хорошо складывается. И Никита обрадуется, когда узнает… Он у меня очень хороший! Он умный, сильный, добрый, веселый. Да сама увидишь, когда познакомишься! Лучше его и нет никого…

Лера усмехнулась про себя грустно — да уж… Как эта Даша сейчас похожа на нее, ту, какой она была два года назад… Такая же очарованная душа женская, влюбленная. Те же слова говорит, что и она когда-то произносила с радостью — мой Стас самый умный, сильный, добрый, веселый… Пусть хоть для этой женской душеньки такие слова окажутся правдой! Пусть…

В воскресенье с утра Лера и Даша отправились по магазинам. Звали с собой Ксюшу и Гришу, но те отказались. Вернее, Ксюша отказалась и за себя, и за Гришу:

— Да ну… Чего мы в этих магазинах не видели? Я Гришу с тусовкой своей уже познакомила, его на ура приняли. Так что у нас свои планы, мам.

— Хорошо. Только из виду не теряйтесь, ладно? Отзывайтесь на звонки. Даша за Гришу очень волнуется, сама понимаешь. Новое место, новые люди…

— Так он же со мной, я ж тебе объясняю! Чего волноваться-то?

— Ну ты тоже… знаешь. Особо не резвись, не командуй. А то, я смотрю, лихо в роль командирши вошла.

— Да ладно, мам, не переживай. Все пучком. Цел и невредим будет твой Гриша.

Лера только рукой махнула, вздохнув. Откуда в Ксюшке столько смелости, столько уверенности в себе? Она в ее возрасте совсем другой была… Да и Стас тоже такой гипертрофированной уверенностью не отличался. Хотя это хорошо, наверное… Для Ксюши хорошо. Лучше быть смелой и сильной, чем трусливой и слабой. Нынешняя жизнь любит таких…

Даша для выхода в люди принарядилась, подкрасилась. И стала еще симпатичнее — просто ангел какой-то, а не женщина. Смотришь на нее, и улыбаться хочется. Платьице голубое, шелковое, отлично на стройной фигурке сидит. Локоны светлые, глаза синие. Губы чуть тронуты розовым блеском. Лера даже какую-то неуклюжесть свою почувствовала рядом с ней… Надо было тоже платье и туфли надеть, а не джинсы с кроссовками! Но не пойдешь же переодеваться, и так сойдет.

— Ну что, рванем в торговый центр? Там все есть, и мелочи для дома всякие. Ты что хочешь купить в первую очередь?

— Портьеры на окна… Поможешь подобрать? Ну, и еще по мелочи, я себе список составила… Сейчас покажу.

До обеда они бродили по торговому центру и так устали, что решили — пора отдохнуть. Сели в кафе за дальний столик, Лера спросила весело:

— Может, вина выпьем, как думаешь? Надо ж покупки обмыть… Ты какое любишь, белое или красное?

— Лучше белое… А ты?

— А мне все равно. Белое так белое. А к нему тогда рыбку закажем. И какой-нибудь сладкий десерт… Гулять так гулять, правда?

— Ага… — кивнула Даша, улыбаясь. И так доверчиво на нее глянула, что Лера не могла не улыбнуться в ответ.

Но зря она так расслабилась, наверное. Потому что Даша вдруг огорошила ее вопросом, после которого сразу расхотелось улыбаться.

— Лер… А ты почему одна? Ты ж такая красивая… Ты замужем была или как?

Она даже не нашлась, что и ответить. Вот же святая простота эта Даша, взяла и сунула кулаком под дых… На, получи! Но ведь она не со зла, это ж понятно… Просто из любопытства спросила. Не ответишь же ей грубостью сейчас, что любопытство не порок… Как доброжелательно глядит, ресничками хлопает!

— С мужем мы разошлись два года назад. Так получилось. Теперь мы вдвоем с Ксюшей живем, и я ничего менять не собираюсь.

Голос ее прозвучал сухо и жестко, так, что она и сама не ожидала. Но обратно его не вернешь, ластиком не сотрешь.

— Извини, Лера… Кажется, я тебя задела ненароком, извини… — виновато пролепетала Даша, поворачивая в пальцах бокал с вином.

— Да ничего страшного, что ты. Просто мне неприятно это вспоминать… Довольно банальная история, я тебе потом как-нибудь расскажу, если охота будет.

— Ну да, банальная… Вот как у тебя лицо сразу изменилось, такое стало… Каменное! Извини меня, Лер… Дурочка я любопытная, извини…

— Да все, проехали, хватит извиняться! Лучше про своего мужа мне расскажи… Эта тема намного приятнее, насколько я понимаю.

— Ой, да я про своего Никиту могу бесконечно говорить и говорить, что ты! Он же у меня необыкновенный! Я его так люблю! Да его нельзя не любить… В него все влюбляются, знаешь. Он очень такой… Харизматичный. Перед ним просто невозможно устоять…

— Хм! Ты с таким восторгом говоришь об этом, даже странно… Если это все так, то неужели ты его не ревнуешь?

— Не-а. Я же знаю, что он только меня одну любит. Он мне сам об этом все время говорит. А я ему верю. Потому что знаю, что это правда.

— Так уж и знаешь?

— Да, знаю. Мне ведь всего пятнадцать было, когда мы познакомились. А ему уже двадцать два. Он мне сразу тогда так и сказал — через три года ты выйдешь за меня замуж. Твердо так сказал… Не попросил руки и сердца, не предложил свою руку, а четко определил — так будет. На всю жизнь — только ты и я. И что он во мне нашел, не понимаю? Я ж совсем еще дурочка была. А он уже институт окончил…

— И что же, ты с ним близка была? В свои пятнадцать?

— Нет, что ты… Он в этом отношении был очень деликатным. Мы почти каждый день встречались, но ничего кроме красивой романтики не было. А когда мне восемнадцать исполнилось, сразу и поженились. Он работал, я в институте училась… Даже окончить его успела…

— А какой ты институт окончила, Даш? — рассеянно спросила Лера, слушая ее вполуха. Отчего-то очень трудно было все это слушать… Будто свое собственное бывшее счастье скреблось где-то внутри оскорбленной памятью, бередило душу.

— Так педагогический… Я ж тебе говорила уже!

— Ну да, прости, я забыла… Ты еще говорила, что по специальности ни дня не работала, я помню!

— Да, так и было. После диплома я сразу в роддом отправилась, потом с Гришей сидела… Жалко его было в садик отдавать, и Никита не хотел. Наверное, это неправильно, как думаешь?

— Не знаю… У меня Ксюшка с полутора лет в садике. Мне как-то не хотелось дома сидеть, работать хотелось, карьеру делать.

— Ну так и правильно, наверное. Так и надо. Поэтому у тебя Ксюша такая смелая, такая общительная. А мой Гриша с трудом в социум вписывается. И я по этому поводу переживаю, хотя Никита меня успокаивает. Мол, все хорошо будет…

— А тебе самой разве не хотелось из домашнего образа жизни вырваться? Самоопределиться как-то?

— Нет, не особо и хотелось. Я как-то в роли жены самоопределилась и счастлива этим. Хотя это, наверное, тоже неправильно.

— Да почему ж неправильно? Если тебе комфортно, значит, и хорошо. К тому же если материальная сторона вопроса позволяет такой комфорт.

— Да, позволяет… Никита всегда хорошо зарабатывал, а сейчас — тем более. Потому он всегда хотел, чтобы я дома сидела. Он любит, когда в доме порядок… Чтобы я его ждала с накрытым столом… И это вовсе не признаки мужского эгоизма да всякого там шовинизма, просто у него установки жизненные такие. Мол, женщина должна исполнять свою женскую роль, а мужчина — мужскую. А я с ним всегда и во всем согласна… В общем, я всего лишь мужняя жена, такая у меня специальность!

Даша засмеялась легко, но в то же время глянула на Леру в ожидании — как она к ее словам отнесется. И переспросила быстро:

— Ты меня осуждаешь, да? Ты бы так не смогла?

— Нет, почему я должна тебя осуждать? Если тебе нравится…

— Да я ведь даже не задумываюсь о том, нравится мне или нет! Я в первую очередь о Никите думаю. Ему хочется, чтобы я дома сидела, вот я и сижу… Кто-то ведь должен в семье уступать, верно? На том семья настоящая и держится. А Никита, он такой… Ему заранее хочется уступить, понимаешь? И с радостью уступить…

Даша замолчала, глядела куда-то вверх с мечтательной улыбкой. Наверное, в этот момент своего замечательного Никиту видела. А Лера опять почувствовала, как ворохнулось внутри давешнее ощущение, похожее на оскорбленную памятную обиду. И даже зависть, если можно так это чувство назвать. И она когда-то такой мечтательной дурочкой была. Такой счастливой дурочкой. И как же хорошо ей там было…

Нет, лучше не надо об этом думать, не надо. Нет в ней никакой зависти, никакой обиды. Все было… да быльем поросло. У каждого своя жизнь, в конце концов! И пусть Даша живет в своей жизни, а она будет — в своей. И не дай бог этой Даше узнать, как оно все бывает и чем оборачивается…

— Вот представляешь, Лер, всего четыре дня Никиту не вижу, а уже так скучаю, хоть плачь! Совсем я в нем растворилась, наверное! Так сильно его люблю… Да его и невозможно не любить…

— Ой, ты так о муже говоришь, что мне ужасно посмотреть на него захотелось! — рассмеялась Лера, подливая Даше в бокал вина. — Давай за него выпьем, что ли!

— Давай… А как я о нем говорю? — озадаченно отозвалась Даша.

— Ну как, как… Очень романтически. С придыханием. И глаза у тебя сразу загораются, будто там две лампочки включаются.

— Правда?

— Ну да…

— Что ж, так и есть, наверное. Да ты сама с ним познакомишься скоро, сама все увидишь! Он вчера вечером звонил, обещал через неделю приехать. Так что через неделю позову тебя в гости… Придешь?

— А как же! Мне и самой ужасно интересно, что там за Никита такой… А вдруг я в него тоже влюблюсь?

— Да на здоровье! — весело рассмеялась Даша. — И я даже уверена, что ты в него влюбишься!

— Хм… Ты так спокойно и весело говоришь об этом… Неужели не боишься на самом деле?

— Не-а. Не боюсь. Я ж тебе говорю, что он только меня любит. Меня одну. Я в этом уверена.

— Ну что ж, тогда давай за твою неколебимую уверенность выпьем. Дай бог, дай бог…

Лера хотела добавить насмешливо: «Блажен, кто верует». Но не стала. Зачем Даше настроение портить? Может, ее и впрямь разочарования стороной обойдут… Да и нечего свои собственные разочарования принимать за константу, у каждого своя жизнь, и разочарования тоже свои!

А на Никиту этого и впрямь хотелось бы глянуть — что это за чудо такое харизматичное, в самом деле. Наверняка ведь ничего особенного, просто романтическая Даша сама себе все нарисовала. Слепила свою любовь из того, что было, как в той старой песенке поется. А потом что было, то и полюбила…

Через неделю, возвращаясь с работы, Лера столкнулась на улице с Дашей — та шла, нагруженная пакетами, думала о чем-то сосредоточенно. Увидев ее, обрадовалась:

— Ой, Лера… Привет… А я из магазина иду…

— Вижу. Давай мне пакеты, я помогу. Чего так много всего нахватала?

— Ой, да завтра же Никита приезжает… Позвонил сегодня, обрадовал. Ну, я и бросилась в магазин, вкусностей всяких купить! А еще Никита борщ любит, я борщ ему сварю. Капусты купила, свеклы, морковки… Ой, я же про томатную пасту забыла! Какой же борщ без томатной пасты? Ладно, Гришу потом пошлю еще в магазин…

Даша говорила и говорила без умолку, выплескивая радость. Лера шла рядом с ней молча, улыбалась. Потом почувствовала, как ворохнулось что-то в груди, похожее на болезненное воспоминание: она ведь тоже вот так борщ варила для Стаса… Тащила из магазина пакеты с овощами… И счастлива была так же бездумно, как Даша сейчас!

Боже, как давно это было… Очень давно. Еще там… в яркой цветной жизни. А в нынешней черно-белой ничего такого нет… Просто жизнь есть. Не такая уж и несчастная, идет себе без всяких катаклизмов, и слава богу. Здоровье есть, крыша над головой есть, работа приличная, дочь растет… Что еще надо, чтобы просто жить?

— Лер… Ау… Ты меня не слышишь, что ли? — услышала она голос Даши и встрепенулась виновато:

— Прости, задумалась… Что ты хотела сказать?

— Да я пригласить в гости хотела… Приходите к нам с Ксюшей в воскресенье на ужин? Я ж обещала тебя познакомить с Никитой, помнишь?

— Да, помню… Спасибо, Даш, мы обязательно придем.

— Я Никите про тебя уже рассказала… Он тоже хочет с тобой познакомиться. Говорит, как хорошо, что ты там не одна… Обещаю в воскресенье сотворить вкусный ужин! Ты гуся с яблоками любишь, Лер?

— Ну, кто ж такую вкусноту не любит…

— А еще я торт испеку. «Наполеон».

— Что, сама?!

— Ну да, сама.

— Ой, да с ним же столько возни! К тому же с «Наполеоном»!

— Ну и что? Знаешь, каким вкусным он у меня получается? Тот, который из магазина, и в сравнение не годится! Да сама попробуешь и оценишь!

— Ну, заинтриговала прям…

— Тогда жду вас к шести часам в воскресенье! И не наедайтесь там с Ксюшей, чтобы обе голодные пришли, поняла?

— Хорошо. Будем голодными, обещаю! — легко рассмеялась Лера. И подумала с той же легкостью: все-таки эта Даша — чудо, а не женщина. Такая от нее эмпатия идет, такая искренность… И этот неведомый Никита точно не ошибся с женой, правильный выбор сделал. Где сейчас такую найдешь, чтобы борщи варила да «Наполеон» сама стряпала? И так любила еще беззаветно… Нет, нигде не найдешь, днем с огнем не сыщешь! Нынешние девушки собственного самоопределения жаждут, а не желают кому-то посвящать себя. Такая уж мода пошла…

Да, повезло этому Никите. И еще больше захотелось на него посмотреть — что там за супермен такой…

Ровно в шесть вечера в воскресенье они с Ксюшей позвонили в соседскую дверь. Им открыла Даша — раскрасневшаяся, веселая, в фартучке. Глаза синим огнем блестят.

— Заходите, мы вас уже ждем! Стол накрыт, все готово!

— Ой, а запахи-то какие, теть Даш, запахи… — повела носом Ксюша, прикрыв глаза. — Уже на лестничной клетке обалденный аромат чувствуется… А Гриша дома, да?

— Конечно, дома… Где ж ему еще быть? От отца отлипнуть не может, соскучился.

— Счастливый… — тихо вздохнула Ксюша.

Так тихо, что услышала только Лера. И поняла, что этот вздох предназначался ей как укор нечаянный. Потому проговорила быстро:

— Даш, а я вот вино принесла… Испанское… Возьми…

— Ой, да зачем ты? — испуганно замахала руками Даша. — Не надо… Никита купил вино… Он всегда его сам покупает, я ничего в этом не смыслю.

— Да бери! Не обратно же мне его нести, правда?

В это момент в прихожую вышел и сам Никита. Лера глянула на него с любопытством и тут же подумала — а Дашу-то можно понять, да… Не в пустоту ее восторги уходят, ой, не в пустоту. И впрямь красавец-мужчина. Высокий, статный, уверенный в себе, и взгляд у него такой… Такой властный и в то же время доброжелательный. И улыбка обаятельная — так и хочется в ответ ему улыбнуться. Даже если бы не захотелось, все равно губы сами собой растянулись бы в ответной улыбке! Будто ныряешь в эту волну властного над тобой обаяния, и другого выхода у тебя нет… Наверное, это и есть та самая харизма, о которой Даша толковала все время?

Лера вдруг поймала себя на мысли — зря она не накрасилась… Как-то сама собой эта мысль в голову влезла, довольно нахально. Еще там, дома, собираясь в гости, даже в зеркало на себя не глянула — зачем? Всего лишь на ужин к соседям идет, подумаешь! Соседские посиделки — невелик праздник. А теперь, выходит, надо жалеть, что выглядит как бледная моль.

И тут же поднялось изнутри сопротивление — господи, да о чем она? Что с того, что муж соседки оказался таким… Таким ярким мужским экземпляром? Да каким бы он ни был, это же все равно чужой муж, какая разница, какой он ее увидит, накрашенной или нет? Да и ей тоже — какая разница…

Повела плечами, будто стряхивая наваждение, первой протянула руку Никите:

— Очень приятно познакомиться, меня Лерой зовут! Я ваша соседка! А это моя дочка Ксюша…

— Да, я про вас уже все знаю, да… — улыбнулся белозубо Никита, пожимая ее ладонь. — И про Ксюшу мне Гришка уже все уши прожужжал… Очень приятно познакомиться, меня Никитой зовут!

Ладонь у него оказалась большой и теплой, и будто от нее та же энергия шла — завораживающая. Лера даже сглотнула нервно, словно переволновалась слегка. Хорошо, что Даша заговорила быстро:

— Ну, что мы все в прихожей толчемся? Давайте уже к столу! Остынет же все! Мясо надо горячим есть… Никита, забери у Леры вино, а то она не знает, куда его деть!

Никита взял бутылку в руки, глянул на этикетку, проговорил тихо:

— Отличное вино, да… У вас хороший вкус, Лера. Уж поверьте, в этом вопросе я разбираюсь.

— А почему ты к Лере вдруг на «вы» обращаешься, Никит? — удивилась Даша. — Это ведь неудобно, мы ж теперь соседи, почти близкие люди!

— Ну, если Лера не возражает, могу и на «ты», — глянул на нее Никита с той самой улыбкой, которая поначалу ее так обезоружила.

— Нет, я не возражаю! С чего бы мне возражать? — с легким вызовом проговорила она, будто сама себя убеждала — ни за что я не попаду под твое обаяние, я сама себе хозяйка, твоя харизма на меня не действует! И не старайся даже…

Потом усмехнулась — с чего бы ему стараться-то? Он же не виноват, что природа его такой сильной энергетикой наградила. Привык, наверное, что другие перед этой энергетикой падают и сами собой в штабеля укладываются. Но она-то не такая! У нее и собственной сильной энергии хоть отбавляй!

— Ну, идемте же за стол, ну остынет же все… — снова обиженно проговорила Даша. — Я же старалась, готовила целый день…

Стол и правда был щедр, и первой оценила эту щедрость Ксюша, проговорив с тихим восторгом:

— Ух ты, красота какая… И мой любимый «Цезарь», и рыбка, и язык заливной… А гусь-то, гусь! Какой огромный, я таких гусей и не видела! Вы где такого гуся взяли, теть Даш?

— Так на рынок специально ездила… — со скромной гордостью проговорила Даша. — У меня всегда хорошо получается гусь с яблоками, говорят…

— Да, это мамино коронное блюдо, — похвастался Гриша, с довольной улыбкой глядя на Ксюшу.

— Ой, щас как наемся, ага! — кивнула ему Ксюша, хлопнув ресничками. — Я уж и не помню, когда такого гуся ела! А может, и никогда не ела! Моя-то мама не любительница на кухне торчать, уж признаюсь! Хотя это и хорошо, с одной стороны, — килограммы лишние не появятся. Но тут… Ой, как я щас наемся, как наемся, держите меня! Потом на диету садиться придется!

Все рассмеялись, усаживаясь за стол. Лера тоже улыбнулась неловко, проговорила с укором:

— Что ты меня позоришь-то, Ксюш! Можно подумать, я тебя голодом морю, бедненькую!

— Да ладно, мам… Признайся уж, что в данном вопросе ты уступила пальму первенства тете Даше. У нас даже в Новый год такого стола не бывало.

— Ой, да когда твоей маме разносолы готовить, Ксюшенька, что ты! — вступилась за нее Даша, раскладывая по тарелкам еду. — Она ж много работает, она занятой человек. Это я бездельница, дома сижу… — повернувшись к Никите, скомандовала деловито: — Разделай гуся, пожалуйста! Там нож рядом с блюдом…

Лера потом сидела, смотрела завороженно, как ловко Никита разделывает гуся. Как откупоривает бутылку с вином, как разливает его по бокалам. Такая уверенность была в его жестах — таких обыденных на первый взгляд… И такая притягательность, черт побери! Глаз оторвать невозможно! Вот что харизма проклятая сотворить может — просто с ума свести и даже психику подавить… И ничего с этим сделать не можешь, справиться с собой не можешь. Да что там говорить — даже вкуса еды не чувствуешь. Нет, надо выходить из этого состояния, справляться с ним как-то. Чего это она вдруг?! Поплыла, как нежная чувствительная барышня… Ужас какой…

— Ну, давайте за знакомство выпьем! Я очень рад, что у нас такие замечательные соседи! Надеюсь, будем друзьями! — поднял бокал Никита, глядя на них с Ксюшей с улыбкой. И проговорил тут же деловито: — Я Ксюше и Гришке налил по два глотка… Ты не против, Лера? Шестнадцать лет — взрослые люди…

Она кивнула, подняла бокал. И жадно осушила его до дна, будто надеялась таким образом спастись от наваждения. Да и не было это чувство наваждением по большому счету… То есть не было в нем той подлости по отношению к Даше, злого умысла женского и коварного не было. Не было, точно не было!

А что тогда было? Она и сама не смогла бы ответить на этот вопрос. Не понимала, как так получилось — как позволила чужому властному обаянию завладеть собой. И ведь наверняка у Никиты тоже никакого подлого умысла не было. Может, он и сам не рад был такой вот природе своей, кто знает…

Наверное, надо просто привыкнуть к этой его природе. Принять, осознать, освоиться. К тому же Даша ее предупреждала, а она ей не поверила… Теперь, выходит, на себе испытала. Теперь будет знать… Им же теперь в соседях жить придется. И ничего, и впрямь привыкнет со временем, даже потом внимания не будет обращать… Подумаешь, харизма! Делов-то… Видали мы эту харизму…

Но сейчас ей было неловко. И даже вино не помогло. Сидела как идиотка скукоженная, улыбалась глупо. На Никиту не смотрела, но такое было ощущение, что смотрит на него неотрывно. Чувствует каждое его движение. И даже предугадывает его. Вот сейчас он поднимется, снова разольет вино по бокалам…

— У меня тост, прошу внимания! — проговорил Никита и быстро взглянул на нее. И продолжил тихо: — Лера, я предлагаю выпить за тебя… Я очень благодарен тебе, что так хорошо отнеслась к Даше. Я знал, как ей трудно одной… Теперь я твой должник, Лера. Еще раз спасибо тебе! Большое спасибо!

— А мне? — обиженно вопросила Ксюша, глядя на него исподлобья. — Это ведь я маму отправила к тете Даше, между прочим! Я первая с Гришей познакомилась! А мама отнекивалась, говорила, что неудобно, неловко… А оно вон как хорошо оказалось… Теперь сидим, вкуснятинку кушаем, вино пьем! Что, я разве этого «спасибо» не заслужила?

— Прости, дорогая, прости! Это моя оплошность, признаю! И тебе тоже спасибо! — с виноватой улыбкой проговорил Никита. — Тогда пьем за маму и за тебя!

Лера улыбнулась и опять осушила бокал с жадностью. Все как в той незабвенной цитате из фильма: «Тостуемый пьет до дна…» И почувствовала, как отпустило внутри, расслабило невидимую пружину. Будто своей благодарностью Никита убрал ее невыносимую скованность.

— Я так рада, что мы подружились, Лер… — тихо произнесла Даша, подкладывая ей на тарелку мяса. — Даже не представляю, что бы я без тебя делала все это время! Когда знаешь, что в любой момент можешь позвонить в соседскую дверь и тебе обязательно помогут, это дорогого стоит. К тому же когда никого у тебя в городе нет, ни одного знакомого… Какая ты молодец, что первая ко мне пришла! Сама бы я ни за что не решилась… У меня как-то никогда не складывается с решительностью подойти первой и познакомиться. А ты молодец…

— Ой, ну хватит меня благодарить уже, хватит! Ничего особенного я не сделала, что ты! К тому же Ксюша права — это она меня заставила… Можно сказать, силой вытолкнула познакомиться. Вот пусть все лавры ей и достанутся, я согласна.

— Ой, я щас лопну… — самодовольно проговорила Ксюша, отваливаясь на спинку стула. — Так все ужасно вкусно, теть Даш! Вот только бы и правда не лопнуть…

— Так надо потанцевать, Ксюш! Я сейчас музыку включу! Лера говорила, что ты вроде танцами увлекаешься? Занимаешься где-то, да?

— Ну да… Хожу в школу современного танца. Давно уже.

— Знаешь, я ведь раньше тоже в танцевальной студии занималась… Танцы — моя любовь! Говорят, у меня неплохо получалось…

— Правда? А что вы умеете, теть Даш? Чему там учились?

— Да много чего умела… У меня ирландские танцы хорошо получались, помню.

— О, ирландские! Это же самое трудное, что вы! А я никак их освоить не могу, все время с ритма сбиваюсь! А тверк у вас был, теть Даш?

— Нет… В те времена еще не знали про тверк. Тогда, как бы это сказать… Моральный подход к обучению танцам был строже.

— В смысле? — встрял в их диалог Никита. — Что значит — моральный подход строже? Какой вообще может быть к танцу моральный подход, не понимаю? Или этот тверк — что-то не совсем приличное, да?

— Ой, да ничего такого, что вы! — горячо опередила Дашу с ответом Ксюша. — Все вполне даже нормально… Просто там надо уметь попой трясти, вот и все. И почему, скажите, всеми частями тела можно трясти, а попой нельзя?

— Ну да… — улыбнулся Никита, весело глядя на Ксюшу. — Вполне разумный аргумент, я считаю… А вам, стало быть, нынче разрешают попой трясти?

— Им тоже не разрешают, — весело пояснила Лера. — Помню, даже скандал развернулся относительно этого тверка… Мол, в закрытом зале трясите попами сколько угодно, а на публичных выступлениях — ни-ни!

— Да уж… Было бы смешно все это, если бы не было так грустно… — покачал головой Никита. — У нас это вечный вопрос — что бы такое можно было запрещать и не пущать. Как в том стишке про джаз! Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь. Так и тут — сегодня ты танцуешь тверк, а завтра родину отверг!

Все рассмеялись дружно, а Ксюша даже ладошками похлопала от восторга:

— Здорово, надо будет запомнить…

— А слабо вам сейчас что-нибудь сбацать, а, девочки? Ксюша зажжет, а Даша свою юность танцевальную вспомнит, а? Давайте что-нибудь такое… рок-н-ролльное. Сейчас музыку включу, погодите!

Пока Никита искал подходящую музыку, Ксюша и Даша переглянулись неуверенно. Даша махнула рукой, проговорила весело:

— Пойдем, Ксюш… Все равно Никита теперь от нас не отстанет. Придется сбацать… Вот только не знаю, получится ли у меня… Я ж все позабыла уже!

— Да получится, теть Даш! — заверила ее Ксюша. — Как наш преподаватель говорит — наше тело умнее нас, оно все может помнить, любое выученное движение. Главное — усвоить его до полного механизма. А потом само пойдет, да еще импровизировать захочется!

— Ну что ж, попробуем… — неуверенно произнесла Даша.

Ух, как у них потом здорово все получилось! Такой выдали рок-н-ролл, что дух захватило! И Даша ничуть не отставала от Ксюши, Лера глядела на нее удивленно и восхищенно — вот это да… Вот скромница, ангелочек синеглазый! Откуда что взялось только… Какая страсть, какая легкость движений! Прыгает как девчонка! Даже не прыгает, а летает!

Потом вдруг увидела, как Никита смотрит на Дашу. Столько в его взгляде любви, столько восхищения и гордости! Даже почему-то сердце сжалось от странного чувства… Непонятного. Но ведь не ревности же, в самом деле! И не зависти…

А что это тогда? Что за чувство? Совсем неуютное…

И тут же всплыл в голове слезный говорок Карины, будто торопился ей объяснить, что это за чувство такое. Быстрый такой говорок… «Думаешь, мне легко было осознавать, что я для вас только приживалка из жалости? У вас все прекрасно, все хорошо, а я… У меня ничего такого нет… Это ты думала, что ты дружишь со мной и любишь, а я… А меня все время червячок внутри грызет — я тут лишняя, я жалкая, я не пришей кобыле хвост…»

Лера даже головой встряхнула, чтобы отогнать от себя этот голосок. И отогнала вроде, но настроение все равно упало, и быстро глянула на часы — не пора ли домой? Засиделись…

Даша и Ксюша, натанцевавшись, уселись за стол, а Никита щедро раздал им комплименты:

— Молодцы, девчонки! Отлично у вас получается! Может, ты и Дашу в школу танцев пристроишь, а, Ксюш? Я думаю, она от ваших ритмов не отстанет!

И снова Лера услышала в его насмешливом голосе тихую гордость за жену. И любовь. И подумала отстраненно — наверное, каждой любви нужны свидетели, хоть какие… Пусть хоть соседи по лестничной площадке, неважно. И Каринка, наверное, им со Стасом тоже была нужна как свидетель. Да, нужна, пока свидетель не перешел в статус обвиняемого…

Впрочем, ерунда все это. Чего она сама себе голову морочит? Подумаешь, в гости к соседям пришла! Сами же позвали, она не навязывалась.

Снова глянула на часы и хотела сказать что-нибудь про то, что гостям пора и честь знать, но Никита упредил ее намерение, проговорив деловито:

— Я бы посоветоваться с тобой хотел, Лера… Ты человек деловой, можешь подсказать что-то дельное. Не откажешь, надеюсь?

— Да нет, что ты… Если смогу… А в чем дело, какая тебе помощь нужна?

— Да вот дачу хочу купить… Нам здесь надолго придется обосноваться, и я так решил — пусть у нас будет дача. Я же все время в офисе торчать буду, а Дашка и Гришка почему должны летом в душном городе торчать? Хочу, чтоб на свежем воздухе были, на природе… Поможешь найти хороший дачный вариант?

— Да, конечно… Но я ж не риелтор, я не знаю…

— Да риелтора я уже нашел, не в том дело! Надо же дачи ездить смотреть, выбирать… А я не смогу по причине крайней занятости. Придется на Дашку это дело взвалить… Поможешь ей советом, а? Ты вечерами не очень занята на работе? Могу свою машину дать для этого дела. Хотя Даша плохо водит машину…

— Да без проблем, что ты. На моей будем ездить. Но я и правда только вечерами могу… Ну, в выходные еще…

— Но тебя это не очень обременит? А то я так пристал — с ножом к горлу…

— Нет, что ты. Нормально все. Я даже с удовольствием прокачусь…

— Ой, Лер, как же хорошо, что ты согласилась! — радостно проговорила Даша. — Одной мне не справиться, правда. Я обязательно что-нибудь не то присмотрю! А ты такая уверенная, такая деловая! И я рядом с тобой себя гораздо увереннее чувствую!

— Ну, тогда с понедельника и начнем… — кивнул Никита. — Я как раз в понедельник с риелтором встречаюсь и думаю, уже будут какие-то варианты. Давайте выпьем за успех нашего совместного предприятия, девочки!

Домой они с Ксюшей вернулись уже поздно, обе разомлевшие от общения с угощением. Ксюша сразу отправилась спать, а Лера посидела еще на кухне, пытаясь привести мысли в порядок.

Бог знает что происходило с этими мыслями, сплошная сумятица в голове. И нет ответа на вопрос, который уже раз самой себе заданный: что это было? Как она позволила этому Никите так ее обескуражить, так сбить с привычной неколебимой уверенности в самой себе? Сидела… краснела и бледнела, билась головой об его харизму, трусила как овца… Еще и согласилась в поисках дачи участвовать! Зачем? Не надо было! Сослалась бы на занятость, на проблемы… А она на поводу у него пошла, кивала радостно — да, да, помогу, я вся ваша, ребята, ешьте меня с хлебом и с маслом!

Но теперь чего сожалеть, теперь уж все… Теперь придется тесно общаться, ничего не поделаешь.

Подумала так — и сразу все ясно стало. Ясно, что ей и впрямь очень хочется общаться, хочется быть полезной и нужной. Да ведь и не происходит ничего страшного, в конце-то концов! Ну да, растерялась поначалу маленько… Но она ж не виновата, что у этого Никиты такая сила обаяния — просто убойная! Наверное, не только ей одной там не очень уютно. И в то же время так убийственно притягательно… И ничего с этим не сделаешь, с этой проклятой чужой харизмой.

Господи, слово-то какое противное — харизма… Почти ругательное. Но по-другому это явление и не назовешь.

Зато потом уснула после всех переживаний, спала всю ночь крепко, без снов. А утром встала как огурец — будто и не было ничего! Сама к себе вернулась, и слава богу! Можно и дальше жить… На работу идти, свои обязанности исполнять. На работе она та еще дамочка с характером — никому спуску не даст! И своей харизмы с избытком хватает!

— …Даш, а какую ты дачу конкретно хочешь? Опиши, а то мы замучаемся все варианты смотреть, их так много! Ну, хотя бы основные принципы для выбора озвучь!

Даша повернула к ней голову, помолчала, потом проговорила тихо:

— Да я не знаю, Лер… Я и не думала ни про какую дачу, это все Никита… И в Новосибирске у нас дачи не было. Чего он вдруг придумал, не понимаю?

— Ну как — чего… О тебе заботится, о Грише. Чтобы вы чистым воздухом дышали. В городе-то у нас еще та экологическая обстановка, иногда продохнуть невозможно.

Даша кивнула, улыбнулась. Потом повернулась к ней, проговорила восхищенно:

— Как ты машину лихо водишь, однако! Мне так никогда не научиться! Не дано, наверное. Кому-то дано, а мне нет.

— Да ну, не говори ерунды…

— Нет, это не ерунда, Лер, вовсе не ерунда! Ты вообще другая, ты такая смелая, уверенная в себе… А я даже не знаю, как определить, какая мне дача нужна. Я ж во всем и всегда на Никиту полагаюсь… А тут он взял и на меня эту проблему взвалил! А я не привыкла… Не гожусь я для самостоятельной жизни, наверное. Не гожусь…

— А это тебя огорчает, да?

— Не знаю. Правда, не знаю. Я ведь решила для себя, что полностью и во всем доверяю Никите. Что живу теми же привычками, теми же принципами и желаниями… С одной стороны, это легко — чужим умом жить, а с другой…

Даша вздохнула и замолчала, смотрела прямо перед собой на дорогу. Потом продолжила тихо:

— Знаешь, я тебе завидую, Лер… Никогда никому не завидовала, а тебе завидую. Наверное, я тоже хотела бы такой быть, как ты… Самостоятельной, смелой, независимой. У меня никогда не было таких подруг… Да и вообще подруг как таковых не было, получилось, Никита их место занял. Нет, были какие-то приятельницы, конечно… А скажи, Лер! Тебе со мной неинтересно, наверное, да? Мы ж такие с тобой разные…

— Почему же? Очень даже интересно. Хотя ты мне так и не ответила на вопрос — какую дачу мы ищем? Для чистого ленивого отдыха с гамаками и беседками или для физической нагрузки с грядками и парниками?

— Ой, я не знаю, правда… Это надо у Никиты спросить.

— Но он же сказал, что эта дача нужна в первую очередь тебе! Поэтому тебе и выбирать, Даш!

— Да, я понимаю… А ты бы какую дачу хотела, Лер?

— Я? А при чем тут я?

— Но мы ведь, надеюсь, вместе будем там отдыхать… Ты вообще любишь с грядками возиться?

— Нет. Терпеть не могу. Я даже в детстве с родителями не любила ездить на дачу. Но в гамаке полежать на солнышке и в баньке попариться я люблю, не буду скрывать! И в речке поплавать люблю, и в лес сходить за грибами…

— Ну, тогда решено! Мы ищем дачу без грядок, с беседками и гамаками! И с лесом, и с речкой… По-моему, мы сейчас такую и едем смотреть, судя по описанию. Смотри, какой тут на фотографии домик премиленький, как теремок из сказки… Двухэтажный, всем места хватит!

Лера повернулась, быстро глянула на фотографии, которые ей показала Даша. Кивнула молча. Потом спросила деловито:

— А риелтор тоже туда подъедет? Вы как с ней договорились?

— Да никак пока… Я ей позвонить должна уже по результату. Если нам понравится дача, то она подъедет. Она как раз в этом районе с другими клиентами занимается.

— Ой, мы же чуть поворот не проехали, Даш… — вовремя спохватилась Лера, останавливая машину. — Сейчас развернемся… А ты говоришь, что я машину хорошо вожу! Перехвалила меня! А я и уши распустила, расслабилась!

— Да не перехвалила, а заговорила… Болтаю много, отвлекаю тебя. Извини…

Вскоре они свернули с трассы на проселочную дорогу, и Лера произнесла озабоченно:

— Судя по всему, дачные места должны быть за тем перелеском… А красиво тут, правда? Мне нравится.

Лес по краям дороги и впрямь был густой, девственный. Высокие сосны притягивали взгляд мелькающими на стволах солнечными сполохами, березы склоняли длинные ветви долу, прятали их в зарослях высокого папоротника. Вот на взгорке мелькнула поляна, заросшая иван-чаем, и тут же дорога побежала вниз к довольно широкому мосту через речку.

— Пока вроде все по твоим планам выходит, Даш… — задумчиво произнесла Лера. — Вот тебе лес, вот река. А вон, кажется, и наш домик-теремок виден… Аккурат окнами на речку выходит! Красота… Звони хозяевам, скажи, что мы подъезжаем!

У ворот дома их встретил пожилой приветливый мужчина, представился вежливо:

— Меня зовут Константин Львович… Идемте, я вам сейчас все покажу. И сразу прошу прощения — нахваливать буду свое детище вполне искренне. Поверьте, оно стоит того. Столько души в этот дом вложено, столько сердца…

— А почему тогда продаете, если так? — осторожно спросила Лера, оглядываясь вокруг.

— Так переезжаем мы с супругой в другой город, к детям поближе. У них там тоже свой дом… А с внуками няньки сидят, ведь не дело это… при живых-то бабушках-дедушках. Ведь так, согласитесь?

— Ну да… — рассеянно кивнула Лера. — Если так, то да…

— Конечно, нам жалко дом продавать… До слез жалко. И оставить тоже нельзя — чего добру пропадать? Пусть хорошие люди живут да радуются. Моя супруга даже не захотела с покупателями говорить, в городскую квартиру уехала. Говорит, плакать начну да причитать, всю торговлю испорчу. Да вы проходите, проходите, осматривайтесь, не слушайте меня, болтливого старика! Какие вопросы будут — задавайте, не стесняйтесь! Мне за свой дом не стыдно… Все сам, все своими руками…

Дом и правда был хорош — аккуратный теремок с черепичной охряной крышей, с флюгером-петухом, с резными ставнями, с высоким деревянным крыльцом. И вокруг дома все ухожено, цветами засажено, и газон такой чистенький, будто руками простиранный да с нежностью солнцем отглаженный. И беседка, и гамак меж соснами, и шум леса, в который можно попасть через калитку в заборе…

— А за домом тоже калитка есть, аккурат можно к речке спуститься. Да, и банька еще за домом, посмотрите! Она, правда, старенькая уже, но, как говорится, намоленная. В ней только хорошие и добрые люди бывали… Вы идите и гляньте, а потом в дом пожалуйте. А я пока чайник поставлю…

Мужчина ушел, а они с Дашей переглянулись неуверенно.

— Лер, мне нравится… Даже очень… — почему-то виновато проговорила Даша. — Я именно такой себе дачу и представляю, чтобы без всяких нынче модных минимализмов из стекла и бетона. Чтобы все было из дерева… Давай на этом варианте остановимся, а? Не хочу больше ничего смотреть!

— Ну, на этом так на этом… Тебе решать, Даш.

— А тебе нравится, честно скажи?

— И мне нравится. Хорошо здесь, да… Видно, что все с любовью сделано, с душой. Можно сказать — нараспашку.

— Ну вот и отлично! Будем все вместе сюда на выходные ездить! Ты, я, Никита и Ксюша с Гришей! Тогда я риелтору звоню, пусть приезжает?

— Да погоди, Даш… Мы даже еще изнутри дом не видели, куда ты торопишься? И вообще… Я думаю, что Никите тоже надо все показать. Вдруг он не одобрит?

— Ой, да он так занят сейчас… Мы с Гришей его практически и не видим. Если только в воскресенье уговорю его приехать сюда…

— Вот и давай в воскресенье. И риелтора тоже на воскресенье зови. А пока идем в дом… Неудобно, там хозяин нас с чаем ждет.

В доме им тоже все понравилось. Все было сделано с душой. Когда поднялись на второй этаж и зашли в светелку с балкончиком, Даша предложила вдруг:

— Хочешь, это будет ваша с Ксюшей комната? Смотри, какой отсюда вид шикарный… На речку, на лес… Утром встанете, выйдете на балкон — птички поют, солнышко светит! Красота!

— Даш, перестань… — неловко рассмеялась Лера. — Такое чувство, будто ты для меня этот дом покупаешь, а не для себя!

— Так ведь и для тебя тоже… Я так рада, что мы с тобой подружились! Так рада!

— Ладно, пойдем чай пить… Заодно и с хозяином насчет воскресенья договоримся.

— Пойдем…

— А торговаться по цене будешь, Даш?

— Что ты, я не умею… Да и как торговаться, если нам все понравилось? И хозяина жалко… Он такой добрый, видно же. А может, задаток ему оставить, а? Чтобы других покупателей не искал… У меня и деньги с собой есть. Как думаешь?

— Что ж, оставь… Только расписку возьми.

— А ты проследишь, чтобы в этой расписке все правильно было?

— Без проблем…

Хозяин чуть не расплакался, когда они объявили ему о своем решении. Огляделся вокруг растерянно, проговорил тихо, положив руку на грудь:

— Как от сердца отрываю, поверьте… И спасибо, что не торгуетесь. Не смог бы я торговаться, правда… Обидел бы свое детище…

Обратно возвращались уже в сумерках. Лера молча вела машину, а Даша говорила мечтательно:

— Представляешь, будем вечерами все вместе у костра сидеть… Никита прекрасно на гитаре играет и поет! У него голос такой мягкий, слегка хрипловатый. Я прямо умираю всегда под его голос. Вот сама услышишь потом. Да ты обязательно влюбишься в его голос, уверяю тебя!

Лера только вздохнула тихо — значит, еще одно испытание предстоит… Оказывается, Никита еще и поет! Надо же…

И снова коварная мыслишка зашевелилась внутри — а не заигралась ли ты с этой соседской дружбой, матушка? Куда тебя несет, остановись, пока не поздно! Опомнись, оторви от себя Дашу, откажись от этой ее наивной доверчивости! Мало тебе было Карины, мало?

Хотя с Кариной — это не из той оперы… Тут другое, совсем другое. Она теперь сама как Карина… Поневоле оказалась приживалкой в чужой семье. Вот уж и светелку ей определили на семейной даче… И все идет так, будто бездарным режиссером зеркально поставлено. Тем самым режиссером, который не ведает, какой у истории будет конец. Не решил еще.

— …Лер, о чем ты задумалась, а? Я спрашиваю, а ты не отвечаешь…

— Да так, ни о чем. Говори, я слушаю.

— Значит, в воскресенье везем Никиту смотреть дачу?

— Да, договорились же…

Вскоре въехали в город и быстро добрались до дома — пробки на дорогах к этой поре уже иссякли. Увидев свет в своих окнах, Даша проговорила озабоченно:

— Ой, Никита уже дома, наверное! Я побегу, надо ж его ужином накормить! Пока, Лер…

Тут же выпорхнула птицей и помчалась бегом к подъезду. Лера улыбнулась ей вслед, подняла глаза — окна ее квартиры были темны. Конечно, Ксюшки еще дома нет, носится где-то. И так не хочется выходить из машины и подниматься в пустую квартиру… Хочется лететь, как Даша, будто крылья за спиной трепещут. Лететь и слышать этот счастливый трепет… Когда-то ведь слышала. И так же неслась…

С этими мыслями и поднялась в квартиру, услышала, как настойчиво звонит в сумке мобильник. Достала его, глянула на дисплей — мама…

— Лера, ты где, что с тобой? Чего ты меня пугаешь? Я в который раз пытаюсь тебе позвонить, а ты трубку не берешь!

— Да все в порядке, мам… Я за рулем была, не слышала.

— Так поздно и за рулем? На работе задержалась, что ли?

— Нет… Я за город ездила. Так надо было. А что ты хотела, мам?

— Да ничего… Соскучилась просто. Давно тебя не видела. Ты же, как уехала, визитами меня не балуешь. Совсем забыла меня… А может, мне плохо, может, со мной что-то случилось? Может, я лежу и болею?

— Извини, мам. Но я же Ксюшу все время прошу, чтобы она к тебе приходила. Она что, у тебя не бывает?

— Да бывает, бывает… Недавно даже с мальчиком приходила, хороший такой мальчик, умный и скромный. Гришей зовут.

— Понятно…

— Что тебе понятно? Сама-то ты когда до матери доберешься? Совсем забросила меня… Обидно же…

— Не обижайся, мам. Хочешь, сама к нам в гости приезжай, я тоже по тебе соскучилась.

— Да уж, соскучилась… Совсем ты изменилась, Лера, другая стала. Более деловая, что ли… Суровая… Плохо тебе одной, понимаю, что ж…

— Мне не плохо, мам. Мне нормально. Живу и живу, ни от кого ничего не требую.

— Ну да, ну да… Сама не требую, и ко мне не лезьте никто… Так выходит, что ли?

— Мам… Что ты от меня хочешь, а? Да, мне на самом деле нелегко… И бывать в том доме нелегко, где раньше жила… Потому и редко тебя навещаю. Неужели так трудно это понять, мам?

— Да не сердись, я ж все понимаю… Кстати, недавно я Каринку на улице встретила — не узнала. Идет вся грустная, глаза в землю, сама на себя не похожа… Вся неухоженная, блеклая какая-то. Подняла на меня глаза, а в них такая тоска! Постояли с ней, поговорили немного…

— О чем?

— Да так… Я спросила, почему она плохо выглядит. От души спросила, мы же с ней не чужие… Жалко ее почему-то стало, ужасно жалко. Хотя я и не должна ее вроде жалеть, а все равно… Еще она спросила про тебя — как ты и где ты…

— И что? Ты ей не сказала, надеюсь, где я живу?

— Нет. Нет, конечно. Ничего вообще про тебя не сказала. А она только вздохнула и отвернулась, да чуть не заплакала. Говорит, плохо ей без тебя, очень плохо…

— Значит, все-таки обо мне говорили, да?

— Нет, что ты… Это она сама спросила — как, мол, Лера живет. Я сказала только — хорошо, мол, живет, не жалуется. На этом и разговор закончился. Правда, Лер, жалко ее почему-то стало, уж не ругай меня за это, не ругай. И Стасика жалко… Ему ведь тоже плохо без тебя, наверное…

— Мам, давай не будем об этом. Мне неприятно, не хочу. Столько времени уже прошло…

— Хорошо, не будем. Как скажешь. Так приедешь ко мне в воскресенье или как?

— Нет, в воскресенье не могу. Может, в субботу?

— Ну, хорошо, давай в субботу… И на том спасибо, что ж… Давай отдыхай, голос у тебя очень усталый. Пока, до встречи.

— Пока, мам…

Положила телефон на стол, подошла к кухонному окну, вгляделась в темноту. Поздно уже, где Ксюша бродит, интересно? Может, она у соседей? Вместе с Гришей?

О, да вот же они, бредут в сторону подъезда парочкой… Спорят о чем-то горячо. Вот остановились, Ксюша подняла голову, глянула вверх… Наверняка увидела ее силуэт в окне, заторопилась. Надо бы ужин разогреть, она ж голодная, наверное. И поговорить…

Но разговора не получилось — Ксюша объявила, что страшно устала, что немедленно идет спать. Лера тоже почувствовала, как сильно устала за день… А утром рано вставать, на работе дел полно. Ну вот зачем, зачем она подрядилась эту дачу соседям искать? Ведь могла бы сослаться на сильную занятость, никто бы и не обиделся! А сейчас уже поздно, процесс пошел… Невидимый режиссер снимает свое кино по бездарному сценарию. И она совсем не понимает в нем своей роли — тоже бездарной. Не понимает, не понимает…

В воскресенье они поехали все вместе на дачу и женщину-риелтора с собой прихватили. Никита был хмур и сосредоточен, и было видно, что думает о чем-то своем.

— Еле уговорила его поехать… — шепнула ей на ушко Даша. — Все мне твердил, что, мол, если эта дача для вас с Гришей, то вам и выбирать… А я ему говорю — вместе же там отдыхать будем! Вдруг тебе не понравится, тогда что?

Дача Никите понравилась, о чем он объявил вполне искренне. Слегка тряхнув Дашу за плечи, проговорил решительно:

— Берем, Дашка, берем! Молодец, это то что надо!

И, повернувшись к Лере, попросил тихо:

— Ты проконтролируй сделку как юрист, ладно? Чтоб Дашку с бумагами не обманули…

Женщина-риелтор, услышав его слова, проговорила обиженно:

— Да что вы, Никита, не надо меня контролировать… Я никого еще ни разу не обманула, что вы. У меня безукоризненная репутация!

— Да вы не обижайтесь на моего мужа, он просто такой… Он сам все и всегда контролирует, просто очень занят сейчас…

— Ладно, я и не обижаюсь. Я понимаю. Значит, завтра идем оформлять? Я все документы уже подготовила.

Лера глянула на Никиту слегка неуверенно и, улыбнувшись виновато, проговорила тихо:

— И все же… Позвольте мне сначала взглянуть на документы…

— Ну что ж, пожалуйста! — снова поджала губы риелтор. — Завтра приходите ко мне в офис, проверяйте. Тогда сделку послезавтра оформим. Ключи можно сегодня уже передать… Хозяин согласен, я думаю?

— Да, да, конечно… Сейчас принесу ключи… — кивнул грустный хозяин. — Только я пока здесь останусь, а дверь закрою запасными ключами, потом у соседей их заберете. Хоть еще один вечер здесь проведу напоследок…

Обратно ехали молча. Лишь когда въехали в город, Даша произнесла весело:

— Все, в следующие выходные устраиваем пикник на новой даче! Будем баню топить, шашлыки жарить! Пожалуйста, Никита, давай с нами… Мы с Лерой без тебя не справимся! Ладно, Никита? Ну, пожалуйста…

— Хорошо, согласен… — миролюбиво проговорил Никита, обнимая Дашу за плечи. — Разве я могу любимой жене отказать? Да никогда и ни в чем… Гуляем, девчонки! Лера, от тебя тоже отказ не принимается, слышишь?

Она только кивнула и улыбнулась безвольно. А про себя подумала — зря согласилась, не надо бы… Могла ведь что-то придумать, чтобы отказаться, причину какую-то. Могла бы, но… Не смогла. Или не захотела… Да черт его знает вообще, что с ней происходит такое! Будто сама себе не принадлежит и права внутреннего голоса не имеет!

Следующие выходные выдались обильно солнечными, как по заказу. Выгрузились из машины, сели перекусить на веранде под восторженные комментарии Ксюши:

— Ой, как здесь здорово, мне нравится! И лес рядом, и речка! Сейчас перекусим и купаться пойдем, да, Гриш?

— Да погодите вы… купаться, — испуганно проговорила Даша. — Вода наверняка еще не прогрелась, простудитесь же! Гриша только недавно болел…

— Да пусть купаются, Даш! — миролюбиво предложил Никита. — И Гриша пусть закаляется. Что ты носишься с ним, он же мужик! Смотри, ему перед девочкой неудобно… Лучше все вместе идем купаться. И поймем, холодная вода или нет!

— Ой, я не пойду… Я даже купальник с собой не взяла, нет! — испуганно замахала руками Даша. — Вот с Лерой можешь идти купаться!

— Так я тоже купальник не взяла… — пожала плечами Лера, улыбаясь.

— А я о тебе позаботилась, мамочка! Твой купальник у меня в рюкзаке лежит! — коварно улыбнулась Ксюша, прищурив глаза. — Придется идти, не отвертишься!

Потом они втроем спустились к реке — Лера, Ксюша и Гриша. И услышали сзади Дашин смех, оглянулись все вместе, наблюдая, как Никита тащит ее на руках к реке, а она брыкается и верещит, смеется счастливо…

— Отпусти меня, Никита, я не буду, не буду! Я же сарафан замочу! Отпусти, Никита, что ты делаешь, ей-богу!

Никита зашел по колени в воду, не выпуская Дашу из рук. И она прижалась к нему, носом уткнулась в шею, и оба они застыли прекрасным изваянием — хоть картину пиши…

Лера почувствовала, как дернулось что-то внутри, пробежало волной по сердцу. Нехорошее ощущение, низменное, похожее на зависть. Никогда она не испытывала ничего подобного, никогда… Просто неуправляемое что-то, не зависящее от ее воли. И сама себе ужаснулась — стыд-то какой…

Ей даже показалось, что потемнело все вокруг, что вот-вот подует ветер холодный, дождь с неба обрушится. Глянула вверх, удивилась — ведь нет ничего подобного… Солнце светит по-прежнему, небо голубое, нет на нем ни единого облачка. Да что это такое, в конце концов, что с ней происходит ужасное!

— Мам… Ты чего? Тебе плохо, что ли? Так побледнела вдруг… — испуганно проговорила Ксюша, тронув ее за плечо.

— Нет, ничего… Просто вдруг сердце прихватило маленько… — проговорила Лера первое, что пришло в голову.

— Сердце? Ты что, мам? Никогда у тебя раньше сердце не болело…

Даша и Никита тоже услышали их разговор, и Никита вынес Дашу на берег, опустил на землю, спросил удивленно:

— Что случилось, Лер? Тебе плохо?

— Нет, нет… Не обращайте внимания, купайтесь! Я сейчас посижу тихо на берегу, и все пройдет…

— Уверена?

— Да, Никита, все хорошо! Купайся. Присмотри за ребятами, у речки такое течение быстрое, мало ли что!

Никита отвернулся, медленно начал входить в воду, за ним пошли Ксюша и Гриша, озорно переглядываясь.

Даша суетливо расстелила на траве полотенце, уселась рядом с ней, глянула сбоку, спросила осторожно:

— Тебе и правда лучше, Лер? Я так испугалась… Что это было с тобой?

— Да ничего страшного, просто критические дни на подходе. Я всегда с трудом переживаю эти дни.

— Ой, и я тоже! И у меня так в это время бывает — вдруг потемнеет в глазах, голова начинает кружиться ни с того ни с сего! И ведь не объяснишь никому… А Никита как испугался, ты видела?

— Да, я видела… Очень неловко все получилось. А Гриша хорошо плавает, между прочим… — попыталась Лера свернуть разговор на другую тему.

— Да, хорошо… Его Никита научил. Они вместе в бассейн ходили там, в Новосибирске… Тогда у него больше времени было, а здесь мы с Гришей его и не видим почти… Еще удивительно, как уговорили на дачу поехать!

— Ну вот… Вам хочется вместе побыть, наверное, а мы с Ксюшей мешаем…

— Да перестань, Лер! Чтобы я больше не слышала этого, поняла? Как вы можете нам помешать? Наоборот… Я так успела привязаться к вам… как к родным. Такое чувство, будто сто лет вас знаю!

— И я, Даш… — тихо проговорила Лера, пытаясь придать голосу задушевности. — И я…

Они замолчали, глядя на резвящихся в реке ребят и Никиту. Даша улыбалась легко и счастливо, а у Леры на душе кошки скребли. Никогда она так не лгала, просто не вынуждала никогда себя лгать про задушевность! Всегда гордилась тем, что идет прямо по жизни, что умеет отличать правду от лжи. Что неколебима в своей внутренней правде, что не приемлет предательства и обмана… Не умеет его прощать…

А сейчас! Что же сейчас? Почему она сидит на этом берегу и вынуждает себя притворяться? Зачем, ради чего? Что за сила несокрушимая руководит ею, лишает воли? Даже самой страшно признать, что это за сила… Да и не надо признавать, не надо! Это уж будет совсем невыносимо…

— Ой, смотри, куда это Никита полез? Там же обрыв! — услышала она встревоженный голос Даши и ответила отрешенно:

— Наверное, с обрыва хочет нырнуть…

— Ой, но это ведь опасно, я думаю! Смотри, и дети за ним полезли! Надо остановить их немедленно!

Даша резво подскочила с места, вошла в воду по щиколотку и принялась кричать, размахивая руками:

— Гриша, Ксюша, спускайтесь назад! Не смейте прыгать с обрыва! Никита, скажи им, что ты! И сам тоже не смей прыгать… Я боюсь, не надо, пожалуйста!

Никита повернулся к ребятам, сказал им что-то, указывая на Дашу. Потом встал на краю обрыва, сосредоточился и красиво прыгнул в воду.

Лера смотрела на него завороженно — как выныривает потом, как плывет к берегу, размашисто рассекая воду руками. Как выходит на берег и как игриво пытается обнять Дашу, и она отбивается с визгом от его холодных и мокрых рук… И уговаривала себя улыбаться и голосу потом придать веселые резвые нотки:

— Как водичка, Никита? Холодная?

— Да ничего, хорошая водичка. Зря с нами не пошла. Ты как, нормально себя чувствуешь?

— Вполне.

— А в баню пойдешь? Я хочу баню истопить… Пока шашлыки жарим, она уж готова будет.

— Мы вместе с Лерой в баню пойдем! — встряла в их диалог Даша, улыбаясь. — Сначала мальчики идут в первый жар, а потом уже девочки! Я правильно говорю, Лер?

— Ну, что ты меня спрашиваешь… Ты здесь хозяйка, тебе виднее!

Даша быстро взглянула на Леру, моргнула чуть озадаченно. Может, услышала в интонации ее голоса какие-то неприятные для себя нотки… И тут же улыбнулась, будто отогнала от себя эту озадаченность, и повернулась к реке, скомандовала решительно:

— Гриша, Ксюша, выходите! Хватит мерзнуть! Идемте чай пить! Сейчас будем баню топить и шашлыки жарить! Быстрее, быстрее, ну?

Дальше день покатился вполне лениво и празднично. Никита и Даша хлопотали с баней и шашлыками, Лера лежала в гамаке, смотрела на небо, пыталась управиться с тем, что происходило внутри. Даже подумала отчаянно — может, просто взять и сбежать? Сказать, что с работы позвонили, что дело срочное, неотложное…

Хотя глупо будет выглядеть, если честно. Придется эту муку терпеть. Потому что мучительно стыдно осознавать, что сейчас происходит. Они же, Даша и Никита, так к ней хорошо расположены, они за свою ее приняли, подпустили так близко… Им и в голову не приходит, что с ней на самом деле творится! Да это ли не предательство, это ли не подлость с ее стороны? То самое предательство и та самая подлость, которую она всегда отрицала в себе…

— Лер, шашлыки уже готовы, вставай! — весело позвала ее из беседки Даша. — Давай-давай… А то остынут, невкусные будут! Никита вон уже бутылку вина открыл…

Лера вздохнула коротко: да, вина выпить — это хорошо. Может, натянутая внутри струна ослабнет и затихнет это мучительное самобичевание. Очень хотелось бы…

Ксюша идти в баню наотрез отказалась, заявив, что это удовольствие, подходящее для взрослых тетенек, и они с Гришей в этом участвовать не будут, а лучше отправятся вечерком на местную дискотеку. Даша спросила удивленно:

— Это мы с твоей мамой взрослые тетеньки, по-твоему?

— А какие же еще? — невозмутимо отреагировала Ксюша. — Если у вас дети уже взрослые, так вы, что ли, молодые?

— Да уж, припечатала так припечатала! — рассмеялся Никита, подмигнув Ксюше. — Сильна ты в своей непосредственности, ничего не скажешь!

— Ну да… А зачем врать? Не понимаю… — пожала плечами Ксюша.

— Ну, хотя бы за тем, чтобы тетенькам приятное сделать…

— А оно им надо?

— Я думаю, надо. Так ведь, дорогие тетеньки? — насмешливо глянул Никита на Дашу и Леру.

— Да ну вас… — нарочито обиженно махнула рукой Даша. — Мы-то с Лерой знаем, что мы еще молодые и резвые. Правда, Лер?

— А мне в Ксюшином возрасте тоже казалось, что все сорокалетние тетки ужасно старые… А теперь так вовсе не кажется… — задумчиво улыбнулась Лера.

— Ну, конечно! В сорок лет жизнь только начинается, да? — снова насмешливо спросил Никита.

Даша возмутилась тут же:

— А ты на чьей вообще стороне, Никит? Ты тоже нас с Лерой считаешь старыми?

— Да бог с вами, девочки… Вы для меня молодые и красивые, и никак иначе. Даже ничуть в этом не сомневайтесь. И вообще… Идите-ка вы в баню, пока она совсем не остыла! А я пойду в дом, поработаю. Здесь интернет есть, надеюсь?

— Хозяин говорил, что есть… — кивнула Даша. — Я думала, ты хотя бы сегодня отдохнешь…

— А я отдыхаю. Я очень хорошо отдыхаю, что ты. Хорошо, что мы эту дачу купили, правда?

— Да, хорошо…

Никита ушел, а они с Дашей отправились в баню. Когда сидели потом распаренные в предбаннике, Даша спросила вдруг:

— Ну что, Лер, я права? Никита… он же особенный, правда? Ну как, как его можно не любить? Мне иногда даже страшно делается из-за того, как сильно я его люблю…

— Да почему же страшно-то?

— Не знаю… Иногда паника ни с того ни с сего нападает — а вдруг с ним что-нибудь случится? Я ж не переживу… Наверное, нельзя так растворяться в мужчине, да? Наверное, себя теряешь?

— Не знаю, Даш. Я ж не психолог, не знаю.

— А ты… Любила своего мужа?

— Да, очень любила. Так же, как ты Никиту.

— А почему тогда…

— Не спрашивай меня, Даш, не надо. Я же тебя просила…

— Да, извини. Просто я подумала — может, тебе выговориться надо… Я же чувствую, какую ты боль носишь внутри. Насколько я понимаю, вы ведь недавно развелись с мужем… Ксюша об этом говорила Грише. И сегодня ты какая-то… Сама не своя. Поговори со мной об этом, не бойся!

— Нет, Даш, не буду. Зачем? Что было, то быльем поросло. Лучше забыть скорее, чем снова все ворошить. Не хочу, нет…

— Твой бывший обидел тебя, да? Изменил тебе?

— Обидел. Изменил. И все, не спрашивай больше, не надо. Пожалуйста.

— Хорошо, хорошо… Я тебя понимаю… Если бы мне Никита изменил, я бы просто жить не стала. Не смогла бы. А ты молодец, хорошо держишься. Ты очень смелая, Лер. Я не такая…

— А пойдем-ка еще в парилку, что-то мы засиделись! — прекратила этот разговор Лера, поднимаясь с места. — Сейчас я тебя веничком, веничком! И не верещи, не мешай процессу! Надо терпеть для пользы тела!

Вечер после бани был особенно хорош. Казалось, воздух еще больше был насыщен июньской неспелой нежностью, благоухал цветами и травами, сдержанно шумел ветром в кронах деревьев. И чай был особенно вкусным, и вино, и мясо на гриле, которое умело приготовил Никита. Лере казалось, что и давешнее наваждение куда-то ушло, и душа ее свободна и счастлива, и благодарна новым друзьям — Даше и Никите. Этой прекрасной паре, такой взаимно влюбленной, такой гармоничной… А она просто является созерцателем благодарным, ведь всякой любви, как ни странно, нужны свидетели. А иначе зачем она им нужна, зачем пригласили сюда… И не просто пригласили, а настоятельно пригласили!

Спала она тоже крепко — в той самой светелке, которую облюбовала для нее Даша. Даже не слышала, как вернулась с дискотеки Ксюша, как улеглась тихо, стараясь ее не будить. И утро тоже было праздничным, светлым и чистым. Вышла на балкон, долго слушала, как поют птицы, вдыхала свежий прохладный воздух. Так хорошо… И почему они со Стасом никогда не мечтали о даче? Странно даже…

После завтрака решили идти в лес. Сначала держались все вместе, потом Ксюша и Гриша убежали вперед. Никита шел сзади, думал о чем-то сосредоточенно. Даша оглянулась на него несколько раз, потом проговорила тихо:

— Я пойду спрошу, что с ним… Какой-то он хмурый сегодня. Ты иди, я тебя догоню скоро…

Лера кивнула и пошла вперед. И вдруг почувствовала, как просыпается в ней вчерашняя маета, только в другой ипостаси, будто шепчет насмешливо — ты лишняя здесь, лишняя… Неужели сама этого не видишь, не замечаешь? Зря согласилась поехать, не нужны Даше и Никите никакие свидетели, им и без тебя хорошо. Вот и пусть они вместе гуляют, а ты уйди с поля зрения, сгинь…

Пошла так быстро, будто торопилась куда-то. И вскоре обнаружила, что стоит в глухой чаще, темнее стало, деревья сомкнулась кронами наверху. Запаниковала — неужели заблудилась? И телефон с собой не взяла… С ориентацией в пространстве у нее всегда плоховато было, и Стас что-то там говорил насмешливо про топографический кретинизм…

Остановилась, огляделась. Куда теперь идти-то? А может, на помощь позвать? Да только неловко как-то, смешно получится. Наверное, надо назад повернуть… Или, наоборот, вправо взять…

Ломанулась назад, запутываясь ногами в зарослях папоротника. Еще и в кусты какие-то влезла, и ветки с шипами бьют по лицу… Господи, да как же из этих зарослей выбраться, как?

Продиралась сквозь кусты, отворачивая лицо от веток и ничего не понимая от ужаса. Лишь бы глаза себе не выхлестать ненароком! И вроде понимала, что все это лишь кратковременная паническая атака, что надо остановиться и успокоиться. Где тут можно заблудиться, в дачных исхоженных вдоль и поперек местах? Да в этом лесу наверняка других дачников полно… Надо просто успокоиться, и все!

Выскочила… И тут же ткнулась в Никиту, от неожиданности испугалась еще больше, залепетала отчаянно:

— Ты… Ты как здесь? Я тебя не увидела… Я решила, что заблудилась, так испугалась…

— Да что ты, не бойся. Ты не заблудилась, я всех держу в поле зрения. Навстречу тебе пошел, когда увидел, что ты вроде как растерялась немного. Чего ты вдруг в кусты полезла? Зачем?

— Да, я растерялась… Не умею в лесу ориентироваться. У меня этот, как его… Топографический кретинизм, вот!

— Что ж, бывает… — проговорил Никита, с улыбкой на нее глядя.

Улыбка его была такой обидно снисходительной, что она совсем растерялась. Огляделась по сторонам, спросила робко:

— А Даша где?

— Ребят догонять пошла. Что-то они резво от нас ускакали. Как бы тоже не растерялись немного. Сейчас найдемся всех и домой пойдем, обедать пора! А вот и они возвращаются, видишь?

— Да, вижу…

Настроение у Леры снова поднялось, будто и не было никакой давешней маеты. Снова кругом был прекрасный лес, блики солнца на маленькой полянке, кроны деревьев тихо качаются над головой. Все хорошо, все хорошо! Или… Или из-за того хорошо, что Никита с ней рядом? Что они вдвоем стоят в этих солнечных бликах?

Господи, да что же это… Теперь ее настроение будет зависеть от Никиты, так, что ли?

Если так, то это ведь катастрофа на самом деле! Ведь не влюбилась же она в него, еще чего! Нет-нет, он просто такой по природе, Даша права… У него дар особый — людей к себе располагать и крепко привязывать. И никакая любовь тут ни при чем, и даже мысли такой допускать не стоит! К тому же они сейчас пообедают, и домой собираться пора… Завтра трудный рабочий день, и можно будет освободиться от этих ужасных мыслей, погрузиться в него с головой. Работа есть работа, она всегда от всего спасает!

Однако зря Лера надеялась, что работа ее спасет. Не спасла. Наоборот, наваждение набирало все большую силу, и каждый вечер ее тянуло позвонить в соседскую дверь. Хоть мельком, хоть одним глазком взглянуть на Никиту! Конечно, это желание ужасало ее. В то же время сама себя успокаивала — ведь она не делает ничего предосудительного! Даже и в мыслях ничего преступного нет! Разве желание просто увидеть — преступно само по себе? Ведь нет… Не в чем ее обвинить, не в чем!

И в то же время она чувствовала — поменялось в ней что-то. Внутри поменялось. Уверенность в себе ушла, а вместо нее сомнения грызут душу, которых она и не знала раньше. И все чаще стала вспоминать Карину… Ей так же было плохо, наверное. Если она то же самое чувствовала, что чувствует она сейчас… И так же было страшно. И стыдно. Да что там говорить — просто она сейчас повторяет поведение Карины, вот и все! Один в один повторяет! Карина так же сходила с ума из-за Стаса, а он не знал ничего… Не догадывался. И она не знала, не догадывалась. Наивно верила в их нерушимую дружбу, как Даша верит ей сейчас…

Да, страшно и неприятно об этом думать. А еще страшнее цепляться за эту мерзкую мысль — ведь Стас не устоял… Значит ли это, что и Никита так может? И она может…

Нет, нельзя даже думать об этом! Нельзя! Даже после того нельзя, когда поняла многое из прошлой своей жизни. Поняла, что любовь грешная и неудержимая весьма коварна, у нее своя сила есть. Так притягивает, что устоять невозможно. И Стас не устоял. Хотя она знала — Стас любит ее, что с Кариной у него все получилось мимолетно, просто это была внезапно вспыхнувшая страсть… Ведь и тогда она понимала это, но не простила его, не простила! Даже подумать о возможности прощения не захотела!

Теперь вот сама наказана, выходит. Жизнь посмеялась над ней, заставила переживать такое унижение. Стыдиться мыслей, желаний и все равно звонить в соседскую дверь…

— Мам… Ты чего задумалась? У тебя лицо такое сейчас, что даже спрашивать страшно… — услышала она голос дочери и встрепенулась виновато, проговорила быстро, будто извинялась:

— Нет-нет, все в порядке, Ксюш… Просто на работе устала, дел было много.

— Ну да, ну да… Почему-то раньше я у тебя такого лица не видела… Такое чувство, будто горе какое-то переживаешь. У тебя точно ничего не случилось, мам?

— Да нет же, я тебе говорю…

— Мам, я тебя предупредить хочу — завтра ночевать не приду, ладно?

— А где будешь ночевать, могу я узнать?

— Ну, как тебе сказать… Это ведь с папой связано, а мы договорились, что я тебе о нем ни слова…

— Да, я помню. А что, с папой случилось что-то? Почему ты собралась у него ночевать?

— Ну, так надо, мам… Папа попросил…

— Да в чем дело, говори уже!

— Я боюсь, мам. Ты рассердишься. Да тебе наверняка не очень приятно будет это слышать.

— Я обещаю, что не рассержусь. Говори.

— Ну, хорошо, если ты сама настаиваешь… Дело в том, что папина девушка… Ее Мариной зовут… Ей рожать вот-вот, а у папы ночное дежурство… И он боится оставить ее одну. И меня попросил…

Лера слушала дочь и не понимала, что с ней происходит. Вернее, не готова была понять и принять эту информацию, хотя, наверное, в ней не было ничего из ряда вон выходящего. Два года прошло, а она ведь ничего не знала, как теперь живет Стас. И не хотела ничего знать. Сама не хотела.

А еще она зациклилась на том моменте, когда видела его в последний раз. И помнила только его лицо — виноватое, осунувшееся, и эти глаза его, молящие о прощении… Неужели она думала, что он все два года был вот таким? Сидел на месте и ждал, когда она одумается и простит его? Ведь глупо было так думать, глупо!

— Да, да, мам, у папы женщина есть, Мариной зовут… — подлила масла в огонь Ксюша, глядя на нее с обидной насмешливостью.

Почему-то эта насмешливость ударила по ней очень больно, и впрямь захотелось рассердиться на дочь — да как она смеет? Но сдержалась с трудом, проговорила нарочито равнодушно:

— Ну, пусть будет Марина… Какая мне разница? Пусть…

— Да ладно, мам… Уж признайся, что ты этого не ожидала, правда? Ты думала, что он сидит и ждет, когда ты о нем вспомнишь, простишь и позовешь обратно? Так ведь, мам?

— Ксюш… Ты почему в таком тоне со мной разговариваешь, не понимаю? Что ты себе позволяешь вообще? Я тебе что, подружка?

— А как надо разговаривать, мам? Ты же папу вычеркнула полностью из своей жизни, ты даже мне говорить о нем запретила! Ты не захотела считаться с тем, что он мой папа, что я люблю его… Ты заставила меня жить двойной жизнью, соблюдать эти идиотские правила! Чтобы даже упоминание о папе при тебе не звучало!

— Перестань, Ксюш. Перестань… Я же не запретила тебе видеться с ним, просто мне трудно было… Как же ты не понимаешь! Просто трудно, и все!

— А мне не трудно, мам? Я два года живу как шпион… Перебежками туда-сюда…

— Ну, почему сразу шпион…

— Потому! Думаешь, мне легко, что ли? Когда не знаешь, где твоя родина и есть ли она вообще… Мечусь туда-сюда, как сорокапятка, рядом с тобой в нервном напряжении нахожусь — не дай бог проболтаться и тебя обидеть! А папа, между прочим, всегда про тебя спрашивает — здорова ли, все ли у тебя хорошо… Вполне по-человечески спрашивает, между прочим!

— Прости, Ксюш, я ведь не знала… Не знала, что тебе все это тяжело…

— Конечно, не знала. Зачем тебе знать? Ты ведь только гордыней своей живешь, ты же вся такая обиженная и оскорбленная в лучших чувствах!

— Да! Да, Ксюша! Обиженная и оскорбленная! Так все и есть, это чистая правда! Твой отец меня предал, он сам все перечеркнул, сам! Неужели ты меня не можешь понять, дочь?

— Я понимаю, мам. Я очень люблю тебя и понимаю. Потому я рядом с тобой всегда. Но и папу я тоже очень люблю…

Ксюша отвернулась и замолчала. Лера видела, как дрогнули ее плечи, как руки потянулись к лицу… Наверное, заплачет сейчас. Надо как-то успокоить ее срочно, иначе сама себе потом не простит…

— Ксюш, не надо… Прости меня, Ксюш. Да, все правильно ты говоришь, наверное. Я слишком категорична была. Знаешь… Я рада, что у папы все хорошо. Правда, рада. Кто хоть она, эта Марина? Любит его, надеюсь?

— Да, любит! — быстро развернулась к ней дочь. — Очень любит! Знаешь, Марина ведь интерном пришла к нему в больницу, и он долго не замечал, что она его любит. Целый год не замечал… А потом она сама ему призналась, что любит. Она и правда очень хорошая, мам! Симпатичная, добрая, умная. Мы с ней очень подружились!

— Даже так? — ревниво усмехнулась Лера, глядя на дочь.

— А что? Подружились, да… Я же вижу, как она папу любит, как заботится о нем…

— Ну что ж, понятно. А он… Он тоже ее любит, да?

— Не знаю. Не спрашивала. Если судить по тому, что она давно уже к нему переехала, что ребенка от него ждет… Папа ведь квартиру снимает, а Марина жила в общежитии. Теперь они вместе… А почему ты спросила, мам?

— Да так… Захотелось, вот и спросила.

— Ты жалеешь, да? Хотела бы его обратно позвать?

— Нет, что ты… Вовсе нет…

— Да, я тоже думаю, что вряд ли это было бы возможно. Он ведь так страдал без тебя, мам… Долго в депрессии был… Одно время даже выпивать начал, но вовремя одумался. Пьющий врач — это ведь последнее уже дело, правда? Бабушка и дедушка очень переживали по этому поводу… Но теперь уже все хорошо, теперь у него Марина есть, и скоро сын родится.

— Хорошо. Я рада за него, правда.

— Он ведь очень любил тебя, мам… Он сам говорил мне, что очень любил. А потом, я думаю, у него как-то перегорело все, пустота в душе образовалась. Эту пустоту Марина собой и заполнила… Помаленьку, потихоньку, очень осторожно. Теперь родит скоро… Она ж молодая, ей детей хочется, замуж хочется! Надо было тебе раньше опомниться, мам… А теперь уж все, поезд ушел, ничего не поделаешь!

— Да о чем ты, Ксюш… Я же просто так спросила про папу, не надо из моего любопытства какие-то глобальные выводы делать! Ишь, разошлась, яйца курицу жить учат, надо же! Что-то ты не по возрасту серьезно рассуждать начала, тебе не кажется? Прям как взрослая тетка!

— Да ладно, мам… Нормально я рассуждаю. Жизнь научила, что ж… Да и ты лучше сама признайся, что совершила большую глупость. Надо было папу простить, и все… А теперь уже поздно, теперь у папы Марина есть. И ребенок…

— Ты уже сто раз это повторила, Ксюш. Не заметила? Или думаешь, я не поняла ничего, не услышала?

— Ладно, не буду, если так… Просто я волнуюсь немного, за Марину переживаю. Кстати, надо папе позвонить, может, она уже родила! А если нет, то я вечером к ним поеду, побуду с ней, пока папа на дежурстве…

— Поезжай. Поезжай, конечно. И вообще… Можешь передать папе, что я за него очень рада. Правда, рада…

Ксюша ушла в свою комнату собираться, а Лера все сидела на кухне, задумавшись. И в самом деле — рада она или нет? Может, это только слова вежливые сами собой проговорились? Да и что значит — рада? Чему она может радоваться? Что свято место пустым не бывает? Но ведь это ее бывшее «свято место», ее! Если честно, ей и впрямь хотелось бы услышать совсем другое! Что Стас до сих пор любит и помнит ее, что страдает без нее…

Хотя зачем ей это слышать? Неужели думала, что легче станет, если услышит? В новой-то своей ипостаси…

Нет, легче не стало бы. Да и ни к чему… Потому что ее уже ничто не спасет. Даже если она и Стаса простит, и Карину. Да она сама теперь та же Карина… Та же роль у нее незавидная. Как возмездие, как наказание за что-то неведомое. Неужели за то, что не простила?!

Эта мысль вдруг поразила ее, привела в ступор. И долго мучила потом. И ночь плохо спала, и рабочий день прошел кое-как. А вечером… Вечером и сама не заметила, что едет в сторону бывшего дома, где прожила столько лет, где была счастлива.

Вот и двор знакомый, родной… Здесь все детство прошло. Здесь ее каждая собака знает. Вот мамины окна… А вот подъезд, где Карина живет. Надо выходить из машины, ведь понятно, что она сюда не за ностальгией приехала, а чтобы Карину увидеть.

Зачем? Она и сама не знала. Может, ее и дома-то нет…

Карина оказалась дома. Открыла ей дверь, посмотрела равнодушно. Так, будто они виделись только вчера, будто ничего удивительного в том не было — подумаешь, подруга пришла. Пусть и бывшая.

— Заходи… — проговорила Карина вяло и отвела в сторону тусклый взгляд.

Она и вся была будто тусклая, похудевшая и очень бледная. Лера спросила осторожно:

— Ты болеешь, что ли?

— Да почему сразу болею… Нормально у меня все. Заходи, чего на пороге топчешься.

Надо признаться, не ожидала она такого приема. А какого тогда ожидала, интересно? Что Карина бросится ей на шею и начнет плакать от счастья? Да мало ли что у нее за эти два года в жизни произошло… Она ж не знает ничего! Глупая затея была — приходить к ней…

— Может, я не вовремя, Карин? Ты скажи… Может, я тебе помешала? Может, ты ждешь кого?

— Нет, не жду. Кого мне ждать? Я одна живу. Чего ты пришла-то? Зачем?

— Да я и сама не знаю… Наверное, поговорить захотелось…

— С чего это вдруг?

— Ну, не поговорить, так спросить…

— Спрашивай, если пришла.

Карина села в кресло, подобрала ноги, обхватила их тонкими руками. Глядела куда-то в сторону. Лера села на диван, задумалась на минуту — а правда, чего она спросить-то хочет? И вдруг проговорила то, что первое пришло в голову:

— А ты и правда любила Стаса, Карин?

— Да с чего ты взяла… — дернула плечом Карина и поморщилась, будто от зубной боли.

— Да ты ж мне сама сказала… Тогда… Помнишь? Что очень любила, что нравился…

— Я так сказала? Не помню… Давно это было. Я как-то переболела уже всей этой историей, выбралась из нее. Едва живая, но выбралась. Плохо мне было, Лер… Очень плохо…

— А мне хорошо было, думаешь? Я тоже, знаешь… Можно сказать, на обломках жила.

— Ну и зря… Не надо было все ломать, простить надо было. Зря ты его не простила, Лер. Честно признайся: жалеешь теперь?

— Не знаю даже, что тебе и сказать… Еще месяц назад знала, а теперь уже не знаю.

— Ну, тогда я тебе скажу — жалеешь, конечно. Я же вижу, какая ты стала.

— Какая?

— Неприкаянная. Как и я. Вот ты спросила меня — любила ли я Стаса… Да, любила, наверное. Я вас обоих любила. Вы были моей семьей… Все это оцениваешь задним числом, да только вернуть ничего не можешь. Я ведь сейчас одна, совсем одна… Иногда чувствую — умираю просто. Жить не хочу. Каждое утро заставляю себя встать и на работу пойти, а зачем, спрашивается? Никому я уже неинтересна, потому что я и сама себе неинтересна, Лер. Так, бледная тень от меня осталась. Да я как-то и привыкла уже…

— Ну, зачем ты так, Карин… Ты ж молодая еще, чего ты… Надо встряхнуться как-то, выйти из этого состояния!

— Ты для чего пришла сюда, Лер? Скажи честно? Жалеть меня? Или просто увидеть, как мне плохо, скажи? Зачем все эти слова…

— Я не знаю, Карина, зачем пришла. Правда, не знаю. Ноги сами сюда принесли. Наверное, потому что мне тоже сейчас плохо. Какая-то недосказанность осталась, что ли… Будто я виновата перед тобой в чем…

— Виновата? Ты? Да неужели? Может, еще и прощения у меня будешь просить?

— Ну, зачем ты так…

— А что? Разве не так? Ты ведь хочешь попросить прощения за то, что не смогла меня простить, правда? Хотя звучит глупо, конечно… Не надо было тебе приходить, Лер.

— Да, не надо было… Ты права. Да, я сейчас уйду…

— Погоди! Погоди, не уходи. Я кое-что сказать тебе хочу… Вернее, объяснить… Да, Лера, мне Стас очень нравился, да! Это правда. Вернее, я к нему что-то такое испытывала… Такое, от меня не зависящее… Ой, да что я хожу вокруг да около, господи! Лучше прямо сказать! Да, я хотела его! Я тогда думала, что это и есть любовь, понимаешь? А на самом деле это было просто желание… Непреодолимое, невозможное, всю меня изнутри съедающее… Просто наказание господне какое-то… У меня желание, а у вас с ним — любовь. Вот и вся арифметика, Лер.

— И… Ты как-то пыталась с этим справиться, скажи?

— Пыталась, конечно. Да только без толку. Женское желание — это ж убойная вещь… Оно так сильно наружу транслируется, что хоть скрывай его, хоть прячься… Оно как атомная радиация, везде проникнет, все сметет на своем пути. Устоять невозможно, поверь…

Лера молчала, слушала Карину с ужасом. Сама себя не узнавала. Прежняя Лера усмехнулась бы, наверное, спросила что-нибудь этакое — уж так и невозможно, мол… Всегда можно взять себя в руки, перемочь, перебороть…

А сейчас она молчала. Просто слушала, что ей говорит Карина, и молчала…

— Стас ведь и не собирался ничего такого… Я же видела это, понимала прекрасно. Пришла к нему с этими дурацкими котлетками… Он уставший такой был, говорил, что спать очень хочет. А я так на него посмотрела… Так, что его захлестнуло вдруг. И такие у него были глаза! Такие… В них уже не было ничего… кроме ответного желания. Сиюминутного. Сиюсекундного. В такие моменты про все забыть можно, даже имя свое забыть! Он просто уже ничего не мог с собой сделать… Так бывает, просто поверь. Он ни в чем не виноват был, это все я… Только я…

И опять Лера молчала. Что, что она могла на это ответить? Верно, мол, знаю, все понимаю? Я и сама теперь в таком наказании пребываю, те же самые муки в себе несу и транслирую их поневоле? А главное — ничего с этим поделать не могу…

Но не признаваться же в этом Карине, правда? Хотя ей сейчас и дела до нее нет… Сидит, в сторону смотрит. Ждет, когда она уйдет… Да это и сразу было понятно, что нечего было ждать от этой их встречи.

— Ладно, я пойду, Карин… — встала она с дивана.

— Иди… Дверь за собой захлопни, ладно?

— Хорошо…

Вышла из подъезда, медленно побрела к машине. Глянула вверх…

Карина стояла у окна, скрестив на груди руки. Вот подняла ладонь, провела ею по щеке — показалось, будто смахнула слезу.

— Ой, Лерочка… Здравствуй, милая… — услышала она за спиной женский голос. Обернулась, увидела мамину соседку, милейшую Светлану Петровну. И пришлось улыбнуться и тоже произнести вежливо:

— Здравствуйте, Светлана Петровна. Рада вас видеть.

— А я-то! Я-то как рада! Уж сколько времени тебя не встречала, подумать страшно! Как уехала ты от нас, так и пропала будто… Ты к маме в гости приехала, наверное?

— Да, к маме… — кивнула Лера, подумав с досадой, что сейчас еще и к маме придется зайти… Потом она узнает от соседки, что та видела ее во дворе, не простит.

И не сказать, что она не хотела бы видеть маму, просто настроение сейчас было не то… Не хотелось вообще ни с кем говорить, одной хотелось побыть, в себе разобраться.

Но ничего не поделаешь, надо идти к маме. И впрямь ведь обидится. К тому же эта Светлана Петровна обязательно ей все доложит…

Мама встретила ее с удивленной радостью, засуетилась по кухне:

— Ой, ты бы хоть предупредила, что зайдешь! Я бы вкусненькое что-нибудь приготовила! Вот ведь… То не дозовешься тебя, а то вдруг как снег на голову… Надеюсь, ничего не случилось?

— Нет, мам, все хорошо. Я просто соскучилась, потому и заехала.

Мама глянула с недоверием, но ничего не сказала. Снова засуетилась, проговорила с улыбкой:

— Ты рассольник будешь? Сейчас я быстренько разогрею…

— Да ничего не надо, мам. Я не хочу есть. Совсем не хочу.

— Ну, чаю хоть выпьешь, надеюсь? У меня варенье вишневое есть.

— Да, чаю с удовольствием… В горле совсем пересохло…

Вскоре мама поставила перед ней чашку с чаем, и Лера сделала несколько торопливых глотков, обжигаясь. Мама смотрела на нее с грустью, потом проговорила тихо:

— Ты очень плохо выглядишь, Лер… В глазах тоска, в руках суета. Худо тебе, я думаю… Плохо без Стаса.

— Да брось, мам… Какой Стас, о чем ты? Уже столько времени прошло…

— Не так много и прошло, между прочим. Говорят, женщина по статистике пять лет свой развод переживает. Мужикам все легче дается, да… Не зря ведь говорят, что женщина, как правило, разведенкой остается, а мужчина тут же в статус жениха переходит.

— Мам… Давай не будем об этом, ладно?

— Как скажешь, Лерочка, как скажешь… — тяжело вздохнула мама, проводя ладонями по столу. — Да только признайся мне честно — ведь жалеешь о своем решении развестись, правда? Жалеешь, что его не простила?

— Я не знаю, мам… Теперь и правда ничего уже не знаю, не понимаю… Да и о чем вообще рассуждать? Вот Ксюшка говорит, у него ребенок скоро родится…

— Да ты что?! А я не знала… Ксюша как-то обмолвилась, что у него женщина есть, но я думала… Я даже надеялась… Тайную думку в голове держала, что все еще у вас как-то наладится. А теперь чего уж, если ребенок… Теперь его не вернешь, конечно. Поздно, Лерочка, поздно…

— Ну, мам! Ты сейчас говоришь, как Ксюша, ей-богу! Стар и млад, а рассуждения одни и те же, как под копирку! Почему вы за меня все решаете, не понимаю? Что я думаю, чего я хочу? Скажи еще, что я сама во всем виновата, что теперь это поняла да локти кусаю, ага!

— А разве не кусаешь, скажи? Если честно.

— Не знаю… Наверное, мне было бы легче, если бы так было… Да, гораздо легче…

— Да? А почему? Что-то плохое у тебя сейчас происходит, да? Я что-то не знаю?

Лера ничего не успела ответить — отвлеклась на телефонный вызов. Звонила Даша, и она ответила ей довольно веселым голосом, сама не понимая, как лихо ей это далось:

— Привет, Даш! Слушаю, говори!

— Ты сейчас дома, Лер?

— Нет… А что такое? У тебя голос какой-то тревожный… Случилось что-нибудь?

— Нет, нет, ничего не случилось… Просто я поговорить хотела с тобой. Но если ты занята… Если не дома…

— Я скоро буду дома, Даш. Примерно через полчасика.

— Может, зайдешь ко мне?

— Конечно, зайду… Я скоро, Даш.

Мама слушала ее разговор, смотрела с удивлением и обидой. Потом спросила осторожно:

— С кем это ты разговариваешь так… Как птичка щебечешь? Ишь, настроение сразу поменялось! Или так торопишься от матери убежать?

— Ой, да почему сразу щебечешь… Нормально я разговариваю, мам. Это моя соседка, Дашей зовут. С ее сыном Ксюша дружит, ты же знаешь…

— А, поняла! Это твои новые друзья, как же, как же! Ну, беги тогда, что ж… Вижу, как резво копытом бьешь, и глаза уже загорелись. Не узнаю тебя, Лер, не узнаю, совсем ты какая-то стала…

— Какая, мам?

— Другая, вот какая. Будто сама себе не принадлежишь. Будто изнутри тебя мучает что-то, и ты сама себе не рада, потому и веселье из себя изображаешь. Я-то тебя хорошо знаю, меня не обманешь! Ну что с тобой происходит, что? Рассказала бы мне все, а? Я ж пойму, я ж не чужой тебе человек, я мать твоя…

— Да успокойся, мам, правда, не придумывай ничего. Все в порядке со мной, чего ты! Извини, мне уходить надо… Извини…

Она так быстро простилась с мамой, будто сбегала. Будто боялась обнаружить тот факт, что мама права… Все-таки сердце материнское, как тот камертон, любые фальшивые нотки чувствует. Но ей-то от этого не легче, правда? Ведь не расскажешь маме, что с ней на самом деле происходит, почему она теперь сама себе не принадлежит! Да если б только это можно было, господи! Ведь нельзя, нельзя… К тому же она и сама пока не может облечь в слова то, что с ней происходит!

Когда ехала домой, угодила в грандиозную пробку, нервничала страшно, будто и впрямь ужасно торопилась. Хотя какая разница, когда она в Дашину дверь позвонит? Наверняка у нее ничего страшного не случилось, просто разговор бытовой, пустяковый…

Когда добралась до дома и поднялась на свой этаж, долго стояла перед соседской дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка. Страшно вдруг стало — а вдруг ей Никита откроет? Вдруг он уже дома?

И подобралась внутренне, машинально поправила волосы, изобразила на лице легкомысленную улыбку — вот она я, мол, заглянула на огонек по-соседски… Даша просила зайти, вот я и зашла…

И тут же одернула себя — хватит морочиться, что ж такое! Ну, пусть Никита откроет, пусть! Она же не к нему пришла, а к Даше! У них свои дела, чисто женские! К тому же Даша сама ее позвала… Сама, сама… Иначе бы она в дверь звонить не стала…

Открыла ей Даша, и выдохнула с облегчением — слава богу… Не надо изображать приготовленное с таким трудом извинительное легкомыслие. Для Даши можно другую маску надеть — дружески озабоченную.

— Извини, в пробку попала, ехала долго… Что у тебя случилось, Даш? О чем ты хотела поговорить?

— Ой, да ничего не случилось, что ты… Просто тетка недавно звонила, озадачила меня. Помнишь, я тебе рассказывала, что у меня тетка в Ясенево живет?

— Помню. Это три часа езды на машине, а на электричке — все пять. Ты хочешь, чтобы я отвезла тебя к тетке?

— Ой, нет, что ты… Просто она очень просила Гришу к ней привезти… И погостить у нее хотя бы недельку. Мне неудобно отказывать, у нее ведь кроме нас никого нет… И Гришу она очень любит. Я как-то отвозила его к ней, он долго гостил… А Никита сейчас очень занят, мне не хочется его просить. Сами доберемся, не проблема.

— Так и я могу отвезти…

— Нет, что ты. Я и без того нагло уселась тебе на шею, все время о чем-то прошу. Но и тетке тоже отказать не могу… Говорю ей — сами к нам приезжайте в гости, а она ни в какую… У нее ж там свой дом, грядки-цветочки, хозяйство, сама понимаешь. Ничего, мы сами с Гришей поедем. Правда, Никита мне предложил его одного отправить, но я боюсь… Понимаю, что это неправильно, но вот боюсь, и все! Мало ли что может в дороге случиться! Лучше уж с ним поеду… Чего ты на меня так смотришь, Лер? Я раздуваю из мухи слона, да? Из пустяковой поездки к тетке проблему строю?

— Да нет, почему… — пожала плечами Лера. — Я бы тоже Ксюшку одну не отпустила — мало ли что… Хотя тоже понимаю, что излишняя опека вредна. Но в наше тревожное время, знаешь ли… Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорит мой начальник. А когда ты хочешь ехать, Даш?

— Так в понедельник, я думаю… Чтобы к выходным уже вернуться. Никита всю следующую неделю занят делами, домой поздно будет возвращаться, даже и не заметит нашего с Гришей отсутствия. А к выходным мы вернемся и все вместе на дачу поедем. Хорошо? А ты тут пока приглядишь за Никитой…

— В каком смысле — приглядишь? — осевшим голосом спросила Лера, отворачивая голову в сторону. И даже дышать перестала, сама себя испугавшись.

Но Даша ее испуга не заметила. Махнула рукой, улыбнулась:

— Ну, просто приглядишь по-соседски, вот и все… И за квартирой тоже… Я ключи тебе оставлю, зайдешь после работы, цветы польешь. Может, когда Никиту горячим ужином накормишь… Я, конечно, оставлю ему готовую еду в холодильнике, но я ж его знаю, он ведь даже разогревать ничего не будет, так и уснет голодным! Тебе ведь не трудно будет, Лер?

— Нет… Нет, что ты… Совсем не трудно… — снова откликнулась Лера, чувствуя, как панически дрожит все внутри. И собственный голос звучит как из бездонного колодца — сиплым эхом.

— Тогда пойдем, я расскажу тебе, как правильно цветы поливать! Какие надо почти каждый день, а какие совсем не надо… Насколько я понимаю, ты в комнатных растениях ничего не смыслишь, ведь так?

— Ага… Совсем ничего…

— Ну да, ты ж у нас женщина деловая. А я так, всего лишь домохозяйка, мое дело — это уют наводить да мужа с сыном вкусно кормить. Чем еще мне заниматься, как не цветы разводить? Я это дело люблю… Вот я сейчас тебе покажу, какой у меня цветок есть редкий! Именно его надо поливать каждый день, он очень капризный! Пойдем!

Пока Даша увлеченно рассказывала ей, как и когда поливать цветы, Лера думала про себя — ни за что… Ни за что она не войдет в эту квартиру, пока Даши здесь не будет. И пусть все цветы повянут к чертовой матери — ни за что… Пусть потом Даша обидится на нее, всегда ведь можно найти причину, почему пренебрегла ее просьбой.

Ни за что! Ни за что не войдет… Можно ведь и Ксюшу об этом попросить — пусть она цветы поливает…

С понедельника дни потянулись бесконечно и мучительно, и Лера не находила себе места и старалась быстрее погнать время. То самое время — до понедельника, когда должна вернуться домой Даша. Но что она могла? Казалось, время стало безразмерным, бесчувственным, и было непонятно: то ли час прошел, то ли всего несколько секунд.

На работе было еще туда-сюда, а вот дома… Дома в прихожей висели Дашины ключи на крючке. Надо бы их убрать с глаз, но она боялась. Дотронуться до них боялась. Нет, пусть висят… Ждут свою хозяйку. Сколько еще там дней осталось до ее приезда? Сначала пять дней, потом четыре, потом три… Совсем немного, правда?

В четверг вечером, возвратившись домой и выйдя из машины, глянула по привычке на соседские окна — темно там… Наверное, все Дашины цветы уже завяли. Хотя ведь она собиралась Ксюше поручить это дело, так почему ж не поручила тогда? Неужели так трудно самой себе признаться, что ее саму так и тянет туда войти, как магнитом тянет… Господи, да надо просто пойти, и все! Хватит страдать глупостями! Она ведь сама себе их придумала, только и всего! Такие мучительные глупости, даже думать о них стыдно!

К тому же Даша просила Никите еду готовить… Он поздно приходит, голодным наверняка спать ложится. А она тут вымучивает бог знает чего! Господи, да неужели все так страшно, как она себе вообразила? Ну как, как она себе это представляет вообще? Что окажется вдвоем с Никитой и тут же набросится на него, что ли? Господи, бред какой… Надо просто включить волю и силой освободиться от этого наваждения, стряхнуть его с себя, стать свободной! Ведь это так правильно, так хорошо — быть свободной и гордой… Да она всю свою сознательную жизнь такой и была — свободной и гордой! Неужели сейчас не сумеет?

От этих мыслей вдруг легче стало, и решительно поднялась в квартиру, крикнула весело:

— Ксюш, ты дома? Я пришла…

— Я дома, мам… — вышла в прихожую Ксюша. — Я тебя жду… Звонила, ты не отвечаешь. А мне уже уходить надо…

— Прости, Ксюш, я не слышала, за рулем была.

— А чего ты так долго, мам?

— Да я к бабушке заезжала… А куда тебе уходить надо? Поздно уже для гуляний!

— Ой, да я ж тебе еще не сказала! Ты же еще не знаешь, мам! У меня же братик родился!

— Да ты что? Поздравляю… И как назвали?

— Кириллом… Красивое имя, правда?

— Очень красивое. А как Марина себя чувствует, все хорошо?

— Да, все хорошо… Их скоро домой выпишут, наверное. Папа говорит, надо в квартире к их выписке уборку генеральную сделать…

— То есть… Это ты ее должна делать, что ли?

— Ну, почему сразу должна, мам… Я сама вызвалась, я ж понимаю, что папе некогда, у него опять на работе аврал. А я на каникулах, у меня этого времени — хоть завались. Так что я пойду сегодня к нему, ладно? С вечера и начну потихоньку… Надо окна помыть, надо портьеры перестирать… Ой, да там столько работы, что ты! Так я пойду, мам?

— Иди, что ж… Раз надо…

Ксюша глянула на нее настороженно, будто удивилась, что она так легко согласилась. Но дальше продолжать разговор не стала, собралась быстренько и ушла.

А на нее опять страх напал, и никак не могла решить — открывать соседскую дверь или нет. Вот ключи висят на крючке укором совести — обещала ведь Даше. И сама только что думала о том, что она горда и свободна…

Да. Горда и свободна. Да, да! Все эти мысли дурные выгнала из головы! Обманные они были, чужие, глупые! И наваждение тоже обманное! Да неужели она не в состоянии справиться с этой дурью? Слепила из мухи слона… Будто ей трудно войти в квартиру, цветы полить и ужин для Никиты приготовить! К тому же до его прихода наверняка успеет уйти…

Схватила ключи, решительно вышла на лестничную клетку и, чтобы не думать, быстро открыла соседскую дверь. Постояла в прихожей, прислушиваясь. Тихо… Сердце в груди колотится бешено.

Прошла в гостиную, глянула на Дашины цветы. Сникли… бедненькие. Особенно те, которые надо было поливать часто. И обругала себя — что ж такое, в самом-то деле? Ведь обещала же! Не надо было тогда обещать…

Полила цветы, принялась готовить ужин для Никиты. Пожарила отбивные, сварила картошку, накрыла на стол. Можно было домой уходить, но отчего-то силы иссякли, и медленно опустилась на стул. Еще и сердце снова заколотилось, будто что-то почувствовало, тревогу какую-то. И в следующую секунду услышала, как поворачивается ключ в двери…

И подскочила на ноги, засуетилась нервно, будто ее должны были застать на месте преступления. Будто она не соседка, а воровка какая-то. И приказала себе — все, хватит! Надень на лицо улыбку! Плечи расслабь! Ничего страшного не происходит, просто хозяин квартиры пришел, а ты обещала подруге накормить его ужином! Ты всего лишь обещание выполняешь, всего лишь…

Выглянула в прихожую, даже получилось придать голосу дружеской веселости:

— Привет! А я тут ужин тебе готовлю, Никит! Даша просила, когда уезжала… А я вот только собралась на четвертый день, все некогда было… Ты на сухомятке живешь, наверное?

— Привет, Лера! Да, от горячего ужина не откажусь… Спасибо тебе за заботу!

— Ну, тогда иди на кухню, я там накрыла тебе… А я домой пойду…

— Да почему так торопишься? Поужинай со мной! Я как-то не привык ужинать в одиночестве. Еще и устал сегодня… Давай мы с тобой вина выпьем, а?

— Ой, я не знаю, Никит… Поздно уже, мне завтра вставать рано…

— Так и мне рано вставать. Хоть недолго посиди со мной, Лер… Ну что тебе стоит?

Наверное, надо было настоять на своем, уйти. Но сил уже не хватило. Слишком много сил забирала эта натужная легкомысленная приветливость, эта улыбка вымученная. Кивнула, молча пошла на кухню, поставила на стол еще один прибор.

Никита откупорил вино, разлил по бокалам. Весело предложил тост:

— Ну, давай за нас. За тех, кто много работает и устает. Эта усталость и есть наша жизнь, правда?

— Да. Согласна с тобой. Да…

Выпили вина, Никита принялся с удовольствием есть. Потом проговорил тихо, глянув на нее с благодарностью:

— Только сейчас понял, какой я голодный… М-м-м, как ты мясо вкусно приготовила, спасибо…

— Я старалась. А вообще… я не очень люблю готовить. Но если надо, то могу…

— Да, кстати, Лер! У меня к тебе просьба есть! Как раз думал об этом, когда домой ехал… Я штат в фирму набираю, и мне нужен толковый юрист. Можешь мне посоветовать кандидатуру? Есть у тебя такие знакомые?

— Конечно, есть… Могу даже на выбор предложить. Сам решишь, кто тебе больше подходит.

— Да не надо на выбор… Я тебе доверяю. Зарплатой не обижу, обещаю.

— Хорошо, я подумаю… Завтра вечером тебе скажу.

— Спасибо, Лер! Давай еще вина выпьем…

Голова у нее и без вина кружилась слегка, и лицо Никиты то уплывало далеко, то приближалось совсем близко. Так близко, что становилось не по себе… А самое страшное было то, что проклятое наваждение разыгралось в ней с прежней силой, подавило волю и прежние горделивые мысли — мол, я такая вся смелая и свободная, ничего не боюсь. Наверное, и на лице ее тоже что-то такое отобразилось, потому что Никита глянул на нее слегка озадаченно и свел брови, будто спросить хотел — что это с тобой?

Пришлось отвести глаза. И еще надо придумать быстрее какой-то предлог, чтобы встать и уйти. Не уйдешь же вот так просто, без объяснений. Странно будет со стороны выглядеть.

Но в голову ничего не приходило, пусто было в голове, страшно пусто. И почему-то голос Карины звучал, тихий и слабый: «…ты пойми меня, Лер… Это же неизбежно было… Когда женщина транслирует свое тайное желание — это ж как радиация… Не скроешься от нее… Это ж убойная сила для того, кому это желание предназначено…»

Она даже рукой повела, будто пыталась отмахнуться от голоса Карины. И все в ней воспротивилось — нет, нет… Неправду ты говоришь! Со мной этот номер не пройдет, нет!

Подняла глаза, глянула на Никиту. Как ей показалось — смело и свободно глянула. И произнесла почти весело, беря в руки его тарелку:

— Ой, ты все съел, да? Давай я тебе еще положу…

Резво поднялась из-за стола, пошла к плите. Положила на тарелку кусок мяса, вернулась к столу. Когда снова глянула на Никиту, чуть не выронила тарелку из рук…

Он так на нее смотрел, что дыхание перехватило, будто плеть на горле свилась! Так смотрел… И потом взял за руку, резко притянул к себе, обнял…

И все. Ей показалось, она умрет сейчас. Наваждение внутри торжествовало — свершилось, свершилось! Зря ты сопротивлялась, глупая, зря! Это ж неизбежно было, ты что!

Потом она уже не помнила ничего. Не помнила, как они оказались в спальне: наверное, Никита ее отнес туда на руках, сама бы она не дошла. И как они терзали друг друга потом — яростно, зверски, как два врага… В какой-то момент она увидела его глаза — слепые от страсти. Наверное, и у нее они такие же слепые… Стыдно им, глазам-то. Не могут глядеть на это дикое действо. Почти преступное.

Впрочем, преступница — это она. Она его совратила. Он просто не смог устоять. Права, права была Карина… Не смог, не смог!

Потом лежали в темноте, оба обессиленные, молчали. Наконец Никита проговорил грустно и покаянно:

— Что это было с нами, Лер? Что это было?

— Ничего, Никит… Ничего не было. Временное помрачение, вот и все. Потеря сознания. Обморок. И у тебя, и у меня.

— Но у меня даже и в мыслях не было… Я не понимаю, как это все… Я не хотел, Лера, прости!

— Это ты меня прости. Это все я… И давай больше не будем об этом. Надо просто забыть… Не было, не было ничего, Никита! Не было! Сейчас я встану и уйду, а ты уснешь. И забудешь. И я постараюсь забыть…

Она даже сделала некое движение, пытаясь подняться с кровати. И застыла, прислушиваясь. Шорох ключа в двери прозвучал как грохот канонады, как гром среди ясного неба.

Вот хлопнула дверь, и тихий голос Даши проник в спальню:

— Никит, ты спишь? Я приехала…

Первое, что пришло ей в голову, — это было отрицание ситуации. Ужасной ситуации, анекдотичной. Потому что такого просто быть не могло. Не могло, не могло! Потому что это была катастрофа. Потому что Даша вот-вот откроет дверь в спальню…

Она даже пошевелиться не могла, завороженно смотрела на дверь. Будто паралич на нее напал, не могла даже моргнуть. Наверное, пара секунд смогла растянуться во времени, чтобы ожидание стало еще более ужасным. И чтобы надежды не оставалось — да, сейчас откроется дверь…

И она открылась. И Даша увидела их с Никитой. Застывших, испуганных, жалких. И вскрикнула отчаянно, как заяц.

Или заяц не кричит в отчаянии? А что он тогда делает? Отпрыгивает в сторону, суетится пугливо?

Даша не суетилась. Она смотрела на них во все глаза. Потом отступила на шаг, вяло махнула рукой, улыбнулась жалко. Будто хотела сказать самой себе — нет-нет, это неправда все… Это мне кажется просто. Это я сплю, наверное, и вижу кошмарный сон… И очнулась, когда Никита тихо позвал ее по имени и сказал что-то. Совсем невнятно что-то сказал.

Даша глянула на него — уже более осознанно. И даже наморщила лоб, будто пытаясь услышать. И в следующий момент опять махнула рукой, опять отступила на шаг. Потом повернулась и бросилась прочь, слегка пошатываясь. Вскоре они услышали, как хлопнула в прихожей дверь…

Никита застонал, сел на постели, закрыв лицо руками. Потом зарычал от беспомощной досады, стукнул кулаком по голому колену:

— Черт, черт… Черт! Ну, как же так-то… Как так…

— Что ты сидишь? Одевайся быстро, догони ее! — почти приказала ему Лера, натягивая платье. Руки дрожали, и она никак не могла попасть в горловину, суетилась бестолково и со стороны очень смешно выглядела, наверное.

Да что там говорить — вся ситуация со стороны выглядела смешной. Очень смешной. Для тех, кто со стороны… Но они-то с Никитой и Дашей не в той стороне, а в этой! Они все теперь в этом ужасе…

Никита быстро оделся, выскочил из квартиры, помчался вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Лера крикнула ему вслед: «Ключи возьми!» Но он не услышал. Пришлось ей самой закрыть дверь и потом стоять в прихожей своей квартиры, поглядывая в щелку открытой двери. Ждать.

Да только чего ждать? Что они вместе вернутся? Что Никита покается, что-то там объяснит, на колени бросится… А Даша все услышит, поймет и простит?

А сама-то она простила тогда Стаса? Если вспомнить, в каком состоянии сама была?

Ну да, она тогда не убегала из квартиры. Она потребовала, чтобы ушел Стас. Но Даша, видимо, иначе решила. Даша решила убежать — в ночь… Куда глаза глядят убежать.

Ей показалось, прошло очень много времени, пока она стоит у двери. Ждет. Целая вечность прошла. Наконец услышала тяжелые шаги на лестнице. Потом увидела Никиту и вышла к нему, спросила тихо:

— Где она? Ты ее нашел?

— Нет. Все дворы обошел, все улицы… Нет ее нигде. Куда она могла пойти, не знаешь?

— Не знаю…

— У нее ведь нет никаких знакомых… кроме тебя. Не к кому ей идти. Наверное, в полицию надо звонить…

Он произнес это так растерянно и так жалко взглянул, что она даже не поверила, что это и есть Никита. Тот самый Никита, в себе уверенный, сильный, слегка насмешливый, харизматичный. Куда-то вдруг испарились уверенность и сила, и от харизмы ничего не осталось. Она это вдруг очень ясно увидела…

А еще удивилась — а с ней-то, с ней что было такое? Ведь поплыла, понеслась перышком за этой харизмой, будь она неладна! А сейчас вдруг исчезла, и нет ничего… Один стыд ужасный остался. Господи, да был ли вообще мальчик-то? Может, и не было никакого мальчика?

— Даша могла такси поймать и на дачу уехать, — произнесла почти холодно, глядя на Никиту. — Вызови такси, съезди туда. Она наверняка там, я думаю.

— Но как же Даша одна поехала… За город, ночью… Ведь не могла… Мало ли что ночью с ней может случиться…

Она хотела ответить что-нибудь резкое — твоя забота о жене сейчас несвоевременна и даже звучит немного цинично. Но не стала. И без того он не в себе… Натворил дел, теперь не знает, как быть.

А она? Она знает? Она ничего разве не натворила? Разве оправдывает ее тот факт, что когда-то на месте Даши была? Ведь наоборот… Это она должна понимать, как ей сейчас больно, как невыносимо быть во всем этом!

— Нет, Никит… Сейчас лучше не езди, не надо… — произнесла тихо, опуская глаза. — Ей сейчас лучше одной побыть, правда…

— Да откуда ты знаешь, что надо, а что не надо? — резко спросил он, глянув на нее почти с ненавистью.

— Я так думаю, Никит… Впрочем, поступай, как знаешь.

Захлопнула дверь, навалилась на нее спиной и медленно сползла, глядя пустыми глазами в темноту. Сил больше не оставалось — даже до кровати дойти. Казалось, жизнь разом закончилась, иссякла, потеряла весь смысл. Наверное, так и бывает, когда человек становится сам себе противен, когда осознает всю тяжесть содеянного и не видит выхода из всего этого — уже содеянного…

И почему-то опять вспомнилась Карина. Наверное, тогда она так же вернулась домой, так же сползла по двери. Так же решила, что жизнь кончилась и потеряла весь смысл… А может, Карина надеялась на прощение. Она пришла тогда к ней за этим прощением, пыталась объяснить что-то. И ей тоже придется к Даше идти, тоже пытаться объяснить… Входить в эту жалкую виноватую роль придется. В эти жалкие потуги посыпания головы пеплом.

А как иначе? Конечно, придется… Хоть и знаешь заранее, что не будет прощения. Просто не может быть…

Спать Лера в эту ночь не ложилась — знала, что не уснет. Долго стояла под душем, потом сидела в кресле, обхватив себя руками, смотрела в одну точку. Все думалось почему-то — как хорошо, что Ксюша у Стаса ночует… Что не видит ее в таком состоянии. Иначе она бы не знала, как дочери объяснить это состояние.

Об остальном думать боялась. И странным образом ассоциировала себя нынешнюю, застывшую в кресле, с той, которая так же сидела в кресле в ту ночь… Когда увидела Стаса с Кариной. Только в ту ночь она переживала предательство близких по отношению к себе, а в нынешнюю ночь было такое чувство, будто сама себя предала. И это предательство было гораздо горше, гораздо противнее и грязнее. Ведь там, когда тебя предают, ты жертва, и какая-никакая правда на твоей стороне. А тут… А тут сидишь и сама себя презираешь, никаких оправданий себе не ищешь. И так ужасно себя чувствуешь, что начинаешь завидовать Даше.

У Даши сейчас неприятие и обида, боль и страх, растерянность. И непонимание, что делать с любовью к Никите, такой доверчивой, такой открытой. И знание, что простить его предательство невозможно. И понять невозможно. Она тоже тогда не представляла себе, как это можно понять… Как? Как?! Не представляла, пока сама не оказалась на другой стороне баррикады. Теперь она знает, как это все бывает…

Интересно, а если б тогда знала? Простила бы Стаса? Поняла бы Карину?

Не было у нее ответов на эти вопросы. Не было. Да и чего теперь об этом думать? В такой ситуации сослагательное наклонение неприемлемо, потому что поезд уже ушел. Ничего уже нельзя изменить. Ничего.

Но ведь Даша — это не она! Даша совсем другая! Она более мягкая по натуре, более рассудительная. У нее граница меж «да» и «нет» более размытая. Нет той самой суровой неколебимости в характере, которая других красок, кроме черной и белой, не признает. Может, все-таки Даше удастся простить, а? Может, ей надо про себя рассказать, объяснить про свое наваждение, убедить ее в том, что Никита не виноват…

От всех этих мыслей голова разболелась так, что ничего уже не чувствовала… кроме невыносимой боли. Сидела в кресле, обхватив себя руками, раскачивалась из стороны в сторону, тихо стонала. И не поняла, как наступило утро. Как посветлело окно, как птицы запели беззаботно и весело. И подумалось с еще большей горечью — а жизнь-то продолжается, надо же… Ничего в жизни не изменилось, небо на землю не упало, конец света не наступил. Поэтому надо жить дальше и делать что-то. Предпринимать. По крайней мере, пытаться. Хотя бы узнать, нашел ли Дашу Никита.

Выбралась из кресла, оделась, вышла на лестничную клетку, позвонила в соседскую дверь. Никита открыл очень быстро, и надежда на его лице тут же иссякла, перетекла в неприязненное сожаление. И произнес так же неприязненно вяло:

— А, это ты…

— Нашел Дашу? Где она? — спросила коротко.

— Да. Я до нее дозвонился, она на даче. Я хотел поехать, но она запретила. Сказала, если все-таки поеду, она лучше в лес ночью уйдет, чем будет со мной разговаривать.

— Так сейчас поезжай… Сейчас утро уже.

— Да, поеду. Господи, как же все это глупо вышло, как пошло… Как я мог, как? Я и не думал, не хотел вовсе… К тому же с тобой…

Ее даже не задело это довольно пренебрежительно им сказанное — к тому же с тобой. Ему сейчас простительно было это пренебрежение к ней. Может, оправдывал себя этим как-то.

— Ну, что я смогу ей объяснить, что? Если я и сам не понимаю, как это все могло случиться? Как я ей все объясню? Она же не простит, не сможет простить… Она так любила меня, так мне верила… Как я ей объясню, что люблю ее по-прежнему и даже еще больше? Как?

— Да хватит причитать, Никита. Успокойся. Ты ни в чем не виноват, это все я…

— Да при чем тут ты, Лера… При чем…

— Это было мое сумасшествие, Никита. Это я его транслировала, а ты всего лишь поймал волну… Вернее, она тебя поймала. Ты не виноват. Соберись, успокойся. Поезжай к Даше, упади на колени, проси прощения. Может, она и правда простит, у нее сердце доброе. И любит тебя…

— А вдруг с ней что-то случилось ночью? Вдруг она таблеток наглоталась, а? Я только что ей звонил, она не ответила…

— Ну, просто уснула, может. Не слышала. Съезди и все узнай.

— Я даже не знаю, как в глаза ей глядеть…

— Что ж, придется как-то глядеть. Ничего не поделаешь.

— Да, сейчас поеду… Только в порядок себя приведу…

Лера кивнула, повернулась, быстро ушла к себе. В прихожей мельком глянула на себя в зеркало — ужаснулась. Какая-то пожилая женщина глядит с тоской, будто у нее умер кто… Лицо серое, под газами темные круги залегли, и сами глаза загнанные, бездонные, с расширенными зрачками. Но ведь никто на самом деле не умер, правда? Ведь живы все… Просто жизнь так вывернулась наизнанку, накрыла чувством вины. Им всем сейчас плохо, всем троим… А хуже всех Даше, это понятно.

Но изнанка изнанкой, а жить эту жизнь все равно надо. И на работу надо идти. Хотя с таким лицом… Да еще с такой головой после бессонной ночи…

Вздохнула, пошла искать телефон. Нашла его на кухонном столе, кликнула номер начальника.

Павел Максимович ответил бодро:

— Доброе утро, Лера! Чего так рано звонишь? Случилось что-нибудь?

— Нет, ничего не случилось… Просто я приболела немного. Можно я сегодня не приду на работу, дома отлежусь?

— Да, слышу, голос у тебя больной… Ладно, не приходи сегодня. А завтра ты мне нужна будешь. До завтра справишься со своей хворью или как?

— Я думаю, справлюсь.

— Ну, тогда до завтра.

— Спасибо, Павел Максимович. До завтра…

Положила телефон перед собой, усмехнулась. Вот бы это было правдой — справиться с хворью до завтра. Проснуться утром — и нет ничего. И Даша уже простила Никиту, и все в порядке, и все всё забыли и счастливы.

Понятно, что так уже никогда не будет. И в этом теперь надо жить. Приспосабливаться как-то надо. Поспать хотя бы… Потому что скоро Ксюша домой приедет, нельзя, чтобы она увидела ее такой. Нельзя, чтобы она узнала. Нельзя…

Подумала так — и впрямь ужасно спать захотелось. Организму же все равно, что она там в голове перекатывает, ему спать надо, дальше функционировать как-то. Спать, спать… Сил никаких больше нет…

Прошла в спальню, упала на кровать, тут же уснула. И даже сон увидела — странный такой. Будто они плывут с Кариной на лодке — она на веслах, а Карина сидит на корме, задумчиво смотрит, ладонь опустила в воду. Потом вдруг плеснула водой ей в лицо, рассмеялась звонко! И дальше они поплыли — меж листьев лилий, меж белых цветов. Тихо плещет весло по глади воды. Красиво…

Проснулась и не могла понять — еще утро или уже вечер, как долго она спала? Тихо в квартире… Значит, Ксюша еще не вернулась. А может, она звонила? Надо в телефон глянуть…

Ксюша явилась только к вечеру, вся озабоченная, серьезная. Принялась рассказывать торопливо:

— Представляешь, мам, у Кирюши температура вдруг поднялась… Такой маленький, и уже температура! Правда, теперь уже хорошо все… Их завтра уже домой выпишут, наверное!

— Значит, у Стаса сын родился, понятно… — произнесла она вяло, чем вызвала Ксюшино возмущение:

— Мам, да ты чего? Я ж тебе говорила! Нет, я понимаю, что тебе эта информация как бы по фигу, но все равно обидно как-то… Он же мой брат, между прочим!

— Извини, Ксюш… Извини, ты мне говорила, да. И я рада, что у тебя брат… Просто я сегодня чувствую себя плохо, голова очень болит. Даже с работы отпросилась…

— Да ладно, проехали. Я ж все понимаю. Ты ложись, если хочешь. А я на ужин что-нибудь приготовлю. Потом пораньше спать лягу… Я сегодня всю ночь не спала, за Кирюшу переживала. Такой маленький, так его жалко… Но врачи говорят, что у маленьких это бывает. И слава богу, что уже все хорошо. Завтра утром снова к папе пойду…

— Да. Иди, конечно. Ты сейчас папе очень нужна. А на меня не обращай внимания, я сегодня очень плохо себя чувствую.

— Хорошо. Ты и впрямь плохо выглядишь, отдыхай…

Уже поздним вечером Лера встала, на цыпочках вышла в прихожую, чтобы не разбудить Ксюшу. Приоткрыла дверь, выскользнула на лестничную клетку, нажала на кнопку звонка соседской квартиры. Никита открыл ей, глянул с досадой — что тебе еще, мол?

— Ты ездил к Даше? Как она?

— Ездил. Она мне дверь не открыла. Я весь день на крыльце просидел. Потом уехал…

— Ну и зря! Не надо было!

— Слушай, чего ты здесь командуешь, а? Ты считаешь, что у тебя есть право давать мне советы? Кто ты такая вообще?

Она только склонила голову вниз, будто приняла в себя его раздражение. Ничего не ответила. А Никита продолжил сердито:

— Да я вообще с тобой ни о чем говорить не должен, если на то пошло! Особенно о Даше говорить не должен! Это… Это ведь тоже предательство, что я с тобой сейчас о ней говорю! С тобой… Ну, неужели сама этого не понимаешь? Самой не противно, нет? Уйди лучше, уйди…

Он распалялся гневом все больше, и голос звучал на высокой ноте, почти визгливой. Она слушала и опять удивлялась — а где Никита? Ведь этот человек со злым лицом и скулящими злыми нотками в голосе вовсе не Никита… Не тот Никита…

Наверное, нет больше того Никиты. Для нее нет. Исчез. Наверное, ей легче от этого должно быть…

Но легче не было. Наоборот, еще хуже стало. Пустота какая-то внутри образовалась, и слова Никиты улетали в эту пустоту, не задевая ее и не обижая.

Наверное, так и должно быть. То самое дьявольское очарование наваждения ушло, оставив после себя пустоту. А что еще оно должно было оставить? Все правильно, да… Это ведь хуже всякого наказания, когда внутри — одна пустота…

Утром вставать не хотелось. Даже глаза открывать не хотелось и начинать жить новый день. Но ведь надо его как-то жить… Нести в себе пустоту, делать лицо, заниматься рабочими делами. Эти рабочие дела никто ведь не отменял… В конце концов, она своего начальника может подвести, а Павел Максимович так заботлив к ней, так ей доверяет! И потому надо вставать и идти… И исполнять свои обязанности, жить как-то.

В суете дня ей даже показалось, что отпустило, и с удовольствием села попить чаю с девочками из отдела. К тому же Наташа торт принесла в честь дня рождения дочки, и даже спросила ее с интересом:

— А сколько твоей Леночке исполнилось, Наташ?

— Да уже пять лет, представляете, Валерия Николаевна? Можно сказать, первый юбилей…

— А твой бывший поздравил Леночку, Наташ? — осторожно спросила Люся, разливая по чашкам чай.

— Нет, не поздравил… — грустно ответила Наташа, отводя глаза. — Может, вечером придет, не знаю…

— Ой, когда ты с ним разводилась, он хотел ребенка у тебя отобрать, помнишь? А теперь и про день рождения вспомнить не может… Все они такие, отцы-молодцы легкомысленные! Очень удобно у них память устроена, да… Вот женщина никогда про своего ребенка не забудет, а мужику не дано, видимо. Хорошо, что ты его выгнала тогда, не простила. И я бы не простила измену, ни за что не простила, да!

— Ну, не знаю… — грустно пожала плечами Наташа, разрезая торт. — Может, все теперь было бы по-другому, если бы я мужа простила…

— А ты что, жалеешь?

— Да говорю же — не знаю…

Лера слушала их разговор, молчала. И досадовала уже, что приняла участие в этом чаепитии. Но не встанешь же, не уйдешь… Придется сидеть и слушать, ничего не поделаешь.

— Вот такие мы бабы, да… — жалостливо глянув на Наташу, тихо проговорила Люся. — Сначала все из себя гордые такие, простить измену мужу не можем, а потом жалеть начинаем… А некоторые так вообще сразу своего изменника оправдывают, им так проще, наверное! Вот взять хотя бы мою соседку… Приехала она, бедненькая, из командировки и застала мужа с любовницей, чуть не убила ее на месте! Так с кулаками набросилась, что бедная тетка едва ноги унесла, бежала вниз по лестнице в одних трусах… Я потом спросила соседку — а чего ты на нее-то накинулась, муж твой разве не виноват? А она вытаращилась на меня удивленно и отвечает — а ему-то за что, мол? Он же мужик, натура у него такая… Сама я виновата, что одного его надолго оставила, сама…

— А может, твоя соседка и права, Люсь… — тихо проговорила Наташа. — В том смысле права, что приняла эту позицию. Так действительно проще, наверное… Мы же над анекдотами на эту тему смеемся, правда? Нам же смешно, когда это все не с нами происходит? Так почему ж тогда и на себя эту анекдотическую ситуацию не спроецировать? Как там у Набокова, если вспомнить… Между комическим и космическим всего одна свистящая согласная, и больше нет ничего?

— Ну, подвела философию… Я, например, с тобой совсем не согласна, Наташ! — сердито проговорила Люся. — Да я бы ни за что и никогда не простила, ни при каких условиях! И не жалела бы точно потом об этом!

— Ты так говоришь, потому что сама в этой ситуации не была. Да ты и замужем не была, Люсь…

Люся фыркнула и замолчала. Обиделась, наверное. Лера сидела, смотрела прямо перед собой, даже не услышала, как Наташа спросила тихо:

— А вы что обо всем этом думаете, Валерия Николаевна? Вы на чьей стороне сейчас?

Не дождавшись от нее ответа, женщины переглянулись, и Люся поджала губы сердито и покрутила пальцем у виска — зачем спрашиваешь, мол…

А Лера вдруг очнулась запоздало, глянула на Наташу, проговорила тихо:

— Я ничего не думаю, правда. Я тоже не знаю, как правильно. Наверное, это каждый человек сам для себя должен решать, как ему поступить… Вернее, как может поступить, а как не может…

Наташа и Люся дружно закивали — да, мол, согласны, да! И в этом дружески торопливом согласии было еще что-то, для Леры неприятное. Будто они жалели, что при ней завели такой разговор. Хотя она ведь никогда не обсуждала свою личную жизнь! Они ж не в курсе, что и как у нее с мужем вышло.

Или в курсе? Или все как в той пословице — мол, мы про себя еще ничего толком не понимаем, а деревня про нас уже все точно знает?

Хотя какая ей разница… Пусть деревня все знает. Внутри так хреново, что и разницы никакой нет. Очень хреново, правда…

Кое-как досидела на работе до вечера, поехала домой. На дороге чуть в беду не попала — вдруг рванула на красный свет ни с того ни с сего. Так испугалась, что спина холодным потом покрылась, и едва доехала до дома, остановила машину у подъезда.

Зайдя в квартиру, плюхнулась на диван, глянула на ладони. Дрожат… Дрожат, черт побери! Никогда с ней такого не было… Даже тогда не было, два года назад, когда переживала развод.

Наверное, у нее депрессия началась. И надо что-то с этим делать, не жить вот так… на автомате. Ведь если самой себе признаться, она последние два года так живет, потому и глупостей натворила от этой жизни! Одинокой и неправильной жизни…

Наверное, она все-таки совершила ошибку тогда, два года назад. Не смогла со своей гордыней справиться, не простила Стаса. Надо, надо было по-другому на ситуацию посмотреть, заставить себя надо было! Как там сказала давеча Наташа? Между комическим и космическим всего одна свистящая согласная, и больше нет ничего? Да, наверное… Но она взяла и зациклилась на этой проклятой красной линии, будь она неладна! Ведь и впрямь его можно было понять. И он так хотел ей все объяснить, а она даже слушать не стала! Вся такая праведница неколебимая была… Теперь вот побывала в той же омерзительной шкуре, и каково? А если бы простила тогда, сейчас бы не было той дурной ситуации, того чувства вины, того презрения к самой себе… И депрессии бы никакой не было.

Хотя зачем теперь об этом… Все равно назад ничего не вернешь. Ничего. Ничего…

Ей показалось, что задремала немного, и вздрогнула от прилетевшего в комнату дверного звонка. Села на диване, тряхнула головой, подумала с досадой — Ксюша трезвонит в дверь, что ли? Опять ключи взять забыла?

Но за дверью оказалась не Ксюша. За дверью стояла мама, смотрела на нее настороженно. Переступая порог, проговорила с напором:

— Прости, я без предупреждения заявилась! Надеюсь, не очень тебе помешаю, доченька!

— Мам… Случилось что-нибудь, да?

— Нет. У меня ничего не случилось. А вот у тебя… Я ж помню, какая ты ко мне в прошлый раз приходила! Вся будто пришибленная! С тех пор у меня сердце не на месте, все время думаю, что с тобой… Я ж мать, а материнское сердце все чует и покою не дает! Так что рассказывай, что у тебя стряслось, иначе я не уйду!

Мама решительно прошла на кухню, уселась за стол, приказным жестом велела ей сесть напротив. И снова заговорила, но уже с некоторой жалостью, с причитанием даже:

— Ой, Лерка, Лерка… Ну, посмотри на себя в зеркало, на кого ты стала похожа! Ну, что с тобой такое, скажи мне, ради бога! Болеешь, что ли? Если болеешь, так надо к врачам идти…

— Я не болею, мам. Просто мне плохо сейчас, да… Так бывает, вдруг депрессия ни с того ни с сего нападет… Бывает, мам… Просто переждать надо, и все. Не волнуйся за меня, пожалуйста.

— Да как же, не волнуйся… Ты ж не чужая, ты ж мне дочь родная, любимая. И я все понимаю, конечно… Плохо тебе одной. Эта депрессия у тебя от одиночества, доченька. Ты бы хоть мужичка себе какого нашла, что ли!

— Мам, да перестань… Можно подумать, ты в одиночестве не живешь столько времени! Перестань…

— Ну, что про меня-то говорить? Я уж привыкла… А с тобой вот что творится! Глаза бы мои не глядели! Я уж думаю ненароком, зря я тогда… Надо было тебя спросить все-таки…

— О чем ты, мам? Не понимаю!

— Ой, Лерка… Есть, есть на мне грех, чего уж… Придется тебе рассказать, а там уж сама суди, виновата я перед тобой или нет. Хотя два года с тех пор прошло, может, и не надо тебе рассказывать…

— Нет уж, мам! Если начала, то договаривай! Что такое было два года назад?

— А то и было… У тебя как раз тогда со Стасом вся эта дрянь случилась, я и решила тебе не говорить ничего.

— Да что, что не говорить-то? Что за тайны мадридского двора, мам? Ну что ты, ей-богу…

— А ты не злись. Дай мне лучше с духом собраться. Я и до сей минуты сомневаюсь, надо ли тебе это рассказывать иль нет… Ладно, расскажу, если уж начала. В общем, заявился ко мне тогда парень, довольно симпатичный такой… Сказал, что из Сочи приехал, что тебя ищет. Иваном представился.

— Да? Надо же… Очень интересно… И что?

— Да ничего… Я его пройти пригласила, чаем напоила. Ну, и поговорили, конечно… Он сказал, что в Сочи с тобой познакомился. Что уехала ты неожиданно… Мол, переживает, не случилось ли у тебя что… В твою дверь позвонил, никто ему не открыл. Соседка выглянула, сказала, что ты на работе, наверное. И что мама твоя в соседнем подъезде живет, то есть я… И номер квартиры моей сказала. Он и заявился ко мне… А я как-то испугалась, знаешь! Подумала — а вдруг у тебя со Стасом наладится все? А этот Иван помешает… Ну, и отправила его восвояси. Сказала, что ты очень счастлива с мужем, что дочка у вас… Чтобы не мешал… Зря я все это сделала, да, Лер? Ты скажи, а то я места себе не нахожу, все думаю, что навредила тебе…

— Да успокойся, мам, все в порядке. Что уж сейчас говорить об этом… Успокойся.

— Стало быть, не обижаешься на меня? Я ведь как лучше хотела… Я думала, у вас со Стасом и впрямь все наладится!

— Я не обижаюсь, мам. Правда.

— Ой, хорошо… Прямо гора с плеч. А вообще… этот Иван ничего… Мне понравился. Симпатичный такой, вежливый, только глаза очень грустные. Наверное, запала ты ему в душу, если вслед за тобой поехал. У тебя с ним чего было-то, Лер? Вроде ты недолго тогда в Сочи была… Неужели успела чего? На тебя не очень похоже…

— М-а-а-ам!

— Все, все, молчу! Понимаю, что не туда полезла! Молчу… Налей хоть мне чаю, что ли! А Ксюша где?

— У Стаса, наверное. У него в семье ребенок родился, она ездит туда, помогает. Окна моет, портьеры стирает… Готовится брата встречать, в общем.

— И ты так спокойно относишься к тому, что Ксюша там окна моет?

— А как мне надо к этому относиться, мам? Не пускать ее, на привязи держать? Она уже взрослая девочка и сама решает, как ей быть. Она молодец, мам. Я даже уважаю ее за это. Потому что понимаю — она меня любит и отца тоже любит.

— Но ведь трудно тебе все это понимать, поди… Не каждая женщина так может…

— А я могу. И я рада, что у Ксюши теперь брат есть. Пусть она живет своей жизнью, мам…

— Ой, Лерка… Так ты поэтому, поди, так переживаешь, скажи? Обидно тебе, да? Жалеешь, что не простила тогда Стаса? Уж прости, что я в последние дни тебя все время об этом спрашиваю, но так получается, чего уж…

— Да, мам… Жалею. И переживаю поэтому, — легко соврала Лера, отводя глаза в сторону. — Но это пройдет, мам… Пройдет…

— Конечно, пройдет! Давай-ка встряхнись лучше, сходи куда-нибудь! По магазинам пройдись, шмоток себе новых накупи! Говорят, ничто так не лечит плохое женское настроение, как новая тряпочка!

— Хорошо, мам… Я так и сделаю, да.

— Ты так говоришь, будто отвязаться от меня хочешь… Да и ладно, я не обижаюсь, чего уж. Пристала к тебе с ножом к горлу… Ладно, сейчас чаю попью и пойду. А ты приходи уже в себя, хватит страдать. На твое унылое лицо ни один мужик не посмотрит, хватит…

Мама ушла, а Лера снова легла на диван, прикрыла глаза, задумалась…

Надо же, Иван тогда приезжал. Тот самый Иван… С которым она чуть не изменила Стасу. Сбежала, истово сохранила верность мужу, еще и гордилась собой, ага… Наверное, из-за этого ей особенно больно тогда и было? Она ж такая вся честная, а он…

Теперь она даже лица этого Ивана не помнит. И Стаса уже не вернешь. Теперь остается только сожалеть, что была такой несгибаемой. Слушать его не хотела, понять не хотела. Но ведь можно было простить… Ох, как теперь она это понимает, как понимает! Но ничего уже не вернешь…

Так ушла в маетные и вертящиеся по одному и тому же кругу мысли, что не услышала, как пришла Ксюша. Очнулась, когда услышала ее тревожный голос:

— Мам, с тобой все в порядке? Я думала, тебя дома нет…

— Я дома, Ксюш. Ну, как там у твоего папы дела? Марину с ребенком выписали из роддома?

— Да, выписали сегодня. Мы с папой их встречали, все в порядке. Я сегодня домой ушла, я ж понимаю, что им вдвоем побыть хочется. Вернее, уже втроем…

— Ксюш, а можно тебя попросить? — проговорила она задумчиво, садясь на диване. — Дай мне номер телефона отца, пожалуйста.

— Какого отца? — удивленно спросила Ксюша.

— А что, у тебя много отцов?

— Не поняла, мам… Так ты что, папе хочешь позвонить, что ли?

— Ну да…

— А зачем? Что-то случилось? Ты ведь даже слышать про него не хотела! Что изменилось, мам?

— Ну… Мне так надо. Я просто хочу поздравить его, и все. Скинь номер его телефона, пожалуйста.

— Так он и не менялся, все тот же…

— Но у меня его нет. Я его удалила. Скинь…

— Да, конечно. Сейчас…

Увидев в телефоне сообщение с номером, она снова посмотрела на Ксюшу жалобно, и дочь улыбнулась понимающе и чуть насмешливо:

— Да, я сейчас на кухню уйду, не буду тебе мешать… То-то папа удивится… Уж не знаю, обрадуется ли, но точно удивится, наверное.

Ксюша ушла, а она кликнула номер Стаса, стала ждать ответа. И удивилась тому отчаянному волнению, которое вдруг ощутила. Будто в свою прошлую жизнь оглянулась, туда, где была беззаботна и счастлива. В безвозвратную жизнь…

— Лера? — Услышала она удивленный голос Стаса. — Это ведь ты, Лера?

— Да, я…

— Что случилось? Что-нибудь с Ксюшей, да? Она приехала к тебе? Что с ней?

— Да все в порядке, не волнуйся. Дома она. Просто я поговорить с тобой хочу, Стас…

— О чем? У тебя точно ничего не случилось?

— Да нет, нет… Мне просто сказать тебе надо… Не знаю почему, но мне очень это надо сказать… В общем, я не права была тогда. Надо было тебя простить, а я не смогла. Даже выслушать тебя не хотела. Я жалею об этом, Стас… Просто хочу, чтобы ты знал об этом, вот и все, собственно…

— Лера, Лера… Что же ты… Я ведь так любил тебя, очень любил. И я обидел тебя, да… И с трудом все это пережил… Может, мне хуже было, чем тебе, гораздо хуже. Я больше года почти не жил, терял сам себя. Все ждал — может, ты позвонишь… Караулил тебя возле дома и офиса, прятался. Подойти боялся. Знал, что ты все равно видеть меня не захочешь.

— Да, я тогда была словно каменная, Стас. Непробиваемая. А теперь…

— А теперь что с тобой случилось, Лер?

— Теперь я тоже там оказалась, на твоем месте. Я тоже перешла красную линию, Стас… И многое поняла. Поняла, что нельзя бросать камень в того, кто просит прощения. Потому что потом точно такой же камень в тебя прилетит…

Она замолчала, глотая тяжелое слезное волнение, и Стас тоже молчал. Потом проговорил осторожно:

— Я сейчас ничего толком не понял, конечно, но… Понял только, что тебе очень плохо. Но я уже ничего в своей жизни не могу изменить, Лер…

— Да, я знаю. И я рада, что у тебя все хорошо, Стас. Правда, рада. И поздравляю тебя с рождением сына, от души поздравляю!

— Спасибо. А я тебе благодарен за то, что ты Ксюшу против меня не настраивала, что разрешила мне с ней общаться.

— Ну, как же я могла… Она ведь твоя дочь. Она очень любит тебя.

— И тебя тоже любит… У нас выросла прекрасная девочка, умная, рассудительная. И ты не грусти, Лер. Поверь, все образуется со временем. Ты же сильная, я знаю. Ты очень сильная. Все у тебя будет хорошо, Лер… Прости, я больше не могу говорить… Сын проснулся…

Она услышала, как фоном в трубке звучит плач ребенка, и проговорила торопливо:

— Да, да, конечно, я понимаю…

— Да, Лер, прости! Марина душ принимает, я один с малышом… Прости, не могу больше говорить! Прости!

Она опустила руку с телефоном на колени, долго смотрела в погасший экран. Потом ощутила странную легкость в груди, будто натянутая струна лопнула и звенит, звенит…

Неужели и впрямь легче из-за того, что прощения испросила? Или это обманная легкость, временная? Вот бы знать…

Мысли ее нарушила Ксюша. Вошла в комнату, села рядом с ней на диван, проговорила тихо:

— Мам, я все слышала… Не смогла перебороть любопытство, извини. Только я не поняла… Что ты имела виду, когда говорила папе про красную линию? Ну, будто тоже за ней оказалась? Что это значит, мам?

— Ксюш… Я не могу тебе всего объяснить… Нельзя тебе всего объяснить… Просто я хотела сказать папе, что понимаю его. Что любого человека надо всегда стараться понять, прежде чем принимать решение. Время прошло, и я по-другому стала смотреть на вещи, вот и все…

— Но ведь не только во времени дело, мам? Что-то ведь еще произошло, да?

— Ксюш… Не спрашивай меня ни о чем, пожалуйста. Есть обстоятельства, которые… Которые трудно объяснить… Вернее, трудно проговорить вслух…

— Ладно, не мучайся, не буду к тебе приставать. Пойдем лучше на кухню, тебе надо съесть что-нибудь. Ты сама на себя не похожа, мам.

— Да, пойдем…

На кухне Ксюша сама вызвалась приготовить ужин, хотя далеко ее кулинарные поползновения после рассмотрения содержимого холодильника не ушли:

— Яичницу с помидорами будешь, мам?

— Буду… — согласилась она равнодушно, глядя в темное окно. И спросила удивленно: — А что, так поздно уже?

— Ну да… — обернулась от плиты Ксюша. — Одиннадцать часов…

— Это ты так поздно домой возвращалась? Ничего себе…

— Да нормально, мам. Слушай… Я сейчас Гришкиного отца видела, он странный какой-то… Хмурый, небритый, озабоченный весь. Я поздоровалась, а он не услышал. Посмотрел на меня как на чужую… Не узнал будто. Что это с ним, мам? И глаза у него такие… Будто слепые. Ты не в курсе, что с ним такое? Тетя Даша и Гришка ведь уехали… А вдруг у него случилось что-то? Может, ты сходишь, узнаешь? Может, ему помощь какая нужна?

— А где ты его видела, Ксюш?

— Так мы у лифта столкнулись на лестничной клетке… Он в лифт входил, а я выходила.

— Ну, если он в лифт входил, значит, уехал… Значит, его сейчас дома нет.

— Ну да, ты права… Но что такое могло с ним случиться, не знаешь?

— Нет, не знаю…

— А тетя Даша когда приедет? Гришка говорил, что она его в деревне оставит и сразу приедет… Хочешь, я прямо сейчас Гришке позвоню и все узнаю, а?

— Нет, не надо звонить… Поздно уже. Гриша наверняка спит. Лучше расскажи, как там твой братик? Понравился тебе, да?

Наверное, она слишком торопливо попыталась перескочить на другую тему, потому что Ксюша снова глянула на нее удивленно, проговорила нехотя:

— Что значит — понравился, мам? Он же брат, как он может понравиться или нет…

— А на кого он похож? На папу?

— Так непонятно еще ничего! Вот подрастет, тогда и увидим… Он забавный такой, мам! Уже улыбаться умеет! Берешь его на руки, а он улыбается… Хотя Марина говорит, это просто мимическая улыбка, непроизвольная. Но мне все хочется думать — он улыбается из-за того, что меня видит!

Она слушала Ксюшу, кивала, но думала о своем. О том думала, что Никита, наверное, к Даше поехал. Что будет всю ночь сидеть на крыльце под дверью…

Нет, не простит она его. Не простит. Плохо ей сейчас, очень плохо. Она-то прекрасно знает, как ей сейчас плохо…

А утром она и сама столкнулась с Никитой неожиданно. Вышла из квартиры, нажала на кнопку вызова лифта, стояла, задумавшись. И вздрогнула, когда дверь лифта открылась. Увидела лицо Никиты. И отшатнулась испуганно.

Да, все так и было с ним, как описала Ксюша. Хмурый, небритый, озабоченный. И глаза будто слепые. И даже что-то похожее на ненависть вспыхнуло в этих глазах, когда увидел ее. И прошел мимо, даже не поздоровавшись. Быстро открыл ключом дверь, так же быстро захлопнул ее за собой, будто сбегал… Будто боялся, что она его остановит.

Потом весь день виделись ей эти глаза. Работать не могла, все валилось из рук. В итоге решилась — надо самой ехать к Даше. Неприятно и не хочется, но надо. Она просто должна это сделать! Пусть Даша не откроет ей дверь, не захочет говорить, но она должна!

Всю дорогу придумывала, как начнет разговор. И не могла придумать. Все было не то, слова не те, объяснения звучали глупо… Ну что, что тут можно объяснить? Да разве она сама себя не помнит, когда была в том же состоянии, в каком сейчас Даша? Все объяснения звучали пошлостью и даже издевательством, будто хотелось только одного — чтобы Стас и Карина исчезли, оставили ее в покое.

Проехав до середины пути, решила повернуть обратно. Остановила машину на обочине, долго сидела, смотрела прямо перед собой. Потом подумала — пусть будет, как будет… Пусть Даша прогонит ее, пусть не даст ни одного слова сказать, все равно надо ей на глаза показаться. И попросить прощения, попытаться все рассказать. И за Никиту попросить. Объяснить, что он не виноват…

Остановила машину у ворот дачи, вошла внутрь и сразу увидела Дашу, сидящую в беседке спиной к ней. Подошла, позвала тихо:

— Даш…

И увидела, как вздрогнула спина Даши, как она испуганно втянула голову в плечи. Как долго не могла обернуться, не находила в себе сил.

— Даш, мне поговорить с тобой надо…

Проблеяла так жалобно, что не узнала своего голоса. Прошла в беседку, села за стол лицом к Даше, улыбнулась жалко:

— Разреши мне поговорить с тобой, объяснить… Я понимаю, что ты ужасно не хочешь со мной говорить, что тебе неприятно. Я прекрасно понимаю, Даш. Но все же…

Лицо Даши было непроницаемо, глаза смотрели куда-то в сторону, губы сжаты болезненно. Выглядела она очень плохо, будто и впрямь была больна. Бледная, под глазами круги, на висках серые впадины образовались — раньше их не было. Казалось, это и не Даша вовсе, а будто чужая тетка, обремененная грузом тоскливой печали.

Даша глянула на нее, спросила хрипло:

— Ты для чего приехала сюда, Лер? Прощения тебе попросить хочется, да? Совесть замучила, житья не дает?

— Ну… Если можно так сказать… Все это так, да…

— Зря ты приехала. Нет у меня для тебя прощения, Лер. Потому что я не понимаю… Не понимаю, как так… Я даже говорить об этом не могу, не получится у меня. Очень больно, очень… Уезжай, Лера. Пожалуйста.

— Но выслушай меня хотя бы, Даш… Выслушай… Я попытаюсь тебе объяснить. И я знаю, что ты меня не простишь. Я и сама себя не прощаю. Но мне надо тебе объяснить, что Никита не виноват… Как бы это глупо для тебя сейчас ни звучало, он не виноват, Даш, поверь!

— Ну да… Ты права, это даже звучит глупо. Он предал меня, и он не виноват. Самой-то тебе не смешно?

— Он не хотел этого, Даш. Он даже не предполагал… Господи, как тебе это объяснить, не знаю… Это все я сотворила. Я, Даш… Он не виноват, правда!

— Ну, может, и так… Может, и не хотел. И не предполагал. Да только какое это имеет теперь значение? Ведь все уже произошло… Он перешел через красную линию, понимаешь? А это уже все, это уже непоправимо. Даже если я очень захочу…

— Я все это понимаю, Даш. Если б ты знала, как я все это понимаю… Я ведь тоже была там, где ты сейчас, поверь. Помнишь, как ты меня спросила, почему я одна, почему развелась с мужем? Я не захотела тебе рассказать, потому что мне больно было об этом рассказывать. Но со мной все было то же самое, что с тобой сейчас… Я тоже была уверена, что красная линия — это некий рубеж. А на самом деле нет никакой красной линии, Даш, поверь. Пройдет время, и ты сама это поймешь. Но будет уже поздно, когда поймешь…

Даша смотрела на нее молча, и было видно, что она не верит ни одному ее слову. Да и сама она досадовала на себя — не то сейчас говорит, не то… Не те слова произносит. Будто оправдывает себя сейчас, а не кается. Но где те самые правильные слова, где их взять, непонятно?

— А тебе что, так же муж изменил с твоей же подругой? — чуть насмешливо спросила Даша, будто пряталась за эту насмешливость.

— Да, все было так же… — тихо подтвердила она, опуская глаза. — Я вернулась домой из командировки и увидела их вдвоем. И я тоже не знала тогда, что делать, как жить… И тоже твердила про красную линию, слушать никого не хотела.

— Ну, вот видишь… Ты не хотела. А я почему должна тебя слушать, Лер?

— Ты не должна, Даш. Просто я не хочу, чтобы ты совершила ту же ошибку. Чтобы не поздно было потом… Я ведь потом поняла, что ошибалась. Жалела, что не простила. И даже более того — сама оказалась в роли той самой роковой подруги… Сейчас вот думаю — это мне наказание такое было за то, что не простила. Не повторяй моей ошибки, Даш… Поверь, Никита ни в чем не виноват, это все я сотворила. Я над собой контроль потеряла, я не смогла с наваждением справиться. Это наваждение — оно и есть то самое наказание. Наверное, я плохо сейчас все это пытаюсь объяснить, тебе неприятно слушать, прости…

— Да, мне неприятно. Я не верю ни одному твоему слову. Я не хочу, Лер. И вообще… Что, что ты пытаешься мне объяснить? Что ты от меня хочешь? Ты пытаешься мне доказать, что измена и предательство — это нормально? Пытаешься назвать всю эту грязь золотом, да? Или хочешь мне внушить, что это природа человеческая сволочная такая, что это все неизбежно? Никита не виноват, говоришь… Он меня предал, и он не виноват? Да ты сама-то себя слышишь, Лер?

— Даш, да это ты меня не слышишь… Это я виновата, только я… Пойми это, ради бога!

— Нет, не могу. Никогда не смогу понять. Он же знал, как я ему верила, как любила… Как доверяла бесконечно, как ни одной плохой мысли во мне не было, ни капли сомнения! И тебе я тоже поверила, Лер. Ну, вот такая я дурочка была, да. Потому что считала — нельзя жить, если не веришь. Мне казалось это таким естественным, таким правильным… Верить тем, кого я люблю. Но это доверие — вещь односторонняя. И так мне и надо, что ж… С другой стороны — я все же не пойму, как это! Как можно жить и предполагать, что самые близкие люди могут в один момент предать тебя, как?! Ну, объясни мне, как?

— Если б я знала, Даш, как это все объяснить… Если б знала… Наверное, это все же природа человеческая устроена так. Своя химия, гормоны…

— Ой, не надо все списывать на природу, гормоны и слабость человеческую! Если ты там что-то такое испытывала к Никите, то ведь могла бы мне об этом сказать! Что, духу не хватило, да? Смелости не хватило?

— Да, не хватило, Даш. Мне казалось, это сильнее меня…

— А сейчас что, уже не кажется?

— Нет. Сейчас нет… Все ушло сразу, будто и не было. А Никита — тот вообще в ужасе был и не понимал ничего. Я-то хоть понимала… Я виновата перед тобой Даш. Я могла тебе во всем признаться и в то же время не могла… Я виновата, только я! Никита не виноват…

Даша снова глянула чуть насмешливо, потом вздохнула, задумалась. Две резкие морщинки пролегли у нее на переносице, ветром бросило светлую прядку волос на лицо. Даша медленно подняла руку, заправила эту прядку за ухо, еще помолчала, потом заговорила очень тихо, будто сама с собой:

— Знаешь, я помню, как в детстве мама ревновала моего отца, как плакала после его измен… Как разговаривала об этом с подружкой и все время повторяла эту пошлую фразу, которую я тогда не понимала и даже слышать не хотела. Ты ведь наверняка догадываешься, что это за фраза, да, Лер?

— Ну… Что-то вроде — сучка не захочет, кобель не вскочит…

— Да. Мама это повторяла с обидой и злостью, а я про себя думала — никогда… Как все это мерзко, мол, как противно! Никогда у меня так не будет, потому что мой муж не будет меня обижать, как отец обижал маму. О, как же я ненавидела это пошлое выражение, если б ты знала! И очень хотелось сказать маме — неправильно все это, не надо так! Потому что женщина — не сучка, а мужчина — не кобель! Они же люди прежде всего. И вы с папой люди… А ты теперь мне пытаешься что-то еще объяснить, Лер! Ну что, что тут можно объяснить, скажи? Ты хочешь сказать, что ты и есть та самая сучка?

— Выходит, что так, Даш… Выходит, что так… И все же, и все же! Не знаешь ведь никогда, в какой роли можешь оказаться, как с тобой поступит жизнь. Как в одночасье лишит воли… Нет, я себя не оправдываю, отнюдь. Я для это и приехала сюда, чтобы это сказать. Чтобы объяснить, чтобы предостеречь… Я тогда не смогла простить, а ты будь умнее, Даш. Умоляю тебя, будь умнее…

— Нет. Не могу. Не получится у меня, я же знаю. Да и как ты себе это представляешь? Все так же будем жить, видеть друг друга по-соседски и притворяться, что ничего не было? О чем ты говоришь, Лер… О чем…

— Ну, хочешь, я в другой район перееду? Чтоб ты меня не видела изо дня в день?

— Да хватит, Лер. Перестань. Я все равно не вернусь. Уеду пока к тетке в деревню… Потом приеду, разведусь. Все равно не буду с Никитой жить, не смогу.

— Не говори так, Даш… Не принимай пока никаких решений, пожалуйста. Поверь, это будет ошибкой. Ты потом сама поймешь, но может быть поздно… Ну, хотя бы обещай подумать над моими словами, Даш! Я даже не прошу простить меня, просто обещай подумать… Обещай, и я уеду…

— Хорошо, обещаю, — почти автоматически проговорила Даша, отводя глаза. — Обещаю, только сейчас уезжай, пожалуйста. Я очень устала, не могу больше ни о чем говорить. Уезжай, Лер… Уезжай…

— Даш…

— Все, хватит! Неужели ты не понимаешь, что я видеть тебя не могу? Что ты меня мучаешь, а? Да если б я в доме была, я бы даже тебе дверь не открыла! Уходи, Лер!

В голосе Даши было такое отчаяние, что ничего не оставалось, как впрямь встать и уйти. Пока шла до машины, начался дождь, но она даже не заметила этого. Наоборот, холодные капли, бьющие по лицу, показались неким благом, будто это были сотни мелких пощечин, вполне заслуженных. Или как последние Дашины слова — уйди, уйди, не могу тебя видеть!

Не помнила потом, как ехала домой. Казалось, на душе было еще хуже, чем прежде. А еще говорят, что покаяние облегчает… Ничуть оно не облегчает. Да и Даша не священник, чтобы грехи ей отпускать. И прощать она не обязана. Ничего не поделаешь, придется жить непрощенной. Осознавать это изо дня в день, носить в себе как болезнь. Так же, как носила в себе подобное непрощение Карина. А она еще удивлялась, почему Карина изменилась, почему такая… Будто жизнью припыленная! Оказывается, простить гораздо легче, чем жить непрощенной! Гораздо, гораздо легче…

Когда подъехала к дому и увидела свет в окнах, даже огорчилась немного. Значит, Ксюша дома и вопросов ей не избежать. Наверное, даже не удастся приличную беззаботную мину состроить, как ни старайся. Улыбку можно на лицо натянуть, конечно, но выражение глаз не скроешь, тоску под нарочитым весельем не спрячешь. Даже самой страшно — такое внутри полное опустошение, такой холод и мрак…

Господи, неужели со всем этим жить придется? Неужели преступление, ею совершенное, равно такому суровому наказанию? Или она все же преувеличивает ощущения, а? Может, сегодня все так, а завтра будет иначе? Она ведь не унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла розгами, правда?

Но Ксюша, как показалось, никаких перемен в ней не заметила. Выглянула из кухни, похвасталась весело:

— А я ужин готовлю, мам! Ты меня не просила, я сама проявила инициативу, можешь себе представить?

— С трудом, доченька, с трудом… И что же тебя на эту инициативу сподвигло?

— Да так… Просто увидела вчера, как Марина лазанью делает, и тоже захотелось попробовать. Так что сейчас заценишь мои труды! Мой руки! И за стол…

Очень хотелось ответить, что есть не хочется, что устала, что голова болит… Но нельзя, Ксюшка старалась все-таки. Придется идти, пропихивать в себя эту лазанью. Такую же, как вчера Марина готовила… Вот все время на языке у дочери эта Марина, пора уже взревновать, если по совести! Если б не ее нынешнее ужасающее состояние, непременно бы не удержалась от ревности, да…

В ванной глянула на себя в зеркало и вздохнула. Надо хоть жалкую эту улыбку спрятать, все равно она не спасает. И надо в лицо холодной водой плеснуть, чтоб очнуться. И сделать его равнодушным хотя бы — будто от страшной усталости.

— …Ну как, мам? — спросила Ксюша, когда она попробовала лазанью.

— Умереть не встать… Очень вкусно, ты молодец.

— Ой, да это же все Марина… Она столько прикольных рецептов знает, мам! Да ты бы видела, как папа раздобрел, я уж ему недавно выговор сделала! Когда жена вкусно готовит, это ж для мужика настоящая катастрофа, правда?

— А я что, невкусно готовлю, Ксюш?

— Нет, почему… Тоже вкусно, но готовка — это все равно не твое, мам. Ты не умеешь так, чтобы в процесс всю душу вложить, тебе это неинтересно. Ведь так, согласись?

— Что ж, соглашусь. Я всегда считала, что еда — это всего лишь еда. Топливо для организма, и все. А душу лучше во что-то другое вкладывать. Может, я не права, спорить не буду… К тому же я очень устала сегодня, Ксюш. Можно я пойду прилягу, а?

— Да уж, видуха у тебя еще та… Будто беду какую переживаешь. У тебя точно ничего не случилось, мам?

— Нет. Просто работы было много, пришлось задержаться в офисе и долго сидеть за компьютером.

— Мам, а ты меня зачем-то обманываешь сейчас… Я тебе в конце рабочего дня звонила, ты не ответила. Потом перезвонила в офис, и мне сказали, что ты отпросилась… Где ты была, мам?

— Ксюш… Я прошу тебя, не спрашивай ни о чем. Если обманула, значит, обманула. Значит, так надо было.

— Но это не ответ, мам… Я же тебя ни в чем не обвиняю, я просто беспокоюсь за тебя, вот и все!

— И беспокоиться тоже не надо. У меня все хорошо, правда.

— Ты к тете Даше на дачу ездила, да? Вы с ней поссорились? Потому и дядя Никита такой хмурый, да? Что происходит, мам, объясни?

— Да с чего ты взяла, Ксюш… Что за ерунда…

— Это не ерунда, мам. Я сегодня Гришке звонила, хотела узнать, когда приедет. А он мне ответил, что и сам теперь не знает… Мол, что-то странное с родителями происходит, мама на даче живет, а отец дома один… Вы все сразу поссорились, да? Ты ведь к ней ездила сейчас, правда? Ты их помирить хотела, наверное?

— Ну да, можно и так сказать…

От растерянности она не знала, как надо ответить дочери, чтобы не выдать себя. Но Ксюша все продолжала жестокий допрос, не зная пощады, и выкладывала все новые версии:

— А почему ты захотела их помирить? И что меж ними произошло, интересно? Гришка намекнул, что якобы отец матери изменил… Но это ведь их семейное дело, ты тут при чем?

Наверное, она сейчас выглядела очень испуганно, как воришка, загнанный в угол. Наверное, надо было сурово прекратить этот допрос, прикрикнуть даже. Но сил на все это не оставалось, сидела как истукан, уставившись в одну точку. А потом вообще стало все равно — пусть будет что будет… Пусть Ксюша узнает, какая у нее мать. И посечет розгами. Пусть…

И даже не удивилась, когда услышала тихий Ксюшин голос, исполненный ужасом:

— Мам, честно скажи… Это ведь из-за тебя, да? Это ведь с тобой Гришкин отец Гришкиной маме изменил? Из-за тебя они разбежались?

Подняла на дочь глаза, ничего не ответила. Хотя ответить надо было, изобразить хоть какое-то возмущение. Почему, почему она промолчала? Зачем… Почему не получилось соврать, опровергнуть догадку?

Не получилось… Как не получалось у нее теперь жить по-прежнему. И оставалось только глядеть, как Ксюша медленно встает из-за стола, как выходит из кухни, унося с собой новое знание. Такое нехорошее знание о матери, такое подлое.

Впрочем, Ксюша скоро вернулась, неся в руках большую спортивную сумку. Не глядя на нее, проговорила твердо:

— Я у отца поживу, мам… Не теряй меня. Я там нужна, надо Марине с ребенком помочь…

— Ты уходишь от меня, доченька? Совсем уходишь, да?

Спросила так жалобно, будто котенок мяукнул. И сама удивилась, как это у нее получилось. И Ксюша тоже глянула удивленно, проговорила задумчиво, будто тщательно подыскивала нужные слова:

— Нет, мам, что ты… Как я могу… Ты же все равно моя мама, я тебя очень люблю. Просто мне так надо сейчас, пойми…

— Да, я понимаю, конечно же понимаю! Ты осуждаешь меня, да…

— Нет. Я не осуждаю. Разве я имею право тебя осуждать? Ты ж моя мама, что ты… Обещаю тебе, что никогда в жизни не возьмусь тебя осуждать. Ни тебя, ни папу… Я вас обоих люблю и всегда буду любить. А сейчас мне лучше уйти, мам, прости…

Она привстала было из-за стола, протягивая к дочери руки, но та остановила ее решительно:

— Не надо, мам, пожалуйста! Не сейчас… Дай мне лучше сейчас уйти. Пожалуйста…

Она еще долго сидела на кухне, когда за Ксюшей захлопнулась дверь. Потом встала, прошла в спальню, легла на кровать. И заплакала так, как никогда в жизни не плакала. Так, будто жизнь кончилась и утро уже не наступит. Кончилась жизнь, кончилась…

Она видела, как напряженно слушают их разговор Наташа и Люся, как навострили ушки и сообразили старательно равнодушные лица. И замолчала выразительно, глядя в их сторону. До тех пор молчала, пока Наташа не произнесла довольно громко в сторону Люси:

— Пойдем к девочкам в бухгалтерию. Кофе попьем! Пойдем, пойдем…

Люся нехотя поднялась, еще раз глянула на Ивана с любопытством. Наташа ухватила ее под руку, почти силой утащила из кабинета. Иван проводил их взглядом, произнес чуть насмешливо:

— Какие тактичные у тебя сотрудницы… Я им шоколадку принесу, когда в следующий раз приду…

— А ты еще хочешь сюда прийти?

— Конечно. Я тебе больше скажу — теперь ты от меня вряд ли сбежишь. Знаешь, мне сейчас очень хочется произнести ту самую сакраментальную фразу из популярного фильма — как долго я тебя искал… Правда, там ее героиня произносит, но это ведь не имеет значения? Как же долго я тебя искал, как долго…

— Но ты сам только что сказал, что найти меня было просто. К тому же я знаю, что ты сразу приехал тогда…

— Стало быть, твоя мама тебе все рассказала? Да, я был у нее. Она меня попросила уехать, не тревожить тебя. Якобы у вас с мужем сложный период, и мое появление будет весьма некстати. А еще она сказала, что ты не узнаешь о том, что я приезжал. Выходит, все же рассказала…

— Как видишь, рассказала. А зачем ты приезжал, Иван? Зачем искал меня?

— Хм… Хороший вопрос — зачем. Если б я сам знал зачем… Это же невозможно словами объяснить, что ты. Это просто потребность такая, неумолимая, необъяснимая. Иногда мы и сами себя не понимаем, просто знаем, что так надо, и все. Надо не истреблять эту потребность, а просто идти… И обязательно найти, кого ищешь. Несмотря ни на что. Да, это именно так… Я два года об этом думал. И уж теперь ты от меня не убежишь, поняла?

— Хм… Ты сейчас говоришь как маньяк… — легко проговорила она, сама удивляясь этим легким интонациям в голосе, даже игривости какой-то. — А может, ты и правда маньяк, Иван? Признавайся? Я еще тогда, в Сочи, это подозревала!

— Да называй так, как хочешь… Только знай — я тенью за тобой ходить буду. И у мужа отобью. У тебя ведь есть муж, насколько я помню?

— Был… Два года уже прошло, как развелись. Разве моя мама тебе не сообщила подробности того… Как ты сейчас это назвал? Того самого нашего сложного периода?

— Нет… Подробностей она мне не сообщила. А жаль. Значит, ты как раз была в процессе развода, когда я приезжал… Значит, ваш сложный период в отношениях с мужем и был разводом, понятно… Зря я тогда уехал обратно, не повидав тебя. Зря…

— А как ты мой адрес-то нашел? Место работы — понятно… Но адрес?

— Да ничего сложного в этом не было. Позвонил тебе в фирму в отдел кадров, представился одноклассником, который организует вечер встречи. Мне дали и телефон, и адрес.

— А почему не позвонил хотя бы?

— Знаешь, я не люблю телефонных разговоров… Мне проще приехать, в глаза твои посмотреть.

— Только посмотреть, и все?

Она даже глаза опустила, вдруг застеснявшись глупого кокетства. Хотя и чувствовала его как бальзам… Как некую живую силу, внутри прорастающую. Вопреки всему с ней произошедшему, да! Вспомнило нутро женское, что оно есть, что жить хочет! Может, она и недостойна всех этих радостей, но ведь против природы не попрешь… Не может природа человеческая долго пребывать в унынии самообвинения, она за каждую возможность цепляется, лишь бы выжить! А самообвинение — это ведь путь в никуда… Да и у каждого свой крест есть, если копнуть…

— Ну почему только посмотреть, нет… Я ж говорю, что ты от меня теперь не убежишь… — услышала она голос Ивана.

И смело подняла на него глаза. И улыбнулась. И проговорила тихо:

— Знаешь, я рада, что ты приехал… Я рада тебе, Иван. И я не исчезну больше, не сбегу никуда. Правда…

Они долго молчали, глядя друг на друга. Да и о чем, собственно, можно еще говорить? Никакие слова уже были не нужны. Прав Иван — достаточно глянуть в глаза, и все станет понятно. Они нужны друг другу, очень нужны…

Дверь открылась, и в щель просунулось любопытное личико секретарши Сонечки. Видать, тоже кофе в бухгалтерии пила, вместе с Наташей и Люсей. Потому так жадно и разглядывает Ивана, оправдание для своего любопытства нашла подходящее:

— Валерия Николаевна, я вам на почту приказ отправила… Посмотрите, ладно?

— А это срочно, Сонечка? Может, я завтра посмотрю?

— Да, можно и завтра… Все равно Павел Максимович уже домой ушел, подписать некому…

Сонечка еще раз бросила востренький взгляд в сторону посетителя, закрыла дверь. Иван прокомментировал насмешливо:

— Я вызываю интерес у сотрудников, да? Может, мне тоже пойти в бухгалтерию, кофейку попить, заодно и представиться?

— Нет, не стоит… — так же насмешливо ответила Лера. — К тому же уже не успеешь, рабочий день почти закончился.

— Жаль… Значит, в другой раз. Но если рабочий день закончился, то идем тогда?

— Да, идем… Ты где остановился?

— Нигде… Сразу к тебе из аэропорта приехал. И уйти хочу с тобой.

— А куда?

— К тебе, конечно. Я не отстану, можешь даже не стараться избавиться от меня.

— Ну, точно маньяк… — произнесла она с коротким смешком, вставая из-за стола. — Идем уже, ладно…

На улице она вдохнула в себя терпкий летний воздух, огляделась по сторонам, будто снова знакомилась с жизнью. И подумала — надо же, чудо какое… Оказывается, так мало надо, чтобы снова начать жить! Надо, чтобы кто-то пришел и сказал — как долго я к тебе шел… Но все равно шел, потому что ты мне нужна, потому что очень хочу смотреть в твои глаза. Да просто потому, что ты женщина… Какая уж есть, с кучей ошибок, с непримиримостью, сожалением, даже со всем тем, что совершила недавно! И с чувством вины, да… Оно ведь никуда не делось, оно неизбывным будет. Но, как оказалось, и с ним тоже можно жить…

— Надо в супермаркет заехать, у меня в холодильнике пусто, — проговорила Ивану так обыденно, будто уже тысячу лет повторяла ему эту фразу. И тысячу лет он ее с работы встречал, и тысячу лет они вместе гуляли с тележкой по супермаркету.

Да неужели так бывает? Неужели она смогла — вот так? Взять и нырнуть в отношения, сразу распробовать их на вкус? Но ведь еще и ночь впереди, и как это все у них будет…

И снова подумала весело — да нормально будет, отлично все будет! Если вспомнить, как тогда от поцелуя его поплыла… Когда еще немного, и пошла бы к нему в кафе, и вместе бы они ушли, и потом… Все у них было бы потом. Приехала бы домой в положенный срок, Стас обязательно бы встретил ее аэропорту… И знать бы она не знала, что у них там случилось с Кариной! Смешно все это, да… Смешно звучит это сплошное «бы», которого в итоге и не случилось.

— О чем задумалась? Зеленый уже загорелся… Поехали! — услышала она голос Ивана и ответила быстро:

— Да ни о чем я не задумалась, что ты… Просто соображаю, что бы такое на ужин приготовить. Что ты любишь вообще?

— Да все люблю. Но ужин я сам приготовлю, если можно.

— Почему?

— Просто потому, что ты устала. Будешь сидеть и вино красное пить, смотреть, как я суечусь у плиты. И говорить…

— О чем говорить?

— О себе рассказывать. Я ведь не знаю о тебе ничего.

— Так я о тебе тоже ничего не знаю…

— Ну, тогда я о себе буду рассказывать. Все как есть. Как на исповеди. Обещаю.

Она кивнула, улыбнулась. А ведь и правда — что она о нем знает? Ну, что чиновником каким-то в администрации города работает, что каждый день в одном и том же кафе ужинает… Еще говорил, что живет один. Но это вряд ли является правдой, может, и приврал тогда… И с чего бы он один жил, интересно? Такой весь из себя красавец… Вот и послушаем эту исповедь, очень даже интересно! Она ведь не просила, сам вызвался!

Так… А ей потом что, тоже придется исповедоваться? И все о себе рассказывать? Даже то, что рассказать практически невозможно? О наваждении своем рассказать, о преступлении да о наказании?

Ну нет уж! Пусть это будет ее крест. Отпустила немного душевная мука, и на том спасибо. То есть Ивану спасибо…

В супермаркете ей ничего не пришлось делать — он сам выбирал продукты. Довольно небрежно и щедро кидал в корзину все то, что она и сама бы купила. И вино выбрал ее любимое — грузинское «Цинандали». Да откуда он все про нее знает, интересно? Надо будет спросить…

Потом она наблюдала, как продавщица на кассе игриво взглядывала на него, строила глазки. А на нее посмотрела почти с ненавистью, и в этой ненависти читалась женская злая досада — надо же, какой курице такой красавец достался!

Черт возьми, как же ей это было приятно… И его решительный и чуть оскорбленный жест, когда она пыталась протянуть для оплаты свою кредитку, и эта злая досада кассирши — мол, он еще и расплачивается сам, надо же! И то, как он легко подхватил пакеты и понес их к машине. И даже вопрос свой, немного капризный:

— Ты почему мне расплатиться не дал, Иван? Ты же мой гость!

— Я не гость. Я же тебе уже объяснил… Теперь я тебя уже никуда от себя не отпущу. Я два года о тебе думал…

— Правда? — спросила она быстро и с такой открытой радостью, что самой неловко стало. А он ответил вполне серьезно:

— Правда, Лера. Конечно же правда. Я обещаю тебе всегда говорить правду. Садись, поехали, я голодный как зверь… С утра ничего не ел. Поехали!

Дома он сразу освоился на кухне, приступил к готовке. Сказал, что на ужин будут отбивные и жареная картошка. И ей тоже не забыл налить в бокал вина, и она устроилась за столом, наблюдала… Как же у него ловко все получается! Как быстро! Глотнула вина, спросила насмешливо:

— Иван… А ты и правда «чиновник»? Может, ты повар, а?

— Нет. Я не повар. Да и слово «чиновник» мне не нравится, если честно.

— А чем ты в администрации занимаешься?

— Вопросами градостроительства, если коротко. А если в подробностях… Это неинтересно тебе. Не хочешь же ты, что я был как тот зануда, который на вопрос «как дела?» начинает подробно и долго рассказывать, как на самом деле идут у него дела?

— Нет, не хочу… — рассмеялась она, в который раз почувствовав, как с ним просто и хорошо. Да еще и вино слегка ударило в голову, и мясо на сковороде шкворчало так аппетитно…

Уселись за стол. Иван ел красиво и с аппетитом, а она проглотила несколько ломтиков жареной картошки, отодвинула от себя тарелку.

— Что, невкусно? — спросил он удивленно.

— Нет, что ты, очень вкусно… Просто я не голодна. В последнее время аппетит пропал напрочь, так получилось…

— Что, неприятности какие-то были?

— Да, были… Но я не хочу об этом. Ты ведь обещал мне рассказать о себе, помнишь?

— Да, помню… Сейчас, только мясо съем…

Наконец он убрал со стола тарелки, сел за стол, налил ей еще вина. И себе тоже налил, глотнул из бокала задумчиво.

— Даже не знаю, с чего начать… Как трудно, оказывается, рассказывать о прошлом. Очень трудно.

— А что, было плохое прошлое?

— Нет. Даже наоборот… Все было благополучно, даже очень. Я был женат, жил в хорошей квартире, работал, дочь растил… А потом развелся и стал жить один. Уже пять лет так живу. Один…

— А почему развелся? — спросила она тихо, будто ей ужасно неловко было. Или вопрос прозвучал бестактно с ее стороны.

— Потому что не любил. Я решил, что это нечестно — жить с женщиной и не любить ее.

— То есть… Разлюбил, получается?

— Нет. Совсем не любил. Это был мой институтский роман, еще на первом курсе… Знаешь, когда гормоны играют и головой не думаешь. Она забеременела, и я… как честный человек… Ну, сама понимаешь… Потом дочь родилась, я рад был. Возился с ней, всего себя отдавал, а жена обижалась, конечно. Я понимал, что она обижалась. Но ничего поделать с собой не мог… Не любил… Хотя и не изменял ей, не обманывал. Не люблю интрижек, знаешь… Но мне все время казалось, я что-то важное пропускаю в своей жизни. Что никогда не встречу ту самую женщину, которая только мне одному предназначена. И я решился… Когда дочери было десять лет, мы развелись. Теперь ей уже пятнадцать, с матерью живет. Мы часто видимся, да… Жена сначала этого не хотела, не пускала ее ко мне, простить не могла, что я ушел… Никак не хотела меня понять. Обижалась ужасно. Да это и понятно, в общем… А потом ничего, как-то устроилось все понемногу. Может, потому, что дочь выросла… Она у меня трудный подросток, ей пальцы в рот не клади. Решила, что будет общаться с отцом, и никаких возражений слушать не стала. Она отличная девчонка, я тебя потом с ней познакомлю!

— И что же… Ты пять лет один жил? У тебя никого не было?

— Ну почему… Были женщины, конечно. Но так, чтобы голову сорвало… Чтобы я понял вдруг — вот она, та самая, вот она! Такого не было, нет…

— Странный ты, Иван… Как говорится, последний романтик… Да сейчас и нет больше таких как ты…

— Да, согласен. Я странный. Согласен, что романтик. Но что делать, если я такой? Надо ведь жить, следуя своей природе, нельзя ее обмануть… Вот я тебя увидел и сразу понял — наконец-то! Наконец та самая женщина…

— Так уж сразу и понял? — спросила она кокетливо, отпивая глоток вина.

— Ну да… А что тут такого? У романтиков, знаешь, все именно так и происходит, и никак иначе. Увидел и сразу понял. Это она, та самая. Поэтому я за тобой и помчался сломя голову. И мама твоя мне на эту самую голову ушат ледяной воды опрокинула — оставьте, мол, мою дочь в покое, у нее прекрасная семья, она очень любит мужа, просто жить без него не может!

— И ты уехал обратно…

— Да, я уехал. Но тебя забыть не смог. Да ты мне каждую ночь снилась, будто все время укоряла в чем… Зачем, мол, уехал-то? Не надо было…

— Да, не надо было… — повторила она за ним тихо, с грустью кивнув. — Не надо было тебе уезжать… Я ведь тогда разводилась, в таком отчаянии пребывала, даже вспомнить теперь страшно.

Она замолчала, опустив голову, крутила в пальцах тонкую ножку бокала. Он попросил тихо:

— Расскажи?.. Тогда что-то случилось, да?

— Да, именно так. Случилось. Как в анекдоте. Жена неожиданно вернулась из командировки… Хотела мужа своим появлением обрадовать, а застала его в постели с другой. Причем эта другая — ближайшая подруга. Как тебе такая история?

— Ужасная история, что тут скажешь. Значит, если б ты не уехала тогда… Не сбежала от меня… Ничего бы про мужа и не узнала? Жила бы с ним счастливо дальше?

— Наверное… Я как-то не думала об этом. То есть не думала, почему сложилось все именно так. Да, если б я осталась тогда, пришла к тебе в кафе… Я сбежала, потому что испугалась, не хотела мужу изменить. А наоборот все получилось. Я не хотела изменять, а он…

— Да, понимаю, как тебе обидно было. Ты ведь любила его, да?

— Да. Очень любила. Хотела быть верной женой. Разводиться, когда любишь, это ведь трудно, это настоящая катастрофа. К тому же у нас дочь… Нельзя же взять и разлюбить так просто, по щелчку пальцев. Мне очень трудно было, поверь… Я даже в другой район переехала, чтобы легче было забыть…

— Потом жалела, что не простила?

— Да. Жалела. Надо было простить. К тому же я была наказана за это непрощение, очень жестоко наказана.

— Ты? Наказана? Кем? Не понимаю…

— Ну, если в двух словах… Я побывала в роли той самой моей подруги, которая в ту ночь была с моим мужем. На меня такое же наваждение свалилось, я возжелала чужого мужа. Да уж, по-другому и не скажешь — именно возжелала… Такое состояние мерзопакостное, я тебе скажу! Когда собой не управляешь, когда мысли не контролируешь… Ну, что это было, если не наказание, скажи?

— И что? Чем это все закончилось?

— Да та же ситуация произошла, можно сказать, один в один… Теперь в той семье тоже развод неминуем. И я в этом виновата, только я. С этим и живу все последние дни. Дерьмом последним себя чувствую. Не знаю, что бы со мной дальше было, если б ты вдруг не появился…

— Знаешь, я вдруг почувствовал, что мне надо к тебе срочно лететь. Все бросил и рванул в аэропорт, еще сам не понимая, что делаю. Дочка у меня гостила, я ее к маме отвез. Обещал, что скоро вернусь… Теперь тебе придется вместе со мной в Сочи лететь, даже не думай сопротивляться. Мы завтра же улетаем. Я дочери обещал очень скоро вернуться.

— Даже так?

— Да, так. А как ты хотела? Нет, теперь я тебя никуда не отпущу. Хватит, один раз уже отпустил… А где твоя дочка, кстати? Она домой придет?

— Нет, не придет… Она ведь догадалась о том, что я сотворила. Так уж получилось, я не хотела, но она сама обо всем догадалась… И сказала, что пока поживет у отца. Я даже не посмела остановить ее. Боюсь, что она еще долго не захочет со мной общаться.

Лера почувствовала, как предательски задрожали губы, и отвернулась, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. Иван проговорил тихо, взяв ее за руку:

— Да ты поплачь… Поплачь, тебе легче станет. Поплачь…

— Ты презираешь меня сейчас, да? Я ж тебе все рассказала… Теперь знаешь, какая я есть.

— Да, знаю. И что? Я все равно не перестану любить тебя. Да, я ведь еще не сказал тебе главного — я очень люблю тебя. Очень…

— Иван, да ты что… Разве после того, что ты обо мне узнал… Разве можно меня любить?

— Что ты глупости говоришь, перестань… Любят ведь не за что-то, а вопреки. Я за эти два года так привык о тебе думать, так тосковал, что мне теперь все равно, есть у тебя грехи или нет. Я тебя всю люблю, вместе с грехами. Я так долго тебя искал, что ты…

Он говорил так искренне, будто обволакивал ее своим голосом как теплым одеялом. Хотелось слушать его и слушать. И плакать уже не хотелось.

— …Все образуется, поверь… И с дочкой тоже все образуется. Ты меня потом с ней познакомишь…

— Да, конечно. Она у меня очень умная девочка, рассудительная. Знаешь, что она мне сказала?

— Что?

— Что никогда не возьмется меня судить… Что дети не могут судить родителей просто потому, что они их дети.

— Молодец твоя дочка… Тебе нужно гордиться ей, а не плакать!

— Да я не плачу уже… Просто сама удивляюсь — как так получилось, что я тебе все это рассказала, а? Такое ведь никому не расскажешь… Хоть и носить в себе тоже нельзя…

Она вздохнула прерывисто, снова отпила из бокала. Потом глянула на часы, висящие на стене, удивилась:

— А что, уже так поздно? Два часа ночи? Ничего себе…

— Да, уже поздно. Пора спать. Идем спать, хватит нам на сегодня разговоров и откровений. Идем…

Он произнес это так, будто они сто лет вместе живут и очень устали после трудного рабочего дня. Очень обыденно произнес, даже слегка ворчливо — идем спать…

Хотя, как потом выяснилось, ни о какой усталости даже и вспоминать не пришлось. Тела их не собирались признавать эту усталость, были неутомимы и ненасытны, опять ей казалось, что так было всегда… Он всегда был рядом с ней, был днем и ночью, и тело ее радостно принимало его, и душа улетала куда-то, чтобы потом снова вернуться и бесстыдно требовать — еще, еще…

Уснула она утомленной и счастливой, положив голову ему на плечо. Хоть и поспать удалось недолго — заведенный на автоматический режим будильник запел свою песню ровно в семь. Открыла глаза и почувствовала радость от нового пробуждения, от новой жизни, той, в которой теперь есть Иван… Вот же его теплое плечо, вот рука, на которой она лежит! И голос его с легкой сонной хрипотцой:

— Что ж он звонит у тебя в такую рань? Поспи еще немного…

— Не могу. На работу надо собираться. У меня сегодня сложный день.

— Да к черту твой день… Отпросись на сегодня, мне не хочется тебя никуда отпускать. А вдруг ты опять исчезнешь?

— Не исчезну, не бойся. Я что, с ума сошла… из такого счастья исчезать? Не-е-ет, теперь уж ни за что… — проговорила она, сладко потягиваясь. — Мне так хорошо с тобой было этой ночью… Ты меня спас, Иван… А еще я очень голодная, если срочно не съем какой-нибудь бутерброд, точно умру!

— Ну, тогда я иду завтрак готовить… А ты поспи еще, я тебя разбужу.

— Неужели кофе в постель принесешь?

— А то… Конечно, принесу. Спи…

Она и впрямь задремала, проснулась от запаха кофе и увидела Ивана, заходящего в спальню с подносом в руках. И снова потянулась томно — господи, как хорошо-то… Так хорошо, что даже немножко стыдно быть такой кошкой счастливой. Наверное, она на все это никакого права не имеет, если по совести, но в том-то хотя бы не виновата, что счастье вдруг взяло и свалилось на голову… Не гнать же его от себя, правда?

На работу она так и не собралась. После завтрака им с Иваном уже не до этого было — какая, к черту, работа… Опомнилась уже позже, когда увидела в мобильном кучу непринятых вызовов. И Павел Максимович звонил, и секретарша Даша, и Наташа с Люсей…

Вздохнула, кликнула номер Павла Максимовича, и он спросил у нее сердито:

— У тебя что-то случилось, Валерия? Ты почему на работу не пришла? Ты мне очень нужна была на утреннем совещании!

— Да я понимаю, Павел Максимович, извините… Я не смогла…

— Заболела, что ли?

— Нет, я не заболела. Просто обстоятельства так сложились… Мне срочно нужен отпуск, отпустите меня, пожалуйста.

— Какой отпуск, с ума сошла, что ли? У нас же документы на тендер не поданы!

— А там все готово уже, только ваша подпись нужна… Наташа в курсе, я ей позвоню, она вам принесет документы.

— Да что мне твоя Наташа… Ты мне сама нужна, неужели не понимаешь? Какой еще отпуск, ты что?

— Но мне очень нужно, Павел Максимович… Хотя бы на две недели… Просто мне уехать срочно нужно, так складываются обстоятельства… Ну, пожалуйста, Павел Максимович!

— Ладно, черт с тобой… Но про две недели не может и речи идти! Сегодня у нас пятница… Потом выходные… Потом два дня еще можешь взять, и все! Пять дней тебе за глаза хватит? И чтобы в среду была на месте как штык!

— Спасибо, Павел Максимович… Спасибо… Я потом эти дни оформлю, ладно? Задним числом… А сейчас Наташе позвоню и все ей объясню… Спасибо еще раз, Павел Максимович!

Иван слушал ее разговор с начальником, кивал в такт каждому произнесенному ей «спасибо». Потом проговорил с улыбкой:

— Молодец твой начальник, хороший человек. Наверное, ему потом будет жалко тебя насовсем отпускать…

— Как это — насовсем? Куда?

— Ко мне, куда ж еще. Мы с тобой будем жить у меня…

— В Сочи?

— Ну да…

— Но у меня же дочь, Иван…

— И что? Дочь тоже с нами будет жить. В чем проблема?

— Хм… В чем проблема, главное… Как ты быстро все решил, надо же… А вдруг моя дочь не захочет переезжать в Сочи? Она у меня девушка такая…

— Ну, значит, я к тебе перееду!

— А твоя дочь? Как я поняла, она ведь живет с матерью? И она ее ни за что не отпустит…

— Знаешь, давай пока не будем это обсуждать. Все это решаемо как-то, я думаю. Главное, что мы будем жить вместе, а где — это уже не так важно. Все решаемо, Лер, все решаемо… А сейчас давай-ка собирайся быстренько, и едем в аэропорт!

— Да, едем… Только я Ксюше позвоню, предупрежу…

Ксюша не удивилась ее звонку, как ей показалось, даже обрадовалось. И на душе сразу стало легче — боялась, а вдруг дочь не захочет говорить…

— Мам, как ты? Я так неуютно себя чувствую, что сбежала, оставила тебя одну…

— Да все хорошо, доченька. Я ж понимаю, тебе так надо было. Я все понимаю… Звоню, чтобы ты меня не теряла, — я улетаю ненадолго.

— А куда, мам?

— В Сочи, дней на пять.

— В командировку?

— Нет, не в командировку… Я пока не буду тебе ничего объяснять, ладно? Потому что по телефону не объяснишь… Я приеду, и мы поговорим. Хорошо?

— Хорошо, мам. Все, не могу больше говорить, Кирюшка проснулся… Я с ним по парку гуляю. Проголодался, наверное, заплачет сейчас…

— А тебя там не слишком роль няньки напрягает? Не устаешь?

— Что ты, мне же в кайф… Ладно, мам, пока. Счастливой дороги!

Положила телефон перед собой, вздохнула. Иван спросил осторожно:

— Что, проблемы какие-то?

— Нет, все нормально… Мы хорошо с дочерью поговорили.

— А чего вздыхаешь тогда?

— Да так… Сама не знаю. Наверное, я плохая мать все-таки…

— Нет, не думай даже. Если дочь выросла самостоятельной и рассудительной, значит, тебе не в чем себя укорить. И поторопись, иначе мы на рейс опоздаем! Я уже билеты купил…

В самолете они спали как убитые — сказалась бессонная ночь. Проснулись, когда самолет заходил на посадку и стюардесса громко объявила, чтобы пассажиры пристегнули ремни.

Воздух аэропорта сразу окутал душным теплом. Она вдруг вспомнила запоздало:

— Ой, а я забыла купальник взять… Жалко!

— Подумаешь, завтра пойдем и купим… — ответил Иван, обхватывая ее рукой за плечи. — Пойдем на стоянку, я там машину оставил… Через полчаса будем уже дома!

В квартиру Ивана она вошла осторожно, села на диван, огляделась вокруг. Жилье и впрямь выглядело холостым, но не сказать, чтобы неухоженным. Сплошной минимализм в обстановке, но чистенько. Небольшие по размеру гостиная и спальня. И кухня, плавно переходящая в большую террасу. Просто мечта, а не терраса! Вся увитая зеленью, с большим столом, с мягким диваном и креслами.

— Я из-за этой террасы квартиру купил… Смотри, вон там, меж домов, море видно. Дом старый, сейчас таких не строят уже.

— Да, очень красиво… Мне нравится.

— Это хорошо, конечно, только у меня холодильник по-холостяцки пустой. Может, в кафе сходим поужинать?

— В то самое?

— Ну да… Там очень прилично готовят.

— Я помню…

— Правда помнишь?

— Конечно. Я все помню, Иван. Все помню…

— Тогда у меня вопрос… Почему ты меня сама не искала? Ну, когда после развода уже время прошло… У тебя кто-то был, да?

— Нет. Никого не было. Да я как-то и не хотела, и не стремилась… Жила и жила со своим камнем обиды внутри. А о тебе так вообще не думала, если честно! Что у нас там было? Ведь ничего… Я ж не знала, что ты… Что помнишь меня, думаешь обо мне. Да я даже не знала, что ты вслед за мной полетел, мне мама только недавно рассказала! А теперь я даже не представлю, что было бы, если б ты меня не нашел… Я умерла бы, наверное.

— Я все равно бы тебя нашел, рано или поздно. Все равно бы нашел.

— Да… Вот ведь как в жизни бывает — возьмет и перевернется все в одночасье. Вчера еще умирала от тоски и депрессии, а сегодня… Сегодня я самая счастливая на свете женщина! Даже стыдно немного, что я такая счастливая.

— Почему стыдно?

— За то, что я с Дашей сотворила, стыдно… Но все же надеюсь, что она меня услышала, что Никиту простит… Стыдно, что она там несчастлива, а я… Наверное, я недостойна все-таки…

— Ну, хватит самобичеванием заниматься, хватит. Что сделано, то сделано, назад уже ничего не вернешь. Каждому судьба свои уроки дает, каждый их по-своему выучивает. У тебя тоже был свой урок.

— Ты считаешь, что это урок? Измена — это урок?

— Конечно. Только кто на данный момент является учеником, а кто учителем, судьба сама решает. То есть не учителем, а исполнителем воли судьбы.

— Значит, я всего лишь была исполнителем?

— Ну да…

— Хм… Интересная у тебя философия, однако…

— Она не интересная. Она просто жизненная. Это означает всего лишь, что твоей Даше был необходим этот урок. И мужу ее тоже… И хватит философствовать, принимай душ с дороги, идем ужинать!

Когда она выходила из ванной, услышала, как Иван говорит с кем-то по телефону. Потом поняла, что с матерью…

— …Да понимаю я, мам, что Настя на меня обиделась, понимаю! Но я не мог не уехать, просто не мог… И что с того, что она пару дней у тебя погостит? Ольга ведь ее на две недели отпустила… А я завтра к вам с Настей приеду, мам. Прямо с утра. И не один… Да, да, завтра сама познакомишься. Что значит — да неужели? Ну, перестань, мам… Все, до завтра. Насте привет передавай. Подготовь там ее как-то, что я не один приеду…

Она охнула и прижала ладонь ко рту — еще знакомство с мамой завтра предстоит, надо же! Хотя ведь Иван говорил, что дочь у мамы гостит… Как они ее встретят, интересно? Хотелось бы без лишних штампов обойтись. Без этого вот киношного — «вы считаете меня легкомысленной» и «поживем — увидим».

Иван закончил говорить с мамой, обернулся, увидел ее, стоящую в дверях.

— Я все слышала, извини… — проговорила она виновато.

— И хорошо, что слышала. Испугалась, да?

— Да. Немножко…

— Не бойся, они у меня хорошие девочки. И мама, и дочка. Не обидят. Мама так вообще не может своему счастью поверить… Всегда твердит, что холостой мужик — это даже звучит неприлично.

— В смысле — звучит неприлично? Мы что, и жениться с тобой будем?

— Конечно… А ты как думала? Ой, или я совсем не романтичен сейчас, понимаю… Я завтра на колено припаду с коробочкой в руке, ладно? А сейчас я очень есть хочу… А потом спать… Вместе с тобой… Пойдем уже быстрее ужинать и спать! Утром нам вставать рано…

— А долго ехать к твоей маме?

— Нет. Она в поселке приморском живет, недалеко от Лазаревского. Там хорошо… Море в двух шагах, абрикосы в саду… Ты любишь абрикосы?

— Очень люблю!

После кафе они прошлись немного по опустевшему пляжу, постояли у кромки воды. Море было спокойным и кротким, тихо шуршала прибрежная галька, от набережной вразнобой слышалась музыка — то разухабисто танцевальная, то тягучая с мелодичными призывами саксофона.

— Лер… Может, все-таки у меня жить будем, а? — спросил Иван, обнимая ее за плечи. — Сочи — это очень хороший город… Я тебе помогу работу найти… Хорошие юристы всегда в цене.

— Не знаю, Иван… Это как Ксюша решит. Я ж ее все равно не оставлю, сам понимаешь. Давай пока не будем об этом…

— Ладно, согласен. Так или иначе, а где-то мы будем жить. Без разницы, лишь бы вместе. Идем… Нам и правда вставать завтра рано. Пока доедем…

Утро было солнечным и праздничным, счастливым. Завтракали на террасе, и она смотрела сквозь листья дикого винограда на солнце, щурилась от проникающих ярких лучей. На душе было так хорошо, что не хотелось ни о чем думать, просто сидеть вот так и пить кофе маленькими глотками. И улыбаться… И видеть, что Иван тоже улыбается, глядя на нее. Такой уже близкий Иван, такой свой, такой родной. А ведь всего второй день идет, как они встретились, всего второй день! И как тут не спросишь его маму, с которой предстоит вскоре знакомство: не считает ли она ее легкомысленной? И вполне логичным будет ответ: поживем — увидим…

Ничего такого мама Ивана у нее не спросила. Она оказалась очень приятной особой, встретила ее так, будто давно уже знала и даже успела соскучиться. Звали маму Еленой Венедиктовной — она всю дорогу повторяла ее имя, чтоб не забыть и не опростоволоситься. И все же выговорила совсем неправильно, когда знакомилась:

— Здравствуйте, Елена Викторовна… Ой… Простите… То есть Елена Венедиктовна… Меня Лерой зовут…

— Да ничего, мое отчество все и всегда путают, не смущайтесь! А Лера — это Валерия, да?

— Да…

— Очень красивое имя. И вам оно очень подходит. Валерия… Ну что, Лерочка, поможете мне с обедом? А то я не успела немного. Пойдемте на летнюю кухню, я там хлопочу.

— Да, конечно! Вы говорите, что надо делать…

— Да вот овощами для салата займитесь. Вдвоем мы быстро управимся.

— А где Настя, мам? — тихо спросил Иван, озираясь вокруг. — Почему нас не встречает?

— Так она с утра купаться ушла… Скоро придет, наверное. Я ей сказала, что ты не один приедешь… Она довольно спокойно отреагировала, слава богу. А вот и она…

Лера обернулась, увидела девочку-подростка, стоящую в проеме летней кухни. Прехорошенькую девочку, между прочим! Короткие волосы торчат рыжим ежиком, лицо в конопушках. И так ей конопушки эти идут, делают лицо веселым и доброжелательно хитреньким. И в светлых глазах, ее внимательно разглядывающих, плещется та же хитреца.

— Здравствуйте… А вы с папой приехали, да? Вас как зовут?

— Я Лера… А ты, значит, Настя?

— Да, я Настя. Будем знакомы. Вы не бойтесь, я вас обижать не буду. А то подумаете еще, что я дурочка ревнивая. В конце концов, папа же не будет всю жизнь один… Не бойтесь, ладно?

— Хорошо, Настя. Спасибо. Я постараюсь…

— Насть, чего ты так долго на солнце, опять сгоришь! — недовольно проговорила Елена Венедиктовна. — Тебе же нельзя, сама понимаешь!

— Да понимаю, ба. Мне нельзя, потому что я рыжая. Ты мне сто раз уже об этом говорила, — дерзко глянула на Елену Венедиктовну девчонка. И тут же спросила озабоченно: — А где папа, ба?

— В дом ушел…

— Ну, хорошо. Тогда я с вами тут посижу…

Настя устроилась на скамье напротив Леры, долго ее разглядывала молча. Хотя Леру это почему-то не напрягало, и впрямь не было в этом разглядывании ни капли ревнивой неприязни.

— А у вас дети есть? — неожиданно спросила Настя, подавшись вперед.

— Есть… У меня дочка. Ксюшей зовут.

— А сколько ей лет?

— Шестнадцать.

— У-у-у… Взрослая уже. Ей со мной неинтересно будет, наверное. Мне-то всего четырнадцать! Хотя скоро уже пятнадцать будет.

— Да почему ж неинтересно? Ксюша очень общительная! Я думаю, вы подружитесь, и даже обязательно подружитесь.

— А фотку ее покажете?

— Да, сейчас… — торопливо вытащила Лера телефон из кармана джинсов. — Вот, смотри, тут их много…

Настя долго разглядывала фотографии, потом произнесла уважительно:

— Да, она классная… Мы даже похожи с ней чем-то. И вы мне тоже понравились, между прочим…

— Спасибо, Настя. Ты мне тоже очень понравилась.

Елена Венедиктовна хмыкнула, глянув на них, но ничего не сказала. Да и хмыканье это было вполне одобрительным, оно было направлено в сторону Насти. Та тем временем продолжила, коротко вздохнув:

— Это хорошо, что папа вас встретил… Правда, хорошо. А то все один да один… Я вовсе этому не рада была, как можно подумать! Наоборот, мне его жалко было. Только вот мама расстроится, наверное, когда про вас узнает…

— Давай-ка на стол иди накрывай, Настя! — торопливо проговорила Елена Венедиктовна, быстро глянув на Леру. — Давай, давай, сейчас обедать будем… Все готово уже. И папу зови…

Сели за стол, и по лицу Ивана Лера поняла, что он страшно доволен тем, как Настя ее приняла. Сидел, слушал, как они болтают непринужденно. Потом вдруг произнес немного рассеянно:

— Машина к воротам подъехала… Ты кого-то ждешь, мам?

— Нет, никого не жду… — удивленно произнесла Елена Венедиктовна.

— Ой, ба… Я ж забыла тебе сказать… — виновато проговорила Настя. — Я же вчера маме позвонила и проговорилась, что папа приедет к тебе не один… Это мама приехала, я думаю. Не надо было ей говорить, да?

Елена Венедиктовна ничего не ответила внучке, встала из-за стола, направилась к воротам, чтобы впустить во двор машину. Когда она въехала, Настя снова проговорила виновато:

— Точно мама…

Лера смотрела, как из машины выходит стройная длинноногая красавица, и чувствовала, как от волнения колотится сердце в груди. Совсем она не готова была к этой встрече… Да и сам Иван был не готов, растерялся слегка. Может, испугался, что его бывшая скандал устроит?

Но «бывшая» вовсе не была похожа на скандалистку. Наоборот, вся светилась доброжелательностью, немного даже преувеличенной. Подошла вместе с Еленой Венедиктовной к столу, села на свободный стул, проговорила весело:

— Надо же, как я вовремя! Как раз к обеду! Ничего не ела с утра…

И, глянув на Леру, произнесла деловито:

— Меня Ольгой зовут, я мама Насти. Хочу сразу расставить все акценты, чтобы вы не напрягались… Как вас зовут, простите?..

— Валерия… Можно просто Лера, — произнесла она чуть хрипловато. Волновалась, ничего с собой не могла поделать.

— Ну, Лера так Лера. Очень приятно. Расслабьтесь, Лера, все хорошо. Извините, что я так неожиданно появилась. Но ведь нам все равно надо было познакомиться, правда? Нам так или иначе придется общаться, потому что Настя очень привязана к отцу, часто у него бывает… А у вас дети есть, Лера?

— Да, мам, у нее тоже дочка! — опередила ее с ответом Настя. — Такая прикольная, я видела ее фотки! Она мне понравилась, правда!

— Ну, вот и славно… — улыбнулась Ольга, продолжая исподволь разглядывать Леру. — Вот и славно…

Как бы там ни было, а Лере все равно было несколько неуютно. Потому что при всей показной доброжелательности глаза у этой Ольги оставались холодными. Да и откуда там взяться теплу, в самом деле? Не родственницу же проведать приехала, а вроде как соперницу. Потому и разглядывает ее с пристрастием. Изъяны ищет, наверное… И вопросы себе задает вполне обоснованные — что Иван в ней нашел, интересно?

Не скажешь же ей сейчас — мол, нет ответов на эти вопросы. И она даже готова признать тот факт, что менее интересна относительно женской внешности, чем Ольга. И ростом ниже, и фигурой поплоше, и лицом… А сама Ольга красавица, хоть на журнальную обложку годится, хоть на подиум! И впрямь хочется Ивану задать вопрос — почему… Почему все так-то?

После обеда Лера вызвалась убрать со стола, но Ольга ей предложила тихо:

— Оставьте… Настя поможет Елене Венедиктовне, а мы с вами к морю пройдемся, поговорим… Там кафе есть, где варят очень вкусный кофе. — Обернувшись к Ивану, спросила с улыбкой: — Ты не против, если я украду Леру ненадолго?

Он глянул на нее быстро, спросил взглядом: как ты? Она улыбнулась в ответ — ничего, мол, нормально все… Я не боюсь. С чего бы мне вдруг бояться? Хочет человек просто поговорить… Почему бы нет? Имеет право.

До кафе шли недолго, болтали о пустяках, о летней жаре, о температуре воды в море. Так болтали, как две приятельницы. Ольга сама задала этой болтовне непринужденный тон, а Лере ничего не оставалось, как подхватить его. Только все время в голове вопрос тревожный крутился: о чем она еще хочет поговорить, интересно? Вроде уже все ей самой было сказано…

Когда сели за столик, Ольга спросила:

— Может, вина выпьем, Лера? Так сказать, за знакомство?

— Можно и вина… — пожала она плечами.

Ольга сама сделала заказ в баре, и вскоре официант принес им вина, разлил по бокалам. Ольга отпила немного, глянула куда-то вдаль, задумалась. Потом проговорила вдруг тихо:

— А я знаю, о чем вы сейчас думаете, знаю… Вы думаете о том, зачем я вас в кафе потащила… Ведь так? Думаете, что не о чем нам с вами говорить, правда?

Ну что ей можно было ответить? Да ничего. Только улыбнуться да плечами пожать. Что она и сделала, в общем. А Ольга продолжила тихо:

— Да не бойтесь, никаких вопросов я вам задавать не буду. Я просто понять хочу, меня давно это непонимание мучит… Я ведь очень любила Ивана, знаете ли. Девчонкой еще была, первокурсницей, когда влюбилась без памяти. Сама ему на шею вешалась, бегала за ним… Я ведь очень красивая была, и все удивлялись — что я в нем такого нашла… Вбила себе в голову, что замуж только за него выйду, и все тут! И даже обрадовалась, когда забеременела — теперь уж точно мой будет, не денется никуда! Он женился, конечно… Он же такой, по натуре очень порядочный. Мне казалось, мы очень хорошо жили… Да, он не любил меня, я это чувствовала. Но мне хватало своей любви, поверьте! А он… Он вдруг ушел, развелся со мной…

Ольга говорила все это горячо, с душевным надрывом, и Лера чувствовала ужасную неловкость, будто подглядывала сейчас за чужой жизнью в замочную скважину. Зачем она с ней сейчас откровенничает? Разве это уместно — именно с ней? Странно как-то, ей-богу…

Ольга почувствовала ее смятение, проговорила уже более спокойно:

— Да вы не смущайтесь, Лера, пожалуйста… Я понимаю, вам странно, что я все это сейчас рассказываю про себя. Но просто мне очень понять надо — почему… Почему он так со мной поступил? Ведь я любила его, он знал об этом… Ну, нашел бы себе любовницу, развлекался бы с ней сколько угодно… Я бы все терпела, да, все бы прощала. Даже ушел бы к ней, а я бы ждала… Но он вдруг решил — окончательно и бесповоротно. В одночасье решил… Ну, разве это нормально? Ведь это безбожно, это жестоко… Неужели можно так жестоко распорядиться чужой любовью? Ладно, сам не любишь, понятно… Но ведь ответственность надо нести за того, кто тебе свою любовь отдает! Хотя, наверное, глупости я сейчас говорю… Именно вам… Да, я понимаю…

Ольга сглотнула нервно, отпила из бокала вина. И замолчала надолго, пребывая в мыслях. Не выдержав этого молчания, Лера спросила тихо:

— А сейчас… Вы все еще любите его, да?

— Не знаю… — пожала плечами Ольга. — Как-то отгорело уже все, наверное. Сейчас у меня муж есть… Он меня очень любит, а я… А я не знаю. Знаете, о чем я часто думаю? Вот меня Иван не любил, а я все равно была до ужаса счастлива. Счастлива, что он был просто рядом… А теперь меня любят, а я почему-то несчастлива. И даже развестись собираюсь. Получается, в то же самое положение попала… В его положение… Наверное, так бывает, когда все зеркально потом отражается…

— Да, бывает, — грустно улыбнулась Лера. — Это проклятое зеркало нас всех стережет, да… А иногда еще и наказывает очень больно. И учит…

— И что мне теперь делать, не знаю! — снова продолжила Ольга. — Как теперь быть… И правда разводиться, что ли? И с дочкой мой новый муж плохо ладит… Вернее, он был бы рад поладить, да она не принимает его. Впрочем, это уже мои проблемы, что ж я с ними к вам лезу. Простите… Лучше ответьте, а вы Ивана любите? Если честно?

— Если честно — не знаю пока. Он появился в такой момент, что я и правда пока ничего не знаю…

— Значит, любите. И не сомневайтесь даже.

— Почему вы так решили?

— Да все очень просто, что вы… В любви ведь нет середины, она не принимает вот этого «не знаю». Есть только два полюса — да или нет.

— Ну, если так… Тогда я его люблю, да.

— И он вас тоже любит, я это сейчас увидела. Потому мне и обидно стало, снова все в душе поднялось… Но я больше не буду вас мучить, простите! Просто почему-то хотелось выговориться — именно вам… Все, все, не буду больше, не буду! Пойдемте лучше пройдемся по берегу… Я успокоюсь немного.

Солнце палило нещадно, и гуляли они недолго. Ольга глянула на часы, проговорила быстро:

— Ого… Нас уже потеряли, наверное. Пора возвращаться. А вашу дочку как зовут, Лера?

— Ксюша… Ей шестнадцать уже.

— Да, я поняла… А сколько вам лет? Мне кажется, вы чуть постарше меня.

— Да, наверное…

Лера хотела ответить на вопрос о своем возрасте, но Ольга ей не дала, махнула рукой, будто извиняясь за бестактность:

— Да это и неважно, впрочем. К тому же для меня… Надеюсь, ваша Ксюша с моей Настей поладят. Она ведь у меня такая… Очень общительная. И довольно резкой может быть, если что не по ней.

— Да и моя не лучше, что вы! Тоже бывает… как выдаст чего. Хоть стой, хоть падай!

Они рассмеялись дружно и так и зашли с обоюдным смехом во двор. Иван глянул, улыбнулся довольно. Наверное, переживал, как они там с Ольгой общаются…

Остальные дни прошли так быстро, что она не успела опомниться — пора было возвращаться домой. Где их совместный теперь дом — так и не решили еще…

Лера открыла глаза, улыбнулась. Как быстро прошли последние дни! И вот она снова дома… Иван рядом лежит, спит еще. Надо пойти на кухню, завтрак ему приготовить… И надо решать уже, где будут жить. И с Ксюшей пора на эту тему поговорить…

Накинула халатик, вышла на балкон, глянула вниз. И замерла от того, что увидела. Смотрела как завороженная на эту картинку.

Внизу грузили мебель в большую машину. Никита руководил грузчиками, а Даша стояла в стороне, прижимая к груди горшок с цветком. С тем самым цветком, который требовал ежедневной поливки.

Переезжают, стало быть… Квартиру, наверное, поменяли. Чтобы ее не видеть, стало быть, чтобы не вспоминать никогда. И она их больше не увидит. И пусть живут счастливо! Молодец Даша — смогла простить…

Да, молодец. Только лицо у Даши другое, изменилось в нем что-то. Нет прежней открытости, беззаботной веселости. Вот подняла голову, и пришлось отпрянуть, чтобы Даша ее не увидела. Не надо ей видеть ее, не надо…