Поэтому Потапов ничуть не обрадовался, получив однажды утром длинный сиреневый конверт с печатью. Город Драконов был зажат между гранитными массивами, так что интернет там не ловил, а сотовая связь только мявкала от натуги. И почта потому была старомодная, бумажная. В конверте лежало приглашение на желтоватой бумаге с хризантемами:

– А почему я? – спросил Потапов, прочитав письмо. – Не поеду. Я кашляю.

И закашлялся.

– Езжай, милок, езжай, там климат морской, для лёгочных больных благоприятный, – сказал старый мудрый дракон Анакондыч. – Да и потеплее там, чем у нас. Вмиг твоя хвороба пройдёт.

– А доклад? Я ещё понимаю, устный, а что такое стендовый?

– Ну, залезешь на первый попавшийся стенд и сделаешь доклад, – вмиг сообразил дракон Кузя. – На визу надо скорее подавать. Мало времени осталось.

– Я тоже хочу! – насупился дракон Стасик.

– Мал ещё. Вот вырастешь, закончишь школу, тогда будешь по конгрессам разъезжать. А пока иди к диктанту готовься, – сказал Анакондыч.

Стасик скривился и ничего не ответил.

– Я по-японски говорить не умею, – упирался Потапов. – Знаю только «харакири» и «банзай». Для доклада маловато.

Но все драконы города собрались в домике Потапова и решили, что Потапов обязан ехать, что такое приглашение – большая честь и для самого Потапова, и для Города Драконов. Ведь наш Город Драконов – это не то, что древние исторические города, про которые во всех учебниках пишут. Это не французский Тараскон, названный по имени дракона Тараска, это не польский Краков, где герой Кракус убил известного дракона, это не древнегреческие Дельфы с драконом Пифоном и не Лерна, знаменитая Лернейской гидрой, не поладившей с Гераклом. Всемирная слава как-то обходила стороной уральских драконов, ибо были они невелики размером, примерно с человека, миролюбивы, принцесс не таскали (за неимением таковых на Урале), на грудах золота не лежали, потому что любили комфорт и предпочитали мягкие кровати. И никакие герои с ними не сражались: все местные герои вкалывали на уральских заводах и развлекаться с драконами им было просто некогда. Какие уж тут легенды, откуда возьмётся всемирная слава!

Жили драконы в складках уральских гор, сперва в пещерах, потом город построили. Не Москва, конечно, и даже не Екатеринбург, но всё, что надо, есть: школа, больница, кондитерская. Потапов был уважаемым драконом: трёхголовым, а потому умным. Он любил время от времени кого-нибудь спасать. Но в таком спокойном городе редко выпадала возможность подвига. Поэтому удивительно, что Организационный Комитет Международного Конгресса Драконов выбрал именно его для участия в мероприятии такого масштаба.

В общем, все драконы решили, что для славы родного города Потапов непременно должен ехать. Подали документы на визу. Но с визой получился облом: в визовом центре сказали, что надо делать три визы, потому что у Потапова три головы. Значит, надо три фотографии. А в приглашении указан один Потапов, а не три Потапова. И из-за такого несоответствия визу не дадут. А без визы в самолёт не посадят, это всем известно.

Это были явные придирки: вон в прошлом году Потапов летал в Грецию спасать дракона Пифона – и ничего, визу дали и к лишним головам не придирались. Драконы приуныли.

– Значит, не судьба, – с облегчением вздохнул Потапов и закашлялся. – Даже хорошо. Дома посижу.

– Нет, – сказал дракон Анакондыч. – Это не дело. Тебя пригласили, на тебя надеются, а ты – в кусты. Надо искать другой способ попасть в Японию.

– Я не буду нелегально переходить границу, – заупрямился Потапов. – Я – законопослушный дракон.

– Эх, – вздохнул Анакондыч. – Придётся воспользоваться старыми связями. Не хотелось ворошить прошлое, да другого выхода не вижу. Одевайся и пошли.

– Куда?

– Куда надо, – сурово скомандовал Анакондыч. – И лишних вопросов лучше не задавай.

Потапов намотал по шарфику на каждое горло, они вышли из домика и зашагали к ближайшей скале. Остальные драконы – следом, посмотреть, что задумал Анакондыч. Снега ещё почти не было, и гранитный утёс, ничем не прикрытый, нависал над тротуаром за кондитерской. Анакондыч подошёл совсем близко, топча валенками белую тоненькую прослойку снега под скалой. Снял очки, носом почти ткнулся в гранит, потом надел очки, поглядел левее.

– Где же это, – бормотал он. – Вот под этой кварцевой прожилкой был выход слюды… ага, вот здесь.

Снял варежку и постучал когтем по граниту особым способом:

– Тук. Тук-ту-у-ук. Тук-тук-тук.

Подождал – всё тихо. Повторил:

– Тук. Тук-ту-у-ук. Тук-тук-тук.

И вдруг изнутри, из скалы, тоже постучали, и заспанный голос сказал:

– Агент 007-77, вы законсервированы. Код вызова старый, недействительный уже двадцать лет.

– Тоже мне, нашёл консерву, – проворчал Анакондыч. – А где я тебе новый код возьму? Давай-давай, сопляк, доложи начальству: агент 007-77 вышел на связь, что вызвано изменением международной обстановки и получением информации, важной для государственной безопасности.

– Вот пристал! – жалобно сказали в скале. – Противный! Этим старым агентам везде опасность чудится. А у нас мир. Ладно. Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа…

Драконы потрясённо слушали беседу Анакондыча со скалой.

– Анакондыч, так ты у нас шпион? – шёпотом спросил Кузя.

– Щас как дам! Шпион – это когда не наш. А когда наш – это агент, – обиделся Анакондыч. – Награждённый тремя орденами, между прочим. За поддержание мира во всём мире.

– Покажи ордена! – потребовал Кузя.

– Дай поносить! – попросил Стасик.

– Ордена засекреченные и показывать их никому нельзя, – отказал Анакондыч.

– А мы столько лет с тобой живём в одном городе и не знаем! – воскликнул Потапов.

– Так это… того… дела минувших дней. Шалости юности. Сейчас я давно на пенсии, – сказал Анакондыч. – Но всё ещё уважают, уважают. Сейчас мы тебя, Потапов, переправим в Японию по каналам госбезопасности, как секретного агента.

– Ой! – перепугался Потапов. – Я никогда не мечтал стать шпионом! Я мирный дракон, даже не огнедышащий.

– Где ты видел огнедышащих шпионов? – возразил Анакондыч. – Самое то для агента, когда он не огнедышащий, незаметный. Незаметный трёхголовый агент… хм.

Тут из скалы опять постучали, и уже другой голос, суровый и низкий, сказал:

– Агент 007-77, докладывайте.

– Докладываю. В связи с осложнением международной обстановки драконы собирают Международный Конгресс. Такого не случалось сто лет, значит, драконам что-то известно. Появилась легальная (легальная, подчёркиваю!) возможность послать туда нашего человека, то есть дракона. Официальное приглашение, всё законно. Он получит информацию из первых рук, не подвергая Организацию опасности разоблачения.

– Неплохо, – подобрел голос. – 007-77, вы по-прежнему отлично работаете. Я поставлю перед руководством вопрос о вашей расконсервации и активизации в горячей точке. Что требуется от нас?

– Визу не дают, отговариваются пустяками – дескать, три головы в одну визу не поместятся, – объяснил Анакондыч. – Надо переправить мальчика в Киото по нашим каналам.

– Хорошо, – согласился низкий голос. – Ждите связного. Пароль: «У вас есть свежие апельсины для харакири?» Отзыв: «Апельсины отравлены, наточите банан».

И замолчал. Анакондыч подождал, потом сказал буднично:

– Всё, Потапов, собирайся. Много вещей не бери. Они тебе больше не понадобятся.

– Ишь чего сказанул! – возмутилась девушка. – Я – тайна сила, а не какой-то там агент 007! Ну а в свободное время отчего не помочь родной разведке?

Потапов как-то не нашелся с ответом, только таращился тремя парами глаз.

– Ну что, трёхголовый, язык проглотил? Что на девичью красу даром глаза пялишь. За погляд-то ведь деньги берут, – проговорила девица прямо теми же словами, что и в сказе Бажова «Медной горы Хозяйка». – Да не топчись, не расступи моё войско. Ты вон какой большой да тяжёлый, а они у меня маленьки.

Потапов глянул под ноги – на полу так и кишели ящерки, отблёскивая зелеными, коричневыми и золотистыми спинками.

– Не затопчу, конечно, это же мои кузины, – сказал Потапов.

– Да? – удивилась Хозяйка. – Ну тогда получи подарочек от кузин.

И протянула большой кусок малахита: с одной стороны шёлковый, полированный, с другой – бугрящийся гладкими почками.

– Вот кстати! – обрадовался Потапов. – А то я про вступительный взнос забыл. Спасибо, очень выручила.

И поклонился, сколько мог согнуться.

– Ишь, вежливый, – одобрила Хозяйка и посторонилась. – Вон туда иди. Вишь озеро? Там тебя ждут.

Ящерки разбежались, открыли проход опять-таки как в сказе Бажова, и Потапов осторожно двинулся к тёмной воде, мерцавшей в дальнем краю пещеры. Но далеко он не ушёл. На его пути возник невысокий кряжистый человек в синей рабочей форме подводника с пришитой над левым нагрудным карманом биркой «Командир ПЛ» и сказал:

– Капитан первого ранга Спасов. Это вы – агент номер 013, которого мы должны срочно доставить в Японию?

– Э-э-э… неужели номер 13? Как это печально, – огорчился суеверный Потапов. – Я вообще-то не агент, я дракон. А на чём мы поедем в Японию?

– На многоцелевой атомной подводной лодке, разумеется. Ракетоносец – «стратег» удобнее, но медленнее, а вы торопитесь, – и командир лодки показал рукой на озеро. Там в полумраке тускло отсвечивали мокрые чёрные округлые бока чего-то гигантского и страшного.

– Атомной? – перепугался Потапов. – А как же радиация?

– Уровень радиации не превышает допустимых норм, – строго сказал командир лодки. – Да и что вам бояться, вы и так уже трёхголовый. Не переживайте, мы вас удобно устроим. Сейчас мир, полный боекомплект торпед явно не понадобится. Достанем из аппарата торпеду, на её место постелим матрасик и положим вас.

«Ужас какой, – думал Потапов, шагая за командиром к озеру. – А вдруг они перепутают и выстрелят мной вместо торпеды?»

Он даже забыл попрощаться с Хозяйкой Медной горы.

– Шибко невоспитанный, – сказала та, отворачиваясь от Потапова.

– Прогресс, – согласилась ящерка номер 058-Б.

А в это время…

– Я обеспокоен. Я боюсь брать её на Конгресс.

– Чем вызваны твои тревоги, высокочтимый Цзян Фу-Тсан-Лун?

– Тем, что она – величайшее сокровище нашего народа! А вдруг её украдут?

– Позволь почтительнейше напомнить, о высокочтимый Цзян Фу-Тсан-Лун, что драконы не могут красть. Это противно их природе.

– Западные драконы-варвары могут… впрочем, недостойно клеветать на отсутствующих. Но вообрази: драконы Китая лишатся главного своего символа!

– Ты не выпустишь её из лап, вот и всё. И будешь осторожен. Ты помнишь, что говорил по этому поводу великий Конфуций? «Человек, проявляющий осторожность, редко совершает ошибки». К драконам это тоже относится. Пойми, о высокочтимый Цзян Фу-Тсан-Лун, у тебя нет выбора. В приглашении чётко сказано: «Форма одежды парадная». Парадная форма одежды китайских драконов клана фу-тсан-лунов, хранителей земных и морских богатств, включает её в обязательном порядке. Если ты не будешь держать её в лапах или под подбородком, ты будешь опозорен и потеряешь лицо перед всеми драконами мирового сообщества. Ты должен появиться на высоком собрании при полном параде. Ты помнишь, что сказал великий Конфуций о должном? «Стремящийся к знаниям никогда не пойдёт против должного».

– Неизвестно, что сказал бы великий Конфуций, если бы это ему пришлось охранять величайшее народное достояние в толпе невоспитанных драконов-варваров.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю поступить по завету того же Конфуция: «Не бойся направить кого-то по ложному пути, ведь ты и сам не знаешь, какой путь истинный».

– Осмелюсь поправить тебя, о высокочтимый Цзян Фу-Тсан-Лун. Это сказал не Конфуций, это написано позднее на полторы тысячи лет в книге «Вантала», что означает «Путь к высшей ясности».

– Тем более. Двенадцатый век, практически современное издание. Итак, ступаем на путь высшей ясности.

И в Вашингтон полетела шифровка:

Но командир американской подлодки был хорошим человеком и решил всё-таки предложить помощь русскому кораблю. Ведь у них явно что-то не так. Он связался с русской подлодкой по гидроакустической связи и…

И дальше автор излагает события, опираясь на рассказ дракона Потапова. А драконы плохо разбираются в подводных лодках, это у них такая национальная особенность. Поэтому вполне возможно, что Потапов что-то напутал в описании, и всё это происходило совсем по-другому.

Итак, по сообщению дракона Потапова, американский командир спросил нашего:

– Слышим глухие взрывы. У вас аварийная ситуация?

– У нас всё хорошо, – ответил русский командир. – Ничего не взрывается.

– Так мы же слышим! – настаивал американский командир. – И на экране наблюдаем. Это взрывы.

– Это не взрывы. Это наш дракон кашляет, – сказал русский командир. – По Уставу кашлять не запрещено. И нечего подслушивать такие интимные моменты.

– Какой дракон?

– Наш корабельный дракон. Вы что, не знаете? И куда только ваша разведка смотрит. По Уставу каждому кораблю подводного флота Российской Федерации положен дракон. Ракетоносцам – одноголовый, многоцелевым подлодкам – трёхголовый. Сейчас мир, торпеды на стеллажах, а вместо них в торпедные аппараты засунули драконов.

– Драконов не бывает, – неуверенно возразил американский командир.

– Даже если не бывает, а по Уставу положено, то служба снабжения обязана обеспечить дракона, – твёрдо стоял на своём русский командир.

– Но зачем вам дракон? – застонал американец.

– Это военная тайна. Но у нас мир. И я вам её открою: наши драконы кашляют не просто так! Они способствуют очищению воздуха в замкнутом пространстве подлодки. Драконы имеют своеобразный обмен веществ и кашляют почти чистым кислородом! Это снижает энергозатраты на поддержание положенной по нормативам концентрации кислорода. Время новых технологий. К тому же дракон на подлодке – хорошая примета. Да и вообще… вы же понимаете, плавание долгое, моряки оторваны от дома несколько месяцев, и им приятно иногда погладить ласковую зверюшку, поиграть с ней, поцеловать в носик…

– Загадочная русская душа, – закивал американский командир. – Для тепла и уюта русскому надо поцеловать в носик дракона. Имейте совесть, покажите. Никогда дракона не видел.

– Это тоже военная тайна – внешний облик нашего дракона, – сказал русский командир. – Он специально разработан Службой Биологической Защиты Армии и Флота. Но чего не сделаешь ради мира во всём мире. Всплываем потихоньку.

Обе лодки всплыли на безопасном расстоянии друг от друга. Из американской рубки высыпали американские матросы, из нашей, естественно, наши. Последним гордо вышел Потапов и демонстративно закашлялся. Американцы зааплодировали и достали телефоны – фотографировать дракона.

– Э-э, так не честно! – возмутился наш командир. – Нельзя фотографировать военный объект, то есть нашу подлодку. Щас как дам торпедой!

– Так у вас же торпеды на стеллажах!

– Ха, в запасе у настоящего мужчины всегда найдётся парочка торпед. Долго ли перезарядить.

– Но мы очень хотим сфотографироваться с драконом! – сказал американский командир. – Если нельзя на вашем корабле, пусть он перелетит на наш, мы сделаем селфи и отпустим.

Потапов летать не умел, но не признаваться же американцам, что русский дракон чего-то не умеет! Он сказал:

– Нет, я не хочу покидать родину. Не полечу в Америку.

– Фотографироваться будем только на нейтральной территории, – твёрдо заявил русский командир. – Я предлагаю вот что: кто хочет сфотографироваться с драконом, пусть прыгает в море между двумя нашими кораблями. И дракон прыгает туда же. Оставшиеся на борту снимают сверху, честно стараясь не захватывать в кадр подлодки.

– Ноябрь, вода холодная, – заколебался американский командир. – Впрочем, мы почти на широте острова Танегасима, это вам не Аляска. Не замёрзнем.

Спустили трапы, американские моряки посыпались в воду. Русские тоже – хотя им-то зачем, они вдосталь нафотографировались с Потаповым на борту. Но невозможно же – американцы купаются, а мы нет! Последним ухнул в море Потапов. Он не был уверен, умеет ли плавать в таком глубоком месте, но, оказалось, умеет, если за что-нибудь держаться. Его тут же окружили моряки, сверху от рубки вспыхивали телефоны. В море царило бурное ликование. Командиры еле-еле загнали своих матросов на корабли.

Забегая вперед, скажем, что снимки моряков с Потаповым, конечно, были выложены в сеть, оттуда попали в программы новостей и обошли весь мир. Потапов вышел очень хорошо – он вообще фотогеничный был.

Американские журналисты написали: «Храбрые моряки ВМС США спасают гибнущих матросов русского корабля от морского змея».

Русские журналисты написали: «Русские и американские моряки демонстрируют добрую волю и мирные инициативы в совместных учениях под кодовым названием «Змей Горыныч».

Китайские журналисты написали: «Отважный китайский дракон-патриот напал на пятнадцать иностранных военных судов в территориальных водах Китая и сожрал их экипажи полностью».

Британские журналисты написали: «Британские учёные в последней экспедиции наконец-то изловили таинственного ящера Несси в озере Лох-Несс».

Итальянские журналисты написали: «Несмотря на прохладный ноябрь, моряки итальянского флота проводят в Средиземном море традиционный праздник – День Нептуна. В главной роли – всемирно известный актёр Джузеппе Сфорца».

В общем, много чего писали. А подводные лодки России и США мирно разошлись, пообещав прислать друг другу фотографии, у кого лучше получится.

– Может, вас на Окинаву пристроить? – предложил командир американской лодки. – У нас там база. Пальмы, солнце, девочки.

– Спасибо, нас должны встретить, – отказался наш командир. – Хорошо искупались.

А что же Потапов? Как ни странно, после ледяного купания он стал меньше кашлять. И в Японию прибыл практически здоровым.

А в это время…

В это время над подводной лодкой «Красноуфимск» пролетал пассажирский самолёт. В салоне сидел красивый молодой дракон в джинсах, клетчатой рубахе и ковбойской шляпе. Он жевал жевательную резинку и рассматривал комиксы на английском языке. Каждый, кто кинул на него хотя бы взгляд, думал: «Вот типичный американец».

Возможно, все они ошибались.

– Здравствуйте, – сказал удивлённый Потапов. – Неужели вы тоже Потапов? Вы подписаны «Потапов».

– Коннити ва, – опять поклонился дракон, отдал хризантему Потапову и показал на плакатик:

– Потапофф?

– Я-то Потапов, – сказал Потапов и понюхал хризантему. – Вот не думал, что в Японии тоже Потаповы живут.

На самом деле японский дракон, конечно, был не Потапов. Просто так принято: когда кто-то встречает незнакомого участника конференции, то стоит в аэропорту или ином месте прибытия с плакатом, на котором написано имя приезжающего. Чтобы делегат конгресса мышей, например, не уехал на конференцию кошек. Но Потапов не знал таких тонкостей, потому что он первый раз ехал на международный конгресс. Вот он и остался в убеждении, что его встретил японский дракон Потапов.

Пока Потапов нюхал хризантему, японский дракон достал бейджик с подписью «POTAPOV. RUSSIA» и набросил на среднюю шею Потапову.

– Здравствуйте, многоуважаемый Потапов-сан! Позвольте представиться: моё имя Юки-рю-о. Я рад приветствовать вас на японской территории от имени всех японских драконов и остальных участников конгресса! Сейчас мы с вами проследуем на вокзал, откуда вы уедете в Киото, где запланированы научные заседания и обширная культурная программа, – сказал японский дракон.

– Ух ты! – удивился Потапов. – Это вы так здорово по-русски говорите? Или это я так здорово по-японски понимаю?

– Ни то, ни другое, – заулыбался японский дракон. – В картонку вашего бейджа вмонтирован универсальный транслейтер, он позволяет понимать все языки. Да-да, вот здесь, пониже вашей фамилии. У всех зарегистрированных участников конгресса такие бейджи с транслейтерами, проблем с переводом не возникнет. Извините за интимный вопрос: вы летать умеете?

– Нет, – развёл лапами Потапов. – А что, надо?

– Что вы, совершенно необязательно. И судя по форме вашего многоуважаемого тела, плавать вы тоже не любите.

– У нас на Урале толком и плавать-то негде, – ответил Потапов, чувствуя себя неумехой.

– Ничего страшного. Сейчас я сделаю дорогу, – и японский дракон наклонился над водой и дыхнул. От его дыхания вперед, к берегу, побежала узкая белая дорожка.

– Не сомневайтесь, она прочная, ледяная, – объяснил японский дракон. – Пройдёмся пешком, тут недалеко. Или вас понести?

– Нет-нет, я сам. Приятно прогуляться после сидения в лодке, – заторопился Потапов, попрощался с экипажем подлодки и неуклюже спрыгнул с трапа на дорожку. Дорожка хрустнула, Потапов ойкнул.

– Пойдёмте, господин Потапов, нам пора, – мягко намекнул японский ледяной дракон. – Вы и так опоздали на пленарное заседание. Подлодка – не самый быстрый вид транспорта, вы не находите? А вам ещё до Киото добираться.

Дорожка под ногами трещала и скользила, но ледяной дракон плыл рядом и подстраховывал Потапова.

– Слева порт Токио, – объяснял он тоном заправского экскурсовода. – Нам в порт не надо, там много народа и вообще не по дороге. Мы выйдем на берег в Хамарикю – в Уединённом императорском саду Хама. Очень красивый сад… нет, мы не успеем его осмотреть. Но вы не огорчайтесь. В Киото вас ждут прекраснейшие в мире сады. Я посажу вас на синкансен, это очень быстрый поезд. Вы отправитесь в Киото со скоростью 260–290 км в час. Там вас встретят. Простите мою невежливость, я был бы счастлив проводить вас до Киото, но я – ледяной дракон, и на время конгресса мне запрещено появляться в окрестностях Киото, чтобы делегаты наслаждались теплом и хорошей погодой. Взгляните вон туда, Потапов-сан. Отсюда не очень видно, но совсем недалеко от Хамарикю – храм Сэнгакудзи, куда 47 самураев принесли голову господина Кира, когда отомстили за смерть своего господина Асано. Это грустная и прекрасная история о верности и чести, её все знают и в Европе тоже. Там очень красиво. Нет, мы не успеем осмотреть храм. Но не огорчайтесь – в Киото вас ждут прекраснейшие в мире храмы.

– А если я поеду на поезде без вас, никто не удивится? Я никого не напугаю? – спросил Потапов. – Я всё-таки дракон. А японцы всё-таки в основном люди.

– Может, кто-то и удивится, – улыбнулся японский дракон. – Или испугается. Но все сделают вид, что так и надо. Это ваше личное дело – дракон вы или человек. Это никого не касается, кроме вас. Пока вы соблюдаете общие нормы поведения, конечно.

И действительно, так и вышло. В вагоне синкансена ехало много людей, а из драконов только Потапов. Но никто на него не пялился, чешую не ковырял, за хвост не дёргал. А если протискивались мимо, то локтями не толкались, а вежливо говорили «Сумисасен» – извините. Перед расставанием японский дракон Юкки-рю-о купил в киоске коробочку-бенто и посоветовал Потапову съесть её содержимое в вагоне, а то Киото и обед ещё не скоро. Потапов немного робел: как это он будет в поезде есть, а остальные будут сидеть и смотреть на него. Оказалось, зря боялся. Большинство людей как только сели на места (там были сиденья, как в электричке, но с откидными столиками), так достали свои коробочки и, ловко орудуя палочками, принялись за завтрак.

Потапов перестал стесняться и заглянул в свою бенто. Чего только там не было! В коробочке с отделениями были красиво разложены розовый квадратик, зеленый ромбик, белый параллелепипед, много порезанных листиков, какие-то белые завитушки, залёные завитушки, солёные цветочки, сиреневый кубик желе… Потапов опознал одну лапшу, да и та была какая-то нетипичная. Но это оказалось даже интересно, и Потапов с удовольствием тренировался есть палочками. Палочки не слушались, разъезжались, перекрещивались и вообще жили своей жизнью. Так что Потапов очень весело провёл время до Киото. Соседи делали вид, что не смотрят на него, но, в общем, одобряли потаповские старания.

– По-моему, они живые, – пожаловался на палочки Потапов.

– Это вполне вероятно, – вежливо согласился немолодой японец в чёрном костюме. – В любом камне, в любом дереве и в палочках для еды живут ками – божества всего сущего. Странно, что это чувствует чужеземец.

– Мы все одной крови, – ответил Потапов.

Японец уважительно глянул на Потапова и закивал:

– Да-да, дракон-сан. Если бы все об этом помнили, в мире было бы меньше проблем.

Словом, Потапов очень приятно доехал до Киото. На выходе из вагона его встречал ещё один японский дракон с табличкой «POTAPOV».

«Надо же, ещё один Потапов, – поразился Потапов. – Как многочисленна наша фамилия!»

И они отправились к месту проведения конгресса – в храм Тенрюдзи на юго-западной окраине Киото, в прославленном своей красотой и стариной районе Арасияма. Над главным входом в храм висел транспарант со словами «Привет участникам 22 Международного Конгресса Драконов!» и с нарисованным бамбуком – эмблемой конгресса. «Надо будет потом спросить, почему бамбук, а не сакура какая-нибудь», – подумал Потапов. Но забыл.

А в это время…

Геолог – Густаву. Поиски полезных ископаемых продвигаются успешно. Шофёр на месте. Видел канистру. Она прекрасна. Шофёр постоянно носит канистру с собой и даже спит с ней. Тараканов мало и они не очень зубастые. Программистов пока нет. Любование луной назначено на послезавтра.

Густав – Геологу. Будьте осторожны с канистрой, она очень хрупкая и может взорваться.

Геолог – Густаву. Чё, босс, по-правде взорваться? Мы так не договаривались! Я не собираюсь взрываться за такую цену! Утройте гонорар!

Густав – Геологу. Балда! Иносказательно взорваться. То есть если любование луной произведёт программист.

Геолог – Густаву. Ясно. Взрыв отменяется. А если в дело вмешается программист, мы с ним вместе полюбуемся луной, и ещё посмотрим, чья луна окажется круче!

Всем делегатам вручили кучу разноцветных коробочек, украшенных нарисованными или вырезанными из бумаги кленовыми листьями и хризантемами – подарки. Потапов пожалел, что всего один малахит привёз, надо было мешок с уральскими самоцветами притащить. А то даже отдариться нечем. Упаковка на подарках была такая красивая, что Потапову было жалко её снимать, и он вскрыл – не удержался – только три коробочки. В одной оказался платочек-фуросики с красными кленовыми листиками. Потапов его сразу на левую шею намотал, потому что левым горлом ещё покашливал. Хотя в Киото стояла теплынь, как летом. Потом оказалось, что в платочки-фуросики полагается покупки завязывать. Но Потапову всё равно было бы жалко в такую красоту заворачивать всякую колбасу и капусту.

Во второй коробочке оказалась кукла-гейша в ослепительном кимоно, с веером и зонтиком. Потапов её тщательно запаковал обратно, чтобы не сломать тонкую работу, и подумал, что вот такое платьишко надо купить в подарок жене Принцессе.

В третьем была маленькая неваляшка в виде сердитого дядьки без глаз. Потапову потом объяснили, что этот дядька – Дарума, очень святой человек, который так долго молился, что у него аж ноги отнялись от сидения в неудобной позе. И он стал безногой неваляшкой. Ему полагается нарисовать один глаз и загадать желание. Если в течение года Дарума исполнит желание, то ему следует дорисовать второй глаз – в качестве награды. А если не исполнит, то его надо торжественно сжечь в новогоднем костре. Потапов пожалел Даруму и сразу решил, что жечь его не будет. Мало ли что человеку помешало выполнить свои обязанности, так что же теперь сразу и на костёр? Остальные подарки в блестящих коробочках Потапов решил рассмотреть дома, с Принцессой.

На первом же заседании Потапов встретил знакомого. Только он сдал в Оргкомитет вступительный взнос (малахит), как сразу попал в объятия древнегреческого змея Пифона. Это его Потапов в прошлом году спас, выкопав из горы, куда беднягу засунул бог Аполлон три тысячи лет назад. С тех пор Пифон сделал прекрасную карьеру, снялся в нескольких фильмах ужасов, а на конгрессе читал цикл лекций «Лечебное похудание для драконов». Потому что он три тысячи лет сидел в горе´ и ничего не ел.

– Вот он – герой всех времён и народов драконьих! – провозгласил Пифон, указывая на Потапова прямо посреди заседания, прервав доклад эфиопского дракона об эксплуатации драконов царём Соломоном с целью добычи золота из копей этого самого царя Соломона.

– Вот он – смелейший из смелых, добрейший из добрых и напрочь хороший!

В схватку с самим Аполлоном вступил, победителем вышел,

Старого родича спас, позабытого всеми на свете!

Славу Потапову пели дриады в Афинах и Дельфах,

Слава Потапову – в шелесте древних олив и напеве цикады,

Славься, Потапов, по Греции всей и по всей Ойкумене!

– Ой, да ладно, – засмущался Потапов. – Да не надо.

– Скромность всегда украшает героя, конечно,

Только народ должен знать о герое, иначе позорно.

Мы ж не безмозглые черви, мы – гордая раса драконов!

Впрочем, и черви, наверное, знают червячьих героев, – возразил Пифон, и с тех пор Потапов стал жутко знаменит среди всех драконов. Ему предложили прочитать доклад вне регламента «Как я спасал Пифона», но он отказался, конечно.

В тот же день Потапов подружился с молодым китайским драконом. Знакомство началось с ссоры. Потапов на заседании сидел рядом с этим драконом и заметил, что тому ужасно мешала огромная жемчужина величиной чуть меньше человеческой головы. Китаец её и на коленях пристраивал, и в лапах перекатывал, и укачивал, как лялечку, и хвостом прижимал. Жемчужина всё норовила укатиться и нарушить плавное течение заседания. И тут объявили доклад этого китайского дракона. Бедняга затравленно посмотрел на жемчужину, обхватил её лапами и встал, чтобы идти к кафедре.

– Давайте я её подержу, пока вы выступаете, – предложил добрый Потапов.

Китаец подозрительно взглянул на Потапова, шарахнулся от него и ещё крепче обхватил жемчужину. И пошёл к кафедре.

«Он что, думает, что я её украду? – обиделся Потапов. – Посмотрел на меня, как на злодея! Нужна мне его жемчужина сто раз!»

Доклад Цзяна Фу-Тсан-Луна был очень интересен. Он рассказывал о гидротехнических основах применения Драгоценностей Прилива и Отлива для регулирования высоты уровня моря и профилактики цунами. Жемчужина ему жутко мешала, особенно когда надо было что-то показать на слайде презентации. Но Потапов почти не слушал, он обиделся.

После окончания доклада Цзян Фу-Тсан-Лун вернулся на своё место. Потапов демонстративно отвернулся.

– Я приношу свои глубочайшие извинения, – зашептал ему Цзян Фу-Тсан-Лун. – Я повёл себя крайне недостойно и оскорбил уважаемого коллегу. Но эта жемчужина – величайшее сокровище китайских драконов. Я ни на мгновенье не допускаю, что вы хотели её украсть, но вдруг она упала бы из ваших лап и разбилась – ведь вы непривычны к перетаскиванию жемчужин. Или вдруг её выхватил бы у вас коварный злоумышленник? Умоляю, простите меня за невежливое поведение, но оно вызвано соображениями государственной безопасности.

– Да ладно, – повеселел Потапов, не любивший обижаться. – Жемчужина и правда здоровенная. Дорого стоит, конечно.

– Она бесценна, потому что волшебная! – взволнованно пояснил Цзян Фу-Тсан-Лун. – Она символ и сущность земных и подводных богатств. А моя специальность, как и всех фу-тсан-лунов – охрана и приумножение земных и морских сокровищ, у меня и в сертификате так написано: фу-тсан-лун второго ранга, специализация – волшебные сокровища.

– А я думал, это имя. – сказал Потапов.

– Это скорее название клана и название специальности, а личное моё имя – Цзян, – объяснил Цзян Фу-Тсан-Лун. – Так и зовите.

– А я Потапов, – представился Потапов.

– Кто же не знает знаменитого Потапова, который спас Пифона – развёл лапами Цзян Фу-Тсан-Лун. – Так вот, о жемчужине. Если её положить в сосуд, на дне которого лежит одно рисовое зерно, то сосуд тут же наполнится рисом. Если коснуться ею стены дворца, то тут же рядом выстроится целая улица дворцов.

– Какой отличный метод строительства, – одобрил Потапов.

– Но, как вы понимаете, умножать можно не только полезные вещи. Если коснуться этой жемчужиной атомной бомбы, то она умножит её так же, как умножает рисовые зёрна. Поэтому понятно, что я не выпускаю её из лап.

– Так что же вы её таскаете с собой? Мало ли что случится в дороге! – возмутился Потапов. – Сдали бы в сейф какой-нибудь! Или дома оставили бы.

– Нельзя. Она входит в парадную форму одежды, – вздохнул Цзян. – Если бы вы знали, как она мне надоела.

– О-о-о! – сказал Потапов. – Мне пришла в голову ужасная мысль. А если коснуться этой жемчужиной меня? Получилось бы сто Потаповых! Дружище, спасибо, что вы мне не дали этот кошмарный предмет.

– Вообще-то драконов и прочих живых существ она не умножает, – заколебался Цзян. – Но вы чужеземец. Кто знает, как китайская магия подействует на неокрепший европейский организм. Рисковать не будем.

– Я стану охранять вас, – сказал Потапов. – Вдвоём нас никто не одолеет. А давайте что-нибудь умножим с помощью вашей жемчужины? Я никогда ничего подобного не видел. Ну, хотя бы вот этот платочек с кленовыми листиками.

– Даже предлагать такое бестактно, – строго отказал Цзян. – Это же Великая Жемчужина фу-тсан-лунов, а не банальная волшебная палочка. Извините, я вынужден вас разочаровать.

– Ну нельзя так нельзя, – согласился покладистый Потапов. – Кто их знает, эти волшебные вещи. Ещё выдохнутся от излишнего применения.

– Сэр, это ничего не значит. Вчера в пруду были карпы, а сегодня – некое чудовище, сожравшее карпов на ланч и булькающее от возмущения, что их больше нет, – возразил серьёзный дракон. – Есть ли в храме радарная установка?

– Нет, конечно, сэр Сэвил, это же храм, а не подлодка. Многоуважаемый Цзян Фу-Тсан-Лун, вы сегодня читали доклад о Драгоценностях Прилива и Отлива. Если опустить в воду Драгоценность Отлива, вода уйдёт, и мы увидим, что на дне. Вы имеете их с собой?

– Драгоценности Прилива и Отлива хранятся в сокровищнице подводного дворца Лун-Вана, Морского Царя-Дракона, повелителя всех лунов, – сказал Цзян. – Я их с собой не таскаю. Хватит с меня и этой… чтоб тебя медуза съела.

Жемчужина рванулась по направлению к пруду, но Цзян держал её крепко.

– Пруд очень древний, – задумчиво сказал японский дракон. – Храм был построен в 14 веке, но до этого здесь находилась императорская вилла Камэяма, а ещё раньше, в 8 или 9 веке, храм Данриндзи. И пруд в виде иероглифа «просветлённое сердце», возможно, существовал ещё раньше. Потому что никто толком не знает, откуда он взялся, великий мастер Мусо Сосэки по легенде только перестраивал сад, а не создавал на пустом месте. Возможно, пруд имеет проходы к горной реке Ходзу. Или к морю через подземные рукава. С гор спускаются горные духи, с моря издавна приходят к нам чудовища. Прошу извинить, господа, я не представился: Амэ-но-ано, семидесятый сын Амэ-но-муракумо-рикю, великого дракона, вздымающего облака небес. Занимаю скромную должность смотрителя мхов сада Тенрюдзи.

– Семидесятый сын! – восхитился Потапов. – А сколько их всего? Сыновей?

– Да кто их считал, – отмахнулся Амэ-но-ано. – Теперь я представлю моих спутников. Сэр Сэвил, многоуважаемый правительственный дракон из Суссекса, Англия, сотрудник Британской службы МI5. И мистер Джек Кецаль из Америки, большой знаток детективов. Мне показалось, что они как профессионалы помогут нам разрешить загадку булькающего пруда.

– Кецаль? То есть Кецалькоатль? – воскликнул Франсуа. – Знаменитый любитель кровавых жертв и убийств?

– Это давно в прошлом, – обиженно сказал американец и демонстративно отправил в рот порцию попкорна. – И вообще это был не я, а мой прадедушка. А я ем только попкорн и гамбургеры с помидорами. И я дал подписку о том, что не буду требовать кровавых жертвоприношений с жителей Японии. И кольт у меня на входе отобрали. Даже обидно, господа.

– Пожалуйста, извините. – поклонился Амэ-но-ано. – Мы заботимся о безопасности гостей. А это не так просто, когда половина из них огнедышащие, а вторая половина привыкла начинать завтрак с гамбургера с принцессой.

– Суеверия! – отрубил Кецаль. – Чушь! Я – передовой американский дракон! Я не ем принцесс! Я за прогресс!

В пруду опять что-то булькнуло и вроде даже застонало.

– Водолазов запустить, – предложил практичный Потапов.

– Водолазы нарушат гармонию сада, – возразил Амэ-но-ано. – Ну представьте: пруд в виде «просветлённого сердца», каменный водопад с карпом, внутренняя тишина и сосредоточение… и вдруг водолазы. Делегаты конгресса медитируют, созерцая трёх водолазов на фоне пламенеющей листвы клёнов Арасиямы.

– Мистер китаец, а эта цацка, что у вас в лапах – она хоть сколько-нибудь ценная? – спросил Кецаль.

– Это величайшее сокровище драконов, – провозгласил Цзян.

– Тогда возможно, что чудовище в пруду подманивает её к себе, как предположил сэр англичанин, – сказал Кецаль и противно захрустел очередной порцией попкорна. – Я читал много детективов. У нас в Америке самые лучшие детективы. Я знаю, как поймать чудовище. Его надо подманить вашей штучкой. Она изображает жемчужину? Как? Она и есть жемчужина? Ой, не смешите мои тапочки. Такие жемчужины не бывают. Мой дорогой китайский друг, вы слишком простодушны. Вас обманули, это фальшивка. Я видел настоящие жемчужины в ювелирном магазине на Четвёртой Авеню в Нью-Йорке накануне его ограбления – вот это жемчужины! Они даже на нитку надеты! А это – футбольный мяч, покрашенный эмалью для ванн. Ну, не обижайтесь, дружище, не каждый обязан разбираться в драгоценностях так здорово, как я. Тем не менее эта фальшивая жемчужина чем-то нравится Тому, Кто Сидит в Пруду. Предлагаю положить её на берегу, а самим спрятаться в укрытие. Тот, Кто Сидит в Пруду, выйдет и набросится на неё, а мы его как схватим!

– Ни за что! – отказался Цзян. – Её нельзя подвергать риску. К тому же она, как многие волшебные вещи, не вполне мёртвая и очень своенравная. Она может сама броситься в пруд.

Жемчужина в лапах Цзяня вздрогнула.

– Господа, мне понравилось изысканное сравнение мистера Кецаля, – заговорил английский дракон. – Футбольный мяч, покрашенный эмалью для ванн. А что если изготовить фальшивку, покрасить мяч подходящего размера и ночью положить его на берег. Чудовище сослепу не опознает жемчужину, бросится к ней… тут-то мы его и схватим.

– Я то же самое предложил, только без лишней заморочки с покраской мяча, – сказал Кецаль. – Одно плохо: полнолуние, ночи светлые. Ежу понятно, что фальшивка. Лучше настоящую положить.

– В следующую ночь по культурной программе положено любование луной, – сказал Амэ-но-ано. – Можно совместить мероприятие официальной программы и поимку чудовища. Я постараюсь найти мяч и краску. К следующему вечеру наша приманка успеет высохнуть.

– Ох, не нравится мне это, – простонал Цзян, поглаживая жемчужину. Та явственно фыркала и отстранялась от ладони Цзяня.

Пока драконы составляли планы, уже стемнело. Крупная, невероятно яркая луна отразилась в пруду. Отражение полежало спокойно, потом разлетелось на несколько длинных ленточек – сквозь него кто-то проплыл.

– Нет, – сказал Амэ-но-ано. – Не смотрите на эту неправильную луну. Правильно любоваться луной из специального павильона любования луной.

– Но она очень красивая, – возразил Потапов. – Гора стала совсем другая, чёрная и серебряная одновременно. А водопад-то! Каменный водопад заблестел, как настоящий. Он течёт! И каменный карп карабкается сквозь его струи наверх, я это явно вижу! Вон хвостом вильнул… эх, соскользнул на прежнее место. Можно я пойду и подпихну его вверх?

Потапов обожал кого-нибудь спасать.

– Нет, – сурово отказал Амэ-но-ано. – Каждый должен сам преодолеть свой водопад.

А чуть позже…

Геолог – Густаву.

Появился один программист и два таракана. Один таракан мне чем-то знаком. Канистра пытается сбежать. Шофёр нервничает.

Густав – Геологу.

Пришли фото знакомого таракана, я поищу в архиве.

– А почему гравий? – спросил Потапов. – На травке камни бы лучше смотрелись. Или среди цветочков. Ромашки там, лютики…

– Белый гравий и галька в садах дзен символизируют пустоту и чистоту, – объяснил Амэ-но-ано. – Создавая сад, гравий и гальку специально подбирают по размеру, цвету, форме, чтобы была гармония. Рассказывают, что когда устраивали сад около императорского дворца в Киото, крестьяне из усадьбы некоего господина Окубо, знатного даймё из Одавары, собрали 11 000 плоских овальных галек примерно одинакового размера в подарок императору. Эти гальки белым чистым полукругом обрамляют южную береговую линию Южного пруда императорского дворца. Господин Окубо заплатил крестьянам за каждую гальку один шо риса – это по-вашему без малого два литра.

– Нормально, – одобрил Кецаль. – Хорошая цена за никчёмный камешек.

– Это не никчёмный камешек, это символ пустоты, приближающей к нирване, – возразил Амэ-но-ано. – Впрочем, чужеземцам такое понять трудно.

– За пустоту цена ещё более хороша, – настаивал на своём Кецаль. – Неплохой работодатель был этот Окубо.

– Попробуйте сосчитать камни сада Рёандзи, – предложил Амэ-но-ано. – А вдруг вам откроется истина?

Драконы начали азартно считать камни. У кого-то получилось 12, у кого-то 13, у кого-то 16. Франсуа взлетел над садом и закричал:

– Я вижу все 15!

– Так нечестно, – возразил Амэ-но-ано. – Смотреть надо откуда положено – с веранды. А то сверху слишком много истины видно. Много истины тоже нехорошо. Уважаемые делегаты, садитесь на веранду и наслаждайтесь бесподобным зрелищем.

– Долго наслаждаться? – спросил Потапов.

– До обеда, – ответил Амэ-но-ано. – Медитация – дело небыстрое. Кто-то увидит в этом белом гравии и камнях бушующее море с островами, кто-то – тигрицу с тигрятами, переходящих реку вброд, кто-то – Страну Блаженных, кто-то – Черепаху и Журавля.

Потапов сел на нагретый солнцем деревянный настил, отполированный тысячами ног, и послушно уставился на гравий. Гравий и гравий… ну, граблями разровняли, чтобы красивые круги вокруг камней получились. Интересно, как это сделано, что нигде не видно следов от ног садовника? Цветочков не хватает. Из растений только мхи на камнях. Потапов представил, что вон тот замшелый камень – не камень, а пень, и как было бы здорово, если бы он прямо сейчас зарос опятами. Потапов бы их собрал и пожарил со сметаной. Но опята не росли.

Потапов оглянулся. Все драконы добросовестно смотрели на камни, на лицах отражалось умиление и покой. Даже жемчужина перестала вертеться и притихла. Потапов пытался сидеть смирно и смотреть, как другие. Мягкие волны гравия кругами расходились вокруг маленького камня, который был большой скалой… сейчас из-под него вынырнет морда чудовища… нет, никто не выныривал. А вон тот камень в профиль немного похож на Анакондыча. Минут пять Потапов развлекался тем, что мысленно пририсовывал каменному Анакондычу рога. Потом у Потапова зачесался хвост. Он почесал. Потом зачесалось левое плечо. Он почесал. Потом Потапов вспомнил, что болеет, и покашлял. Больше развлечься было решительно нечем.

«Нет, медитация – это не для меня», – огорчился Потапов и тихо, чтобы не мешать остальным, вышел из прославленного сада камней.

За стеной монастыря сиял живой мир, заросший цветами и деревьями. Дорожки, ограниченные нависающим разноцветным кустарником, переплетались вокруг большого пруда с островами. В пруду отражались красные, лиловые, жёлтые деревья и синее небо. Хризантемы постарели, перестали следить за собой и казались неряшливыми и неухоженными. О таких красавицах говорят: «Она была ещё красива». Влево уходила полоска розария, и от неё волнами накатывал сладкий, невероятный запах. Розы торопились доцветать, пока тепло. Это очень изысканно, когда снег падает на тёмно-бордовые поникшие бутоны, но розы не любили снег. Лучше отцвести сейчас, пока мир ещё ярок, и розы ничуть не блёкнут на фоне феерических клёнов и золотых гинкго.

Потапов свернул туда, где на деревьях росло что-то вроде роз, но без запаха. Оказалось – камелии. Потапов таких цветов на Урале и не видывал. Камелии расступились, и впереди засияла белая ступа – не самолёт бабы Яги, а что-то вроде огромного, с беседку, белого колокольчика чистой, ясной формы. В колокольчике было крохотное ажурное окошко. Потапов попытался заглянуть – ничего не видно. Потапов не знал, зачем она, и просто полюбовался. И пошёл дальше, удивляясь буйству красок осеннего мира.

Он вышел к маленькому, словно игрушечному каменному мостику, изогнутому, как спинка рассерженной кошки. Мостик уводил на крошечный круглый островок с краю пруда. На входе стояли тории – яркие красно-оранжевые ворота без створок. Потапов на экскурсии узнал, что такие красные ворота – это знак святилища синто. Синто – это удивительная японская религия. Японцы верят, что в любом камне, дереве, ручье, цветке, муравье живут ками – нечто среднее между духами предков и богами. Японцы их любят и почитают совершенно по-родственному. Ещё в Японии верят в Будду, но в буддизме столько ответвлений, что Потапов даже и не пытался разобраться. Будда и Будда, и хорошо. А ками – это было понятно.

Ещё на острове стояли каменные фонари, похожие на башни с окошком, и длинные низкие, по колено, сооружения – то ли домики без передней стены, то ли ящики, поставленные на бок. В них сидели маленькие каменные божки с детскими лицами. На весёлых божках надеты вязаные шапочки – чтобы не замерзли ночью, ноябрь всё-таки, а они маленькие. И что-то вроде белых слюнявчиков с оборочкой, какие повязывают младенцам, чтобы не запачкались во время еды. Еду тоже не забыли – в игрушечных тарелочках нарезаны овощи, фрукты, сладости.

– Это их маленькие боги, – сказал Франсуа. Потапов даже вздрогнул – не заметил приятеля, стоявшего за красным столбом тории. – Японцы ухаживают за ними, как за родными. Смешно, правда? Эх, мон ами Потапп, видел бы ты статуи Люксембургского сада, когда их осыпает золотая листва октября!

– Эти тоже хорошенькие, – заступился за божков Потапов. – Здесь очень красиво, куда лучше, чем в том сухом знаменитом саду. Надо посоветовать Амэ-но-ано пересадить часть роз в сухой сад на те участки, где мох. А по бордюру пустить какие-нибудь анютины глазки. Позитивненько так.

– Ты варвар, мон ами Потапп, – усмехнулся Франсуа. – Кстати, о варварах. Тебе не кажется, что наш ковбой Джек Кецаль – не настоящий?

– В каком смысле? – захлопал ресницами Потапов.

– Ну, он слишком разряжен под киношного американца. Джинсы, клетчатая рубаха, ковбойская шляпа стетсон, жевачка, попкорн. Все драконы ходят неодетые, разве что шарф да шапку наденут, когда холодно. Или вот ты платочек надел – красиво, я, пожалуй, тоже свой достану, мне такой же подарили. А этот американец… мон дье, мне кажется, он переодет! И где его хвост?

– В джинсах, – предположил Потапов. – Расплющенный.

– Приглядывай за ним, дружище, – зевнул Франсуа. – Я бы и сам… но мне лень. А что дальше по программе?

– Обед, – заулыбался Потапов. – Потом экскурсия в Золотой Павильон Кинкакудзи. А вечером – любование луной.

– И попытка выманить чудовище из пруда в Тенрюдзи. Что-то тут не так.

– Тебе подозрителен Кецаль? Я знаю, что делать! – воскликнул Потапов. – Завтра нас обещали повести в онсен, в баню по-японски. Не полезет же Кецаль в ванну в джинсах и шляпе! Вот мы и посмотрим, он это или не он.

– Отличная идея, мон ами! Хорошо иметь три головы – хоть одна да придумает нечто гениальное, – одобрил Франсуа. – Интересно, наш китайский друг будет принимать ванну с жемчужиной?

– Конечно, – кивнул Потапов. – Он с ней не расстаётся.

Он ошибался, но пока этого не знал.

– Да чтоб тебя бизоны съели! – воскликнул Кецаль, которому жемчужина влепилась прямо в нос. – Цзян, уйми свою цацку, а не то я застрелю её!

– Оружие сдано при въезде на территорию конгресса, – возразил Цзян.

– У настоящего мужчины всегда найдётся, из чего пристрелить наглую бижутерию, – проворчал Кецаль.

– Это всё же странно, вы не находите? – сказал лорд-дракон. – Жемчужины как правило не летают по автобусу. Это неприлично. В нашем клубе это не принято.

Кецаль показал жемчужине язык. Та обиделась и кинулась на нехорошего дяденьку-дракона, но промахнулась.

– Ой! – воскликнул Потапов, которому жемчужина вмазала в правый глаз левой головы. – Ещё немного, и мне нечем будет любоваться луной – глаз не останется. Хорошо, что у меня шесть глаз, а не два. Повезло.

– Вы правы, Потапов-сан, во всём надо видеть хорошее, – сказал Амэ-но-ано.

– А вот не надо дразнить жемчужину, – проворчал Цзян. – Кецаль её нарочно дразнит.

– Мы приехали, – сказал Амэ-но-ано. – Уважаемые господа делегаты, теперь мы все идём к павильону любования луной. Я приношу свои извинения, это не совсем правильный павильон. Мы находимся в монастырском саду Тенрюдзи, а в монастырских садах дзен всё было приспособлено для медитации, для постижения сути Сущего, а не для такого суетного действия, как любование луной, цветами и так далее. Павильоны для любования луной строили обычно в садах знати, начиная с периода Нара (710–794 гг.) и Хайян (794 – 1155 гг.). В те давние времена изысканные аристократы ввели обычай любования луной (цукими) в пятнадцатый день восьмого месяца по лунному календарю. Считалось, что именно тогда луна самая красивая. В этот день до сих пор готовят цукими-данго – белые рисовые колобки, круглые, как луна. И украшают павильоны для любования луной колосками мисканта, символизирующего процветание. Место, откуда любуются луной (веранда или беседка) называется цукими-дай. Прошу прощения за это невольное поучение, я увлёкся. Конечно, сегодня 15 ноября, а не пятнадцатый день восьмого лунного месяца. Но мы хотели показать уважаемым гостям нашу прекрасную японскую луну. И мы сделали слабую копию знаменитого Павильона для любования луной из императорской виллы Кацура.

– Ну да, без павильона мы бы луну не увидели, – проворчал Кецаль. – Что за дикий народ! Чтобы увидеть луну, им надо построить специальный домик!

– Многоуважаемый Цзян Фу-Тсан-Лун, я приношу глубочайшие извинения, – поклонился Амэ-но-ано. – Но ваша многоуважаемая жемчужина ведёт себя слишком активно. Она помешает остальным расслабиться и насладиться созерцанием луны. Не буду ли я слишком дерзок, если попрошу усмирить её как-нибудь на время любования луной?

– Я тоже приношу свои глубочайшие извинения, многоуважаемый Амэ-но-ано, – Цзян тоже поклонился. – Но я не знаю, как это сделать. Лучше я уйду и погуляю с ней в саду, чтобы не мешать уважаемым делегатам.

– Ни в коем случае! – ужаснулся Амэ-но-ано. – Это нарушит вашу гармонию!

– Ребята, а может, её спрятать в какую-нибудь коробочку или засунуть в мешок? – предложил Кецаль. – У моей сестры была канарейка, так она засыпала, когда ей на клетку накидывали платок. Она думала, что настала ночь. Впрочем, ночь уже настала. Ух, ну и луна! Даже у нас в Америке такой толстой луны нету!

– Не смотрите, не смотрите! – заторопился Амэ-но-ано и даже развернул Кецаля спиной к луне. – Вот сядем в павильоне, тогда и любуйтесь.

– У кого-нибудь есть платок? – спросил Кецаль.

– У меня, – и Потапов размотал с левой шеи подаренный платочек с кленовыми листьями. – Давайте её завяжем.

И потянулся к жемчужине. Цзян отстранил его, взял платок, сам набросил его, завязал узлы.

– Не так, – не одобрил Потапов. – Вырвется.

– Надо было сделать узел «умиротворённый бамбук», – поправил Амэ-но-ано.

– Без бамбука обойдётся, – проворчал Цзян. – Смотрите, она и вправду притихла!

Жемчужина в узелке замерла.

– Вот так и должна вести себя прилично воспитанная жемчужина, – удовлетворенно заметил сэр Сэвил. – Вы её избаловали, мистер Цзян.

– Что ж, она у меня единственная, – вздохнул Цзян, признавая своё несовершенство как воспитателя жемчужин.

– Надо отдать её в хорошую закрытую школу, – сказал сэр Сэвил. – А потом в Кембридж. Я, знаете ли, решительно предпочитаю его Оксфорду.

– Я приношу свои извинения, но луной полагается любоваться молча, – сделал замечание Амэ-но-ано. – Или в крайнем случае, сочиняя стихи.

– А почему он всё время извиняется? Он же не виноват, – шёпотом спросил Потапов у Франсуа, пока все рассаживались на полу павильона.

– Положено, – объяснил Франсуа. – Вот хоть тайфун прилетит, а Амэ всё равно должен извиниться, что не предусмотрел тайфун. Молчи, мон шер Потапп, не огорчай Амэ.

Наконец все расселись. Внутри павильона оказались Потапов, Франсуа, Цзян, Кецаль и сэр Сэвил. Снаружи, как гостеприимный хозяин, сел Амэ-но-ано. Пифон свернулся кольцами вокруг павильона – внутрь он просто не вошёл бы. Все молчали. Жемчужина в потаповском платочке была неподвижна, только пару раз повернулась с боку на бок. Цзян с облегчением устроил её на деревянном настиле павильона – лапы устали всё время стискивать вертлявую драгоценность. Сверху на узелок с жемчужиной Цзян положил хвост – для страховки, чтобы чувствовать, если она укатится или её кто-нибудь стащит. Но жемчужина вела себя тихо. Может, она тоже любовалась луной сквозь ткань платочка.

Потапов вздохнул. Было красиво, но скучновато. Хотелось обсудить яркую луну, изящный павильон, вкусный ужин.

– Луна на небе.

И луна в пруду.

Какая истинна? – сказал Амэ-но-ано.

– Та, что вверху – настоящая, – обрадовался Потапов возможности прервать молчание. – По крайней мере, у нас на Урале настоящая луна всегда сверху. А отражение от неё вниз падает. Понимаешь, друг Амэ, его земля притягивает. По Ньютону.

– Молчи, варвар Потапп, – зашептал ему Франсуа. – Это стихи. Называются хайку.

И сказал, используя первую строчку из потаповского выступления:

– Та, что вверху – настоящая.

Та, что внизу – подобие.

Всё, как в родном Париже.

Амэ-но-ано одобрительно кивнул. В игру вступил Цзян:

– Покоем дышит гора.

Покоем дышит луна.

Лишь отраженье тревожно.

И правда, отражение луны в этот момент дрогнуло, разрезалось на кривые ленточки, и в пруду опять кто-то булькнул.

– Отраженье живёт своей жизнью.

О если бы моя тень

Ушла своим путём! – сказал Амэ-но-ано, слегка беспокоясь.

Бульк повторился совсем близко от берега.

– Это карп, плывущий вверх

По каменному водопаду,

Стенает от усилий, – объяснил Цзян.

Все посмотрели на каменный водопад и карпа. Карп не булькал. И богиня Каннон над ним тоже прилично себя вела.

«Такие стихи без рифмы и ритма я запросто сочиню», – подумал Потапов, собрал все свои интеллектуальные силы и выдал «хайку»:

– Чего торчать-то без дела?

Пошли ловить чудовище.

Где ваша приманка?

Все изумлённо посмотрели на Потапова – не ожидали от него такого подвига.

– Нить дружбы повисла в ночи,

Как луч луны.

Мой друг прав, – тепло сказал Амэ-но-ано, поднимаясь. – Мне жаль прерывать любование луной, но эти варварские негармоничные бульки нарушают наше созерцание. Сначала поймаем чудовище, а потом долюбуемся луной.

– Кто останется жив, – проворчал Кецаль. – Вот заставили кольт сдать, а как бы он пригодился. Я бы пристрелил этого булькающего товарища. А теперь у меня даже лассо с собой нет. Где планируется охота?

– Идите вон туда, где длинный узкий участок берега вклинился в гладь пруда, – показал Амэ-но-ано.

Потапов, Франсуа, Кецаль, сэр Сэвил и Цзян с узелочком вышли из павильона. Пифон помедлил – ему не хотелось покидать уютное место за павильоном, он устал. Всё-таки три тысячи лет – солидный возраст. Но после недолгих колебаний он тоже пополз за остальными. Амэ-но-ано пошёл в павильон для медитаций и быстро вернулся. В лапах он нёс что-то круглое, завёрнутое в фуросики с кленовыми листьями – ему тоже такой платочек подарили.

– Господа, осмелюсь предложить всем спрятаться, – сказал он. – Потапов-сан и Франсуа-сан – вон за теми камнями. Эти камни символизируют стойкость в борьбе с неизвестным – самое нам подходящее. А Кецаль-сан, Цзян-сан и сэр Сэвил… где Кецаль?

– Нету, – оглянулся Цзян. – Он сзади шёл.

– Да здесь я, – отозвался Кецаль, догоняя компанию. – Темно, я не туда пошёл, чуть не заблудился. А лорда нету. Это подозрительно.

– Может, он остался любоваться луной? – предположил Потапов.

– Нет, он вышел вместе со всеми, а потом я побежал за приманкой и не видел его, – сказал Амэ-но-ано. – Ничего, справимся без него. Многоуважаемый Пифон-сан, как удачно, что вы с нами! Вы как раз подходящей длины. Лягте и огородите территорию, чтобы чудовище не сбежало в сторону храма.

– Это нетрудно. Лежать в моём возрасте – милое дело, – отозвался Пифон, вытягиваясь в длинную дугу, огораживающую изрядный кусок берега.

– Только изъян в рассуждениях вижу изрядный:

Если чудовище чёрные мысли направит к побегу,

То чрез меня оно, думаю я, не полезет,

А уплывёт снова в пруд, и поймать его там не удастся.

Амэ-но-ано, не слушая, развернул платочек и показал… жемчужину! Она была такого же размера, как настоящая, и такая же белая и сияющая. Только круглее, чем настоящая – всё-таки в прошлой жизни она была мячом. Амэ-но-ано подстелил платочек и положил фальшивку на берег. Отошёл подальше и спрятался за камнем. Драконы – крупные существа, но маскироваться они умеют. И в темноте берег казался пустым, только три шара сияли: луна в небе, луна в пруду и «жемчужина» на берегу.

– Три луны вижу я, благодарный,

Три луны светят тебе один раз в жизни,

Какое счастье! – прошептал Амэ-но-ано и сам себе скомандовал: «Тихо!».

Все молчали, даже жемчужина не шевелилась в платочке у Цзяна. Три луны тоже молчали. «Отсюда можно любоваться луной ничуть не хуже, чем из павильона, – думал Потапов. – Даже лучше – три луны видно. Ой, опять хвост чешется!»

Не успел Потапов почесать хвост, как в пруду, у самого берега громко булькнуло, из воды вылезли длинные щупальца и – хвать жемчужину! Но Амэ-но-ано не дремал! Сверху на чудовище упала сеть, стягивая его в вертящийся, сопротивляющийся ком.

– Прожекторы! – скомандовал кому-то Амэ-но-ано. – И тащите его на берег!

– Плохо, – простонал пленник. – Мне очень плохо. Почему вы меня обижаете? Я скромный гигантский кальмар, я тоже хотел участвовать в конгрессе. Но меня не пригласили. Тогда я сам себя пригласил. Из родного океана в Японское море, потом по рекам в этот пруд. Часть докладов прослушал, которые вон в том ближнем павильоне были. Но досюда мало что долетает. И тяжко мне в пресной воде. Держусь только усилием моей могучей воли.

– И магической силой Драгоценности Прилива, которую ты похитил у драконов, – сказал Цзян. – Недавно, лет 700 назад, не так ли? Вор, вор! Ты пришёл сюда за моей жемчужиной?

– Да что ты, малыш, зачем мне твой жемчуг, у меня в океане его горы, – сказал Кракен. – А драгоценность Прилива – она же спрятана во дворце Лун-Вана, Морского Царя-Дракона, не так ли?

– Цзян это говорил в докладе, – подтвердил Потапов, которому стало жалко пожилую больную зверюшку.

– Драгоценность Отлива – да, во дворце Лун-Вана. А Драгоценность Прилива – увы, только имитация. Семьсот лет назад Великий Кракен обманом выманил её у Лун-Вана, – признался Цзян. – Но теперь она вернётся к истинным хозяевам! Ведь ты принёс её с собой! Без неё тебе не вытерпеть столько времени в пресной воде! Где она?

– Меняю Драгоценность Прилива на твою жемчужину, малыш, – сказал Кракен. – Нет-нет, не на эту подделку – фу, как она воняет краской! Я ошибся и схватил её, потому что пресная вода жутко искажает запахи. Отдай мне вот эту жемчужину, что ты держишь в платочке, и Драгоценность Прилива – твоя!

– Хорошо, – убитым голосом проговорил Цзян. – Я согласен на обмен. Это будет моё огромное личное горе. Но Драгоценность прилива должна вернуться к драконам. Ты и так много бед натворил, владея ею.

– Я ничего не понимаю, – сказал Потапов.

– Я тоже, – согласился Франсуа. – Этот криминальный тип с щупальцами обвиняется в краже без срока давности. С кем мы связались, кругом одни уголовники.

– Давайте побыстрее меняйтесь, – сказал Кецаль. – Холодает.

– Да кто вас держит, можете идти спать, – сказал Амэ-но-ано, видимо, подуставший от своей бесконечной вежливости. – Цзян, друг мой, неужели ты отдашь свою жемчужину?

– Да, – твёрдо сказал Цзян и вытер слезу. – Это мой долг перед народом. Моя семья меня поймёт. Будьте свидетелями. Кракен, где Драгоценность Прилива?

– Уберите сети, я не могу её достать, – проворчал Кракен.

Амэ-но-ано нажал на кнопку, сеть свернулась аккуратным пакетиком. Щупальца, наоборот, развернулись, и одно из них протянулось к драконам и положило у ног Цзяна что-то маленькое и сверкающее. Тот жадно схватил «маленькое-сверкающее», потом погладил на прощанье узелок с жемчужиной и отдал её.

– Минуточку, а можно мне вернуть мой платочек? – робко намекнул Потапов. – Он мне очень нравится.

Вдруг жуткий рёв потряс храм Тенрюдзи. Вода в пруду забурлила, разноцветные рыбки, уже устроившиеся спать под листьями кувшинок, метнулись в стороны. Каменный карп на каменном водопаде с перепугу взобрался почти на вершину, но снова соскользнул. Луна дрогнула. Потапов закашлялся.

– Это не она! Обман! Презренная китайская медуза, ты врун! Отдай мне Драгоценность Прилива, это не жемчужина!

Цзян отбежал от края берега и сказал:

– Это – величайшая драгоценность моей семьи. Что тебя не устраивает, протухщая сороконожка? Ты получил «вот эту жемчужину в платочке», а я – Драгоценность Прилива.

Ба-бах! – и белый шар вылетел из пруда, попал в лоб Цзяна и свалил его. Тот охнул, взял белый шар… и закричал не хуже Кракена:

– Это не она! Это фальшивка! Где моя жемчужина?

– Теперь я уже совсем ничего не понимаю, – вздохнул Потапов. – У нас что, две фальшивые жемчужины? Вот эта – фальшивка № 1, сделанная Амэ из мяча, она лёгкая. Она завёрнута в платочек № 1, видимо, принадлежащий Амэ. Извини, дружище, я немножко сокращу твое имя, я что-то устал. А вот эта – фальшивка № 2, она тяжёлая, как настоящая жемчужина, она была завёрнута в платочек № 2 – не знаю, чей. А где настоящая жемчужина? И где мой платочек?

– Совершено ужасное преступление, – сказал Амэ-но-ано. – Жемчужина похищена. Её подменили.

«Не отдадут платочек», – подумал Потапов.

– Кстати, а где платок, в который была завёрнута фальшивка № 2? – спросил Амэ-но-ано. – Это улика.

– Да-да, это улика, – обрадовался Потапов. – Вдруг он мой!

Длинное щупальце протянуло Амэ-но-ано влажный комок ткани. Тот осмотрел платок, насколько это было возможно в свете прожектора. Потапов тоже посмотрел.

– Это не мой платочек, – вздохнул он огорчённо. – На моём наклейка с этикеткой была прямо посередине вот этого лилового листика, и получилась смешная рожица, похожая на моего друга Стасика. Я специально не стал отрывать, чтобы ему показать. А здесь наклейка с краю, между красными листиками.

– Значит, жемчужину подменили вместе с платком, – задумчиво сказал Амэ-но-ано. – Платки одинаковые у всех делегатов.

– Я разрушу храм Тенрюдзи и половину Киото, если мне не отдадут жемчужину! – заявил Кракен. – Или хотя бы Драгоценность Прилива. Мне плохо в пресной воде, но на это моих сил хватит.

– Не надо ничего разрушать, – поморщился Амэ-но-ано. – Мой долг как хозяина и представителя Организационного Комитета Конгресса – сделать всё, чтобы гостю (даже непрошенному, вроде Кракена) не было нанесено оскорбление. Жемчужина будет найдена и отдана Кракену. Драгоценность Прилива останется Цзяну. Обмен был произведён по правилам и при свидетелях. Но для поисков нужно время.

– У меня нет времени, мне плохо, – простонал Кракен.

– Бедный дедушка, – огорчился Потапов. – У кого-нибудь есть аптечка? На поимку чудовища надо всегда аптечку брать.

– Я уже позвонил в Службу медицинского обеспечения драконов, – сказал Амэ-но-ано. – Кракену немедленно сделают инъекции морской воды и тонизирующие средства с вытяжкой женьшеня и других полезных трав. И будут повторять три раза в день.

– Ну, тогда ладно, – проворчал Кракен. – А то я было решил, что японские драконы совсем бесчестны: хотят уморить бедного старика, чтобы оставить себе его собственность.

– Я бы заставил вас заплатить за такое оскорбление, – холодно заметил Амэ-но-ано. – Но вы слабы, стары и вы гость. Я прощаю вам оскорбление, и пусть вам будет стыдно.

– Пусть будет стыдно, лишь бы вернуть жемчужину, – проворчал Кракен, уползая в пруд.

– Ну хоть кто-нибудь что-нибудь объясните, а? – взмолился Потапов. – Ну, Амэ!

– Сейчас всё объяснится, – невесело улыбнулся Амэ-но-ано. – Совершено преступление, и мы сразу приступим к допросу.

– Дети мои, вы закончите скоро свои развлеченья?

Хватит уже любоваться луной, нам пора по постелькам!

Можно, сниму я охрану и больше оградой не буду?

Бдил я ответственно, глаз не сомкнул ни секунды.

Не перелез чрез меня ни один неизвестный преступник, – сообщил Пифон и зевнул.

– Подождите минутку, – попросил Амэ-но-ано. – Чистая формальность. Через Пифона никто не перелезал, верно? Значит, если жемчужину подменили, когда Пифон уже лежал вокруг пруда, то она ещё здесь. У меня нет санкции на обыск, и я даже не полицейский, я – скромный смотритель мхов. Но, возможно, для экономии времени вы согласитесь без формальностей дать себя осмотреть?

– Да пожалуйста, – пожал плечами Потапов. – Любуйтесь.

Амэ-но-ано огладил Потапова по чешуе, потом то же самое сделал с Франсуа и Цзяном.

– Уважаемый мистер Кецаль, снимите свою одежду, – попросил Амэ-но-ано.

– Ещё чего! – возмутился Кецаль. – Против обыска не возражаю, как все, так и я. А раздеваться отказываюсь. У нас в Америке считается неприличным ходить голым в общественных местах, даже драконам. Ощупайте всего, я не против.

– Кстати, а где ваш хвост? – вспомнил Амэ-но-ано. – Бесхвостых драконов не бывает.

– Ну, я обычно вру дамам, что у нас в Америке как в самой цивилизованной стране драконы бесхвостые, потому что они продвинулись по пути эволюции, – хмыкнул Кецаль. – Вот обезьяна потеряла хвост и стала человеком. Значит, бесхвостые драконы более передовые. Но кража – дело серьёзное, лучше говорить правду. Несчастный случай в детстве лишил меня хвоста и обеспечил ужасным ощущением, что я хуже моих сверстников.

– Соболезную, – покачал головой Амэ-но-ано. – Комплекс неполноценности – это тяжело для подростка.

– О где ты, где ты, дитя моё, моё сокровище! – взвыл Цзян (Потапов аж вздрогнул от неожиданности). – Вы тут хвостами развлекаетесь, а она где-то в лапах коварного похитителя! Она страдает! Она у меня такая ранимая!

Амэ-но-ано поморщился. По японским обычаям нельзя показывать горе. Надо улыбаться, даже если больно. Иначе ты нарушишь гармонию окружающих. Амэ раздражала слишком бурная скорбь Цзяна. Но Цзян был китаец, ему можно страдать громко.

– Кстати, а тебя-то? Тебя, Амэ, тоже надо обыскать, – хихикнул Кецаль. – Чем ты лучше нас, детка? Ты – один из устроителей конгресса. Может, ты организовал конгресс, чтобы спереть жемчужину?

Амэ-но-ано хотел возмутиться, но сдержался. Этот гайдзин его тоже жутко раздражал. Но Амэ-но-ано умел держать себя в обществе. К тому же гайдзинам – так презрительно называли в Японии чужеземцев – надо всё прощать. Им и так не повезло в жизни, они родились не в Японии.

– Ваше предположение оскорбительно, но я согласен подвергнуться обыску, – сказал он. – Кто будет меня осматривать?

– Я, – ухмыльнулся Кецаль и тщательно ощупал каждую чешуйку Амэ. – Всё, детка, свободен. Но подозрений с тебя это не снимает.

– Ещё Пифон, – напомнил Цзян. – Его тоже надо обыскать.

– Он лежит далеко, и в темноте у него было сто возможностей спрятать жемчужину, – возразил Амэ-но-ано. – Мы ничего не найдём. Не стоит обижать старика. Полиция уже обшаривает каждый сантиметр берега. Если Пифон её спрятал, они найдут. Пойдёмте в главный павильон, господа подозреваемые. Улики берём с собой: две фальшивые жемчужины и два платочка с кленовыми листьями.

– А Кракена? Вдруг он уплывёт? – спросил Кецаль.

– Не уплывёт. Это не в его интересах. Он же хочет получить жемчужину.

– К тому же ему плохо, – добавил Потапов. – Он очень бледный.

– Кальмары румяными не бывают, – проворчал Цзян.

– Теперь я запутался окончательно, – вздохнул Потапов.

А в это время…

Геолог – Густаву.

Канистра наша! Шофёр одурачен, программист пойман сетью, тараканы очумели. Любование луной прошло согласно установленному плану. Шеф, с вас премиальные.

Густав – Геологу.

Получишь. Опасайся опознанного таракана – он разведчик.

Геолог – Густаву

Опознанный таракан ушёл и не вернулся.

– Они так красиво упакованы, – огорчился Потапов. – Я хотел жене показать.

– Не беспокойтесь, Потапов-сан, каждый японец за свою жизнь упаковывает столько коробочек для подарков к разнообразным праздникам, что я уверен: мои помощники всё завернут обратно очень красиво, – улыбнулся сыщик.

– А чего он всё время улыбается? – шёпотом спросил Потапов у Франсуа. – Дурачок какой-то. Дело-то серьёзное, а ему хаханьки.

– А чего бы ему не улыбаться, – зашептал в ответ Франсуа. – Он же буддист, да ещё и монах. Они все когда умирают, то сразу заново рождаются. Птичкой там или мухой, или императором – как повезёт. Да я бы не только улыбался, я бы хохотал всё время, если бы знал, что мне предстоит не умирать навсегда, а рождаться, рождаться, рождаться…

– Ишь ты! – позавидовал Потапов. – Господин сыщик, моя дорожная сумка стоит в том углу, где нарисован дракон – прямо у хвоста. Вы можете проверить, там подарки, три зубных щётки и точилка для когтей.

– Да-да, – радостно закивал сыщик. – Как это прекрасно. Сейчас мои ребята всё сделают. А я пока займусь допросами. Это тоже весело.

– Но не в половине двенадцатого ночи, – проворчал Кецаль.

– Я очень-очень постараюсь отпустить вас скорее, честное слово, – совсем по-детски сказал сыщик. – Я даже не буду устраивать индивидуальные допросы. Мы просто поговорим. Как прекрасна беседа друзей лунной ночью! Меж нами родится приязнь, затем доверие, затем истина!

– Что хорошего может родиться в половине двенадцатого ночи, – опять проворчал Кецаль.

– Например, я, – заулыбался сыщик. – Я родился в половине двенадцатого ночи.

– Ну вот я же и говорю, ничего хорошего в такое время не родится, – ещё тише сказал Кецаль, так что его услышал только Потапов – у него же было шесть ушей, а не два, как у остальных.

Сыщик похлопал в ладоши. Послушники принесли горячий чай и засахаренные фрукты. Драконы сразу повеселели.

– Мы сейчас только установим последовательность событий, – сказал сыщик. – Пусть кто-нибудь один расскажет, как прошёл день, а остальные поправляют. Я ознакомился с программой. С утра вы ездили в Рёандзи, да? О, как прекрасен этот сад! Он полон гармонии и радости.

– А мы с тобой ничего не поняли, – шепнул Франсуа Потапову.

– Я – официальный представитель Организационного Комитета Конгресса, и я буду рассказывать, – решил Амэ-но-ано. – С утра жемчужина была у господина Цзяна Фу-Тсан-Луна. Она очень вертелась. Когда мы возвращались из Золотого павильона Кинкакудзи, она подбила два глаза господину Потапову. Мне было очень стыдно – я не смог уберечь гостя от физического воздействия.

– Мне тоже было стыдно, – потупился Цзян. – Я не мог усмирить свою… свою жемчужину.

– А мне она в нос заехала, – напомнил Кецаль. – У нас в Америке таких невоспитанных жемчужин на свободе не держат. Они все по тюрьмам сидят.

– Когда мы вернулись в Тенрюдзи, по программе было любование луной. Я не представлял, как можно любоваться луной и сочинять хайку, когда тебе в нос или глаз норовит залететь тяжёлый камень чуть меньше вашей уважаемой головы, господин сыщик. И я предложил как-нибудь усмирить её. Снотворным намазать что ли. Кто-то придумал прикрыть её тряпочкой.

– По-моему, ты и придумал, – сказал Кецаль.

– Нет, ты! Ещё про канарейку сестры рассказал, – вспомнил Амэ-но-ано. – А Потапов снял платочек со своей левой шеи и отдал. И мы завязали в него жемчужину.

– Красивый был платочек, – вздохнул Потапов.

– Жемчужина сразу притихла? – спросил сыщик. Когда он слушал, лицо его не было таким радостным, скорее усталым и жёстким.

– Нет, она сперва ворочалась, – вспомнил Цзян. – Я её шлёпнул! О-о! Как я мог! А вдруг это последний шлепок в её жизни! О-о, горе мне, где моя жемчужина?

– Мы уважаем твое горе, Цзян-сан, но не надо терять лицо, беспрерывно причитая, как женщина. – поморщился Амэ-но-ано. – Веди себя как мужчина. Итак, мы сели любоваться луной. Потом в воде начались всякие бульки, мы отвлеклись от луны и стали обсуждать, как поймать чудовище.

– Жемчужина в этот момент вертелась в платочке? – перебил сыщик.

– Я… я не знаю… я не помню, – растерянно залепетал Цзян. – Понимаете, я ещё никогда в жизни не ловил чудовищ, и я отвлёкся. Но если бы она сильно вертелась, я бы заметил.

– Потом все вышли из павильона, – продолжил Амэ-но-ано. – Все вместе пошли…

– Нет! – перебил Кецаль. – Тут все разбрелись. Ты, например, пошёл за приманкой.

– Да, – согласился Амэ-но-ано. – Я пошёл к павильону для медитаций. Сэр Сэвил вроде шёл за нами, но исчез. Цзян, Потапов, Франсуа и Кецаль держались вместе и пришли на берег.

– Откуда ты знаешь, как мы держались, ты же не видел, ты ушёл за приманкой, – возразил Франсуа. – Кецаль не сразу пришёл, он не туда свернул в темноте и прилично отстал.

– Ну да, я шёл последним и нечаянно свернул в сторону бамбуковой рощи, – согласился Кецаль. – Я был слегка рассеян под воздействием любования луной и думал о тщете всего сущего. И было темно.

– Было довольно светло из-за луны, – возразил Франсуа. – И последним шёл я, а не ты. А ты сразу свернул налево.

– Хорошо, – кивнул сыщик. – Теперь перечислите мне последовательность событий у пруда, когда вы ловили Кракена.

– Мы все сидели в засаде. Пифон обвился вокруг, чтобы чудовище не сбежало в сторону храма. Кракен вылез и схватил фальшивку № 1. Я поймал его сетью. Договорились об обмене жемчужины на Драгоценность Прилива. Цзян отдал жемчужину.

– Подозрительно легко отдал, – встрял Кецаль. – То даже подержать не разрешал, а тут просто по первому требованию всучил сокровище всего рода какому-то прохиндею многорукому.

– Сердце моё плакало кровавыми слезами, – возразил Цзян. – И никто из вас не узнает, какую на самом деле я понёс потерю.

– Итак, Цзян отдал жемчужину и получил Драгоценность Прилива. Кстати, где она?

– У меня, – сказал Цзян. – В защёчном мешке. Не отдам. Обмен был произведён, и не моя вина, что жемчужина оказалась фальшивкой. При договоре было сказано: «Вон та жемчужина, что в платочке». Я отдал её и получил Драгоценность Прилива.

– Формально он прав, – согласился сыщик. – Поэтому надо найти настоящую жемчужину и отдать её Кракену. А то позор и потеря лица.

– Если мы не найдём жемчужину, мне придётся совершить сеппуку, – сказал Амэ-но-ано бесстрастно. – Я присутствовал при договоре как официальный член Оргкомитета Конгресса и своим присутствием гарантировал правильность договора. Сын моего великого отца не сможет пережить бесчестья.

– Сеппуку – это что? – шепотом спросил Потапов.

– Это харакири, – пояснил Франсуа. – Очень зверское самоубийство.

– Кошмар, – содрогнулся Потапов. – Я читал про харакири – абсолютно ничего хорошего.

– А я китаец, мне не надо совершать сеппуку, – сказал Цзян. – Я всегда радовался, что я китаец, а не японец.

Амэ-но-ано посмотрел презрительно и продолжил:

– Итак, Кракен получил фальшивку № 2 в платочке № 2 (неизвестно чьём) и отбросил её. Потом был скандал, потому что Кракен обиделся на обман, и я его понимаю. Потом вызвали врачей, чтобы ему сделали инъекции морской воды – старику стало совсем худо. Кстати, я не проверил, они приехали?

– Уже давно, – сказал сыщик. – Кракен получил свои уколы и спит. Но утром он проснётся и начнёт ругаться. Что случилось дальше?

– Мы наскоро обыскали друг друга и осмотрели место происшествия. То есть вряд ли кто-то подменил жемчужину у пруда, во время ловли Кракена – её просто некуда было там спрятать. Скорее всего, подмену произвели в павильоне любования луной.

– Но мы все шли в павильон вместе, и никто, кроме Цзяна, не нёс тяжёлый узелок, – сказал Потапов. – И вообще ничего не нёс.

– Узелок с фальшивкой № 2 можно было спрятать утром, ночью, вчера вечером – ведь в плане мероприятий, который всем распечатали, стояло «любование луной», и все знали, где это будет, – сказал сыщик. – Злоумышленник заранее приготовил похожий по форме, цвету и весу шар. Навести разговор на то, что жемчужину надо завернуть во что-то, было легко. А платочки подарили всем. У кого-нибудь он наверняка был с собой. Так что ловить Кракена господин Цзян отправился уже с фальшивой жемчужиной. Господин Цзян, когда жемчужина перестала шевелиться?

– В павильоне она ещё дёргалась, пытаясь освободиться. А потом затихла. Я придерживал её хвостом. Но вообще когда я нервничаю, я непроизвольно дёргаю хвостом. Мог и тогда дёргать, и в этот момент узелок подменили. Я всё время на нервах из-за этой жемчужины, а тут такая обстановка – ночь, луна, чудовище в пруду. Точно помню, что когда мы шли из павильона, она висела в платочке без движения. А я, глупец, трижды глупец, радовался этому! Очень уж она меня достала своими шалостями.

Цзян всхлипнул.

– Итак, в павильоне были: Цзян с потерпевшей, Амэ-но-ано (уходил ненадолго между любованием луной и поимкой Кракена), Кецаль (уходил ненадолго между любованием луной и поимкой Кракена), сэр Сэвил (ушёл и не вернулся), Франсуа и Потапов (никуда не уходили) и Пифон (за стенкой павильона, но довольно близко). Павильон обыскали – ничего нет. То место, где вы сидели в засаде, тоже обыскали – чисто. Значит, жемчужину после подмены в павильоне быстро унесли. Это могли сделать трое. Во-первых, сэр Сэвил – он вообще не вернулся. Во-вторых, Кецаль – он говорил, что заблудился. В-третьих, Амэ-но-ано – он уходил за приманкой.

– Четверо, а не трое, – возразил Цзян. – Ещё Франсуа. Я шёл перед ним, но на месте он оказался раньше меня. Потому что взлетел и перелетел через меня и Потапова.

– Вы медленно тащились, – сказал Франсуа. – А я устал сидеть в неудобной японской позе сейдза и захотел размяться. Ну да, я взлетел. Узелка у меня с собой не было. Но вдруг это жемчужина с дистанционным управлением! Тогда теоретически я мог отнести жемчужину куда-то близко и успеть вернуться. Куда? Ага! На крышу храма! Господин сыщик, поищите на крыше. Больше я бы никуда не успел её деть, только на крышу закинуть.

– Об этом я не подумал, – и Сыщик сказал что-то такому же улыбчивому оранжевому монаху. Тот поклонился и побежал – видимо, на крышу.

– Тебе было бы тяжело нести жемчужину и лететь, – сказал Потапов, которому не понравилось, что его друг оказался под подозрением. – Это алиби.

– Да я знаешь какой сильный? Да я тебя подниму на крышу, не то, что эту жалкую драгоценность! – возмутился Франсуа.

– Тогда устроим следственный эксперимент, – обрадовался сыщик. – А то засиделись, право. Пошли во двор. Франсуа-сан, берите господина Потапова и взлетайте.

Вся компания высыпала из храма, кроме Пифона, которому долго было выползать. Потапов закашлялся – к полуночи стало прохладно.

Франсуа вздохнул, схватил Потапова на плечи.

– Нет-нет, у тебя когти острые, – запротестовал Потапов. – Лучше ты держи меня за лапы, обхвати запястья.

Франсуа ухватил Потапова за передние лапы, напрягся, хлопнул крыльями раз, другой, третий…

– Что, слабо? – съехидничал Кецаль. – Это тебе не жемчуг воровать, детка.

Франсуа обиделся, захлопал крыльями ещё сильнее и взлетел. Его шатнуло в воздухе и чуть не сбросило в пруд, но он выровнялся, с натугой поднялся до края крыши, развернулся и швырнул Потапова прямо на сидящего на черепице монаха, ищущего жемчужину. Монах заорал. Потапов тоже. Франсуа, еле живой, упал на землю.

– Силён мужик! – одобрил Кецаль. – Уважаю. У нас в Аризоне такие тоже есть.

– Следственный эксперимент показал, что господин Франсуа вполне мог унести жемчужину на крышу, – торжественно объявил сыщик. – Полёт длился две минуты, по времени укладывается. Итак, у нас четверо подозреваемых, которые имели возможность подменить и, главное, отнести куда-то жемчужину. А все остальные – Потапов, Пифон и Цзян – могли только подменить, но не могли унести.

– Я? – поразился Цзян. – Зачем мне красть собственную жемчужину?

– Чтобы обменять фальшивку на Драгоценность Прилива у Кракена, – пояснил Сыщик.

Цзян сник – и правда, это повод для кражи.

– Если честно, мы, фу-тсан-луны, тоже немножко умеем летать, – сказал он. – Крыльев у нас нет, но мы договариваемся с тучами, – признался Цзян, желая быть до конца честным. – Я мог бы тоже забросить на крышу.

– Туч вечером не было, договариваться не с кем, – отверг идею сыщик. – Но подозрений с вас это не снимает.

– Пифон тоже мог унести, – сообразил Амэ-но-ано. – Внутри себя. Он единственный из нас по размеру мог проглотить жемчужину. А вечерком выплюнет – и всё.

– Слабительное дать, – предложил Кецаль.

– Нет-нет, мы сделаем гуманнее, – возразил монах. – Господин Пифон уже пожилой, ему надо следить за здоровьем. Устроим ему диспансеризацию, то есть медицинский осмотр: снимем кардиограмму, покажем стоматологу, а главное – сделаем рентген, а то в последнее время так много лёгочных заболеваний! Мы должны следить за здоровьем наших делегатов.

– В больницу везти? – деловито вскочил Амэ-но-ано.

– Зачем в больницу, у нас в храме очень неплохой медпункт, – и сыщик пошептался с очередным оранжевым монахом. Монах побежал в павильон забирать ничего не подозревающего Пифона на диспансеризацию.

– Рентген может повредить жемчужине, – слабо возразил Цзян.

– Рентген может не показать жемчужину, она же не проглоченный гвоздь, – сказал Кецаль.

– Теперь мы переходим к следующему вопросу: кому было выгодно преступление? – жизнерадостно продолжил сыщик, игнорируя возражения Цзяна и Кецаля. – Это моя любимая часть расследования. Но становится холодно, всё-таки середина ноября. Давайте вернёмся в павильон.

Тут сверху раздался кашель.

– Эй! – послышалось с крыши. – А про меня вы не забыли? Я не могу слезть. Тут, конечно, замечательный вид на пруд и луну, но я замёрз.

Это Потапову надоело сидеть на крыше. Тем более жемчужины там не было.

– Ой, пожалуйста, извините, Потапов-сан, – огорчился сыщик. – Сейчас принесут лестницу.

Пока Потапов ждал лестницу, все вернулись в павильон. Пифона там уже не было – видимо, его увели обследоваться. Послушники принесли ещё чай, потому что прежний остыл.

– Итак, кому было выгодно преступление? – повторил сыщик. – На первый взгляд, никому. Жемчужина величиной с мяч – не тот предмет, который можно без вопросов продать в ювелирный магазин или заложить в ломбард. На второй взгляд, преступление выгодно всем: кто-то захочет умножить рис или деньги, кто-то – удлинить жизнь, а кто-то придумает варианты куда хуже. Так что эта часть расследования закончена.

– А что же делать? – спросил входящий Потапов. – И кто виноват?

– О-о, ваша загадочная русская душа задаёт загадочные русские вопросы: что делать и кто виноват, – захлопал в ладоши сыщик. – Как это прекрасно! Как поэтично! Я думаю, что на первый вопрос я могу ответить: пойти спать. А на второй вопрос я тоже знаю ответ, но пока вам не скажу. Я понял, кто украл жемчужину, но я не понял, куда он её спрятал.

– И кто же? – жадно спросил Цзян. Остальные замерли.

– Завтра, мальчики, завтра, – засмеялся сыщик. – Всё завтра… впрочем, сегодня уже завтра. Вам пора спать, а мне молиться.

Оранжевый монах (не тот, что лазил на крышу, а другой, хотя совершенно такой же) подошёл к сыщику и прошептал ему что-то на ухо.

– Неужели, – поднял бровь сыщик. – Как это печально. Продолжайте поиски.

– Вы ищите жемчужину? – спросил Потапов. – Может, лучше дождаться утра? Ведь уже совсем темно.

– Я ищу сэра Сэвила, – сказал сыщик суровым тоном, совсем не похожим на прежний. – И промедление может оказаться роковым.

– Фуф. – он сел на футон и огляделся – не спрятался ли где Великий Кракен.

Было ещё очень рано. Спать совершенно не хотелось, а до завтрака и начала заседания ещё не менее двух часов.

«Пойду погуляю, – решил Потапов. – Что-то в этом сне было правильное… мхи… смотритель мхов… пойду гулять в другую сторону от пруда, туда, где растёт мох».

Потапов тихонько вышел из павильона, где ещё спали умученные вчерашними событиями драконы, прошёл мимо пруда, кивнул каменному карпу, который за ночь совершенно не продвинулся вверх, и направился вдоль галереи в сад мхов Кокэдэра.

Сад мхов, в отличие от сада камней, Потапову нравился. Он и дома любил сумрачные низины с замшелыми стволами. А здесь мхи были невероятными. Очень чистенькие и гладкие, будто каждый стебелек мха вручную воткнули в землю, да ещё и подстригли под бархат, они отливали на неровностях рельефа неожиданными бликами. В низинах цвет мха сгущался до чёрно-синего, а на пригорках, высветленный солнцем, мох отсвечивал розовато-золотистым сиянием. И между этим чёрно-синим и золотым располагались все оттенки зелёного. Опавшие красные и розовые кленовые листья горели на фоне мха, как будто под каждым листком включили лампочку подсветки.

Между бархатными пригорками и нарочито лохматыми, как модные подростки, кочками пробирались ручьи. Ручьи казались до удивления настоящими, словно они тут сами пробились из-под земли вопреки воли садовника. Хотя Потапов понимал, что всё продумано. Через ручьи перекидывались плети длинных трав с синенькими цветами, по краю ручьёв цвело что-то мелкое, белое и жёлтенькое. Потапов потрогал один цветочек, тот ткнулся жёлтой головёнкой в тёплую потаповскую ладонь.

По мхам нельзя было ходить, только по дорожкам и по длинной крытой галерее. Но Потапова это не раздражало: топтать такое совершенство казалось кощунством, как если бы расстелить на линолеуме «Мону Лизу» и попрыгать на ней.

Потапов дошёл до очень красивого места: клёны уступали место бамбуку, под багровыми ветвями последних клёнов стояли каменные фонари, тоже замшелые. Вглубь бамбуковой рощи уходила дорожка из плоских камней, утопающих в особенно пушистом мху. Такие дорожки называются тобииси, хотя Потапов этого не знал. Идти по ней не разрешалось: в начале дорожки лежал камень чуть больше кулака, обвязанный верёвкой с изящным узелком. Это означало «не ходите туда». «У нас бы цепью перегородили, пять плакатов повесили: «Не ходить!», «Штраф 1000 рублей!», «Осторожно, злая собака!», «Проход запрещён!», «Не влезай – убьёт!». И народ бы всё равно перелез через цепочку и пошёл. А тут просто поставили камень», – покачал головой Потапов.

– Нравится? – прозвучал над ухом Потапова вкрадчивый голос.

Потапов вздрогнул, хотя пугаться было решительно нечего: это Амэ-но-ано неслышно подошёл сбоку.

– Да, – сказал Потапов. – Мхи почти такие же красивые, как розы и эти ваши… а, камелии.

– Мхи совершенны. – сказал Амэ-но-ано. – Не случайно мох упоминается в государственном гимне Японии. У японцев текст гимна – самый древний в мире, он взят из сборника стихов Х века «Кокинсю».

Императора век

Тысячи, миллионы лет

Длится пусть! Пока

Камешек гравия не вырос в скалу

И не оброс мхом.

– Ничего себе! – удивился Потапов.

– Пойдём, друг, я покажу тебе самое красивое место, – и Амэ-но-ано перешагнул через запрещающий камень

– Эй, туда нельзя! – воскликнул Потапов.

– Это туристам нельзя, а мне можно, я же смотритель мхов. – улыбнулся Амэ-но-ано. – Понимаешь, это всё-таки храм, а не только аттракцион для туристов. Есть некоторые уголки для монахов, куда не допускаются чужие, где всегда пусто, где хорошо молиться и предаваться медитации. Бамбуковая роща для этого – самое подходящее место. Ты знаешь, почему эмблемой нашего конгресса выбрали стебель бамбука? Конгресс проводится один раз в столетие – и бамбук тоже цветёт один раз в столетие. Причём все деревья в бамбуковой роще зацветают одновременно, независимо от возраста. Говорят, это невероятное зрелище. Я ещё не видел. Но я увижу. У меня удивительная работа, друг Потапов.

Здесь, в саду мхов, Амэ-но-ано был другим – не ответственным и строгим членом Организационного Комитета Конгресса, а просто радостным молодым драконом Амэ, увлечённым своей профессией.

Они прошли по запретной дорожке. Потапов вертел головами, стараясь уложить в память всю невероятную красоту, переливающуюся зелеными волнами.

– Я ошибался, – тихо сказал он. – Мхи красивее, чем розы и камелии.

– Ага, ты понял! – обрадовался Амэ. – Смотри вон туда – только мох и бамбуковые стволы, а какое совершенство линий и оттенков! Какие формы упавших стволов, словно облитых бархатными тканями.

– У нас в лесу мох не такой бархатный, – признал Потапов. – У нас он непричёсанный какой-то, и кусками свисает.

– У нас он такой же в диких лесах, – кивнул Амэ. – Но это же сад мхов. Садовники следят, чтобы всё было как надо. Выщипывают лишние волокна мха, убирают мусоринки. Красиво раскладывают на зелёной поверхности красные кленовые листья или опавшие цветы. Наша красота продумана, как сложное историческое полотно или конструкция синкансена. В одной японской книге описано, как каждое утро в усадьбе знатного человека садовник сметал с дорожек опавшие в беспорядке сосновые иголки, а потом снова живописно раскладывал их по дорожкам. Пойдём. Я покажу тебе, как работают садовники. Это недалеко, мы успеем к завтраку и началу заседаний.

– Погоди, Амэ, я фонарь рассмотрю, – попросил Потапов. – Какой необычный. Мне ваши каменные фонари очень нравятся. Замшелые, они как из сказки. Но согласись, друг Амэ, они всё-таки странные. Ну что это за фонарь, если он не горит?

– Его можно зажечь, – возразил Амэ. – Иногда туда светильник вставляют. Но в принципе это неважно. Они и так красивы, а главное – это красота.

– Не, у нас в доме не повесят красивую люстру, если её нельзя зажечь, – сказал Потапов. – А этот какой забавный. Почему у фонаря такая плоская «крыша»? Очень похоже на наш уральский гриб обабок или подберёзовик, когда он перерос и уже немножко подгнил. Такой же плоский, слегка оплывший камень сверху.

– Это не просто фонарь, это юкими – фонарь для любования снегом.

– Что?!

– Ну, это у вас в России снег лежит полгода и всем надоел. А у нас в Киото он выпадет на часок, и все бегут любоваться и стихи сочинять. У фонарей юкими специально сделана плоская крыша, чтобы снега больше поместилось и он не сразу сполз.

– Но если фонарь зажечь, камень нагреется, и снег растает!

– Так не надо его зажигать! Любуйся снегом, а не огнем. В мимолётности красоты снега есть своя прелесть.

«Ага, мимолётность снега – лёг в октябре и лежит до апреля», – вспомнил родину Потапов.

– Эх, друг Потапов, жаль, что времени мало. Я бы хотел показать тебе красивейшие сады для чайной церемонии. Они малы, изысканны и полны символов. Там знаменитые фонари и прославленные каменные сосуды для омовений. Сосуд для омовения – это обычно большой камень с выдолбленной серединкой для наливания воды.

– О, я видел такой в Кинкакудзи! – вспомнил Потапов. – Там в воде плавали кленовые листья, очень здорово смотрелось.

– Нет-нет, это другой сосуд, в который кладут листья или цветы, – поправил Амэ-но-ано. – Каменные сосуды и фонари так любят в Японии, что иногда это доходит до абсурда. У нас в Киото, в храме Котоин хранится знаменитый сосуд, сделанный из камня от фундамента императорского дворца в Корее. И красивый каменный фонарь работы знаменитого мастера. Этим сосудом и фонарём владел знатный и богатый даймё и храбрый военачальник периода Момояма по имени Хосокава Тадаоки.

– Периода чего? – не понял Потапов.

– Это 1568–1600 годы, – объяснил Амэ-но-ано. – Тадаоки так любил свой каменный фонарь и сосуд для омовений, что брал их с собой, когда переезжал из Киото в Эдо (так тогда назывался Токио). Между Киото и Эдо более 500 км, и синкансенов тогда не было. Путники добирались пешком и в носилках две недели, а если разливались реки, то и все четыре.

– Ух ты! Такую тяжесть переть за столько километров! И прямо сам этот Тадаоки тащил на себе две эти каменюки? Какой молодец!

– Нет, что ты! Он же богатый человек, у него сотни слуг, может, тысячи. Слуги и несли.

– А-а, – разочаровался Потапов. – Я думал, он сам нёс. А если слуги, то отчего бы и не взять? Слуг много, можно «каменный водопад» с карпом заодно прихватить с собой в Эдо.

– Ты не понимаешь, это пример любви к искусству, – сказал Амэ-но-ано. – Показывает изысканность вкуса даймё Тадаоки.

«Легко любить искусство за чужой счёт», – подумал Потапов, но не сказал, чтобы не обидеть Амэ, который, похоже, искренне восхищался этим Тадаоки.

– Вот и садовники, – показал Амэ-но-ано.

Потапов увидел трёх человек в рабочей одежде. Они стояли на коленях, в руках у них были пинцеты и маленькие лоточки. Они выщипывали из плотной и на потаповский взгляд безупречной плоскости мха что-то миниатюрно-лишнее.

– Конити-ва, Амэ-но-ано-сама, – поклонились они.

Амэ кивнул и спросил:

– А почему вас трое? Где Широ?

– Его сегодня нет, господин, – снова поклонился один из садовников, самый старый. – Вчера он работал дотемна. Мы говорим: «Уже ночь, пора домой». Широ говорит: «Идите, я ещё буду работать». Нам стало стыдно, и мы тоже остались. Хотя работать при свете луны – только портить мох. Тем более Широ – плохой садовник, он и при солнечном свете допускает брак.

– Вы поступили неправильно, – нахмурился Амэ-но-ано. – Ночью недопустимо ухаживать за мхом, можно вслепую загубить хорошие растения.

– Да, господин, – хором сказали все трое и поклонились.

– Но мы не могли уйти отдыхать, пока Широ работал, – объяснил старик садовник. – Это стыдно. Хотя он гнал нас.

– Он почему-то хотел остаться один, вы ему в чём-то мешали, – задумчиво сказал Амэ-но-ано. – Что было дальше, Иоши?

– Мы решили всё-таки пойти домой, – продолжил старый садовник. – Мало ли что придумает этот сумасшедший немой гайдзин! Но я беспокоился за мхи. А вдруг Широ сошёл с ума и начнёт буйствовать и топтать мох? Я спрятался за вон тот каменный фонарь. Широ ещё немного поработал, потом встал и огляделся. Он увидел, что нас нет, и удовлетворённо кивнул. И пошёл в сторону пруда. Но он сделал только пять шагов, как к нему подошёл большой серый дракон. Прямо по мху! Он топтал драгоценный мох!

– Варвар! – содрогнулся Амэ-но-ано и сжал кулаки.

– Я хотел броситься на него, но мне показалось, что правильнее будет подождать и выяснить, в чём дело. Я ошибся, мой господин?

– Нет-нет, Иоши, ты старый мудрый человек, ты всё сделал правильно, рассказывай дальше.

– Рассказывать почти нечего, – вздохнул Иоши. – Они ещё несколько минут топтали мох и что-то обсуждали. Я стоял далеко и не слышал. Большой серый дракон говорил надменно и сердито, а Широ оправдывался. Потом Широ начал говорить сердито, а дракон замолчал. Потом они пошли куда-то. И всё. Сегодня мы с Сэберо и Хироки всё утро выправляли то, что они вчера натоптали.

– Почему ты назвал Широ немым гайдзином? – спросил Амэ-но-ано. – Он не немой. А гайдзин – это презрительное название иностранца.

– Потому что Широ – не японец, – опять поклонился Иоши. – Он чуть-чуть говорит по-японски и имеет узкие глаза, но это не делает его японцем.

– Но ведь вы работаете с Широ третий… нет, четвёртый сезон!

– Нет, господин, это не тот Широ. Тот Широ не пришёл. Вместо него неделю назад явился этот Широ.

– Иоши, ты должен был рассказать мне всё это вчера вечером, когда пришёл большой серый дракон! – воскликнул Амэ-но-ано. – Ты предотвратил бы большое несчастье.

– Я так и хотел, господин, – поклонился Иоши. – Но Сэберо и Хироки подняли меня на смех. Они сказали: «Старый Иоши совсем выжил из ума. Он насмотрелся гайдзинских фильмов-боевиков, и ему везде мерещатся шпионы».

И старик кивнул в сторону двух молодых помощников. Те потупились.

– Так, – сказал Амэ-но-ано. – Смеяться над пожилым человеком невоспитанно и нарушает заветы Конфуция. Вы оба уволены за непочтительное отношение к старшим. Я не могу доверить мои драгоценные мхи людям, которые не уважают старость и не помнят Конфуция. Скорее, Потапов, скорее, вдруг мы ещё успеем. Иоши, куда пошли этот лже-Широ с сэром Сэвилом… ну, с серым драконом?

– Вон туда, где окраина бамбуковой рощи, – показал Иоши. – Туда мы складываем старые бамбуковые стволы после санитарной рубки.

– Скорее, Потапов!

Они побежали по едва заметной тропинке. Ухоженный сад мхов скоро кончился, началась бамбуковая роща Сагано. Потапову было немного не по себе, но он не мог не любоваться удивительным геометрическим миром, сквозь который они бежали. Вертикали зелёных гладких бамбуков были перечёркнуты короткими горизонталями границ между секциями стволов, а солнечные лучи падали сквозь вертикали бамбука косыми линиями строго параллельно. Получалась какая-то безумная иллюстрация к теме смежных и соответственных углов при пересечении параллельных прямых секущей. На земле лежали упавшие стволы, в геометрию не вписывавшиеся. Да, не каждый бамбук доживает до своего цветения. Большинство растений умирает, не дождавшись возможности предъявить миру свой цветочек. Потапову это казалось несправедливым.

Амэ-но-ано не обращал внимания на эту красоту, он был невероятно встревожен, хотя и старался «делать лицо» – казаться невозмутимым согласно своим японским меркам приличия. Потапов не нервничал – он вообще не понял, что произошло. Ну, подумаешь, пошёл куда-то непослушный садовник с сэром Сэвилом, ну и что же, теперь и бамбуком не любоваться?

– Где-то здесь, – остановился Амэ-но-ано. – Видишь сложенные бамбуковые стволы? Рощу надо прореживать, убирать больные деревья. Время от времени срубленные деревья вывозятся с территории храма. Впрочем, бамбук не дерево, а трава.

– Да? – удивился Потапов. – Ничего себе травка. А эта бамбуковая роща высотой с двенадцатиэтажный дом – это японский вариант газона?

Амэ-но-ано не ответил, он бросился к куче бамбуковых стволов, заглянул под них, перешёл к следующей «поленнице». Потапов тоже стал осматривать «лесоповал», не понимая, что они ищут. Если жемчужину – так её тут никогда не найти, в этих бесконечных бамбуковых завалах.

– Вот он!

Амэ-но-ано отодвинул бамбуковое «бревно», потом другое. Под небрежной кучей бамбука лежал сэр Сэвил.

– Сэр, вы вздумали мне перечить? – почти грозно (а на самом деле жалобно) пролепетал сэр Сэвил. – Истинный британец…

И потерял сознание.

– Рискнуть что ли? – Амэ-но-ано нерешительно посмотрел на Потапова. Потапов выдернул кинжал. Сэр Сэвил тут же открыл глаза и сказал:

– Thank you, my dear young Russian friend. А то рукоять давила куда-то на селезёнку, очень неприятно, когда тебе давят на селезёнку. Хотя я не очень представляю, зачем мне вообще селезёнка. Странно, всё куда-то уплывает. Как холодно, неужели опять зима. Когда я учился в Разведшколе и был на практике в Москве, там тоже было холодно. Там я усвоил потрясающее русское понятие «перина». Мой дорогой юный русский друг, найдите, пожалуйста, перину и накройте меня, а то я очень замёрз за эту ночь.

И опять потерял сознание.

– Где же я найду русскую перину на окраине Киото? – в отчаянии воскликнул Потапов.

– Ты её и в центре Киото не найдёшь, – согласился Амэ-но-ано. – Не обращай внимания, он бредит. Его знобит от потери крови, да и пролежать всю ночь на холодном мху – не шутка. Ещё неизвестно, какие органы задеты. Да где же медики? Потапов-сан, я приношу тебе глубочайшую благодарность от лица всего Оргкомитета Конгресса: если бы ты не вышел так рано полюбоваться мхами, мы бы не пошли гулять в ту сторону и не нашли сэра Сэвила. А через час-два было бы уже поздно. А вот и медики. Сюда! Скорее!

Амэ-но-ано из друга-приятеля снова превратился в члена Оргкомитета Конгресса.

Заседание конгресса не отменили, несмотря на кражу и покушение на убийство. Всех делегатов послали заседать в бамбуковую рощу Сагано, потому что на территории храма шли обыски – искали жемчужину, улики и хоть что-нибудь, способное пролить свет на это тёмное дело. В роще Потапова встретил радостный Пифон:

– Я поражён, я растроган заботою этих японцев!

Я как старейший их гость беспокоил их в смысле здоровья.

Нежно, с молитвой монахи меня довели до больницы,

Хоть я брыкался, твердя, что здоров, как Ахилл и как двадцать Гераклов.

Сердце проверили – кардио-что-то-там сняли,

Всё просветили во тьме кабинета чудного,

Органы все осмотрели придирчиво раз на пятнадцать,

Но не нашли, что искали, и сильно меня похвалили.

Вставили пломбы в четыре дырявые зуба

И подарили ещё амулет на здоровье и счастье.

Право, такою заботой я тронут. Прекрасные люди.

Потапов, конечно, не стал говорить Пифону, что в нём рентгеном искали проглоченную жемчужину. Он сел поближе к кафедре и стал слушать доклад испанского дракона из соседней секции о предсказании будущего на основании цвета лобных чешуек драконят, вылупившихся в полнолуние. На взгляд Потапова, полная чушь, а может, он просто не мог сосредоточиться после событий с сэром Сэвилом. Цзян сидел рядом совершенно убитый и тоже, на взгляд Потапова, испанский доклад не одобрил. Или не слушал. Франсуа зевал. Кецаль казался почему-то довольным. Пифон прилёг подальше от кафедры, свернулся кольцами и заснул – монотонность бамбуковых стволов убаюкала уставшего от ночных медицинских исследований старика.

Едва дождавшись перерыва, драконы помчались искать Амэ-но-ано и узнавать новости.

– Он жив? – спросил Потапов.

– Он узнал, где жемчужина? – спросил Цзян.

– Кто его пырнул ножом? – спросил Кецаль.

– Вы дали ему шампанского для повышения тонуса? – спросил Франсуа.

Пифон спал в бамбуковой роще и ничего не спросил.

Поскольку все говорили одновременно, Амэ-но-ано ничего не понял и ответил всем сразу:

– Сэр Сэвил жив, хотя и очень слаб, временами бредит. Его перевели в больницу. Он просил передать господину Потапову благодарность за перину… я не совсем понял, что он имел в виду. Сэр Сэвил сказал, что его спасла русская перина Потапова, а вовсе не лекарства врачей. Вероятно, он имел в виду тепло щедрой русской души, которое изливалось на него из господина Потапова.

«Я вроде ничего на него не изливал», – подумал Потапов, но возражать не стал: болен человек (то есть дракон), бредит, мало ли что ему привидится.

– Сэр Сэвил сразу заподозрил, что у преступника должен быть помощник из прислуги, и начал присматриваться к обслуживающему персоналу, – продолжил Амэ-но-ано. – Монахи и послушники показались ему вполне обычными, к тому же не-буддисту замаскироваться под монаха сложно, его тут же разоблачат. Обычные слуги, нанятые на период конгресса, тоже ничем не выделялись, да и при приёме на работу они проходили тщательную проверку. О садовниках сэр Сэвил, по его словам, и не подумал бы. Но, гуляя по саду мхов, он услышал обрывок фразы старого садовника: «Этот немой гайдзин загубит нам мхи». Садовник явно ворчал на кого-то из коллег. Почему гайдзин, ведь все садовники – японцы и работают в храме вместе не первый сезон? Почему немой? Почему загубит мхи? Может, он не садовник, а только притворяется и, изображая садовника, портит мох вместо того, чтобы его прореживать? А немой – потому что не говорит по-японски или говорит плохо?

Сэр Сэвил должен был сразу рассказать обо всём этом мне, и я бы быстро всё понял. Но эти британцы… гм… несколько высокомерны. К тому же он лорд и высококлассный агент Британской разведки – а я простой смотритель мхов. Сэр Сэвил решил, что всё сделает сам и поймает преступника с поличным. Наступил роковой вечер. Преступник нарочно задержался на месте работы, думая, что остальные садовники уйдут, когда кончился рабочий день. Но это Япония, а не Европа! Верный Иоши и младшие садовники сочли бы позором уйти домой, когда последний их коллега ещё работает. Преступник нервничал – пора красть жемчужину, а за ним следят трое садовников.

Потом ему не повезло ещё больше: пришёл сэр Сэвил и прямо заявил: «Вы арестованы. Вы проникли через ограду храма, убили настоящего Широ, заняли его место, работали под его именем и сейчас собираетесь совершить преступление». Преступник заныл, что он – бедный японский крестьянин с Хоккайдо, поэтому немного отличается от остальных садовников, и хуже говорит на классическом японском, что он никого не убивал, а просто уговорил Широ уступить ему рабочее место на один сезон. И он готов это доказать, поэтому он согласен пойти сейчас с уважаемым незнакомым драконом к Широ, и тот всё подтвердит. Сэр Сэвил опытный и бдительный разведчик, но он плохо знал топографию сада Тенрюдзи. Преступник завёл его на окраину бамбуковой рощи, всадил кинжал в грудь и запихнул нашего бесчувственного друга под кучу срубленных бамбуковых стволов. Так что если бы не уважаемый господин Потапов, мы бы нашли его не скоро. А сам, видимо, сбежал. Полиция аэропортов страны предупреждена, но мы не знаем ни его имени, ни внешности, ничего.

– Как! – воскликнул Цзян. – И вы не выяснили, куда он девал жемчужину?

– Этот преступник не причастен к краже жемчужины, – объяснил Амэ-но-ано. – Это какой-то «левый» преступник, неизвестно откуда взявшийся и неизвестно куда девшийся. Вспомните, что сэр Сэвил сначала был в павильоне любования луной (когда предположительно произошла подмена жемчужины), а потом отправился ловить преступника, назовём его преступником № 3.

– Почему № 3? – спросил Потапов, не очень хорошо разбиравшийся в математике.

– Потому что № 1 – это Великий Кракен. А № 2 – это тот, кто на самом деле украл жемчужину. Мы его не знаем. Подкинуть ложный узелок с фальшивой жемчужиной № 2 преступник № 3 ещё мог – заранее днём, например. Но забрать настоящий узелок с настоящей жемчужиной он не мог, его не было в павильоне.

– А если сэр Сэвил совершил подмену, забрал настоящую жемчужину, спрятал её где-нибудь в саду или роще, а потом для отвода глаз набросился на этого несчастного садовника Широ, выставил его преступником, убил или напугал его так, что тот сбежал, сам в себя воткнул кинжал (не в сердце, заметьте!) и притворился умирающим? – предположил Кецаль. – У нас в американских детективах такое бывает.

– Я не исключаю такую возможность, – печально согласился Амэ-но-ано. – Поэтому к сэру Сэвилу приставлена опытная медицинская сиделка… в звании лейтенанта полиции.

– А сыщик? Который монах? Что он думает по этому поводу?

– Он медитирует, чтобы на него снизошло озарение, – ещё более печально сказал Амэ-но-ано.

– Бедная моя жемчужина, – вздохнул Цзян.

– Слышь, парень, ты вроде не жулик, – зашептал Кракен. – Скажи честно, как думаешь: отдадут мне её или нет? По правде-то она не моя, а того китайского парня. Менялись мы честно.

Потапов подумал и твёрдо сказал:

– Отдадут. Иначе, по их выражению, они потеряют лицо. Ну, опозорятся на всю Европу… то есть Азию. Отдадут, не сомневайтесь.

– Мне очень хочется пожить ещё, – объяснил Кракен. – Уколы здорово помогли, но не сидеть же в этой луже всю оставшуюся жизнь! Да и прогонят меня. Не нравлюсь я им, гармонию нарушаю.

Тут на веранду главного павильона вышел Кецаль и помахал Потапову: мол, иди сюда.

– Ты знаешь что, малыш? Ты вот с этим не играй, – тревожно зашептал Кракен, глядя на Кецаля. – Я вижу-то сквозь воздух плохо, а чую хорошо. Фу, какой вонючий тип!

– Ну, может, он помыться забыл, – заступился за Кецаля Потапов. – Я вот никакого запаха не чувствую.

– Да нет, тело у него чистое, а душа вонючая, – пояснил Кракен. – Не водись с ним, малыш, беда будет.

– А с Франсуа можно? – спросил Потапов.

– Франсуа? Это с крылышками, весёлый такой? С этим можно. Непутёвая душа, но чистая. Ты мне верь, малыш, я в душах разбираюсь. Я их много загубил во время штормов, ох, много. А что узнаешь про жемчужину, приди расскажи, ладно? Я честно жду, тайфун не устраиваю. А могу, между прочим.

– Я расскажу, – пообещал Потапов и пошёл в главный павильон. Там уже собрались Кецаль, Франсуа, Цзян, Амэ-но-ано и Пифон. И кругленький весёлый сыщик, конечно.

– Вот, господа подозреваемые, и Потапов пришёл, – обрадовался сыщик и поклонился Потапову. Потапов неумело поклонился в ответ – вышло как-то криво, мешала левая голова.

– Вот и чудесно. Вы утешали Великого Кракена, дитя моё? Это правильно. Бедняга. Это ж кем надо было быть в прошлой жизни, чтобы переродиться эдаким чудовищем?

– Вы нашли жемчужину? – спросил Цзян.

– Я нашёл вора, – заулыбался сыщик. – Но у меня совершенно нет улик, даже ни одной малюсенькой, самой дохлой улики у меня нет. Вот так сыщик, ха-ха-ха!

И он превесело рассмеялся. Все недоумённо переглянулись.

– Это англичанин? – спросил Кецаль. – Он мне сразу показался подозрительным.

– Не будем забегать вперёд, мой дорогой американский друг. Сейчас, как положено по программе конгресса, мы пойдём на следующее мероприятие культурной программы: в онсен, то есть японскую баню. Напоминаю правила поведения в японской бане: сначала надо раздеться и с мылом вымыться очень хорошо и чисто. Потом смыть мыло в душе. Потом все залезают в горячую ванну и блаженствуют.

– А мне не вредно горячую ванну, я недавно болел и ещё иногда кашляю? – спросил Потапов.

– Длинное тело моё не поместится в ванночку вашу,

Это печально весьма, ибо стар я, и косточки ломит.

Рад бы погреться в горячей воде, да боюсь – разломаю

Всю вашу ванну, навек прослыву я невежей, – сказал Пифон.

– А мне вообще нельзя в баню, у меня больное сердце, – сказал Кецаль и потёр грудь с левой стороны. – Не пойду. Я могу умереть в горячей ванне от инфаркта.

– Отвечаю всем по порядку. Господину Потапову только полезно погреть своё больное горло… вернее, три горла. Обещаю, что кашель после онсена совсем пройдёт. Господин Пифон может не беспокоиться по поводу своего размера. В онсене есть большая ванна, куда поместится даже он, если свернётся кольцами. Учтено и то, что немолодому дракону трудно самому себе намылить спинку, тем более спинку такой длины. Младшие служки уже наготове с мочалками, они вас помоют.

Пифон аж глаза закатил от предвкушения.

– А вам, господин Кецаль, я скажу, что мы нальём для вас еле-еле тёплую ванну, – продолжил сыщик. – Ах, какая приятная водичка! Ваше сердце не пострадает.

– Не пойду, – сказал Кецаль. – Я – свободный американец. Хочу – моюсь, хочу – нет.

– Вы – свободный американец, но при расследовании кражи и покушения на убийство все свободы уменьшаются в сто раз, – сказал сыщик. – Онсен обязателен, как допрос. Отказ принять ванну автоматически ведёт за собой арест по подозрению в краже и равносилен добровольному признанию.

Все переглянулись.

– Тогда я пойду, – угрюмо сказал Кецаль. – Никакого уважения к правам личности.

Онсен был большой и жаркий. Клубы пара висели уже в предбаннике или как он там называется у японцев. Четыре молодых послушника тут же начали намыливать Пифона, а тот кряхтел, стонал и жмурился от восторга. Потапову, Цзяну, Франсуа и Амэ-но-ано снимать было нечего, они сразу взяли маленькие квадратные полотенчики, которые тут полагались вместо мочалок, и начали намыливаться. Кецаль медлил, одетый.

– Ну! – прикрикнул Сыщик. – Сэдзо, наручники!

– Не надо наручники, – ухмыльнулся Кецаль. – Всё равно это ничего не значит.

Он снял шляпу, рубаху, под рубахой обнаружился толстый жилет – поролоновый, с нашитыми псевдодраконьими чешуйками, снял перчатки с такими же чешуйками и пластмассовыми когтями, джинсы, облегающие сапоги в виде драконьих лап, стянул с лица маску-чулок, изображающую драконью морду. Все замерли, наблюдая, как дракон превращается в худого жилистого человека в плавках. Один Пифон не отвлекался и наслаждался мытьём.

– И что? – вызывающе спросил Кецаль. – Да, я не дракон. Я профессор драконологии из Нью-Йорка Джекоб Кецелинг. Вы же не приглашаете на свои конгрессы людей, а мне очень хотелось послушать доклады драконов. Это редчайшая, уникальнейшая информация. Я узнал много интересного, я напишу много статей и диссертаций, я…

– Много диссертаций? – переспросил Амэ-но-ано.

– Очень много. Чем больше, тем лучше. Я учёный. И я не крал вашу жемчужину.

И Кецаль начал яростно намыливаться – хлопья пены так и летели в разные стороны.

– Ну и ну, – развёл лапами Потапов, тоже весь в пене. – Профессор!

– А почему у профессора сзади на спине три шрама от ножевых ран? – вкрадчиво спросил сыщик.

– А что, профессор не человек? Я спасал девушку от хулиганов, – объяснил Кецаль. – Три хулигана, три ножа, три шрама.

– А длинный дугообразный шрам спереди? – не отставал сыщик.

– Э-э-э… ещё одну девушку спасал. Вы не представляете, сколько в Америке девушек, и всех надо спасать! – выкручивался Кецаль. – Отстаньте, я пошёл под душ.

– И старое пулевое ранение справа сбоку, лёгкое задето, но не сильно, – негромко сказал сыщик. – Может, вам так в детстве удаляли аппендицит? Выстрелом из пистолета ПСС «Вул», калибр 7.62 х 41? Этот пистолет стреляет бесшумно – чтобы не шуметь в операционной. Какая бурная жизнь у американских профессоров! И какие интересненькие у них жилетики!

И схватил жилетку Кецаля, валявшуюся вместе с остальной одеждой.

– Эй, отдай! – выскочил тот из-под душа. Но было поздно. Толстыми и, казалось, неповоротливыми пальцами сыщик расстегнул боковой карман, обнаружилась большая ниша, вырезанная в поролоне.

– Вот сюда он положил настоящую жемчужину в платочке № 3 – вашем платочке, господин Потапов, – сказал сыщик. – Фальшивку № 2 в платочке № 2 (своём собственном) он заранее спрятал в павильоне любования луной. Вечером, дождавшись, когда Цзян дёрнет хвостом, он выкатил из-под его хвоста настоящую жемчужину в платочке № 3, быстро засунул её в отверстие жилетки, специально вырезанное в поролоне – ведь драконы толще людей. Свободная клетчатая рубаха отлично всё маскировала. Дождался, когда все пошли ловить Великого Кракена, свернул в сторону, спрятал жемчужину в заранее приготовленный тайник поблизости и догнал остальных. Носить всё время жемчужину с собой он не мог – жемчужина брыкалась, это бы быстро заметили.

– Отдай мою жемчужину! – Цзян бросился на Кецаля, но его удержали.

– Уймите этого психа, – презрительно бросил Кецаль. – Я не знаю, где его глупая цацка. Я профессор.

И полез в ванну. В соседнем бассейне уже нежился свернувшийся кольцами Пифон. Он пропустил драматическое разоблачение, зато хорошо помылся.

– Мало ли у кого какая жилетка. Тоже косвенная улика. Преступник очень хорошо спрятал жемчужину, я не могу даже предположить, где. Но у него нет выхода – завтра вечером конгресс заканчивается, все делегаты уедут, и Кецаль тоже должен уехать. Мы оставили его на свободе, но будем тщательно следить – вдруг он попытается забрать жемчужину из тайника.

– Какая наивность, – скривился Амэ-но-ано. – Он уедет вместе с остальными. А через неделю или месяц, или год наш американский друг вернётся из своего Нью-Йорка, переодетый старушкой или футболистом или даже монахом, и заберёт жемчужину.

– Очень может быть, – погрустнел сыщик.

– Кстати, он не из Нью-Йорка, – добавил Амэ-но-ано. – Может, даже не американец. Помните, он говорил, что видел настоящий жемчуг в ювелирном магазине на Четвёртой Авеню в Нью-Йорке? Я ещё тогда заподозрил какой-то обман. Все знают, что на Четвёртой Авеню ювелирного магазина нет. Зато есть шикарный магазин на Третьей Авеню. Кецаль перепутал улицы.

– Откуда ты знаешь, Амэ? – удивился Потапов. – Ты был в Нью-Йорке и выучил все ювелирные магазины?

– Многое приходится знать скромному смотрителю мхов, – уклонился от ответа Амэ-но-ано.

– А что сэр Сэвил?

– Ему полегчало, и он очень нас ругает. Не надо было разоблачать Кецаля. Надо было, чтобы он считал, что его никто не подозревает. Тогда он, не опасаясь никого, достал бы завтра жемчужину из тайника и мы бы его взяли с поличным.

– А почему он не уехал с жемчужиной сразу? – спросил Цзян.

– Это показалось бы подозрительным – с чего это вдруг сорвался? Получил телеграмму, что заболела любимая тётушка? Ему нельзя было вызывать подозрений. Сэр Сэвил прав, мы сделали глупость.

– Я сделал глупость. – поправил сыщик. – Как обидно, что неизвестный злоумышленник ранил сэра Сэвила как раз тогда, когда его совет был так нам нужен! Я ведь ничего не понимаю в криминалистике. Мне и в голову не пришло притвориться, что я ничего не подозреваю.

– А если арестовать кого-нибудь другого? Например, меня, – спросил Потапов.

– Зачем? – хором удивились Амэ-но-ано и сыщик. Цзян не удивился – он совсем сник, потеряв надежду найти свою жемчужину.

– Ну да! – воскликнул Франсуа, сразу понявший затею друга. – Мон ами Потапп, ты гений! Слушайте: сидит Кецаль на лавочке… то есть на настиле веранды, любуется пейзажем. Вдруг крики, шум: «Держи его!» Потапов бежит, за ним погоня, он отстреливается, Амэ падает раненый, весь в крови. Потапова хватают, надевают наручники и уводят. Сыщик кланяется Кецалю и извиняется: «Простите-извините, господин профессор Джекоб Кецелинг, мы запятнали ваше светлое имя подозрением. Настоящий вор пойман при попытке забрать жемчужину из тайника. Примите наши извинения». Потапов сидит в тюрьме. Кецаль ночью идёт доставать жемчужину, и мы его ловим.

– Ну да, – кивнул Потапов. – Я это и имел в виду. Как ты всё красиво изложил, Франсуа! Прямо как писатель.

– У нас в Париже все драконы – Мегре, Дюма и Сименоны, – в рифму отшутился Франсуа.

– Детская идея, очень наивная, – сказал Амэ-но-ано. – Но вдруг сработает? А где возьмём пистолет? Может, у сэра Сэвила есть?

– У нас в сокровищнице есть маленький перламутровый пистолетик, попавший в храм в начале ХХ века с одним паломником, – сказал сыщик. – Но мне кажется, он не стреляет. По крайней мере, он там сто с лишним лет лежит и ни разу не выстрелил.

– И очень хорошо, – одобрил Амэ-но-ано. – А то наш друг Потапов как войдёт в раж, как прострелит мне голову!

– Ты, друг Амэ, должен держать в кулаке платочек или бинтик, намоченный в красных чернилах или туши, что тут у вас есть, – сказал Франсуа. – Потапов выстрелит, ты прижмёшь платочек ко лбу, как будто кровь, и упадешь.

– Вообще-то у драконов моего вида кровь зелёная, – возразил Амэ-но-ано.

– Но Кецаль же человек! Он не знает, что она зелёная, и думает, что красная. Так что не выделывайся и падай, весь в красной крови.

– А как я выстрелю, если пистолет не стреляет? – спросил Потапов.

– Громко крикнешь «Ба-бах!» всеми тремя глотками, – посоветовал Франсуа. – Эх, ну и потеха будет! Пошли за пистолетом, где у вас тут сокровищница?

– Только вы потом всем-всем скажите, что это было понарошку, – попросил Потапов. – А то все драконы в мире будут думать, что я – вор. И на конгресс больше не пригласят. А мне очень понравилось на конгрессы ездить, я ещё хочу.

– Не сомневайся, мы тебя оправдаем, – пообещал Амэ-но-ано.

– Эх, репетицию бы, как в Гранд Опера, – вздохнул Франсуа. – Но не успеваем. Скоро начнёт темнеть, а лучше всё это засветло провернуть, чтоб Кецаль всё рассмотрел хорошенько. Реквизит срочно: пистолет, красную тушь и жемчужину № 4. Артисты, по местам! Потапов, ваш выход!

И всё получилось ну прямо как в кино. Кецаль, видимо, беспокоился, что ещё предпримут его противники, и не хотел упускать их из виду. Он сел на веранду и сделал вид, что любуется пейзажем. Великий Кракен расположился как раз напротив него, в пруду. Его не предупредили о представлении. А зря.

Итак, сидит Кецаль и слышит: от бамбуковой рощи крики, вопли, полное нарушение гармонии. Прогуливающиеся по берегу драконы-делегаты оборачиваются и смотрят вдаль. Кецаль тоже смотрит и видит: бежит Потапов, прижимая к груди что-то округлое, завёрнутое в платочек с кленовыми листьями, а за ним Амэ-но-ано, Франсуа, Цзян и последним – толстенький, запыхавшийся сыщик.

Великий Кракен заинтересовался и высунулся повыше. Потапов обернулся, заорал «Ба-бах!» и нажал на курок. Вот так ба-бах! Грохот раздался такой, что у всех уши заложило, с крыши главного павильона сорвалось три черепицы, а Потапов остановился и изумленно посмотрел в дуло пистолета. Амэ-но-ано упал, его лоб залило красным. Потапов растерянно сделал шаг назад, к Амэ – а вдруг он его взаправду его убил? Пистолет ведь выстрелил. Но Амэ сердито зашипел: «Кыш!», и Потапов побежал дальше.

Кракен высунулся из пруда и замахал щупальцем:

– Сюда! Сюда! Прыгай в пруд, малыш! Я спасу тебя! Я знаю, что ты хороший!

– Не могу, – отказался Потапов. – Меня должны арестовать, а в пруду это технически сложно.

– Так я же тебя спасу! А жемчужину пополам!

Тут Франсуа нагнал Потапова, скрутил ему лапы за спиной… но Кракен протянул самое длинное щупальце и как дал Франсуа по затылку! Франсуа упал, слегка изумлённый неожиданным сюжетным поворотом. Следующий удар щупальцем достался сыщику. Но он успел позвать служителей. Четыре здоровенных оранжевых монаха скрутили Потапова, оттащили от берега, чтобы Кракен не дотянулся, надели наручники, увели.

– Малыш, что случилось? – сокрушался Кракен. – Я же знаю, что ты честный! Ты меня пожалел! Почему эти злодеи гнались за тобой? Я не успел тебя спасти!

Тем временем Амэ-но-ано, весь перепачканный красной тушью, дополз до Франсуа:

– Ты в порядке?

– Не понял, – прошептал Франсуа. – Кто меня стукнул? Неужели Потапов? Неужели это он украл жемчужину?

– Говори громче, я почти оглох от этого выстрела, – прокричал Амэ-но-ано. – Это Великий Кракен слегка подправил сюжет. Он питает слабость к Потапову и бросился заступаться… или заметил жемчужину у него в руках. И пистолет выстрелил… хорошо, что Потапов в меня не попал.

– Не кричи так, у меня голова раскалывается, – пожаловался Франсуа.

– Я не кричу, я почти шепчу, – оглушительно проорал полуоглохший Амэ. Ему, как и всякому с поврежденным слухом, казалось, что он говорит очень тихо.

Тем временем подбежали другие драконы, подняли сыщика, принесли к веранде, где сидел ничего не понимающий Кецаль. Сыщик был очень бледен, его тошнило – взаправду, а не по сюжету. Силушки у старого Кракена было ещё много.

– Я приношу свои извинения господину профессору, – из последних сил прошептал сыщик Кецалю. – Мы ошиблись, вы невиновны. Преступник Потапов был только что взят с поличным при попытке достать из тайника жемчужину, злодейски им похищенную.

«Сколько же этих жемчужин? – растерянно подумал Кецаль. – Эта уже четвёртая».

– А Кракен при чём? – спросил он.

– Сообщник, – прошептал сыщик ещё тише. – Мы его потом тоже арестуем. Надеюсь, у него нет пистолета. Кальмары крайне редко плавают с пистолетами.

И потерял сознание. Причём взаправду потерял, Кецаль проверил. Прибежали монахи, унесли сыщика в лазарет, положили на футон, водрузили на лоб мокрое полотенце, сделали укол. Кецаль и это проверил. Особую достоверность ситуации придал укол.

И Кецаль поверил! Он засвистел какой-то бойкий мотивчик и пошёл в павильон, решив, что чем меньше его будут видеть, тем лучше. Не стоит напоминать о себе. И раз его оправдали, можно будет и жемчужину забрать.

– Всё это хорошо, – сказал арестованный Потапов, зайдя навестить больных в лазарете. – Сыщик лежит с сотрясением мозга, Франсуа мается головной болью, Амэ почти оглох от моего выстрела, сэру Сэвилу лучше, но к боевым действиям он ещё не способен. Мы что, вдвоём с Цзяном будем караулить преступника?

– Я здоров, только говори погромче, – закричал Амэ-но-ано. – Что вы все шепчетесь?

– Я тоже здоров, особенно если Амэ не будет орать над ухом, – сказал Франсуа. – Подумаешь, голова болит. Я ж ею думать не собираюсь, я буду хватать вора.

– Боюсь, мои дорогие, что я не в силах сопровождать вас, – пролепетал сыщик, открывая глаза и тут же их закрывая. – В данный момент вы все вращаетесь вокруг меня, причём в трёх экземплярах каждый.

– Ещё надо сходить успокоить Кракена, – вспомнил Потапов. – Он так трогательно за меня заступался.

– Трогательно, – согласился Франсуа и потёр затылок. – Как тронул… И, возможно, он не тебя пожалел, а заметил в твоих лапах узелок с «жемчужиной» и решил попробовать ещё раз. Я не пойду с ним объясняться, он мне ещё добавит. Кстати, мон ами Потапп, отдай платочек. Он мой.

Потапов отдал платочек, в который была завёрнута приманка – «жемчужина» № 4. Её изображал камень подходящего размера.

– А где камень? – простонал сыщик. – Это камень «унесённая добродетель» с левого берега пруда, его надо вернуть на место.

– Я куда-то эту «добродетель» выкинул, – признался Потапов. – Когда пистолет выстрелил, я с перепугу пальцы разжал. Платочек остался, а «добродетель» тю-тю.

– Ничего, монахи поищут, – сказал сыщик. – До добродетели ли когда такая пальба началась.

– Я схожу к Кракену, – сказал Цзян. – Больше некому. Скажу, что готовится боевая операция, и чтобы он сидел и не высовывался.

– Передай от меня спасибо, – попросил Потапов. – Скажи, что я временно арестован, но скоро выйду на свободу и всё ему объясню.

А в это время…

Геолог – Густаву

Три таракана и шофёр чуть не сожрали геолога. Но опасность миновала, подводный программист вывел из строя двух тараканов, а трёхголовый программист застрелил третьего таракана. Завтра вечером прилечу с канистрой. Готовьте деньги.

Густав – Геологу

Жду. Не повреди канистру. Заверни её в какой-нибудь платочек.

Прошло полдня, потом ещё пол-полдня. Часть делегатов разъехалась, остальные пошли на экскурсию. Пифон тоже отправился в аэропорт, удивляясь, что Потапов его не провожает. Тенрюдзи опустел. Кецаль с чемоданом вышел из дома. Он явно собрался уезжать. Он прошёл мимо главного входа, перед которым стояли камни – Будда Разума и несколько бодхисатв. Тут у него что-то случилось с колёсиком чемодана. Кецаль откатил чемодан в сторону, прямо к гравию, ограничивавшему священные камни, нагнулся поправить колёсико. Потом заглянул за камень-Будду, протянул руку…

Тут его и схватили два дюжих монаха. Кецаль не сопротивлялся. Он растерянно смотрел на небольшую норку под камнем, изображающим Будду. Она была пуста, только рядом валялся платочек с кленовыми листьями. Потапов, прибежавший первым, схватил платочек и посмотрел на этикетку. Она приходилась точно посередине лилового листочка. Это был его платок, в который он сам запаковывал настоящую жемчужину. «Ну, хоть платочек нашёлся», – удовлетворённо подумал Потапов и повязал его на левую шею.

– Ага, попался, злодей! Мы взяли тебя с поличным! – это прибежали Франсуа, Цзян и Амэ-но-ано. Следом торопился сыщик, ещё очень бледный.

– С каким поличным? Ящерицы недоделанные! – огрызнулся Кецаль. – У меня сломалось колесо от чемодана, я нагнулся посмотреть и вижу дырку в земле, под камнем. В ней ничего нет! А вы думали, я пошёл доставать из тайника жемчужину? Ха-ха! Опоздали! Её уже кто-то спёр, причём только что – раскоп свежий. А против меня улик нет. Я домой еду. Чао, крошки!

Все переглянулись – кто же тогда утащил жемчужину?

– Как же вы искали, если она была зарыта на самом видном месте? – горько упрекнул сыщика Цзян.

– Мы пересмотрели весь Тенрюдзи, но нам и в голову не могло прийти, что злодей закопает добычу под Священным Камнем, изображающим Будду Разума! – развёл руками сыщик. – Такое святотатство не сможет вообразить ни один буддистский монах. Вот мы здесь и не искали.

– Но кто же её выкопал? – воскликнул Франсуа. – Какой-нибудь случайный прохожий?

– Ага, случайный прохожий случайно решил выкопать ямку под Священным Камнем и наткнулся на клад, – съехидничал Амэ-но-ано.

– Может, собачка хотела зарыть косточку? – предположил Потапов. – И наткнулась на жемчужину.

– А потом утащила жемчужину, решив, что это мячик, и теперь катает её где-то по территории храма, – хмыкнул Франсуа. – Тогда бы косточка осталась.

– Тут нет собак, тут священная территория, – вздохнул сыщик. – Собака в буддизме считается презираемым животным, хотя японцы собак любят.

– А жемчужина не могла сама вылезти? – спросил Потапов. – Она же шустрая, всё время рвалась на свободу. А тут два дня сидеть в подземелье – какая жемчужина выдержит такое надругательство над свободой личности!

– Но тогда она не успела далеко укатиться! – всплеснул лапами Цзян. – Она не синкансен, она по сути мячик! Скорее! Надо искать! Бежим!

Кецаль оживился и слегка отступил со своим чемоданом – видимо, решил поискать беглянку отдельно от всей компании.

– Погодите, – сказал Потапов. – Погодите. Мы всё время бегаем по Тенрюдзи взад-вперед и никакого толку. Надо сесть и подумать.

Он вспомнил давным-давно прочитанный рассказ о лошади. Лошадь потерялась, и никто не мог её найти. Тогда один мальчик представил, что он – лошадь, и стал думать, куда бы он пошёл, если бы был лошадью. Пошёл туда и нашёл лошадь.

Потапов сел рядом со Священным камнем и мысленно сказал сам себе: «Я – жемчужина. Я шустрая, весёлая жемчужина, я люблю свободу и солнышко. Меня зарыли в землю. Я так устала сидеть в темноте. Скорее на свободу! Гулять, гулять! Куда? Где простор, где можно поиграть! Куда я всё время катилась, когда дядя Цзян держал меня на ручках? К пруду! Потому что все любят играть в водичке! Буль-буль!»

– К пруду! – скомандовал Потапов и помчался к воде. Вся компания – за ним. И вовремя. Почти добежав до пруда, они увидели, как белый шарик, подпрыгивая и чуть ли не повизгивая от восторга, катится по полоске белого гравия. Из пруда высунулся Великий Кракен, потирая щупальца. Вот он протянул два щупальца навстречу жемчужине…

Крак! Жемчужина наткнулась на камень «унесённая добродетель», который так никто и не положил на место, и сломалась! Она раскололась на три части, и из неё вывалился и кувырком полетел через голову маленький белый драконёнок.

– Буль-буль! – закричал драконенок точно так, как представил себе Потапов. – Буль-буль! Водичка! Водичка! Ванночка!

– Доченька! – простонал Цзян, пытаясь схватить драконёнка. – Ты рано вылупилась! Тебе ещё сидеть в яйце две недели! Впрочем, в Киото теплее, и ты вполне могла вылупиться раньше.

– Буль-буль! Ура! – дракошка увернулась от лап Цзяна и влетела в воду. Завизжала от восторга, выскочила (вода всё-таки холодная), схватила камешек и кинула в потрясённого Великого Кракена.

– Как? – выдохнул он. – Это не жемчужина? Это обычное драконье яйцо?

– Извините, ребята, – сказал счастливый Цзян. – Я вас обманул, но это было ради всего драконьего рода. Я не мог подвергать опасности дальней дороги величайшую драконью драгоценность. И я не мог явиться на конгресс без жемчужины, она входит в парадную форму одежды. Поэтому я вместо жемчужины взял с собой яйцо (тайком от жены, кстати, и я даже боюсь представить, какой скандал ждёт меня дома). Яйцо и жемчужина похожи по цвету, форме, размеру – но не по характеру. И я не врал, когда говорил, что это величайшая драгоценность моей семьи, ибо что может быть более ценным, чем ребёнок? Жемка, не кидай камешки в дядю Кракена, ему и так нехорошо. Он думал, что ты самоцвет, а ты зверюшка.

– Почему Жемка? Ах да, Жемчужина, – понял Франсуа. – По-французски можно назвать её Перл.

– Тогда ласкательное имя будет Перловка, – сказал Потапов.

– А как быть с договором по обмену? – спросил Амэ-но-ано. – Вы честно поменялись: Великий Кракен отдал тебе Драгоценность Прилива, а ты ему – «вот ту жемчужину, что в платочке». Я как член Организационного Комитета Конгресса обязан проследить за выполнением договора.

– Я не отказываюсь от договора, – твёрдо сказал Цзян. – Я держу слово. Мне было невыносимо горько терять ребенка, и я же честно говорил, что никто не представляет, какая это для меня потеря. Но сейчас мне легче: девочка вылупилась и сможет выжить в море, если Великий Кракен настаивает на выполнении договора.

– Бух! – закричала Жемка и подбила Кракену глаз каким-то особенно твёрдым камнем. – Дядя бяка!

– Ну уж нет! – возмутился Кракен. – Забирай себе свою хулиганку, не нужна она мне. Пожилому больному кальмару не стоит связывать себя воспитанием младенца. Тем более такого буйного. Эх, облапошили вы меня, ребята. Драгоценность Прилива забрали, жемчужину не дали… и не придерёшься, договор по обмену выполнен. А я надеялся улучшить здоровье м пожить ещё немножко. Жизнь так прекрасна.

– Я думаю, дело можно исправить и не забирая жемчужину у драконов, – сказал Амэ-но-ано. – Вы сейчас хорошо себя чувствуете, господин Великий Кракен?

– Да, даже очень, – признал тот. – Ваши медики меня здорово подлечили. И чего они напихали в свои ампулы, что я взбодрился, как новорождённый осьминог?

– Врачи сказали, что лечение должно действовать примерно полгода, – сказал Амэ-но-ано. – А через полгода приплывайте снова, пройдёте такой же курс уколов. И будем повторять два раза в год. Я уверен, вы поздоровеете, и жемчужина не понадобится.

– Это хорошее предложение, – одобрил Кракен. – Вы очень любезны, господин Амэ-но-ано. А ваше начальство не будет возражать?

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Амэ-но-ано. – Смотритель мхов в саду мхов не такая уж маленькая должность, чтобы не договориться о курсе лечения для пожилого родственника. А мы ведь в основе своей все родственники, не так ли? Ой, ловите её, она отдерёт у карпа хвост! И карп никогда не вскарабкается по водопаду без хвоста!

Жемку поймали, пообещали показать птичек и увели. Кецаль куда-то испарился – видимо, огорчился, что желанная жемчужина оказалась юным драконом. Ну что же, против него действительно не было улик. Сыщик ушёл – он был ещё плох, сотрясение мозга за один день не проходит. Кракен погрузился в пруд – что ему теперь торчать на воздухе. Остались Потапов, Франсуа и Амэ.

– Господин Потапов, я приношу тысячу благодарностей от имени Организационного комитета и от себя лично, – церемонно сказал Амэ-но-ано и поклонился. Потом перешёл на более непринуждённый тон:

– Твоя гениальная догадка, где искать жемчужину, оказалась верной, ты спас сэра Сэвила от переохлаждения загадочной русской периной (хотел бы я на неё посмотреть), ты героически изображал преступника, что было противно твоей честной натуре… словом, ты принёс так много пользы этому конгрессу, как никто другой!

– Да ладно, – смутился Потапов. – Не стоит. С периной вообще недоразумение. Ой! Ой! Что я наделал!

Только теперь до Потапова дошло, что он совершенно не представляет, как ему добираться домой. По поводу обратной дороги он с подлодкой не договорился.

– Как же я домой-то попаду? – запаниковал Потапов.

– Не стоит беспокоиться, – отмахнулся Амэ-но-ано и снова принял церемонный вид. – Японские драконы сочли бы за честь, если бы вы остались с нами навсегда и украсили Японию своим постоянным присутствием, но мы понимаем, что ваша родина не может вас лишиться. Вас проводят, господин Потапов. Хотите оркестр? Для почёта и пущего уважения.

– Нет, – отказался Потапов. – Я не очень люблю музыку. Я бы предпочёл обычный самолёт, но у меня нет визы.

– О, какие пустяки! Вас отвезут на индивидуальном самолёте. Он, правда, маленький, из сокровищницы храма Тенрюдзи, но вы поместитесь.

– Что? – изумился Потапов. – У них в сокровищнице и самолёты есть?

– Мой дорогой друг, Тенрюдзи – это величайший и знаменитейший храм, первый из Пяти Великих Храмов дзен-буддизма в Киото, тут есть абсолютно всё, – сказал Амэ. – Это хороший самолёт, единственное пассажирское сиденье обито узорчатым шёлком из императорской сокровищницы, изображающим сцену из шедевра японской средневековой литературы «Повести о Гэндзи», крылья и салон инкрустированы перламутром, иллюминатор по ободку украшен жемчужинами.

– А летать он умеет? – тревожно спросил Потапов, вспомнив перламутровый пистолетик из той же сокровищницы.

– Сто лет назад летал. – утешил его Амэ. – Не волнуйся, дорогой друг. Ками нам помогут.

– А пилот? Кто пилот?

– Да кто-нибудь из монахов. Кто будет на завтра дежурить, тот и полетит.

– Ой, – сказал Потапов. – Может, лучше обычный пассажирский самолёт?

– Я уважаю твою скромность, дружище, но такой почётный гость должен лететь на почётном самолёте, инкрустированном перламутром! Над Японией проблем не возникнет, там даже и самолёт не обязателен – воздушные драконы отнесли бы. Но за границей лучше подстраховаться. Над Китаем воздушные драконы шен-луны, управляющие ветрами и тучами, откроют скоростной воздушный коридор. Доберёшься до родины часа за два. Но это завтра утром, надо ещё договориться с китайцами. А пока предлагаю погулять по Киото. Мы начнём с моста Тогецукё, Пересекающего Луну, потом посмотрим лисье святилище Фусими Инари-тайся, где много-много красных торий и где весь Киото поклоняется божеству риса и богатства с прислужниками-лисами, потом посетим настоящий самурайский замок Нидзё, увидим самую большую в Японии пагоду Тодзи, дойдём до легендарного храма Сандзюсенгэндо, в котором тысяча позолоченных статуй богини Каннон, и все они разные. А когда стемнеет и зажгут фонари, мы погуляем по таинственному кварталу Гион и увидим представление с гейшами.

– И мы всё успеем? – удивился Потапов.

– Я немножко подправлю время, – улыбнулся Амэ. – Нужно просто растяну-у-у-у-у-уть вечер. Это несложно, если знать, как делать.

– Да, – с уважением сказал Потапов. – Профессия смотрителя мхов требует самых разных навыков.

– Эх, жаль, что у меня самолёт через три часа, – вздохнул Франсуа. – Я бы тоже с вами погулял. И полетел бы на перламутровом самолёте. Ничего, что там одно пассажирское место, я бы сзади, верхом на самолётном хвосте. Долетели бы до России, а там на тройках с бубенцами да до Парижа! Эх, мон шер ами Потапп, приезжай ко мне в Париж – и ты поймёшь, что такое настоящий драконий рай!

– Кстати, следующий наш 23-й конгресс планируется в Париже, – сказал Амэ. – Вы приглашены заранее.

– Ура! – воскликнули хором Потапов и Франсуа.

– Правда, это будет через сто лет, – в скобках заметил Амэ.

– Пойдём, – тронул его за плечо Амэ. – Самолёт уже стоит за Дхарма-павильоном, и солнце играет на его перламутровых крыльях.

– Подожди минуточку, – вспомнил Потапов, поставил чемоданы и пошёл вдоль пруда попрощаться с каменным карпом и пожелать успеха в его нелёгкой профессии. Он дошёл до той точки, откуда лучше всего виден каменный водопад, и замер.

Карпа не было. На вершине каменного водопада, лукаво поглядывая на Потапова, сидел гордый каменный дракон.