Здравствуйте, дорогой читатель, взявший в руки мою книгу!

Спасибо за интерес!

Поговорим?

«Я должен признать, — писал Песталоцци, — что не моя смертная плоть и кровь, не животное чувство человеческих желаний, а способности моей человеческой души, моего человеческого ума, равно как мои эстетические способности, есть то, что составляет человеческое в моей природе, или, что все равно, мою человеческую природу»[5].

Вот такая у нас задача: понять человеческую природу величайшего в истории педагога. Воспитателя человечества.

Ничего себе задачка! Но, без сомнения, интересная.

Природа эта человеческая начала оформляться в родительском доме Песталоцци. С него и начнем.

В 1751 году, в год смерти отца, ученик по имени Иоганн Генрих Песталоцци отправился в начальную немецкую школу.

В те годы родители часто отдавали детей учиться в пять лет, а то и в четыре года. С одной стороны, чтобы не крутились под ногами; с другой — чтобы как можно быстрее получили зачатки образования и — марш работать, зарабатывать для семьи деньги.

Сусанну Песталоцци, как всякую любящую мать, раздирали сомнения. Ей было очень жалко отдавать своего болезненного мальчика на учебу. Муж только что умер, в доме поселилась непривычная тишина, и когда маленький Песталоцци шел в школу, дом казался совсем опустевшим.

Но Сусанна понимала, если не отдать Иоганна Генриха учиться, — он почувствует себя совсем больным, изгоем, не таким, как все. К тому же матери хотелось, чтобы сын получил хорошее образование, а для этого — так ей казалось — надо начинать его раньше.

В школу Песталоцци отправился, но учеба получалась какой-то фрагментарной. Приходилось все время пропускать занятия из-за болезни и потому, что в школу идти не хотелось, а мама и Бабэль, жалея его, позволяли прогуливать.

В такой ситуации Песталоцци не очень понял, что такое школа и что значит учиться.

Настоящие уроки — во всех смыслах слова — начались, когда наш герой поступил в среднюю латинскую школу.

На дворе стоял 1753 год. Иоганну Генриху Песталоцци было семь лет.

Не устану повторять, если герой, о котором мы рассказываем, жил в давние времена, необходимо понять, какие события тогда происходили; что создавало атмосферу того, ушедшего времени.

Поэтому позволю себе это.

1765-й — год, когда заканчивается время учебы для нашего героя и он входит в самостоятельную жизнь. Хотелось бы хоть немного понять, что это была за жизнь.

Давайте посмотрим, что происходило в 1765 году и вокруг него. За чем следило тогда человечество? Что за события творились в мире? Какая атмосфера царила в Европе?

В 1763-м закончилась Семилетняя война, в Париже был подписан мирный договор, по которому Франция передавала Англии Канаду и Вест-Индию. Франция, которая всегда всерьез влияла на жизнь в Европе и, в частности, в Швейцарии, зализывала раны, не зная, разумеется, что менее чем через четверть века это приведет к Великой и страшной революции.

В Европе вовсю развивается процесс укрепления городов. Строятся новые заводы и фабрики, требуется рабочая сила. В этом году, совсем неподалеку от Швейцарии, в Берлине открывается Прусский государственный банк. Капитал начинает диктовать свои условия.

Это приводит, естественно, к росту недовольства крестьян, которое выплескивается все мощнее. В Великобритании в этом, 1765 году приходит к власти новый премьер-министр Чарлз Уотсон-Вентворт, который обещает всерьез разобраться с ткачами шелка. Те вот уже второй год кряду борются за свои права в местечке Спитфилд, недалеко от Лондона. Это само по себе непорядок, да к тому же — плохой пример для Европы.

В американских колониях создается тайная революционная организация с зовущим названием «Сыны свободы». Жители Бостона громят дом своего губернатора, тому с трудом удается избежать расправы. Слухи об этом доносятся до Европы. Действия американских колонистов воспринимаются в качестве примера того, как свободные люди могут бороться за свои права.

Джеймс Уатт усовершенствует свою паровую машину, но этот факт как раз особого впечатления ни на кого не производит.

Конечно, настоящие потрясения впереди. В этом, 1765 году только рождается Петр Иванович Багратион — один из будущих победителей Наполеона. И только через четыре года на Корсике у мелкого аристократа Карло Марии Буонапарте и его жены Марии Летиции Рамолино родится мальчик, которому еще предстоит стать великим императором Наполеоном.

В этом году появится на свет Филипп Франсуа Жозеф Леба, которому еще только предстоит сыграть серьезную роль в грядущей революции. Леба был настолько предан Максимильену Робеспьеру, что, когда того ранило, а Леба решил, что рана смертельна — он застрелился. Ему было 28 лет. Без революции и Робеспьера (для Леба два этих слова являлись синонимами) он своей жизни не мыслил. Судьба этого, по сути, мальчика — апофеоз судеб многих молодых людей, по-юношески влюбленных в Наполеона, — того самого, великого, которому еще предстоит встретиться с Песталоцци, чтобы взаимно друг другу не понравиться.

Да, это все еще впереди. Однако буря никогда не возникает вдруг, ниоткуда. Предвестие ее начинает ощущаться сильно заранее.

С чего вообще начинается буря? С того, что меняется атмосфера. Сначала неуловимо, а потом — все более и более явственно.

Еще ничего не грянуло, не полыхнуло, не закрутилось… Еще и порывов ветра особых нет, и солнце, казалось бы, светит, как раньше.

Но атмосфера постепенно становится иной. Ясно, что грядет что-то новое: страшное, но освежающе необходимое.

А что — Швейцария?

«В городах Швейцарии все активнее зарождается промышленность» — что стоит за этой сухой фразой?

Крестьяне нерешительно, но все-таки начинают перебираться в город. Чем ближе к концу века — тем меньше шансов прокормиться в селе. Постепенно ситуация меняется в сравнении с той, что видел Иоганн Генрих у дедушки.

В городе ощущается нехватка жилья, цены на его аренду становятся все выше. Некоторые вынуждены бóльшую часть скудной зарплаты тратить на аренду квартир, условия в которых отвратительные: плесень на потолках, дыры в полу, иногда даже нет окон.

Буря зреет.

Через три года после того, как наш герой решил поменять учебу на подготовку к революции — в 1868 году, в Швейцарии произошла первая крупная забастовка. Еще через два года — в 1870-м — возник Швейцарский торгово-промышленный союз, который начал создавать закон о труде.

Крестьяне не отстают от горожан. В смысле протестов. То тут, то там вспыхивают бунты, которые подавляются с разной степенью жестокости. Однако заставляют говорить о крестьянах, как о людях, которые могут играть в жизни общества какую-то роль. Раньше такого отношения не было.

Монополия — не монолитна. В сознание людей постепенно, но настойчиво пробивается философия частной собственности: капитал начинает значить больше, чем самая выдающаяся родословная. Капитал становится тем, к чему необходимо стремиться, если хочешь прожить жизнь радостно и с пользой.

Молодых людей все это приводит в восторг, им кажется, что еще немного и наступит новая, прекрасная, справедливая жизнь.

Городскую аристократию, привыкшую иметь свои феодальные привилегии, это бесит. Она совершенно не хочет менять свое привычное, спокойное, обеспеченное жизнью многих поколений существование на неясную да еще новую жизнь.

Законы, которые должны обеспечить новую жизнь, принимаются крайне неохотно и внедряются в жизнь с огромными усилиями. Например, закон о труде, регламентирующий количество часов, которые может работать взрослый человек (11 часов в день, 66 — в неделю), готовился и принимался — внимание! — семь лет.

Понятно, что все это вызывает недовольство, постепенно перерастающее в гнев.

Эту атмосферу борьбы нового со старым и предчувствие бури русские люди прекрасно знают, скажем, по гениальному «Вишневому саду» Чехова.

Или вспомним «Неоконченную пьесу для механического пианино» — фильм, который Никита Михалков снял тоже по Антону Павловичу. Помните героя Олега Табакова, который никак не мог поверить в то, что «чумазый» способен на что-то серьезное и дельное?

У нас, правда, все эти столкновения философий, внедрение капитала в обыденную жизнь происходили позднее, а в Швейцарии — как раз в годы молодости нашего героя.

Новое всегда сносит старое, как бы оно ни сопротивлялось, хватаясь за подгнившие опоры. В истории мира, страны или отдельного человека старые опоры, в конце концов, неизменно рушатся.

А когда ты молод, романтичен и все твои мечтания — о борьбе за справедливость и, возможно, о прекрасной смерти за правое дело — как тебе быть?

Ты ведь не можешь просто наблюдать за рождением бури, — ты жаждешь бурю созидать.

Как?

Первым делом найти единомышленников — они подскажут.

Не забыли еще, что у постели умирающего друга наш герой встречает прекрасную девушку по имени Анна Шульт?

Конечно, он был знаком с ней и раньше, они виделись на заседаниях «Гельветического общества». Но не обращал на нее внимания или старательно делал вид, что не обращает, потому что Анна, как вы уже знаете, дорогой читатель, была возлюбленной Меналька. А для нашего героя это означало абсолютное табу.

Но Менальк заболевает, причем смертельно. Анна и Иоганн Генрих проводят у его постели дни и ночи. Вдвоем.

Итак, перед нами трагический любовный треугольник, я бы сказал, достойный пера Шекспира. Сразу и не поверишь, что это не придуманная, а подлинная история.

Прекрасная дама. Ее возлюбленный, доживающий на земле последние дни. Юноша, которому все труднее делать вид, будто ему безразлична черноглазая красавица с высоким лбом, прямым носом и вечно сжатыми узкими губами.

Была ли Анна на самом деле красива? Кто может сказать это объективно, тем более через две сотни лет? Песталоцци считал ее самой прекрасной, а это — главное.

Казалось, Смерть пригласила Любовь в гости, как случается только в красивых романах. И вот теперь они живут рядом, и каждая по-своему мучает людей.

Влюбиться в возлюбленную умирающего друга… Что может быть мучительнее для человека тонкого и рефлексирующего, каким, без сомнения, был наш герой?

Но любовь, как известно, такая история, которая прорывается через любые заслоны. Ее даже смерть не останавливает…

После разгрома «Гельветического общества» Песталоцци осознал, что слово «свобода», оказывается, имеет не только возвышенно-романтическую коннотацию.

Свободный — это еще и никому не нужный, ничего не делающий и, соответственно, не имеющий денег.

Наш герой, как и любой писатель и философ — человек рефлексирующий, и ему вполне даже свойственно уныние (чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать его дневники или воспоминания). И все же каким-то удивительным образом Песталоцци чувствовал меру и рефлексии, и унынию. Если угодно, — знал их край. Рано или поздно он непременно начинал действовать, что, собственно говоря, и позволяло ему на протяжении всей жизни преодолевать, казалось бы, непреодолимые препятствия.

Перед каким выбором оказался в 1767 году Иоганн Генрих Песталоцци?

Он стоял на развилке, где было всего две дороги.

Одна из них — продолжить обучение.

Складывается ощущение, что этот, абсолютно, казалось бы, логичный вариант Песталоцци не рассматривает вовсе. Душа, разбуженная революционными разговорами, борьбой с коррупционерами, любовью, наконец, — требовала действия, жаждала дела. Такого, чтобы людям пользу приносить, а самому себе — доход. Причем немедленно! Какая тут учеба?!

И Иоганн Генрих Песталоцци такую сферу деятельности находит. Принимает, скажем мягко, очень странное решение.

В 60-е годы XVIII века по дорогам Швейцарии брели сотни бездомных, нищих детей, не имеющих ни крова над головой, ни средств к существованию.

У некоторых из них не было ни отца, ни матери. Однако нередко случалось так, что родители выгоняли детей из дома, не представляя, что с ними делать. Увы, у тех, кого не выгоняли, жизнь бывала немногим лучше.

Песталоцци все это видел. Стремление помочь нуждающимся рвало душу. Призвание настойчиво подсказывало, что надо делать.

В сознании нашего героя постепенно укрепляется мысль о необходимости создания сиротского приюта…

С 1780-го по 1798-й — годы, когда наш герой «заточил» себя в Нейгофе, чтобы стать писателем.

Эти 18 лет в жизни нашего героя, с тридцати четырех до пятидесяти двух, — время, когда подавляющее большинство тех, кто войдет в историю и создаст то, за что их потом будут помнить и почитать.

Для нашего героя эти годы — время, когда он не может заниматься тем, о чем мечтает.

Величайший педагог мира, само имя которого стало в педагогике нарицательным, почти 20 (!) лет не имеет возможности преподавать. Он начнет активную педагогическую деятельность, перевалив первые свои 50 лет.

Парадоксальная судьба, странная? Безусловно. Пример, доказывающий, что, если человек жаждет чего-то добиться, он не обращает внимания на возраст? Конечно.

Однако вы, дорогой читатель, вправе задать вопрос: если наш герой не был выдающимся писателем (придется признать, что его художественные произведения сегодня вряд ли будут перечитывать), стоит ли уделять его писательской деятельности много внимания? Может быть, имеет смысл написать пару слов для полноты картины и перейти, как говорится, к основному блюду?

Вопрос справедлив и требует ответа.

Ну, во-первых, писательство играло в жизни нашего героя большую роль. Играло в жизни, — значит, должно играть и в биографии, не так ли?

Но даже не это главное.

Если мы хотим понять и педагогические идеи Иоганна Генриха, и его личность, нам придется довольно подробно разобрать один из главных его романов «Лингард и Гертруда». И потому, что его содержание характеризует личность автора: любой значимый роман — зеркало создателя, не так ли? И потому, что в нем сформулированы все те главные педагогические идеи, которые прославили Песталоцци и на воплощении которых в жизнь в пожилом возрасте у него хватило сил и энергии.

Да и вообще, как описать жизнь человека, который просто сидит за столом и сочиняет? Никак иначе, как только окунувшись в его книги…

Итак, «Учреждение для бедных» закрыто. Дом в Нейгофе опустел.

Песталоцци по привычке вскакивает ранним утром, но… Никаких дел нет. Его окружает тишина, не нарушаемая детскими голосами.

Разве что приходит Яков, и Песталоцци продолжает его обучение, прекрасно понимая, что еще год-другой, и мальчика нужно будет отправлять учиться.

Это требует денег.

Ребенок — как напоминание о бедности.

Тут еще разболелась Анна, тяжело переживающая закрытие «Учреждения».

С уверенностью предполагаю, что другая женщина на ее месте могла бы даже обрадоваться: «Учреждение» закрыто и можно спокойно жить своей семьей. В конце концов, ее мужу всего 33 года, он много чего умеет. Должен же он придумать, как зарабатывать? Вот и заживем славно в своем доме.

Однако Анна сильно переживает неудачу мужа. Понимая ее характер, думаю, что она винит себя. Уставший от забот и волнений, организм дал сбой. Анне необходимы лекарства и деньги.

Лекарства требуют денег.

Жена — как напоминание о бедности.

Пустой дом, каждая половица которого напоминает Песталоцци о неудаче. Тишина, особенно сильно бьющая в уши после привычных детских голосов.

С одной стороны, понимание необходимости заниматься чем-то, что может принести деньги. С другой — абсолютное отсутствие сил и желаний.

Пустота…

В это время в жизни нашего героя появляется книгопродавец по имени Фюссли, о котором Песталоцци впоследствии вспоминал: «Этот дорогой мне и, увы, слишком рано скончавшийся друг принимал глубокое и сердечное участие в моей судьбе»[71].

Фюссли настаивает на том, что Песталоцци обязан писать. Причем не лишь бы что, а какой-нибудь сентиментальный или дидактический роман с непременной моралью в конце.

Ничем иным реально заработать невозможно. А роман, если хорошо продать — Фюссли обещает все для этого предпринять, — может принести прибыль.

Ни сил, ни желания сочинять длинный роман… Песталоцци устал. Он разочарован и в жизни, и в себе самом. Главное, у него нет азарта, чтобы засесть за тяжелый, многостраничный труд. Идеи иногда еще мелькают в голове, но азарта нет. А без страсти наш герой не умеет делать ничего.

Изо дня в день Фюссли подталкивает Песталоцци к писательству. Один из главных его аргументов такой:

— Большинство ваших друзей убеждены, что вы кончите жизнь в больнице для душевнобольных. Единственный способ доказать им их неправоту — написать книгу, которая будет иметь успех.

Господь, конечно, любит нашего героя. Он — в который уж раз! — посылает ему человека, который не теряет веру в «чудака из чудаков из страны чудаков» даже в тот момент, когда от него отворачиваются все.

Песталоцци готов поверить своему товарищу, но как же быть, если на написание романа просто нет сил?

И тогда наш герой решает написать книгу афоризмов, ведь мыслей о воспитании человека и о его предназначении у него всегда в избытке.

Роману придется подождать до лучших времен.

Фюссли не доволен. Он не верит в успех такой книги. Но, видя состояние своего друга, понимает, что спорить с ним бесполезно.

Так Песталоцци начинает писать свою первую книгу.

Тот, кто учился на богослова, а потом решил стать юристом; тот, кто учился сельскому хозяйству, а потом предпринял неудачную попытку создать народную школу — решает посвятить себя писательскому труду и зарабатывать этим на жизнь.

С первых строк Песталоцци берет, что называется, быка за самые рога.

«Что представляет собой человек? — с этой фразы начинается книга. Неплохо, да? Продолжение не менее значительно. — Какова его сущность, независимо от того, сидит ли он на троне или находится под соломенной кровлей? Почему нам не говорят это мудрецы? Почему великие умы не обращают внимания на то, что представляет собой человеческий род?»[72]

Удивительно, не так ли?

Вот сидит за столом человек — уставший, отчаявшийся, потерявший, как ему самому искренно кажется, ни много ни мало — дело жизни. У которого нет денег, больна жена, а ребенка скоро надо будет отправлять учиться, но не ясно, на какие средства.

И вот этот самый человек начинает свою первую книгу не с нытья, не с плача о неудаче, но с постановки самых главных вопросов человеческого бытия.

Таков Песталоцци. Он всегда сам себя ощущал вовсе даже не чудаком, а гражданином мира, Вселенной.

Как, может быть, ни покажется парадоксальным, это ощущение себя, если угодно — жителем Вселенной всегда спасало нашего героя в самые тяжелые моменты жизни. Он учит воспитывать детей не для чего-либо, а для того чтобы они улучшили качество человечества. Иной подход ему не интересен.

Об этом — его первая книга «Вечерние часы отшельника».

Его книга афоризмов — быть может, одна из самых возвышенных книг о воспитании, которые когда-либо писало человечество.

Судите сами.

«Стремясь удовлетворить свои потребности, человек находит путь к этой истине в глубинах своей природы. На этом пути младенец у груди матери, насытившись, познает, чем является для него мать, которая будит в нем любовь и благодарность».

«Человек, отец своих детей! Не направляй их ум на очень отдаленные предметы, пока не окреп еще на изучении близкого, и избегай принуждения и напряжения».

«Отчий дом, ты школа нравов и государства!»[73]

Работа идет стремительно. Переносить на бумагу свои мысли, как бы беседуя с невидимым собеседником, оказалось занятием и интересным, и спасительным.

Благодаря стараниям Фюссли первая книга Песталоцци «Вечерние часы отшельника» вышла из печати в 1780 году.

И не имела никакого читательского успеха. Вообще. Попросту говоря: она с треском провалилась в продаже.

Во все века читателей интересует не некий возвышенный взгляд, а конкретный совет. А еще — хорошо бы, чтобы этот совет был включен в рамки какого-нибудь сюжета, желательно дидактического или сентиментального, и чтоб — люди были живые, и мораль в конце.

Фюссли был прав.

«Вечерние часы отшельника» имели, пожалуй, лишь один положительный результат: наш герой понял, что писать книги — интересное занятие. А коли так — у него, наконец-то, появился азарт.

Иоганн Генрих Песталоцци приковывает себя к столу и начинает сочинять. Пишет истово, страстно — как все, что он делает в жизни, — не поднимаясь по многу часов.

Откуда этот человек берет силы? Как ему удается — повторю еще раз — любую неудачу превращать в трамплин, чтобы еще быстрее лететь в будущее? Почему он не сдается никогда, даже в таких ситуациях, когда другой бы уже скурвился и спился?

Можно, конечно, считать, что наш герой — эдакий паровоз, сносящий любые препятствия на своем пути и мчащийся к цели. Такой образ. Мне нравится моя метафора.

Только она ничего не объясняет. Как же так? Не раз, не два, но — постоянно: упирается в препятствие, кажущееся непреодолимым, отталкивается от него и — летит в будущее!

Характер? Божий Промысел? Чудо? Все это вместе плюс что-то неясное?

Нет ответа. Так бывает с гениями — не все, что с ними происходит, возможно разгадать.

Остается только пример для нас. Если, конечно, получится его взять.

В это время слухи о сумасшествии Песталоцци стали распространяться с особой силой и страстью. Они имели, я бы сказал — массовый характер.

Этому, в немалой степени, способствовал тот факт, что наш герой… сжигал написанные им произведения. Не раз, не два — шесть!

Песталоцци сжег шесть своих повестей только по той причине, что они ему не нравились. Ему казалось стыдным их печатать, и он их уничтожал!

Представляете картину? Человек, находящийся на грани нищеты, целыми днями пишет и сжигает написанное, хотя Фюссли утверждает, что на любой книге можно попытаться хоть что-то заработать.

Но Песталоцци нужна не любая книга, а та, которой он будет вправе гордиться. Никакие другие ему не интересны…

Наш герой не делает тайны из того, что он сжигает свои рукописи. Ему это представляется вполне естественным: зачем сохранять книгу, если она кажется тебе неудачной?

Снова вспоминается Борис Пастернак: «Не надо заводить архива, / Над рукописями трястись».

Песталоцци так и делает, будто каким-то мистическим образом знает строки, которые будут написаны через века.

Слухи о сумасшедшем человеке, который сначала собрал в своем доме беспризорников, а потом пишет и тотчас сжигает свои произведения, распространяются далеко за пределы Нейгофа.

Иначе как «сумасшедшим» Песталоцци уже не называют. Все жалеют Анну, не понимая, почему она никак не уйдет от своего безумца.

Как нередко случалось в жизни нашего героя: впереди только пустота и бездна.

И вот тогда…

Песталоцци вспоминает: «Последним рассказом был „Лингард и Гертруда“. Их история, сам не знаю как, вылилась из-под моего пера и сама собой развернулась, между тем, как у меня в голове не было ни малейшего плана, даже мысли о нем не было. Через несколько недель книга была готова, а, собственно, я и не знал, как это у меня получилось. Я чувствовал значение книги, но как человек, во сне ощущающий цену счастья, которое ему как раз снится»[74].

Я давно заметил: память — это не шкаф, открывая полки которого мы достаем нужное воспоминание, а скорее кинофильм, который мы снимаем сами, с годами делая его то более, то менее красивым.

Как мы уже говорили, чаще всего наши воспоминания не совсем соответствуют тому, что было на самом деле. Это происходит не специально, просто таково свойство памяти.

Конечно, первая часть романа появилась довольно неожиданно. (Всего Песталоцци написал четыре части этого романа.) Включился главный помощник Песталоцци во всех делах — страсть, и он сочинял так, будто кто-то водил его пером.

Долгое время нашему герою мешало писать то, что он хотел заниматься не литературой, а педагогикой. Трудно свыкаться с мыслью, что теперь литература — главное дело твоей жизни.

Именно во время работы над первым и главным романом пришло понимание того, как объединить две эти истории: с одной стороны, страстное желание посвятить себя воспитанию, с другой — необходимость зарабатывать на жизнь литературным трудом.

Господин Призвание, уж если взял за руку, — не отпустит. И все житейские передряги, а подчас и трагедии в конечном счете оказываются бессильными перед доброй силой Призвания.

Песталоцци писал произведение, в котором хотел сформулировать все то, что понял в Нейгофе, и даже реализовать — правда, на бумаге — то, что в жизни реализовать не удалось. Книга спасала от ощущения педагогического краха.

Нет, не просто писатель сочинял роман, — но педагог! Со своим абсолютно своеобразным, заглядывающим в будущее, пониманием педагогики.

Кажется совсем неверным поверить автору и считать, что этот главный его роман написан с ходу, необдуманно, без плана. Это не так.

Когда мы побольше узнаем о «Лингарде и Гертруде», мы убедимся: книга написана по вполне определенным лекалам. Это не некий выплеск эмоций. Это очень четко спланированное произведение литературы.

Скажем даже больше: предчувствуя роман, а потом придумывая его, наш герой даже, некоторым образом, специально готовился.

Именно в это время Песталоцци стали часто замечать в трактире. Он особенно не пил, не ел — наблюдал, как разговаривают между собой простые люди, приходящие сюда передохнуть. Вдохновлялся людьми — их разговорами, их лицами, их переживаниями. Писал не записки одинокого отшельника — скорее, записки наблюдателя.

Закончив и перечитав свой роман, Песталоцци, разумеется, понял, что он плох. Написан неправильно, к тому же — с ошибками. (Песталоцци всегда стеснялся своей безграмотности.)

Сама история и идеи романа Песталоцци были симпатичны. Но внутри жила паника, что «Лингарда и Гертруду» постигнет участь «Вечерних часов отшельника», и роман окажется никому не интересен просто потому, что написан плохо.

Песталоцци — слава богу! — это произведение сжигать не стал. Он поступил неожиданно: наскреб денег (часть дал Фюссли) и отнес первые главы своего произведения некоему профессиональному писателю (имя его история не сохранила), чтобы тот за плату все отредактировал, поправил ошибки, короче говоря: сделал все, как положено.

Как в душе Песталоцци уживались: абсолютная убежденность в правоте собственных педагогических выводов с какой-то детской неуверенностью в себе, — еще одна из загадок нашего героя.

Писатель переписал, как положено. Песталоцци пришел от переделки в ужас.

Готовый роман — вполне себе сентиментальный, дидактический и с моралью на конце — лежал перед ним на столе.

Денег не было.

Песталоцци то казалось, что его роман — удачен, то он приходил в ужас от написанного.

Выход оставался один: рискнуть и напечатать.

Разные исследователи жизни и приключений нашего героя описывают то, как роман вышел в свет совершенно по-разному. Поскольку я, как вы догадываетесь, в те годы не жил, мне остается предложить вам два варианта. Оба, надо сказать, красивые.

Вариант первый. Фюссли знакомит Песталоцци со своим братом — художником. Брат-художник потрясен писательским даром нашего героя и практически заставляет брата-издателя издать роман. Успех. Всеевропейская слава.

Вариант второй. Песталоцци показывает роман своему благодетелю Исааку Изелину. Тому «Лингард и Гертруда» нравится настолько, что он относит роман собственному издателю, который очень ценил Изелина, и тот не только издает роман, но и сразу выплачивает Песталоцци гонорар. Успех. Всеевропейская слава.

Первая история — про дружбу и братство. Вторая — про дружбу и покровительство.

Обе, на мой взгляд, весьма красивы. И так ли уж нам важно, каким именно образом книга попала к читателям?

Нам важно зафиксировать, что в 1781 году роман 35-летнего Иоганна Генриха Песталоцци «Лингард и Гертруда: Книга для народа» вышел из печати и практически сразу принес своему автору огромную славу и, соответственно, решил финансовые проблемы.

Знаете, что мы сделаем, дорогой читатель?

В наших силах перевернуть историю, начав с конца. С вашего позволения, сначала я расскажу вам о том невероятном успехе, который имела книга и который сразу вознес нашего героя в ранг одного из самых значительных писателей Европы. А уж потом — расскажу о самой книге.

Мне кажется, что при таком «развороте» вам, дорогой читатель, будет интереснее читать о самой книге, пытаясь вместе со мной разобраться: что же именно так привлекло в ней читателей того времени?

«Книга вышла в свет и возбудила горячий интерес в моем Отечестве и во всей Германии»[75], — констатировал автор.

Не будет преувеличением сказать, что книга «Лингард и Гертруда» имелась в каждом доме, ее читали в каждой семье. Говоря современным языком: Песталоцци сразу стал модным писателем.

^{Обложка и одна из иллюстраций издания романа «Лингарт и Гертруда» 1844 года. Художник Г. Бендель}

Разговоры о сумасшествии исчезли, как не бывало.

Где бы ни появлялся автор романа, незнакомые люди благодарили его за книгу, а потом, со знанием дела, начинали спорить о принципах воспитания Гертруды и вообще о воспитании детей.

Песталоцци удалось сделать невероятное: привлечь к теме воспитания огромное количество народа. Оказалось, люди готовы обсуждать эту проблему! Произошло то, что вполне можно назвать — революцией в умах.

К роману отнеслись и как к интересной книжке, и как к пособию по воспитанию. Она повернула множество людей к их собственным детям, заставила заметить своего собственного ребенка и задуматься о том, что его, оказывается, можно воспитывать, а не только раздавать подзатыльники и тумаки.

Сразу по выходе книги Бернское экономическое общество выразило Песталоцци благодарность и присудило большую золотую медаль с надписью «Лучшему гражданину».

Это была почетная и высокая награда. Медаль, действительно, оказалась золотой. Вскоре Песталоцци, всегда ощущающий нехватку денег, продаст ее за хорошие деньги.

Кульминацией признания Песталоцци-писателя был тот факт, что в 1792 году Законодательное собрание революционной Франции удостоило его звания «Почетный гражданин Французской республики» в числе восемнадцати иностранцев, послуживших делу свободы. В числе новых почетных граждан значились: первый президент США Джордж Вашингтон, национальный герой Польши Тадеуш Костюшко, великий поэт и философ Фридрих Шиллер…

Неплохая компания, не так ли?

Так что же это была за книга? Почему она оказалась столь необходима огромному количеству народа? В чем причина несомненного и безусловного успеха?

Эту книгу иногда называют «педагогический трактат». Ошибка. Вряд ли бы Европа зачитывалась научным трудом по педагогике.

Помните «Эмиля» Руссо? С одной стороны, роман о жизни, любви и разных других страданиях-радостях человека, а с другой — да, педагогический трактат. Песталоцци знал, с кого брать пример.

Наш герой внял советам своего друга-издателя, который требовал написать сентиментальный роман с моралью. Собственно говоря, это Песталоцци и сделал.

О чем же роман?

В некоей деревне под названием Бопаль живет простой каменщик по имени Лингард со своей женой — простой женщиной с королевским именем Гертруда. У них семеро детей, которых Гертруда воспитывает правильно, как надо. Ее советы по воспитанию и составляют педагогическую основу книги.

Вы представляете, что творится? Мало того, герои серьезного — не плутовского, а дидактического романа — самые что ни на есть простые люди. Так они еще не просто действуют, а рассуждают. И не просто рассуждают, а учат «город и мир» воспитанию детей.

В простой семье воспитывается не один Эмиль, как у Руссо, но целых семеро детей! То есть речь идет о семейном воспитании, — том самом, которое так волновало Песталоцци.

Все это решительно отличало книгу Песталоцци от романа Руссо, поэтому она и стала интересна в самых разных слоях общества. Песталоцци рассказал читателям о них же самих. А это, как нам известно, именно то, что всегда вызывает читательский интерес.

«…моя книга представляла удачное изображение того идеала и тех основных положений и взглядов, которыми я руководствовался еще гораздо раньше в моей неудачной воспитательной попытке у себя в деревне»[76], — замечает сам автор.

Нелирическое отступление № 4

Ну как тут быть, дорогой читатель? Нам не понять успеха книги, да и просто не разобраться в романе Песталоцци, если мы хотя бы немного не представим литературный фон, хотя бы немного не узнаем о том, что творилось тогда в немецкой литературе.

Ну что поделать? Человек создает время — время создает человека. Так повелось.

В литературе того времени, не без воздействия того же Руссо, сметались старые идеалы, сюжеты и герои. Возникали новые.

Эпоху немецкой литературы 1767–1785 годов справедливо называют «Буря и натиск» — по названию драмы Фридриха Максимилиана Клингера. Еще Клингер прославился романом «История золотого петуха», имевшего подзаголовок «Добавление к истории церкви» — эдакий антицерковный памфлет. Судя по всему, рубака парень был этот Клингер: служил сначала Австрии, потом — России и похоронен в Петербурге.

Именно в 1781 году Фридрих Шиллер пишет своих знаменитых «Разбойников» — о благородных людях, грабящих богатых для помощи бедным. Кто герои пьесы? Смотрим список действующих лиц: граф, старший сын графа, младший сын графа, побочный сын мещанина…

Позже он напишет еще один свой шедевр «Коварство и любовь» о любви дворянина и мещанки.

Большой успех имеют философские труды Иоганна Георга Гамана: «Крестовые походы филолога» и «Метакритика пуризма разума». Названия книг свидетельствуют о том, что они не могли составить конкуренцию книге нашего героя, ибо явно были написаны, как сейчас бы сказали, для «весьма продвинутого» читателя.

Готфрид Август Бюргер сочиняет весьма романтичную балладу «Ленора», в которой несчастная девушка встречает своего погибшего жениха, чтобы выйти замуж за мертвеца.

Карл Филипп Мориц в 1895 году (год выхода третьей книги романа нашего героя) пишет первый том произведения «Антон Райзер». По сути, это автобиографический роман, который признан первым психологическим романом на немецком языке. (Роман «Лингард и Гертруда» опять «не посчитали», видимо, был недостаточно психологичен.)

Самое знаменитое произведение того времени, без сомнения: «Страдания молодого Вертера» — как раз в 1787 году (год выхода последнего тома «Лингарда и Гертруды») вышло второе издание знаменитого романа Иоганна Вольфганга Гёте.

Но период «бури и натиска» быстро проходит, наступает новое время. Расправляет свои плечи могучий Иммануил Кант, который в то время, когда наш герой выпускает свой роман, работает над величайшим своим произведением «Критика чистого разума».

Что получается?

С одной стороны, Песталоцци работает в русле разрушения старых традиций и раскрытия новых тем; с другой — никто из крупных писателей того времени не предлагал читателю то, что предлагал он.

Песталоцци писал о простых, обычных людях, которых гении того времени практически не замечали. Они были не фоном (как, например, в «Разбойниках» Шиллера), но главными героями произведений.

Песталоцци сделал, казалось бы, очевидное, но в то время — невероятное: показал своему читателю его самого. Как всегда бывает в таких случаях, читатель сначала заинтересовался, потом — обрадовался.

Таинственная дама, выходящая замуж за мертвеца… Жутковато, странно… Но как сейчас бы сказали: не жизненно.

Простая женщина, дающая советы по воспитанию… Абсолютно невероятно, но действует возвышающе на тех, кто про эту женщину читает.

Читая Песталоцци, люди понимали, что жизнь таких же, как они, бедняков может стать сюжетом романа!

Это было невероятно!

Но что же там случилось с простым каменщиком Лингардом и его женой Гертрудой? Каков сюжет романа?

Рассказываю вкратце для любопытных читателей.

Лингард — человек добрый и честный, но мягкосердечный и слабохарактерный. Он попадает в опалу к плохому человеку по имени Гуммель — владельцу кабачка.

Гуммель — совсем отрицательный персонаж, из чего, безусловно, следует, что он не любит простых людей. Поскольку слабохарактерный Лингард пристрастился к спиртному, а денег у него, как водится, нет, злой и коварный Гуммель поит его в долг под большие проценты. А когда протрезвевший Лингард решительно заявляет, что больше в это заведение ни ногой, Гуммель грозит взыскать с него долг. Лингарду не остается ничего другого, как напиться с горя. Заколдованный круг.

Кто его должен разорвать? Правильно, Гертруда. С чьей помощью? С помощью богатого, но хорошего человека, потому что в романе все богатые люди не могут быть плохими, ибо, говоря о богатом сословии, необходимо показывать примеры не только отрицательные, но и положительные.

Гертруда, поцеловав всех своих детей, отправляется, как на подвиг, в господский дом, где живет молодой и положительный Арнер, окружной начальник.

Арнер искренно потрясен тем, какие вокруг бушуют нравы, дарит Гертруде деньги, а Лингарда устраивает на работу каменщиком на стройке церкви. Потом он вызывает Гуммеля, призывает его одуматься, в противном случае грозит отнять у него кабачок.

Гуммель в бешенстве. И поскольку он очень плохой человек, решает убить Арнера, чтобы разом решить все проблемы.

Гуммель, как и положено бандиту, идет ночью в лес и подстерегает Арнера, чтобы совершить свое мерзкое дело.

И вдруг откуда ни возьмись появляется охотник в шапке из козьего меха. В руках он держит фонарь. Что за охотник? Почему он охотится с фонарем по ночам? Похоже, эти вопросы не волнуют ни автора, ни читателя.

Суеверного Гуммеля охватывает дикий ужас — он почему-то решает, что за ним охотится черт!

Гуммель немедленно бежит в деревню, причем не в кабак, а к священнику и кается ему во всех грехах, обещая, что теперь станет прекрасным и будет любить всех людей.

Добрый Арнер рад этому событию. Добро торжествует.

Вот такая история.

Для начала обратим внимание на несколько обстоятельств.

Песталоцци — фантазер. Он был в состоянии придумать такую, вполне себе залихватскую историю, сюжет, который должен был обрамлять главное — образ и педагогические раздумья Гертруды.

И если мы задумаемся, почему Песталоцци всегда находил общий язык с детьми, неплохо бы иметь в виду, что у него получалось фантазировать, он умел придумывать всякие истории, а это — то умение, которое дети ценят особенно.

Песталоцци писал о том, о чем другие не сочиняли в его время: о настоящих и подлинных страстях, которые испытывают простые люди. Он как бы направлял на них увеличительное стекло, и они — те, кого никто не замечал — вдруг оказывались интересными личностями.

Во время работы над книгой Песталоцци напишет: «…индивидуум во всех своих частностях является единичным и неповторимым. Ум одного человека столь же отличен от ума другого человека, как лоб одного отличается от другого»[77].

Так рождается метод природосоответствия: люди разные, и, значит, подход к ним тоже должен быть разным.

Но это не менее значимо и для Песталоцци-писателя: он описывает людей, каждый из которых интересен по-своему. Читателю предоставляется возможность не только следить за сюжетом, не только принимать или оспаривать педагогические идеи, но и узнавать разные характеры. А это для читателя всех времен — занятие очень увлекательное.

Однако не будем забывать, что наш герой писал дидактический роман. Это нам, читателям XXI века, хочется, чтобы герой произведения был неоднозначен, желательно, чтобы происходящие события влияли на него, меняли его. Многие из нас знают фразу Константина Сергеевича Станиславского: «Когда ты будешь играть доброго, — ищи, где он злой, а в злом ищи, где он добрый». Вот такой неоднозначности мы жаждем.

Но, напомню, мы с вами в XVIII веке! Тут все не так. Тут уж если герой (или героиня) — хороший человек, то пусть таким и остается. Ты уж, автор, меня, читателя не подводи: хорошие пусть только хорошеют, и я буду верить всему, что они говорят. А плохие пусть пребудут гадами до финала, а в финале раскаются, потому что в дидактическом романе добро непременно должно победить.

Революционную суть воспитания, о которой мы сейчас еще поговорим, Песталоцци поместил в традиционную, понятную его современнику форму, что, конечно, немало способствовало читательскому успеху книги.

Позже Песталоцци признавался: «Я сам тогда не понимал всего значения главных положений моей книги»[78].

Мне кажется, герой наш простительно немного кокетничает, но это не важно. Куда важнее: понять, что это за положения.

Немного наивный, но понятный сюжет, о котором мы рассказали, — это, если угодно, приманка. Не ради этого написано и в конечном счете не ради этого читали.

Главное, конечно, Гертруда, которая сначала просто воспитывает своих детей, а потом уговаривает односельчан построить школу, где, разумеется, детей учат по методу Песталоцци.

Логика Песталоцци такова: помочь народу улучшить свою жизнь можно только повысив уровень образования. Но, к сожалению, в данный момент у государства нет ни сил, ни средств, ни, честно говоря, желания создавать большое количество народных школ. Как же быть?

Передать дело образования матерям. Для этого необходимо, во-первых, объяснить им, сколь важна роль матери в деле воспитания, а во-вторых, снабдить неким, скажем так, пособием, руководством, которое поможет им правильно воспитывать детей.

Извольте получить роман в четырех частях «Лингард и Гертруда».

Иоганн Генрих Песталоцци — первый педагог, сделавший вывод о том, что роль матери в воспитании ребенка — решающая.

Сегодня этот вывод нам представляется абсолютно естественным. Какое ж это открытие? Однако заметим, что бы ни открывало человечество, следующие поколения начинают относиться к этому, как к чему-то совершенно понятному и ясному. Но ведь когда-то было открытием, скажем, и то, что дважды два — четыре; и то, что Земля вращается вокруг Солнца; и то, что, помимо сознания, в человеке есть еще и подсознание.

Мать — не забитое существо, которое только и делает, что занимается хозяйством, но главный учитель своего ребенка — это именно открытие. И сделал его Песталоцци.

Как Песталоцци пришла в голову мысль писать роман, главным героем которого станет именно мать? Всегда ведь интересно понять, как именно совершается открытие?

Наверное, повлиял пример матери, и вообще тот факт, что нашего героя воспитывали две женщины.

А что же пример его собственной жены, Анны? Удивительно, но семья Песталоцци существовала вовсе не по тем законам, по которым жили герои его романа.

Анна была хорошей и заботливой матерью, но Яков — до отправления в Кальмар — рос под присмотром отца. Песталоцци, по сути своей, был педагогом и не мог никому позволить воспитывать своего собственного сына. Анна даже здесь, как и вообще в жизни нашего героя, была на вторых ролях.

В Гертруде читаются какие-то качества Анны: например, деловитость, решительность, но ее роль матери, конечно, списана с Сусанны Песталоцци — мамы нашего героя.

Песталоцци, во многом остававшийся ребенком до смерти, как бы бросился к своей маме за помощью… И Сусанна помогла.

Так или иначе, Песталоцци поднял мать на высоту, сравнимую разве с матерями из древнегреческих трагедий. Не сюжетно, разумеется, а по сути, мать — как герой произведения, как двигатель сюжета.

На женщин Европы, которые привыкли всегда ощущать себя, в лучшем случае, вторыми — это, конечно, произвело впечатление. Как, впрочем, и на их мужей…

«Небесный Промысел, пекущийся о детях, начинает воспитывать их с той минуты, как они открывают глаза»[79], — заметил Иоганн Генрих Песталоцци.

Кто видит ребенка, когда он открывает глаза? Кто постоянно находится с ним многие первые годы? Кто долгие годы олицетворяет для ребенка мир? Ответ только один: мама.

Может быть, то главное, что утверждал наш герой в своем романе: воспитание ребенка — это дело!

И не просто дело, а то, которое влияет на все человечество, — может улучшить его, а может — ухудшить. Вот ведь как.

И главный человек в этом деле, не отец, — хотя мужчина издревле считался во всем главным, — но мать! Именно маму ребенок больше всего наблюдает и в детстве, и в юности. И именно от нее он должен получать главные житейские уроки.

Не случайно Гертруда спасает своего мужа от злого трактирщика. Она — главная. Она формирует семью. Ей приходит в голову идея создать школу. Она — главный герой романа, главный его двигатель.

Женщина. Жена. Мать.

Надо обязательно заметить, что это открытие Песталоцци, о котором впервые так мощно было заявлено в его романе, решающим образом повлияло на развитие мировой педагогики, и русской, разумеется, тоже.

Прочитайте слова основателя русской научной педагогики Константина Ушинского, который, кстати, признавал, какое огромное влияние на него оказал «швейцарский гений». Разве в них не читается абсолютное влияние Песталоцци?

«Я желал бы, чтобы русская женщина, испытав глубокое наслаждение самой учить и развивать своего ребенка, не уступала этого наслаждения никому без крайней необходимости. Что женщине врождено стремление учить и развивать свое дитя и вместе с тем даны необходимые для этого способности, в этом не может быть сомнения (курсив мой. — А. М.)»[80].

Пройдет 100 с лишним лет, и последователь Песталоцци Антон Семенович Макаренко напишет: «Наши матери — граждане социалистической страны: их жизнь должна быть такой же полноценной и такой же радостной, как и жизнь отцов и детей»[81].

По сути, Макаренко говорит то же, что Песталоцци. Только если реалист Макаренко понимал, что для такого коренного изменения роли матери необходима революция, Песталоцци был убежден, что это должно произойти само по себе, что достаточно обратиться к матерям с призывом активнее воспитывать своих детей, и они услышат.

Вот же у вас есть пример Гертруды… У нее же получилось? Значит, получится и у вас. Она смогла создать в доме, где живут семеро детей, практически образчик семейного воспитания? Почему бы не попробовать вам? Она уговорила односельчан построить школу? Отчего бы и вам не попробовать?

Дидактический роман — всегда пример для подражания. Песталоцци, вслед за своим любимым Руссо, но совершенно по-другому, сделал его примером для воспитания.

В годы затворничества Песталоцци активно разрабатывал свой метод природосоответствия. Много писал о нем в письмах, заметках.

Разумеется, что именно этот метод использовала и Гертруда, таким образом, пропагандируя его среди читателей.

Педагог и исследователь Светлана Пятницкая абсолютно верно заметила: «Самое существенное в методе состоит в том, что он пробуждает в ребенке сокровеннейшие задатки, какие только у него имеются»[82].

Золотые, платиновые слова!

Но как, как это добиться?

Видеть ребенка, замечать, идти от него, а не от своих представлений о том, что необходимо.

«Никогда не готовьте для нее [своей ученицы] слишком большой материал! С любовью вникайте в тот предмет, на котором Вы хотите сосредоточить ее внимание в течение данного урока, представляйте его себе непосредственно перед глазами и применяйте при его описании всю живость выражения, на которую Вы способны»[83], — писал Песталоцци.

Определять, получилось или нет понять новую информацию, — должен не преподаватель, а ребенок. А именно — его интерес. Если ребенку неинтересно то, что вы ему рассказываете, — он не сможет это усвоить. Значит, надо рассказывать иначе, чтобы заинтересовать ученика.

Так учила Гертруда. Такой пример обучения она — простая и понятная читателю женщина — подавала всем, кто хочет всерьез образовать свое дитя.

В эти годы, отложив в сторону рукопись своей самой знаменитой книги, Песталоцци пишет письма учителю Петерсену, в которых советует, как надо учить ребенка по имени Феликс: «Вы пишете, что внимание Феликса ослабевает через полчаса; значит, следует делать перерывы. Когда он утомляется, давайте ему, по Вашему усмотрению, несколько минут отдыха в награду за хорошо использованное время на уроке или перемените характер работы»[84].

Понимаете, какая история? Надо всегда идти от потребностей ребенка. Если он утомился — не обвинять его в лени, а дать отдохнуть. Если ему неинтересно — постараться что-то изменить в преподавании, чтобы стало увлекательнее, иначе обучение бессмысленно.

Все это принципы, по которым простая женщина Гертруда учит детей.

Еще раз обращусь к Светлане Пятницкой. Она делает очень точный вывод:

«Проще говоря, схема обучения по Песталоцци выглядит так: наблюдение — размышление — вывод. Развитый ребенок не тот, кто знает всё обо всем, а тот, кто умеет анализировать и использовать свои знания в жизни.

Метод Песталоцци называют природосоответствующим, потому что он делает человека соответствующим его природе»[85].

Вот ведь что получается… Природа человека, его Божественное начало — чудесно. Если не отдаляться от него, — человек вырастет прекрасным. А чем больше вырастет прекрасных людей, — тем прекраснее будет общество.

Такова логика Гертруды. Такова логика Лингарда, который после поражения злого и нехорошего Гуммеля начал помогать Гертруде воспитывать детей. Муж стал поддерживать жену, которая занялась общественно нужным делом… Удивительный поворот для того времени… да, честно признаемся, и для наших дней.

Наш герой сочинил роман, в котором оказалось все, чтобы он стал, как нынче говорят, «бестселлером».

В нем был вполне себе понятный, дидактический сюжет, занятный для читателя; жили интересные люди, живые персонажи; история любви Гертруды и Лингарда победила корысть и злобу Гуммеля.

В этом романе Песталоцци поднял простую женщину на высоту, на которую ее до этого не поднимали. Он показал женщину, которая может быть и матерью, и воспитателем, и — что уж совсем невероятно! — общественным деятелем.

Песталоцци объяснил матерям, что воспитание детей — это не рутина, а высокое предназначение, улучшающее нацию.

Ну, и, конечно, главное: он подробно изложил в романе принципиально новые принципы образования, которые были опробованы в Нейгофе и получили практическую реализацию в тех учебных заведениях, которые Песталоцци удастся создать позже.

Те самые принципы, которые позволяют нам называть его величайшим педагогом.

Помимо написания романа, который его прославил, чем еще занимался наш герой в течение этих восемнадцати лет?

Если говорить одним словом: ждал.

Песталоцци прекрасно понимал, что его дело — педагогика. И сколько бы он ни писал книг и статей, — мечтал только о том, чтобы учить детей.

Но поскольку сидеть без дела и просто мечтать Песталоцци не умел и к тому же им всегда двигала жизненная необходимость зарабатывать деньги, — он работал писателем и публицистом. Например, в 1782 году начал издавать газету «Швейцарский листок», в которой являлся не только владельцем, главным редактором и главным автором, но и исполнял практически все другие обязанности от корректора до конторщика.

О чем писал «Швейцарский листок»?

О справедливости, о свободе, о равенстве… Но в основном, конечно, о воспитании, потому что, по большому счету, это единственная тема, которая по-настоящему волновала Песталоцци.

Несмотря на популярность нашего героя, его абстрактные размышления по-прежнему не вызывали особого интереса, и через год Песталоцци свою газету закрыл.

Когда местное ученое общество объявило конкурс статей на удивительную тему «Законодательство и детоубийство», Песталоцци принял в нем участие, потому что использовал любую возможность, чтобы заработать деньги.

В сущности, в эти годы наш герой вел жизнь известного, популярного писателя. Например, написал повесть «Христоф и Эльза» и статью с интригующим названием «Наблюдения над ходом природы в развитии человечества».

Он имел возможность высказывать свои взгляды и пользовался ею, особенно за хороший гонорар.

В 1783 году он отправил тринадцатилетнего сына учиться в Кальмар. Последняя возможность заниматься практической педагогикой исчезла, и все свое время он посвящал писательскому труду.

Еще во времена «Учреждения для бедных», в 1776 году, Песталоцци вступил в только что основанное тайное общество (орден) иллюминатов.

Общество возглавлял известный в те годы писатель и философ Адам Вайсхаупт. Сам Вайсхаупт вступил чуть позже в масонскую ложу. С масонами история всегда сложная, однако нет никаких свидетельств того, что наш герой последовал его примеру.

Орден иллюминатов напоминал «Гельветическое общество», напоминал молодость, время надежды, время любви. Иллюминаты собирались, чтобы поговорить. О чем? О возможности преобразования окружающего мира, разумеется. О чем же еще?

На первое место ставили просвещение. Как и вся интеллигенция во все времена, швейцарские интеллигенты конца XVIII века были убеждены, что стоит дать народу просвещение, тут-то и грянет революция, которая всем принесет только хорошее.

Общение с иллюминатами немного разнообразило довольно однообразную жизнь нашего героя. Тем более говорить о переменах, о революции Песталоцци всегда очень любил.

Банально — а значит, справедливо говоря: революция витала в воздухе.

Песталоцци ее очень ждал. Наш герой был убежден, что революция не только принесет желанную справедливость в его родную страну, но и привнесет что-то очень хорошее в его собственную жизнь.

По поводу первой части вывода — все случилось вовсе не так, как мечталось. Оно и понятно: революция если помогает осуществлению чьих-то «мечт», то делает это настолько зло и жестоко, что очень быстро забывается: это вовсе не жестокость, а воплощение «мечт».

Но вот что касается второй части вывода — Песталоцци оказался совершенно прав. Революция резко изменила его жизнь, превратив в реальность то, о чем он мечтал столь сильно, что даже уже боялся признаваться самому себе.

Писатель Иоганн Генрих Песталоцци смог стать наконец тем, кем хотел стать всегда — педагогом.

Но не сразу. И не вдруг.

Отправимся за подробностями.

Что такое революция, если вдуматься? Это когда некие люди — они называются «вожди» — раздают счастье всем желающим. Нежелающих расстреливают, дабы не путались под ногами и не мешали строительству счастливой жизни.

Революции проходят, в общем, очень похоже — хаос, жесткость, чудесное будущее и кровавое настоящее. А вот возникают они по-разному. В Швейцарии революционные преобразования случились после того, как страну заняли французские войска.

С чего вдруг Франция напала на тихую Швейцарию? Потому что в ту пору она была вовсе даже не тихой. Немецкоязычные кантоны попытались подавить французскую революцию, и французы, чтобы показать, кто в лесу медведь — вошли в Швейцарию.

Задачи завоевать страну не стояло. Как потом не раз бывало в разные исторические эпохи: более сильное государство хотело установить в другой стране порядки, которые ему, сильному государству, казались верными.

Так, 12 апреля 1798 года была провозглашена Гельветическая (Швейцарская) республика и принята первая Конституция, которая являлась точной копией Конституции Франции 1795 года и провозглашала все самое хорошее: равенство кантонов, свободу совести, печати, торговли и так далее…

Случилась швейцарская буржуазная революция.

Буря грянула, как и было обещано. Жизнь из нормальной превратилась в революционную, что, с одной стороны, вело к хаосу и неразберихе, а с другой — открывало массу самых неожиданных возможностей в разных областях жизни.

Песталоцци находился в совершенном восторге от происходящих перемен. Почетный гражданин Франции, он был убежден, что от французов его согражданам придет только хорошее, радостное и справедливое. Он, разумеется, знал лозунги Великой французской революции, верил в них абсолютно и мечтал, чтобы им поверил каждый швейцарец и начал — желательно немедленно — жить ради процветания свободы, равенства и братства.

«Отечество! — обращался Песталоцци, замечу, к Франции. — Пусть в течение многих веков ни внутренняя глупость, ни внешняя неправда не похитят права человечества Твоих сыновей, за которые Ты заплатило бесчисленными смертями. И пусть скоро придет тот час, когда сыны Гельвеции объединятся с Тобой, как объединился я с Тобой…»[86]

Понятно, что ни убеждения нашего героя, ни его характер не позволяли ему стоять в стороне от революционных дел. Песталоцци бросился в революцию сначала по привычной ему журналистской тропе. С сентября по декабрь 1798 года наш герой редактирует главную правительственную газету «Гельветический народный листок».

Революция — это всегда жестокость и жертвы, погибающие люди, оставшиеся сиротами дети. И тем не менее наш герой приветствует ее, ибо считает, что революция — единственный способ наставить человечество на путь истинный, встряхнуть его.

Прямо так об этом и писал: «Всю революцию с самых истоков я рассматривал как простое следствие запущенности человеческой природы (курсив мой. — А. М.) и считал эту порчу человеческой природы неизбежной необходимостью, чтобы одичавших людей вновь навести на мысль о существеннейших их делах»[87].

В те годы Песталоцци, вдохновленный полученным званием почетного гражданина, был убежден, что только рядом с Францией, вместе с Францией Швейцария сможет стать по-настоящему свободной европейской страной.

«Гельветический народный листок» — издание, во многом, информационное, которое доносило до народа все, что делало правительство. (А революционное правительство, как водится, много чего делало.) Также, разумеется, «Листок» печатал статьи Песталоцци, в которых тот объяснял, может быть, жестокую, но необходимую суть революции. Работа журналиста — это было, что называется, «повторением пройденного», делом для нашего героя не очень интересным. Поэтому газета и закрылась менее чем через полгода.

Совсем о другом мечтал наш герой, совсем о другом…

Иоганну Генриху Песталоцци нравился революционный дух, революционные преобразования. Единственное, что раздражало, так это то, что правительство мало уделяет внимания вопросам образования и воспитания детей вообще, а детей-сирот в особенности.

В это время он знакомится с человеком, занимающим должность с удивительным, воистину революционным названием — министр науки, искусства, строительства и дорог.

Уж коли на дворе революция, то каждому по силам заниматься любым количеством самых разных дел. Поскольку наш герой ходил к этому чиновнику с проблемами школ, можно сделать вывод, что сей министр занимался еще и школами.

Звали господина министра Филипп Альберт Штапфер, и ему будет суждено сыграть в жизни нашего героя большую роль. Песталоцци даже сравнивал его с Исааком Изелином, что, как вы, надеюсь, понимаете, в его устах — серьезный комплимент.

Песталоцци бесконечно обивает пороги министерского кабинета и, как всегда предельно темпераментно, доказывает господину Штапферу, что именно в революционные дни — дни перемен — вопросы образования нового поколения становятся особенно важны. К тому же сироты, которых становится все больше, нуждаются в помощи. Да и те, у кого есть родители, бывает, живут хуже сирот. Кому, как не революционному правительству помогать детям, помогать прекрасному будущему человечества?

Штапфер, разумеется, читал роман Песталоцци. Ему нравятся его педагогические воззрения. К тому же сам господин министр был богословом и писателем, и ему, разумеется, льстила дружба с таким знаменитым коллегой. Он готов помочь своему товарищу, но не очень понимает, чем именно. Кроме того, катастрофически не хватает двадцати четырех часов в сутки — революционные перемены требуют кучу времени.

Чтобы вам было понятно, что министр не лукавил, для справки сообщу следующее. Гельветическая республика просуществует до 1803 года. За эти пять лет она переживет пять государственных переворотов, шесть правительств и шесть конституций.

До вопросов ли образования тут?

Песталоцци настаивает: «Когда производятся революции и устанавливаются конституции, тогда проливают потоки крови и тратят миллионы на то, чтобы внешне укрепить эти конституции. Но при этом не затрачивают ни одного крейцера и не тратят ни одного часа на то, чтобы внутренне воспитать народ, довести его до состояния внутреннего соответствия с внешней формой государства»[88].

С ним соглашаются. Ничего не меняется. Складывается ощущение, что только один человек в стране понимает, сколь важны проблемы образования и — особенно! — помощи детям бедняков и сиротам. Имя этого человека — Иоганн Генрих Песталоцци.

Всем остальным не до образования, не до детей, не до школ.

Наш герой, разумеется, не сдается, потому что не сдается вообще никогда.

В очередной раз Песталоцци идет к Штапферу и, не застав его, обозленный, пишет послание:

«Гражданин министр!

Убежденный, что родина нуждается в существенном улучшении образования и школ для самых низших слоев народа, и уверенный в том, что трех или четырехмесячные исследования в этой области дадут существенные результаты, я, ввиду отсутствия министра Штапфера, обращаюсь к гражданину министру Мейеру, чтобы через него предложить стране мои услуги и просить его сделать те шаги, которые могут оказаться необходимыми для моих патриотических целей.

С республиканским приветом Песталоцци.

21 мая 1798 г.»[89].

Нашему герою, заметим, 52 года. Но он по-прежнему не устает верить своей мечте. Правда, просит разрешить ему даже не преподавать, но всего лишь — исследовать положение народных школ. Пытается зайти с этой, исследовательской, стороны, надеясь, что подействует.

Не действует.

Не сдается. Продолжает обивать министерские пороги.

Он — безумец? Сумасшедший?

Ни в коей мере. Мудрец и пророк. Песталоцци прекрасно понимает: когда в государстве случается перелом, оно обязательно, рано или поздно, начинает обращать пристальное внимание на детей. Не в силах преодолеть печали и беды настоящего, государство непременно, в конце концов, устремляет взгляды своих сограждан в будущее. А там как раз — дети.

Отвлекусь буквально на пару минут, дабы привести очень характерный, в этом смысле, пример, который я отыскал не у кого-нибудь, а у Константина Ушинского.

Великий русский педагог был потрясен тем, как решали вопросы образования первые переселенцы в США. Сначала они, разумеется, решали разные другие важные вопросы, воевали, принимали Конституцию… Жизнь выстраивалась непростая, глянули в будущее — там дети. Пришло время обратить внимание на решение проблем образования. Как решаются всегда проблемы в США? Правильно: с помощью денег.

Ушинский, в некотором даже потрясении, пишет о том, какие деньги начали вкладывать в американское образование, когда стала понятна его роль: «В Нью-Йоркском штате, например, издержки по администрации составляли в 1852 году 34 576 долларов, по юстиции — 107 956 долл., <…> …а по образованию 1 700 820 долл. В Массачусетсе на народное образование употребляется 865 859 долл., а на все остальное управление 166 821 долл. Жалованье президента Массачусетсского штата (2500 долларов) менее, чем жалованье учителя „высшей школы“»[90].

Занятно, правда, что Ушинский все эти цифры нашел и счел необходимым поделиться ими со своими читателями в слабой надежде, что российское правительство его времени возьмет пример с американских переселенцев?

Еще раз заметим: любое новое государство непременно обращает внимание на детей. Вспомним, как это происходило у нас в стране после Октябрьской революции.

В Швейцарии, понятно, не было столько денег, как в США. Но зато имелся в запасе гений. Надо было просто дождаться того момента, когда этого гения услышат.

Этот момент не мог не наступить.

Разумеется, не всем в Швейцарии нравилось новое республиканское правительство.

И почти никому не нравилось то, что другое государство — Франция — распоряжается на чужой земле, как на собственной. Поэтому периодически вспыхивали восстания, которые жестоко подавлялись с помощью французских войск.

Один из таких бунтов произошел в кантоне Нидвальден. Это небольшой кантон (сейчас в нем проживает чуть больше 40 тысяч человек), который пересекают горные гряды. И вот свободолюбивые горцы решили устроить восстание против всего нового, а главное, против французов.

Песталоцци внимательно следит за происходящим, всячески поддерживая французов и выступая против участников волнений.

Через три месяца бунт подавлен.

Как во время любой революции, больше всего страдает мирное население. Конечно, родителям в такой ситуации вовсе не до образования своих детей. Они и раньше-то не очень обращали на него внимания, а тут и вовсе позабыли. К тому же в Нидвальдене оказывается множество беспризорных, осиротевших детей.

Песталоцци идет к Штапферу, чтобы уговорить его организовать в Станце государственный приют помощи детям бедняков и сиротам.

— Кому, как не государству, этим заниматься! — настаивает наш герой. — Это ведь наши дети, и мы просто обязаны им помочь!

На этот раз ему повезло, наш герой попадает к начальству во время относительного политического затишья. Министр науки, искусства, строительства и дорог внимательно выслушивает его.

Аргументы Песталоцци кажутся убедительными. Кроме того, действует его известность. Во все времена почему-то известным людям доверяют больше, чем неведомым, какие бы предложения эти известные люди ни делали.

Доверие Штапфера оказывается столь велико, что правительство расщедривается и предоставляет Песталоцци здание монастыря урсулинок в Станце. Это был царский… Нет, лучше сказать, — республиканский подарок. Но очень щедрый. Заметим, что из 360 существовавших в то время в Швейцарии деревенских школ лишь чуть более трети — 130 — имели свои помещения. Остальные проводили уроки, где придется. В том числе и дома у учителей.

Удивительное дело. Когда человек верит в Бога, другими словами, — когда доверяет Ему, в конечном итоге выясняется: жизнь такого человека проистекает абсолютно логично. Если ты веришь: что Бог ни делает — все к лучшему, почему-то так оно всегда и получается.

Уверен, что Иоганн Генрих Песталоцци — внук пастора, воспитанный набожной матерью, постоянно соразмеряющий свою жизнь с Божьей волей, — прекрасно это осознавал.

И что же оказалось? Что и Нейгоф, и 20 лет литературного труда, когда наш герой долго и тщательно разрабатывал свою систему, — все это было необходимо для того, чтобы он, невероятно соскучившийся по любимому делу, мог прийти к детям со своей системой, со своими взглядами.

5 декабря 1798 года решением правительства в Станце был учрежден приют. С этого дня и практически до конца своих дней Песталоцци будет иметь возможность заниматься тем, без чего не может: учить и образовывать детей.

Да, возникнет еще масса трудностей, разочарований и, казалось бы, краха. Но отныне у него будет одно дело — реализовывать свое призвание, для чего Господь подарит ему весьма и весьма долгую жизнь.

Итак, впервые в своей жизни Песталоцци получил учебное заведение, которое, что называется, было поставлено на довольствие. Ему не надо думать о том, где взять деньги. Когда их будет не хватать, он всегда может пойти к Штапферу. Услышат его или нет — вопрос другой. Однако, как принято говорить сегодня, — логистика ясна.

Вдохновленный и счастливый, Песталоцци помчался в Станц.

Его встретило абсолютно разоренное здание бывшего монастыря. Кроме стен в нем не было ничего. Надо было искать и покупать все: столы, стулья, кровати, одежду для будущих воспитанников…

«Строение, когда я прибыл туда, отчасти не было еще закончено, отчасти совершенно не приспособлено для устройства сиротского дома на значительное количество детей»[91], — свидетельствует сам Песталоцци.

С самых первых дней, даже часов пребывания в Станце Песталоцци приходилось быть не только директором и учителем, но уборщицей, ремонтником, казначеем…

Рядом не было никого.

Почему? — вправе спросить вы, дорогой читатель. Неужто многоуважаемый Штапфер не мог выделить денег хотя бы для нескольких учителей?

Мог. И, более того, — предлагал. И деньги, и конкретных людей.

Песталоцци категорически отказывался.

Но — почему, почему?

Тут ведь вот какое дело… Песталоцци не просто строил школу. Как и героиня его романа, Гертруда, он хотел построить дом. В казенное учреждение — да, можно приглашать кого угодно. А в собственный дом?

Свое одиночество в Станце сам Песталоцци объяснял как всегда прямо и четко: «Чем ученее и образованнее были те люди, с которыми можно было объединиться, тем меньше понимали они меня и тем неспособнее оказывались они даже теоретически усвоить основные положения, на которые я опирался»[92].

И главную задачу тоже формулировал предельно ясно: «Прежде всего я хотел и должен был приобрести доверие и привязанность детей. Если бы мне это удалось, то я с уверенностью ожидал бы, что остальное сложится само собой»[93].

Надо сказать, что, в результате, так и получилось.

Наш герой прекрасно понимал, что один плохой учитель может подорвать доверие ко всему делу. Даже и не учитель — просто взрослый человек, живущий в доме, сделает что-то не так, и дети уже не станут никому верить.

Дом — это не метафора того, что делал Песталоцци, но — суть. Мы ведь все относимся к своему дому почти как к живому существу, с трепетом, волнением, нежностью. Работа, офис — это другое, но дом — наше место силы, наш тыл.

Для несчастных и обиженных судьбой детей наш герой готовил не казенное учреждение, а место жизни. И ему были не нужны равнодушные взрослые люди.

Кого ему действительно не хватало — верной Анны. Жена была вынуждена остаться дома из-за болезни. Она считала себя обузой и не хотела в такой сложный момент обременять мужа.

Как в юности, они снова писали друг другу письма.

Надо признать, что на этот раз Анна не очень верила в успех «предприятия». Ей казалось, что муж слишком стар для такого дела, да и совсем не практичен. Тем более, как водится, на расстоянии все казалось еще более трагичным, нежели было на самом деле.

Жена готовила мужа к поражению. Успокаивала его заранее.

Нашего героя такой подход раздражал.

«Я не могу выносить твоего недоверия! — писал он Анне. — И потому пиши мне письма, полные надежды. Ты ждала тридцать лет, и подождать еще три месяца уже не особенно трудно»[94].

Песталоцци уверен: жена 30 лет ждала его педагогического успеха. Осталось совсем немного. И она не просто обязана верить в то, что делает муж, но и непременно транслировать ему эту веру.

Наш герой был абсолютно убежден: жена должна делать только то, что необходимо мужу. И всегда, в любой ситуации, даже порой вопреки собственному мнению поддерживать его.

У Иоганна Генриха Песталоцци не имелось иного взгляда на семейную жизнь. И, судя по тому, что он прожил с женой столько лет — Анну это вполне устраивало.

Понимал ли Песталоцци обреченность своего дела? Осознавал ли, что построить посреди бушующей революции дом любви и радости, о котором он мечтал, вряд ли возможно?

Не знаю. Иногда мне кажется, что жизнь приучила Песталоцци воспринимать неудачи как нечто естественное и нормальное. Он не просто был готов к провалу, но даже словно ждал его. Поэтому, когда случался провал, он не являлся неожиданным. Главное было до краха успеть сделать как можно больше.

Парадокс жизни Песталоцци заключался, в частности, в том, что предчувствие неуспеха не отнимало силы, а, наоборот, придавало их. Он словно знал: у него имеется короткий промежуток времени, за который необходимо сделать максимум.

А там — как Господь решит…

Что волновало нашего героя более всего в тот самый первый месяц?

Налаживание быта.

За учебный процесс он не волновался.

Во-первых, был хорошо подготовлен. Жаждал реализовать на деле все то, о чем писал в первом своем романе и многочисленных статьях.

Кроме того, Песталоцци абсолютно верил в то, что в каждом человеке заложены правильные природные задатки, и достаточно поместить детей — как он сам пишет — в «простую, но чистую домашнюю обстановку и домашние условия»[95] и создать хорошую, добрую атмосферу, как силы природы сами откроют в человеке желание и возможность получать знания.

Несмотря на кажущуюся романтичность такого подхода, он срабатывал всегда.

А теперь представим себе…

Зима. Мороз. Холодные каменные стены монастыря. Нет ни одного надежного сотрудника. Нет времени — дети должны приехать вот-вот. Нет мебели. В первые дни Песталоцци не остается ночевать в монастыре потому, что ему просто не на чем было спать.

И вот из всего этого в минимальные сроки надо создать «чистую домашнюю обстановку и домашние условия».

Это невозможно.

Но не сделать этого еще более невозможно.

Песталоцци почти не спит. Каким-то чудом добывает мебель, одежду, все необходимое… На несколько дней нанимает людей просто, чтобы они помогли убрать запущенный замок.

Решается пригласить на работу одного человека: экономку. Кто-то все-таки должен готовить, стирать, выполнять другую хозяйственную работу.

Чуть больше чем через месяц после приезда Песталоцци — 14 января 1799 года — в Станц прибыли первые дети.

Они приехали в дом. Их встречал Иоганн Генрих с экономкой.

Детей было около пятидесяти человек. По указанию Штапфера их собрали и привезли в монастырь.

«Многие поступили с закоренелой чесоткой, многие с проломленными головами, — писал Песталоцци, — шли в лохмотьях, полных насекомыми, худые, как скелеты, желтые и с оскаленными зубами, и в то же время со страхом в глазах; у некоторых лбы были в морщинах — признак недоверия и заботы, некоторые были наглы с привычками к попрошайничеству, льстивости и всякого лукавства; другие были подавлены бедствием, терпеливы, но недоверчивы, замкнуты и робки»[96].

Обратите внимание: Песталоцци не жалуется, не ахает-охает… Ничего подобного! Первое, что он начинает делать — пытается понять прибывших детей. Изучает их.

Сначала Песталоцци всех вымыл и накормил. Чем вызвал интерес.

Дальше начались будни.

Деньги на обучение давало государство. Поэтому задачи заработать не стояло, и Песталоцци мог отказаться от механического соединения обучения с трудом.

Он по-прежнему готовит людей для бедной жизни, давая им такие навыки и такие знания, которые помогут прожить нелегкую жизнь. В этом смысле революция не подействовала на нашего героя: он не верил в то, что бедняки смогут изменить свое положение. Значит, надо помочь им прожить ту жизнь, какая у них есть.

Как строилась жизнь в Станце?

Ложились рано — в девять часов. Песталоцци часто засиживался допоздна — писал. Расписание его жизни во всех созданных им учреждениях было одно и то же: он позже всех ложился и раньше всех вставал. С 6 и до 8 утра шли учебные занятия, затем до четырех дня — работа, с часовым перерывом на обед. После этого до восьми вечера — снова учеба.

Какого-то специального времени на отдых не предполагалось. Позже, в других своих школах Песталоцци выделял часы для активных занятий на воздухе. В Станце для этого времени не было.

Принцип его обучения всегда был таков: любые занятия — будь то обучение ремеслам или наукам — должны проходить интересно, весело, чтобы ученики радовались тому, что получают новые знания. В этом случае отдыхом для них будет просто перемена занятий.

По сравнению с другими школами его времени программа в Станце была расширена. Здесь преподавали уроки чтения и письма, гимнастику, пение и, разумеется, любимое нашим героем природоведение.

Самое большое количество учеников, которое было в Станце, — восемьдесят человек. Как мог один человек справиться с такой ордой? Как один учитель был в состоянии дать им знания?

Песталоцци объясняет: «Дети обучали детей. <…> Так как у меня не было сотрудников-учителей, я сажал более способного ребенка между двумя менее способными, он обнимал их, говорил им то, что знал, а они учились повторять за ним то, чего не знали. Они сидели рядом, искренно любя друг друга. Радость и участие одушевляли их, а обоюдно пробудившиеся в них внутренние силы вели их вперед в такой степени, в какой это только могло сделать взаимное обучение»[97].

^{Песталоцци в приюте в Станце. Гравюра И. С. Хеги. 1798 г.}

^{Песталоцци среди детей-сирот в Станце. Рисунок Э. Климша. Иллюстрация в журнале «Die Gartenlaube». 1896 г.}

Из детской среды сами по себе выделяются, скажем, те, кто хочет помогать учителю, и те, кому интересно помогать экономке готовить обед. Так работает принцип природосоответствия. Природа одного ребенка возбуждает его интерес к одному предмету, другого — к другому. Потом они делятся знаниями.

Это, конечно, не атмосфера школы, но атмосфера семьи, где дети хотят быть похожими на отца. Что делает отец? Делится своими знаниями. Значит, и мы будем стараться делать то же самое. Тоже ведь удивительное изобретение Песталоцци: когда знающий ученик делится знаниями с незнающим.

Однако сколько раз мы видели в фильмах и читали в книгах про школу всякие истории, где отличник пытается учить двоечника, и это только лишь порождает конфликты. Но у Песталоцци взаимопомощь и взаимообучение не порождали проблем, а, наоборот, создавали атмосферу дома, где старший брат помогает младшему.

Почему так?

Во-первых, принципиально важен пример учителя. Песталоцци учил радостно и никогда не обвинял учеников в лености, тупости и во всем том, в чем, в принципе, учителя любят обвинять своих учеников. Учил свободно, не демонстрируя своей власти. Дети брали пример с того, кого уважали и любили.

Во-вторых, ученики в Станце просто не знали, что знания могут быть поводом для хвастовства, им было ясно иное: если ты будешь делиться тем, что знаешь — тебя будут уважать. Исходили из этой логики.

Вот слова Песталоцци, которые, будь моя воля, я бы повесил в каждой школе мира, чтобы учителя не забывали: «Ребенок хочет всего, что он охотно делает. Он хочет всего, что делает ему честь. Он хочет всего, что вызывает в нем большие ожидания. Он хочет всего, что вызывает в нем силы, что заставляет его сказать: „Я могу это сделать“»[98].

Значит, задача учителя не заставить, а возбудить интерес ученика. Он легко возбуждается, если учителю самому интересно то, о чем он рассказывает.

Элементарное воспитание по Песталоцци, напомню, — это не когда педагог заставляет учить абзацы, цифры и прочее. А когда рассказывает о том, как устроен мир и отношения между людьми, — то есть обо всем том, что его самого интересует и с чем ученики сталкиваются каждый день в реальной жизни.

На своих лекциях и личных консультациях я всегда советую родителям идти к детям не с ответами, а с вопросами. Не надо, скажем, требовать: «Иди делай уроки!», куда лучше спросить: «Ты понимаешь, что будет, если ты не сделаешь уроки?» Не надо кричать: «Надень шапку!», куда лучше поинтересоваться: «Ты понимаешь, что случится, если ты шапку не наденешь?»

Почему это важно? Потому что родительские приказы отключают ум ребенка. А вопросы, наоборот, включают, учат маленького человека совершать собственный выбор и, соответственно, отвечать за него.

Только начав изучать биографию и наследие Песталоцци, я выяснил, что он делал ровно то же самое.

Например, когда его обнимали дети, называя при этом отцом, он вдруг спрашивал: «А можно ли лицемерить перед отцом?», «Правильно ли целовать меня, а за моей спиной делать то, что меня огорчит?»

Или, когда речь заходила о бедствиях страны, а кто-то продолжал веселиться, Песталоцци спрашивал: «Разве не добр Бог, подаривший нам сострадание?»

Так, вместе с образованием, происходило воспитание. Ненароком. Ненавязчиво. Без насилия.

В Станце еще и потому не отводилось время на отдых, что Песталоцци боялся предоставлять этих сорванцов самим себе. Он так выстроил жизнь в доме, что все дети время были чем-нибудь заняты.

Великий педагог прекрасно понимал: для ребенка выпасть из общего коллектива — беда. Когда все живут «так», вдруг начать жить «сяк» — невозможно и страшно. И, скажем, если все занимаются делом, ты не сможешь валяться на кровати.

Вот это, конечно, удивительно сочетается: с одной стороны, воспитание коллектива, а с другой — повышенный интерес к индивидуальности каждого ученика.

Картина вырисовывается весьма идиллическая. На самом деле, Песталоцци, разумеется, и сердился, и злился. И даже применял телесные наказания. Он мог дать ребенку подзатыльник, тот улетал в другой конец коридора, Песталоцци бежал к нему, падал на колени и начинал просить прощения. Такое тоже бывало.

Главный страх, даже ужас наказания для маленького человека состоит ведь не в его строгости, а в его несправедливости. Ребенок прекрасно понимает: отец имеет право его наказывать. Более того, сам факт наказания для ребенка есть свидетельство того, что им занимаются, о нем думают, и даже, если угодно, о нем заботятся. Маленького человека оскорбляет, когда его наказывают ни за что или непонятно за что. Именно в этом случае в нем растет ощущение несправедливости мира.

Песталоцци всегда объяснял причину наказания. И никогда не стеснялся просить прощения. Человек невероятно эмоциональный, он мог, сорвавшись, дать пощечину, а уже через минуту целовать ребенку руки.

«Ни одно из моих наказаний не вызывало упрямства, — вспоминал наш герой, — ах, они радовались, когда я, спустя некоторое время, протягивал им руку и снова целовал их»[99].

Тут ведь вот какое дело… Дети, пожалуй, могут простить все, кроме фальши, а вот этого у их отца-педагога не было вовсе. Чтобы он ни делал — делал искренне.

Поэтому, когда однажды Песталоцци спросил детей: «Дети, как вы считаете: могу ли я избавить вас от всего плохого, что есть в вас, без пощечин и наказаний?» — все дружно попросили сохранить наказания.

Поскольку в самом факте наказания не было ничего оскорбительного, оно превращалось в игру. Игру, которая явно приносила пользу.

Дети были трудные, многие — сломленные. У большинства из них не было опыта доброго отношения к себе. Они не ждали от мира ласки и справедливости. И, понятно, сразу поверить в них не могли.

«Дети не очень-то легко верили в мою любовь»[100], — позже признается Песталоцци.

К тому же у некоторых детей были родители, и те не всегда принимали методы Песталоцци. Даже сам вид взлохмаченного, вечно бегущего, эмоционального педагога не вызывал доверия. Эти люди легко могли бы простить учителю пьянство — к этому привыкли, но то, что их дети хохочут на уроках, — вызывало подозрение. То, что они с восторгом (а не со скукой) рассказывают о занятиях — не только подозрение, но еще и ревность.

А когда они стали говорить матерям, что в приюте им живется лучше, чем дома, и просили не забирать их на ночь домой, — это вызывало нешуточный гнев.

Некоторых из приюта забирали, и они, плача, уходили.

Смиряя гордыню (что давалось ему очень тяжело), Песталоцци объяснялся, даже просил у родителей прощения неизвестно за что. Ему было важно, чтобы дети не уходили. Он был уверен: раскрывая их природу, не только поможет им получить знания, но и ощутить свою жизненную силу, столь необходимую в той нелегкой жизни, которая им предстоит.

Не обращая внимания на родительские вздохи, на недоверие детей, он снова и снова пытался завоевать их любовь и доверие… чем? А тем, что у него было — любовью. Любовью, которая превращала его из воспитателя в отца. Отца восьмидесяти детей.

Сначала обними плачущего, а уж после выясняй, от чего он рыдает…

Конечно, всему можно — и нужно — учиться у нашего героя. Но вот эта нежность, любовь… Откуда берется? Как остается в сердце человека, несмотря и вопреки?

Прочитайте, пожалуйста, эти, наверное, самые знаменитые и самые часто цитируемые слова Иоганна Генриха Песталоцци. Если вы сможете прочесть их без комка в горле, без слез — поздравляю, у вас прекрасные нервы.

«Моя рука лежала в их руке, мои глаза смотрели в их глаза. Мои слезы текли вместе с их слезами, и моя улыбка следовала за их улыбкой. Они были вне мира, вне Станса, они были со мной, и я был с ними. У меня ничего не было: ни дома, ни друзей, ни прислуги, были только они. Когда они были здоровы, я находился среди них; были они больны, я был около них. Я спал вместе с ними. Вечером я последний шел в постель, и утром я первым вставал»[101].

В холодном и пустом замке монастыря Песталоцци удалось-таки создать мир любви и добра, — совершенно отличный от того жестокого мира бесконечных перемен, к которому привыкли дети революции.

Понятно, что на воспитанников решающим образом влияли законы того мира, который создал их учитель. Стыдно ничего не делать, когда все вокруг постоянно чем-то заняты. Стыдно быть злым, если все вокруг добрые. Да попросту говоря: стыдно быть плохим, если все вокруг стараются быть хорошими.

Подводя итоги своей жизни в Станце, Песталоцци напишет: «Моя главная цель была в первую очередь направлена на то, чтобы воспользовавшись пробудившимся в детях впервые чувством, вызванным их совместной жизнью, и начавшимся развитием их сил, сделать детей братьями, сплотить весь дом, словно одну большую семью. <…> Я довольно счастливо достиг этой цели…»[102]

Красиво, здорово сказано, но, если говорить совсем честно: я не до конца понимаю, как у Песталоцци все это получилось? Как его хватало на всё и на всех? Как он отдыхал, наконец, откуда брал силы — этот очень взрослый и не совсем здоровый человек?

А как Пушкин писал стихи, а Чайковский — музыку? Как Станиславский ставил спектакли, а Толстой сочинял романы? Можно попытаться понять, разобрать систему, определить законы… Но все равно: где есть гений — там непременно существует и тайна. Непостижимость. Невероятность существующего, которая, собственно, и отличает гения от прочих.

Поэт делает стихи, композитор — музыку, режиссер — спектакли, прозаик — романы.

Что делает воспитатель?

Воспитатель делает людей.

Они — результат его деятельности.

Случилось так, что по соседству со Станцем французы сожгли село Альтдорф, его жителей подозревали в помощи восставшим.

Песталоцци собрал своих воспитанников:

— Альтдорф сгорел. Может быть, в эту минуту по пожарищу бродят около сотни детей без крова, без пищи, без одежды… Хотите ли вы им помочь? Но для этого каждому из вас придется больше работать, получать меньше еды и поделиться своей одеждой с новичками.

Ни один ребенок не возражал. Все спокойно и с достоинством вошли в положение других детей и были готовы потесниться.

Все 80 человек. Как один.

Вам нужны комментарии?

Иоганн Генрих Песталоцци мог создавать свой мир, но оградить его от мира внешнего был не в состоянии.

Столь любимые нашим героем французы летом 1799 года проиграли какое-то очередное сражение австрийцам и заняли Станц. Монастырь им понадобился для госпиталя. Солдаты просто вошли в здание и потребовали всем убираться. Они слушать не хотели никаких возражений, — за ними была сила.

Нашему герою было предписано в считаные дни освободить монастырь для госпиталя.

Есть свидетельство, что, увидев первого французского солдата, вошедшего в монастырь, Песталоцци начал его… выталкивать из помещения. Почему вооруженный воин его не убил — загадка.

Так, буквально в один миг, отец снова остался со своими детьми в чистом поле.

Несколько дней потратил Песталоцци на то, чтобы для максимального количества детей найти дом. Сначала обращался к своим знакомым, к родителям тех детей, которые ходили в приют, потом — к совершенно незнакомым людям.

Кого-то удалось пристроить.

Большинство же он отправил, как говорится, куда глаза глядят.

Можно ли передать словами то, что испытывал он в этот момент?

Ему 53 года. По тем временам — старик.

И его дело опять рухнуло. Все его теоретические выкладки получили абсолютное практическое подтверждение. Он понял, что нашел единственно правильный путь в воспитании.

И что? Человек с ружьем разрушил будущее. Разрушил жизнь.

Как мне, биографу, описать степень отчаяния моего любимого героя? Где я могу отыскать слова?

И я нашел их! Как ни странно (а может, и не странно вовсе), у другого гениального педагога Януша Корчака.

В Варшавском гетто Януш Корчак вел дневник, и, когда приходилось особенно трудно, он придумывал молитвы от лица то ребенка, то старика, то даже от лица горя…

Слова одной из этих молитв, на мой взгляд, очень точно передают состояние Песталоцци, изгнанного из Станца: «Ты всемогущ, а правда беспомощная сражается с бескрайним океаном лжи. Справедливость закрыла глаза. Все в человеке двуличном ложь, все, кроме клыков и когтей. Вот и рычу я на Тебя, как пес хищный, готовый к прыжку, готовый вцепиться, кровавым глазом нацеливаюсь — в пустоту впиваюсь. Поэтому верую, что Ты сотворил и направляешь, чтобы я мог Тебе богохульствовать»[103].

Если бы отчаянию можно было бы написать гимн, то это — он.

Отчаиваться? Да. Страдать? Безусловно. Живой ведь человек.

Но падать? Сходить со своего пути? Опускать руки? Предавать мечту?

Не дождетесь!

В 1799 году Песталоцци уезжает из Станца к своему другу и первым делом пишет книгу «Письма к другу о пребывании в Станце».

Как мы уже говорили, Песталоцци принадлежал к тем удивительным людям, которые не отличают победы от поражений. Разумеется, в «Письмах» есть и строки отчаяния — живой же человек все-таки, но в основном Песталоцци описывает свой опыт — немного в Нейгофе, больше — в Станце.

Рассказывает будущим поколениям о своих обретениях (в основном) и ошибках (немного). Он убежден: этот опыт пригодится. Его педагогические открытия необходимы для улучшения человечества.

Когда-то писательская работа спасла его от нищеты и в корне изменила отношение к нему общества.

Дар писателя, желание писать всегда помогали ему не просто выживать, но жить. Как любой пишущий человек, оставаясь наедине с листом бумаги, он ощущал свою силу и не ощущал одиночества. Все свои проблемы во взаимоотношениях с судьбой он решал с помощью пера и бумаги. Будущее становилось ясным. Фантазии казались реализованными.

Тоненький лист бумаги — плот, на котором можно спастись в любые житейские бури и непременно выплыть в будущее.

Читая «Письма», ты с трудом понимаешь, что их писал человек, которого абсолютно несправедливо лишили любимого дела и средств к существованию. Перед вами — если угодно — пособие по созданию народной школы. Ни тебе ностальгии, вполне объяснимой в данном случае. Жалоб нет совсем. Слез и печали — совсем чуть-чуть.

Значительно позже Песталоцци напишет, что Станц «предоставил мне простор для накопления решающего опыта»[104]. Именно это ощущение пронизывает «Письма».

Понимаете, да? Для кого-то, наверное, то, что случилось с нашим героем в Станце, было бы трагедией, доказательством несправедливости мира.

Для нашего героя — опыт.

Господь не ошибается. Все, что Он нм делает — необходимо.

Мне вообще кажется: когда у человека есть цель и он движим призванием, — все, что происходит в его жизни, воспринимается, как ступеньки, ведущие к цели.

Всегда — вверх, даже когда окружающим кажется, что ты не просто пошел, но рухнул вниз.

Веру в Бога, в себя, в свое призвание сломить невозможно.

Жизнь нашего героя тому — абсолютный пример.

Станц не разрушил желания Иоганна Генриха Песталоцци стать педагогом, но лишь укрепил его.

Песталоцци покидает Станц накануне своего 55-летия…

Вот состояние нашего героя зимой 1799 года, описанное им самим: «Как потерпевший кораблекрушение уже видит землю и дышит уже верой в жизнь, но вдруг противным ветром снова откидывается далеко в безбрежное море, восклицая в страшном отчаянии — „зачем я не умер!“ и все — так не опускается на дно, открывает усталые глаза, снова оглядывается, и снова ищет берег, а увидев, напрягает до окоченелости свои члены, — так же было и со мной»[105].

Что же видит «тонущий» пожилой человек, вглядываясь в даль?

Как уже нередко случалось: абсолютную бесперспективность собственной жизни.

Да, он известный писатель. Книги его хорошо распродаются в немецкоязычных странах, переводятся на английский и французский. Его узнают в кабачках и обсуждают с ним вопрос, который до появления истории Лингарда и Гертруды мало кого волновал: действительно ли детей надо воспитывать? «А что, просто бить — недостаточно? Нас же только били? И ничего — выросли и живем нормально. Как все». И еще все время спрашивают про самостоятельность женщины… К выводу о том, что женщина может быть самостоятельной, а у матери, оказывается, существует высокое предназначение — улучшать нацию, — посетителям трактиров привыкнуть, пожалуй, еще сложнее, чем к собственной роли воспитателей потомства.

Он не бедствует. Анна успокаивает его: мол, жизнь хорошо сложилась, теперь можно спокойно встретить старость, которая уже, собственно говоря, пришла.

Только вон там, вдали, кажется, где-то совсем далеко, за грудой проблем, невозможностей и неясностей, возвышается господин Призвание и манит к себе. Этот призыв невозможно не заметить, не откликнуться на него нельзя.

Хорошо писать про человека, который сам оставляет свидетельства собственного душевного состояния. Не надо ничего лишнего додумывать и представлять. Достаточно открыть книгу своего героя и прочесть, скажем, о том, в каком состоянии души он открывал Бургдорфский педагогический институт.

«У меня были друзья, я любил, у меня была Родина, я обладал правами, но мне не хотелось жить (курсив мой. — А. М.). Я чувствовал: ни один человек, у которого сердце бьется для дружбы, любви и Родины, для природы человека и ее достоинства, не должен хотеть жить в тех условиях, когда он сам, его друзья и родные, его сограждане подвергаются угрозе лишения всех средств человечности и обречения на чисто животное существование»[116].

Эти слова продиктованы, разумеется, той непростой ситуацией, в которой находилась родина нашего героя в результате периодически возникающих революций и бунтов. Однако, очевидно, они шире, а поэтому и еще пессимистичнее.

Мир плох и не приспособлен для счастливой жизни, да и, в принципе, для жизни приспособлен не очень.

Вывод, к которому и до, и после Песталоцци нередко приходили думающие люди иногда в связи с какими-то конкретными событиями в собственной жизни, а бывало, и просто в результате собственных раздумий.

Так что такой взгляд вовсе не уникален. Вопрос: к каким действиям он ведет?

К тому ли, что у человека опускаются руки, он спивается или, в лучшем случае, наполняет мир пессимистичными мрачными произведениями, случается, что и очень талантливыми?

Или же к тому он хочет бороться с таким положением и менять его?

У Иоганна Генриха Песталоцци пессимистические мысли возникают то и дело. Причем нередко в те моменты его жизни, когда, казалось бы, он должен радоваться и мир воспевать.

Но они не ведут к тому, что у него опускаются руки. Главнейшее качество нашего героя: настойчивость в достижении осознанной им цели.

Да, окружающий мир таков, что подчас совсем не хочется жить. Это так. Что можно противопоставить этому? А что, в принципе, можно сделать для решения любой социальной проблемы? Есть ли вообще сила, способная эти проблемы решать?

Разумеется есть. Это — человек. Только он в состоянии переделать тот мир, который сам же и создал.

Однако где же взять этого прекрасного человека, который захочет не разрушать, а строить прекрасное?

Ответ очевиден: воспитать, образовать. Иного способа не существует.

Песталоцци не просто преподает. В своих учреждениях он мечтает создать человека, который захочет сделать будущее прекрасным. В какой-то мере, конечно, это подход идеалистический, но иного у нашего героя нет. Только с такими мыслями он может строить Бургдорфский педагогический институт.

«Мрачная картина! — пишет Песталоцци в 1800 году, том самом, когда открылся Бургдорфский институт. — Но никогда, с тех пор как в состоянии был видеть, я не видел ее иной. В этом лежит причина живущего во мне стремления не довольствоваться полумерами, а радикально излечить недуги школьного дела, которые лишают сил большинство народов Европы»[117].

Только так. Иначе не умеет.

Казалось бы, извилистая, но по большому счету абсолютно прямая дорога биографии нашего героя привела нас, дорогой читатель, к созданию Ивердонского института — главному делу жизни Иоганна Генриха Песталоцци.

Нашему герою почти 60. Много прожито и страданий, и радостей, и бед. Немало событий, которые, казалось бы, должны его изменить.

Но — нет. Он не меняется ни внешне, ни внутренне. Все так же бегает в чистых, но не аккуратно надетых штанах. Все так же полон идей и не знает отдыха. Конечно, седины в волосах прибавилось. Однако трудно найти в воспоминаниях о нем описание седого почтенного старца. Песталоцци таким не был никогда.

Есть люди, которые в старости страдают от болезней, но нашего героя хвори сопровождают всю жизнь, и потому они не являлись вестниками прожитых лет. Есть те, кто в старости хочет остепениться, но у Песталоцци явно никогда не было такого желания. Немало найдется и тех, кто в зрелые годы предпочитает жить воспоминаниями — Песталоцци живет только будущим.

Через 20 лет в знаменитой книге «Лебединая песня» Песталоцци будет как бы подводить итоги своей жизни. Почему «как бы»? Потому что, с одной стороны, он понимает: он скоро умрет и необходимо высказать главное из того, что понял за жизнь; но с другой — живет мечтами о будущем Ивердонского института.

Согласимся, для многих из нас прошлое — это некое озеро, плавая в воспоминаниях, мы получаем удовольствие. Для нашего героя прошлое — то, от чего можно оттолкнуться для полета в будущее.

Опыт, как известно, «сын ошибок трудных». Ошибок было сделано немало, но, обратите внимание, наш герой с какой-то даже залихватской радостью их повторяет. Наступает на одни и те же грабли — потирает шишку на лбу и шагает себе дальше.

И, главное, ведь побеждает — создает, в итоге, самое знаменитое учебное учреждение в Европе. 20 лет оно работает, принося славу создателю, радость и пользу ученикам.

А потом закрывается.

Почему?

Потому что Песталоцци снова окажется плохим хозяйственником. Все те же вечные грабли…

Да что ж это такое! Великий педагог — и совершенно не умеет усваивать уроки собственной жизни!

Или не хочет?

Как ни покажется парадоксальным, к пониманию сути нашего героя нам поможет приблизиться одно понятие, которое в начале прошлого века безуспешно пытались внедрить и психологи, и социологи.

Звучит оно вполне лирически, даже нежно — «мильеза». Знаете ли вы, дорогой читатель, что это такое?

Я тоже не знал, пока не прочитал об этом у немецкого историка, психолога и социолога Франца Карла Мюллера-Лиера.

Сей господин не верил ни в какие объективные законы развития общества, был убежден, что оно движется лишь благодаря воле конкретных людей. Для того чтобы разобраться в том, как развивается личность, способная двигать процессами в обществе, он и ввел понятие «мильеза».

«Мильезой мы называем повреждение человека средой (Milieu), окружающим миром»[136].

Понимаете? В начале ХХ века была предпринята попытка внедрить термин, с помощью которого можно было бы определить тот вред, который наносит общественная среда человеку.

Удивительное дело! В ушедшем веке какие только эксперименты не проводились над людьми, а термин, характеризующий то, как окружающий мир отрицательно влияет на человека, — не прижился. Не захотелось человечеству сосредоточиваться на этом вопросе и использовать специальное слово, описывающее негативное влияние среды на личность.

А жаль… Думаю, если бы «мильезу» стали разрабатывать, говорить об этом влиянии было бы проще.

Какая связь между Песталоцци и красивым, но не прижившимся термином?

Мне кажется принципиально важным понять, что к нашему герою мильеза отношения не имеет вообще. Что, с одной стороны, поразительно, а с другой, как говорится, «многое объясняет».

Вот посмотрите, что получается: жизнь Песталоцци приходится на предреволюционные и революционные годы — годы страшные, нестабильные, когда жизнь только и делает, что меняется. Разумеется, все происходящее не может на него не влиять: он страдает, переживает, мучается; старается всем помочь, особенно детям, всем, чем только может.

Но среда почему-то не повреждает его. Мильезы нет. Он словно вовсе не хочет усваивать уроки социальной жизни, хочет идти вперед — несмотря, вопреки, упорно…

Как такое может быть? Благодаря чему человек, находясь внутри агрессивной среды, не позволяет ей не то что изменить себя, но даже просто — нанести себе повреждения? Как он умудряется любое поражение воспринимать не как пропасть и даже не как урок, но — как трамплин?

На мой взгляд, ответ на него один. У нашего героя была цель. Она же — смысл. Иоганн Генрих Песталоцци жил ради того, чтобы помогать детям. Самоуверенности в нем не было. Наоборот, — он весь создан из сомнений, как мозаика из камушков. Однако знал твердо: лучше, чем он, никто детей не выучит, не образует их.

Эта цель требовала от человека быть определенным, то есть иметь не только внятные взгляды, но и, если угодно, вполне твердое состояние сердца и души.

Песталоцци исходил из того, что его педагогическая система — универсальна. То есть по ней образовывать ребенка может любой человек. Как и положено всякой системе — она объективна.

Другое дело — создатель системы, ее автор. Он должен показывать, скажем попросту, не научно: правильное отношение к детям. Таким образом, он обязан думать о том, как сохранить лучшее в себе, вопреки воздействию среды. Чтобы не случилось никакой мильезы.

«С раннего утра до самой ночи, все время мои дети должны были видеть на моем лице и догадываться по моим губам, что всем сердцем я с ними, что их счастье — мое счастье, а их радость — моя радость»[137], — записывает наш герой в дневнике.

Такое нельзя сыграть. Дети не приемлют фальши. Таким человеком надо быть, коли уж господин Призвание привел тебя на педагогическое поприще. Если эта цель — этот смысл — суть необходимость жизни, то никакая мильеза не страшна: среда оказывается против тебя бессильной.

И никакие уроки тебе не важны. Ты не выстраиваешь свой путь логически, учитывая огрехи прошлого.

Просто идешь напролом. Как поезд.

Великий психолог ХХ века Виктор Франкл очень жестко и справедливо заметил: «Стремление к смыслу — это не бесплодное мечтание, не самообман, а, скорее, „самопрограммирование“»[138].

Вот ведь как оно получается: имея смысл и стремясь к нему, ты сознательно или подсознательно программируешь самого себя так, чтобы этот смысл не потерять. И тогда не случится никакой мильезы и самая агрессивная среда окажется бессильной.

Цель — она же смысл — определяет внутреннее состояние человека и, соответственно, его поведение.

На мой взгляд, это очень важный, если не важнейший вывод, который может сделать человек, размышляя о жизни Иоганна Генриха Песталоцци.

И пример. Если, конечно, хватит желания и сил ему следовать.

Итак, Песталоцци едет в свою усадьбу к любимому внуку Готлибу.

Яков — сын Песталоцци — умер, когда Готлибу исполнилось три года. Хотелось бы написать, что дед заменил внуку отца, но это было бы, мягко говоря, преувеличением: душа, сердце, время, раздумья, короче говоря, весь Песталоцци принадлежал только своему делу.

Правда, во время коротких встреч с Готлибом Песталоцци пытался стать для мальчика тем, кем был для него самого дед Андреас. Но то ли встречи были не такими частыми, то ли Готлиб, действительно, не имел способностей ни к каким наукам, однако Песталоцци решил: внук к наукам не способен, отдавать его учиться — значит, бороться с природой ребенка.

Ивердонский институт открылся, когда Готлибу исполнилось семь лет. То есть время, когда внук должен был пойти в школу, приходится как раз на время расцвета Ивердона. Согласитесь: любой дед — руководитель знаменитого учебного заведения — непременно взял бы собственного внука себе под крыло.

Песталоцци не был любым. Поняв, что внук не склонен к наукам, а значит, обучение станет для него мукой, дед, разумеется, способствовал тому, чтобы Готлиб получил общие знания, но затем отправил его учиться кожевенному делу.

Помните, как назывался кружок, в котором будущий великий педагог немножко занимался революцией? «Гельветическое общество „У скорняков“». Не в память ли о юности Песталоцци выбрал внуку именно это ремесло? Или, действительно, увидел у него таланты скорняка (можно ли их разглядеть у мальчишки?). Но, так или иначе, круг замкнулся.

Когда Песталоцци приехал в Нейгоф, его внук был вполне сформировавшимся 27-летним молодым человеком.

У Готлиба родился сын — правнук Песталоцци, которому дали имя Карл.

Карл вырос, поначалу выбрал военную карьеру, но затем сменил ружье на перо — стал ученым, профессором Цюрихского политехникума.

Бог не дал Карлу детей. И на нем род Песталоцци закончился.

На фамильном гербе Песталоцци изображен лев, то ли лежащий, то ли прыгающий между двумя ключами. Я ни разу не специалист по геральдике и понимаю, что художник вкладывал некую символику.

Но чем больше изучал я жизнь своего героя, тем больше мне начинало казаться, что один ключ — это тот, что «открывает» его работу, его педагогическую деятельность. К этому ключу стремится лев, на этот ключ смотрит.

Второй ключ — всё, что касается личной жизни: жена, сын, внук. То есть всё то, что не имеет отношения к работе. К этому ключу лев повернулся своим хвостом…

Может, геральдически это неверная расшифровка. Но, на мой взгляд, она очень точно отражает жизненные приоритеты нашего героя.

Итак, 79-летний старец приезжает в Нейгоф, чтобы подвести итоги своей жизни.

Когда-то я придумал пословицу: если ты не подводишь итогов, — итоги подводят тебя. Это не про нашего героя. Подведение итогов — как раз излюбленное его занятие.

Песталоцци не просто переживает — страдает из-за закрытия Ивердонского института. Но Бог милостив, Его Промысел всегда добр. Он дает нашему герою важное дело: написать итоговую книгу.

Однако до конца жизни, до последнего своего вздоха Песталоцци надеется, что Ивердон возродится. Вспоминая прошлое, все равно мечтает о будущем. По-другому он не умеет.

Нейгоф. Его собственный дом. Здесь все напоминает о молодости, о первой попытке создать школу, об Анне и Якове. Все ушли, покинули его…

^{Иоганн Генрих Песталоцци редко бывал настолько аккуратен. Рисунок. XIX в.}

^{Старая школа в Бирре. Рисунок. XIX в.}

Не надо быть особо сентиментальным человеком, чтобы загрустить, вернувшись в свою юность. Особенно если тебе почти восемьдесят и ты постоянно ощущаешь дыхание приближающейся смерти.

Но Иоганн Генрих Песталоцци приехал в Нейгоф не грустить, а подводить итоги.

Согласимся, надо иметь определенную смелость и огромную веру, которая делает человека бесстрашным перед лицом смерти, чтобы назвать свою книгу «Лебединая песня».

Вообще-то лебеди, как известно, не поют. Но существует народное поверье: перед смертью у лебедя вдруг появляется голос, и он поет невероятно красивую песню.

Человек, назвавший свое произведение «Лебединой песней», понимает, что оно — последнее. Им движет желание договорить, досказать, дообъяснить. Успеть поведать о самом главном. Самому подвести итоги своей жизни так, как он считает нужным и правильным.

Когда герой твоего повествования подводит итоги своей жизни — это просто подарок для биографа. Ты ведь тоже должен подытожить — а тут, пожалуйста, — целая книга!

Потому так важна для нас «Лебединая песня».

Не ищите в ней ни страха смерти, ни какого-то элегически-красивого прощания с жизнью. У нашего героя не тот характер, не то восприятие жизни.

Песталоцци, как всегда, занимается делом.

Основа книги — очередной рассказ о системе.

Читая «Лебединую песню», создается ощущение, будто Песталоцци хочет рассказать буквально обо всем, что он понял про обучение детей, с максимальной полнотой раскрыть свои методы природосоответствия и элементарного образования. Все, все, все рассказать. До последней точки.

Он понимает, что «на потом» ничего оставлять нельзя, нет у него никакого «потом». Как боец, принимающий свой последний бой, бросает все гранаты, понимая, что погибнет, так Песталоцци кидает в читателя все слова, понимая, что договорить, дообъяснить не удастся.

«Или сейчас, или никогда» — вот основной принцип этой педагогической книги.

«Не знаю, нужно ли еще добавлять, что человек в моем возрасте часто и охотно прибегает к повторениям, — пишет Песталоцци в предисловии к „Лебединой песне“, — что даже чувствуя близость смерти, даже на смертном одре он не устает повторяться и до последнего вздоха не может досыта наговориться о предметах, все еще особенно близких его сердцу»[152].

Конечно, взаимоотношение человека со смертью — вопрос сложный, философский, сакральный. Не у всех хватает смелости в эти взаимоотношения вступить. Да и Господь не всем дает возможность приготовиться, подвести итоги.

Как мы уже сказали: Песталоцци относился к смерти со спокойствием истинно верующего человека. Он будто договорился, что она не придет раньше, чем он закончит свою «Лебединую песню». И, надо сказать, смерть его послушалась.

«Лебединая песня» — последняя попытка педагога и философа, всегда ощущающего себя частицей человечества, объяснить этому самому человечеству все то, что объяснить не удалось. Или кажется, что не удалось.

Поэтому в этой книге, как, впрочем, и в предыдущих — невероятным образом переплетаются философские искания нашего героя, абсолютно практические советы по воспитанию детей и автобиографические мотивы.

Хочется досказать обо всех сферах своей жизни.

«Глаз хочет смотреть, ухо — слышать, нога — ходить, а рука — хватать. Но также и сердце хочет верить и любить. Ум хочет мыслить. В любом задатке человеческой природы заложено естественное стремление выйти из состояния безжизненности и неумелости и стать развитой силой (курсив мой. — А. М.)»[153].

Не будем забывать, что Песталоцци, — как и любой крупный педагог, — был весьма своеобразным философом. В процитированных словах — основа его философии. Человек создан Богом (Природой) для побед и свершений. Задатки сил, необходимых для этих побед, изначально заложены в нем. Задача воспитания состоит в том, чтобы эти задатки определить и развить, а не уничтожить, навязывая какие-то собственные приоритеты.

Повторюсь, чтобы лучше запомнить, — главное педагогическое открытие Песталоцци в том, что учитель (а это и педагог в школе, и мать-отец или бабушка-дедушка) не должен идти к ребенку с собственным пониманием мира. Его задача: пытаться понять, каким видит этот мир ребенок. При этом необходимо помнить, что ребенок всегда видит мир по-своему. В любом возрасте у него есть этот собственный взгляд.

Учитель — не тот, кто диктует, что необходимо делать. Он — познаватель мира маленького человека, раскрыватель его возможностей, помощник в том, чтобы эти возможности реализовать.

Когда я говорю о том, что практические советы и философские выводы в «Лебединой песне» переплетены — это вовсе не означает, что вот тут кусочек про философию, а тут — про воспитание.

О нет! Песталоцци демонстрирует философский подход к самому процессу обучения. И это очень важно.

Философия и педагогика перемешаны, если можно так сказать, в одном блюде. И в деятельности нашего героя, и в его книге они по отдельности не подаются.

Обучение, образование ребенка есть процесс ни в коей мере не механический. В нем в первую очередь необходимо понять суть, а уже потом переходить к приемам.

Вот, например, Песталоцци рассуждает о важной педагогической задаче: как научить маленького человека говорить?

Задача матери, а именно она, напомню, по мнению Песталоцци, первый и главный учитель своего ребенка — сначала дать почувствовать своему чаду прелесть и уникальность мира. Зачем? Чтобы ребенку самому захотелось назвать словами все то прекрасное, что он видит.

Элементарный принцип образования — это когда учителем выступает природа. Звуки — не бессмысленный шум, буквы — не абстрактные крючочки. Ни в коей мере! Все это — инструменты для описания красоты мира, для понимания волшебства природы.

Сначала ребенок воспринимает все это на чувственном уровне, ведь он тоже — часть природы. Затем у него возникает естественное — природное — желание об этом рассказать другим и себе самому. Отсюда появляется естественное желание говорить. И читать. Ведь не все интересное можно увидеть непосредственно — о чем-то далеком прекрасном можно только прочесть.

И желание говорить, и желание читать — естественны. Они должны возникать не по воле педагога, а из природного стремления ребенка.

Многократно повторяется в «Лебединой песне» важнейшая для Песталоцци мысль: главная задача и родителей, и школы — не вбивать в голову детей какие-то истины и правила, а научить их наблюдать природу.

Как научить? Да просто! Обращать внимание маленького человека на то, что в природе происходит.

И, разумеется, любимый Песталоцци пример с водой: пойми, прочувствуй жизнь воды, и ты начнешь осознавать жизнь природы. Не учебник по природоведению, а сама вода поможет тебе понять волшебные законы жизни природы, а значит, и тебя самого.

Я останавливаюсь на «Лебединой песне» не только потому, что это — последнее произведение нашего героя, итоговое. С ее помощью так просто и логично подвести итог и нашего повествования.

Важно, что сама по себе эта книга — удивительна. Да, как и практически все произведения нашего автора, она написана довольно тяжело и многословно. Да, как предупреждал Песталоцци, в ней немало повторов.

Но то и дело возникают мысли и выводы, когда ты откладываешь книгу, чтобы задуматься, а то и поспорить с автором.

В «Лебединой песне» Иоганн Генрих Песталоцци выступает не как лектор или, не приведи господи, как проповедник. Но — как абсолютно живой, близкий человек, собеседник.

Всего один пример, чтобы не быть голословным.

Вот наш герой замечает: «Ребенок любит и верит (курсив мой. — А. М.) прежде, чем начинает мыслить и действовать»[154].

Первое желание — спорить.

Я вовсе не убежден, что это так. Глядя на лицо младенца, меня всегда не покидает ощущение, что он размышляет о чем-то очень важном. А уж что касается действий… На мой взгляд, ребенок от рождения начинает действовать. Например, тянуться к материнской груди. Или закрывать глаза, чтобы спать и набираться сил. А уж как только обучается ползать — работает постоянно и настойчиво.

Вообще, обратите внимание, младенец умеет существовать таким образом, что вся жизнь взрослых людей начинает крутиться вокруг него. Крошечный человек прекрасно организует жизнь взрослых своей семьи.

Но это — мой взгляд, мои мысли, которые, к слову сказать, появились именно после прочтения слов автора. И кто сказал, что мои мысли верны?

Однако если верить Песталоцци, то выясняется, что на родителях именно в первый год жизни ребенка лежит невероятная ответственность! Ведь ребенок будет любить то и верить в то, что помогут ему полюбить и во что ему помогут поверить именно родители. Поэтому надо быть внимательнее с демонстрацией ребенку своей любви и веры.

Но это еще не все, о чем заставляет задуматься Песталоцци всего одной фразой.

А может быть, младенец размышляет не только над тем, что видит вокруг, но и над тем, что пережил? Не забываем ли мы, что даже у только что родившегося человека есть опыт?

В прошлом веке в Англии жил уникальный человек Дональд Вудс Винникотт, который, с одной стороны, был самым известным доктором-акушером Лондона, а с другой — столь же знаменитым психологом, который дважды избирался президентом Британского психологического общества.

Так вот он писал: «Еще в утробе ваш младенец уже является человеческим существом, а к моменту рождения он обладает большим опытом, как позитивным, так и негативным»[155].

У младенца есть опыт! Почему бы малышу этот опыт не обдумывать? Но если он не знает слов, то чем он обдумывает? Как сформулировать мысль, если ты до поры не знаешь, как и что называется? Или у младенцев свое умение мыслить? Или все-таки прав Песталоцци: только верят и любят?

И за всеми этими вопросами и размышлениями, родившимися только от одной фразы, встает самый главный вывод: младенец — это вовсе не бессмысленное существо, которому только предстоит стать человеком, как думало подавляющее большинство во времена Песталоцци.

О нет! Младенец — это человек. И задача родителей: с момента рождения относиться к нему именно так, если угодно — выработать привычку подобного отношения к ребенку, как к личности, которая останется навсегда.

Удивительная книга эта «Лебединая песня»!

И наконец моменты автобиографии, без которых подвести итоги жизни нашего героя невозможно. В своей книге Песталоцци пишет и про детство, и про приход в литературу, и про создание своих учебных заведений.

Только все это хроника не побед, а поражений.

«Но я очень далек от мысли, что действительно справился с этой задачей. Нет, все еще я не дал ответа на вопрос: „Песталоцци, если все было так, как ты сказал, почему ты не достиг в своих стремлениях больше, чем было на самом деле?“»[156].

Совершенно не имеет значения, к какому именно периоду жизни нашего героя относится этот вывод. Это его всегдашнее ощущение: сделано меньше, чем хотелось, чем планировалось.

Складывается ощущение, что автор «Лебединой песни» абсолютно убежден в двух вещах: в абсолютной нужности и значимости своего метода и, одновременно, в такой же совершенной невозможности для самого себя создать дельное учебное заведение, где бы учить по этому методу.

Мы уже знаем, что швейцарский гений ошибался. Его метод работал. Он воспитал множество учеников. Огромное количество детей благодарило его за время, проведенное в его учебных заведениях.

Песталоцци ведь тоже все это понимал. Не мог не понимать.

Кокетничал? Не похоже. Просто ему искренно казалось — всего, что он сделал, недостаточно. А все, что не получилось, не случилось только и единственно по его вине.

«Положительно во всех науках мне одинаково недоставало даже самых первоначальных знаний и навыков, необходимых для хорошего руководства…»[157]

Поверьте, я могу привести еще множество цитат, в которых наш герой жестко и честно ругает себя. Это просто поразительно, что после такого количества поражений, закрытий, неоткрытий, отказов и прочее и прочее, человек вовсе не обозлился. И никогда не искал виноватых. Никогда, ни на кого не сваливал вину за неудачи.

Нет, дорогой читатель, никак не кокетство. Никак. Позиция. Если кто-то хочет сказать обо мне доброе слово, — пожалуйста, будет приятно. Но для меня, для Песталоцци важно проанализировать неудачи. Это и полезнее, и нужнее, и правильнее.

В «Лебединой песне» очень много написано о любви к системе и к образованию вообще, к детям, к отчизне, к народу… И ни слова о своем сыне, о любви к своей жене.

Ко всему этому лев стоит, повернувшись хвостом…

Почему?

Может быть, Песталоцци не считал возможным делиться в книге собственными, абсолютно личными переживаниями. Может быть, не хотел отвлекаться на размышления о своей любви, — главное в книге все же не мемуары, а разговор о принципах системы. В конце концов, отношения между мужчиной и женщиной — всегда тайна, и кто знает: может быть, так сильно любил, что не было сил вспоминать… Как разобраться с чужой любовью?

И все-таки кое-что об Анне написано. Эти слова представляются мне очень важными для понимания взаимоотношений Иоганна Генриха и Анны.

Рассказывая о своих неудачах и совершенно искренно виня в них самого себя, Песталоцци пишет: «Мне только жаль жену, которая, жертвуя для меня всем, потеряла все, что могло бы осчастливить ее благородное сердце, все, что она надеялась совершить и чем надеялась насладиться, выйдя замуж за меня. Но благодарение Богу то, чего я лишал ее своими ошибками, Бог вернул ей известным способом через друзей (курсив мой. — А. М.): до самой смерти они старались возместить ей многое из того, что она из-за меня потеряла, утешить ее во многом, что по моей вине ее огорчало»[158].

Складывается впечатление, что Песталоцци перекладывает на плечи друзей все то, что не смог сам дать жене. Неприятно…

Но кто их разберет, великих? Да и вообще влюбленных. Может быть, он страдал от этого своего неумения? Может быть, он не писал о их отношениях потому, что они — боль и вина?

О жене написано мало, но всегда — с уважением. И никогда с упреком.

Песталоцци выбрал ту жену, с которой прожил почти полвека. Анна выбрала того мужа, которому отдала всю свою жизнь. А дальше начинается то самое личное, которое, наверное, не стоит обсуждать и тем более осуждать.

Заканчивается «Лебединая песня» такими словами: «По крайней мере не отвергайте целиком мои жизненные стремления как дело, с которым покончено и которое не требует поэтому дальнейшего испытания. С этим делом действительно еще не покончено, оно несомненно требует серьезного испытания, и совсем не ради меня и не ради моей просьбы»[159].

Понимаете, какое дело: последние слова последней книги великого педагога — это крик. Но не об уходящей жизни. Не о страхе приближающейся смерти. Не о себе самом, любимом, наконец!

О нет!

Крик: пожалуйста, умоляю, сохраните мою систему! Испытывайте ее как хотите! Экспериментируйте над ней как угодно! Но только не забывайте! Помните!

«Лебединая песня» была опубликована незадолго до смерти Песталоцци, в 1826 году. Он успел увидеть ее напечатанной. Успел услышать первые отзывы, в основном положительные.

Написание «Лебединой песни» занимало почти все время нашего героя. По привычке он вставал рано и после завтрака садился за стол, за которым проводил целые дни, отвлекаясь лишь на короткий обед.

Из чего еще состояла его жизнь в последние годы?

А из чего вообще состоит жизнь пожилого человека?

Иногда общался с домашними, иногда — с гостями. Его — знаменитость! — регулярно звали на встречи, особенно в школы.

Чаще отказывался, иногда ходил. Произносил речи, давал советы.

На одной из встреч ученики торжественно приветствовали его, а самый маленький мальчик подал венок. Чтобы надеть его на голову почетного гостя, мальчику не хватало роста.

Песталоцци по-взрослому пожал руку смутившемуся ребенку, а потом надел венок на голову ему.

Поймав удивленные взгляды собравшихся, улыбнулся:

— Не мне. Невинности надо отдать венок.

Всерьез задумывался о том, как возродить Ивердонский институт, даже писал какие-то письма.

Хотел написать отдельные работы об опыте Бургдорфа и Ивердона. Ему казалось, что для понимания его системы это очень важно.

Для нашего героя жизнь равна работе. Или даже так: жизнь поддерживает работу, работа — жизнь.

После того как отдал «Лебединую песню» в печать, Песталоцци начал на глазах угасать: уходила энергия — его вечная спутница, уходил его напор.

Словно, завершив последнее дело, теперь дожидался финала.

Иногда домашние видели его молчаливо сидящим и устало глядящим в одну точку.

Так и хочется написать здесь что-нибудь красивое: «О чем думал в последние минуты жизни этот некрасивый старик? Что его волновало?»

Но загадки тут нет. Мы прекрасно знаем и о чем он думал, и что его волновало.

Нет, не его собственная жизнь. А его система. Ее существование после смерти создателя. Вот — главная боль и «Лебединой песни», и вообще последних лет его жизни.

15 февраля 1827 года Песталоцци стало совсем плохо, но он не сдавался: потребовал, чтобы его отвезли к доктору в город Бругг.

Требование, разумеется, было выполнено, но уже на следующий день, 16 февраля, Песталоцци потерял сознание, а 17 февраля скончался.

Последние слова Песталоцци были удивительны: «Я прощаю врагам, да живут они в мире, а я переселяюсь к вечному миру. Я желал бы еще пожить хотя месяц, чтобы окончить мои последние труды; но все-таки благодарю Провидение за то, что оно отзывает меня от земной жизни. А вы, мои близкие, живите в спокойствии, ищите счастья в тихом домашнем кругу»[160].

Человек, всю свою жизнь посвятивший работе, призывал искать счастье в «тихом домашнем кругу»?

Может быть, после смерти человек выдает свои истинные желания? Кто знает…

Еще одна загадка жизни нашего героя, которую не разгадать…

Через два дня, 19 февраля, тело Песталоцци отпели в церкви, гроб перенесли в деревушку Бирр и опустили в могилу, которая была вырыта около маленькой сельской школы.

Незадолго до смерти Иоганн Генрих Песталоцци написал:

«Дорогой мой народ, сказал я себе, я помогу тебе. У меня нет искусства, я не вооружен наукой, в этом свете я ничто, совсем ничто, но я хорошо знаю тебя и отдаю тебе все, что успел приобрести в течение моей трудовой жизни. Я отдаю тебе всего себя (курсив мой. — А. М.).

Читай, что я предлагаю, без предрассудка, и, если кто-нибудь даст тебе лучшее, брось меня; пусть в твоих глазах я превращусь в тоже „ничто“, каким я прожил всю свою жизнь. Но если тебе не скажет никто того, что говорю, никто не скажет так доступно и пригодно, как говорю я, то подари мою память, мою жизнь, мою угасшую для тебе деятельность слезою — одною только слезою»[161].

Жизнь Иоганна Генриха Песталоцци закончилась.

Впереди было только бессмертие.

Но если быть честным до конца — попытка бессмертия.

На надгробном памятнике Песталоцци написаны такие слова:

«Избавитель бедных. Народный проповедник.

Отец сирот. Основатель народной школы.

Воспитатель человечества. Человек. Гражданин.

Всё для других. Для себя ничего».

Убей бог, более емко и, одновременно, более полно про Песталоцци не скажешь.

Именем Песталоцци названа звезда. В честь него изготовлялись памятные медали. Само имя Песталоцци превратилось в символ педагогики.

Василий Жуковский воспитывал будущего императора Александра II по методу Песталоцци, наследию которого посвятил несколько статей.

Его имя и система не забыты. Сегодня во многих странах мира есть школы, которые работают по методу Песталоцци.

И все-таки люди и даже педагоги недопустимо мало знают и о самом Песталоцци, и о его трудах, и о сути его методики.

Помните, в начале нашего разговора я предположил, что человечество стало бы лучше, если бы метод Иоганна Генриха Песталоцци использовался шире?

Тогда, дорогой читатель, вы, скорее всего, решили, что я преувеличиваю.

А сейчас, узнав личность и взгляды Песталоцци, поверили?

Методика Песталоцци не приемлет учительского диктата. Она призвана воспитать детей свободных, знающих себя, понимающих себя и свое призвание.

Однако со свободными детьми трудно иметь дело. Педагогам привычнее диктовать, чем исследовать ребенка. А без такого исследования, без понимания сути каждого ученика система не работает.

Поэтому, честно говоря, я не могу закончить свой рассказ радостно-оптимистичными словами про то, что, мол, убежден: система Песталоцци завоюет весь мир.

Не завоюет. В первую очередь потому — повторюсь — что любить и исследовать детей труднее, чем диктовать им какие-нибудь правила, а потом проверять, как они усвоили диктант.

Но! Ура! Есть же мамы-папы, бабушки-дедушки. И, в отличие от наших неповоротливых школ, они очень даже смогут воспользоваться «подсказками» Песталоцци.

Методика швейцарского гения проста и действенна. Выводы его понятны.

Что мешает использовать их в практике именно семейного воспитания каждому читателю этой книги?

Тем более не стоит забывать, что Песталоцци считал семейное образование самым продуктивным и даже в больших своих учебных заведениях старался следовать именно семейному принципу.

И последнее.

Метод Песталоцци использовался кантональной школой в Аарау, которую посещал Альберт Эйнштейн. Как известно, один из величайших ученых в истории человечества учился в школе очень плохо и относился к образованию с иронией. Однако об учебе в кантональной школе отзывался иначе, считая, что именно там он окончательно понял, насколько лучше то образование, которое основано на свободе действий и личной ответственности, а не полагается только на внешний авторитет.

«Главное в мастерстве учителя, — считал Эйнштейн, — пробуждать радость познания и творчества»[162].

Таких учителей нашел он в школе в Аарау, которая работала по системе Песталоцци.

Гений педагогики помог родиться величайшему ученому ХХ века.

Больше мне добавить нечего.

До свидания! Спасибо за внимание!

1746, 12 января — в Цюрихе в семье врача Иоганна Баптиста Песталоцци и его супруги Сусанны (урожденной Хотце) родился второй ребенок Иоганн Генрих.

1751 — приход в семью Песталоцци Варвары Шмид. Смерть отца, Иоганна Баптиста Песталоцци. Поступление в начальную немецкую школу.

1753 — начало обучения Иоганна Генриха в средней латинской школе.

1762 — публикация романа Жана Жака Руссо «Эмиль, или О воспитании». Суд над романом и его казнь.

1763 — поступление в высшую школу Коллегиум Каролинум в Цюрихе.

1764 — вступает в «Гельветическое общество „У скорняков“».

1765, декабрь — покидает Коллегиум Каролинум по собственной инициативе, не явившись на экзамен.

1766 — первые публикации в журналах «Напоминатель» и «Агис».

1767 — разгром «Гельветического общества». Трехдневный арест. Решение заниматься сельским хозяйством. Обучение у агронома Иоганна Рудольфа Чиффели.

1769, 30 сентября — венчание с Анной Шульт.

1770 — покупка земли и начало строительства дома в Нейгофе; рождение сына Якова.

1774 — создание «Учреждения для бедных» в Нейгофе.

1776 — вступление в тайное общество иллюминатов.

1779 — закрытие «Учреждения для бедных» в Нейгофе.

1780 — начало периода «нейгофского отшельничества»: пишет книги и работает журналистом (по 1798 год). Выход в свет первой книги «Вечерние часы отшельника».

1781 — выход первой части романа «Лингард и Гертруда».

1782 — издание газеты «Швейцарский листок».

1783 — выход второй части романа «Лингард и Гертруда».

1785 — выход третьей части «Лингарда и Гертруды».

1787 — выход четвертой, заключительной, части романа «Лингард и Гертруда».

1792 — Законодательным собранием Франции удостоен звания «Почетный гражданин Франции».

1798, 12 апреля — принятие первой Конституции Гельветической (Швейцарской) республики. Швейцарская буржуазная революция.

Сентябрь — декабрь — редактирует главную правительственную газету Швейцарии «Гельветический народный листок».

5 декабря — в Станце учрежден государственный приют.

1799, июль — покидает Станц.

Осень — пишет «Письма к другу о пребывании в Станце».

Работает помощником учителя в школах Бургдорфа (по 1800 год).

1800 — получает право на самостоятельное обучение. Работа учителем в мужской школе Бургдорфа.

Сентябрь — открытие Бургдорфского педагогического института.

Публикация статьи «Метод. Памятная записка Песталоцци».

1801, 24 августа — смерть единственного сына Песталоцци — Якова.

Выход программной книги «Как Гертруда учит своих детей. Попытка дать матерям наставление, как самим обучать своих детей. Письма Генриха Песталоцци».

1802 — встреча в Париже с будущим императором Франции Наполеоном Бонапартом.

1803 — выход труда «Книга матерей, или Руководство для матерей, как им научить своих детей наблюдать и говорить».

1804 — закрытие Бургдорфского педагогического института.

1805 — открытие Ивердонского института.

1814 — встреча с российским императором Александром I. Награждение российским орденом Святого Владимира 4-й степени.

1815, 11 декабря — смерть Анны Песталоцци-Шульт.

1818 — открытие «Учреждения для бедных» в Клинди, близ Ивердона, просуществовавшее один год.

1825, февраль — закрытие Ивердонского университета.

Март — возвращается в Нейгоф к внуку Готлибу.

1826 — публикация «Лебединой песни».

1827, 17 февраля — умер в больнице города Бругга.

19 февраля — отпевание и похороны в деревне Бирр, во дворе маленькой сельской школы.

Библия.

16+

Не могу не отметить, что книга И. П. Золотусского о Гоголе в серии «ЖЗЛ» в свое время оказала на меня огромное воздействие.

Интересно, что позже Песталоцци придет к выводу, что первый шаг к постижению ребенком природы — это понимание им разных свойств именно воды.

Если эта мысль покажется кому-то излишне категоричной, вспомните судьбу великого психолога Виктора Франкла (1904–1997), который в нацистском концлагере усилием воли смог вести психологические исследования, которые потом описал в книге «Психолог в концлагере». Человек даже в условиях фашистского застенка смог остаться свободным.

Второе, лучшее «я» человека («другой я», лат.).

В ряде публикаций — Шультесс или Шультес (нем. Schulthess).

Марена красильная (Rubia tinctorum).

Современное название — Нойхоф (нем. Neuhof).

Современное название Штанс (нем. Stans).

Современное название Ивердон-ле-Бен (фр. Yverdon-les-Bains).

Психология — греческое слово, дословно переводится как «наука о душе». О душе говорили во все века. Однако рождением психологии в современном смысле принято считать 1879 год, когда в Германии, а именно — в Лейпциге Вильгельм Вунд открыл первую в мире экспериментальную психологическую лабораторию.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения: В 2 т. / Под ред. В. А. Ротенберг, В. М. Кларина. М.: Педагогика, 1981 (Педагогическая библиотека). Т. 2. С. 117.

Ушинский К. Д. Собрание сочинений: В 11 т. / Гл. ред. А. М. Еголин; авт. вступ. ст. В. Струминский. М.; Л.: Изд-во Академии педагогических наук, 1948–1952. Т. 3. С. 95.

Подробнее см.: Харьковская Г. А. Природосообразность как теоретическая основа воспитания: Исторический аспект // https://www.dissercat.com/content/prirodosoobraznost-kak-teoreticheskaya-osnova-vospitaniya-istoricheskii-aspekt

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека: Традиции европейского образования / Сост., В. М. Кларин. М.: ИД Шалвы Амонашвили, 2018 (Антология гуманной педагогики). С. 113.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей / Сост., вступ. ст., прим. А. В. Калиниченко. М.: Карапуз, 2009 (Педагогика детства). С. 123.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 339.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 336.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 342.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 18.

Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 81.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 281–282.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 95.

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка: Как? Самая эффективная книга по воспитанию от патриарха отечественной педагогики / Сост. Е. Филиппова. М.: АСТ, 2014. С. 305.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 22.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 21.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 345.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 194.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 24–25.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 346.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 25.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 22.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 347.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 20.

Руссо Ж.-Ж. Избранные сочинения: В 3 т. / Сост. и авт. вступ. ст. И. Е. Верцман. М.: Гослитиздат, 1961. Т. 1. С. 546–547, 553.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 23.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 27.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 28.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 27–28.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 27.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 31.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 29–30.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 32.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 31.

Горячева Д. А. Педагогическая теория Песталоцци и современность: Эссе // https://goryacheva-berezka4.edumsko.ru/articles/post/528783

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 348.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 348.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 349.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 34.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 348.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 272.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 350.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 37–38.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 39.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 113.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 353.

Калверт К. Дети в доме: Материальная культура раннего детства: 1600–1900. М.: Новое литературное обозрение, 2009 (Культура повседневности). С. 41–42.

Монтессори М. Дети — другие. Уникальная методика раннего развития / Вступ. ст., коммент. К. Е. Сумнительного. М.: АСТ; Карапуз, 2016 (Педагогика детства). С. 37.

Монтессори М. Дети — другие. Уникальная методика раннего развития / Вступ. ст., коммент. К. Е. Сумнительного. М.: АСТ; Карапуз, 2016 (Педагогика детства). С. 52.

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка… С. 121.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 90–91.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 115.

Ушинский К. Д. Моя система воспитания: О нравственности. М.: АСТ, 2018 (Бестселлеры воспитания). С. 166–167.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 34.

Корчак Я. Как любить ребенка. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. С. 6.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 95.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 352.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 352.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 166.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 257.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 266.

Подробнее см.: Из семейной переписки А. С. Макаренко // Макаренко А. С. Книга для родителей. М.: ИТРК, 2014. С. 261, 267 и др.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 250–251.

Корчак Я. Как любить ребенка. С. 6.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 81.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 44.

Монтессори М. Указ. соч. С. 285.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 43.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 42.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 68.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 39.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 357.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 79.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 80, 81, 87.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 357.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 359.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 43.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 12.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 359.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 180.

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка… С. 301.

Макаренко А. С. Указ. соч. С. 225.

Пятницкая С. Иоганн Песталоцци: «Развитый ребенок — тот, кто умеет анализировать и использовать свои знания в жизни» // https://letidor.ru/

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 16.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 17.

Пятницкая С. Указ. соч.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 66.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 49.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 169.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 73.

Ушинский К. Д. Моя система воспитания. С. 95.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 50.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 52.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 53.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 52.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 52.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 75.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 74.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 53.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 62.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 55.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 54.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 51.

Корчак Я. Оставьте меня детям… Педагогические записи. М.: АСТ, 2017 (Личный архив). С. 307.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 108.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 80.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 368.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 79.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 84.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 13.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 14.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 25.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 60.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 61–62.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 105–106.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 54.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 99–100.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 115.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 86.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 94.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 64.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 124.

Бьюдженталь Д. Наука быть живым. М.: Корвет, 2017. С. 76.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 246.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 65.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 72.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 89.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 86.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 121–122.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 232.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 237.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 83.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 151.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 111.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 61–62.

Цит. по: Бим-Бад Б. М., Гавров С. Н. Модернизация института семьи: социологический, экономический и антрополого-педагогический анализ // http://www.syntone-spb.ru/

Мюллер-Лиер Ф. К. Социология страданий / Под ред. и со вступ. ст. П. Берман. М.: КомКнига, 2007 (Из наследия мировой социологии). С. 51.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 53.

Франкль В. Страдания от бессмысленности жизни: Актуальная психотерапия. Новосибирск: Сибирское университетское издание, 2013 (Пути философии). С. 9.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 99–100.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 71.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 87.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 59–60.

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 106.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 173.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 36.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 39.

Архангельский А. Н. Александр I. М.: Вагриус, 2000. С. 235.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 133.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 133.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 139.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 208.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 209.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 213.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 233.

Винникотт Д. В. Ребенок, семья и внешний мир. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2015. С. 15.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 367.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 371.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 156.

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 399.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 77.

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 13.

Эйнштейн А. Мир, каким я его вижу. М.: АСТ; BN Publishing, 2013. С. 56.