Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Весеннее солнце склонилось к горизонту, и с моря задул сильный ветер. Под его порывами заколыхались ветви сосен вместе с зарослями голубого олеандра. Где-то вдалеке протяжно закричала пустельга. Крик стал ближе, затем резко затих, и мгновение спустя птица камнем устремилась к земле, атакуя полевку, промелькнувшую меж сосновых корней.

В синих глазах мужчины зажглось любопытство, и он ненадолго отвлекся от разговора со своим собеседником. Прищурившись, он залюбовался зрелищным полетом хищницы. Пустельга Ноэля раскрыла крылья лишь у самой земли, выставила вперед когти и уже с добычей устремилась вверх, к ветвям высоких сосен, чтобы поужинать. Он проводил ее взглядом, а после вернулся мыслями к разговору с гостем, прибывшим в поместье Лилле Аданов по монетным вопросам.

– Господин ло Ксоуль, ваше предложение весьма интересно, но я вынужден в очередной раз отказать, – наконец произнес Юлиан.

После этих слов последовал шумный выдох. Лицо седовласого гостя на миг скривилось от негодования, но он быстро взял себя в руки и вновь принял спокойный вид.

– Я вас понимаю, господин Лилле Адан, ведь ваш Цветочный дом уже более двух веков занимается банковской деятельностью. Однако…

– Однако что, господин ло Ксоуль?

– Хм. В последние годы на юге, в Айрекке и Дюльмелии, пошли по очень рациональному пути и позволили заниматься частной банковской деятельностью. Знаете об этом?

– Слышал.

– Собственно, хочу заметить, что поток монет в казну благодаря полученным от этого дела налогам заметно увеличился.

– Господин ло Ксоуль, – улыбнулся Юлиан, – мы обязательно подумаем о вашем предложении по поводу снятия ограничений на прием сбережений и выдачу займов нашим подданным…

Мохнатые брови Авгусса ло Ксоуля в очередной раз сошлись на переносице, а руки скрылись под расшитой олеандрами накидкой, чтобы не выдать охватившее его волнение.

– …но у нас собственный опыт, весьма успешный, – продолжил граф. – Цветочный дом известен как на Севере, так и во многих землях Юга.

– Да, спору нет…

– И он символ и олицетворение безопасности и надежности, поэтому система останется неизменной. По крайней мере, пока.

– Но мир меняется, и нужно уметь подстраиваться под него, господин Лилле Адан! Ваша матушка… она приверженица старых порядков, однако в вас я вижу того, кто готов не стоять на месте, держась за постылые образы, а идти в ногу со временем! Снятие ограничений лишь увеличит приток золота в ваши кошельки.

– Увы, господин ло Ксоуль. Прошу передать другим членам купеческой гильдии, что мы отказываем в вашей просьбе.

Снова тяжкий вздох.

Купец Авгусс ло Ксоуль, который уже не первый год вместе с представителями гильдии желал вложиться в собственный частный банк, развел руками и, поджав старые губы, тоскливо поднял взор к небу, к тучам.

– Ну что ж, по крайней мере, я попытался… Быть может, вы передумаете, когда это веяние коснется и Детхая, – по его губам скользнула печальная улыбка из-за упущенной выгоды. – Я премного благодарен, что уделили мне время, ваше сиятельство.

– Всегда пожалуйста. Чуете, бриз сменился на феллский ветер?

– Да, да, погода у нас – дитя весьма капризное… Вы правы, нужно поспешить в Луциос, пока фелл не обрушился проливнем. Да и я отвлек вас от дел своим неожиданным визитом.

– Ничего страшного. Хорошей и светлой вам дороги, – Юлиан кивнул, отчего прядь с серебристой трубочкой упала на глаза. Он поправил ее привычным жестом и громко позвал: – Кьенс!

Из небольшой постройки показался костлявый слуга. Вежливо поклонившись, Кьенс отведенной в сторону рукой намекнул, что готов сопроводить гостя до выхода.

Глаза купца зыркнули на графа с едва скрываемым недовольством.

– Да осветит солнце ваш путь! – произнес он.

Юлиан проводил купца взглядом и, когда тот скрылся за особняком, направился по выложенной камнем тропинке к морю. В небе рычал гром, предвещавший непогоду. Тогда вампир заторопился и стал спускаться с холма, поросшего соснами, зарослями можжевельника и россыпью голубых олеандров. Свинцовая туча продолжала наползать с гор по правую руку от особняка, обещая вот-вот разразиться ливнем, хотя всего час назад в небе не было ни облачка. Впрочем, столь быстрая перемена погоды для Ноэльского графства была делом обычным, поэтому ноэльцы дождей не боялись. Привыкли.

У выхода стоял стражник с алебардой. Он поприветствовал господина поклоном и отпер калитку. Поблагодарив его, Юлиан направился по ковру из хвои к каменистому берегу, спрятанному за рощицей сосен. Морской ветер играл его смоляными волосами, трепал половинчатые рукава рубахи. Подойдя к кромке прибоя, он вгляделся в посеревшие воды бухты Нериум и только решил уж было позвать Вериателюшку, свою любимую Вериателюшку, по которой жутко соскучился, и дочь-безобразницу Мафейю, как в небе снова громыхнуло. Туча прорвалась ливнем. А из-за дальнего одинокого камня, почти притопленного приливом, вдруг показалась рука. Рука была отчасти похожа на человеческую, но имела когти и бледные вытянутые пальцы, между которыми просвечивали перепонки.

Граф махнул рукой, подзывая.

От камня что-то скользнуло по направлению к нему. Вскоре вместе с набежавшей высокой волной на берег выползло существо, похожее на человека и одновременно на змею. Нижняя его часть была полностью змеиной, покрытой черной блестящей чешуей с белесыми полосами, а вот верх укрывался чешуей лишь отчасти. Лицо, живот и шея были чисты и выглядели совсем человеческими; даже оттопыренные уши с жабрами тут же прижались к голове, перестав быть заметными.

Едва пригнувшись, касаясь длинными пальцами камней, существо грациозно ползло по берегу, пока не распрямилось перед Юлианом. Настороженные желтые глаза смотрели не мигая.

– Здраш-штвуй, благошловленный водой, – сказал чуть шипяще наг. На миг показался его раздвоенный язык.

– Здравствуй, Нюй Кха, – произнес Юлиан.

– Я ждал тебя…

Ливень стих так же резко, как и начался, и выглянувшее солнце заиграло на сверкающей от капель воды чешуе. Юлиан посмотрел на море, которое, точно по волшебству, переменило цвет с серого на ярко-лазурный. Там, за далекими камнями, прятались и другие наги. Их было много – порядка двадцати или тридцати особей. Некоторые казались совсем детьми.

– Вас очень много. Что случилось, Нюй Кха?

– Ш-шпящий на дне… Я хочу предупредить тебя, благошловленный водой.

– Он проснулся?

– Прош-шипается… Пошле зимы он перевернулся несколько раз во сне. А пару дней назад из его глотки донесся рык. Он очень голоден и приш-шла пора кормиться…

– Но ведь прошло лишь четырнадцать лет, а не пятнадцать, Нюй Кха.

Нюй Кха не подсчитывал проведенные в море годы, поэтому то, что Спящий проснулся на год раньше положенного, его совсем не смутило. Даже наоборот, он посмотрел на Юлиана с легким осуждением.

– Но он прош-шипается… Мы не ош-шибаемся… Может быть, он мало поел в прош-шлое пробуждение…

– Вы покидаете море?

– Да… – снова прошипел Нюй Кха. – Мы поднимемся по реке к темным горам. Там переползем в Больш-шое озеро и будем жить до зимы. Пока Ш-шпящий не вернется в Мертвый желоб…

– Когда и где вы достигнете перехода по земле?

Наг задумался. Кончик его черного чешуйчатого хвоста задрожал, а уши вновь оттопырились, обнажая жабры. Убрав мокрую прядь черных волос с лица, Нюй Кха посмотрел на друга.

– Три… или четыре ночи, – наг еще раз вскинул к небу глаза, чтобы не ошибиться. Он почти не умел считать. – Мы покинем реку там, где выш-шокие и штройные деревья сменяются темными и низкими, а острая гора прячет за собой круглые горы поменьш-ше.

– Хорошо, Нюй Кха, я тебя понял… Я буду там и помогу сопроводить вас от реки Луцци до озера Иво, чтобы переход прошел без неприятностей. Я благодарен тебе за то, что ты предупредил меня о Спящем.

– Ты благошловлен духами воды, которых мы чтим так же, как и Ш-шпящего. Поэтому мы уважаем и тебя. – Наг приложил руку к животу в почтительном жесте и обполз Юлиана по кругу. – Ш-шпящий проснется со дня на день…

– Вы не пытались с ним договориться?

– Нет… Если духи воды могут пощадить при вш-штрече, то Ш-шпящий не щадит никого, – грустно заметил наг. – Его желудок подобен бездне, и он безжалостно пожирает все, ш-што попадается на пути…

Граф протянул Нюй Кха руку для прощания. Тот неуверенно подал в ответ свою, с когтистыми пальцами. На миг желтые глаза подернулись мигательной перепонкой.

– До вштречи, благошловленный водой… – прошипел наг.

Уже у самой кромки берега, когда хвост погрузился в воду, он оглянулся. По его бескровному лицу скользнула улыбка, обнажившая острые зубы и раздвоенный тонкий язык, и вскоре он исчез вместе со своей многочисленной родней.

Юлиан долго смотрел на слепящий блеск моря, на ясное небо, уже без единого намека на дождь, на горы по правую руку и на далекую-предалекую верфь, что примостилась у входа в бухту. Обеспокоенный известиями, он зашагал обратно вверх по холму, через кованую калитку – к особняку. Тропинка виляла среди пышных цветов, вдоль скамеек, устроившихся под сенью сосен, между пристройками. Трехэтажный особняк, возведенный из темно-серого, почти черного камня, глядел, точно глазами, большими прямоугольными окнами, а у его стен вился по решетке дикий плющ, подползая под самую крышу.

Из-за угла дома показался Кьенс. Он покорно взглянул на графа, молчаливо спрашивая, не надобно ли чего-нибудь.

– Кьенс, попроси конюхов подготовить лошадь.

– Сколько сопровождающих, тео Юлиан?

– Нисколько.

– Как скажете…

Дом окружали лорнейские сосны с пышной кроной. Едва насквозь промокший Юлиан подошел к двери, как ее распахнул безликий страж в серых шароварах, белой рубахе и подпоясанный голубым кушаком. Привычно поблагодарив, граф направился по коридору, устеленному дорожкой с бежево-бирюзовым орнаментом, к лестнице, ведущей наверх.

– Юлиан… – до ушей графа донесся тихий голос.

Улыбнувшись, он опустил уже занесенную над ступенькой ногу и прошел в зал.

У камина сидели в креслах Мариэльд де Лилле Адан и мужчина с проседью на висках. Оба откинулись на спинки, общаясь в некоторой лености, присущей знати.

На плечах мужчины лежала красная бархатная пелерина, соединенная на груди тремя золотистыми цепочками, а под накидкой виднелось простое мышиного цвета платье с кожаным ремнем. И стоячий воротник, и манжеты украшали одинаковые золотые пуговицы, правда слегка стершиеся – и оттого тусклые. Несмотря на всю простоту одеяния, было в нем что-то настолько величавое, что рядом с Мариэльд де Лилле Адан он казался пусть и не равным, но близким. Даже болезненность бледного лица, не тронутого ноэльским загаром, и темные круги под впалыми глазами не уменьшали его импозантности, а, наоборот, добавляли.

– Да, матушка… – произнес Юлиан.

– Чем вызвана торопливость твоей походки, сын мой? Неужели Авгусс ло Ксоуль убедил тебя помочь ему преувеличить свое состояние? – по губам графини скользнула саркастическая улыбка.

– Нет. Конечно же, я отказал, матушка. Изменение действующей системы никак не отразится на обычных жителях. Лишь перераспределит золото между нашими кошельками и кошельками купцов.

– Так в чем же дело?

– Наги сообщили, что Спящий вот-вот проснется.

Темно-серые, но удивительно живые глаза мужчины загорелись любопытством, и он захлопнул книгу по алхимии.

– Ты отправишься в порт? – спросила графиня.

– Да, матушка, в Луциос. Как только подготовлю необходимые бумаги, – граф покрутил кольцо-печатку на пальце.

– Понятно. Значит, снова ждать толпу негодующих глупцов у ворот особняка, – Мариэльд склонила седую голову набок и обратилась уже к сидящему рядом собеседнику: – Вицеллий, ты, кажется, хотел прогуляться вдоль моря.

– Да, моя госпожа. Буду рад, если вы составите мне компанию. Раз уж Юлиан сегодня занят, – на секунду Вицеллий взглянул с укором.

– Я полностью в вашем распоряжении. Но только завтра, учитель!

И граф оставил их, поднявшись по лестнице на второй этаж. В Ноэле он жил уже три десятилетия, но каждый раз, когда открывал дверь кабинета, ему казалось, что за столом из орехового дерева он увидит… графа Тастемара. И каждый раз Юлиан вздрагивал от одной мысли об этом. Привычно вспомнив события тридцатилетней давности, он нахмурил брови, энергичным шагом подошел к столу и, не садясь в кресло, принялся оформлять документы. Отложив писчее перо, он извлек из глубины нижнего ящика бархатный мешочек с кольцом и поставил гербовую печать на бумагу.

Юлиан навел порядок на столе, за которым привык работать по утрам, и снова вернулся в коридор. Там он вспомнил о том, что хотел сменить промокшую от дождя одежду. Из коридора граф поднялся по лестнице на третий этаж, где располагалась его спальня, и вошел внутрь. В мягком кресле цвета бурного моря сидела, подтянув колени к подбородку, Фийя. Прищурив один глаз и высунув язык, она пыталась попасть ниткой в иголку, а между колен зажимала мужскую рубаху. При виде Юлиана она подскочила, рассеянно улыбнулась и положила так и не вдетую нитку с иглой на низкий столик, стоявший рядом.

– Тео Юлиан, что-то случилось? – удивленно спросила айорка, заметив, что граф чем-то обеспокоен.

– Ох, ночью расскажу, Фийя… Сейчас нет времени. Будь добра, подай наряд для города.

– Конечно, конечно…

Айорка подбежала к огромному сундуку и принялась доставать оттуда необходимые вещи. Ее руки порхали.

Вскоре, переодевшись под пристальным взором раскрасневшейся женщины, Юлиан вышел на улицу. Там его ждал оседланный конь, нетерпеливо бьющий копытом о землю. Вскочив в седло, Юлиан послал его рысью к распахнутым воротам и помчался по ровной дороге к Луциосу. В воздух взметнулась прибитая феллским ливнем пыль.

Граф растворился в роще ягодного тиса, скрывавшего особняк Лилле Аданов от любопытных взоров путников с тракта Аше’Элъя. Тис облюбовал ноэльские склоны, и именно из этого негниющего хвойного дерева, причем весьма ядовитого, строились торговые корабли на верфях рядом с мысом Голубого Когтя.

– Тарантоша, скоро закат! Нам нужно быстрее попасть в порт!

Жилистый гнедой конь, отдаленно напоминающий своей вредностью дикого мерина сэра Рэя, фыркнул и ускорился. Вынырнув из объятий тисовой рощи, граф оказался на широком тракте, который вел к спрятанному в бухте Луциосу, главной морской артерии Ноэльского графства.

Живописная бухта была изогнута и незаметна со стороны моря, и лишь высокий маяк на мысе указывал вход. Однако о портовом Луциосе знали все и на Юге, и на Севере, поэтому капитаны находили фарватер практическую вслепую, благодаря соседству с Лилейским островом, служившим своего рода ориентиром.

На большаке царило привычное оживление. Груженные товарами и бочками повозки тянулись по направлению к Луциосу и от него. Дорога пролегала меж виноградных плантаций, и если бы Юлиан развернулся и поехал не на юго-запад, а на северо-восток, то прибыл бы в винную столицу всего Севера, в город Аше’Элъя. Там делали самое дорогое и изысканное на Севере вино – «Королевское розовое».

Поглаживая холку Тарантона, Юлиан смотрел то влево – на оцелованные солнцем виноградные плантации, то вправо – на светлые воды бухты Нериум. Вдоль тракта россыпью ютились деревушки, жители которых с утра до ночи были заняты на полях. Морской бриз играл с короткими волосами графа и его светло-васильковым плащом. Где-то впереди, между тянущимися встречной вереницей подводами, он разглядел знакомое лицо с крючковатым носом и мохнатыми бровями, доходившими до кромки волос. Мужчина был уже в возрасте, но по-ноэльски сухой, худой, с гладковыбритыми подбородком и щеками. Казалось, что ленно развалившийся на облучке возничий тоже был обласкан бризом и даже прикрыл глаза, смакуя всем телом благодать прекрасного весеннего вечера. Наконец он открыл глаза и увидел Юлиана. Когда конь поравнялся с повозкой, пожилой мужчина привстал с сиденья.

– Тео Юлиан! Да осветит солнце ваш путь! Вы в Луциос?

– Да, Мильер. Не слышал в городе никаких странных или необычных новостей?

– Нет, все спокойно вроде, тео… – озадаченно ответил тот и почесал плешивую макушку. – Да, тихо и мирно…

– Хорошо, Мильер. Поторопись, скоро стемнеет.

– Конечно, тео Юлиан! Спасибо за беспокойство.

С этими словами слуга кинул заботливый взгляд назад, на скрученные и бережно сложенные в повозке дорогие ткани, прибывшие этим днем из Виарке, южного города, а затем снова посмотрел вперед. И чуть подстегнул мулов.

* * *

Стены Луциоса вырастали по мере приближения, и вскоре Юлиан въехал в стрельчатую арку городских ворот. Здесь дорога расширялась, обрастала булыжником и разветвлялась на множество улочек, а те, в свою очередь, растекались по городу, подобно притокам реки. Но главным рукавом дорога шла к порту и проходила мимо рынка, между расположившихся по бокам лавок, кузниц, таверн и доходных домов. От порта и к порту тянулись бесконечные вереницы повозок, всадников и деловитых людей с договорами в сумах, перекинутых через плечо.

Люди, чистые и ухоженные, шумно общались между собой. У лотков живо обсуждали цены товаров в сеттах, даренах, треволах и иадах. Звенели серебрянники и бронзовички из всех уголков Сангомара. По улочкам гулял морской ветер, игриво задувая под светлые одежды горожан и путаясь в их каштановых и серых шевелюрах.

Юлиан возвышался над ними почти на голову.

Многие, завидев высокого и богато одетого господина, сразу же признавали в нем графа Лилле Адана. Тогда они почтительно расступались, пропуская того, чья семья владеет всем Ноэлем. Как шутили в народе: «Проще сказать, что не принадлежит семье Лилле Адан». В отличие от северян, народа темного и необразованного, ноэльцы знали о существовании вампиров. Именно поэтому все прекрасно понимали, кто такие Лилле Аданы, хотя и не осознавали, отчего Мариэльд живет так непозволительно долго… Уже обычным делом стала отправка из тюрем приговоренных к смерти людей в отдаленный особняк, где те бесследно пропадали. Привыкли горожане и к странным соседям, которые не имели в доме ни крошки хлеба, зато время от времени посещали заключенных. Воспринимали они это сдержанно, чуть стиснув зубы, но терпели… Терпели не так спокойно, как южане, которые и бровью не вели при виде клыков, но и не так бурно, как северяне, – никто не хватался за вилы и ножи.

И хотя ноэльские вампиры спокойно покупали кровь в узилище, все же они старались не выпячивать свое происхождение. И при случае предпочитали отмалчиваться, общаясь с каким-нибудь матросом, прибывшим на корабле с Севера.

– Да байки это всё. Ну какие вампиры, о чем вы… – шептали они со сдержанно-лукавой улыбкой и качали головой.

Впрочем, морякам редко доводилось покидать Портовый район. Они и бродили-то в основном между складами, борделями и харчевнями, пребывая в искренней уверенности, что истории про кровососов – это всего лишь россказни. Порой тот или иной матрос мог заприметить во рту случайного прохожего клыки, испугаться и потом рассказывать на своем Дальнем Севере, что видел живого вампира, настоящего демона! Да вот только родня и друзья обменивались друг с другом понимающими улыбками, переглядывались, как бы говоря: «Эка морячок шутки шутит… Посреди города да вампир… Видано ли дело?»

Вампиров в Ноэле жило совсем немного, поэтому случаев с убийствами людей возникало и того меньше. В общем-то, вампиры не доставляли никому особых хлопот, а Мариэльд де Лилле Адан и вовсе пользовалась всеобщим уважением. Когда тридцать лет назад она вернулась из северных земель вместе с бледнолицым юношей, к тому же скверно говорящим по-ноэльски, об этом во всем Луциосе судачили несколько лет. Личность Юлиана обросла самыми невероятными слухами, и всякое его появление в городе приводило ко всеобщему переполоху. И только спустя два десятилетия он смог вздохнуть спокойнее. Но все же не до конца…

– Господин! Господин! – закричал кто-то сбоку писклявым голосом.

Стайка беспризорных детей в коротких шароварах и рубахах обступила Юлиана и заверещала. На высокого графа уставились серые, темно-серые и карие глаза.

– Господин, подайте монетку! Всего лишь одну!

– Мне подайте!

– Нет, мне, уйди, Тойюр!

– Да сам отвали!

– Подайте, господин…

– Ну пожалуйста!

Юлиан зыркнул на наглых детей и нарочито широко улыбнулся. Те вздрогнули от показавшихся клыков и разлетелись с гамом во все стороны, как воробьи. В то же время тонкие, но ловкие пальчики потянулись к поясной суме графа, пока он стоял спиной.

– Ага! – Юлиан поймал дерзкого воришку за руку.

Мальчишка сделался смертельно бледным.

– Кто это тут у нас, а? – произнес задумчиво граф, легко удерживая его. – Что ты у меня в сумке забыл?

– Я… ничего. Вам показалось, господин! Не ешьте меня, пожалуйста!

– Да что ты, – граф усмехнулся и шутливо клацнул зубами. – Ты, часом, не из приюта? – На ребенке были незаштопанные штаны и худая рубаха.

– Да… из приюта… – Тот сглотнул подкативший к горлу ком.

– Еще раз увижу твою руку у чьей-нибудь сумы, сдам охране! Я все вижу, мальчик, и я тебя запомнил! – нарочито серьезно пригрозил Юлиан.

Тут же позабыв о ребенке, он взял под узду Тарантона и поспешил по широкой улице к порту. За углом она резко уходила вниз, отчего широко разворачивалась панорама порта с покачивающимися на водах кораблями.

День близился к закату. Из рыболовных суденышек, примостившихся справа, спешно выгружали пойманную рыбу. С укрытых досками пирсов доносился шумный гам хозяев лодок, капитанов команды или одиночных рыбаков. Обсуждали всё как обычно: богатые места, плохой улов. Или, наоборот, гордо демонстрировали доверху груженные рыбой бочки.

Одно– и двухмачтовые торговые нефы сонно подремывали на волнах, пока вокруг кипела жизнь. Потные грузчики в шароварах и с подвернутыми рукавами торопливо перетаскивали в трюмы товар под контролем ревизоров, сверявших все по накладным. Из всех кораблей ближе к входу в порт стоял двухмачтовый неф. Юлиан сразу обратил внимание на его гальюнную фигуру в виде обнаженной наги с раскрытым в крике ртом и огромной грудью. За три десятилетия в Ноэле он ни разу не видел таких наг… Да и вообще, пышной грудью женщины этого вида никогда не отличались, поэтому пылкой фантазии резчика по дереву оставалось лишь позавидовать.

Около этого нефа, «Морского черта», с криками ходил взад-вперед поросший густой бородой купец в длинном кафтане с позолоченной тесьмой. Рядом с ним вертелся сынишка, лет восьми, с самым унылым видом слушающий отцовские наставления. Под вечно недовольным взглядом купца грузчики заносили в трюмы ящики с «Королевским розовым», закупленным на местных винодельнях.

– Халлик! Дурень, хватит крутить по сторонам башкой! – ревел кряжистый купец.

– Пап, да я слушаю тебя, слушаю! – с совсем хмурым видом ответил мальчонка, но тут же отвернулся и стал смотреть на багровый закат. Его бордовое платье развевалось на легком ветру, как и длинные волосы.

– Я вижу, как ты слушаешь! Учись, пока я жив, отцовскому ремеслу.

Оплеуха прозвучала неестественно звонко даже среди этого бурного оживления и суматохи. Затем раздалось фырканье, и насупившийся ребенок недовольно скрестил руки на груди.

– Когда ж ты ума наберешься, а, Халлик?!

– Да я слушаю тебя, пап. Ну я же сказал! – с обидой произнес мальчонка. Красный отпечаток на щеке от удара отцовской ладонью начал медленно остывать.

– Вполуха слушаешь! А должен двумя ушами вращать, как гарпия крыльями, чтоб все запомнить!

Курносый нос мальчика сморщился, а чуть выпуклые глаза, похожие на отцовские, потускнели. В них застыла настолько великая скука, что, казалось, он прилагает все усилия, чтобы смотреть на эту бесконечную вереницу ящиков с вином. В конце концов любопытство опять возобладало над ним, и мальчик отвлекся на скрипящие доски пирса. Склонился, встал на четвереньки и принялся заглядывать меж щелей – в покачивающиеся воды.

– Пап, папа! Смотри, там что-то есть!

– Что? – буркнул недовольно Намор Белозуб. – Куда ты опять пялишься, Халлик? О Ямес, за что мне это… Пять дочек, и вот уродилось же такое чудо шестым…

– Папа, да там кто-то есть, под досками прячется!

И действительно, Юлиан услышал всплески и писклявое стрекотание, напоминающее трели птиц в сосновом лесу. И если мальчик в изумлении прильнул глазом к щели размером с большой палец, то граф Лилле Адан уже знал, кто притаился под пирсом.

Морские чертята часто селились в южных теплых водах, в портах и верфях. Промышляли они воровством еды, товаров, а порой и всего ценного и блестящего, до чего дотягивалась их перепончатая тонкая лапка. С этими демоническими безобразниками, весьма безобидными, если бы не их проделки, отчаянно воевало портовое управление, однако шустрых негодников изловить было очень непросто. Отличались эти создания от своих лесных собратьев, киабу, не таким пушистым хвостом, а также перепонками между пальцами. За долгие годы соседства с людьми морские чертята стали еще нахальнее. Не раз и не два любая мало-мальски пригодная щель в стене или полу становилась причиной разорения амбаров. Порой отопрет хозяин склада дверь поутру и тут же увидит в полутьме, как к щели наружу устремляются стрекочущие и довольные черти, деловито поворачиваясь к разорившемуся человеку тощим задом. Почему разорившемуся? Потому что шелка, парусина, красители-то, может быть, и не съедобные, но пока каждый демонический негодник не попробует их на свой зуб, не пожует, не выпотрошит и не выплюнет, он с этим будет до последнего не согласен. Впрочем, портовый люд в долгу не оставался: с медком да под пиво вяленые чертята шли очень даже неплохо. Так что тут, как говорится, око за око, зуб за зуб.

Привязав поводья Тарантона к крюку у торца Портового дома, Юлиан поднялся по ступеням на второй этаж. Пройдя через длинный и тесный коридор и разминувшись со снующими туда-сюда работниками, он постучал в дверь, а затем вошел, не дожидаясь ответа.

В кресле, склонившись над кипой бумаг, сидел громоздкий мужчина с массивным лицом и взглядом того, кто может считать, писать, вести учет и выполнять некоторые важные приказы, не вникая в их суть. Его зачесанные назад волосы с проплешиной украшали оловянные трубочки, постоянно спадающие. Возможно, пора было отказаться от них, но мужчина отчаянно цеплялся за воспоминания о некогда пышной шевелюре. Даже одежда приросшего знатным пузом портового управителя была неподобающе молодежной – шаровары с рубахой. Ему давно уже следовало примерить длинное платье, а поверх набросить какой-нибудь табард – именно так выглядели пожилые люди Ноэля. Но нет!

Знатное брюхо забавно всколыхнулось, когда управитель увидел вошедшего графа Лилле Адана и попытался приподняться.

– Ваше сиятельство! Да осветит солнце ваш путь! – проревел он смиренно.

– Здравствуй, Кавиан.

– Уж близится закат, и если я вижу вас здесь, то дело важное? Да вы присаживайтесь, ваше сиятельство!

Убрав с кресла стопку журналов с отчетами по швартовкам, Юлиан осторожно присел в крепкое кресло и достал из сумы несколько скрученных бумаг.

– Кавиан, скажи-ка, происходило что-нибудь интересное со дня моего последнего визита в порт?

– Все как обычно, господин… Полный порт кораблей, а грузчики работают не покладая рук. Разве что…

– Что?

– Да морские чертята плешь проели уже… – И Кавиан почесал почти лысую макушку. – За последнюю неделю, кажется, собрались со всего Альбо к нам в бухту… Черти бы их побрали! А, тьфу! Они ж и есть черти… Не знаю, что на них нашло, облепили наш порт, никак не выгнать.

– Совсем не уходят?

– Нет! И даже больше! За час до вашего прибытия напали толпой на рыболовное суденышко Лаврейя, стали потрошить рыбу, вытаскивая ее из бочек, и шипели на рыбака. Представляете? Еле отогнали наглецов – палками! Такие вот дела…

Значит, наги не ошиблись. Юлиан испустил усталый вздох и подпер лоб пальцами, один из которых был украшен родовым перстнем с сапфиром.

– Неужели такое поведение чертят ничего тебе не напоминает, Кавиан? Ты же на посту управителя более двадцати лет.

– Отчего не напоминает? Напоминает! – вздрогнул крупной дрожью Кавиан. – Но ведь он просыпается раз в пятнадцать лет, а прошло лишь четырнадцать, господин! Ни разу еще его пробуждение не сбивалось с графика!

– Сегодня наги сообщили, что ноэльский левиафан проснется со дня на день.

Лицо портового управителя сделалось белым, а на лбу капельками пота выступила испарина, прорезавшая словно ножом морщины широкого лица и сделавшая их глубже. Из груди вырвался стон отчаяния от грядущих убытков и смертей, а пальцы нервно затеребили любимые бумаги. Прикасаясь к ним, управитель чувствовал легкое успокоение.

– Свяжись с плениумом, Кавиан, – продолжил граф. – Пусть срочно вышлют гонцов в земли Альбаоса: Линдул, Белый Афолеон, Бесовской приют и Лоракко. А на юге в Анеф-Арай, Золотой Ноам, Дасиандру и в Лоо.

– А в Сентопию?

– И туда тоже… – Задумавшись, Юлиан передал бумаги в руки управителя. – Я подготовил письма.

– Ох, Осте, Осте… В прошлый раз он до месяца Холонна поглотил больше двадцати кораблей, которые не знали или знали, но рискнули выйти в море. Что же будет в этом году?

– Будет что-то страшное.

– Мы не успеем уведомить всех, господин! Наги не могли ошибиться, ваше сиятельство?

– Нет. Четырнадцать лет назад они меня предупредили ровно за два дня до пробуждения. Да и ты должен видеть все своими глазами, Кавиан. Чертята тоже чувствуют, оттого и сидят на земле, боясь охотиться в воде.

– Да, да… Ох, как жаль!

Повторив позу своего господина, Кавиан подставил ручищу под гладковыбритый подбородок и горестно посмотрел в окно. Там солнце закатывалось за горы на мысе Голубого Когтя. Стремительно темнело.

С закатом порт вмиг опустел, и лишь караул поскрипывал досками. Оживленная толпа переместилась на улицы города. Там свои двери открыли бордели, дававшие морякам тепло и любовь за пару десятков бронзовичков. Если же получившему хорошую маржу и оголодавшему по особой ласке моряку хотелось чего-то посвежее, то и для таких находились барышни. Но не те, что громко зазывают из окон борделей, а тихо ждущие своих клиентов в покоях, куда их приведут сводницы.

Вся та часть Луциоса, что находилась ближе к порту, отчего и называлась Портовым районом, ночью оживала и вела распутный образ жизни, в отличие от более спокойного и размеренного Верхнего района.

– Я вас понял, мой господин, – сказал Кавиан. – Я немедленно отправлюсь по домам плениума, разбужу всех нужных людей! И отошлю гонцов со срочными письмами куда надобно!

– Да, сделай. Нам предстоят тяжелые полгода.

– Господин Лилле Адан, у нас же полный порт кораблей! Да вы же сами знаете, что в месяц Осте всегда оживление. Им-то что делать?

– Не уверен, что они смогут добраться до своих родных портов живыми, Кавиан. Но не буду утверждать, что левиафан уже проснулся.

– Вот и я о том же, ваше сиятельство…

– Переговори со всеми. Объясни ситуацию и посоветуй остаться в Луциосе до зимы… Но не все согласятся. Увы, мы не имеем власти их задерживать. Если они захотят покинуть порт, пусть делают это как можно быстрее, в течение одного-двух дней.

– Осте, за что? Дюжи, пощадите.

И управитель уронил голову.

– Перестань молиться, Кавиан, – поморщился Юлиан. – Тот, кого не существует, не сможет помочь! Это мир демонов без богов. Сделай, что я приказал, да побыстрее!

С этими словами он поднялся из кресла, глядя в разбавленную огнями Луциоса ночь за окном. Быстрым шагом он покинул кабинет портового управителя, оставив того в смятении.

Масштаб надвигающейся трагедии был невероятен. Все знали про ноэльского левиафана, но до этого года огромный демон, живущий в Лилейском проливе более одиннадцати веков, всегда следовал своему особому расписанию. И под него подстроились все портовые города… Раз в пятнадцать лет все порты закрывались. С весеннего месяца Осте до зимнего месяца Холонна торговля морем полностью прекращалась, а грузы доставляли по земле. Увы, других морских путей с Севера на Юг, кроме как через пролив между Лилейским островом и Ноэлем, не существовало. Лилейский остров был огромен, а течения севернее него столь яростны, что лишь у неопытного штурмана или полного дурака могла зародиться мысль избрать этот путь.

Вместе с тем, по словам Нюй Кха, на западе и севере от Лилейского острова жило еще одно племя нагов, более дикое и свирепое. Они не желали общения с людьми и не владели их речью. Эти наги из рода Ойх, по словам того же Нюй Кха, безжалостно топили корабли, и Юлиан подозревал, что именно их заслуги приписывали коварному Ойхскому течению. Ни разу он не встречал никого из представителей этого племени, но сказанному Нюй Кха верил, потому что наг, в отличие от людей, врать не любил и не умел.

* * *

Покинув опустевший порт, Юлиан верхом на Тарантоне направился обратно в особняк. Путь занял пару часов, и ближе к полуночи он ловко выскользнул из седла и передал коня заботливому конюху. Сам же, погрузившись в мрачные думы и не видя ничего вокруг, поднялся по лестнице к спальне. Ступая по пышному ворсу ковра, он со сложенными за спиной руками вошел в комнату.

Там при бледном свете полной луны сидела в кресле в белом платье Фийя, мечтательно уставившись на усыпанное звездами небо. Все свободное время она проводила либо в состоянии отрешенности и мечтательности, что, возможно, было состоянием ее души, либо с вышивкой в руках. Вот и сейчас, несмотря на острый слух, из-за мечтательного полузабытья служанка не услышала мягких шагов графа и вздрогнула от звука отворившейся двери. Когда же она различила во мраке знакомый силуэт, на ее лице появилась улыбка.

– Вы вернулись?! – тихонько воскликнула она.

– Конечно, Фийя. Как я могу не вернуться? Этой же мой дом, – улыбнулся Юлиан столь простодушному вопросу.

– Так что же произошло?

В гробовом молчании хозяина служанка различила тщательно сокрытое переживание и, понимая, что случилось что-то плохое, подскочила с кресла. Она стала снимать с графа вещи, а тот, пребывая мыслями где-то у Лилейского острова, не мешал ей и лишь поднимал и опускал руки, ноги.

– Вы даже не запрещаете мне помогать раздевать вас. Значит, и впрямь что-то страшное… – испуганно прошептала она, и на ее круглом личике застыла растерянность.

– Спящий проснулся…

– И что? Он же всегда просыпается, тео Юлиан, – Фийя непонимающе похлопала большими, как у совы, глазами. С возрастом она не стала умнее.

– Фийя, Фийя… Он проснулся на год раньше. И мы не успеем предупредить всех! Пока гонцы на лошадях достигнут самых отдаленных земель, например северного Лоракко или южного Анеф-Арайя, пройдет почти два месяца.

– Вы хотите сказать, что эти два месяца корабли будут плавать туда-сюда и не знать, что Спящий не спит?

– Вот именно! Часть кораблей покинет Нериумскую бухту, потому что, во-первых, не каждому по кошелю обеспечить проживание в Луциосе экипажа до зимы, а во-вторых, у всех горят сроки, Фийя! И многие будут, молясь всем богам, северным и южным, рисковать своей жизнью в надежде, что все обойдется и они не столкнутся со Спящим.

– Так много людей погибнет?

– Да, много, – с тяжелым вздохом ответил граф, за тридцать лет привыкший к наивным вопросам служанки.

Он не знал, что делать. Он чувствовал полную беспомощность перед сложившейся ситуацией и даже не смотрел в сторону раскрасневшейся Фийи, пока та, чуть прикусив губу, наблюдала за ним, тревожно меряющим спальню шагами из угла в угол в одном исподнем.

– Подай мне домашний костюм, пожалуйста.

– Вы не будете дремать со мной?

– Нет, я же попросил домашний костюм. Поработаю в кабинете, сейчас не до сна, – терпеливо повторил свою просьбу граф.

– Как скажете, тео Юлиан.

По мордашке женщины скользнуло легкое негодование, которое, впрочем, тут же стерлось из-за случайной, не относящейся к делу мысли. И служанка, пожав плечами, вприпрыжку подбежала к сундуку, откуда достала расшитый серебряными нитями халат с темными шароварами.

После слов благодарности Юлиан покинул спальню, спустился на второй этаж и заперся в кабинете, где просидел над документами до самого утра. Впрочем, за всю ночь ни один отчет так и не был прочитан. Встревоженным взглядом граф смотрел сквозь бумагу куда-то вдаль, стараясь сознанием проникнуть в будущее, раздвинуть его туманные материи и найти решение, которого, вполне возможно, не существовало. Ну а Фийя, печально вздохнув, распустила свои многочисленные косички, сменила платье на ночную сорочку и заползла под одеяло. Лишь курносый нос и непрестанно хлопающие глаза выглядывали из-за него, рассматривая висевшую на стене картину с морскими пейзажами.

* * *

Когда обращенное к бухте окно посветлело и наступило утро, в кабинет к Юлиану вошел болезненно худой Вицеллий. Осторожной походкой он приблизился к дивану у окна и присел, закинув ногу на ногу. Казалось, он о чем-то напряженно думает, но на самом деле вечная задумчивость и колкий взгляд из-под бровей были присущи этому лицу всегда. Несменяемая красная пелерина сегодня была надета поверх светло-серого, почти белоснежного платья с золотыми пуговицами.

– Доброе утро, учитель, – вежливо поздоровался Юлиан и пропал глазами дальше в отчете, в который смотрел всю ночь.

– Чтобы утро было добрым, нужно начинать его не с бумаг…

По губам пожилого мужчины скользнула лукавая улыбка, а граф Лилле Адан поднялся из-за стола и присел на диван рядом с Вицеллием. Тот достал из поясной жесткой сумы склянку крови, клацнул по ней ногтем и передал графу.

– Борькор, белая роза или ксимен? – спросил граф, принимая маленькую, размером с палец, склянку.

– Слепая доверчивость хуже вечной подозрительности, Юлиан, – взгляд Вицеллия стал более острым. – Если бы вместо меня был мимик либо в мое тело подсадили сотрапезника, ты бы уже умер от своей тряпочной доверчивости. Сколько лет я пытаюсь тебе внушить, что осторожный всегда умирает последним!

Граф виновато улыбнулся, достал пробку и, двумя пальцами удерживая стеклянный сосуд, принюхался, прикрыв глаза и посмаковав запах. Маслянистый оттенок, сладковатые, еле уловимые нотки. Тончайше настроенное обоняние различило легкую примесь какого-то парфюма и еще что-то.

– Вы добавили выжимку из олеандра, чтобы сбить меня со следа, учитель.

С этими словами, продолжая принюхиваться и не сводя глаз с Вицеллия, который ехидно вздернул брови, Юлиан капнул жидкость из сосуда на палец и слизнул. Затем с широкой улыбкой от уха до уха запрокинул голову и залил кровь из склянки в рот.

– Белая роза, которую вы попытались выдать за голубой олеандр!

– Да, верно. Хотя редкий дурак будет маскировать один яд другим. Как ощущения?

– Никак… Доза была небольшой.

– Для тебя – да, – Вицеллий гор’Ахаг подпер указательным пальцем с массивным золотым кольцом висок, глаза его улыбались. Затем он спросил: – Но даже для меня эта доза смертельна. Как быстро бы я умер, Юлиан?

– Хм… Думаю, не успели бы дойти до берега.

– Нет. Раньше, из-за больного сердца. А симптомы?

– Паралич и отказ сердца.

– Верно, хоть что-то да запомнил. Хороший из меня учитель.

– Хороший… – эхом повторил граф и улыбнулся.

Вдруг старый веномансер что-то вспомнил и обвиняюще покосился на ученика, к которому его пригласил друг почти тридцать лет назад, когда гор’Ахаг после жуткого скандала решил покинуть службу у Его Величества.

– Ты забыл принять вчера раствор.

– Не до того было, учитель! – Юлиан прикрыл глаза и устало откинулся назад. – Со дня на день все побережье будет усыпано обломками кораблей, словно костями. А сами человеческие кости будут перевариваться в желудке Спящего.

Вицеллий гор’Ахаг погладил свое золотое кольцо в виде паука, лапки которого служили ободком. Его вечно настороженный взор из-под темных бровей изучал графа, но дрожь, пробежавшая по телу, не дала продолжить наблюдение. Он болезненно сморщился, а круги под глазами стали темнее и отчетливее.

– Вы, похоже, тоже не приняли лекарства.

– Не ерничай! – Вицеллий скользнул рукой в жесткую суму, достал оттуда другую склянку, с ободком красного цвета, и выпил кровь. – Увы, за искусство веномансии приходится дорого платить.

– В отличие от меня, вам нельзя пропускать время принятия лекарства. Мне не нравится, как бьется ваше сердце.

– Хо-хо, не нравится ему мое сердце… Какой заботливый. Я еще всех вас переживу, Юлиан, не волнуйся! – Вицеллий ухмыльнулся, но новый приступ боли вновь исказил его лицо, и он сложил на платье скрюченные пальцы. – В Ноэле голубой олеандр растет как сорняк, так что недостатка в лекарстве у меня нет.

– Как жаль, что левиафан невосприимчив к яду олеандра…

– Яд есть против всего и для каждого случая, – заметил веномансер. – Но даже если ты найдешь уязвимость Спящего, невозможно будет достать смертельную дозу.

– Да, он слишком огромен. Я не придумал пока ничего лучше, кроме как снарядить пару кораблей и вооружить людей арбалетами и гарпунами.

– Ты делал это в прошлый раз.

– Но другого выхода нет… В 2091 году, пятьдесят девять лет назад, рыцарь Ной из Белого Афолеона во имя северного бога Ямеса вышел на нефе «Божья кара» в море и смог ослепить чудовище.

– Но погиб сам! Да и глаз-то у левиафана осталось еще пять. Так себе расклад.

– Если в конце концов Спящий ослепнет, пусть и по одному глазу каждые пятнадцать лет, это решит нашу проблему. И один из ударов может стать для демона последним, учитель.

– На смену одной проблеме всегда приходит другая. Ты рассказывал о северных нагах рода Ойх. А ты не думал, что их благоговейный страх перед этим демоном защищает Ноэль от того, чтобы они поселились в Лилейском проливе? И принялись топить корабли? А?

– Скорее всего, они не заплывают в наш пролив из-за племени Нюй, – Юлиан покачал головой, а затем вспомнил: – Я их, кстати, пообещал сопроводить к озеру через несколько дней.

– Зачем?

– Они тоже боятся Спящего и каждое его пробуждение пережидают в водах озера Иво.

– Спящий – в дом, наги – вон! – расхохотался Вицеллий и затрясся от смеха.

Юлиан с осуждением посмотрел на старого учителя, но тот лишь усмехнулся: веномансер обладал весьма своеобразным чувством юмора и никогда этого не стеснялся.

– Им бы поселиться здесь, в Ноэле.

– Они и так в Ноэле, – веномансер блаженно раскинулся на диване и чуть сполз вниз.

– На суше, а не в море. На Юге наги спокойно живут среди людей уже тысячи лет.

– И что?

– Племя Нюй могло бы сделать так же.

– И получить вилами под чешуйчатый хвост, да? – Вицеллий ухмыльнулся.

– Но в Элегиаре…

– В Элегиаре наги живут среди людей уже тысячи лет, – веномансер передразнил графа его же голосом. – Да только за долгую историю все расы успели знатно порезать друг другу глотки. Пусть сидят в своем море и не вылезают! Всем от этого будет спокойнее.

– Когда-то же нужно начать…

– Ты точно друг племени Нюй? Или, может быть, грезишь о добре для всех? За все хорошее против всего плохого?

– Нет, я в такое уже не верю. Не мне, лишившему жизни более трехсот человек, говорить о всеобщем благе.

– Триста? – Вицеллий вновь хохотнул. – Ты ведешь счет, скольких отправил к Прафиалу, Юлиан?

– Учитель, прекращайте! Лучше помогите советом.

– Вот тебе мой совет! Пусть Ноэль остается таким, какой есть. Без вонючих оборотней, вечно линяющих нагов и мозгоклюев воронов, – на лице Вицеллия застыла гримаса отвращения. – Я уже полюбил чистый мир без всех этих…

Аристократ порой бывал невыносим, однако за долгие три десятилетия Юлиан свыкся с его заносчивым снобизмом.

– Неужели вы совсем не скучаете по Элегиару?

– Только по суккубам.

– И всё?

– Всё, – ухмылка вновь расползлась по лицу веномансера. – Север мне импонирует больше.

– Вы бы хоть что-то рассказали про Элегиар, – вздохнул граф. – А то словно воды в рот набрали.

– На длинном языке хорошо вешаться, знаешь такую поговорку?

– Ох, Вицеллий, Вицеллий…

Ненадолго в кабинете повисла тишина, а затем граф поднялся с дивана и с усталым видом заходил туда-сюда, заложив руки за спину. Время от времени он касался серебристых трубочек в волосах, приглаживая шевелюру, но потом вспоминал, что это был отцовский жест, присущий и Малику, и убирал руки от головы. В конце концов он остановился у прямоугольного окна.

Во дворе особняка уже вовсю работали слуги. Кто-то поливал цветы водой из колодца, другие выводили коней на прогулку из денников, чтобы те размяли ноги, пока третьи остервенело мели дорожки. Безмолвная стража зорко следила за деятельностью слуг, как и бдительный Кьенс. Иногда этот худой как жердь вампир подходил к какому-нибудь нерадивому слуге и молча тыкал пальцем в то, что его не устраивало.

Лапистая ветвь душистой сосны покачивалась напротив окна, касаясь его. В ее ветвях метался нахохлившийся черный воробей, ловко прыгая по бугристой коре.

– И все-таки северные наги выглядят куда меньшей угрозой, чем левиафан… – наконец произнес Юлиан, рассматривая воробья, который, в свою очередь, отчего-то не улетел, а наклонил голову и тоже глядел в ответ.

– Потому что ты с ними еще не столкнулся. Будь дальновиднее! Если не будешь смотреть вдаль, захлебнешься от проблем вблизи.

– Учитель, послушайте, а может, попробовать пригласить из южных земель какого-нибудь могущественного мага, чтобы тот избавил нас от проблемы с левиафаном?

Юлиан продолжил мерить кабинет шагами, ходя из угла в угол в мягких туфлях. А веномансер сидел на диване и поглаживал узловатыми пальцами, изъеденными кислотами, свою жесткую сумку. Там хранились самые сильные яды – их и граф, и веномансер опасались оставлять в лаборатории, даже запирая ее на ключ. Это были яды, что доставлялись под заказ.

– Чем сможет помочь даже сильнейший маг?

– Разорвет сердце левиафана, ослепит, задушит, даже достанет из воды заклинаниями, и на берегу мы убьем его.

– О-хо-хо-хо… «Поднимет из воды», «задушит»… Хо-хо.

– Да можно бурю наслать, в конце концов, чтобы она выбросила его на скалы! – Юлиан увлеченно продолжал сотрясать воздух.

– Мой ретивый, но не очень сообразительный ученик. У левиафана, вероятнее всего, несколько сердец – это раз. Его размеры более пятидесяти васо – это два, поэтому весит он… Ох, я даже не знаю, сколько он весит. Но это воистину ужасные цифры – это три! А что касается бури…

– Да, вариант с бурей хорош.

– …у левиафана очень мощные искривленные конечности, мы видели это с тобой четырнадцать лет назад. Он сможет заползти в море самостоятельно. И нет таких магов, которые смогли бы поднять из воды этакую махину, разорвать ее сердце и прочее.

– Я же видел, учитель… – тихо сказал граф и покачал головой, не соглашаясь.

Он прекрасно помнил Пацеля из Детхая, могущественного мага, пожалуй, самого сильного из всех тех, которых он узнал на своем веку. Тогда, тридцать лет назад, Пацель силой мысли поставил весь город Большие Варды на колени. Разве с такой силой невозможно убить всего-навсего одного огромного демона?

Здесь же, в Ноэле, маги тоже водились, но они были столь слабы, что им поручали либо разогнать тучи над головой, либо затянуть небольшие раны, либо отпугнуть вредителей-чертей с полей. На этом всё… Наука магии требовала долгих лет кропотливой учебы, так что самые могучие чародеи жили исключительно на Юге, при дворах королей. И отдаленный Ноэль им был совершенно неинтересен.

– Если ты насчет Пацеля, то я сомневаюсь в размере его силы, которую ты сам себе придумал, – развел руками веномансер.

– Моя память меня не подводит.

– Я повторяю, он не мог проникнуть в голову человеку силой мысли, не произнеся ни одного заклинания на языке Хор’Аф! Это невозможно!

– Но Пацель это сделал, учитель. И даже более того…

– Да, я знаю про вторую часть истории с упавшими на колени людьми. Ты мне это уже сто раз говорил.

Теперь уже Вицеллий гор’Ахаг нахмурился, поднялся с дивана и подошел осторожным, тихим шагом к окну, у которого стоял Юлиан, и тоже посмотрел на слуг и качающееся за усыпанным олеандрами холмом море. Оба – и ученик, и учитель – касались друг друга плечами, сложив руки за спиной. На лицах обоих застыло смятение. Вицеллий не любил непонятных вещей и подозрительно относился ко всему, что выбивалось из его картины мира. Все, что туманно, попадало в категорию опасностей.

– Тогда Пацель нашел какой-нибудь древний артефакт! Я знал его более пятидесяти лет назад, уже тогда он обращался к другим магам для омоложения, потому что ему не хватало собственной силы и знаний. А тут власть над толпой?.. Невозможно!

– Артефакты… Вполне может быть, хотя Пацель так мало рассказывал о своей жизни. Так, ладно, давайте прекратим разводить антимонии и вернемся к теме разговора. Как насчет того, чтобы заплатить сразу нескольким сильным магам? Что думаете?

– Похоже, я дал тебе излишнюю дозу белой розы, – веномансер поправил одну из трех золотых цепочек на пелерине. – Я же сказал, что маг любой силы бесполезен против левиафана! К тому же он, как ты и прочие реликты, скорее всего, невосприимчив к магии.

– Но что-то нужно сделать!

– Юлиан. Я, как тот, кто был правой рукой короля Горацио Пятого, прозванного Золотым, тот, кто был вхож в опочивальню самой королевы в любое время суток, тот, кто присутствовал на секретных советах консулов, являясь одним из них, заявляю, что магия тебе не поможет с левиафаном! Не будь глупцом и прислушайся к тому, кто знал великих магов не понаслышке!

– Но я не могу бездействовать…

Вицеллий вздернул бровь.

– Невежественный поступок порой приносит больше бед, чем бездействие.

Улыбнувшись одной стороной лица, поскольку вторая после перенесенной болезни имела ограниченную подвижность, Вицеллий гор’Ахаг покинул кабинет. Граф остался в одиночестве, в размышлениях.

Тем временем из особняка вышла Мариэльд и, шелестя серым подолом, присела на скамейку в окружении сосен. Ее белоснежные косы лежали на плечах, а ясные голубые глаза из-под прикрытых век наблюдали за возней прислуги. Слуги быстро ретировались, не желая мозолить глаза хозяйке.

Скоро к Мариэльд присоединился Вицеллий. Он поправил свое длинное белое платье, пелерину красного цвета, который считался в этих землях цветом траура, и присел рядом. Впрочем, нравы и порядки Ноэля его не очень интересовали: он не стал перешивать любимые алые одежды, символизирующие в Элегиаре аристократию, из-за каких-то, по его мнению, глупых суеверий.

Порой Юлиану казалось, что с помощью своей красной пелерины, соединенной тремя золотыми цепочками, Вицеллий мысленно переносит себя обратно в Элегиар, где прошли почти все годы его жизни, трудной, но яркой. Старый веномансер, ныне больной и немощный, некогда был очень живым мужчиной, экспериментатором в области веномансии – Алым Змеем, как его называли при дворе. Однако о своей службе вампир говорил мало и редко. На то были причины. И дело даже не в клятве неразглашения, на которую, скорее всего, Вицеллию было плевать, а в событии 2119 года. Тогда, как узнал граф от приезжих купцов и из книг, погибли тысячи и тысячи нищих в трущобах. И виновным называли без преуменьшения Вицеллия гор’Ахага и его яды. Якобы это он отравил колодцы, чем вызвал жуткие болезни и последовавшие за ними смерти. А самого Вицеллия, по тем же рассказам, казнила толпа.

Сам старик прибыл в особняк посреди дождливой ночи почти три десятилетия назад. Из пожитков он привез одну лишь пелерину, которую прятал за жутким балахоном, да купленную по пути рабыню. На все вопросы, что произошло на самом деле и как он избежал смерти, Вицеллий отнекивался и молчал. И только когда в имение Лилле Аданов прибывал кто-то из Срединного Юга, он неожиданно терялся и запрещал упоминать, что живет здесь… Граф был уверен, что его учитель до сих пор от кого-то скрывается, но умения держать язык за зубами у того было не занимать.

Наблюдая из окна кабинета, как Вицеллий и Мариэльд неспешно общаются, граф продолжал раздумывать. Может быть, ему и правда не стоит вмешиваться в дело с левиафаном больше положенного? Свою миссию он выполнил, отправив гонцов во все порты. Да, будет потеряно два-три месяца… Да, за это время левиафан пожрет множество кораблей… Но и бороться с этим огромным демоном бесполезно!

Юлиан встретил их на юго-западе от городка Иво’Элъя. Около двух десятков нагов отдыхали на разогретых солнцем камнях и наслаждались теплом, как порой это делают обыкновенные змеи. Длинные хвосты, продолжение человеческого туловища, едва подрагивали от удовольствия. Женщины, укрытые местами черной чешуей, лежали голой грудью на теплых валунах, обнимая их руками с перепончатыми ладонями.

Желтые глаза женщин, молодых и старых, настороженно взглянули на показавшегося из-за скалы Юлиана. Их трепетные тела дернулись, а расслабленные хвосты напряглись. Как ящерки, скользнули к матерям маленькие наги, прижимаясь к их чешуйчатым животам, а ласковые материнские руки обняли детей, готовые защитить от любой опасности.

Наги-мужчины приподнялись с земли, и их лица исказились в смеси настороженности и агрессии. Но Нюй Кха, вождь нагов, успокоил своих братьев и сестер.

– Здраш-штвуй, благошловленный водой! Мы ждали тебя… – прошипел Нюй Кха.

– И вам доброго дня, – отвесил поклон Юлиан.

Он ловко спрыгнул с коня и, взяв его под узду, направился к берегу. За каждым его шагом теперь следили беззлобно, с интересом, но и с едва заметной настороженностью. Совсем ребенок, мальчик лет четырех, подполз к вождю и обнял его за бедра. Юлиан посмотрел на щуплого нага, напоминавшего самого Нюй Кха своими миндалевидными глазами и тонким носом.

– Это твой сын? – спросил граф.

– Да, – улыбнулся Нюй Кха. – Нюй Ши.

Он ласково пригладил мальчика по растрепавшимся, взъерошенным волосам и прижал к себе.

– А где же твоя супруга? Где Нюй Ва?

– Умерла… Прошлой веш-шной. – По маловыразительному лицу Нюй Кха скользнула скорбь, и он прикрыл желтые глаза.

– Сочувствую твоему горю. Но что случилось?

– Не шнаю… Захворала. Говорила, што болит в животе…

Племя нагов Нюй быстро собралось в путь. Пожитков у них не было, лишь собственные хвосты да дети. Гладкие чешуйчатые тела заскользили по камням в сторону тропы, ведущей к озеру Иво. Поглаживая коня за холкой, Юлиан задумчиво смотрел на эту многочисленную семью, что веками жила у побережья Ноэля.

– Нюй Кха…

– Да? – разогнул привычно согнутую спину наг.

– С южной стороны озера Иво есть очень хорошее место, где можно разбить деревню. Почему бы вам не поселиться там?

– Зачем?.. – Нюй Кха захлопал глазами, мигательные перепонки часто заходили туда-сюда. – Ш-ш другой же штороны озера ваш, человечешкий город…

– Да. И там есть лекари. Но нет Спящего.

– Но зачем?

– Нюй Кха, вы живете рядом с людьми уже очень долго. На Юге наги обитают в городах, а не в морях, там никто не прячется. Вы можете сделать так же и основаться в Ноэле.

– Нет, – покачал головой Нюй Кха.

– Я выделю вам земли. Вы сможете питаться не только рыбой, но и возделывать плодородные почвы, разводить скот и торговать!

– Нет, – снова покачал головой, уже более энергично, Нюй Кха.

Дорога, по которой они двигались, вовсю использовалась людьми, поэтому Юлиан предполагал, что у племени нагов могут возникнуть проблемы в пути. Но пока никто не показывался. Все шло хорошо.

– Почему, Нюй Кха? – не унимался граф.

– А зачем? Мы живем в мире и ш-шогласии в воде. Она дает нам все…

– Но у вас нет никаких благ, кроме рыбы. Вы приспособлены к земле много лучше, чем к морю.

– Нет… – Нюй Кха был очень немногословен, как и другие представители его вида.

Справа от них говорливая река с шумом бежала вниз, а слева возвышался можжевеловый лес, наполнявший воздух вокруг своей целебной силой. Юлиану было по душе это густое темное место. Деревья здесь выглядели очень старыми, мрачными и не такими высокими, как лорнейские сосны-красавицы. Но что-то в этом месте делало голову яснее, мысли чище, а грудь дышала в полную силу. Тягучий запах изгонял из головы все страхи и давал надежду, и от этого граф повел плечами и зашагал бодрее, стараясь поспеть за шустрыми нагами.

– Благош-шловенный водой…

– Да, Нюй Кха?

– Ты пришел с холодных земель…

– Да, – ответил граф.

– Твои волошы как дно, где дремлет Ш-шпящий, а глаза цвета моря… Лицом ты так же бел, как и мы. Ты выше почти всех людей в Ноэле… И ты питаешься кровью.

– Да, Нюй Кха. К чему ты ведешь?

– Как к тебе отношятся люди?

– Хм… Мне сложно ответить на твой вопрос, друг мой… Однозначно боятся, потому что знают, кто я. Но матушка так долго живет с ноэльцами, а они под ее опекой существуют настолько безбедно, что… они боятся нас, но одновременно и почитают. Скажем так, относятся с благоговейным страхом.

– Но мы ничего не даем людям… – чуть отрешенно прошипел Нюй Кха. – Как люди отнеш-шутся к… таким же, как они, но не таким же?

Наг замялся, не зная, как выразить терзавшую его мысль. Племя шелестело телами по ковру из хвои, ловко скользя по тропе. Жадным и голодным взглядом юные наги пожирали все вокруг. Никогда ранее они не покидали море надолго, кроме как для линьки на берегу у особняка Лилле Аданов. Там Юлиан и познакомился с лежащим между камнями Нюй Кха более двадцати пяти лет назад.

– Ты хочешь спросить, как отнесутся люди к вам, равным им по статусу, но другого вида? – негромко подсказал граф.

– Да…

– Хм, ну что же… Ноэль непохож на Север. На Севере, боюсь, вас бы возненавидели и сразу же попытались убить. – Юлиан вспомнил позорный столб в Больших Вардах и поморщился. – Но и от Юга ноэльцы все-таки отличаются, хоть и немного, судя по рассказам приезжих купцов. Насколько я знаю, южные наги живут в городах и имеют те же права, что обычные горожане. Если они не рабы, конечно…

– Так что?..

– Вам нужно попробовать. Думаю, люди поначалу будут пугаться, возможны проявления злобы и неприязни, хотя ноэльцы в целом достаточно миролюбивы. Со временем, спустя поколение, может, два, к вам привыкнут.

– Ш-ш-ш-ш… – задумчиво протянул наг и почесал подбородок.

Послышалось жадное причмокивание.

Юлиан обернулся и увидел, как совсем крохотный наг присосался к груди матери, обвив ее талию своим хвостом. Та поглаживала его, придерживая, чтобы не упал.

– Я вижу, ты сомневаешься, – сказал граф, оторвав взгляд. – Но попробуйте пожить хотя бы с год не в воде, а на земле! Матушка рассказывала, что к вампирам тоже поначалу относились весьма дурно. Но с годами люди привыкли, и теперь вампиры просто покупают кровь в тюрьмах, почти не скрываясь.

– Вампиры… Они… вы похожи на людей больше, чем мы… – Нюй Кха качнул головой, хотя в его глазах сквозило сомнение. – Я помню твою иш-шторию про волков там, в холодных землях.

– А, ты про Бруно и его оборотней? С Бруно было все совсем по-другому.

– Как же?

– Оборотень Бруно стал считать нужды своего племени превыше всего, и от этого начали умирать все вокруг, служа едой для его плодящегося потомства. Ваш же вид беззлобен, да и размножаетесь вы очень медленно.

– Не все… Ойхи за островом. Они очень злы…

– Я ни разу их не видел, Нюй Кха. Вы часто сталкиваетесь с ними?

На это Нюй Кха покачал головой, а наги из племени переглянулись, кто-то даже оскалился от слова «ойх». Дул теплый, но еще по-весеннему свежий ветер, играл с темными волосами нагов. Размашистые лапы старых можжевельников покачивались из стороны в сторону, а в них метались птицы.

– Они даже не умеют говорить… Лишь шипят… – произнес наконец Нюй Кха. – Иногда их охотники приплывают в наши воды и ведут себя… как гарпии. Пытаются крашть наших ш-шенщин…

Гарпий, этих мерзких визжащих существ, насколько знал граф, Нюй Кха особенно не любил за то, что они, подобно чайкам, громко кричали, вопили и кидались на все, что, по их мнению, можно было сожрать или порвать в клочья. С давних веков гарпии облюбовали Лилейский остров и заселили его так густо, что все проходящие мимо корабли стали держаться ноэльской береговой линии, чтобы не встречаться с ними. Нагам же для линьки и родов и вовсе приходилось заплывать в Нериумскую бухту к особняку Лилле Аданов, чтобы там, на берегу, в спокойствии, сделать все свои дела. Все попытки произвести потомство или скинуть старую шкуру на Лилейском острове заканчивались плохо, вплоть до смерти.

– Может, это оттого, что ойхи забыли человеческую речь и одичали?

– Не шнаю…

– Я помню, что предки Бруно тоже были более человечными, пока обитали среди людей. Но затем они уединились в пустоши, меж гор, лесов и озер, – и стали подобны оголодавшему зверью.

– Не ш-шнаю… – снова прошептал Нюй Кха. – Мы не думаем об этом. Но когда появляются ойхи, мы уходим к бухте. Или дальше, к Обители медуз.

– Куда-куда?

– Туда, где вш-штает солнце, рядом с оштровом… Ойхи боятся Обители… Как и Ш-шпящий.

– Спящий боится их? – переспросил Юлиан.

– Да… Когда Ш-шпящий прош-шнулся… Нюй Да спасся от Ш-шпящего. Он ш-шпрятался у Обители медуз, где их очень… много. Его ужалили, но Нюй Да выжил. А вот еш-шли бы Ш-шпящий не побоялся и пошледовал за ним, то Нюй Да умер бы…

– Погоди-ка! – перебил нага обеспокоенный Юлиан. – Там, на востоке Лилейского острова, обитают афенские медузы. Ты же о них же говоришь? С вытянутым куполом такие, а также с шестью голубыми щупальцами.

– Да, эти…

Внезапно из можжевелового леса вышла пара крепких мужчин в простых одеяниях. Поверх рубах были надеты шерстяные жилетки – по вечерам воздух холодил. В руках мужчины держали топоры, а на плечах несли связки дров. Увидев ползущих по тропе нагов, что возвышались на две головы над любым человеком из-за крепкого хвоста, высоко поднимающего над землей, они застыли. Тела их напряглись, лбы покрылись испариной, глаза вытаращились. Дрова упали на хвойный ковер. Руки с топорами приподнялись до уровня груди. Мужчины часто задышали.

– Да осветит солнце ваш путь! – проговорил Юлиан, натянув на лицо как можно более благожелательную улыбку. – Не бойтесь нас. Я граф Лилле Адан!

– Вы… Здравствуйте, ваше… сиятельство, – прошептал один из дровосеков, прикрываясь обухом топора, словно щитом. Второй молчал, лишь вращал глазами навыкате в разные стороны от нахлынувшего на него страха.

– Это наги, – Юлиан показал рукой на безмолвных змеев. – Они мои гости и не причинят никому вреда.

Поселяне молчали, по-детски хлопая глазами и боязливо пялясь на непонятных демонов, о которых слышали да никогда не видывали.

– Понятно? – граф нарушил гробовую тишину.

– Да, господин… Да…

И люди, и наги разошлись по дуге, осторожно поглядывая, не сотворит ли кто-нибудь глупость. Когда мужчины скрылись за лесным поворотом, улепетывая в сторону деревни, Юлиан с шумом выдохнул.

– Ешли бы тебя не было… – прошипел Нюй Кха. – Они могли бы напаш-шть…

– Сомневаюсь, скорее, сбежали бы.

– Прош-што их было мало… А наш – много.

– Но они еще не знают, кто вы.

– А захотят ли узнать? Люди… жеш-штоки.

– Я понимаю, что ты боишься рисковать своей семьей, Нюй Кха. Но можно попробовать. Могу выделить охрану!

– Нет… Мы благодарны тебе за заботу… Но… дети… Мы отвечаем за них. – Наг погладил когтистой рукой молчаливого сына, скользившего рядом с ним, касаясь порой своим хвостом хвоста отца.

Промолчав, Юлиан только взглянул на племя, в котором было несколько детей разного возраста. Совсем юные, они хлопали глазками и жадно прислушивались к беседе.

– Я тебя понимаю, Нюй Кха, – вздохнул граф. – Ты боишься за детей.

– Да… – кивнул наг, а затем погрустнел. – Мне очень жаль тебя, благош-шловенный водой. Ты лишен больш-шого щ-щастья…

– Зато передо мной открыты все двери, а дети, как известно, много дверей захлопывают прямо перед носом родителей, – пожал плечами Юлиан.

– Нет… Ты неправ… Дети дарят… цель жизни.

– У меня целей хватает, Нюй Кха, – по губам графа скользнула вежливая улыбка. – И у меня есть дочь.

– Великий водный дух… Она… Я видел ее. Она не ведет ш-шебя как дочь.

– Она своеобразна, как и мать, – выдохнул Юлиан.

Нюй Кха лишь покачал головой, не соглашаясь, но и не желая спорить. Видимо, не зря за пределами Ноэля наги были известны как спокойные, рассудительные и чаще всего практически беззлобные демоны. По крайней мере, одни из самых беззлобных… Оставшаяся часть пути прошла в молчании. Змеи много говорить не любили, поэтому Юлиан принялся обдумывать план. В его голове вдруг родилась одна опасная, почти безумная затея, которую нужно было обсудить с Вицеллием.

Ближе к сумеркам граф скользнул в суму на боку и достал оттуда толстый пузырек. Вырвав из него зубами пробку, он посмаковал немного крови: правда ли там яд, который требуется? Затем запрокинул пузырек и залил все содержимое себе в глотку. Вицеллий учил… Нет, даже не учил, а заставлял пробовать любую кровь или человека маленькими глотками. «Пей помалу, пробуй. И главное, думай!» – требовал он. Поначалу Юлиан отнекивался, мол, зачем пробовать все подряд, когда уверен в вампирах, что живут ради служения семье Лилле Аданов? Однако в ответ слышал лишь ядовитый хохот, и в конце концов постоянные напоминания возымели эффект: Юлиан теперь всегда пробовал кровь по чуть-чуть.

– Нюй Кха! – раздалось шипение от одного из нагов-мужчин. – Там впереди озеро.

Нюй Кха разогнул спину и приподнялся на своем хвосте. Да, там, впереди, перед горами, в закатных оранжевых лучах блестела ровная гладь озера, довольно большого, чтобы в нем могло прожить такое многочисленное племя. Это место было благодатным, чистым. И только на севере, за можжевеловой рощей находилось небольшое поселение Иво’Элъя. Именно здесь, в водах озера, наги и собирались перетерпеть до зимы, пока Спящий вновь не уснет на долгие годы. При виде озера племя заспешило. Блеснув напоследок, солнце зашло за покатую вершину горы, мохнатой от хвойных деревьев.

Спустившись в густеющих сумерках по каменистому берегу к тихой воде, Нюй Кха задумчиво посмотрел в сторону южного берега озера, где вдалеке виднелось прекрасное и свободное от деревьев место, где можно было основать поселение. Потом он вздохнул и повернулся к графу. Тот все видел и надеялся, что смог хотя бы посеять сомнение в душе вождя нагов.

– До вш-штречи, благош-шловленный водой.

– До встречи, друг, – Юлиан улыбнулся и кивнул нагу, а затем и окружающему его племени. – Подумай над моим предложением!

– Нет, – упрямо покачал темноволосой головой Нюй Кха.

Обменявшись рукопожатием с Юлианом, он задумчиво посмотрел на свою руку. Уже на протяжении нескольких десятилетий этот жест почему-то удивлял его.

Долгим взглядом Юлиан проводил исчезающую в водах семью демонических змеев, пока наконец последний из них не скрылся в озере и водное зеркало не разровнялось. Затем, вздохнув, он повел коня вверх по каменному берегу к тропе, а там уже взобрался на Тарантона и направился домой.

Темнело. Стоял вечерний штиль, и воздух наполняли песни цикад. Юлиан устроился на скамье в глубине сада, под сенью лорнейских сосен. Подложив под шею и спину узорчатые подушки, граф смотрел куда-то вдаль затуманенным взором, ничего не видя перед собой. Полутьма уже укутала Ноэль темной вуалью, и слуги вернулись в свои комнаты в пристройке возле хозяйского особняка. Эта часть потаенного сада была скрыта от любопытных глаз… Заходили сюда разве что садовники, чтобы навести порядок, да слуги с важными новостями.

И вот сейчас, когда раздались легкие, но осторожные шаги, граф приподнял голову и придержал падающую подушку.

Из-за угла каменной арки, оплетенной пышным плющом, показался Вицеллий гор’Ахаг. Привычно ощупав все вокруг подозрительным взглядом, лишь после этого он присел на деревянную скамью рядом с графом. На веномансере была надета его любимая красная пелерина, а под ней – темно-серое платье с золотыми пуговицами. На боку висела привычная твердая сума, из которой его изъеденные кислотами пальцы извлекли приготовленный пузырек.

– Доброго вечера, учитель, – с улыбкой произнес Юлиан, вслушиваясь в далекие крики ночных птиц.

Вицеллий остался безмолвен. Приняв из его сухощавых пальцев склянку, граф вынул пробку и принюхался, сначала привычно попробовал часть крови, а затем выпил и все остальное.

– Зиалмон… – прошептал он.

Вицеллий кивнул. Его болезненно худое лицо выражало некоторое беспокойство. Глаза были, что репейник, колючие, неприятные, и он впился ими в своего ученика.

– Я переговорил с твоей матерью по поводу нашей недавней беседы.

– Ну и зачем? – граф недовольно взглянул на него. – Я же просил ничего не говорить ей.

– Просил, но я был обязан. Ты рискуешь понапрасну!

– Ну и что она сказала? Хотя я уже подозреваю… – последовал тяжкий вздох.

– Запретила совершать задуманное тобой. Это неразумно и глупо! И я с ней, между прочим, согласен!

– Почему неразумно? Учитель, вы сами поначалу сказали, что это здравая идея…

– Мало ли что я наговорил тебе, не подумав! Если с тобой что-нибудь случится, пострадаю я.

– Вас это никак не касается. Идея моя.

– Но область-то моя, Юлиан! Ты не простолюдин, чтобы рисковать своим здоровьем ради других.

– Страдают и наши кошельки!

– Кошелек легко набить снова, если поднапрячь чернь, – для того она и живет.

Вицеллий закинул ногу на ногу и посмотрел сердитым взглядом на графа Лилле Адана, который своей безумной затеей грозил испортить ему всю обеспеченную и сытную старость.

– Сегодня гонец принес из Луциоса печальную весть. Спящий… то есть левиафан, пожрал два выходящих из бухты судна, почти у самого маяка Голубого Когтя. Оттуда за крушением наблюдал смотритель.

– Ну что ж, – Вицеллий как ни в чем не бывало развел руками, – все умирают… Кто-то раньше, кто-то позже… Людей вокруг все равно предостаточно.

– Если позволять каждому демонью брать столько, сколько ему хочется, жрать всех, на кого глаз упадет, то порядка не будет. И людей не останется. Некому будет набивать наши кошельки!

– Это те корабли, что задержались из-за погрузки? – проигнорировал Вицеллий.

– Да. Некоторые не смогли покинуть Нериумскую бухту сразу после указа.

– Глупцов сгубила жадность. Лишнее подтверждение моих слов, заметь. – По губам Вицеллия, подобно змее, проползла ядовитая улыбка, и он погладил шершавыми пальцами любимое паучье кольцо.

Из-за кустов олеандра показалась крепкая девушка с охапкой подушек в руках. Карими глазками она раболепно уставилась на Вицеллия и, без того сгорбленная, согнулась в поклоне.

– Тео Вицеллий, вам подать подушечки под голову? – тихонечко произнесла Кая, его айорка.

– Если бы мне были нужны подушки, я бы позвал тебя. Уйди с глаз моих прочь!

Когда девушка виновато кивнула и развернулась, чтобы уйти, старый веномансер закатил глаза и поморщился.

– О, слабоумное создание… За тридцать лет ее пустая голова так и не запомнила никаких правил. Как ты можешь испытывать даже остатки жалости к таким, Юлиан? – донеслись до ушей Каи его слова.

Почти сразу же тихий шелест арзамасовой юбки по выложенной камнями дорожке оповестил всех о том, что скоро к ним присоединится сама Мариэльд де Лилле Адан. Юлиан шумно выдохнул, ожидая спора.

Вскоре показалась графиня. На ее плечах лежали две серебристые толстые косы, а глаза, напоминающие море в славную погоду, тепло глядели на сына.

– Доброго вечера, матушка! – Юлиан подскочил со скамьи и, наклонившись, обнял хрупкую пожилую женщину.

– Доброго… доброго…

Женщина направилась к середине скамьи, и мужчинам пришлось подвинуться в стороны, чтобы она присела туда, где ей вздумалось.

– Ваше сиятельство, вы сегодня замечательно выглядите! – поцеловал ее сухую руку старик.

– Я знаю. Юлиан, ты решил похоронить себя в желудке левиафана и лишить меня сына, за которого я расплатилась кровавой клятвой, данной мне самим главой нашего клана? – Мариэльд улыбнулась и подняла тонкие брови.

Юлиану никогда не доводилось видеть матушку сердитой. Она всегда держала на губах полуулыбку и вела себя так, точно все происходящее происходит в соответствии с ее задумкой, словно это она вращает испокон веков все эти жернова времени, определяя, кому и как жить. Однако слуги и все окружающие считали, что лучше не испытывать судьбу лишний раз, поэтому исполняли все сказанное моментально.

– Не лишу, матушка, – как можно увереннее заявил Юлиан. – Вериателюшка обещала помочь!

– Я теперь должна надеяться на милость своенравной кобылы?

– Нет, что вы… – Юлиан взял ее сухонькую руку в свою и осторожно погладил. – Вериатель всегда приходит на зов! Это же моя Вериатель… Все получится.

– Не получится. Я запрещаю тебе выходить в море.

Как ни в чем не бывало хозяйка Ноэля откинулась на вовремя подоткнутую веномансером подушку, прикрыла глаза и стала наслаждаться пением цикад. Над садом нависла гнетущая тишина… Вибрирующий стрекот насекомых накалял эту тишину еще сильнее. Юлиан молчал, а Вицеллий, делая вид, что изучает цветок голубого олеандра, высаженный по бокам скамьи в кадки, ждал продолжения разногласий.

Наконец граф устало улыбнулся и распрямился.

– Матушка, я благодарен за заботу и опеку, которой вы одаривали меня все эти годы, благодарен вам за ту клятву, которой вы воспользовались. Но я уже не мальчик двадцати трех лет… Поэтому сам вправе решать, как мне должно поступать.

Тишина снова охватила сад. Мариэльд молчала, только ласково поглаживала руку сына. Их одинаковые перстни, украшенные гравировкой с голубым сапфиром, задевали друг друга ободками.

– Конечно, риск есть, – граф продолжил свою речь, чувствуя во рту сухость, – но он небольшой и полностью оправдан…

– Никакая выгода не сможет оправдать потерю сына, – перебила тихо, но властно графиня. – Я свое слово сказала. Не смей мне перечить!

С нахмуренными бровями Юлиан поднял руку матери и нежно поцеловал. Бесспорно, он любил ее и уважал, как никого другого на свете, благодарил за то, что она подарила ему столь счастливую, обеспеченную жизнь, но сейчас чувствовал необходимость воспротивиться.

– Я не хочу перечить вам, матушка. Я поразмыслю над другими вариантами, но если не найду иного выхода, то исполню задуманное.

– Найми нескольких рыбаков и щедро вознагради их семьи за утерю кормильцев.

– Афенские медузы слишком ядовиты для простого человека, – покачал головой Юлиан. – Нужен навык обращения с ними или хотя бы элементарное понимание, которого у простолюдинов не отыскать. Так скольким придется умереть, матушка, чтобы осуществить задуманный мною план?

– Ты дороже их всех.

С этими словами, не терпящими возражения, Мариэльд снова прикрыла глаза, а ее бледное морщинистое лицо замерло в умиротворении. Всем своим видом она показала, что не желает более развивать эту тему.

Двое вампиров переглянулись, в прищуренных серых глазах Вицеллия явно читался укор. Юлиан поднял брови, дернул плечами и встал со скамьи.

– Норовистый характер, – донеслись слова аристократа, сказанные, чтобы льстиво угодить.

– Твое мнение мне неинтересно, Вицеллий… – холодно оборвала графиня.

Медленным шагом Юлиан побрел к особняку, где поднялся на третий этаж. Там, крепко задумавшись над словами матери, он переоделся и прилег в постель.

В кровати, застеленной светло-серым одеялом, уже вовсю сопела Фийя. Всем в доме, кроме нее, Ады и Кьенса, запрещалось появляться на верхнем этаже, но даже тут она выделялась тем, что жила вместе с хозяином, а не в соседней комнате. За долгие тридцать лет к ней, рассеянной, мечтательной и глуповатой, но все же верной, привыкли. Конечно, спустя много лет Фийя уже не вызывала таких страстных порывов затащить ее в постель, как ранее, да к тому же выглядела старше.

Граф подгреб посапывающую худенькую женщину поближе и прикрыл глаза, силясь погрузить себя в дремоту. Но ничего не выходило, а череда мыслей о левиафане, нагах и матушке не давала провалиться даже в легкую дремоту.

Двери на балкон были распахнуты, комнату окутывал тягучий хвойный запах растущих поблизости сосен, которые покачивались на прохладном ветру.

Еще до рассвета он выскользнул из постели и вышел, босой и в длинной спальной рубахе, на балкон. Окинув взглядом двор, граф увидел лишь стоящую на карауле охрану. После этого достал из шкафа комплект из простых вещей, которые всегда надевал для фехтования: короткие коричневые шаровары без каких-либо украшений, такую же простую серую рубаху и темные чулки. Закинув на плечо сумку с необходимыми вещами, он обвил себя обычным плащом без гербовых отличий, а затем взглянул на перстень, что даже во тьме сиял подобно путеводной голубой звезде. И крепко задумался. Пока наконец не снял его и не спрятал в сундучок на столе.

Осмотревшись, он покинул спальню и неслышно, но скоро зашагал по ворсистому ковру. Внизу он предполагал встретить матушку, что любила поутру, когда черное звездное небо лишь готовилось побледнеть, сидеть в кресле у камина и думать о чем-то своем. Но нет… Никого не было. В доме стояла тишина, и, похоже, все без исключения еще спали в теплых постелях.

Море за холмом было спокойно. Погода стояла свежая, но безветренная. Вдали утренние волны с мягким, но тяжелым рокотом накатывались на берег. Юлиан отворил створку ворот конюшни, зашел внутрь. Колыхнулся теплый воздух, запахло лошадиным потом и свежим сеном. Граф любил этот запах. В одном из денников лежал Тарантон, а его высокий бок мерно опускался и поднимался от глубокого дыхания. Разбудив его, Юлиан быстро оседлал коня и скользнул в седло.

Когда ему отворяла ворота полусонная стража, тяжелая штора спальни Мариэльд на миг отодвинулась. С затаенной улыбкой на губах графиня наблюдала, как ее запрет попрали.

Путь до Луциоса занял пару часов.

Устилающие темное небо звезды медленно блекли и растворялись, пока на Ноэль опускался серый рассвет. Юлиан миновал бесчисленные виноградные плантации, вспаханные и засеянные поля, небольшие деревни, пока наконец не приблизился к портовому городу. Сейчас, поутру, Луциос был полон, как ни в какое другое время суток. Двери лавок распахивались, ремесленники только приступили к работе, а народ уже сновал туда-сюда или налегке, или с тяжелыми, громоздкими мешками за спинами.

День обещал быть чудесным. Однако Юлиана ненадолго охватила дрожь. Он совладал с ней, вздохнул и въехал в город под стрельчатую арку с развевающимися голубыми лентами. С северо-востока дул едва ощутимый свежий ветер. Стало быть, думал граф, за горной грядой его встретит крепкий фелл, который наполнит паруса своим дыханием… Сюда, до бухточки, устроившейся промеж скал, фелл долетал во всей своей грозности лишь перед бурями. Дорога вилась мимо открывающихся мастерских, лавок, а также храмов, на ступенях которых сидели попрошайки, с мольбой смотрящие на выходящих после утренней молитвы господ. Среди бездомных, на удивление многочисленных, виднелись как высокие северяне, так и смуглые низкорослые южане. Некоторые, не найдя работу, чтобы прокормить себя в этом дорогом городе, не придумали ничего лучше, чем сесть у ступеней храма в надежде на подаяние. Первые лучи солнца скользили по скорбящим от своего положения лицам моряков, по костюмам, которые спустя месяц износятся и обветшают, уподобятся рваным балахонам прочей городской бедноты.

Юлиан был одет неказисто, поэтому, когда пересекал площадь вместе с Тарантоном, на него сначала никто не обратил внимания. Но все же, увидев коня – животное благородное и недоступное обычному люду, – некоторые поднялись с холодной каменной лестницы и, кутаясь в одежды от утренней прохлады, пошли в сторону всадника с протянутой в привычном жесте рукой. Многие северяне не знали аельского языка, распространенного в Ноэле, а потому лепетали мольбы на северной речи.

Юлиан мотнул головой, отказывая всем, и прошел мимо.

«Что толку подавать им милостыню, если причина попрошайничества моряков в том, что они не могут уплыть домой из-за пробудившегося древнего демона?» – думал он, разглядывая их из-под хмурых бровей.

Граф скрылся за поворотом и ступил на широкую улицу, где друг с другом соседствовали высокие, трехэтажные каменные дома. Узкие проходы между домами, шириной в одну повозку, вели во внутренние, спрятанные от любопытных глаз, дворы. Там у зажиточных господ располагались конюшни, крохотные сады и пристройки для прислуги. Отыскав нужный дом, он постучал в темную дверь, от которой исходил слабый запах сосны.

Дверь открыл айор. Он недовольно взглянул на скромно одетого северянина, лицо которого частично скрывали упавшие на высокий лоб пряди.

– Да побери вас всех пучина! Чертовы попрошайки! – забранил его юноша-слуга. – И бронзовичка не получишь. Вон! Пошел вон!

Он уж было открыл рот, чтобы извергнуть на очередного морячка еще одну ругань, куда более злую, как заприметил позади коня. Да не простого, не сельского – а из породистых. И лицо у постучавшего было благородно-сдержанным.

– Ты… Кто вы? – невнятно пробормотал молодой слуга, а затем открыл от удивления рот. – Ох, господин Лилле Адан. Я… О-о-о-о-о…

– Я к господину Артисимо.

– Да? Ах… вы… проходите, господин, проходите! – айор сделался бледным. – Сейчас вашего коня заберут. Тео Авариэль еще спит… – Он обернулся. – Эй, Лорей! Лорей, быстро сюда!

Будто из воздуха, появился мальчонка южных кровей. Взяв под узду Тарантона, он исчез вместе с ним в проходе между домами.

Скинув капюшон, Юлиан зашел внутрь, пригнув голову, чтобы многочисленные кошельки для приманивания богатства, подвешенные в проеме, не ударили по макушке. А другой айор уже отдавал приказ следующему, и тот птицей взлетел по ступеням, где располагались покои Авариэля ра’Еона Артисимо. Среднее имя этого члена плениума указывало, что он был выходцем с Юга. Там вторые имена давали для защиты ребенка и покровительства определенного демона. Приставка «ра» была образована от «Раум» и обозначала бога хитрости и красноречия южан, а Еон и вовсе имело перевод «владыка». Стало быть, родители Авариэля с самого рождения пророчили ему великое будущее… Наконец по ступеням поспешно спустился и сам обладатель имени, разодетый в благородный васильковый табард и платье. Был он сухопарым, низким и очень смуглым. Его мягкое лицо обрамлялось вьющимися каштановыми волосами, едва посеребренными.

Юлиан познакомился с Авариэлем в плениуме, куда весьма молодой, но баснословно богатый плений избрался совсем недавно. Первое и второе впечатления от общения с ним остались весьма благоприятными: мужчина оказался умен, красиво одевался и владел слогом.

– Да осветит солнце ваш путь! – по-южному широко улыбнулся Авариэль. – Ах, что же привело вас в мой дом, господин Лилле Адан?

– И твой путь пусть будет светел, – склонил голову Юлиан. Он сидел напротив пления. – Насколько мне известно, именно ты взял на свои плечи подготовку нашего города к пробуждению левиафана. Верно? Так вот, расскажи мне обо всем, что произошло и что удалось выяснить.

– Ах, это… – плений резко посмурнел. – Мы до последнего надеялись, что чудовище проспит до следующего года. Но нет…

После этих слов, чувствуя сухость в горле после вечера, проведенного с несколькими бутылками вина и в окружении завсегдатаев борделя «Поцелуй Густы», Артисимо жестом подозвал к себе слугу.

– Эй ты, принеси вина, – и он воззрился на гостя. – А вы, ваше сиятельство, не изволите ли выпить?

– Вина? Нет, благодарю… – по губам графа скользнула острозубая улыбка, напоминающая о вкусовых пристрастиях.

– Нет-нет… Конечно же, не вино!

– Тогда не откажусь.

– Слуга, прикажи какой-нибудь чистой, опрятной девушке с кухни наполнить бокал кровью. Да поживее!

Айор сорвался с места и стремглав помчался в сторону кухни, в глубины дома.

– По поводу левиафана… – начал плений. – После вашего приказа мы разослали во все порты гонцов, а также потребовали от причаливших судов как можно скорее покинуть Луциос. Либо остаться до зимы… Однако некоторые отказались немедля покидать бухту. Кто-то не верил в скорое пробуждение чудища, кто-то просто не прислушался к нашим доводам. Были и те, кто не желал упускать барыш и покидать порт без товара. Купцы – народ ушлый, вам ли не знать, господин… Но все же в течение двух дней многие проявили благоразумие и спешно покинули город.

А три дня назад из маяка Голубого Когтя сообщили, будто буквально у входа в фарватер бухты левиафан пожрал сначала маленький северный кнорр из Бесовского приюта, а потом и пытающийся вернуться в бухту южный неф из Сентопии. Тогда мы отправили небольшие рыбацкие лодки, которые могут ходить вплотную к берегу. Рыбаки нашли вынесенные волнами обломки кораблей. Да и вообще, за всю эту неделю в бухту попало лишь три судна, хотя обычно их насчитывается несколько десятков. Думаю, ясно, что с ними всеми случилось…

В зал внесли наполненные кубки: один – с рубиновым вином, другой – с такой же рубиновой кровью. Поблагодарив кивком, Юлиан принюхался, затем едва пригубил. И уже после того, как убедился в чистоте крови, принялся наслаждаться питьем, получив все воспоминания служанки с кухни. За ним наблюдали с отрешенным, глубоким взглядом, пока наконец плений Авариэль не завершил свою речь:

– Убытки и потери в этом году будут невообразимыми… Все-таки пока гонцы доберутся до портов, будет уже слишком поздно и этот жуткий демон наестся на столетие вперед.

– Что с обломками на самом Лилейском острове?

– Там? На самом острове? – Увидев кивок, плений ответил: – Не знаю, туда никто не рискнул выплыть, господин. Все боятся пересекать Лилейский пролив.

– А кто конкретно видел левиафана вблизи маяка? Меня интересует состояние некогда выбитого рыцарем Ноем глаза.

– Никак не знаю… Погодите! – Плений опять подозвал к себе смуглого мальчика. – Сбегай-ка срочно в охранный дом и найди там уважаемого Музурина Коркикса! Спроси его, что он увидел у маяка три дня назад и было ли чудовище без одного глаза.

Мальчик стоял и хлопал глазами.

– Ты понял? – раздраженно спросил Авариэль.

– Да, тео, – раболепно прошептал айор.

– Тогда что встал? Пошел вон! Чтобы был тут через мгновение ока с ответом!

Перепуганный мальчишка кинулся к дверному проему и пропал в нем, не успев даже накинуть теплый плащ. Двое мужчин в креслах проводили его взглядом и вернулись к разговору.

– Я хотел бы оставить у тебя, уважаемый Авариэль, своего коня. Ненадолго.

– Конечно… Но как вы вернетесь в особняк?

– Это еще не вся моя просьба. Желаю также купить одно из твоих рыбацких суден, с высокой и крепкой мачтой.

– Купить? О Валгос! Берите, берите его просто так и пользуйтесь, господин Лилле Адан. Любое судно! Вашими-то трудами мы процветаем, покровитель вы наш! Тем более сейчас все равно простои, никто не покидает бухту: боятся ярости Осте.

– Нет. Мне нужно именно купить. Судно больше не вернется в порт…

После этих слов член плениума понял причину покупки судна, побледнел и взглянул на гостя едва ли не с благоговейным ужасом. Он начал приглаживать свои серебряные кольца, густо усеивающие пальцы, со знаками двенадцати мудрых дюжей. На двух пальцах было надето сразу два кольца, чтобы вместить все двенадцать в сумме.

– Как насчет пяти золотых сеттов?

– Это… хорошая цена.

Юлиан допил бокал и поставил на низкий столик, затем вытер большим пальцем уголок рта.

– Как ты понимаешь, я тороплюсь. Надеюсь, твой… мальчик – шустрый малый. – Юлиан едва не назвал имя ребенка, но вовремя опомнился и промолчал, не желая раскрывать ни перед кем свой дар мнемоника.

– Амай все сделает быстро! Не переживайте!

Тут, шлепая босыми ногами по деревянным ступеням, в гостиную по лестнице спустился молодой мужчина, одетый в накинутый на голое тело халат. С миндалевидными глазами цвета корицы, с чувственным, большим ртом, длинными волосами до плеч, что вились барашками у его лица, он зевнул и уставился на гостя, а потом замер и на всякий случай поправил отвернутые края облачения, которое принадлежало его хозяину.

– Еинай, поднимись-ка наверх… И не спускайся. Видишь, у нас гости? – нарочито сурово, но с ласковым взглядом произнес Авариэль.

Тряхнув копной роскошных волос, которым позавидовала бы любая красавица Луциоса, Еинай поднялся по лестнице обратно.

Нахмуренным взглядом граф проводил его.

В это время Авариэль ласково и немного пьяно улыбался, поддавшись крепости вина. Он заглядывал в глаза Юлиану, но тот, натянув вынужденную улыбку… отвернулся, сделав вид, будто рассматривает что-то. После того, что он увидел в воспоминаниях кухарки, желание оставаться в этом доме у него пропало. Что же, третье впечатление о плении Авариэле оказалось неприятным, гадким. Как выяснилось, в этом доме, не считая кухни, хозяйством занимались только мальчики, не достигшие того возраста, когда голос грубеет, лицо становится более резким и мужественным, а тело начинает покрываться волосами, а также молодые мужчины, только вышедшие из этого возраста. Таким образом, выбирая себе в услужение совсем мальчиков, Авариэль потом приближал некоторых из них, особо достойных, к себе настолько, что они становились его личной прислугой. И такой подход к отбору слуг Юлиан решительно не одобрял, понимая, что за всем этим стоит.

К счастью, посланный айор быстро вернулся из охранного городского дома и доложил, что, дескать, уважаемый Музурин Коркикс, пребывая у маяка в тот момент, когда чудовище пожрало два корабля разом, видел отсутствующий глаз у монстра. Видел отчетливо, как каждый день видит свою сварливую жену, так что сомнений не оставалось: глаз левиафана не восстановился. Поблагодарив, Юлиан поднялся с кресла, выложил из кошеля сетты в уплату за лодку и пошел к выходу.

– Ах, вы так быстро уходите, господин Лилле Адан?

– Дела, дела… Твои суда располагаются в самом углу пристани, верно?

– Да, справа, около склада со снастями. У них на парусах солнце…

– Премного благодарен, Авариэль. Хорошего дня!

С этими словами, натянув на лицо почтительную улыбку, Юлиан покинул дом пления. Пешком он направился в таверну, чтобы узнать все то, что мог не знать из-за своего положения богатый Авариэль. В ту таверну, которая находилась неподалеку от Портового района и слыла кузницей новостей и слухов Ноэля. Там он хотел набраться духа для того, что планировал дальше.

Огромное трехэтажное здание, занимающее целый квартал, с бесчисленными проходными залами, встретило Юлиана густой завесой дыма и запахом дешевого южного табака. С накинутым капюшоном он скользнул сквозь широченные двери и приземлился за один из столов в главном зале, около стены, куда рассеянный свет от свечей и окна почти не дотягивался. Там он надеялся остаться неузнанным.

Сейчас из-за наплыва северян в городе хватало высоких людей, а потому очередного белолицего мужчину в простом облачении приняли за одного из членов экипажа восьми кораблей, оставшихся в порту до зимы.

– Что вам подать, господин? – вежливо обратилась к нему служанка в сереньком платье.

– Пива и кашу… ячменную.

Нужно было что-нибудь заказать, чтобы не стать очередным зевакой и претендентом на знакомство с вышибалой. Тот, кстати, торчал у барной стойки и трепался с трактирщиком, жалуясь, что рослые северяне пытаются устроиться на его место и просят жалованье в два раза меньше.

В таверне было очень шумно. Кто-то похлебывал из мисок, кто-то жевал мясо, были и те, кто лишь пили с хмурым видом. Кое-где сидели большой компанией, сдвинув сразу несколько столов. Как и Юлиан, в таверне по углам прятались подозрительные одиночки, которые посматривали из-под капюшонов на всех прочих. В углу у камина горланил северный менестрель, прибывший на корабле. А рядом с ним, развлекающим посетителей песнями за монетку, стояли несколько огромных бочек с напитками, откуда служанки наполняли кружки. В общем-то, обычный день из жизни городской харчевни.

Перед Юлианом на стол грохнулась здоровенная кружка пива, а затем и трясущееся месиво склизкой каши из озимого ячменя. Подняв голову, граф ласково поблагодарил служанку и вложил в ее ладошку четыре бронзовичка. Служанка, увидев перед собой лицо весьма красивого мужчины, покраснела и расцвела, как роза по весне. После окрика трактирщика ей, правда, пришлось покинуть незнакомца. Впрочем, она постоянно оборачивалась и поглядывала на него, кажущегося ей знакомым: вот точно уже видела его где-то.

Под столами шастали псы и клянчили у посетителей таверны еду. На пол летели кости, а также грубые корки хлеба, которые собаки тут же подхватывали и вгрызались в них как можно скорее, чтобы поспеть съесть, пока не отобрали другие.

Одна из дворняг, коротколапая, с виду сплошной грязный комок шерсти, залезла под стол Юлиана. Принюхавшись, она зарычала в сторону вампира, за что получила сильный пинок по морде и с визгами выбежала прочь. Ее скулеж утонул в шуме харчевни и остался незамеченным.

– Работы совсем нет, – мрачно произнес северный моряк за соседним столом.

– А ты был, где живут жирные богатеи? – спросил другой. – Там, за площадью, среди купален и прачечных?

– Был, но они не понимают по-нашему… Граго бы их побрал! Это земли Альбаоса, какого демона они не понимают наш язык?!

– Мне вчера шлюха из того белого дома на углу у пристани сказала… Мол, ну, ноэльцы считают себя южанами, – уже чуть тише промолвил третий.

Стол, за которым расположились эти моряки, был пуст. Видимо, они пришли в таверну совсем недавно. Вскоре к ним подошла молодая служанка, вытирающая руки о грязный передник.

– Что будете-с? – поинтересовалась она.

– И эта туда же! – буркнул моряк, ничего не понимая. – Милочка, можешь по-нашенски сказать, по-северному? Или кукуха южная в темечко клюнула? Перемолилась южным божкам, что ли?

– Я вас не понимаю, господа, – с натянутой улыбкой ответила служанка, которой не понравились хоть и непонятные, но грубые мужские слова.

Над столом, расположенным среди моря хаоса, переговоров и чавкающих и пьющих звуков, повисла неприятная тишина. Матросы с Севера, чьи капитан и ревизор единственные понимали по-аельски, но отсутствовали в таверне, теперь озадаченно озирались в поисках хоть какой-нибудь помощи. Наконец один из них, одетый в старый рваный кафтан поверх шосс, заметил сидящего в углу Юлиана, который для вида ковырялся в каше ложкой.

– Да это ж наш! И поди ж, заказал себе чего! Значит, знает язык. Эй, мужик! – громко позвал моряк. – Ты понимаешь по-ихнему?

Чтобы не кричать в ответ, Юлиан поднялся из-за стола и перенес тарелку с кашей и кружку с пивом к северянам. Те подвинулись на лавках, сгрудились.

– Понимаю, – сказал он.

– Во, хорошо! – обрадовался моряк. – Слушай, что у них тут самое дешевое? Закажи какую-нибудь кашу да пива на нас всех. Как у тебя!

– Хорошо, – кивнул Юлиан и повернулся к девушке, произнеся по-аельски: – Дай этим господам, пожалуйста, кашу на всех. И пива.

Моряки с благодарностью взглянули на него, явного северянина, судя по длинному телу, глазам цвета моря, а также черной шевелюре. Некоторые, особо ушлые, уже подумывали, как бы приспособить этого вежливого на вид человека на поиск работенки.

– Спасибо, друг! Подсобил! – произнес один моряк. – А ты с какого корабля будешь? С нахеллевского кнорра?

– Нет, – ответил Юлиан. – Я давно здесь живу.

– По бледной роже не скажешь! – прогромыхал другой моряк, старый и бородатый, зыркая голодным взглядом на тарелки с кашей, которые им подносили. – Мы с ребятами из Афоллы. Это северный порт в Белом Афолеоне!

– А не знаешь насчет какой-нибудь работенки, а, друг? Как звать тебя, кстати? – вставил свое слово третий моряк, тот самый, что пытался сделать заказ. Сейчас он думал лишь о том, чтобы обеспечить себе пропитание до зимы. – Наш капитан-то обделался выйти из порта. И даренов даже на жратву не отсыпал, сказал, мол, сами добывайте! А мы так и душу Граго скоро отдадим!

– Увы, не знаю.

– Тогда дело дрянь! – обиженно заметил моряк.

Наконец на столы были поставлены тарелки с кашей и деревянные кружки с дешевым пенистым пивом. Мужики застучали ложками, ненадолго позабыв о незнакомце.

Юлиан продолжал рассматривать посетителей таверны и подслушивать их разговоры. Говорили о разном… Северян прежде всего волновали новости из королевства Глеоф, чей король провозгласил себя императором, но в последние годы был прикован к постели. Поговаривали северяне и о том, что Глеоф отказался от дарена в качестве основной монеты и перешел на южные сетты.

– Нападет на Бофраит! – считал люд.

– Точно Бофраит. Давно глядит на него! Пожрет, как черт зерно.

– Может, и не Бофраит будет следующим, – присоединился к разговорам костлявый нищий, закутанный в тряпье. Он стоял в двух столах от Юлиана.

– А кто же? – спросили люди.

– Солраг! – злобно прошептал нищий, зыркая из-под ниши между бровями и длинным носом. – Надеюсь, Глеоф растопчет его, как коровы месят собственное дерьмо! Этого дрянного конюха давно пора подвесить на стенах его развалин!

Наблюдая, как северные моряки опустошают тарелки, вылизывают их подчистую, Юлиан уловил знакомые слова и повернулся. Он принюхался. От нищего, только вошедшего в таверну, разило собачатиной. Этот запах был прекрасно ему знаком, поэтому вампир напрягся, когда понял, что перед ним оборотень, которых никто не любил за вспыльчивость и непредсказуемость.

– Эти коневоды умеют воевать, – ответили люди. – У них простой воин одет лучше, чем порой одеваются знатные в других землях. А что за кони у них! Сильные, крепкие. Дадут отпор!

– Все равно рано или поздно этому чертовому конюху покажут его место! – нищий ощерился.

– Ну, Глеоф вряд ли будет нападать на кого-то лишь потому, что ты его ненавидишь, старый. Чем тебе Белый Ворон не угодил? А? – спрашивали люди.

– Клятвопреступник! Убийца! Вон кто он! Способен сделать что-то лишь против беззащитных! – нищий побагровел от ненависти. Руки его затряслись. Впрочем, многие решили, что это от преклонного возраста. – Много лет назад он на своих конях растоптал сотни женщин, детей и стариков. А там была моя семья! Я с братом отправился далеко от деревни Райвы охотиться… А когда мы вернулись спустя несколько дней, то застали лишь пепелище да груду тел.

– Ну… Значит, были причины… – как ни в чем не бывало отозвались люди, которых мало волновали какие-то далекие проблемы, не связанные лично с ними. – Или ты так монетки выпрашиваешь? Про свою многострадальную жизнь россказни нам тут чешешь? Пошел вон, нищий! Ничего не получишь!

Когда оборотня выпроводили, Юлиан вслушался в разговоры южан. Те очень живо обсуждали предстоящее рабское торжище, когда в Зунгрун съедутся все крупнейшие работорговцы и рабовладельцы из самых отдаленных земель. Поговаривали даже об отравлении короля Айрекка неизвестным ядом, перед которым все веномансеры при дворе оказались беспомощны. Да и королевства Нор’Эгус и Нор’Мастри будто бы находятся на грани войны из-за города на важном торговом перепутье. К чему приведет эта война?

Но больше всего Юлиана интересовали беседы о левиафане. И правда, ходили слухи, будто пожрано куда больше кораблей, чем говорят плении, что проснувшийся раньше положенного демон ненасытен и зол и неустанно рыщет в проливе, разевая пасть на любое, что туда помещается. Так Юлиан и сидел, ощущая накатившую волную страха, раздумывая, может, действительно, отправить простых рыбаков?

Вдруг простенькая мелодия, звучавшая со сцены, оборвалась – и песенника нагло спихнул с помоста проповедник Ямеса. Ореол седых волос, обвивающих плешь на его макушке, сиял серебром в лучах солнца, пробивающегося сквозь мутное стекло.

– Дети Ямеса! – голос проповедника оказался на удивление басовитым. – Услышьте глас его слуги и внемлите истинному богу! Богу единому!

Он обвел присутствующих пламенным взглядом. На его лице красовался символ – красная линия, проходящая ото лба к подбородку.

– О нет… – прошептал на аельском языке один из южан. – Снова он! Опять этот чертов Ямес!

От барной стойки отделился местный вышибала. Сжав кулаки, он направился в сторону жарко вещавшего проповедника, и Юлиан решил было подняться и скрыться в усиливающемся гаме, как вдруг его заметил сам трактирщик – мужчина на редкость зоркий и наблюдательный.

– О дюжи! Господин Лилле Адан? – вскрикнул он.

Казалось, вся таверна повернулась в сторону стола с северянами и стала искать глазами того, чье имя застыло у многих на устах. Пришлось Юлиану с тяжелым вздохом встать с лавки, пока моряки пялились на него с открытыми ртами, а один и вовсе подавился пивом, которое потекло через нос по губам и бороде, намочив залатанный зеленый кафтан.

Петляя между столами, из-за которых на него глазели посетители, граф спешно покинул таверну. Ему никогда не нравилось излишнее внимание. Ему всегда было неуютно под пристальным взором стольких глаз, поэтому, чувствуя, что ему нигде не скрыться, что хватит откладывать то, что давно пора сделать, он скорым шагом двинулся в сторону пристани.

У входа его остановила городская охрана, которая поначалу объявила, что порт закрыт приказом графа. А затем, признав самого графа, стражи глубоко поклонились. Выросший среди простого народа, привыкший к такой же простоте, Юлиан даже спустя тридцать лет не смог привыкнуть к противному раболепию… Кого видели в нем ноэльцы? Бессмертного? Полубога? Покачав головой, он прошел в правую часть порта, где у пирса было пришвартовано порядка полусотни рыбацких лодок. Под ногами скрипели доски. Обособленно, ближе к складу снастей, покачивались на волнах шесть суденышек, принадлежавших Авариэлю Артисимо. Выбрав рыбацкую лодку с высокой мачтой и треугольным косым парусом, скошенным штевнем и весьма вместительным трюмом, Юлиан отвязал толстый канат. И тут же из трюма с визгом посыпались маленькие бесята, подпрыгивая на четвереньках.

– А ну кыш! – прикрикнул граф.

Затем он вздохнул, запрыгнул в лодку и ненадолго замер от нахлынувшего страха. Посидев немного, он наконец шумно выдохнул, взял себя в руки и принялся за дело.

Юлиан скинул плащ у кормового руля, затем мешок с нужной одеждой, налег на весла и взял курс на выход из бухты. Вера в Вериатель и ее помощь была непоколебимой, но отчего-то живот сжался в комок, а мускулы задеревенели… Тотчас вспомнилась Мертвая Рулкия… Однако тогда времени на раздумья не было, а сейчас страх оплел его скользкими щупальцами, сдавил грудь. И чем ближе был выход из бухты, чем шире раздвигались скалы, пропуская мореплавателя, тем слабее становилась уверенность в успехе задуманной авантюры.

Море оказалось спокойным. Лишь говорливые волны с шумом накатывали на скалы, обступавшие бухту со всех сторон. Солнце было по-весеннему холодным. Чувствуя силу рук, занятых веслами, Юлиан оглядывался на стоящий на мысе каменный маяк, чей свет вел корабли в темноте и сквозь непогоду. Под его фонарем вился витиеватый васильковый узор, выполненный плиткой, за что маяк и прозвали Голубым.

Порой на свет слетались стаи гарпий. Они кружили вокруг фонаря, тянули к нему когтистые лапы, пока их пыталась отогнать копьями прислуга.

А под маяком ютилось округлое здание обсерватории, где в тишине работали маги. Хотя магами их никто не считал: в заклинаниях эти люди были весьма слабы, но зато прекрасно умели считать и писать. Сами себя они называли летописцами и занимались ровно тем, что записывали в журналы все происходящее в графстве, а также следили за движением звезд и предсказывали приливы и отливы по лунному циклу.

Море распахнулось, и Юлиан поставил парус, который тут же наполнился крепчающим ветром. Спустя час, когда солнце приподнялось над горами Аше, а серая завеса тумана, привычно лежавшая на море в столь раннее время, стала рассеиваться, показался берег Лилейского острова.

Подобно одинокому стражу, остров возвышался над морем огромной глыбой, на некотором удалении от гор Аше. Его берега, лишенные всякой растительности, облюбовали гарпии. Из-за этих мерзких созданий остров был непригоден даже для контрабандистов. Хотя порой какой-нибудь неопытный шкипер, не ведавший о коварном течении, все же разбивал судно об острые камни Лилейского острова. Обломки выносило аккурат на полосу скалистого побережья – и дикие гарпии завершали мучения тех бедолаг, кто выжил после кораблекрушения.

Часть берега пока тонула в тумане. Однако визгливые крики и хлопанье крыльев над головой оповестили о том, что гарпии рядом. Приспустив парус, Юлиан перевесился через борт к воде, вглядываясь в глубины. Под ним лениво скользили медузы: почти бесцветные, тяжелые, рыхлые, зато нужных ярко-голубых было слишком мало. Значит, требуется заплыть дальше.

Прямо над мачтой пролетела гарпия. Ее длинное темное тело, оканчивающееся острым хвостом, скользнуло по флагштоку мачты. Юлиан вслушался в окружающие лодку вопли, скрытые в кисее тумана.

– Болван! – выругался он. Все его мысли были о левиафане и ловле медуз, отчего он запамятовал взять лук, за что мог и поплатиться.

Рыбацкая лодка шла осторожно, чтобы не сесть на острые скалы, чьи очертания неторопливо выплывали из тумана то тут, то там, а количество постоянно множилось. Похоже, приближалась восточная часть острова.

Вдруг на нос судна опустилась огромная гарпия. Ее голова с прижатыми ушами, огромным клювом, усеянным зубьями, повернулась набок. Скользнув когтями по борту, она забила крыльями, изогнулась дугой в готовности напасть.

– Пошла вон! – прикрикнул Юлиан.

Гарпия замерла. Ее тщедушное на первый взгляд тело напряглось, а морда опустилась ниже. Казалось, в сказанных на Хор’Афе словах она ощутила нечто родное и давно забытое. Крылья захлопали, когти задних лап оцарапали дерево при взлете – и демон скрылся в тумане. Впрочем, назойливый шум крыльев еще долго преследовал лодку.

Наконец деревянное судно, построенное из лорнейской сосны, вышло из тумана. По левому борту остался Лилейский остров, над которым кружила огромная стая, а путь впереди преграждали многочисленные скалы, возвышающиеся над морской гладью. Они наползали друг на друга, создавая причудливые арки, пологие выступы и высокие каменные пики.

А еще море здесь, на востоке, неожиданно смешалось с небом. Эта огромная живая масса из тысяч и тысяч медуз шевелилась под лодкой, придавая воде яркую голубизну. Медузы эти, прозванные голубым жалом, были столь ядовиты, что касанием щупальца останавливали человеческое сердце. Во время жуткого шторма 2140 года, внесенного в летописи как бич Осте, их разорванные о скалы тельца занесло в спокойную бухту. Тогда ожоги получили почти все рыбаки, а несколько даже скончались.

Теперь Юлиану предстояло набить этими медузами весь трюм и палубу…

Он неуклюже развернул сеть и, надев перчатки из толстой бычьей кожи, принялся за работу. Особого умения для ловли этих существ не требовалось: медузы никуда не расплывались, только подвисали в воде, помогая себе удерживаться шестью длинными щупальцами. Спустя пару часов Юлиан заполнил небольшой трюм, а также часть палубы у носа. Все скудное добро рыбаков – пледы и фляга – было скинуто у мачты.

Миновал полдень. Юлиан закончил работу, брезгливо подкинул сапогом несколько медуз в общую кучу и поставил паруса. Вскоре они надулись, налились благоволящим ветром и понесли рыболовное суденышко по морю. Юлиан рассчитывал добраться до горла бухты и плавать туда-сюда у маяка, где в последний раз, по словам Авариэля, видели левиафана. От одной мысли о всепожирающем демоне его сердце часто застучало, но он заставил себя перестать думать об этом. Разве не лежит на его палубе настоящая смерть? Тысячи ядовитых медуз безвольно трепыхались в лодке, чтобы под видом рыбы быть скормленными демону. Иногда графа даже посещала необычная и в чем-то забавная мысль. У кого на счету больше людских смертей? У огромного левиафана? Или у маленького голубого жала?

Мачта приятно поскрипывала на ветру, парус гудел. Лилейский остров медленно отдалялся. Лодчонка еще не выбралась на глубину, и местами возвышались скалистые образования, выдолбленные водой в причудливые формы, из-за чего Юлиан шел осторожно, корректируя путь кормовым рулем и парусом. Где-то вдалеке слышались истошные вопли гарпий, скрытых за грядой Лилейского острова. Местами, тут и там, шевелились медузы, элегантно плывущие в глубине вод. Скальные островки, вырывающиеся ввысь, были усеяны обломками кораблей. Небо, без единого облачка, голубело над головой, а волны искрились и играли в лучах солнца. Природа вокруг была смертельно прекрасна…

Вдруг справа, в одной из скальных выбоин, показалось что-то красное. Юлиан невольно повернул голову, вглядываясь, – и охнул оттого, что увидел скрюченную фигурку в красном одеянии. Там, в углублении скалы, что сплеталась в верховье с двумя другими, образуя арки, лежал… ребенок!

Не веря своим глазам, Юлиан направил суденышко вправо. Спустив парус и поставив якорь, он снял сапоги, чулки и прыгнул в воду. Мощными гребками он поплыл к несчастному. В выбоине лежал босой мальчик в подвязанном ремнем красном кафтане до колен. Он все еще дышал, но дыхание было тяжелым. Убрав прилипшую соленую прядь с обезвоженного лица, граф вспомнил, что видел его в порту, когда навещал Кавиана. Кажется, мальчика звали Халликом.

Добравшись с ним до лодки, Юлиан обрадовался, что не выкинул кожаную флягу с водой за борт. Он поднес флягу к губам мальчика, и тот сделал один маленький глоток, затем еще и еще, но продолжил лежать в полуобморочном состоянии. Глаза его двигались под закрытыми веками.

Теперь Юлиан не торопился. План со всепожирающим демоном откладывался до тех пор, пока он не доставит выжившего после кораблекрушения до пристани. Он укрыл ребенка плащом и пледами рыбаков, чтобы согреть после холодных вод моря Альбо, и устроился рядом. Здесь, на мелководье, бояться было нечего, поэтому граф терпеливо ждал, пока Халлик очнется. Наконец, примерно через час, серые глаза мальчика распахнулись, и он мутным взглядом уставился в небо.

– Папа?.. – прохрипел он.

– Нет, – произнес сочувствующе граф. – Я не папа…

Босой дрожащий мальчик замолк, приподнялся на локте и застыл. В глазах его с каждой секундой нарастал ужас. Память, судя по всему, возвращалась к нему, и он неожиданно вскрикнул, схватился за голову и разрыдался. Слезы из-за обезвоживания едва выступили на его глазах, покрасневших от морской соли.

– Папа-а-а… – причитал он.

Халлик ушел в себя, забыв, что рядом с ним сидит незнакомец, и лишь рыдал, произнося безостановочно «папа». Горе поглотило его, и он не обращал внимания ни на осторожные поглаживания по спине, ни на слова утешения. А граф не понимал, как успокоить ребенка, оглушенного страданием. В конце концов он не придумал ничего лучше, как плотнее закутать мальчика в плащ и прижать к себе, поглаживая по волосам.

– Тихо, успокойся, Халлик.

– Папа… Где он? Где?!

– Твой отец сейчас у Ямеса, смотрит на тебя! Он радуется, что ты выжил, поверь мне.

Конечно же, Юлиан лгал: не мог он раскрыть правду, что купец, вероятно, уже переварился в желудке Спящего. Чуть погодя мальчик притих, уткнулся носом в соленую рубаху и горестно застонал, прикрыв глаза. И снова он перестал обращать на что-либо внимание, забылся горем, и только его ослабевшее тельце тряслось мелкой дрожью. Так прошло с полчаса, пока граф не поднес ко рту ребенка флягу, в которой осталось совсем немного воды. Халлик жадно припал к ней и, кажется, немного успокоился.

Пора было отплывать, чтобы добраться в порт до сумерек. Обладая хорошим зрением, Юлиан мог отправиться к левиафану и ночью, но ослабевшего мальчика нужно было доставить в порт как можно скорее. Тот голодными глазами осматривал суденышко. Вероятно, в трюме когда-то были припасы еды, но их съели поселившиеся там чертята.

– Медузы? – прошептал испуганно Халлик, разглядывая студенистые тела. – Вы ловите медуз?

– Да, мальчик. Но не касайся их ни в коем случае!

С этими словами Юлиан надел чулки, затем сапоги и подгреб ногами трепыхающихся медуз в кучу, а сверху укрыл еще одной сетью, чтобы они не соскальзывали друг с друга и не шлепались на палубу. Халлик, сын купца из Лоракко, трясся, кутался в плащ и осматривался.

Увидев, что он немного притих и успокоился, Юлиан присел рядом на корточки.

– Ну-ка, расскажи теперь, как ты спасся? Ты хороший пловец, да?

Халлик покачал головой и всхлипнул.

– Оно выплыло справа от нас, – прошептал он дрожащими губами. – Дядя Нэлл стал молиться Ямесу, а все вокруг завопили! Папа стал орать рулевому взять курс левее, в сторону мелководья, к острову. Но… Я таких зубищ никогда не видел! Дядя бросился к рулю, к ахтерштевню вместе с другими, но… там… появилась огромная черная пасть, разинулась и… Скрип обивки, все трещало по швам. Грот рухнул рядом и придавил Ирвилла… Дядя пропал вместе с кормой и нашими матросами… А папа схватил меня за шкирку и прыгнул с бака в воду. Сзади все ломалось, дядя… Вы бы слышали, как трещали доски… Корабль развалился на части, словно игрушечный! Как тот, что мне дядя Нэлл сделал в детстве.

Халлик опять разрыдался, обхватив руками коленки, и продолжил:

– Папа сказал забраться ему на спину и взять за шею. Мы не смотрели назад, а папа говорил, что нужно доплыть до острова… И мы плыли. Но… тут папа закричал. Вокруг никого не было, ни акул, ни того чудища, но… Я не понимаю, что случилось. Я спросил его, не тяжелый ли я, а он стал орать, чтобы я не слезал с него. Потом папа лишь молчал, я его спрашивал. А он молчал… Ничего не отвечал. Лишь плыл. Пока не вытолкнул меня туда, между скал. Я повернулся, чтобы помочь ему, а он уже ушел под воду. Я не понимаю – почему? Почему он утонул? Папа всегда так хорошо плавал!

По лицу графа скользнула скорбь. Он-то понимал, что случилось с отцом мальчика: редкий человек выживал после объятий с голубым жалом. Но каким чудом отец нашел в себе силы доплыть до скал, а не сразу уйти на дно от боли?

– Твой отец спас тебе жизнь, и это главное, – произнес Юлиан. – Поплыли в порт, там я тебя отправлю в Лоракко к матери.

– Маме? Моя мама умерла, когда рожала меня… – Халлик снова расплакался, уже от старого горя и тех причитаний и упреков, что выпали на его долю.

– А кто у тебя остался из родных? Сестры? – Юлиан вспомнил возмущение купца на пирсе по поводу пятерых дочерей.

– Да. Но у всех семьи. Я никому не нужен!

– Ну как это не нужен… Дяди, тети есть?

– Два дяди. Один был рулевым на корабле у папы, помогал ему, а со вторым папа постоянно ругался, они не могли что-то там поделить… Дядю Барна папа всегда называл «жадным чертом».

– Понятно…

Значит, нет смысла отправлять мальчика в Лоракко. Со вздохом Юлиан встал с корточек, достал якорь и поднял парус. Суденышко сорвалось с места и, лавируя между скалами, начало пересекать Лилейский пролив, чтобы вдоль ноэльского берега добраться до бухты. Мальчик лежал под парусом, свернувшись клубочком, и боязливо поглядывал на высокого северянина.

Время было уже далеко за полдень, когда Халлик наконец осмелел.

– А кто вы, господин? Вы выглядите как наши, с Севера. И говорите со мной по-северному.

– Я? Ну, много кто… Раньше, до того как попасть в Ноэль, меня звали Уильямом, – вспоминая прошлое, граф улыбнулся.

– А вы откуда?

– Из Офурта.

– О, вурдалачий край! – охнул мальчик и вынырнул ненадолго из мрачных дум.

– Да, да…

– А вы видели когда-нибудь вурдалаков? Они и впрямь существуют?

– Видел, Халлик, видел.

– И какие они?

– Страшные, – коротко ответил Юлиан, не желая вдаваться в подробности.

– Дядь, – после недолгого молчания спросил Халлик, – а как там, у Ямеса, вы знаете? Папе там будет хорошо?

Юлиан помедлил, нахмурился. Он не верил в богов, но сейчас нельзя говорить правду, хотя бы ради душевного спокойствия ребенка, которому и так досталось на его коротком веку.

– Не знаю. Но, думаю, твой отец рад, что ты выжил. Ты подрастешь, возмужаешь, заведешь свою семью и выполнишь долг перед родителями.

– Долг? Какой? Папа говорил, что мой долг – научиться его ремеслу. Не зря же я родился перед днем Аарда!

– Продолжение рода. Это один из главных заветов Ямеса.

– А-а-а. А у вас есть дети?

– Нет, – покачал головой Юлиан и поморщился от соленых брызг. Рыболовная лодка весело летела над игривыми волнами в сторону маяка, который еще прятался за мысом. Солнце гладило прохладными лучами бледные лица ребенка и мужчины.

– Вы меня отправите к дяде Барну?

– Нет. Если ты говоришь, что твой отец с братом постоянно ругались, то сомневаюсь, что тебе там будут рады.

– А куда вы меня? – с испугом прошептал ребенок, выглядывая из-под накинутого плаща.

– Что-нибудь придумаем, не переживай.

– Зачем вам столько медуз?

– Это неважно.

– Вы их едите?..

– О боги, нет, они ядовиты! Это не для меня.

Мальчик умолк и нахохлился, озираясь по сторонам, но, судя по выражению лица, он вновь переживал те ужасные моменты после появления левиафана.

– Дядь, а, дядь? А то чудище с шестью глазищами, оно давно здесь живет? Папа… – и мальчик всхлипнул, – говорил, что это выдумка. Говорил, только идиоты верят в россказни в тавернах.

– Давно, Халлик… Просыпается он раз в пятнадцать лет, но сейчас пробудился на год раньше. А глаз у левиафана пять, потому что некогда один ему повредил рыцарь Ной из Белого Афолеона.

– Да нет же! Шесть! Он как вылез по правому борту, там три глаза было, я помню. А потом повернулся, чтобы укусить за корму, там тоже три.

– Тебе показалось, – нахмурился Юлиан, вспоминая клятвенные заверения прислуги Авариэля.

– Не, я глазастый, и папа всегда ругался из-за этого. Мол, примечаю всякую ерунду… Оно как вынырнуло, с полкорабля размером, так я сразу все рассмотрел. Ну, там сложно было не увидеть, дядь… Его глаза мерцали во тьме! Вот как у чертят киабу, которые в ветвях живут!

– С полкорабля? Левиафан намного больше. Какой была длина «Морского черта» от носа до кормы? Двадцать пять васо?

– Нет. Всего лишь девятнадцать.

Граф напрягся. Что-то не сходилось во всей этой истории со всепоглощающим демоном. Предположим, ребенок не разглядел поврежденный глаз. Но перепутать полсотни васо, размер левиафана, с десятью васо – невозможно!

Ведомая крепким северо-восточным ветром рыбацкая лодчонка бодро неслась по волнам. Впереди уже замаячил мыс, за которым открывался проход в бухту Нериум. Далеко по правую руку остался Лилейский остров с парящими над ним гарпиями. От рассказа о напавшем левиафане Халлик живо перешел сначала к своему житью-бытью в Лоракко, а потом вернулся к кораблекрушению, но Юлиан слушал уже вполуха и внимательно следил за водами Альбо.

Неожиданно справа, в ста васо от судна, он увидел огромную спину, усеянную шрамами и гарпунами. Она на мгновение скользнула по водной глади, вспоров ее, и пропала.

Юлиан вздрогнул, сглотнул подступивший к горлу ком и пригляделся, надеясь, что это было видение. Однако в ста пятидесяти васо, подальше, показалась еще одна спина: размером чуть меньше, абсолютно гладкая и чистая, безо всяких ран и увечий. Ладонью Юлиан прикрыл рот болтающему ребенку, который сейчас как раз описывал того, кто преследовал их лодку. Он все понял! Значит, у маяка Музурин Коркикс вместе с летописцами видел взрослую особь, а на северный неф напал детеныш, плывущий сейчас рядом с матерью под толщей воды! Вероятно, левиафан была самкой и пробудилась раньше времени, чтобы родить. Но где тогда самец?!

Гладкая спина вновь показалась из воды, уже ближе.

– Халлик, сядь рядом с рулем! Как только прикажу, залезай на меня, понял?! – Юлиан схватил мальчика за плечо и повернул в сторону двух левиафанов, чтобы тот их увидел.

Увидев, мальчик затрясся в ужасе. А затем, едва не разрыдавшись, сел на колени и вцепился руками в деревянный борт. Графу ничего не оставалось, как устремиться в бухту с надеждой, что быстрая лодка на полном ветру сможет ускользнуть от демонов раньше, чем те ее настигнут.

Парус поймал ветер и с хлопаньем потащил судно к входу в бухту. Справа, уже примерно в пятидесяти васо от лодки, из-под воды выросла тень… Спустя миг из вод Альбо явилась огромная туша, опутанная сгнившими сетями и водорослями. Она выпрыгнула из воды и издала низкий рокот. На ее обвисшей шкуре знаменами победы торчали ржавые гарпуны.

Халлик истошно завопил, вскинув голову.

За кормой демон крутанулся в воздухе и рухнул обратно в объятия моря. Вода под ним вздыбилась столбом! Лодку захлестнуло и едва не опрокинуло высокой волной. Обшивка заскрипела, дерево досадно затрещало, но все же выдержало страшный удар. Мальчик закричал, и его едва не выкинуло за борт, однако Юлиан успел поймать его за ворот кафтана. Соскользнув по пенистой и рычащей воде вниз, суденышко полетело дальше, не меняя направления. Всех в нем окатило водопадом брызг. Дыхание перехватило, из всего тела Юлиан чувствовал лишь руку на руле и смотрел на приближающийся мыс. Все его мысли сосредоточились на спасении!

И тут будто само море зарокотало – из глубин донесся протяжный гул, а справа по борту, разрезая гладь ластами, показался детеныш. Подгоняя себя мощным хвостом, он ринулся прямо на лодку. Юлиан резко направил ее левее, ближе к скалам. Лодка прыгнула на волнах, накренилась, борясь с течением, и, скрипя и сопротивляясь, полетела к входу в бухту. Угрюмые горы нависли над несчастными мореплавателями, грозясь раздавить.

Зубы детеныша схлопнулись буквально в паре васо от кормы. Из моря, справа от обиженно ревущего детеныша, явилась самка, неторопливо загребающая ластами. Взгляд двух ее гигантских глаз вперился в перепуганных жертв, а на месте третьего зияла пустая глазница со шрамом от копья. Самка смотрела без ярости, без злобы, со спокойствием уверенного хищника. Мать медлила. Мать учила охотиться!

Детеныш глубоко нырнул, волны зарычали за бортом суденышка. Вздымающиеся из белой пены скалы заставляли Юлиана с сухим жаром в теле глядеть лишь перед собой.

– Внизу! – надрывно вскрикнул Халлик. – Прямо под нами!

На крик Юлиан ответил резким поворотом руля. Опасно накренившись правым бортом, лодка глотнула буйной волны. Онемевшими пальцами вцепившись в ахтерштаги, Халлик измученно застонал. Тут слева снова возникла грозная тень, и спустя мгновение детеныш разорвал морскую гладь. Воздух наполнился ревом, полным разочарования. Чтобы не упустить добычу, левиафан навалился на волну правым боком и подплыл к лодке, но она ускользнула, как ловкий чертенок в ельниках. В состоянии изматывающей сосредоточенности Юлиан вел судно к мысу. Мыс был так близко, но и далеко одновременно!

Вдруг из воды впереди вырвался горячий фонтан. Играючи, с низким рокотом, похожим на гул земляных недр, самка левиафана всплыла перед лодчонкой черной громадной стеной! Прохода не было! А детеныш уже поднырнул, догнал рыбацкое суденышко и, распахнув усеянную зубами пасть, кинулся к загнанным в ловушку мореплавателям. Мать благосклонно завыла, ответив на старания своего малыша. Справа по борту, в белоснежной морской пене, что шипела под лодкой, возникла зубастая пасть длиной с человеческую руку. Она открывалась все шире и шире, готовясь поглотить добычу… Халлик вопил и рыдал, потеряв всякое самообладание. Лодка дала влево, обошла вздыбившуюся громаду левиафана, однако днищем задела подводную скалу.

Раздался треск! Пробоина! Вода под напором хлынула в трюм. Однако северо-восточный фелл подхватил суденышко, надул паруса страшной силой, и судно, едва не потерпев крушение, обогнуло мыс.

Скалы раздвинулись. Зелень бухты запестрела по левому борту спасительными красками. Нырнув, детеныш приготовился снова атаковать, пока мать медлила, чтобы дать отпрыску еще один шанс на охоту.

Юлиан действовал быстро, хотя руки предательски тряслись. Едва не завалившись, лодка дала круто влево и ушла в узкий фарватер Нериума.

Из глотки детеныша раздался стон такой силы, что эхом прокатился меж скал и заставил людей в Луциосе с тревогой выглянуть из домов. Граф шумно выдохнул, решив, что за ним не последуют. Однако неуемное дитя, не желая отпускать ускользающую добычу, развернулось и мощными гребками ринулось в бухту. За ним, беспечным, последовала с негодующим воем и мать. Она с трудом протиснулась в узкое горло залива, задевая телом скалы, отчего те стали осыпаться.

В потаенной бухте, укрытой со всех сторон горами, ветер резко спал. Хлопнув напоследок парусом, лодчонка сильно замедлила ход и стала тонуть от пробоины.

– Твою мать! – закричал граф.

Он схватил сына купца, который обвил ручонками его шею, вцепился в мачту и кошкой вскарабкался по ней вверх, насколько это было возможно. Прямо под ним разверзлась огромная, усеянная острыми зубами пасть детеныша. Мачту затрясло из стороны в сторону. К детенышу присоединилась мать, плавая рядом. С оглушающим треском лопнула обшивка из лорнейской сосны, грот обломился – рыбацкая лодка рассыпалась, и доски, увлекаемые в пасть сильным течением, исчезли внутри.

Со всей силы Юлиан оттолкнулся от рухнувшей мачты и теперь боролся с засасывающим водоворотом. На расстоянии вытянутой руки перед ним распахнулся глаз размером с винную бочку в таверне. Заглотнув лодку со всем ее содержимым, левиафаны вновь распахнули пасти, чтобы дожрать то, что сейчас хотело уплыть. Они не понимали, что в их глотки попадают не только остатки лодки, но и медузы из трюма и с палубы.

– Вериатель! – громко завопил Юлиан, держа одной рукой мальчика, а другой пытаясь отплыть.

Он почувствовал, как вода между колен приобрела плотность, и тотчас нащупал рукой гриву. Кельпи легким движением вырвала его из смертельного водоворота и с воем отпрыгнула в сторону, словно под ее копытами была не морская гладь, а твердая земля. Мальчик закричал в испуге, хватаясь за Юлиана, и тому пришлось стащить его со спины и прижать к себе, чтобы он не касался тела демоницы. Между тем сзади раздался жуткий рык боли, отозвавшийся эхом на многие мили вокруг. Два огромных демона взметнули свои морды ввысь. Вода в бухте забурлила! Левиафаны проглотили ядовитый медузий улов, и по их глоткам сейчас проходила склизкая масса из тысячи тел, что каждым своим касанием несла мучительную смерть.

Самка кинулась к детенышу, инстинктивно желая защитить его от того, отчего теперь никакой защиты не существовало… Детеныш же, наоборот, отстранился от матери. Он закрутился вокруг собственной оси, а потом и вовсе кинулся к порту, не видя ничего вокруг себя. Когда левиафан уже почти добрался до стоявших у пирса кораблей, тело его вдруг дернулось и замерло, ударилось о берег и подмяло под себя пару суденышек. Предсмертный рык матери разносился дольше, но и она в конце концов перестала кидаться из стороны в сторону и закрыла свои пять глаз, погрузившись на дно бухты.

Над водами повисла оглушительная тишина.

– Ох, спасибо тебе, Вериателюшка, – нервно прошептал Юлиан и погладил за холкой, другой рукой придерживая трясущегося мальчика. – Чтобы я без тебя делал, душа ты моя!

Демоница радостно взвыла. Ее пасть на удлинившейся шее изогнулась, и она весело клацнула зубами перед самым лицом графа, а затем рысью поскакала по воде. Прямо рядом с ней выскочила Мафейка. И совсем нешуточно щелкнула зубами уже подле Халлика, которого успели вовремя отодвинуть. Но неуемная молодая кельпи нарочно нырнула в воду, показалась с другого бока и попыталась острейшими зубами, с кинжал длиной, сожрать мальчика.

– Вериатель! Помоги! Мафейка, прекрати немедленно! – рявкнул Юлиан, удерживая на расстоянии морду, щелкающую зубами.

Вериатель рыкнула и укусила дочь за бок, вырвав у той черный кусок шкуры. Впрочем, кусок сразу же исчез и возник на месте раны. Это подействовало на Мафейку отрезвляюще. Она подуспокоилась. Теперь она лишь визжала, хрипела, скача рядом с матерью, да злобно клацала зубищами, всем своим видом показывая, что мальчик, дескать, должен быть в ее желудке, а не на руках Юлиана.

Из здания Портового дома выбежал перепуганный Кавиан, который не прекращал работу даже после закрытия пристани. Он любил порядок, а потому, пока никто не ломился к нему в кабинет, трепетно приводил в надлежащий вид все бумаги на столе и в шкафах. В ужасе Кавиан уставился на обезображенную морду с наростами, которая протаранила своей тушей два южных корабля и один северный и теперь лежала в тридцати васо от Портового дома. Детеныш еще трепыхался, но не оттого, что был жив, а от периодических судорог, что время от времени прокатывались волнами по его огромному и гладкому телу. Из пасти вываливалась студенистая медузья масса…

Ощерившись алебардами, охрана подошла к бездыханному телу и, видя шевеление, испуганно потыкала его копейными остриями. Когда кельпи элегантно выпрыгнула к складу с сетями, Юлиан слез с нее. К груди он прижимал дрожащего ребенка, которого череда перипетий, кажется, доконала, и он продолжал панически цепляться за разорванную рубаху графа, не понимая, что все закончилось. Его попытались оторвать, однако Халлик лишь пучил глаза.

– Все закончилось, Халлик… Постой тут… не бойся… – как можно ласковее сказал Юлиан.

Наконец к задеревеневшему мальчику вернулась толика самообладания. Он разомкнул пальцы, а затем встал на доски босыми ногами, переводя взор с детеныша, убившего его отца и дядю, на место, где только что пританцовывала на воде кобыла.

– Кавиан, осторожнее! – прикрикнул Юлиан. – Там афенские медузы!

– Госп… господин, – взволнованно пробормотал Кавиан, засунув пальцы под кушак и хмурясь. – Что с ним? Почему их было два?!

И управитель порта скосил встревоженный взгляд туда, где только что видел кельпи, с которой как ни в чем не бывало спустился граф Лилле Адан. Однако и молодая, и взрослая кобылы уже пропали, будто их и не было.

– Это детеныш.

– Детеныш? Ох, Осте… – Кавиан с недоверием посмотрел на десятивасового «детеныша».

– Прикажи своим работникам все убрать! Учтите, обычные перчатки не до конца защищают от яда. Нужна толстая кожа! И запрети нырять в воду, там еще несколько дней будут колыхаться ошметки голубого жала.

– Как прикажете, господин! Прошу меня извинить, но этот мальчик… – Кавиан удивленно посмотрел на трясущегося Халлика. – Разве это не сын Намора Белозуба, купца из Лоракко? Его неф «Морской черт» отбыл из порта несколько дней назад, пополудни.

– Да, это его сын. Он единственный выжил после кораблекрушения. Пошли его пока в приют, пусть о нем позаботятся, накормят и переоденут. А завтра я подумаю над его судьбой.

– Как скажете! – басовито прогудел управитель и с сочувствием взглянул на Халлика.

* * *

На следующий день

Бухта кишела жизнью. За ночь к левиафанам сплылись самые разные твари – от демонических до обычного морского зверья, желающего поживиться падалью. Не отставали от них и гарпии. Их вопли не смолкали до самого утра… И даже когда взошло солнце, они еще продолжали кружить над портом в попытке урвать свой кусок. Охрана валилась с ног, отгоняя их, но они недовольно визжали, кидались на людей, а между делом дрались друг с другом. Опущенный в воду хвост демона рвала большая рыба, а ее, в свою очередь, жрали твари покрупнее.

На дне бухты царил пир еще радостнее. Тело самки, скрытое в водах, послужило пищей для обитателей не только Нериумского залива, но, как казалось Юлиану, и всего моря Альбо. Поверхность воды, под которой был погребен ноэльский Спящий, ни на минуту не прекращала бурлить и пениться – под ней сновали то рыба, то змеи, то чертята. В этом кровавом котле устроили дикое пиршество акулы, а порой остроглазый люд наблюдал у далеких скал и русалок. Они высовывали пакли своих волос и зыркали выпученными глазами на весь этот хаос, но подплывать боялись. Боялись не акул, боялись не чертят – русалки, как существа относительно разумные, видели колыхающееся на воде покрывало из убитых ядовитых тварей и предпочитали не рисковать.

Юлиан не покидал Луциос до полудня, пока большую часть медуз наконец не собрали и не сбросили в воду. Безумная толпа, подобно дикому, неразумному зверью, пыталась оторвать от великого ноэльского Спящего хоть что-нибудь. Остудила пыл только череда смертей, когда неосторожный люд погибал, случайно задевая щупальца медуз. Многие получили ожоги. Кто-то свалился с пирса, парализованный ядом, и захлебнулся, потому что его не успевали вытащить. Впрочем, это не помешало начать на улицах бойкую торговлю порошками для мужской силы из зубов левиафана, сшитыми из его шкуры кошельками в честь Валгоса, а также наростами под мордой толщиной с человеческое запястье. Пришлось установить запрет и оградить уже порядком изуродованный труп от народа, который забросил все дела и день и ночь торчал у пристани.

Однако спекуляции не заканчивались. Молва стала быстро расползаться, и к обеду, когда солнце высоко стояло в голубом небе, стража доложила засевшему в Портовом доме графу, что к пристани желает попасть некий аристократ. На улице ждал Вицеллий гор’Ахаг, нетерпеливо постукивающий тростью о пирсовые доски.

Увидев одобряющий кивок, уже через мгновение он умело заработал ножом, срезая кожу с еще по-детски мягких толстых губ детеныша. Вицеллий был одет в свою бессменную алую пелерину, однако поверх нее накинул плотный плащ, на руки надел толстые перчатки, а голову прикрыл широкополой шляпой. Но взгляд его оставался все тем же: холодным и расчетливым. И Юлиан ничуть не сомневался, что старик не просто изучает труп, а мысленно препарирует его, получая от процесса своеобразное мерзкое удовольствие. А рядом с веномансером был Мильер, айор из особняка. Он держал распахнутый мешок и не менее распахнутыми от ужаса глазами пялился, как туда летят отрезанные от туши окровавленные куски.

– Ровнее держи, ровнее! Давай еще один, – ворчал веномансер.

Вокруг Спящего толпами кружили летописцы, делая зарисовки и оформляя в крепленных к дощечке пергаментах его описание. На чудище пришли поглядеть все члены совета. И даже сам верховный жрец храма Дюжей, который слыл затворником, пребывающим в вечных мольбах каждому из двенадцати, с час простоял подле огромной туши с разинутым ртом.

Юлиан старался как можно меньше распространяться о том, как он убил левиафана, о кельпи и спасении мальчика, но слухи юркими змеями поползли по городу, распространяясь все дальше: в Лорнейские врата, Олентопию, Аше’Элъя и Иво’Элъя. И обрастали они невероятными подробностями! Кто-то опускал такие, по мнению некоторых, мелочи, как гибель от яда, и красочно описывал бой графа Лилле Адана с демоньем едва ли не на мечах! Были и те, кто разглядел водных кобыл и теперь с причмокиванием повествовал, как лихо граф скакал по морю. Все это Юлиан слушал с явным неодобрением. Похоже, грядут неспокойные годы, когда при каждом появлении в городе его будет окружать любопытная и раболепствующая толпа.

– Учитель, – обратился он к веномансеру. – Матушка что-нибудь говорила?

– Нет. Но мы всё видели и слышали, такое сложно, честно говоря, было не услышать… – Кряхтя, Вицеллий срезал часть толстого языка с бирюзовыми сосцами. – Графиня не изменила традициям и провела вечер в потайном саду, ночь – в спальне, а утром прогуливалась по морскому берегу.

– Понятно…

– Не думаю, что она довольна твоим поступком. Рисковать драгоценным даром ради кого? Ради черни? Я понимаю, ты сам из простых, Юлиан, однако… О-о-о… ты посмотри, какого цвета нёбо у этой твари. Интересно… Таково действие яда или это врожденное?

Будучи ученым вампиром, Вицеллий тут же позабыл о разговоре и деловито полез в распахнутую пасть демона, действуя крайне осторожно. Он просунул голову между челюстей – и его слова отдались гулким эхом.

– Так, а у детеныша нёбо и было бирюзовым до отравления? Скажи-ка мне!

– Не успел заметить. Был слегка занят, – покачал головой граф, стоя рядом со скрещенными на груди руками.

– Интересно, интересно… Щупальца афенских медуз вызвали столь острую реакцию, что детеныш из-за спазма не смог даже проглотить их до конца! Представляешь? Удивительно, какой мощный яд! Но и доза, конечно, была велика…

* * *

Оставив взволнованного веномансера, который с головой погрузился в изучение медузьего яда, Юлиан подошел к стоящему у охраны Авариэлю Артисимо. Тот, в окружении сопровождавшей его свиты из трех телохранителей, разговаривал с другим членом плениума, седовласым старцем в серо-серебристом табарде.

– Невероятно! Именем Оргона, как возможно было погубить такое могущественное существо? – старец почесывал подбородок.

– Мне шепнули, почтенный Марглен, – отозвался Авариэль, – что наш граф отравил демонов ядом медуз, заставив съесть их под видом рыбы… – И тут же не преминул обозначить свои заслуги: – И я подтверждаю это, потому что сам лично отдал ему в пользование рыбацкую лодку, на которой он их наловил.

– Невероятно! – повторил старец и, заметив самого виновника событий, отвесил поклон. – Да осветит солнце ваш путь, господин Лилле Адан! Ваш благородный поступок освободил весь берег от гнета злых демонов и будет однозначно воспет в легендах, увековеченных подобно историям короля Аэротхорна и рыцаря Лефадия!

Юлиан кивнул двум плениям, здороваясь. Выглядел он сейчас далеко не по-графски: неказистый коричневый плащ скрывал разорванную рубашку, а короткие волосы, прежде аккуратно зачесанные назад, теперь разметались по лбу. Тем не менее плении в роскошных одеждах, увешанных и обшитых серебром, смотрели на своего молодого господина с благоговейным страхом.

– Приветствую вас, почтенные. Главное, что морские пути стали свободны для судоходства. Через несколько дней нужно собрать плениум и выдать кораблям разрешение покинуть порт.

– Через несколько дней? – вскинул седые брови старец. – Отчего не сразу?

– Самка левиафана зачала от такого же, как она… Значит, где-то должен быть самец.

– Доселе в водах его не было.

– Доселе не было и детеныша, – заметил Юлиан. – Но я надеюсь, что самка сама навещала самца в других водах, далеких от торговых путей, а не наоборот.

– Тогда действительно стоит немного выждать, прежде чем вновь открывать навигацию, – склонил в задумчивости голову старец. – Если господин прислушается, то я бы рекомендовал проследить за ситуацией на воде не с пару дней, а с несколько недель.

– Пусть решит плениум, – согласился Юлиан.

К беседующим, стоящим за ограждением, подошел Кавиан. Управителя порта сопровождала пожилая пления Фамьела Бруло Октавиула. Все городские больные, а также беспризорные находились под ее опекой. Забота о них ложилась на эти полные мягкие плечи, укрытые такими же мягкими, как облако, одеждами. Однако в противовес одеждам лицо ее казалось неприятно обрюзгшим, твердым. Рядом тащился одетый в ноэльские шаровары и рубаху Халлик. Он выспался в храме Мудрых, но его отрешенный взгляд указывал на потерянность в этом огромном мире. Он знал, что скоро решится его судьба, что рыбак, оказавшийся графом, определит, где теперь будет дом сына купца, который ныне стал сирой дворняжкой.

– Да осветит солнце ваш путь! – склонила в почтении свою толстую шею Фамьела. – О, наш милостивый господин и защитник! Луциос благодарен вам за заботу! Если бы не вы, мы бы пропали!

– Здравствуйте, – также поклонился Кавиан.

Будучи человеком простым, толстый управитель порта не умел говорить с красноречием, присущим каждому плению. Фамьела же, брезгливо морщась, замерла на некотором расстоянии от него. Самого Халлика, как посланного господином ребенка, она ласково поглаживала по головке, причем делала это нарочито показательно.

– Как ты себя чувствуешь, Халлик? – спросил Юлиан.

– Хорошо, дядь… ой, господин…

От мальчика пахло благовониями и успокаивающими мазями, которые хоть и убрали слезы с глаз, но не смогли залечить душевные раны. Те еще долго будут кровоточить.

– Я позаботилась о мальчике, как вы и велели, господин Лилле Адан! – неестественно высоким, певучим для столь грузного тела голосом сказала Фамьела. – Он был овеян можжевеловыми маслами, одет в лучшие одежды приюта, накормлен томленым мясом кролика, свежими овощами и выспался в высокой комнате при храме.

– Спасибо, почтенная.

– Господин, – скромно потупился Халлик. – А куда меня теперь? В приют?

– Не смей перебивать его сиятельство! – рявкнула Фамьела. Впрочем, ее жесткий взгляд быстро смягчился.

– Я бы не хотел отдавать тебя в приют, – сказал граф. – Думаю, тебе нужна приемная семья. Или определим тебя чьим-то помощником.

– Если вы, ваше сиятельство, позволите, я бы взял Халлика к себе в дом айором, – вдруг произнес с улыбкой Авариэль. – При мне он всегда будет сыт, одет и обут. Что думаешь об этом, Халлик?

Авариэль погладил мальчика по голове, приласкал его упругие кудри, а тот воздел на него глаза. Как мужчина Авариэль Артисимо был весьма красив. Он носил на лице выражение благодетельности, а сердечный взгляд его медово-карих глаз никогда не становился грубым, поэтому в нем, улыбчивом, поначалу чувствовались тепло и забота. И Халлик сделал к нему шаг, встав под усеянную кольцами руку.

– Боюсь, твой статус, почтенный Артисимо, – вдруг возразил граф, и на его лице на миг промелькнула острая неприязнь, – слишком высок, чтобы тебе прислуживал какой-то неграмотный мальчишка с Севера…

От этих слов Халлик вздрогнул. А ведь мысленно он уже приготовился служить представительному плению с лицом мягким и добрым. После всего пережитого ему это казалось спасением!

– Дядь… ой, господин… А я умею читать и писать! – с тревогой заявил мальчик. – Мой отец с четырех лет нанимал учителя. Он обучал меня аельскому языку!

В подтверждение своих слов сын купца, который чувствовал настоятельную потребность оказаться у милостивого Авариэля, прочистил горло и весьма криво, с акцентом пропел стих на аельском языке:

Ровах хладный в сон всех клонит,

А Холонна камнем вторит,

Сноул сильно дует в дверь –

Достань флейту от утерь!

Дуй и пой, придет Авинна!

Осте вспучит вод пучины,

Звонко тряхнет златом Валгос.

Е’тан! После яда лжи не сталось.

С Серой жмем поля в изморе,

Чтоб обняться с Густой вскоре.

Клек! Кричит орел в полете,

Дюжа ты не трожь в дремоте.

В пуще правит Миросет,

Вот уж меркнет мира свет.

Помолися Леаноре!

Быть без сына – это горе.

По губам Авариэля пробежала улыбка. Он еще раз погладил Халлика по волосам, потом спустился пальцами к шее и нежно потрепал его за холкой.

– Ох, до чего же талантливое дитя! Просто чудо! – Фамьела слащаво и натужно улыбалась, силясь пустить слезу. – Воистину, ваше сиятельство, нигде мальчику не будет так хорошо, как у нашего прекрасного молодого пления Авариэля Артисимо. Его достоинства и заслуги неоспоримы!

Халлик покраснел от смущения. Теперь его точно возьмут к господину Артисимо! Но граф подошел к нему, взял за руку и отвел чуть дальше. Ничего не понимая, мальчик попытался вытащить пальцы, но Юлиан не позволил, лишь сжал их крепче.

– Если что, наш милостивый господин, приют у храма тоже будет рад одарить это чудное дитя заботой и лаской. Он окажется среди матерей и братьев с сестрами, – певуче добавила Фамьела, хитро прищурившись.

– Не думаю, что это хорошая идея, – качнул головой граф, вспоминая попрошаек из приюта, которые пытались срезать у него кошель.

– Кхм. Господин Лилле Адан, – скромно вмешался Кавиан.

– Да, Кавиан? – повернулся к нему граф.

– Я могу взять мальчика к себе. У меня, как вы знаете, нет ни сыновей, ни дочерей по воле дюжей. Халлик может стать моим помощником. Я не обижу его!

Пусть это все и было сказано управителем смиренно, однако его басовитый рев прокатился по всей пристани – как показалось Халлику, отдаваясь эхом даже в далеких горах. Мальчик мелко задрожал, затрясся и посмотрел с мольбой на ласкового Авариэля, пытаясь вырвать руку из цепких графских пальцев, однако его уже вели к толстому управителю.

– Почтенный Авариэль, думаю, ты не откажешь управителю в его просьбе, – как можно более вежливо произнес Юлиан.

– Вам решать, господин. Я бы дал мальчику все.

– Верю и нисколько не сомневаюсь в твоей благодетельности, однако, возможно, стоит дать шанс тому, кто его лишен, ибо у Кавиана и правда нет детей.

С маской ужаса, перекосившей личико, Халлик, сын Намора Белозуба, взирал на высокого и грузного Кавиана. Кавиан был похож на медведя, кабана и левиафана, вместе взятых, а нелепость его одеяния была очевидной даже для незнакомого с южными обычаями мальчика. На фоне аристократичного, мягкого и интеллигентного Авариэля Артисимо, чье имя звучало подобно песне, он казался неотесанным, звероподобным и отвратительно толстым. Однако Халлик не мог воспротивиться воле своего спасителя и, уронив голову на грудь от невольных всхлипываний, встал рядом. Огромная ручища управителя с удивительной нежностью взяла детскую ручку в свою.

– Я распоряжусь о ежемесячных пособиях, – Юлиан, незаметно для стоящих вокруг плениев, облегченно выдохнул.

– Не стоит, господин! Деньги есть! – проревел басовито Кавиан, и его широкое лицо озарила улыбка.

– Я настаиваю.

– Не могу вам отказать. Спасибо. Я вам еще нужен?

– На сегодня ты свободен.

– Благодарю, господин. Пойдем, Халлик! – портовый управитель излишне громко обратился к мальчику, и тот подскочил от страха.

Шумно выдохнув, толстый Кавиан повел ребенка к выходу из порта, осторожно придерживая его за руку, чтобы тот не потерялся. Оба пересекли ограждения и скрылись в извилистых улочках. Пока Кавиан мягко смотрел на мальчика из-под широких и сросшихся бровей, тот постоянно оборачивался к плению. На графа же его глазенки поглядывали с затаенной обидой. Он хоть и был благодарен ему за спасение, но не понимал, почему ему не разрешили пойти с господином Артисимо?

Сам плений Авариэль Артисимо, впрочем, уже позабыл о сироте с Севера. Теперь он мягко общался с Фамьелой Бруло Октавиулой, посмеиваясь над ее шутками и поддакивая острым и резким высказываниям.

Граф попрощался со всеми. Решив, что в Луциосе больше делать нечего, он оповестил Авариэля о том, что хочет забрать коня, и побрел через оживленный город. Мимо базальтовых домов, в дверных арках которых покачивались от ноэльского бриза голубые ленточки вперемешку с кошельками-талисманами, мимо кричащего и громкого рынка, который оглушал своим нескончаемым гомоном…

* * *

Уже к вечеру, когда сумрак зажег на небе блеклые звезды, Юлиан вернулся к особняку. Как истинный ученый, его учитель даже потемну продолжал возиться с детенышем левиафана. Интерес к действию яда возник и у графа, но он так вымотался, что душа его требовала отдыха от мирских дел.

Он не стал заходить в дом. Медленным шагом он побрел к потайному саду, туда, где по вечерам любила отдыхать Мариэльд де Лилле Адан, – и не ошибся. В окружении благоухающих цветов, под раскидистой кроной сосны сидела старая графиня. Под ее белоснежные косы слуги подоткнули подушки, и женщина в полудреме смотрела куда-то вдаль, прикрыв большие голубые глаза, оплетенные паутиной тонких морщин. Когда из-за кустов, за которыми пряталась тропинка, показался ее сын, ясные глаза приоткрылись и взглянули с ласкою. Граф склонился и обнял хрупкую маленькую женщину.

– Матушка, доброго вам вечера.

– Ты очень уперт, – в ее чистом голосе проскользнул легкий упрек. – Я же запрещала тебе совершать то, что ты задумал, а теперь и сделал.

– Простите, но я не мог поступить иначе, – Юлиан пожал плечами и облокотился на поданную матерью подушку с вышитыми цветами олеандра.

– Тогда к чему извинения?

– Я не мог не извиниться, хотя вы, матушка, понимали, что я нарушу запрет.

– Да, я это знала! – Мариэльд хитро посмотрела на него.

– Тогда зачем запрещали? – тихо рассмеялся Юлиан, поглаживая ее по худенькому плечу.

– Возможно, чтобы кое в чем убедиться… А может быть, дело и в моей вредности, которая порой не знает границ. Кто знает…

Когда рядом с ней никого не было, она всегда вела себя проще, поэтому сейчас Мариэльд негромко рассмеялась.

– Ох, матушка, матушка! В чем же вы хотели убедиться? Вы всегда что-то недоговариваете, и в каждом вашем слове спрятана какая-то тайна.

– Это уже неважно. Раз у тебя все получилось, а своенравная кобыла спасла тебе жизнь, то все хорошо и идет как должно. – Затем она повторила, как молитву, едва различимым шепотом: – Все идет как должно…

Юлиан насмешливо нахмурился, но уточнять не стал, поскольку знал, что на его вопрос последует новая загадка, за которой потянется вторая, третья, и так до бесконечности. Выпытывать, что подразумевала матушка, было сродни борьбе с морем посредством кулака – рука тонула и с каждым ударом погружалась лишь глубже и глубже.

– Все это от скуки, Юлиан, – наконец произнесла графиня. – Она заставляет тебя совершать безрассудные поступки и рисковать жизнью.

– Никто, кроме меня, не смог бы сделать то, что я задумал. Это была необходимость!

– Нет, это была именно скука… Это твое страдание, ты зажат в стенках кабинета и мечтаешь о чем-то грандиозном, желаешь, чтобы бессмертие и полученные навыки оказались полезными, ты жаждешь материализовать амбиции и дать им имя. Но ты сидишь здесь, в особняке… – Мариэльд улыбнулась и посмотрела в небо. – Мы тоже, когда были моложе, мечтали о великом, тянулись к идеальному и вечному. Но потом пришли к мимолетным человеческим радостям и покорному ожиданию смерти.

– Мы? Это вы о клане?

– Обо всем мире, – лениво качнула плечами графиня.

С вялой грацией она подвинулась к плечу Юлиана, коснулась среброволосой головой его рубахи и прикрыла глаза. Ее не беспокоил ни простой материал одежды, ни солоноватый запах моря. Порой казалось, что чванливость графини имеет напускной характер.

– Может, вы и правы, матушка, – граф ласково пригладил выбившуюся из косы хозяйки Ноэля прядь. – Я…

– Да, я права.

– Но я еще недоговорил! – нарочито серьезно произнес Юлиан.

– Это не отменяет того факта, что я права.

– Вы хоть и говорите, что не умеете читать мысли, но иногда мне кажется, что лукавите.

– Такого дара у вампиров нет и быть не может. Магия нашей крови очень приземленная, она не может быть связана с чем-то возвышенным.

– А как же управление вурдалаками?

– Это не опровергает сказанного мной, Юлиан, – с упреком подняла большие синие глаза Мариэльд. – Вампиры произошли от низших демонов, вурдалаков, а старейшины – от вампиров. И у нескольких из нас сохранилась эта древняя связь, только и всего…

– Нескольких? Насколько я знаю, даром управления вурдалаками обладает лишь Йева фон де Тастемара. Хм, или Йева фон де Артерус.

– Артерус… Дар накладывает отпечаток на личность, так что Йева уже больше Артерус, нежели Тастемара. И да, связь с вурдалаками может быть у многих, но есть одна проблема.

– Они водятся лишь в Офурте? – догадался граф.

– Да, мой любимый сын! – тихо рассмеялась Мариэльд. – Толку от дара, если поблизости нет вурдалаков? Как и нет толка от накопленных знаний и умений, если сидеть в тесном кабинете, верно?

– Вот вы и вернулись к скуке, матушка, – подхватил заразительный смех граф. – Да, врать не буду! Я бы хотел немного попутешествовать! Но как-нибудь потом… Когда улажу все дела. Надо бы еще с гарпиями на Лилейском острове разобраться.

– Вот уж действительно тебя скука одолела, что ты о бедных гарпиях задумался.

– Матушка, вы только представьте! Можно устроить им приманки с ядом. Пару добиев борькора добавить в…

– Юлиан, я не для того нанимала тебе веномансера, чтобы слушать заунывные лекции про яды, – возвестила Мариэльд и подняла голову. – Я понимаю, что Вицеллий в Луциосе, но, право же, найди себе другого подходящего слушателя.

– Простите… Кстати, насчет собеседника. Может, пригласить Лагота Валорира к нам? Что думаете?

– Лаготу сейчас не до нас.

– Почему?

– Скоро грядет неудобный для него суд. Я общалась с Летэ сегодня по этому поводу.

– Как? Что случилось? – едва слышно спросил Юлиан, не желая нарушать тишину потайного сада.

За те полгода, что Лагот Валорир, старейшина из Гаиврара, пробыл в Ноэле, Юлиан успел если не подружиться, то хотя бы проникнуться теплотой к рассеянному вампиру. Он оказался немногим старше графа, всего лишь на семьдесят восемь лет, что казалось сущим пустяком.

Несобранный, изнеженный старейшина с печатью грусти на лице всегда был преисполнен спокойствия. С ним граф чувствовал себя уютно, в отличие от тех многих древних, что были на ужине после суда тридцать лет назад. Лагот любил поэзию, музыку, и хотя Юлиан так и не проникся любовью ко всему тому, что зачитывали ему дрожащим голосом, но все равно слушал. В ранимом сердце Лагота эта вежливость находила яркий отклик, и он очень быстро стал называть терпеливого собеседника не иначе как своим другом.

Впрочем, Лагот навестил Лилле Аданов лишь единожды, а потом отбыл назад, к себе, сославшись на занятость в управлении поместьем.

И вот, спустя тридцать лет, уже освоившийся Юлиан получил кое-какие знания о мироустройстве. Порой он раздумывал, не вызовет ли Лагот при следующей встрече у него лишь раздражение? Теперь, с высоты прожитого, этот рассеянный виконт казался не от мира сего, обитающим где-то в выдуманном мире, совершенно не имеющим ничего общего с реальным. Но тем не менее Юлиан хотел увидеть этого престранного вампира.

– Лагот погряз в долгах, – Мариэльд вырвала сына из размышлений.

– Как? – Юлиан едва не воскликнул от удивления. – Отец Лагота перед передачей дара оставил ему огромное состояние. Кажется, порядка десяти тысяч сеттов.

– Проиграл, – графиня пожала плечами. – Он оказался еще бестолковее, чем я думала.

– А при чем здесь суд в Йефасе?

– Лагот смог получить большую сумму от богатого ростовщика из Глеофа, заложив кое-что…

– Драгоценности?..

– Нет, их он продал, когда навещал нас. Сапфиры в его перстнях и броши были подделкой.

– Неужели свой дар? – побледнел Юлиан.

– Да.

– Но как такое возможно?

– Ростовщик – это Ярвен Хиамский, старейшина. Но Лагот не намерен был ничего возвращать, однако по своей неразумности составил бумагу-завещание, которую предоставили в Йефасе.

– Если все оформлено верно, то, стало быть… – Юлиан задумался. – Лагот передаст дар, если не возместит сетты? Много он взял в долг?

– Даже не вздумай ему помогать! – пригрозила мать. – Он взял пять тысяч сеттов.

– Невообразимо! – прошептал Юлиан в ужасе. – Он не сможет вернуть такую сумму.

– Да. И я проголосую за его смерть. Когда ты спрашивал меня, мой любимый сын, почему я не потратила клятву совета на Лагота, я уже тогда видела его неумение жить по средствам.

При всех тратах Лилле Адденов тяжело было назвать расточительными. Многие плении в Луциосе имели куда больше слуг и играючи тратили золото на гардеробы из Арзамаса, застолья с дорогим мясом и цитрусами из Детхая. Порой, проверяя отчеты в доме плениума, Юлиан не раз и не два вздергивал в немом изумлении бровь от расходов на пиры. Право же, куда дешевле было раз в месяц возить из тюрем смертников… Семейство Лилле Аданов не стремилось иметь в конюшнях лишь солровских лошадей, прославившихся на весь Север и Юг, а в их покоях не жили для утех сонмы девушек и юношей, требующих особого обращения и обеспечения.

– Когда состоится суд, матушка?

– В середине осени.

– Не понимаю, как Лагот мог влезть в долги… За столько-то лет можно было научиться распоряжаться золотом, чтобы пусть и не увеличить его десятикратно, так хотя бы не растерять…

– Бессмертие не дает ума, если его нет изначально.

– Странно, конечно. Когда он гостил у нас, я не слышал от него жалоб, – мыслями граф унесся в прошлое.

– Он не жаловался тебе, Юлиан, потому что боялся испортить возвышенный образ, который смог создать в твоих глазах. Да ты ничего и не решал тогда и, боясь собственной тени, чувствовал себя большим гостем в этих стенах, чем Лагот. Однако он часами простаивал перед моим рабочим столом, вымаливая ссуду.

– Вы отказали?

– Конечно, – ухмыльнулась Мариэльд. – Как думаешь, отчего он уехал так скоропалительно? Я выгнала его!

Чуть позже, когда опустилась темная звездная ночь, Юлиан поцеловал сухонькую мать, а затем направился в спальню, где его ждала айорка Фийя, которой уже не терпелось расспросить хозяина, что за жуткие рыки доносились недавно со стороны моря.

Посреди ночи, когда бледная луна нависла над бухтой, в кабинет поднялся полусонный Кьенс. В его руках лежало, по словам торопливого гонца, послание из самого Элегиара. Спрятанное в футляр письмо тихо опустилось на стол, и майордом скрылся на третьем этаже, чтобы досмотреть сон.

В это же время в обшитый деревянными панелями коридор выглянул и Вицеллий гор’Ахаг, которого мучили ломота в ногах и боль в груди, отдающая в шею и левую руку. Облаченный в алый шелковый халат до пят, он проводил взглядом удаляющегося Кьенса. Чуть выждав, он покинул комнату и вошел в кабинет. Прислушиваясь к звукам извне, старик прокрался к дубовому столу, за которым обычно сидел Юлиан (мать его уже отошла от управления, целиком переложив дела на сына).

Посреди стола покоился элегантный золотой футляр, который он узнал сразу же. Да и как не узнать футляр королевства, при дворе которого прослужил более полувека?

Веномансер замер, продолжая, подобно затаившейся гадюке, вслушиваться в тишину ночи. Затем он достал из футляра свернутый пергамент. В руку легла приятная тяжесть: добротная, плотная бумага, пропечатанная бронзовым сургучом с оттиском обвитых вокруг черного платана лент. Покрутив его, он припал к нему носом, вдыхая духи из золотого кипариса и апельсина. При королевском дворе все исходящие документы душили секретным парфюмом. Это было смешение дымчато-бальзамических сладких запахов, дополненных древесными полутонами с приторно-слащавым апельсином и нотками хвои.

Ощутив родной запах дворца, Вицеллий прикрыл глаза. О, как же он терзался воспоминаниями! Сколько ошибок совершено, сколько путей оборвано! Если бы был шанс все исправить… С печалью он вздохнул. Бледные губы пришлось облизать, чтобы убрать сухость. Ровно настолько, насколько веномансеру было плевать на страдания обычного люда, он трепетно относился к своим делам, ставя их превыше всего. И сейчас он изнывал от любопытства. Что же таится в опечатанном свитке? Что могли написать графине из самого дворца? Война? Или предложение союза?

Потрогав сургучную печать, он нахмурился и покинул кабинет. И почти сразу же вернулся с небольшим оттиском печати в руках. Этот оттиск он прихватил из Элегиара. Несколько раз ему приходилось подделывать королевские письма в корыстных целях, а потому он принялся в лунном свете сверять все изгибы лент, которые обвивали черное платановое дерево, чтобы проверить письмо на подлинность. Все сходилось!

После долгих размышлений и взвешиваний всех за и против Вицеллий скрылся в лаборатории, располагавшейся рядом с его комнатой. Там он быстро раскрошил сургуч. Пока огонь нагревал металлическую чашу, он пробежал глазами текст… и побледнел… Письмо было послано ему, бывшему королевскому веномансеру Элегиара! Но то, кем оно было составлено и о чем гласило, не оставляло сомнений. Подделка, хоть и с подлинной печатью! Особа, чье имя стояло в конце, никогда в жизни не написала бы то, что было в строках. Абсурд чистейшей воды! Но зачем и, главное, кому понадобилось плести подобные интриги?! Веномансер снова пробежался взглядом по фальшивым строчкам, запоминая их наизусть, а затем вылил горячий сургуч цвета бронзы на письмо, поставив оттиск.

Позже лаборатория уже проветривалась от тягучего, плавленого запаха. Футляр лежал в кабинете. К счастью, все окна в комнатах Юлиана и Мариэльд были закрыты. На морщинистом челе Вицеллия отпечаталось подозрение, и теперь он глядел на окружавшие его стены иначе, потому что нечто темное, злое притаилось в этом особняке.

Когда все следы были убраны, старик вернулся в свою комнату, где пролежал до утра с распахнутыми глазами, не в силах уснуть. В конце концов он пришел к мысли, что нужно бросать все. И бежать… У него не вышло бы сделать это ночью, так как Мариэльд беспокоилась о собственной безопасности. После заката в особняк не могла проскользнуть даже мышь, как, впрочем, и выскользнуть. Нужно дождаться рассвета, а там под предлогом срочных дел в Луциосе покинуть семейство Лилле Аданов, и как можно скорее. Прочь! Проклятый особняк, где его хотят погубить!

Поутру в особняке царило оживление. Осушив смертника в пристройке, Юлиан собирался отправиться в путь. Близился день Валгоса, Валгосий, – огромная ярмарка в честь дюжа торговли. Именно поэтому граф решил наведаться сначала в Луциос, потом к озеру Иво, чтобы сообщить нагам новость, а уже затем отправиться по другой тропе к Лорнейским вратам. После ознакомления со списками гостей и купцов он собирался вернуться в особняк.

Вицеллий наблюдал в окно, как стройный молодой граф вскочил в седло гарцующего Тарантона и покинул двор. С утра он хотел поговорить с ним, но все собирались в такой спешке, что старик не успел накинуть даже халат.

Нахмурившись, Вицеллий принялся одеваться. Он облачился в темно-серое платье с золотыми пуговицами и свою любимую алую пелерину, бессменно сопровождавшую его повсюду. За это он и получил прозвище Алый Змей. Затем он замер, уставившись на сундучок с опасными ядами, и после раздумий достал пару пузырьков, а твердую суму перевесил через плечо. Гордо осмотрев себя в зеркале, вампир прогулочным шагом направился вниз. Но заметив, что дверь кабинета приоткрыта, решил заглянуть туда.

В кабинете, в светлом ореховом кресле, сидела Мариэльд и внимательно читала письмо.

При виде вошедшего она едва склонила голову в приветствии. Хоть это и было сделано с улыбкой, Вицеллий прочел в ее жесте пренебрежение. Будучи женщиной властной и себялюбивой, графиня со всеми обращалась свысока. Лишь Юлиан был исключением из правил, и с ним она вела себя ласково, смотрела влюбленно, как глядят на сыновей царицы, видя в них себя, продолжение своего великолепия и наследия.

О Мариэльд де Лилле Адан, величественной бессмертной, Вицеллий был наслышан сполна. И когда Пацель посоветовал бежать именно к ней, он воспринял приглашение без особого энтузиазма. Но что ему было делать? Его преследовала одна опасная персона. Даже если не попадешь к ней в руки, в центральных землях Юга его ждала только виселица. Пришлось отозваться на сомнительное приглашение помочь некоему графскому сынку освоить веномансию… Ранее он вел много дел со знатными семьями, а потому ехал в Ноэль с мыслью, что ради своего благополучия можно и потерпеть очередного выродка. Но Юлиан его удивил…

В нем, тридцать лет назад являющем собой святую наивность, не было ни спеси, ни презрения ко всем, кто ниже его. Светлый ум сиял на его челе, как сверкали и глаза, жаждавшие знаний. Поначалу Вицеллий ничего не понимал, но, когда узнал, что старейшины бесплодны, а привезенный сын произошел из семьи рыбака, все встало на свои места. Что ж, молодой граф был славным малым, пусть и немного простодушным. Именно поэтому веномансер сразу же откинул возможность участия Юлиана в изготовлении подставного письма, а также в этих темных интригах.

– Да осветит солнце ваш путь, – сказал Вицеллий, натянуто улыбаясь. – Я прошу прощения, но… – Он выждал паузу, якобы разглядывая то, что уже увидел ночью. – Разве это не футляр для посланий из Элегиара?

– Все верно, – ответила Мариэльд, а затем с прямой спиной элегантно поднялась из кресла. – Вицеллий, я хочу прогуляться вдоль берега. Составь мне компанию.

– Конечно, ваше сиятельство. Так о чем письмо, не подскажете? Что-то важное?

Он стоял на месте и выжидал. Последующий ответ должен был решить все.

– Нет, обыкновенная переписка… В любом случае дела Элейгии тебя уже не касаются.

Пока графиня укладывала письмо назад, обвивая лентой, рука веномансера незаметно скользнула под алую пелерину, якобы почесать чахлую грудь. Будучи аристократом, Вицеллий, по его мнению, имел право подавать руку даже графине, что он, собственно, и сделал. Но та, выйдя из-за стола, замерла и задумчиво посмотрела на него. В конце концов правила приличия возобладали. Рука об руку они покинули особняк и медленно двинулись по выложенной камнями аллее к калитке. Там, спустившись по холму, Вицеллий и Мариэльд пошли по каменному бережку, порой обходя возвышающиеся огромные глыбы. Скала вильнула резко вправо вместе с бережком, и фигурки вампиров пропали из поля зрения.

Было раннее утро. Солнце едва показалось из-за блеклого горизонта, поэтому прохладный ветер с моря еще теребил серебристые косы графини, а края алой пелерины порой подлетали. Сам веномансер, якобы выражая удовольствие от прогулки, осторожно, едва ли не испуганно, бродил глазами по всему вокруг. Вскоре, после неторопливой ходьбы, вампиры оказались в безлюдном месте. С правой стороны напирал лес из можжевельника, слева пенистые волны накатывали на берег, а прямо нависла скала. Дальше ходу не было… Разве что повернуть вправо и затеряться среди хвойных запахов леса, а там через полдня пути пешком выйти на тракт Аше’Элъя.

Никогда Вицеллий с Мариэльд не заходили так далеко. И вновь веномансер скользнул рукой под накидку, отороченную совсем коротеньким мехом, и улыбнулся.

Скрипнули ветки. Из темноты можжевельника к ним вышел дряхлый старик, лицом похожий на сухой финик, а одеждой – на мага. Поверх невзрачного серого платья был накинут добротный коричневый табард, на ногах – полусапоги, а шею укутывал хлопковый шарф цвета корицы. Чахлые руки старика тряслись, а куцая борода с проплешинами подрагивала при ходьбе. Не сразу Вицеллий узнал Пацеля, настолько сильно тот постарел и осунулся.

– Да осветит солнце ваш путь, господа! – прокряхтел Пацель и, обойдя большой камень, подошел поближе.

– Пацель?.. Ты ли это?

– А кто же еще? Старого товарища не признал? – Пацель хрипло рассмеялся и тут же закашлялся.

С подозрением Вицеллий поглядел на своего давнего знакомого, который явился буквально из ниоткуда. И хотя одежда его была старой, но платье казалось чистым, а сапоги словно только что отполировал чистильщик. Не с таким видом являются из леса, где нет ни одной тропы…

Натянув радостную улыбку, вампир без раздумий протянул руку. Дряхлый старик пожал ее и повел плечами, отчего раздался досадный хруст лопаток, будто треснуло старое бревно.

– Пацель, что же с тобой сталось?

– Ох, старость, Вицеллий, старость… Тебе ли не знать? – просипел Пацель, затем развернулся к графине. – Мари, моя дорогая, я так рад снова тебя увидеть!

Белоснежное лицо графини, не оцелованное ноэльским загаром, расплылось в счастливой молодой улыбке, и это казалось странным, потому что женщина не улыбалась так даже своему сыну. Дул прохладный феллский ветер, но старика-веномансера бросило в жар, а спина под хлопковым платьем вмиг покрылась потом.

– Пацель, почему ты перестал молодиться?

– Человеческое тело, как его ни молоди, столь хрупко, дружище, что нет смысла тратить силы, дабы пожить чуть подольше… Всему свое время.

Пацель рукавом обтер вонючий пот на лбу.

– И все-таки мне непривычно видеть тебя таким. Юлиан будет рад встрече с тобой, он столько рассказывал о твоей помощи.

– Что же он говорил? – криво ухмыльнулся маг.

– Многое… – задумчиво произнес Вицеллий, пытаясь не выдать дрожь из-за исходящего от старика запаха гнили. – Например…

– И как тебе юноша? – резко перебил Пацель.

– Порядочен, весьма умен, но в интригах из-за отсутствия их в его жизни еще неопытен. Для вампира порой излишне великодушен и сердечен, сразу видно бывшего человека.

Вицеллий нахмурился оттого, что молодого графа назвали юношей, хотя, согласно подсчетам, Пацель был лишь на три десятка лет его старше.

– Он уже достаточно поднаторел в веномансии?

– Весьма! – кивнул Вицеллий. – Но еще балуется ядами с игривостью ученого, видящего в предмете изучения лишь светлую сторону.

– Он получил достаточный иммунитет к ядам? Зиалмон, ксимен, белая роза?

– Да. Кровь старейшин – удивительная субстанция, которая развивает ответ на любой раздражитель, пусть и медленно, если это касается таких сильных паралитических и гнилостных ядов, как названные тобой. Перечисленные яды более не страшны для его тела.

– А что насчет возвратной реакции? Ты проверял ответ организма?

– Хорошие у тебя познания, друг мой, – прошептал удивленный Вицеллий. – Проверял. Иммунитет сохраняется даже после значительного периода непринятия яда.

Пацель обменялся с Мариэльд многозначительным взглядом, но затем отвлекся. Дрожащей рукой он вытер испарину с лица, а тело его мелко затряслось.

– Но где же ты пропадал все эти годы?

– Дела, Вицеллий, дела. Ни мига покоя… Чего порой не сделаешь ради любви, – маг ласково взглянул на старую графиню. – Но тебе такое не понять, Вицеллий… Я… – Он сделал вдох и резко закашлялся, пытаясь выдавить ком, стремительно нарастающий в области горла.

– Что-то дурно тебе, друг мой, – лицо Вицеллия исказила ядовитая улыбка.

– Что-то да… – прошептал Пацель, а затем его глаза расширились в понимании. – Ты… Ты!

Маг схватился за горло и зашатался. Блеклыми глазами некогда цвета горячего янтаря он уставился на графиню, точно прося помощи, пока она, бледная, стояла и не шевелилась. Ноги старого мага подкосились, он рухнул назад, а его тело изогнулось в приступе боли. Сама Мариэльд попыталась что-то сделать, но не смогла: она тоже медленно завалилась на каменистый берег, не сводя со своего отравителя взгляда, полного ледяной злобы.

На ее глазах Вицеллий элегантно извлек из кошелька платок, затем достал из-под пелерины бутылек. Выдернув пробку, он смочил ткань и протер руки, которые были в яде. Зиалмон с борькором сослужили верную службу. А теперь пришло время уходить!

– Самолюбивый Пацель никогда бы не допустил такого отвратного вида, – произнес со знанием дела вампир. – Если я покинул двор и постарел, это еще не значит, что я стал глуп, госпожа Лилле Адан! Все ваши грязные интриги оставьте при себе!

В ответ Мариэльд пыталась что-то прохрипеть, но замолкла и лишь с ненавистью посмотрела на веномансера. Ее ошибкой было подать руку еще в кабинете. Как говорят в Элейгии: «Лучше получить в лицо укус от гадюки, чем пожать руку веномансеру». Так оно и случилось, так их всех переиграл умелый придворный.

Тело Пацеля лежало меж камней. При падении он разбил голову, которая развалилась, подобно перезревшему арбузу, и теперь ручьи крови сочились меж гальки, стекая к морю.

– Я не знаю, как в твоем жалком и гнилом теле умудряется жить сотрапезник, Пацель, но я не позволю использовать себя, как кто-то использовал когда-то тебя. Прощайте!

Взглянув на труп бывшего друга, тело которого, как решил веномансер, уже несколько десятилетий не принадлежало ему, он подошел к Мариэльд. Убедившись, что она беспомощна и слаба, Вицеллий залил ей в горло остаток пузырька с зиалмоном. Потом развернулся и направился назад, к особняку. Там нужно было срочно взять коня, выгрести золото Лилле Аданов из потаенных мест, которые он давно выведал, и покинуть Ноэль как можно скорее. По подсчетам Вицеллия, старая графиня пробудет в таком состоянии около суток, а мертвый Пацель более был неопасен. Мыслями Вицеллий перенесся в Элегиар и попытался понять, зачем этим двоим потребовалось подделывать письмо?

Оно пришло от Нактидия гор’Наада, когда-то обычного банкира, а теперь, судя по самопредставлению, от помощника королевского казначея. Нактидий приглашал его к себе и напоминал о вкладе в восемьсот сеттов.

«Что за чушь! Все придворные знают, что мне нельзя возвращаться в Элегиар. И как мог он узнать, где я нахожусь? Это невозможно, это ложь, подлог!» – с отвращением думал веномансер, бредя по камням.

Неожиданно его чуткий слух уловил шевеление. Он обернулся, и глазам его представилось жуткое зрелище. Обезображенный труп, словно изрубленная змея, извивался и подбрасывался в бешеных приступах, хотя Пацель был уже мертв.

– Это… не сотрапезник… – мстительно хохотнула Мариэльд, а затем прокашлялась, отчего по ее серому платью побежали ручьи крови.

Некая сила будто пыталась вырваться из трупа. Вицеллию не доводилось слышать ни о чем подобном, однако, будучи умным вампиром, он не стал ждать, что же явится на свет. Стало понятно, что это нечто угрожает его жизни… грозит стать погибелью. Тогда он пустился во весь опор к особняку, истошно вопя:

– Помогите! Госпожу убивают!

Стражники у калитки вздрогнули от далекого крика и бросились на помощь.

* * *

Спустя четыре дня

Дела заняли у Юлиана куда больше времени, чем он рассчитывал, а потому к особняку он возвращался утомленным, но довольным собой. Когда конь почуял дом и скорый отдых, то прибавил ходу. У ворот поместья он замер как вкопанный, всем своим видом показывая, что дальше не сделает ни шагу, пока всадник с него не слезет.

– Ну извини, Тарантоша! – граф спрыгнул с седла. – Что поделать, неделя выдалась беспокойной…

Точно соглашаясь, конь фыркнул и впечатался мягкими губами в плечо хозяина. Энергичным шагом Юлиан буквально влетел во двор, таща за собой уставшего Тарантона, который завидел родную конюшню и уже сам устремился в ее сторону, зная, что там его почистят и накормят отборным овсом.

Граф Лилле Адан тем временем заспешил в дом. В гостиной, у потухшего камина, сидели в близко приставленных друг к другу креслах Мариэльд и Вицеллий. Изъеденная кислотами рука старика с любовью поглаживала раскрытую женскую ладонь, отчего графиня прикрыла в истоме глаза и провалилась в сладкую полудрему. Она даже не услышала шаги сына, а очнувшись, чуть дернулась в кресле и медленно убрала руку.

Юлиан с добродушной усмешкой смерил взглядом матушку, которую до этого дня и подозревать не мог в таких отношениях. Но, видимо, она слишком хорошо скрывала близость, в которой сомневаться теперь не приходилось.

– Ах, тихо же ты ходишь! – сказал Вицеллий.

Спина и плечи его распрямились, но граф уже увидел все, что было нужно. И теперь хитро поглядывал то на невозмутимую матушку, то на нахохлившегося веномансера, который делал вид, будто ничего не произошло.

– Ты сделал все свои дела, сын мой? – спросила графиня.

– Да. В Луциосе все хорошо, более никто не угрожает спокойствию вод Лилейского пролива! После собрания плениума мы снарядили гонцов на отбывающих судах в дальние порты. Наги хоть и не верят до конца, но подумывают вернуться… А в Лорнейских вратах, как и в Луциосе, вовсю готовятся к ярмарке Валгоса.

– Рада, что ты успел все сделать.

– Успел? В каком это смысле успел, матушка? – Юлиан уловил в голосе Мариэльд какой-то намек. Но хороший или плохой, следовало выяснить.

Тихонько, но выразительно учитель прокашлялся в кулак с целью привлечь к себе внимание. И снова, к удивлению графа, Мариэльд, обычно высокомерная, на этот раз поглядела на Вицеллия с уважением. Граф был обескуражен, чувствуя разительную перемену во всем, точно уезжал не на четыре дня, а на долгие годы!

– Итак, пару дней назад гонец принес письмо из Элегиара, – начал говорить веномансер. – Оно в кабинете.

– Ада! – громко позвала Мариэльд и приказала буквально из ниоткуда появившейся служанке: – Принеси из кабинета позолоченный футляр. Он на столе в кабинете.

– Как прикажете, тео.

Вскоре пергамент передали Юлиану, и он внимательно пробежался глазами по тексту.

Мой дорогой друг Вицеллий! Я имею честь и удовольствие сообщить, что те 300 золотых сеттов, что ты буквально оторвал от сердца и передал мне, за полвека доросли до значительных 800. Это немалая сумма, мой великодушный друг, и любой другой бы умолчал, затаив это золото, и даже не вспоминал бы ни о нем, ни о тебе. Но я помню ту услугу, которую ты мне оказал, и как велика была помощь, вытащившая меня за волосы из черного омута нищеты. Я буду рад увидеть тебя в своем особняке в восточной части Золотого города, дабы воздать должное за проявленное бескорыстие. Если ты в силах, то явись хотя бы под чужим именем.

Твой верный и преданный товарищ, Нактидий гор’Наад, помощник главного казначея Его Величества Морнелия.

– Неужели вы отбудете в Элегиар, учитель?

– Да, – ответил Вицеллий.

– Помнится, вы говорили, что ни за какое золото не вернетесь туда, – граф с прищуром посмотрел поверх письма, пропитанного приятными благовониями.

Но веномансер лишь повел плечами и ответил:

– За тридцать лет там сменилось несколько поколений. В Золотом городе мне больше ничего не угрожает.

– Ну, с вашей-то грязной славой… – Юлиан покачал головой. – Я бы не советовал рисковать, пусть даже из-за такой суммы…

– Я отпускаю его в Элегиар, – графиня ласково улыбнулась. – И хочу, чтобы туда поехал и ты.

– Я? – граф не на шутку удивился. – Матушка, уж мне-то зачем в Элегиар? Мне-то что делать там?

– Ты сам грезил увидеть его воочию.

– Но как же вы?

– А я как раз собиралась навестить мою дорогую Амелотту в Лоракко и вместе с ней отбыть на суд Лагота.

Юлиан нахмурился, но в его глазах зажглось любопытство, которое лишь нарастало.

– Мне туда небезопасно ехать…

– Представься другим именем, – Мариэльд вздернула тонкую бровь от столь очевидного решения. – С Вицеллием как опытным проводником твой путь будет безопасным.

Граф заложил руки с письмом за спину и стал мерить комнату энергичными шагами.

– До Элегиара дорога займет полтора месяца. Неизвестно, сколько мы пробудем там с учителем. Итого я буду отсутствовать минимум сезон! Графство останется без управления на очень большой срок!

– Ты уже решил основную проблему Ноэля с левиафаном, мой любимый сын. А уж ярмарку они как-нибудь проведут без нас, – глаза женщины смеялись. – Я не для того создала плениумы в городах, чтобы потом следить за каждым их шагом и бояться покинуть Ноэль. Справятся.

Юлиан молчал.

– Если ты отказываешься, езжай со мной к Амелотте – она будет рада видеть нас обоих… А затем вместе отправимся на суд Лагота.

Это поставило жирную точку в зарождающемся споре. От упоминания о герцогине Лоракко граф поневоле поморщился. Герцогиня навещала свою давнюю подругу десять лет назад и капризностью, напыщенностью и снобизмом утомила весь особняк. Ехать к ней хотелось меньше всего на свете. К тому же, вероятно, суд обернется для Лагота казнью, а Юлиан не хотел голосовать против своего приятеля и наблюдать за тем, как его умерщвляют. Вицеллий с любопытством поглядывал то на своего ученика, то на графиню.

В конце концов, не устояв перед столь явным искушением, ведь чудеса Юга давно манили его к себе, Юлиан кивнул:

– Я постараюсь как можно быстрее вернуться, матушка…

– Возвращайся когда захочешь, сын мой. После суда мы с Амелоттой поедем в Лоракко, где я планирую пробыть с год, а может, и два. Потом герцогиня побудет моей гостьей на протяжении нескольких лет.

Юлиана от такой новости даже перекосило.

– Я знаю, что ты жаждешь попасть на Юг, – с уверенностью в голосе произнесла графиня. – В свое время, перед тем как осесть в Ноэле, я проехала весь Север вдоль и поперек. За исключением разве что Филонеллона… И я желаю, чтобы и ты увидел мир своими глазами, а не по книгам в библиотеке или по моим россказням и небылицам.

– Тогда я возьму золото с расчетом на несколько лет.

– Возьми больше.

– Не думаю, что задержусь там.

– А потом будешь жалеть! Я повторяю, сын мой любимый и единственный, возвращайся когда пожелаешь. Пять лет, десять… Двадцать… Полвека…

– Хорошо, – с улыбкой сказал Юлиан, а затем посмотрел в сторону сосредоточенно наблюдающего веномансера. – Когда вы хотите отправиться, учитель?

– Да хоть завтра – моя поклажа невелика. Но если у тебя есть незаконченные дела, то мы, конечно, выждем сколько потребуется.

– На удивление нет…

Весь оставшийся день слуги провели в суматохе, без устали пихаясь локтями и сталкиваясь друг с другом. Госпожа Лилле Адан возжелала отбыть к своей давней знакомой как можно скорее, а потому даже после захода солнца Кьенс не переставал орать на слуг, хотя услышать и одно слово от него было уже чудом. Периодически мальчонка лет четырех подбегал к нему, но отец, который уже десять лет исполнял обязанности майордома, даже не смотрел на него. А один раз, не желая прерываться ни на миг от сборов, он залепил настырному отпрыску подзатыльник.

* * *

Когда луна тусклым светом обелила гладь бухты, Юлиан лежал в обнимку с Фийей в постели. Ветка сосны корябала оконное стекло при каждом порыве ветра. Сквозь распахнутую балконную дверь доносились приказы уже изрядно охрипшего Кьенса, а свежий феллский ветер врывался под балдахин кровати и заставлял разгоряченную служанку натягивать одеяло к самому носу.

– Тео Юлиан… – спрашивала шепотом она, – почему мы так спешно уезжаем?

– Меня не держат здесь важные дела.

Граф Лилле Адан посмотрел на беззаботное личико служанки, на ее наивно хлопающие глаза, которые видели в нем смысл всей своей жизни, а затем скрепя сердце произнес:

– Я хочу, чтобы ты осталась.

В комнате повисла тишина. Служанка ничего не ответила, потому что просто не смогла вымолвить ни слова. Тому, что сказал ее господин, она не поверила. Такое невозможно.

– Но… тео, – наконец пролепетала она, – что вы такое говорите? Я не понимаю…

– Ты не поедешь со мной, Фийя. Я возьму с собой Естедаса, а ты останешься в особняке.

Ее руки, белые и мягкие, задрожали, она достала их из-под одеяла и погладила господина по овалу лица. По ее щекам потекли слезы.

– Тео Юлиан… Неужели я… вас больше не устраиваю? – всхлипывания стали настойчивее, громче, и в конце концов женщина громко разрыдалась. – Я… для вас… старая?

– Нет! Не в этом дело. Послушай меня, – граф придвинул ее к себе, поцеловал вспотевший лоб, – ты сейчас в том возрасте, когда женщине должно задумываться о детях. У твоей сестры уже двое.

Слова не возымели никакого эффекта. Служанка продолжала плакать, и сквозь ее пальцы текли ручьями горькие слезы.

– Фийя… Я же вижу, как на тебя смотрит Остен. И он тоже тебе приятен!

– Нет-нет! Как вы такое можете говорить!.. – она остервенело замотала головой, отчего ее темные волосы сразу же прилипли к лицу.

– Могу, потому что знаю, о чем говорю, – рука Юлиана скользнула к белой шейке со следами укусов, затем он бережно поправил налипшие на лицо служанки волосы. – Неизвестно, как долго придется задержаться в Элегиаре… Я хочу, чтобы ты не тратила свою молодость впустую.

– Тео…

Юлиан посчитал, что привел весомые доводы, поэтому отстранил от себя женщину и посмотрел в ее заплаканные глаза. Но от этого ей сделалось еще хуже, и она, боясь потерять хозяина, прильнула к нему, вцепилась изо всех сил, точно утопающая. А потом разрыдалась пуще прежнего, отчего ее услышали даже во дворе.

– Не оставляйте меня!

Вдруг ей в голову пришла страшная мысль. И от того, что она себе надумала, ее глаза расширились от ужаса.

– Или вы все-таки хотите от меня избавиться… Я вам больше не нужна?

– О дюжи, нет! Я тебе уже сказал.

– Возьмите меня с собой, тео!

– Тебе нельзя в Элегиар, Фийя!

Юлиан выпутался из удивительно крепкой хватки той, что так боялась его лишиться, и встал. Потом закрыл балконную дверь, чтобы любопытные уши снующих даже в ночи слуг ничего не расслышали, и вернулся к постели.

– Пойми, что в Элегиаре действуют иные законы! Там нет такого понятия, как айоры. А есть лишь рабство.

– Я не понимаю, что вы такое говорите, тео.

– Это значит, что если ты отправишься со мной в Элегиар, то в понимании элегиарцев будешь рабыней и…

– А мне все равно! Все равно! – перебила жарко женщина, расцеловывая графа. – Матушка была рабыней, и я буду!

– Не дай боги, ты в мое отсутствие поднимешь глаза и посмотришь на какого-нибудь проходящего мимо уважаемого господина. Тебя выпорют прямо на том же месте! – закончил Юлиан.

– Почему? – испугалась женщина.

– Потому что в Элегиаре строго относятся к статусам даже приезжих. Там на айоров полноценно распространяются законы рабов. Ты понимаешь это? Как говорил Вицеллий, а он элегиарец, «рабы – это как скот, только хуже».

Поначалу Фийя похлопала глазами, а потом стала вспоминать, что действительно противный веномансер всегда был брезглив в отношении прислуги, которая состояла целиком из айоров. Когда кто-нибудь смел обращаться к нему, он часто не отвечал и с лицом, полным презрения, морщился и делал вид, что рядом никого нет. Если Вицеллию требовалось что-то сделать, он, не спрашивая имени слуги, просто говорил: «Эй ты! Иди сюда!» И хотя все списывали его действия на вредный нрав, причина крылась в другом. Вицеллий всю жизнь провел в Элейгии и плевать хотел на то, что айор отличался от раба: для него все они были такими же безмозглыми низшими созданиями.

– Тео Юлиан! – решила служанка. – Мне все равно, как там меня будут звать. Возьмите меня с собой! Я служу вам!

– Фийя… – шумно выдохнул граф, ответил ей поцелуем и прижал к себе. – Я прошу, останься здесь и откликнись на теплые взгляды Остена. А когда я вернусь через несколько лет, то все будет как прежде, с той лишь разницей, что ты будешь жить рядом с мужем и ребенком, а не со мной…

– Несколько лет?! – она вскрикнула в негодовании.

– Да.

– Пожалуйста, пожалуйста! Возьмите меня с собой! Мне не нужен Остен! Да пусть он хоть сгинет! Я служу вам и только вам! – Потом она опомнилась и добавила уже тише: – А Остен к тому же куда-то запропастился.

– Как это?

– Ну… его у калитки видали с Бисаем. А потом раз… и нет ни его, ни Бисая… Кьенс искал их, но безуспешно, словно их морские русалки уволокли.

– Странно. Мне никто не говорил об этом.

– Так они пропали сразу после вашего отъезда. Матушка ваша ворчала, что сбежали.

– Глупости, право же.

– Тео. Так вы возьмете меня с собой? Не оставляйте меня здесь! Я хочу быть с вами и только с вами!

На бледных щеках женщины вспыхнул румянец. Ладошкой она вытерла высыхающие на глазах слезы. Конечно, то, что Остен пропал, ее немного огорчило, но Фийя решила, что теперь граф непременно возьмет ее с собой. Поэтому была даже рада такому повороту событий.

Юлиан молчал. Настала его очередь задуматься о положении Фийи и о пропаже стражников.

– Послушай… Я не хочу, чтобы в Элегиаре ты страдала от одиночества, от жестоких законов, от власти чужой земли…

Доводы были исчерпаны. Иных причин лишать себя привычной служанки в пути не было. Но, наблюдая, как она возится с племянниками, Юлиан не раз убеждался, что ей пора обзавестись семьей. Пока она была молода, привлекательна лицом и телом, он рад был видеть ее рядом, целовать ночами, пусть и не так горячо, как раньше. Но что будет через десять, двадцать, тридцать лет? Он любил Фийю как ту, о ком заботился, ее покорный характер и милый взгляд, любил за преданность. Но в сердце его всегда была одна Вериатель.

– Я не буду страдать, пока вы рядом! – прошептала Фийя, прижавшись к нему нагим телом и обвив шею руками.

Она безумно, но кротко любила его уже тридцать лет. Любила в нем каждую черту лица и тела, понимала, о чем говорят всякий вздох и промелькнувшая эмоция. Фийя знала, что Юлиан хмурился по-разному: иногда сердито, чаще задумчиво, а порой насмешливо-радостно. За долгое время она изучила своего господина и, проведя рядом с ним почти всю свою жизнь, не представляла себя отдельно от него. С трепетом и любовью она взяла мужскую ладонь в свою и поцеловала, а потом приложила к своей щеке.

От этого граф едва смутился, но, поразмыслив, вздохнул:

– Хорошо, Фийя. Ты поедешь со мной.

Когда служанка забылась сном под легким, но пышным одеялом, он оделся и спустился в гостиную.

Там было уже темно, но белоснежные волосы графини продолжали отливать серебром. Сидя в мягком кресле, Мариэльд отрешенно глядела в черный потухший камин, пока на губах бродила блаженная улыбка. От нее пахло мужчиной… Вот так чудеса! Что же случилось, отчего они с веномансером так сблизились, думал Юлиан и никак не мог взять в толк.

Он устроился в соседнем кресле, рядом с графиней. На вопросы о Бисае и Остене она лишь повела плечами, мол, не знает, куда те могли пропасть от калитки. Так ничего и не добившись, граф провел остаток ночи в общении с матерью, которую, возможно, не увидит несколько лет.

За все годы жизни Юлиану так и не довелось посетить манящий магией, золотом и красотами Юг. После прибытия в Ноэль, сначала из-за плотного расписания учителей, а позже из-за большого объема работы, он безвылазно находился в особняке, порой выезжая только в города и деревни поблизости. Теперь, воспользовавшись случаем, он желал снять какой-нибудь домишко в Элегиаре, устроиться там и пожить в свое удовольствие. Либо и вовсе сопроводить старика, а самому двинуться дальше, в братские королевства Нор’Мастри и Нор’Эгус.

Мариэльд глядела на сына своими красивыми глазами, цветом напоминающими летнее ясное небо. В них не было ни печали, ни тоски от расставания. Возможно, она была счастлива рядом с любимым и любящим сыном, о чем говорила после суда. Благодаря Юлиану, который взял на себя ответственность по управлению графством, с недавних пор она проводила все свои дни в отдыхе, изредка принимая чужеземцев.

Все эти годы Юлиан не знал ни горестей, ни бед, живя в вечном умиротворении. Все эти годы, перетекающие в десятилетия, его вели за руку, и все здесь, в особняке, было одинаково постоянным. Совершенно ничего не менялось… Даже вампиры старели медленно, едва заметно, и невозможно было поверить в то, что прошло тридцать лет, что суд с Белым Вороном был так давно… О, Белый Ворон… Тут лицо Юлиана подернулось, а губы сжались в плотную линию от воспоминаний. Можно ли нарушать данные обещания? Так лгать? Можно ли так близко подпускать к себе лишь для того, чтобы обречь на гибель? А ведь когда этот лживый трус увидел истинное завещание Гиффарда, то побоялся быть осмеянным и переменил решение, будто одумавшись…

– Перестань думать о Белом Вороне… – из лабиринтов памяти его вырвал насмешливый голос Мариэльд.

Граф нарочито весело ответил:

– Ах, матушка, вы опять читаете мои мысли!

– Там и читать-то нечего, сын мой, у тебя на лице все отпечатывается, стоит тебе вспомнить о тех событиях.

– Ничего, матушка, ничего… – ответил он. – Это все пустое, бессмысленное… Еще немного, и Белый Ворон окончательно сотрется из памяти, оставив лишь блеклое имя, которое ничего не будет значить для меня.

И вдобавок он рассмеялся как можно непринужденнее, хотя серьезные глаза выдавали трагичность поднятой темы.

Остальную часть ночи, любуясь танцем теней от качающихся за окном кустарников, он провел в легком общении с женщиной, которую называл своей матерью. Они прощались друг с другом, а Мариэльд, пребывающая в замечательном настроении, гладила его по руке своими пальцами, и ее большие синие глаза загадочно мерцали во тьме.

За всю ночь Юлиан хоть и изнывал от любопытства, но так и не решился спросить о своем учителе. А может, дело в том, что по прошествии стольких лет Вицеллий должен будет уехать отсюда, и, будучи одинокой женщиной, Мариэльд решила уступить ему, пусть и ворчливому, пусть и с дурным характером, но не лишенному аристократического происхождения? Разве не могло так быть?..

* * *

С рассветом, когда солнце зажглось на востоке и его первые лучи осветили особняк, во дворе уже было собрано два отряда, готовых к путешествию.

Ада, роняя слезы расставания, целовала двух своих детишек, которые вынуждены были остаться с отцом Кьенсом. Затем бросалась к сестре, обнимала ее и тоже всхлипывала, пока та, смущенная, успокаивала и шептала на ухо, что скоро они все вновь встретятся. В путь вместе с Мариэльд де Лилле Адан отправлялся внушительный отряд из восьми вампиров охраны, личной айорки, обычных трех слуг и старика Пайота. На боках лошадей висели пухлые седельные сумы – вне особняка все планировали пробыть долго, до трех-четырех лет, а потому слуги упаковали все костюмы графини, а также все ее украшения.

В составе второго отряда были всего трое: Вицеллий в своей бессменной алой пелерине и две служанки, Фийя и Кая. Столь схожие имена свидетельствовали о том, что женщины были рождены в неволе. Айоров и рабов никогда не баловали сложными именами, чтобы было проще запомнить. К своему отряду со стороны моря медленно вернулся Юлиан, полный мрачных дум.

– Кьенс, ты точно ничего не видел?

– Нет, – ответил тот.

– А жена Бисая что говорит? – Юлиан покосился на блеклую дородную женщину позади собравшихся перед воротами слуг.

– Не знает.

– В Луциосе искали?

– Пусто… – Кьенсу тоже не нравилось это происшествие.

– Престранно это! – граф упер руки в бока. – Некуда им было бежать, да и незачем. Может, берег обыскать? Там, дальше, в можжевеловом лесу…

Слушая разговор сына и слуги, Мариэльд недовольно нахмурилась.

– Сын мой, сейчас не время для выяснений, что взбрело в голову айорам. Кьенс со всем разберется сам. Нам пора в путь!

Двум отрядам предстояло доехать до Луциоса, чтобы там и расстаться. На многолучевой развилке, между трех высоких дубов, Мариэльд повернет на восток. А Юлиан вместе с учителем проедет по южному большаку, к границе с Детхаем. Конечно, можно было двинуться на север, а оттуда доплыть уже на корабле… Однако старая графиня покачала головой и настоятельно посоветовала, что являло собой приказ, что лучше увидеть Срединный Юг своими глазами, а не мельком из каюты.

Нырнув в объятия тисовой рощи, объединенный отряд вскоре выехал на тракт. Ближе к обеду, когда уже вовсю туда-сюда сновали ослики с товарами и груженые телеги, путешественники добрались до развилки, той самой, между трех громадных дубов.

– Матушка, я буду скучать по вам! – Юлиан протянул руки и обнял сухонькую графиню. – Передавайте мои сердечные приветствия вашей подруге.

– У тебя не будет времени скучать. Уже через пару месяцев твои мысли займут совсем иные дела, – ответила Мариэльд и вскинула бровь. – Но коль твои пожелания моей подруге так сердечны, поезжай со мной. Амелотта будет рада тебе.

– Нет, матушка… Нет! Я к такому не готов. Только хочу попросить вас…

– О чем же?

– Если я не успею возвратиться раньше, чем вы с вашей подругой явитесь сюда, прошу, не позволяйте орде ее кошек топтать мои покои и лабораторию! Заприте комнаты, а еще лучше заколотите! И объявите обязательно, что там остались опасные яды, от которых вся ее невоспитанная живность издохнет сиюминутно.

Растеряв ледяное высокомерие, Мариэльд расхохоталась. Затем взор ее перепорхнул на Вицеллия и сделался еще теплее и ласковее.

– Прощайте… госпожа, – сказал веномансер.

Он поправил свою жесткую суму с ядами, скрипнув кожаной тканью, и поцеловал поданную графиней руку. Оба замерли. Оба молчали, но что-то в их глазах говорило, что они понимают друг друга без слов. В конце концов графиня с явной неохотой убрала руку в тонкой перчатке и взобралась на белоснежную кобылу, украшенную у седла и уздечки декоративными цветами олеандра.

Расставание было коротким. Никто из присутствующих не любил долгих прощаний, и каждый верил, что все еще друг с другом увидятся… Наконец матушка вместе со слугами скрылась за горизонтом, а Юлиан обратил взгляд вперед и глубоко вздохнул от нахлынувшего на него чувства предвкушения. Их путь лежал к Олентьюку, что покоился у гор Аше за бурной речкой Олен. Путники должны были достичь города поздно ночью, проехав несколько поселков и деревень поменьше, а также минуя мельничные пруды. В Олентьюке располагался весьма средненький постоялый двор, но выбирать не приходилось.

Отряд подстегнул лошадей и пустился в долгое путешествие.

* * *

Кони бодро шли по широкому тракту Оленто, приближаясь к утопающему в зелени Олентьюку. В задумчивости Вицеллий читал книгу, которую позаимствовал из библиотеки, видимо безвозвратно. Склонив голову набок, граф увидел название «Паруса» и удивленно воззрился на старика, ранее совершенно не интересующегося устройством такелажа.

Фийя и Кая ехали позади на некотором расстоянии и тихонько болтали между собой. Каю еще девочкой купил по дороге Вицеллий, который в те годы как раз бежал в Ноэль. Сейчас она подросла, стала крепенькой и коренастой женщиной, на вид лет двадцати, немного сутулой, но весьма симпатичной.

– Эй, Фийя, – Кая ущипнула подругу за бедро сквозь серое платьице.

– Да? – Фийя повернула свою голову с несколькими заплетенными косами.

– А мы куда едем?

– Как? А ты не знаешь? – Фийя посмотрела удивленно. – В Элегиар же!

– Где это?

– Ну… Там, где-то на Юге, – деловито вскинула бровь женщина, которая и знать не знала, где это королевство.

– Понятно. А что мы там будем делать?

– Ну, не знаю.

Юлиан, который услышал разговор двух женщин, не смог не улыбнуться от его забавно-бестолкового содержания.

– Учитель, – обратился он к старику, едущему вровень с ним на серой кобылке.

– А? Да-да? – отвлекся от книги тот.

– Расскажите-ка мне о Нактидии гор’Нааде. Я никогда ранее не слышал, чтобы вы упоминали о нем, однако в своем письме он обращался к вам весьма тепло.

– Это… – Вицеллий прикрыл книгу и обвил себя суконным плащом, словно подмерз, – я с ним долго общался до того, как пришлось покинуть Элегиар.

– Весьма необычно с его стороны напоминать о старом вкладе. Не по-банкирски как-то.

– Но по-нактидиевски! – заметил Вицеллий. – Там не все так просто, Юлиан! Нактидий – друг Пацеля, а Пацель – мой давний друг, с которым я познакомился в Элегиаре. Как самый настоящий златожорец, Нактидий ценит свою репутацию, а потому, не желая терять лицо среди аристократии, трепетно относится к расчетам в злате со своими вкладодержателями. Во время празднества Гаара, – старик закатил глаза к голубому небу, – в 2100 году это дело было… подле Праотцовской пущи, где проводят жертвоприношения… Да, именно там! Тогда Нактидий испытывал денежные затруднения, но сидел со мной в первом ряду. Незадолго до этого я дослужился до кресла консула и стал королевским веномансером. Тогда же, после церемонии жертвы Гаару, я и согласился стать вкладчиком его банка. Конечно, после сотни уверений в чистоте намерений… Потому что в те годы, когда отменили запрет на выдачу кредитов населению, банков стало как чертят по осени.

Юлиан удивился столь открытому ответу. Ранее за его учителем, молчаливым и скрытным, не водились откровенные беседы о прошлой придворной жизни. И вдруг он так расщедрился.

– То есть Нактидий узнал, где вы сейчас живете, от Пацеля?

– Возможно.

– Вы уверены в нем?

– Да, я же тебе сказал! – буркнул в недовольстве веномансер, снова утыкаясь в книгу. На этом, похоже, его открытость заканчивалась.

– Вы сами говорили мне, что верить никому нельзя. Помните? А теперь едете в Элегиар после всего, что произошло! Рискуете жизнью за восемьсот сеттов? Да, сумма немалая даже для потомственной аристократии, но, Вицеллий… Вас упоминали в книгах истории едва ли не как главного участника события. Остерегитесь! Нам еще можно проехать мимо Элегиара!

– Прошло тридцать лет, Юлиан… Все всё забыли, во дворце сменилось целое человеческое поколение. А восемь сотен сеттов на дороге не валяются, ты сам только что сказал.

– Ваши слова нелогичны, – Юлиан помотал головой. – Тридцать лет – это много для простого человеческого люда, но не для вампиров из дворца, которые должны вас помнить.

– Нактидий – мой старый добрый друг.

– У вас нет друзей. Вы сами говорили не единожды.

– А ты, я гляжу, памятливый?! – веномансер с шумом захлопнул книгу и посмотрел исподлобья.

– Я не хочу проблем… Подозреваю, вы тоже не хотите на виселицу, правда же? Вы выбрали имя, которым представитесь страже при необходимости?

– Выбрал.

– Какое же?

– Вицеллий гор’Ахаг.

– Да вы умом тронулись! – воскликнул Юлиан.

– Я был когда-нибудь похож на сумасшедшего? – старик впился колючим взглядом.

– Пока нет, – с неохотой признал Юлиан.

– Я похож на самоубийцу?

– Нет…

– Тогда, не зная, что произошло в Элегиаре на самом деле, не смей судить обо мне по каким-то там книгам! – Вицеллий отвернулся, поджал губы и стал смотреть куда-то вдаль. – Не разочаровывай свою матушку, Юлиан! Она возлагает на тебя большие надежды… Тем более она сама доверила тебя в мои руки…

Снова потерявшись под накидкой из тонкого сукна, Вицеллий втянул голову в худые плечи, ссутулился в седле и продолжил чтение. Лишь колючие глаза бегали туда-сюда по строчкам, а также шевелился палец, чтобы листнуть страничку. На этом разговор, по мнению веномансера, закончился.

* * *

Время шло, Юлиан и Вицеллий говорили друг с другом мало. Разве что перекинулись парой слов касаемо способа извлечения яда из афенских медуз. Старого веномансера невероятно взволновало, как быстро погибли два столь могучих и больших левиафана. Чуть позже, когда солнце закатилось за острые шапки гор и на Ноэль осела вечерняя полутьма, граф вновь завел разговор.

– Учитель, а вы ничего странного не замечали в мое отсутствие?

В сумраке Вицеллий нехотя оторвался от книги, болезненно проморгался и посмотрел своими старыми прищуренными глазами.

– Что именно я должен был заметить, Юлиан?

– Пропажу двух стражников, охраняющих калитку в саду.

– Сбежали, – дернул плечами старик.

– От нас никогда не сбегали айоры, учитель… Тем более у Бисая осталась жена с ребенком.

– Что айоры, что рабы, – волна презрения прокатилась по лицу Вицеллия. – Это одно и то же. Я не хочу вникать, что сподвигло этих безмозглых вампиров бросить все и покинуть твою мать.

И он снова пропал глазами в книге, однако Юлиан не отставал. Ему не нравилось это таинственное происшествие, и следовало разобраться в нем хотя бы отчасти.

– Я хочу еще кое-что спросить…

– Что же? – Вицеллий недовольно отвел глаза от книги, правда уже другой – «Генеалогии Сатрий-Арая, с 1000 по 2000 год».

– Для чего вы использовали противоядие от зиалмона? Когда я упаковывал яды и противоядия, одного флакона недоставало.

Мало кто знал о зиалмоне, или черном корне, потому что растеньице, в общем-то, было весьма обычное. С лежачим разветвленным стеблем, небольшими вытянутыми листочками темно-зеленого цвета и угольного цвета корнем. Произрастающее исключительно на западе от королевства Нор’Мастри, оно было редким и оттого никому не интересным. Однако состояло в родстве с ксименом из гор на севере и имело влияние на старейшин. Действовало ярче, сильнее и быстрее, но также не чувствовалось в крови человека.

Именно зиалмоном отравил свои ладони Вицеллий, когда подавал руку Мариэльд де Лилле Адан.

– Я уронил склянку, когда перекладывал в другую ячейку. Нужно будет докупить травы у травника в Элегиаре. Нашел тут проблему, называется! Склянку я, видите ли, разбил!

В подтверждение своих слов Вицеллий поморщился, потянулся трясущимися пальцами к суме у бедра и достал оттуда свое лекарство для сердца. В ответ Юлиан только промолчал, нахмурившись. И хотя череда таких совпадений казалась ему чрезвычайно странной, причин врать у веномансера не было. Зиалмон имел эффект лишь на бессмертных, но у Юлиана развилась невосприимчивость после ежедневного употребления малых доз, а матушка, целая и невредимая, уже была в дороге.

Встретил гостей Олентьюк молча. На тракте, ведущем в Детхай, по весне всегда проезжали толпы паломников, аристократов, гонцов и коробейников. Именно поэтому, не распространяясь, кто они, четверо вампиров переночевали на постоялом дворе и поутру, когда солнце приласкало мокрый от ночного дождя город, двинулись дальше.

Фийя и Кая от скуки быстро нашли общий язык и без умолку болтали. Трещали обо всем: о славной погодке, о вязании крючком и спицами, о стирке застарелых пятен на арзамасовой ткани, о том, как верно плести косы, а как неверно, о женских днях, о мужских характерах. И хотя хихикающие айорки держались поодаль от господ, Юлиан временами мрачно оглядывался. Он уже подустал от пустого щебетания, но терпел. Никто не виноват, что у старейшин такой хороший слух.

* * *

За пять дней пути крохотный отряд добрался до пограничного города Тальес-на-Каларье. Юлиан лежал в постели в обнимку с Фийей и гладил в ночи ее голые плечи.

– Слушай меня внимательно! Завтра мы попадем в Детхай. Там уже не существует понятия «айор», и в Зунгруне находится самый большой западный рынок рабов!

– Да, тео. Там мою матушку, когда она была беременна мной и Адой, купила ваша матушка.

– Но ты всю жизнь прожила айоркой, а не рабыней. С завтрашнего дня не отходи от меня ни на шаг.

– Но я и так не отхожу…

– А кто в Олентопии убежал утром на рынок без меня, а?

– Так сандалии порвались, тео.

Послышался тяжелый вздох. По нахмуренному лицу Фийя поняла, что сказала что-то не то, и густо покраснела, затем спряталась от укоряющего взгляда, уткнувшись лицом в плечо господину и засопев. Это подействовало – как обычно. Снова послышался вздох, уже более спокойный.

– Так… – приказал граф. – Никаких покупок, вообще не покидаешь меня ни на миг и никогда, поняла? Это во-первых. А во-вторых, если все-таки что-то произойдет, то скажи, что ты моя спутница и любовница. Спросят, свободная ты или рабыня, говори – свободная.

– Но я ведь несвободная.

– Свободная! – куда громче сказал Юлиан и сдвинул брови на переносице, где бледнел небольшой шрам. – Если что-то сделаешь не так, то на тебя не обрушится кара… На Юге за нарушение законов могут наказать любого, по их мнению, осмелевшего раба, даже чужого, серией плетей. Поняла?

– Да…

– Точно все поняла?

– Конечно, тео Юлиан.

Щечки Фийи густо зацвели румянцем, и она принялась расцеловывать господина в шею, точно желая извиниться за свою бестолковость. Граф Лилле Адан с усталостью взглянул на женщину, чья голова не утруждала себя излишними мыслями и жила лишь одной – служением. Она была хорошей, верной и скучной – в общем, именно такой, какой должна быть мать и жена. Либо рабыня…

Поутру вампиры пробудились вместе с лучами солнца, скользнувшими сквозь матовое стекло постоялого двора. Кони были оседланы. Тарантон ласково приветствовал хозяина, и отряд двинулся к границе между королевствами.

* * *

От северного Ноэля южный Детхай отделялся цепью невысоких гор, между которыми пролегали долины. Выбранная путниками дорога проходила как раз по одной такой долине. Эти соседствующие земли всегда жили в мире. Детхай исконно считал Ноэль братским народом, а ноэльцы отвечали взаимностью и рады были видеть соседей даже в своем плениуме. Земли эти придерживались одинаковой веры в природных дюжей, одинаково одевались, и даже песни в тавернах звучали одни и те же. Но отличие все-таки было, причем существенное: Детхай принадлежал к числу королевств с особо жестоким отношением к рабам, в то время как в Ноэле рабство имело мягкие формы. Именно поэтому пограничные города кишмя кишели дозорными башнями, которые стояли преградой для беглых рабов, желающих стать айорами.

Миновав горную долину, под присмотром стражников, глядящих в сторону Детхая, ближе к полудню путешественники прошли по зеленеющей ольшаником долине и оказались уже в соседнем королевстве. Вскоре пейзаж разительно поменялся. Черные тяжелые почвы, радость пахаря, стали разбавляться песком. Начались цитрусовые сады, где в объятиях сочных листьев трепыхались на весеннем ветру белоснежные цветы апельсина, лимона и лиметты.

Отряд ехал по широкой тропе, вдыхая легкий цветочный аромат деревьев. Под апельсинами царила пленительная прохлада. Вместе со свежим ветром, играющим в ветвях, отовсюду доносилось пчелиное монотонное гудение; за стройными и высаженными в прямой рядок деревцами располагалась большая пасека. Сады плотно обступали дорогу, но отгородились от нее деревянной оградкой.

Между аккуратными рядами сновали рабы, и время от времени словно из-под земли вырастали грозные надсмотрщики с плетьми в руках. Иногда слышался удар кнута, который рассекал воздух, а вслед за ним доносился вскрик провинившегося невольника. От этого Фийя бледнела, краснела и теряла дар речи. Ее, трепетную, пугали лютые крики и стоны, пугала жуткая красота цитрусовых деревьев в девственно-белом цвету. От этого она перестала болтать и стала молчалива, хмура.

Когда господа уехали далеко вперед, Кая замедлила ход лошади и поерзала задом по седлу, опрокинувшись на заднюю луку. Она поравнялась с притихшей Фийей, которая настороженно прислушивалась к дальнему щелканью плетей.

– Это так ужасно… – прошептала в ужасе Фийя.

– Пфф, – фыркнула и задрала гордо нос Кая. – Это наша, рабская, жизнь!

– Мы не рабы, Кая. Мы айоры! – И палец служанки важно ткнулся в небо.

– И какая разница?

– Господа любят нас. Они наши тео!

– Сказочница ты, Фийя.

Когда старик вместе с графом скрылись за изгибом виляющей тропы, Кая почувствовала заметное облегчение. Посреди апельсинового сада она расправила плечи и стала разминаться, вращая туда-сюда руками и выгибая спину. Ее крепенький и широкий стан вместе с сильными плечами заходил под платьем. Непривыкшая к седлу женщина устала ехать верхом.

– Почему сказочница?

– Потому что. Хоть и старше меня, а в сказки веришь, – глядя на вытянувшуюся мордашку Фийи, Кая чувствовала себя куда мудрее и опытнее. А потому с напыщенным видом добавила: – Господам без разницы, кто мы, айоры или рабы. Они все равно считают нас слабоумными и никчемными созданиями!

– С чего ты это взяла?

– А ты не видишь? Глазенки-то свои раскрой! – Кая принялась перевязывать косу. – Все они, что твой, что мой старик, просто пользуются нами… Как мясом!

– Неправда, – насупилась Фийя. – Тео Юлиан очень добрый и хороший. Не говори таких гадостей, Кая… Они тебя не красят.

– Ну-ну. Сказочница ты, я же сказала. Выдумщица! – презрительно пожала плечами Кая. – Мы отличаемся от рабов, которых бьют плетью, только тем, что спим с господами. А вот состаримся, и сошлют нас сюда, в сады да на поля.

– Ты неправа. Если господин гор’Ахаг такой злобный, это не значит, что все такие.

– Если господин Лилле Адан такой добрый, Фийечка, это не значит, что все такие… – передразнила ее Кая. – Как состаришься, тогда и глянем, как он о тебе заботиться будет. Станешь ли ты ему нужна со своим сморщенным задом и отвисшей грудью. Ха-ха!

Фийя еле заметно побледнела, прикусила губу и, взглянув неодобрительно на оскалившуюся в ухмылке Каю, принялась догонять графа.

* * *

Добравшись до Желтого Жальера, путники переночевали там и двинулись дальше. Неожиданно дорога уперлась в военный лагерь. Деревья лимона, что росли тут, срубили, и теперь над садами острыми зубьями оскалился частокол. Множество воинов, облаченных в каркасные шлемы с наушами и в нагрудники из бычьей кожи, из-под которых торчали серые рубахи, сновали по лагерю и вокруг него.

Путников встретила стража. Она смерила их важным взглядом, различила васильковые цвета костюмов, цветочный орнамент и украшения в волосах. Стало быть, соседи-ноэльцы.

– Кто будете-с? – все же спросил на аельском языке стражник. В Детхае не знали северной речи.

– Из Ноэля, – возвестил Юлиан.

– Вы на большие торжища аль проездные?

– Проездом.

– Тогда объезжайте, коль жить хотите!

– А что случилось?

– Восстание! – второй стражник убрал тесак в ножны.

– Саддамет в руках рабов, и скоро они отправятся на Зунгрун. Ну, так доносят из города… – ляпнул первый. – Так что не суйтесь туда и останетесь живы!

– И когда дорога станет свободна? – Юлиан в недовольстве нахмурился. Если им придется ехать в объезд, то путь займет не меньше трех месяцев. Выходов к заливу у Детхая не было из-за лежавших вдоль берега острых хребтов, а возвращаться к Гаиврару не хотелось.

– Не знаем-с. Мы ждем боевых магов и клеймовщиков из Тролетьеры. Пропустить вас можем. Но кто знает-с, минуете ли вы Саддамет без веревки на шее? – стражник насупился. – Рабы посмели подвесить трупы господ и плениев вдоль дороги. Нелюди!

– Почему местные маги не убили их? – Вицеллий удивленно вытянул шею, и его голова показалась из плеч, где пряталась всю дорогу.

– Тоже не ведаем-с, почтенный, но, вероятно, не успели пропечатать. Ну, так поговаривают. Либо убили магов быстрее, чем те успели что-то сделать… Взбунтовались-то дикие, юронзии, с Дальнего Юга! Вы же знаете-с, что для этих глотку перерезать даже собственной матери – дело на плевок!

– У юронзиев нет привычки объединяться, – заметил Вицеллий. – Их разрозненные племена ненавидят друг друга больше, чем северян.

– Говорят, весь поступивший приход был одним племенем, – сказал первый стражник.

– В песках идет война, – добавил второй стражник. – Вот юронзиев и прибыло тьма на рабское торжище.

– Ясно. Недалекость рыночных ревизоров, – хмыкнул Вицеллий. – Поплатились собственными головами за лень сверить данные о поступлении. И усадили, значит, одно племя в одно помещение.

– Когда прибудут маги из Тролетьера? – спросил Юлиан.

– Не знаем-с!

– Понятно. Мы не можем ждать, Юлиан, – вздохнул веномансер.

– Можно попробовать миновать город через северо-восток, вплотную к горам, – неуверенно произнес граф. – Так будет вероятность пройти незамеченными. Нас немного. Да и не рабовладельцы мы. Однако…

– Здравая мысль! – перебил веномансер и, не слушая никого, направил кобылу дальше по тракту. – Поехали, время нынче дорого стоит. А мое – и того дороже!

Граф помялся в раздумьях, потом последовал за учителем. Стража проводила их долгими взглядами.

– Что им, богатым, неймется, а? – сказал один.

– Е’тан знает… Видать, думают, что раз кошель до земли, то люди песков их не тронут…

– Чую, будем их снимать потом с деревьев. Когда явятся маги с Тролетьеры.

– Быстрее бы… Лишь бы юронзии не решили бежать в Ноэль.

– Не додумаются, дружище. Это же песочные люди – у них вместо мозгов песок! – грубо рассмеялся стражник.

Лагерь остался позади. Впереди недолго еще тянулись цитрусовые сады, но скоро закончились и они. На смену пришли виноградные плантации, с изломанными и неухоженными лозами. Из-под песчаной земли виднелась густая поросль опарийки, которая удавом ползла к лозам с целью удушить. Ни одного раба никто не заметил, как, впрочем, и надсмотрщиков. Вообще, все вокруг казалось запустелым, а между рядов валялись брошенные в спешке мотыги, некоторые и вовсе со следами крови.

Рваные легкие облака бежали по небу. Их гнал западный ветер, подталкивая в спину и всадников.

– Давайте свернем вот здесь… – остановился у развилки граф и указал на тропу, что вела на северо-восток, к небольшой деревеньке.

– Выбирать не приходится, – поморщился Вицеллий, а затем, по обыкновению, высокомерно добавил: – Я надеюсь, этот скот перебьют как можно скорее! Повезло им, что отделались от магов вовремя!

Юлиан ничего не ответил. Он родился там, где человек был рабом суровой жизни, но не какого-нибудь господина с толстым кошелем. А потому рабство он презирал всей душой, хотя и понимал, что именно благодаря ему Юг так велик и богат. Только благодаря рабству стало возможным мирное соседство вампиров, нагов и оборотней с людьми…

Где-то вдалеке прорисовывались очертания каменной стены Саддамета. В свое время Детхай враждовал с южными соседями. Саддамет, город на границе, был отстроен подобно северным городам-крепостям и сохранил следы былого глубокого рва, ныне засыпанного, и несколько фланкирующих башен в стенах. Однако уже больше сотни лет никто не вынимал меча из ножен, предпочитая воевать золотой монетой, поэтому ворота и часть стены беспечно снесли, оставив широкие проемы. Да и многие дома уже ютились снаружи ограждения… Сам же старый город, вокруг которого вырос новый, использовали для проживания знатные господа.

Отряд двигался по заброшенным виноградным плантациям. Слева и справа расположились поселки, состоящие из господских домов и бараков. Здесь, на этих землях, когда-то трудились невольники, хотя теперь никто не следил за вялыми кустами и буйной опарийкой. Вокруг торжествовало зловещее безмолвие… Хотя нет, все же следили… Там, где обычно вешают пугала от птиц, остроглазый Юлиан заметил мертвеца. Его насадили на крепкую жердь через задний проход, а на голову надели широкополую шляпу. Пустые и выколотые глазницы уставились в голубое небо, а некогда богатые одежды, ныне рваные, со следами крови, не оставляли сомнений: убитый был обеспеченным человеком, скорее всего, владыкой этих земель.

– Хм, плантатор. Бедняга! – подытожил Вицеллий, безучастно пожал плечами и снова уткнулся в чтение.

Побледневшие Фийя и Кая последние пару часов не произнесли ни слова. А теперь и вовсе от страха они полностью окаменели, прижали ладони ко рту и смотрели в ужасе на зловонный и оскверненный труп, одежды которого трепыхались на сильном ветру.

В воздухе стоял отчетливый запах гнили, но уже не от мертвого пугала. Под дорогой, в яме, немного справа, между вырванных виноградных лоз, лежало множество трупов: надсмотрщики и семья плантатора. Несколько детей, женщины, молодые и старые, мужчины всех возрастов – по их телам вовсю ползали черви. Глазницы их были пусты, выклеваны вороньем. Порывистый ветер относил в сторону удушливое облако смерти, что собралось над ямой, но это помогало лишь отчасти. Чуткие к запахам путники поморщились и зажали носы от смрада.

Неожиданно за виноградной лозой, чахлой и забытой, безжизненно висящей на деревянной решетке, что-то мелькнуло… Кто-то пробежал между рядочками и скрылся за другим кустом!

Нащупав меч, Юлиан уже через мгновение коснулся ногами земли.

– Не переживай – это гримы, – произнес сухим голосом Вицеллий, не отрываясь от книги. – Не трать на них время, поехали дальше.

Действительно, из-за куста выглянула собачья черная морда с неясными очертаниями. К ней присоединилась другая. И вот вскоре отовсюду смотрели десятки пар блеклых глаз волков, собак, кошек, птиц и даже одного стоящего на четвереньках голого человека. Все они мягко ступали по земле, не оставляя следов, а их призрачные тела искажались, то теряя контуры, то вновь приобретая четкость. Гримы были неопасны, но имели свойство стягиваться к местам массовых смертей, питаясь витающими в воздухе болью и страданием. Именно поэтому их ошибочно называли предвестниками смерти, хотя, наоборот, они являлись ее следствием.

Граф вложил меч в ножны, вернулся к беспокойному коню и скользнул в седло. С нервным фырканьем Тарантон унес его подальше от мрачных демонов. Когда отряд отъехал достаточно далеко, Юлиан настороженным взглядом посмотрел на веномансера.

– Как вы так быстро разобрались, что это гримы?

– Тела убитых были тронуты только червями, Юлиан, – это раз. На много миль вокруг одни плантации, поэтому живут тут лишь гарпии, прячась в горах, да чертята. Но гарпии, вероятно, нашли жирную кормушку восточнее. Да и не стали бы они бегать меж кустов. Ну а чертят, судя по остаточному запаху наррианта, перетравили за пару недель до восстания, иначе мы нашли бы здесь не гнилье, а обглоданные кости… Это два. А если бы это был кто-то из рабов или выживших, то мы бы учуяли их издалека, ведь ветер дул в нашу сторону. Это уже три! Еще назвать несколько причин? Или сам изволишь думать головой, что дана тебе не просто так? А? – старик с насмешкой посмотрел на пристыженного графа.

– Вы правы… – Юлиан смутился.

* * *

Спустя час путники уже ехали между холмами, по предгорной местности. Вицеллий, за которым ранее не было замечено такой любви к чтению, пропадал мыслями в книге. Отчего-то графу вспомнился Пацель, который точно так же читал верхом. Служанки ехали на удивление тихо. В свою очередь, сам Юлиан прислушивался ко всему окружающему. Саддамет прятался где-то справа, тонул за пригорками с виноградом и лишь изредка показывался своими темными стенами, чтобы снова нырнуть за очередной пригорок.

Вдруг послышался топот, причем быстро приближающийся. Из-за поворота показались шестеро всадников, одетых крайне разношерстно: кто-то был в потасканных рубахах с напяленными поверх шароварами, хотя детхайцы обычно пускают рубахи поверх, кто-то в богатых одеждах не по размеру. Верхом держались все как один неумело, покачиваясь, но в руках у них сверкали тесаки, булавы, копья, а за спиной висели луки.

– Глядите! Эй! – закричал один.

– Еще одни богатеи! – отозвался второй.

– Хы-хы, ты глянь, как одеты. А это кто, рабыни?

Они приблизились. На их щеках были выжженные магические рабские клейма. Кто-то потянулся за луком, вложил стрелу, пытаясь вместе с тем удержаться в седле. Юлиан поглядел на него, потом на украденных из господских конюшен лошадей, с ногами что струны, резвых, способных при необходимости легко догнать тех пухлых лошадок, что были под седлами айорок и веномансера. Пытаться ускакать от них бесполезно – настигнут вмиг.

– Слезайте! Живо! – прикрикнули невольники.

Граф раздумывал пару мгновений, понимая, что его спутников могут ранить, если он попытается завязать бой верхом, и в конце концов, кивнув, спешился. Увидев это, Фийя и Кая последовали его примеру. Вицеллий тоже нехотя спустился на землю, продолжая держать в руках раскрытую книгу.

– Мы выходцы из Ноэля, – сказал граф, понимая, что это взбунтовавшиеся рабы. – Мы не рабовладельцы!

– Ага! – расхохотался раб со смуглым лицом. – Что же вы поперлись в стороне от города, а?

– Потому и поехали по окраинам, что лишь проезжие… Пропустите нас. Мы не враги вам!

На служанок, молоденьких и ухоженных, уже с вожделением поглядывали невольники, а их пальцы гладили грубо притороченные к седлу тесаки, на которых запеклась кровь.

– Правильно сказал Рингви, что все хитрожопые обойдут город вдоль гор. Еще и брехать будут, – не поверил другой раб. – Ну-ка, доставайте ваши кошели! Чтобы мы их потом долго не искали, ха-ха!

– Так вы, освободившись от оков рабства, стали свободными или разбойниками? – хмуро спросил Юлиан, растягивая время, чтобы оценить обстановку.

Сборище рабов примолкло, задумалось. Но их замешательство длилось недолго, и по губам мужчин расползлись грубые и довольные улыбки.

– Мы свободны! Поэтому теперь делаем что захотим: хоть грабим, хоть убиваем, хоть насилуем.

– Чур я первый! – один уже спешился и принялся спускать с себя шаровары. – А ты пока последи за этими богатеями.

– Дурак, э-э-э! Сначала надо со стариком и богатеем разделаться! – зашипели на него. – Девок-то потом!

Ощерившись самым разным оружием, рабы двинулись в сторону Юлиана. Некоторые, тяжело управляя лошадью, неуклюже сползли наземь и выставили копья, пока другие, поумелее, остались в седле. На лицах невольников изгибались змеями злорадные ухмылки. Было понятно, что путники не представляют совершенно никакой опасности. Да, у высокого богатея из далеких земель был меч, но что сделает один против шестерых? Да ничего! И все же они двинулись к нему вместе, чтобы покончить сначала с ним, а потом взяться за остальных.

Фийя и Кая всхлипнули и перепуганно оглянулись. Старик Вицеллий, к удивлению, продолжил читать, лишь время от времени поглядывал исподлобья на подходящую ораву вооруженных и громких рабов.

– Слышь, а этот старый… Он ничего не боится, что ли? – ошарашенно произнес первый раб.

– Может, он маг-клеймовщик? – прокатилась волна страха.

– Тогда бы он уже убил нас! – заметил кто-то. – Сначала молодого. Потом его!

Юлиан выжидал, заметив краем глаза, как Вицеллий ему одобрительно кивнул, на миг отвлекшись от чтения. Что есть шестеро для бессмертного, пусть даже некоторые и верхом? Украшенный в рукояти цветами меч еще лежал в ножнах, но уже подрагивал, точно чувствуя, что пришло время показаться на свет. Пусть они все подойдут… Еще… Чуть ближе… Ну же! Сначала нужно убить двух владельцев копья и меча. У остальных были при себе лишь грубые тесаки, а также короткие булавы, но они управлялись со скакунами неумело, и потому с ними будет легко разобраться. Пальцы дернулись в желании ухватиться за рукоять. Однако когда он уже разгонял кровь в жилах, когда все в нем бурлило, готовое посеять смерть…

– Эй! – издалека послышались оклики.

Из-за холма, того самого, откуда вышли рабы, показался еще отряд невольников, одетых побогаче, хотя богатство выглядело на этих иссушенных солнцем телах, изношенных в полях, явно нелепо. В чем-то даже чуждо. Рабов было больше десяти, некоторые ехали верхом, поэтому пальцы Юлиана соскользнули с рукояти. Бороться почти с двумя десятками – нелепая затея даже для бессмертного, тем более обремененного вполне себе смертными спутниками.

Впереди отряда ехал краснолицый мужчина, без магического клейма на щеке. Юронзий, понял граф, да к тому же не пропечатанный магами. Видимо, и правда бунт поднялся именно с них.

– Что тут происходит? – спросил юронзий. Его слова перевел бегущий рядом мальчик.

– С рабовладельцами разбираемся! – ответили ему.

– Мы не рабовладельцы, – заметил Юлиан как можно спокойнее. – Мы всего лишь проезжаем этот город, не вмешиваясь в ваши разборки с господами. Ни к какому рабскому торжищу мы отношения не имеем.

– Ага, ага! – расхохотался один раб.

Он повернулся к широкоплечему юронзию, который глядел глазами хладнокровного убийцы и прислушивался к мальчишке, переводящему сказанное, и доложил:

– Слышь чего. Не рабовладельцы они! Брешут, поди, черти. Вот мы их и решили… того… как и надо.

– Рингви говорил опрашивать проезжающих! – прикрикнул юронзий на своем языке. – А уже потом решать, что с ними делать. Или тебе напомнить о его словах, пес? Расспросить сначала надобно, кто они есть такие. Эй, женщины! – И он обратился к притихшим служанкам-айоркам: – Вы свободные или рабыни?

– Свободные… – промямлила Фийя и втянула голову в плечи. Ей было страшно видеть эти жадные взгляды, устремленные к ней.

Кая промолчала, лишь хмуро посмотрела сначала на хозяина, отчего ее лицо перекосилось от ненависти, потом безразлично на графа. Еще девочкой ее купил на невольничьем рынке Вицеллий гор’Ахаг, и Юлиан не сомневался, что с раннего возраста ее принуждали к близости. Однако Кая всегда показывала себя тихой скромницей, не жаловалась и все терпела. По закону у нее была возможность покинуть старика дважды, но она продолжала жить с ним. Когда граф обращался к ней и тоже наставлял, что ответить, если спросят, айорка лишь безучастно кивала и соглашалась, мол, да, скажет что нужно.

– Мы рабыни! – наконец возвестила Кая хриплым голосом. Затем, предчувствуя возможность мести, указала пальцем на старика. – Он купил меня девочкой в Зунгруне! Говорил обо мне и прочих как о червях! Оскорблял!

На небольшой отряд из Ноэля вновь наставили копья и тесаки. Нахмурившись, Вицеллий поднял от книги взгляд, предчувствуя проблемы уже куда более опасные и серьезные.

– Ну вот и расспросили… – расхохотался юронзий. – Все вы такие трусливые, сладкожопые, все желаете спастись от смерти, боясь ее, как нечто страшное. Хотя порой она может принести вам лишь последнюю и единственную в вашей жизни честь.

Вицеллий сделал вид, что убирает книгу в суму.

– Что же ты теперь будешь делать, Кая? – спросил он, глядя только на айорку.

Лицо у той вытянулось, она похлопала глазами и задумалась. Казалось, Кая еще не терзалась мыслями о будущем и жила лишь настоящим, но спустя миг она взяла себя в руки и гордо задрала нос.

– Я посмотрю сначала, как вас… – Она запнулась на последнем слове, а после продолжила уже куда более развязно: – Как тебя, чертов хрен, посадят на кол! Плюну на твое старое тело, которое ты смел класть на меня. А потом уйду и буду свободной! У меня нет рабского клейма, я буду счастлива!

– И на что же ты будешь жить? – продолжил спокойно веномансер. – Ведь до сего дня одевал тебя, дарил украшения и кормил я.

Кая подернула плечами, она не знала.

– Какая тебе теперь разница?

– Ну что ж, раз пришел, как ты говоришь, мой час, то уже никакой… – с легкой насмешкой в голосе ответил Вицеллий. – Но я бы на твоем месте забрал у меня, твоего бывшего господина, все золото. Оно ведь тебе понадобится, Кая? Или ты отдашь его прочим рабам, чтобы те распотрошили то, что твое по праву, а? Разве ты не достойна его? Посмотри, на него ты сможешь купить хороший дом, начать новую жизнь где угодно, не обременяя свою пустую голову вопросами о пропитании.

С этими словами Вицеллий достал руку из сумки, показал пухлый кожаный кошель и потряс им в воздухе. С загадочной улыбкой он наблюдал за бегающим взглядом Каи, а также почти всех присутствующих. Потом развязал шнуры кошеля, картинно загреб ладонью золотые монеты и ссыпал их обратно в кошель.

Айорка видела прикованные к кошелю взоры других рабов, и алчность в ее глазах все разгоралась. Наконец, не выдержав, она подошла ближе, потом резко выкинула вперед руку и жадно вырвала у бывшего хозяина его большое богатство. Она прижала его к своей груди и вернулась к кобыле, испуганными глазами оглядевшись по сторонам: уж не покусится ли кто на ее сокровище? Ей казалось, что раз уж она обвинила господ, обрекла их на смерть, то с ней должны считаться!

Однако к кошельку тут же потянулось множество жадных рук. Его грубо отобрали, потянули разом, золото рассыпалось – и монеты начали нагребать в сапоги, в свои сумки. Все это продолжалось некоторое время. Юлиан бездействовал, пока не потянул носом воздух. А потом Вицеллий и вовсе показательно кашлянул и принялся вытирать руки платком, не сводя взгляда с ученика, отчего тому стал понятен его замысел.

– Кая обманывает! – привлек к себе внимание граф, когда прошло достаточно времени. – Да, ее некогда купили в Зунгруне, но она не рабыня, потому что жила долгое время в Ноэле. Она просто айорка.

– Какая разница? – ухмыльнулся юронзий, наблюдая, как золото распределилось по рабам.

– Айоры – почти члены семьи и могут каждые десять лет покинуть приютивший их дом.

– Айоры… рабы… У нас их зовут доженами, – ответил юронзий. – Ты, северянин, плюешься словами, как верблюд, чтобы спасти свою шкуру. Но неважно, каким словом это обозначается на различных языках, это все равно остается властью господ. Да и зачем женщине врать, что она рабыня?

– Потому что обиды живут в сердцах любой женщины, независимо от ее положения или возраста. У Каи была возможность покинуть нас уже дважды, каждые десять лет, но она оставалась.

Юронзий нахмурился.

– Расскажи мне, женщина, почему ты не ушла!

– Потому что… этот… старый… хрен всегда унижал меня! Я боялась уйти! – Кая вперилась в Вицеллия, едва ли не рыдая от гнева. Тот же едва склонил голову и стоял спокойно. – Он насиловал меня, когда я была совсем девочкой! Он заставлял ласкать его… прислуживать. Называл… слабоумной, оскорблял! – Тут Кая умолкла. Рукой она скользнула к горлу, где нарастал ком.

– Поклянись дюжами! – громко сказал Юлиан, видя признаки отравления. – Поклянись, Кая, что говоришь правду, перед всеми богами!

– Боги… – усмехнулся юронзий, скорее, сам себе. – Разве не окропили мы все пустыни кровью во имя них? Разве Рингви Дикий не был велик, молясь им? Так почему боги предали нас, позволили врагам опоить нас на пире и продать в рабство?

– Поклянись! – продолжал Юлиан.

И действительно, Кая с синюшным лицом судорожно открыла рот, будто для того, чтобы именем дюжей обречь господ на погибель, но вместо этого лишь попыталась схватить воздух. Она все хотела что-то сказать, но не могла. Ее пальцы терзали горло, словно выдавливая застрявший в нем ком.

На глазах испуганных рабов она упала на колени, продолжая сдавливать горло, а потом и вовсе завалилась на бок. Как ни пыталась она изгибаться, рыдая в немом вскрике, но больше не смогла сделать ни единого вдоха. Страдания бьющейся и катающейся по полу женщины видели все. Юронзий осторожно понукнул коня в сторону и прищурился, не веря тому, что видит.

– Что… Как? – прошептал он.

Вскоре тело замерло, изо рта пошла пена. Муки Каи прекратились, зато начались вдруг у прочих невольников, у всех тех, кто хватался за гибельное золото. Один за другим они также похватались за свои глотки, согнулись и стали сыпаться наземь, как листва по осени.

– Ну что, боги все рассудили? – поднял бровь граф.

Юронзий молчал. По его красному, точно глиняному, лицу нельзя было различить, бледен он или нет, но глаза его вытаращились, как у ребенка, узревшего страшное чудо. Больше он не был похож на хладнокровного воина. А потом подстегнул коня и с криками, которые переводчик уже не передал, понесся прочь – к городу.

В панике те рабы, которым не досталось золота, теперь пытались убежать, но Юлиан принялся догонять их со сверкающим мечом. Быстрый, ловкий, он обрушил на них смерть. В конце концов на тракте остались лишь трое: Юлиан, Вицеллий и Фийя.

– Тео! Тео Юлиан! – радостно возвестила айорка. – А вы говорили, что богов нет! Вот! Они нас защитили!

Воздух наполнился мужским смехом.

Вицеллий искренне хохотал во весь голос, оторвавшись от книги, которую вновь раскрыл. Лицо его выражало такую великую радость, что стало казаться моложе. Когда смех смолк, Юлиан решил все объяснить.

– Фийя, учитель использовал борькор на кошель, потом загреб рукой с ядом монеты и нарочно передал его Кае. Она должна была умереть чуть позже, но, постоянно касаясь лица руками, ускорила свою смерть. От яда умерли и все те, кто прибрал золото. Никто не понял, что я воззвал к клятве дюжам, зная, что она ее не сможет дать.

– Так это были не дюжи, а вы?! – переспросила айорка, опять не понимая.

– Прекрасное создание, – иронично изогнул бровь Вицеллий. – Верит в богов, старается лишний раз не напрягать свой и без того недалекий умишко и делает то, что прикажут. Идеально! А вот ты, Юлиан, меня разочаровал! – хмыкнул веномансер.

– Почему же, учитель?

– Мне пришлось подсказывать. Если бы я этого не сделал, ты бы не догадался!

– Я благодарен вам, Вицеллий, – Юлиан прижал руку к груди красивым жестом. – Каюсь, что не сообразил поступить так умело, как вы.

– Вот-вот! Старайся соображать быстрее. Ум твой хоть и велик, но весьма нетороплив!

Привычно поиздевавшись над учеником, веномансер заполз в седло и вновь погрузился в чтение. Юлиан не ответил на поддевку, а лишь улыбнулся. Его учитель был бы не учителем, не съязви он в такой момент. Хотя Вицеллий и вел себя странно в последние дни, сегодняшний его поступок, как обычно выверенный, хитроумный, развеял все сомнения: это был все тот же Вицеллий гор’Ахаг, ядовитый, как само его ремесло!

Опустевшие окрестности Саддамета, где буйствовали рабы, остались далеко позади. На ночь пришлось остановиться в маленькой деревеньке, заплатив пару сеттов хозяевам домов, чтобы те пустили на ночлег.

Следующие полторы недели уже поредевший отряд, скрывая свои имена, брел по широким трактам Дюльмелии, пересекая ее с запада на восток. По левую руку вырастала острая гора, тонкая и высокая, и с каждым часом она становилась все отчетливее. Палец Густы – такое забавное название носила эта вершина, в честь дюжа любви. Она служила условной границей между королевствами. Видишь гору впереди и слева? Значит, ты еще в Детхае. Палец Густы остался позади? Уже Дюльмелия. Это королевство, управляемое тремя наместниками, имело выход к Черной Найге и служило главным поставщиком драгоценных камней, которые добывались благодаря черному труду рабов. Из ее недр извлекали также железо, медь, олово и серебро.

Не раз и не два в Дюльмелии им встречались вампиры, пара оборотней, а также наги, облаченные в рубахи. Начинался Юг, самый настоящий Юг!

* * *

И все-таки в один из дней Вицеллий вновь повел себя непривычно, в несвойственной ему излишне грубой манере. Произошло это, когда тропа вела путников дальше, на юго-восток, и им вдруг повстречался странствующий маг. Назвавшись Йонетием, он принялся рассказывать, сидя на циновке под сосной, как в самом Элегиаре был отравлен король Морнелий, отчего он ослеп, и теперь город подняли на уши. А в Нор’Эгусе, откуда маг родом, древний королевский род и вовсе свергли. И теперь вокруг трона обвился хвостом змеиный король Гайза.

– А Зостра ра’Шас? – спрашивал Юлиан. – Что известно о нем? Где он?

Зостра, говорил Йонетий, погиб во время огненного вихря, который сам и сотворил. Граф печально вздохнул, потому что желал встретиться с архимагом, чтобы разузнать, зачем тот путешествовал в Большие Варды.

А потом в разговор неожиданно вмешался Вицеллий. Обвиняя мага в трусости и боязни быть призванным на войну, веномансер обрушивал на него укор за укором, высмеивая, ухмыляясь, и в конце концов этот разговор на обочине пришлось прервать.

В небе проплыла свинцовая туча, успев промочить всю троицу до нитки. Сквозь укутанные ночью сосны просачивался далекий свет деревушки. Изможденные лошади заспешили по размытой дождем дороге. Решив воспользоваться моментом, Юлиан обратился к веномансеру:

– Учитель, я понимаю, что мы столкнулись с трусом, бегущим от назревающей войны, но почему вы не держите себя в руках и позволяете отпускать такие замечания? Право же, это показывает вас не с лучшей стороны…

– Потому что они не заслуживают иного обращения.

– Но отчего? Что плохого вам сделал этот Йонетий?

– Ничего хорошего он тоже не сделал, – буркнул Вицеллий и скинул капюшон, с которого ручьями стекла вода. – Это паразит, живущий за счет потребления благ, что создали и придумали до него другие. Он лишь берет и ничего не дает взамен, боясь принять ответственность.

– По-вашему, выходит, все должны приносить пользу?

– Или хотя бы не наносить вреда! Йонетий и все ему подобные – это концентрация чужих усилий, которая обернется в лучшем случае нулем, – Вицеллий высокомерно скривился. – Сначала он воспользовался златом отца, чтобы занять нишу в академии, затем принялся растрачивать магию направо и налево, используя ее там, где можно управиться самому. Будь в этом мире каждый Йонетием, Нега бы уже иссякла, будучи исчерпанной до дна.

Юлиан нахмурился.

– Вы так рассуждаете, словно магия имеет предел.

– Глупо думать, что в отношении Неги не действуют принципы ограниченности энергии. Ты, как ученый, должен понимать, что результат каждого действия является лишь переливанием ресурса из одной полости в другую с определенными потерями. С магией то же самое.

– Вы это сами придумали? – улыбнулся Юлиан. – Учитель, не в обиду вам, но я не припомню, чтобы в книгах о таком упоминали. Я читал трактат «Основы магии», вышедший из-под пера ученика Моэма, Вундрика, изучал «Структуру магических источников» авторства Бальвара Слезливого. Нигде нет ни слова об этом, хотя это столпы магической науки.

– Порой люди не замечают очевидного. А осознают это только тогда, когда становится слишком поздно.

– Тем не менее ваши престранные убеждения не дают права оскорблять тех, кто придерживается других взглядов.

– Наоборот, Юлиан! Я вижу, что Йонетий – неудачник, который живет бесцельно, он ничто, от такой потери в мире не убудет. Теперь с моей помощью и он увидел это.

– Вы забываете, что люди мстительны.

– Мстительны все расы, произошедшие от людей, Юлиан. Но удел подобных Йонетию – терпеть, ибо он слаб и немощен даже перед самим собой.

Кони, склонив морды к грязи, поплелись по поселковой улочке в сторону приземистого трактира, откуда доносились выкрики. Оставалось всего ничего до худо-бедно нормальной постели, и Фийя уже желала поскорее спрыгнуть с седла и избавиться от отяжелевшей от воды одежды, которая облепила ее молодое тело.

– Ох, тео, счастье-то какое. Наконец-то отдохнем!

– Вицеллий, – обратился к озябшему веномансеру Юлиан, не обращая внимания на айорку, – и все-таки я прошу вас следить за тем, что вы говорите. Я не хочу неприятностей в дороге. Нам нужно привлекать как можно меньше внимания, понимаете?

– Мой любимый ученик… Если мне понадобится совет, я тебе сообщу!

– Не смейте издеваться, учитель. Здесь, в отряде, вы подчиняетесь мне, так что следите за своим языком! – холодно произнес граф.

Вицеллий лишь сухо рассмеялся.

– Юлиан, ты сейчас не в особняке, где провел под юбкой матери три десятилетия. Ты юноша, взращенный женщинами и обласканный ими, ты юноша, пред которым грозное имя Мариэльд распахивало все двери. И теперь ты в мире, где неприспособлен выживать, учишь меня, Алого Змея?

– Вицеллий… – голос графа стал глухим, предупреждающим.

Беспечно махнув рукой, Вицеллий вытащил из-за задней луки вьючную суму, пошатнувшись от ее тяжести, и, уже на пути к светлому проему трактира, злорадно бросил:

– Я прислушаюсь к советам, когда с твоего лица исчезнет глупое благородство, а твои руки облепит грязь, от которой ты был столько лет огражден. Когда передо мной встанет не юнец с мамским кошелем, а муж, способный самостоятельно править своей судьбой. Вот тогда и поговорим как равные!

Граф, не спуская мрачного взгляда с исчезнувшей в двери тощей фигуры, вложил выскочившему из таверны слуге-мальчишке пару монет за коней и жилье. Затем быстро зашагал за Вицеллием, чтобы закончить разговор, но тот уже заперся в наспех оплаченной им комнатке и будто бы и вовсе пропал.

– Какой гадкий дед… – шипела Фийя весь оставшийся вечер, занимаясь чисткой и сушкой вещей и раскладывая их на кроватях, чтобы не запрели.

Не замечая айорки, Юлиан пребывал в своих безрадостных мыслях. Как бы ни был жесток Вицеллий, но его слова запали графу в самую душу своей прямотой и правдивостью.

* * *

Тропа вновь вела путников дальше, мимо оживленных деревень и городов, больших и малых плантаций, полей. Повсюду трудились тысячи людей, а также нелюдей: вампиров, нагов. Встречалась даже парочка дэвов. Дэвами звали всех великанов, а уж разновидностей их насчитывалось с десяток – в зависимости от роста и мозгов, ну или отсутствия оных.

Через несколько дней пути из-за горизонта показалась величавая, спокойная река Маринн, на берегах которой возвышался город Аль’Маринн.

Казалось, вокруг водного потока не было ни одного незанятого клочка земли – все вокруг засеяли, засадили и застроили. Виноградные сочные листья грелись под весенним, но еще нежарким солнцем, а сотни или даже тысячи рабов следили за плантациями будущего «Черного принца» и «Белой королевы». Зеленые поля пшеницы, полбы, гороха, льна и ячменя окружали богатый Аль’Маринн подобно войску. Порой о великих городах говорили, что их благословили боги. Но об Аль’Маринне правильнее было сказать, что боги довлели над его благополучием, не оставляя ему ни единого шанса стать обычным. Ходила молва, что, если воткнуть палку у Аль’Маринна, она зацветет – и это было близко к правде.

Еще стоял полдень, когда трое всадников в серых плащах проехали по широкому мосту и оказались на холме, возвышающемся посреди разбросанных полей. Ласковый ветер играл краями накидок и выбивал пряди из косичек Фийи, а та постоянно заправляла их за ухо своими пальчиками. Аль’Маринн находился уже в королевстве Элейгия, и спустя две недели отряд должен был прибыть в ее королевский город – Элегиар.

Под мостом раскинулся речной порт.

– Остановимся здесь на пару дней, – сказал Юлиан, натянув поводья.

– Только на ночевку, не больше, – ответил старик. – У нас мало времени.

– Ничего, время стерпит.

С холодом Юлиан взглянул на учителя, отношения с которым портились тем стремительнее, чем дальше они отъезжали от родного Ноэля. В последнее время веномансер вел себя невыносимо чванливо, высокомерно, был крайне категоричен в высказываниях. И хотя граф понимал, что перед ним все тот же Вицеллий, что учил его искусству ядов на протяжении тридцати лет, желание заводить разговор с ним становилось все слабее. Но, отыскав в себе крупицу терпения, Юлиан все-таки обратился к нему:

– Это же ваш родной город, Вицеллий. Неужели вы не хотите навестить места, где родились и выросли?

– И что? Остаемся здесь, пока мой вклад не станет вековым? – прозвучал резкий ответ.

– Ладно вам, Аль’Маринн – жемчужина Элейгии, здесь нужно провести некоторое время.

– Жемчужина, жемчужина! В то время как дворец Элегиара подобен золотой короне с множеством драгоценных камней! – Вицеллий сердито продолжил: – Забудь про Аль’Маринн, здесь лишь плантаторы да торговцы!

– Останемся на две ночи. Тут же и поедим.

С этими словами Юлиан направил коня по широкой дороге к городским воротам, чтобы снова не выслушивать колкостей.

Аль’Маринн расположился на горбатом холме и оброс высокими стенами, за которыми следили даже в мирное время, не полагаясь на дружбу между королями. В небо устремлялись острые шпили белых, как снежные шапки, гор, круглых башен ворот. Уже внутри города граф отметил про себя, что старик-веномансер был прав. Действительно, Аль’Маринн напоминал Лорнейские врата: с ухоженными, но низкорослыми домами и застройкой города вокруг громадного рынка, раскинувшегося на добрые полторы мили.

* * *

Чуть позже Юлиан выяснил, что на невольничьем базаре вампирам можно даже снять укромный угол, чтобы насытиться. Вместе со своими спутниками он вышел из трактира «Клинок хризомы», где они заночевали, к укрытым разноцветными тканями рынку. Аль’Маринн лежал у устья реки, впадающей в залив, и народ здесь сновал разношерстный – от северных купцов в кафтанах до торговцев с Дальнего Юга, щеголяющих в расписных, пестрых халатах.

– Тео, это не город, а настоящий базар! Огромный! – шептала Фийя. Она терялась взглядом в дощатых прилавках, где были разложены украшения.

– Да, потому что Аль’Маринн отстроен на большой торговой артерии. Он не напоминает тебе наши Лорнейские врата?

– Похож. Там тоже внутри города базар… Но люди одеваются не так, тут все одежды темные. Хотя нет, не все, – она мазнула любопытным взглядом по кичливо-яркому купцу с десятком продетых в ноздри колец.

– Речь же не о жителях, Фийя…

Под весенним солнцем Вицеллий скинул капюшон и, распихивая всех острыми локтями, повел остальных наискось, в другой угол рынка, через шатры с мехами киабу, соболя, куницы, сквозь стройные рядочки с фруктами, овощами, зеленью, между кокетливыми магазинчиками с украшениями и складов с лесом. В узких проходах толкались, шумели, ругались, а Вицеллий по-свойски отвечал на грубые окрики бранными южными словами и продавливал толпу. За ним, подобно высокой сосне в чистом поле, следовал Юлиан, держа свою служанку за руку, чтобы та, не знавшая местного языка, не потерялась.

Наконец впереди показались помосты с настилом из досок. На них шумно торговали рабами. На одном грузный работорговец крепко сдавливал налитые соком белоснежные груди девицы, чтобы показать их упругость. Девица стояла ни живая ни мертвая и смотрела на все испуганной ланью, пока ее важно ощупывали похотливыми взглядами покупатели у лестницы. Юлиан задержал взор на ее гладком, нежном животе, на покатых плечах, длинных и стройных ногах, а затем прислушался к ценнику – и усмехнулся. За такую рабыню торговец просил два золотых сетта!

Помост с рабынями для утех исчез за алым шатром другого рабовладельца. Хозяин стоял тут же, рядом с охраной, и ласковыми жестами приглашал войти всех богатых с виду господ. Внутри, в удушливом сумраке, сидели друг на дружке юные и не очень невольницы, скрывающие наготу за расписными покрывалами.

Но Вицеллий шел дальше, мимо торгов с образованными рабами, мимо домовых невольников, мимо полевых трудяг, пока не остановился у двухэтажного дома из пористого туфа на окраине невольничьего рынка. Оттуда, из дома, доносились протяжные мычания.

– Там стадо коров? – похлопала глазами Фийя.

– Почти угадала. Скот, Фийя, скот… – мрачно ответил Юлиан, догадываясь, куда привел их старик. – Там те, кого отправили на убой из-за невозможности продать по нормальной цене.

Из темного проема, укрытого багровым льняником, вынырнул сухопарый южанин в сопровождении вампира, вытиравшего губы. Последний вложил в ладонь торговца звонкую монету и, распрощавшись, исчез в шуме рыночной толпы.

– Да осветит солнце ваш путь, почтенные! – открыто улыбнулся торговец, обнажив клыки.

– Сколько? – спросил Вицеллий.

– Всего-навсего пять круглых серебряных сеттов.

– За любого?

– Да, на ваш вкус и цвет, – буднично произнес торгаш и потер мокрые ладони, выкидывая вперед руку.

– Сначала покажи товар, – качнул головой Вицеллий и пропал в сумраке дома без окон. – А то знаем мы таких, что торгуют больной мертвечиной!

Их всех встретил удушливый смрад первого этажа, где в комнатах были свалены нагие трупы. Тут же, протиснувшись через вампиров, с улицы вошли крепкие мужчины, от которых разило псиной. Расплатившись с хозяином дома, они взвалили на себя мертвецов и ушли в сторону мясного рынка.

Старая лестница привела всех на второй этаж. Мычание усилилось, превратилось в дрожащий гул. Торговец нырнул в ближайшую комнату. Пригнувшись от низкого прохода, Юлиан последовал за ним – и поневоле вздрогнул.

В комнате точно колыхалась живая река… По всему периметру, разделенному дощечками на отделения, были уложены тщательно вымытые, но голые люди. У них перерезали сухожилия на плечах и коленях, и они с трудом шевелились, упираясь тупым взглядом в потолок. Боязливое мычание заткнутых кляпами ртов заполнило комнатку, стало протяжным.

– Слева – калеки и старики, справа – полоумные, – произнес торговец, а затем обратился к сидящему в углу долговязому парнишке: – Ты когда их кормил, Фарей?

– До полудня еще, отец! – парнишка пнул ногой ведро, где на дне колыхалось пойло из овощных очисток.

– Хорошо, – торговец направился к выходу. – Выбирайте, почтенные, любого. Фарей оттащит их в едальню. Оплата на выходе.

Заложив руки за спину, Вицеллий деловито прошел по дорожке между досок к правой половине комнаты, заглядывая в каждое отделение. Хлопая глазами скорее от любопытства, нежели от страха, Фийя устремилась влево и принялась разглядывать мычащие тела. Юлиан остался неподвижен.

– Вот этого дай! – послышался скрипучий голос старика.

Пока граф Лилле Адан тучей ходил по комнате и размышлял о несправедливой жестокости мира, Фийя, не обременяя свою голову мыслями, с игривостью ткнула пальчиком в молодого мужчину без ноги и руки. Скорее всего, это был попавший под обвал невольник с ближайших рудников меди и олова. В конце концов и граф указал на взрослого калеку без ног.

Долговязый Фарей с легкостью поднял упирающиеся тела и отнес их в комнаты, где стояли одни скамейки. За ним птицей упорхнула Фийя, а следом вышли Вицеллий и Юлиан. Оборвав жизни несчастных, признанных непригодными к труду, на выходе из дома граф расплатился звонким серебром, и торгаш ласково попросил советовать его заведение друзьям, пообещав в следующий раз уступить в цене.

* * *

Уже на постоялом дворе, вернувшись с базара, Юлиан улегся на кровать в размышлениях. Великий Юг был жесток, но именно жестокость взрастила сильные и богатые королевства, с которыми никто не мог тягаться. Однако выстроенная система требовала постоянного притока рабов. Именно поэтому Юг пребывал в состоянии войны всегда: как с юронзиями, так и между собой. Алчный взор устремлялся и в сторону северных соседей, но Юлиан не понимал, отчего он медлит. Из-за старейшин? Сомнительно… Не так уж грозна эта старая сила. Захват земель за Черной Найгой представлялся ему неотвратимым, но пока королевства вдоль залива лишь мирно торговали.

– Как же хорошо, тео… Здесь можно выбирать себе еду! – щебетала Фийя, выглаживая господина по плечам. – Юг и вправду чудесный!

Юлиан остался безмолвен. Когда настала ночь, а в звездном небе родилась серебристая луна, он покинул постоялый двор «Клинок хризомы» и растворился в прохладных городских улочках. Тогда Фийя выползла из-под одеяла и через открытое окошко проводила высокий силуэт взглядом. Она вздохнула в печали, потому что знала, куда ушел ее господин… Знала, что вернется он лишь поутру, когда рассвет обнажит речные берега людскому взору. Граф Лилле Адан всегда уходил прочь, когда отряд останавливался недалеко от воды, всегда бросал Фийю, причем без тени сожаления. Она знала, что у реки его будет ждать проклятая «Вериателюшка», которую айорка ненавидела всем сердцем.

Пока граф Лилле Адан вместе со спутниками ехал в Элегиар, через реку Мертвую Рулкию вновь переправлялось железное войско. Возглавлял его пышно разодетый отряд. Впереди едущие всадники везли знамя – золотые меч и корону на алом как кровь полотне.

– Ваше Величество, – произнес пожилой военачальник с кустистыми бровями, из-под которых зыркали глазки. – Не обессудьте, но вам надо вернуться в Глеофию!

– Вы предлагаете мне вернуться к гробу отца и рыдать, герцог?

– Никак нет, Ваше Величество. Однако поле боя – это роковое место, а Белый Ворон – грозный противник!

Военачальник с опаской посмотрел на семилетнего ребенка, тело и лицо которого прятались за пышной красно-золотой мантией. Мантия, казалось, поглотила это болезненное существо, и из нее торчал лишь острый нос. На темных вихрах, причудливо извивающихся барашками, возлежала корона, чересчур огромная для еще маленькой головы. Чудо, не иначе, – только так можно было назвать этот символ власти из червонного золота, в котором каждый зубец являл собой меч, крепящийся к ободу рукоятью, украшенной рубинами.

И вот из-под громоздкой мантии высунулась ручонка, пальцы которой, словно пленники, были от основания до ногтя обвиты кольцами. Рука поправила одеяние и нырнула обратно. Уже не раз герцог Круа, он же второй военачальник Глеофской империи, замечал, что юный наследник короны, так же как его старик-отец, страдал мерзлявостью и вечно кутал руки, ноги и голову.

Погода была на удивление дивной, безветренной и ласковой. Лишь при переходе через Мертвую Рулкию, при подъеме в горы, ненадолго похолодало, да так, что даже герцог Круа плотнее завернулся в свой бордовый плащ. Все вокруг – горные скалы, небольшие рощи, отроги, ущелья – усеивали белоснежные цветы, отчего юный император Кристиан по пути то и дело принюхивался. Его еще наивные глаза прикрывались в блаженстве, нос сопел от радости, а тощие плечики подергивались под тяжелой мантией. Как же отличалось это чудное место от каменного дворца, в котором за Кристианом следовали вездесущие слуги, более походившие на тюремных надзирателей!

– До того как я возмужаю и взойду на престол, я должен увидеть, как воевать! – наконец раздался писк из-под мантии.

– Ваша задача, Ваше Величество, беречь себя до этого славного момента. А мы уж сами разберемся с Белым Вороном. – Конн де Круа тяжело вздохнул от тщедушного вида будущего императора, который пока не имел власти из-за возраста.

– Хорошо же вы разобрались в Корвунте! – ребенок рассмеялся, отчего его корона сдвинулась набок, и пришлось снова высовывать руку и поправлять тяжелую ношу. – Зачем вообще напали на Солраг во время болезни отца?!

– Соглядатаи доложили, что Белый Ворон изнурен войной со Стоохсом, который давит его с севера. Королевский совет решил, что он не сможет воевать и на севере, и на юге одновременно, а империи нужны славные победы.

– Но наши войска пали лицом в грязь!

– Командование Кидота Порфилиуса допустило серьезные как тактические, так и стратегические ошибки. Будь там я, а не он, Корвунт был бы уже наш! А вместе с ним и другие города!

– И что за ошибки?..

Герцог Круа грубо хохотнул:

– Кидота Порфилиуса вообще не должны были приглашать из южных земель, как и этих обделавшихся магов. Я говорил, что южане не умеют воевать! – его без того узкие глаза мстительно сузились. Он всю жизнь отдал Глеофу, в то время как чужеземный мерифий дослужился до военачальника за пару лет.

– А город Ламойтет? Взяли же его.

– При чем здесь Ламойтет, Ваше Величество? Ламойтет был готов сдаться и без этой… тьфу, магии! – На лицо военачальника набежала тень. – Но Солраг – это другое, понимаете. Солраг – это степи с тысячами злобных выученных коней! Им плевать, кого топтать, южан или северян.

– А спасшийся мерифий говорил, что у Белого Ворона тоже были маги.

– Чушь бесячая! Откуда у него маги? Извините за прямоту, Ваше Величество, но я человек старой закалки, как и Белый Ворон. И считаю, что полагаться в войне на этих проклятых магов – несусветная глупость! Советник Ререфиц сообщил мне, сколько стоили услуги этой гильдии… – военачальник сердито поджал губы. – На столько сеттов можно было бы добрую тысячу воинов одеть в полное облачение. Лучше, чем у того же Белого Ворона!

– Но все равно зачем нападать сейчас? Мы же не знаем точно, есть ли там маги или нет…

– Ваше Величество, – военачальник натянул поводья, остановил своего могучего коня и затем прошелся взглядом по мальчику с короной, – при всем уважении, вы еще слишком малы и не разбираетесь в войне, которой я отдал всю жизнь! Совет разрешил вам присутствовать. Но пожалуйста, не мешайте мне сейчас пустой болтовней!

– Так каков план битвы, герцог?

Недовольство военачальника уже изливалось из его и так неглубокой чаши терпения, но он сделал над собой последнее усилие, чтобы не рявкнуть на мальчишку. Особа все-таки королевская.

– Мне доложили, что Белый Ворон уже возвращается в твердыню Брасо-Дэнто. Мы пересечем реку Талвинку, где его коням негде будет развернуться, и захватим недостроенную крепость с городом. Войска Белого Ворона приспособлены лишь для маневренного боя в чистом поле с использованием летучих отрядов и точного удара тяжелой конницы во фланг. Но он обломает зубы, когда мы укрепимся в Талвинне. Еще вопросы?!

Ребенок сразу притих и пожал плечами. Сам же военачальник мрачно вздохнул и снова оглядел Кристиана, который до возмужания будет под опекой влиятельных господ. Уже не в первый раз он ловил себя на мысли, что совет не просто так разрешил императору присутствовать на войне, желая утолить его интерес. Даже грубый, как скала, и простой Конн де Круа понимал, что если наследника престола заденет шальной стрелой, то совет только обрадуется: алчные мужи уже давным-давно все поделили между собой.

– Ваша светлость! – к нему подъехал соглядатай в обычной одежде, скрытой под безликим плащом. – Король Филипп развернул войско и сейчас подле Балготта.

– Что? Сколько их? – вырубленное из камня лицо военачальника ожило, брови задвигались и приоткрыли маленькие глазки.

– Порядка трех тысяч коней! И около тысячи топорщиков с копейщиками. Они разбили другой лагерь неподалеку от конных.

– Топорщики? – удивился Конн де Круа.

– Очень много рыжеголовых, Ваша светлость… Говор восточный. – Кобыла под разведчиком нетерпеливо перебирала копытами. – Предположу, из горного Филонеллона.

– Чтоб черти его побрали! – с яростью рыкнул военачальник. – Как он узнал и успел вернуться? Как?!

Он заозирался в поисках своего мерифия, а тот, молодой, но уже побывавший в битве у Лаймотета, скакал к нему во весь опор.

– Нам нужно пересечь реку! – закричал герцог.

В Балготте этим же вечером царило оживление. Филипп фон де Тастемара размышлял над картой, почесывая пальцами щетинистый подбородок, пока его друг, ярл Барден, похрапывал в углу палатки на нескольких сложенных друг на друге льняниках.

Ярл прибыл пару дней назад с тысячей воинов, вооруженных копьями и длинными топорами. Хотя Балготт за тридцать лет и успели окружить высокими каменными стенами вместо деревянных, там не хватало места, чтобы разместить несколько тысяч солрагцев и филонеллонцев – пришлось разбить лагерь за кольцом стен. Рядом, по-над стеной, возводилась крепость, которая пока была не готова: эта затея стала дорогостоящей, а камень, как и мастеров, приходилось возить из далекого Ферранта.

– Разведка доложила, что глеофяне встали лагерем у Двузубого холма. Стало быть, знают, что мы рядом, – шептал сам себе Филипп и скользил пальцем по нарисованной реке. – Уже утром они пересекут Талвинку и нападут.

– А-а? Да, да… – сквозь сон пробормотал Барден Тихий и, погладив крупный живот, провалился дальше в дремоту.

– Летэ не уточнял, сколько их еще переправляется? – Филипп пытался дозваться до своего полусонного товарища, который в последние несколько столетий вечно пребывал в состоянии дремоты.

– Нет… – Широкие рыже-белые брови ярла сдвинулись на переносице. – Он и так тебе делает большую услугу, предупреждая.

– Мне нужно больше информации, Барден! Я благодарен Летэ, что он подсказал про осаду Корвунта и здесь. Но поговорите с ним, уточните примерный состав войска. Хвост их тянулся от Мертвой Рулкии – мне не могут дать точные цифры, сколько их.

– Не буду, мой друг! – Барден помотал головой и грузно поднялся. – Летэ нет никакого дела до твоих войн. Он помог только потому, что его уломал этот плут Горрон.

Филипп замолчал. Если Глеоф пересечет реку быстрее него, то он не сможет в полной мере использовать кавалерию: на востоке будет пойма, в которой кони увязнут по брюхо, а на западе – предгорье. Очень удобная позиция для копейщиков и лучников врага, но губительная для конницы Солрага. Отступать же в глубь земель нельзя, потому что, закрепившись в Тавинне и получив твердыню, пусть и недостроенную, Глеоф сделает один большой шаг в захвате Солрага. А от Тавинна рукой подать до Корвунта и до Балготта, а там и до Брасо-Дэнто.

Если же Филипп успеет пересечь Талвинку первым, то равнины перед ним распахиваются, горы уходят далеко на запад, и можно построить войска как угодно.

– Общий сбор! – закричал, выходя из палатки, граф, которого за спиной многие давненько называли не иначе как королем.

Ярл поворчал, поднялся с льняника, на котором удобно устроился, и басовитым ревом подозвал слугу. А еще чуть позже к расшагивающему по лагерю и отдающему приказы Филиппу во всю прыть примчался его молодой паж.

– Ваше сиятельство! – торопливо проговорил он. – Прошу, пройдемте за мной, вас следует снарядить к бою!

В палатке уже были подготовлены зеленый шерстяной плащ, украшенными в плечах перьями ворона, увесистые нагрудник, шлем, горжет, кольчужная юбка, наручи и поножи. По металлу скользили чернением вороны, а шлем украшала гравировка, напоминающая корону. Мрачно покосившись на этот подаренный Горроном великолепный доспех, в котором живо угадывались намеки на королевский статус, Филипп фон де Тастемара вздохнул. Почему-то он не сомневался, что сделанному подарку был присущ сарказм.

Предрассветный туман еще сливался с ночным сумраком, а реку Талвинку уже пересекали последние вороньи всадники и топорщики. Впереди, слева и справа, раскинулись холмы, уходящие в бесконечность, укрытые одеялом из белоснежных цветов. Солраг цвел. Весна растопила даже снега в предгорье, наполнила степные реки силой, отчего те широко разлились по Западному тракту и почти полностью затопили Восточный.

Раздался скрипучий визг, и воины задрали головы. В сумеречном небе парили еще невидимые глазу гарпии.

– Созданья Граго, – прорычал один из воинов. – Ждут трупов.

– Трупы им будут, да не наши! – расхохотался второй. – Их гости покормят!

Филипп восседал верхом. Его доспехи в полутьме казались иссиня-черными, а конь под ним, нетерпеливо бьющий копытом, и вовсе растворялся в ночи. Было доложено, что войско неприятеля поблизости, и чуткий слух старейшины различал далекие окрики строящихся глеофян. Все дожидались рассвета.

Ярл Барден Тихий потянулся в седле, помахал руками, разминаясь, и басовито рыкнул:

– Сколько их, узнал?

Филипп кивнул.

– Доложили, что почти шесть тысяч пехоты, может, чуть больше.

– Ох, знатный бой будет! – прогудел Барден и довольно потер массивными ручищами топор. – У нас-то вольные народы измельчали, боятся лезть ко мне в Филонеллон. Приходится самому наведываться. Жаль, Горрона здесь нет!

– По-моему, он только рад, – ухмыльнулся Филипп. – Герцог Донталь – великий воин… но в жарких спорах.

– Ага, да в постели с бабами! – Ярл расхохотался. – Я звал его к себе…

– А он?

– Отказался! – возмутился ярл Барден сквозь рыже-седую бороду. – Говорю ему, мол, давай пройдемся по восточным нейлам, шороху наведем, баб заберем из нескольких деревень и устроим попойку.

– А Горрон? – поинтересовался Филипп, с трудом пряча улыбку.

– Скучно, говорит. Скучно ему, плуту Донтовскому! – Глаза ярла с обидой вспыхнули, но тут же потухли, и он спокойно добавил: – А я всегда говорил и тебе, и всем твоим предкам, что выходцы из общины Донта – проходимцы, лентяи и жулики! Вот посмотрел бы я на него в бою, а! Да не затащишь черта!

Пока еще безжизненный луч солнца скользнул из-за горизонта. Где-то впереди показался враг, и уже даже обычные всадники стали различать вдалеке фигуры, пусть пока и размытые. Туман стремительно отступал, словно боясь оказаться на поле боя или, наоборот, желая посмотреть на происходящее со стороны.

Тем временем герцог Круа мрачно разглядывал выученных крепких солрагцев, их шеренги и доспехи. Значительная часть конницы, думал опытный военачальник, зайдет эшелонами с фланга, пока другая совершит лобовую атаку. Летучие отряды Белый Ворон использовать не будет. Исход решит один точно выверенный удар! Потом герцог оглядел своих копейщиков и лучников, присланных к нему ленниками Глеофа. Ни выправки, ни умения – сучки древесные! И эти болваны, как и бездумный совет, верят, что шесть тысяч пеших справятся в чистом поле с тремя тысячами злых коней? Что справятся с самим Белым Вороном, о котором Круа любил в детстве слушать сказки? Эх, сражение закончится поражением, страшным и безо всякого шанса на успех.

– Ваша светлость! – К герцогу подъехал его помощник Икор и шепнул: – Юный барон Даршерс Стрикс…

– Дезертировал? – усмехнулся Круа.

– Да!

Это не удивило военачальника. Наемники из Сангары, которых уже с полгода совет кормил обещаниями оплаты, тоже ночью покинули лагерь, когда узнали, что им предстоит сразиться с Белым Вороном, который успел вернуться. Одно это имя, старое как мир, внушало им суеверный ужас. А перед самым рассветом недосчитались и двухсот пятидесяти лучников, которых выставило Йефасское графство.

– Об императоре позаботились?

– Он отказался возвращаться.

– Что значит отказался?! – рявкнул надрывно военачальник. – За шкирку мальчишку и к переправе! Этот бой уже проигран!

Гневные речи герцога Круа утонули в звуках рога. Он сплюнул на землю и надел на подшлемник шлем, бросая взгляд через плечо, где на холме в окружении охраны должен быть юный император. Однако его там не оказалось. При всей нелюбви к правителям Конн де Круа чувствовал себя обязанным печься о здоровье наследника, но сейчас было не до него.

– Три шеренги! Всем поднять копья! – закричал он и увидел, как его приказ волной проходит по войску благодаря мерифиям. Затем захлопнул забрало собственного шлема.

Последние конные солрагцы выстроились для боя. Слышалось нервное ржание лошадей. Лязг оружия о щиты. Шумное дыхание. Вокруг двух бессмертных, Филиппа и Бардена, бились тысячи испуганных сердец, а в воздухе, еще по-весеннему свежем, витали тревога и смерть. Сверху продолжали истошно вопить гарпии, хлопая кожистыми крыльями под самыми облаками.

Филипп вздохнул, опять коснулся было рога, чтобы начать бой, как вдруг увидел ярко-красное пятно, которое бросилось от восточных холмов к его войску. Он вгляделся. На белоснежном жеребце во весь опор мчался ребенок в развевающейся алой мантии! Одной рукой, на которой крутилась громоздкая корона, он держался за поводья, а другой с явным трудом махал золотым флагом, символом мира и переговоров в Глеофе.

Кто-то схватился за лук, но Филипп грозно рявкнул в его сторону. Все притихли. Юный всадник был безоружен, а его еще мягкие вихры развевались на ветру, обнажая миру детское и невинное лицо.

– Твою мать! – заорал Круа, увидев скачущего к врагам юного императора. – Что он творит?!

– Что нам делать? – завопил один из мерифиев.

– Ничего! Позовите переговорщика! Стоять! Не сметь нападать, пока Его Величество рядом с врагами!

Между тем жеребец с лоснящимися боками донес своего юного всадника. Тот сполз с седла, однако в последний момент запутался в стремени и рухнул к ногам молчаливого графа Тастемара. Алая мантия вместе с мехом снежного барса нырнула в лужи, сделалась коричневой, однако ребенок лишь фыркнул и отстегнул ее, окончательно втоптав в грязь. Весь в кружевах и кольцах, бледный, тонкий, он стоял и качался, а затем надел корону, которая сразу же съехала набок, и гордо произнес:

– Белый Ворон, приветствую! Я единственный сын императора Авгусса Второго, Кристиан Третий!

Филипп, ничего не понимая, спрыгнул с коня и оглядел ребенка, одни перстни на котором стоили, как четверть армии Глеофа, затем перевел взгляд на застывшее войско врага. Его зоркие глаза различили посиневшее от ужаса лицо военачальника в распахнутом шлеме. Да, вероятно, это и впрямь император…

– Что тебе нужно, мальчик? – спросил он, скинув шлем на изгиб локтя.

– Переговоры. Только ты и я!

Барден Тихий хохотнул.

– А ты не боишься, малец, что король Солрага тебя скушает? – произнес он с гоготом и оглядел щуплого и будто недокормленного ребенка, белое лицо которого давно не видело солнца.

– А я не с тобой разговариваю!

С этими словами Кристиан, тут же позабыв о ярле, помахал своему военачальнику вдалеке и показательно воткнул в мокрую землю золотой флаг.

Теперь настала очередь смеяться Филиппу, наблюдавшему вытянувшееся лицо Бардена. Оценив по достоинству мужество мальчика, он опустил руку ему на плечо и повел к реке, сквозь войско. Там, на берегу, быстро возвели походную палатку, и, с улыбкой пропустив юного императора внутрь, граф последовал за ним. Слуги торопливо внесли раскладные стулья, стол, достали из обоза зачем-то вино и кубки и, перенеся все это в палатку, – исчезли. Охрана отогнала от шатра всех любопытных.

* * *

– Как ты попал на поле боя, мальчик? – спросил в шатре Филипп, с любопытством рассматривая императора.

– С трудом… – неожиданно причмокнул губами Кристиан, произнеся это на чистом Хор’Афе. – Совет хотел держать меня взаперти, пока я бы не умер от какой-нибудь случайной болезни или не отравился по такому же случайному стечению обстоятельств. Но когда я невзначай подсказал им, что могу погибнуть от случайной стрелы в сражении, их этот вариант устроил куда больше!

Улыбка моментально сползла с лица графа Тастемара. С ним заговорили на демоническом Хор’Афе, причем длинными и осмысленными фразами. Не боясь Филиппа, впереди которого бежала грозная молва, Кристиан прошел к столу, налил уверенной рукой вина в кубок и принюхался.

– О, «Черный принц» из Аль’Маринна. У тебя хороший вкус, Филипп, даже в тех вещах, которые ты не можешь попробовать!

И мальчик присел на стул, посмеиваясь от резко насторожившегося собеседника, который понял, что здесь что-то не так, что перед ним сидит какой-то демон.

Будто королевский винодел, Кристиан изящно взял кубок двумя пальцами и попробовал «Черного принца», а затем продолжил попивать его маленькими глотками, чтобы не захмелеть.

– Кто ты? – наконец спросил Филипп.

– Я тот, кто хочет серьезно поговорить с тобой о будущем наших земель, о полезном соседстве.

Император по-взрослому почесал подбородок, обласканный только нежным пушком. В ответ Филипп кивнул и устроился напротив, поправив зеленый плащ и отложив шлем на стол.

– Сначала я хочу принести свои извинения за Корвунт, – начал речь Кристиан. – Пока я лежал, будучи отравленным, в постели и у моего старого тела терлись лекари, продолжая поить ядом, ушлый совет решил, что Солраг – легкая добыча. Но лично у меня нет в планах войны с тобой, Белый Ворон! Скажу больше. Я ждал тебя во дворце три десятилетия назад, чтобы заключить союз. Но где же ты был, а?

– Я придерживался договора между королевством Крелиос и моим графством. Пока Крелиос существовал, нарушение данных моими предками обещаний покрыло бы меня позором. Так кто ты?

– Кто я? У меня много обличий. Я такое же дитя Неги, как и ты, и покровительствую своим землям испокон веков.

– Какое твое настоящее имя?

– Кристиан Третий! – улыбнулся мальчик. – А еще Авгусс Второй, Орлан Непобедимый, Себастиан Грозная Длань, Авгусс Первый, Ванесса Лукавая, Кристиан Второй… Продолжать? – Он развеселился.

– Вот оно как, значит… И почему же, так много веков скрывая свою сущность, ты решился раскрыть ее передо мной именно сейчас?

Филипп прислушался к звукам за палаткой. Уж не подслушивает ли кто?

– Белый Ворон, нас никто не… хотя… Погодите… – Кристиан нахмурился, а потом вдруг задорно хлопнул в ладоши. – Да, никто не услышит! С твоим отношением к людям стал бы ты слушать меня, обратись я к тебе от лица смертного мальчишки?

Филипп свел брови на переносице.

– Ты не ответил на мой вопрос. Почему именно сейчас ты явился ко мне?

– Потому что мне не нужна война! Это лишь трата ресурсов и выдумка моего вероломного совета. А их головы, к слову, скоро полетят с плахи. – Мальчик отставил кубок в сторону. Похоже, вино ударило в еще не привыкшую к бодрым напиткам голову. – Прими мое покровительство и войди в состав империи, сын Ройса!

– А условия?

Едва привстав, ребенок нырнул под батистовую рубашку с пышными рукавами-фонариками и извлек два спрятанных пергамента, которые всю дорогу вез под одеждой. Затем он подскочил со стула и передал их.

Прищуренными глазами Филипп пробежался по строчкам, затем основательно вчитался и наконец поднял голову:

– Всего лишь четверть от всех доходов?

– Я очень великодушен и не хочу терзать твои земли чрезмерными налогами.

– Зачем тебе нужно право прохода сквозь Солраг?

– Я возьму земли Донта на западе от Аелода.

– Зачем?..

– А это тебя не касается! Не твоего ума дело! – Кристиан улыбнулся, но улыбка его была для ребенка слишком коварной.

Филипп промолчал, задумавшись. Значит, дело в землях Донта… Ради этого к нему и пришли. Ради этого перед ним и раскрылись.

– А если откажусь?

– Тогда я перережу себе горло. – Мальчик извлек из маленьких ножен у бедра ножичек. Он игриво скользнул им к своему спрятанному в кружевах горлу. – И уже от лица другого императора буду мстить за смерть невинного дитя. Но к чему это все, Филипп? К чему эти долгие, затяжные войны? Мы можем договориться о мире с тобой прямо сейчас. Ты ведь нуждаешься в мире куда больше меня, правда? Стоохс обескровливает тебя на севере, мой Глеоф – на юге, а доселе мирная Имрийя жадно смотрит на вынужденно захваченный тобой Офурт на западе, желая откусить часть земель. С таким напором отовсюду даже твой Брасо-Дэнто в конце концов укроется пеплом. Но твое мудрое решение обезопасит его на долгие-долгие века… – Сделав паузу, он добавил: – Ну так что?

– Мне нужно время подумать.

– У тебя нет этого времени, Белый Ворон!

Филипп не ответил, а только встал и выглянул из палатки. Отодвинув полог, он громко позвал слугу. Ему принесли чернильницу и бумагу, и он вернулся под своды шатра, сел на стул и принялся считать, выписывая цифры из договора.

Поначалу демон терпел и с ухмылкой наблюдал за тем, как граф Вороньих земель скрупулезно проверяет налоговые проценты. Спустя время усмешка сменилась негодующим ожиданием. И он стал недовольно измерять палатку шагами, поглядывая на невозмутимого графа, который, казалось, целиком потерялся в бумагах, хотя на самом деле был, скорее, занят тем, что раздумывал, чем обернется подобный союз и стоит ли в него ввязываться.

– Ах, я же совсем забыл… – добавил мальчик с ядовитой усмешкой на губах. – Ты ведь кое-что пытался узнать на Юге, да? Тебя гложет тайна?

Филипп резко поднял глаза от бумаг.

– Я могу кое-что рассказать о рыбачке Уильяме.

– Что тебе еще нужно?

– Ничего-ничего, лишь проход в земли Донта, как ты уже догадался… Твои земли мне не нужны, даже наоборот: они чрезвычайно удобны для меня под твоим управлением. Через два года сквозь твой Солраг пройдут десять тысяч воинов, пропусти их – они захватят Аелод и Донт. Там, в Донте, сядет мой наместник, который закрепит за империей две области и будет держать, не прибегая более к твоей помощи.

Филипп молчал. Ничего не промелькнуло на его бесчувственном лице, но победоносная улыбка демона уже говорила о том, что он понял – наживку проглотили.

Склонившись, граф расписался в договоре. На его глазах, как по волшебству, засохший сургуч на пергаменте расплавился, а Кристиан достал из-под рубашки украденную печать и поставил ее. С беспокойным сердцем граф приложил к договору свой гербовый перстень.

– Когда я улажу вопросы, пришлю гонца, – улыбнулся демон. – Он передаст бумаги с обозначением статуса твоих земель в качестве графства, включая Офурт.

Глазами он пробежал по пергаменту, где вновь по волшебству засох расплавленный сургуч, и одобрительно кивнул, с важным видом спрятав его под рубашку. Мальчик продолжал гримасничать, вынуждая ответно улыбнуться, но граф Тастемара хранил на лице холод.

– С тобой приятно иметь дело! Я люблю разумных бессмертных, у которых еще не сгнили мозги! – засиял демон и поправил вечно выскакивающие из-под короны, будто пружинки, пряди.

– Теперь расскажи про Уильяма.

– Ах, это… – Собравшись уходить, мальчик развернулся и как ни в чем не бывало пожал плечами. – Он уже на Юге, куда не дотягивается длань вашего совета.

– Ты знаком с Пацелем или Харинфом?

Филипп увидел, что его собеседник пытается покинуть шатер, посчитав свой ответ законченным, и преградил ему путь. На него подняли глаза: детские, невинные, но с пляшущим в глубине старым племенем.

– Я не знаю, кто такие Пацель и Харинф! Мне ни о чем не говорят имена смертных. Пропусти меня!

– Ты обещал рассказать про Уильяма.

Демон нахмурился, встретившись с гневным взглядом графа.

– Я тебе сказал, что он уже там, где нужно.

– Этого мало!

– Достаточно, я больше и не обещал. – Демон хмуро уставился на тяжелую руку на своей рубашке. – Не увлекайся, Филипп… Убери, иначе я сменю милость на гнев. И тогда истории о Белом Вороне останутся только в сказках…

Пальцы медленно сползли с плеча демона, который прятался в мальчике, и Филипп с холодным видом вышел следом. Демон же, поправив корону, с лучезарной улыбкой, осветившей милое лицо, укрытое пушком и темно-серыми вихрами, что скакали у веселых глаз, прошел сквозь лагерь и вполз на своего коня.

Чуть позже тяжело дышащий военачальник Глеофа получал императорского сына прямиком из рук противника, с которым недавно должен был сшибиться в смертельной схватке. Когда Кристиан похлопал глазками и заявил, что, дескать, графство Солраг теперь входит в его Глеофскую империю, у герцога и вовсе едва не случился сердечный удар.

– Именем Ямеса, что же с нашими королями такое… – хрипел в ужасе военачальник, успокаивая бешеный стук в груди. – Ямес благословил род наших королей, до чего они мудры!

Перед ним тут же распахнулись мечты о перспективах после торжественного возвращения в Глеофию. Шутка ли, без единой капли крови взять Солраг с Офуртом? И пусть это все сделал императорский сын, но кто его доставил целым и невредимым, а? Всю дорогу счастливый герцог был чрезвычайно внимателен к Кристиану и сдувал с него пылинки, отчего у того в глазах плясали плутоватые огоньки.

* * *

Как только войско противника развернулось и медленно стало выдвигаться назад, в Глеоф, Филипп подозвал слуг.

– Приведите Зостру! Живо!

Прислуга растворилась в наспех организованном лагере, а затем вернулась. С дрожью в разведенных руках графу доложили, что старик мертв.

– Что значит мертв?!

Граф вспомнил замечание демона о подслушивающих и все понял.

– Говорят, этот старик… с бородой да в платье жреца Ямеса… – извинялся слуга, – ну, он стал шептать какие-то слова в телеге. Сидел и пугал всех вокруг. А потом как захрипит! И завалился как подкошенный в повозку с тряпьем, держась за грудки.

Тогда граф бросился к телеге. И уже на подходе он увидел пустой взгляд Зостры, уставившийся в голубое небо. Действительно, архимаг оказался мертв… Его одеревеневшие пальцы скрючились около груди, а рот открылся в беззвучном стоне ужаса.

– Доставьте южного колдуна!

Скоро в шатер графа внесли колдуна из Белой Змеи, Суйгурию. Его переломанные из-за падения ноги кое-как, небрежно, грубо обмотали, а сам он был в одном исподнем. Он буквально рухнул на землю перед графом Тастемара, застонал и закорчился от боли, а потом затих. Как только с его головы сдернули мешок и вытащили кляп, Суйгурия взмолился разбитым ртом, где недоставало с десяток зубов.

– Пощадить, пощадить, повелитель! – запричитал он синюшными губами. – Молю, не убивать!

– Хватит вопить. Расскажи, есть ли существа, которые способны захватывать тела?

Маг остервенело закивал сальной шевелюрой.

– Да! Да! Есть такие! – заговорил он с сильным акцентом. – Сотрапезник… черви…

– И долго живут сотрапезники?

– Сложно сказать, почтенный. Сколько жить носитель…

– Что это значит? – спросил Филипп.

– Сотрапезники жить в носителе, их сажают червями, маленькими червями. Они оплетают тело изнутри. Как паук и паутина… – Суйгурия с трудом подбирал слова на северной речи и путался. – Но носитель умрет, тогда умрет и сотрапезник.

– А если он сменит носителя?

– Нет. Так не бывать! – маг помотал головой. – Они крепко, очень крепко живут в носителе. Гибнуть вместе!

Значит, это был не сотрапезник. Филипп сложил руки за спиной и заходил из угла в угол.

– Кто способен еще управлять телами?

– Ну, мы… Маги…

– Каким образом? Далеко надо находиться?

– Надо близко сесть. Напротив. И шептать заклинания. Много шептать. Великий маг Байвы, Мастро… Он смог шептать долго, держал раба во власти целых…

– Это не то! – нетерпеливо перебил Филипп. – Кто может перемещаться между телами и овладевать ими?

– Перемещаться?

– Да, менять тела.

– Нет-нет, такого нет! Нет демонов, повелитель! Не существовать таких!

В шатер вошел, пригнувшись, ярл Барден и, подобно медведю, приветственно прорычал. Колдун вздрогнул и резко побледнел при виде другого старейшины, на вид не такого благоразумного, как первый. С оскалом Барден Тихий прошел мимо него и рухнул на лежанку, не сводя глаз. От этого колдун напрягся, заробел и, потерявшись взглядом в своих переломанных ногах, всхлипнул.

– Почему ты еще не убил его? – возмущенно буркнул на Хор’Афе ярл Барден. – От него смердит мерзким Югом.

– Он нужен.

– На кой черт?

– Я оставил его. Мне нужно все то, что знает этот колдун, чтобы это узнал и Горрон.

Бедняга маг, услышав из уст бессмертных чистейшую речь на демоническом языке, из которой он понимал лишь отдельные слова, известные по обучению заклинаниям, мысленно взмолился Прафиалу. Ему показалось, что в этих страшных речах решается его судьба.

– Да сто лет назад ты бы, не думая, осушил этого никчемного колдунишку. – Барден негодующе усмехнулся. – Что с тобой сталось, а, друг мой Филипп?

– Мы столкнулись с опасным противником.

К концу рассказа Барден, прозванный Тихим, растерял всякую уверенность в себе. Лицо его вытянулось, тяжелые щеки с куцей седо-рыжей бородой побелели. Наконец он шумно выдохнул и проревел басом:

– Не лезь. Не лезь в это дерьмо, Филипп!

– Я должен.

– Не лезь, я тебе говорю! Послушай меня, более опытного! Я пережил многих, даже свою родню, и я знаю… Забудь про мальца.

– Не могу. Ему угрожает опасность.

– И что? Будь разумнее, черт тебя возьми, Филипп! – прикрикнул на своего товарища Барден. – Есть в этом мире дерьмо, которое лучше не трогать! Я бы не стоял сейчас здесь, если бы был, как ты!

Ярл Барден весь побагровел, обтер вспотевшие ладони о простую рубаху, натянутую на приличное пузо, и встал напротив своего друга.

– Я видел их, Филипп. Видел! Прошлой зимой они спустились с гор. Выжрали все поселение на Узком плато!

– Оборотни? – Филипп удивленно поднял глаза на ярла, который теперь трясся от ужаса.

– Да, демоны их побери! Они были вдвое выше обычных оборотней, явились из вьюги. Эти сукины создания даже не поморщились от стрел и копий! Если бы я не ушел вовремя, меня бы здесь не было!

Былые отметины от когтей на его лице повздувались, побагровели, а глаза сделались черными как ночь. Суйгурия всхлипнул и забился еще дальше, под стол, чтобы, не дай боги, не попасться на глаза не вовремя.

– Есть в мире то, что лучше не трогать, Филипп. Забудь об этом чертовом Уильяме! Он тебя в могилу сведет! У тебя дочь осталась!

– Успокойтесь, мой друг, не рычите.

– Не могу я успокоиться! – ярл замер. Его посетила новая мысль, которая очень ему не понравилась. – А-а-а, это все чертов Горрон! Донтовское отродье! Похоронил свое королевство, теперь взялся за тебя! Не сидится ему на заде ровно, ищет, где б сдохнуть, и тебя за собой тянет!

– Да при чем здесь Горрон?

– Он же поехал проведывать этот чертов Ноэль. На кой черт он ему сдался?! Зачем он лезет в дела Мариэльд? Говорили же ему, что не стоит лезть в дела таких, как она!

– Это наше личное дело, друг мой. Я не прошу вас помогать с Уильямом. Я вижу, что вам это все не нравится.

Кожа Бардена стала принимать обычный, розоватый, оттенок, и он стал походить на человека. Прикрыв глаза, ярл вдруг устало сгорбился и махнул рукой.

– Правду говорят, что камень для Брасо-Дэнто кололи лбом твоих предков. Я дал тебе совет, Филипп… А там гляди сам…

Молча, без каких-либо слов, будто враз постарев, он протащился к лежанке и рухнул на нее, отвернулся к стенке шатра. И сделал вид, что его здесь нет. Надоело все.

Филипп нахмурился и перевел взгляд на бледного Суйгурию, которого это напугало до визга.

– Нет, не убивать! Молю!..

– Замолкни, – поморщился граф, накинул на голову колдуну мешок и передал страже.

Всю ночь граф провел в размышлениях. Его радость от заключения долгожданного мира столь малой кровью сокрылась в тяжелых думах. Почему император, оказавшийся демоном, заинтересовался столь крохотным герцогством, как Донт? На этих землях, некогда принадлежавших Горрону, были лишь горы, леса да небольшой, но вычурный замок… А ведь демон явился на встречу, подверг себя опасности и раскрыл сущность только ради того, чтобы захватить эти земли. Филиппа не покидала уверенность, что ему было все известно про Уильяма, что то был не обман. Но откуда?

Сейчас, как никогда, не хватало Горрона с его возможностью видеть воспоминания через кровь. Может быть, хоть он найдет что-нибудь в голове непутевого колдуна? А если повезет, то и приоткроет тайны своих земель. Ведь не просто так демон без имени хочет послать десять тысяч воинов на край света, чтобы захватить несчастный клочок земли.

Дворец Элегиара, еще неясный и зыбкий, неторопливо вырастал из темной предрассветной мглы. И чем отчетливее он становился, тем чаще билось сердце Юлиана. Когда он подъехал ближе, солнце поднялось из-за горизонта и высветило все так, что граф не сдержал вздох восхищения.

Дворец простирался почти до самых облаков! Он состоял из трех громадных башен, и только в одной, левой, Юлиан насчитал на этаже двадцать окон. Своей широкой частью дворец глядел на все, как птица рух глядит сквозь небеса на снующих внизу людей. Располагался он наверху пологого холма, у реки Химей, где в 263 году и зародился город. В былые времена его звали Гагатовым за черную рыхлую землю, дающую дивные урожаи, и только потом, став негласной столицей магии, торговли и интриг, город получил звучное и лиричное имя Элегиар.

Вывешенными на шпилях дворца угольными флагами играл ветер, приносящий прохладу с севера. Крепкие стены города украшали барельефы с изображениями богов. И казалось, будто был этот дворец возведен этими же богами еще на заре мира. Любуясь им в рассветных лучах солнца, Юлиан отметил про себя, что сравнение его учителем дворца Элегиара с короной тут пришлось как нельзя кстати. Словно зубцы, вверх, к небу, устремлялись три башни, украшенные, словно гагатовыми камнями, черными знаменами, а несколько уровней высоких стен вокруг города казались ободом.

По мере того как сам город вырастал вокруг королевского дворца, графа все больше охватывало чувство безмерного восторга, и все, что он видел, скорее напоминало прекрасный сон, чем реальность. Вот Элегиар раскинулся справа до самого края горизонта и влево тоже устремился в бесконечную даль, где не было ему конца!

– О Ямес… – произнес с придыханием Юлиан. – Я помню, как увидел Брасо-Дэнто в первый раз из спальни, и он показался мне могучим. А Молчаливый замок… – сам себе шептал он. – Он тянулся к небу. Но…

– Вернись из прошлого и не смей произносить здесь имени Ямеса! – серьезно заметил Вицеллий.

– Но все, что я видел ранее, по сравнению с Элегиаром лишь каменные сараи, – с упоением произнес Юлиан.

Сзади послышались недовольные окрики: возничий телеги с фруктами негодующе смотрел на вставших посреди дороги путников. Чтобы не мешать, троице пришлось направить коней к невысокой ограде, отделяющей поля от широкого тракта. Рабочий люд и торговцы разных мастей стекались в город полноводной рекой, и такой же поток тек в обратную сторону. Воздух дрожал от непрерывного рева ослов, щелчков кнутов и воплей погонщиков.

– Как же можно накормить такой город…

– Полкоролевства кормит Элегиар, а сам Элегиар – это королевство в королевстве, – ответил Вицеллий.

– На бумаге он представлялся не таким величественным.

Юлиан с улыбкой вспомнил обучение вместе с Люмиком, старым летописцем Ноэля. Люмик всегда подпирал небо пальцем и деловито утверждал, что Элегиар – божественный город. И приводил в подтверждение этому сухие цифры: его размер, население, высоту башен, урожайность полей. А потом тыкал молодого графа носом в книгу и требовал все заучить. Заучить-то заучивалось, но великолепие города предстало вживую только сейчас.

– Юлиан… – в задумчивости произнес Вицеллий, вырвав того из воспоминаний.

– Да, учитель?

– Я хочу с тобой поговорить.

– О чем же? – Графу показалось, что сегодня веномансер был на удивление смирен.

– О том, под чьим именем кто будет.

– Здравое предложение, – согласился граф. – Я представлюсь сыном пления из Лорнейских врат. Например, – он достал из памяти одно из припасенных имен, ненароком вспомнив пожилого управителя порта в Ноэле, – какой-нибудь Кавиан Корнесий. Кавиан Корнесий, сын пления, а вы мой учитель.

– Учитель? Это не подойдет, – нахмурился веномансер. – Нактидий быстро заинтересуется, кто же этот Кавиан Корнесий. Что ты ответишь? Кто ты?

– Погодите. При чем здесь Нактидий? Речь шла не о нем. Раз уж Нактидий прислал письмо в особняк, то он прекрасно знает, кому вы служили все эти годы. Конечно, я не буду ему представляться учеником, а назовусь… товарищем…

– Нактидий болезненно любопытен! – Вицеллий выждал, пока мимо них проедет груженная мешками с мукой повозка, и продолжил: – Он станет выпытывать у тебя детали прошлого, потому что будет предполагать, что ты тот самый Юлиан де Лилле Адан, учителем которого я пробыл три десятилетия. Его не провести фальшивым именем.

– Хм… И что вы предлагаете?

– Представься моим сыном. Это будет выглядеть очень правдоподобно.

– Вашим сыном? У вас есть сын?

– Да, был.

– Но зачем?

– Я же тебе все объяснил, чего ты не понимаешь, Юлиан?

– Ваше объяснение смехотворно! На кой черт мне зваться сыном того, чье имя в книгах истории записано как имя главного злодея Гнилого суда? Я планирую пожить в Элегиаре спокойно, и проблемы мне не нужны.

– Верить историям в рукописях и книгах – это показатель недалекого ума. У меня остались друзья в Элегиаре, и Нактидий – самый верный.

– Вы никогда ранее не упоминали свою семью, а теперь вдруг обнаружили в городе, из которого бежали, «верных друзей»?

– По приезде в Ноэль я поведал твоей матери всю историю, и она согласилась дать мне приют. Или я должен был отчитаться еще и перед мальчишкой, который едва прожил второе десятилетие? Да? – Вицеллий осторожно огляделся по сторонам, рассматривая проезжающих мимо людей и нелюдей, а также разбросанные вокруг города поля. – Когда я покинул Элегиар, моя жена Филиссия вместе с сыном бежала к своему отцу. Нактидий должен думать, что я с ней встретился и воспитал сына. Поэтому скажи, что ты он и есть.

– Да я на вас даже непохож, Вицеллий!

Упоминание Мариэльд де Лилле Адан слегка остудило графа, но червь сомнения все еще точил его разум.

– Моя жена была известной красавицей, синеглазой и черноволосой северянкой.

– Была? Так что произошло с вашей семьей?

– Тридцать лет назад Филиссия добралась до Севера, в Вертель, до своего отца, барона Фораджи. Но барон разорился, когда весь его товар в Глеофии забрали под предлогом плохих отношений с Великой Флоасией, которая тогда разорвала союз с Глеофом.

Затем Вицеллий прекратил говорить, снова дождался, пока роскошно одетый гонец проедет мимо на своей тонкокостной кобыле. Он точно боялся, что сказанное им достигнет лишних ушей.

– Когда я устроился в Ноэле, то послал в Вертель гонца, передав с ним золото и предполагая, что Филиссия там. Однако посланник вернулся и сообщил, что ее отец повесился из-за долгов, его имение забрали в счет уплаты, а саму Филиссию с полугодовалым сыном выгнали на мороз. Мою жену считали южанкой и распутной женщиной, поэтому не любили, и помощи в городе она ни от кого не получила. Гонец искал Филиссию, но никто не знал, куда она пропала. Однако по возвращении назад, проезжая небольшую деревню у реки рядом с Вертелем, он заночевал на постоялом дворе. И случайно выяснил, что некая худая, ослабшая черноволосая женщина с ребенком на руках явилась из сильной вьюги со стороны Вертеля чуть больше года назад. Ее приютил один вдовец, а когда она распотрошила его от голода, то на эту женщину обрушился народный гнев.

Фийя, которая тихонько восседала на лошади позади двух господ, испуганно сглотнула. Ее женское сердце было тронуто этим рассказом.

Юлиан лишь кивнул.

– Младенца тоже убили? – спросил он.

– Да, люд зарубил их на месте, – закончил историю веномансер. – Филиссия никогда не умела терпеть голод и, изнеженная и капризная, была совсем не приспособлена добывать кровь на лишенном рабов Севере. Она просто убивала первых попавшихся.

Лицо веномансера напоминало маску. Ни единой эмоции на нем не читалось. Вицеллий гор’Ахаг был безразличен к страданиям всех вокруг, но, как оказалось, его не трогали даже горести собственных жены и ребенка.

– Теперь тебе известно, что никто не знает, где мой сын, потому что он мертв. Как и мать. И если начнут выпытывать о прошлом, расскажи, что ты Юлиан гор’Ахаг и твоя мать добралась до Ноэля, ко мне, а потом скончалась от кровянки, когда тебе было три года. И ты вырос при доме Харинфа.

– Что за Харинф?

– Харинф Повелитель Бурь.

– Что? Сильнейший маг Юга?

– Да! Это старый друг Пацеля. Он умер, но не оставил наследников, поэтому его родовое имение перешло по завещанию Пацелю. Особняк около Лорнейских врат.

– Интересные, однако, вы вещи утаили от меня, Вицеллий, – подозрительно покосился на веномансера Юлиан. – Почему же вы после побега не направились туда сами? Насколько я знаю, родовой особняк Харинфа тогда был еще заселен его родственниками.

– Это уже личное, – поморщился тот. – Тебе тоже пора поучиться не выкладывать каждому встречному душу на блюдечке. – Вицеллий резко умолк и посмотрел прямо перед собой, на возвышающийся город, показывая, что разговор окончен. – Пойдем, восемьсот сеттов сами себя не заберут. И дай-ка мне письмо от Нактидия!

Юлиан передал послание, достав его из сумы.

– Получается, ваш сын был еще без имени, когда случился Гнилой суд?

– Да. В те годы было модно давать только родившимся детям сначала временные имена в честь Праотцов, а уже через год – постоянные.

– И все-таки это все выглядит сомнительно…

– Никаких «но»! – поморщился Вицеллий. – Если с тобой что-нибудь случится, твоя мать с меня кожу снимет. Я ответственен за тебя, поэтому не смей перечить.

– Вы забываетесь. Вы всего лишь мой учитель.

– Вот именно, я твой учитель! Вампир куда более мудрый, с ясным рассудком и большим опытом.

Затем он взглянул мельком на Фийю, ненароком, словно ее и не было, и сказал:

– И своей рабыне накажи, пусть держит рот на замке!

– С Фийей я сам разберусь, учитель! – ответил граф с раздражением в голосе.

Вицеллий лишь дернул плечами и натянул поводья, чтобы замедлиться. Когда норовистый жеребец Юлиана обошел его кобылу, он устало оглядел поля со снующими рабами и крестьянами. Затем прошелся тусклым взором по спинам своих спутников и выдохнул. Поправив воротник и зябко поежившись от свежего ветра, веномансер вмиг растерял всякое высокомерие и спесивость.

Пока никто его не видел, Вицеллий отдыхал, сгорбившись и нахохлившись в седле, одинокий, отрешенный. Ненадолго он отвлекся от всего происходящего и вернулся воспоминаниями к своей Мариэльд, к голубоглазой и среброволосой Мари, ее взору, полному искренней любви и старой печали и… и этой проклятой, ненавистной сущности! В раздражении он дернулся от одной только мысли, вцепился в переднюю луку скрюченными от злобы пальцами и прикрыл глаза. Он пытался унять клокочущие рыдания, которые подкатили к горлу тела, в котором засел демон. Но все было тщетно…

Виной всему был он…

И каждый день демон с содроганием вспоминал, как Мари рыдала на его руках, обливала горючими слезами его расписанный рубинами, сапфирами, алмазами и златом балахон. Он плакал вместе с ней, пока вдруг Мари не поднялась. Тонкая, как ледяной клинок, и гордая, как пламенный феникс, она выпрямилась и произнесла тихим, но непоколебимым голосом страшные слова: «Пусть будет так. Значит, это угодно самой судьбе!» А демон все еще продолжал вопить. Его стенания прокатывались по долинам и равнинам, над реками и горами, под небесами и в самых отдаленных пещерах, заставляя дрожать каждую живую тварь. Вина и тяжесть преступления казались невыносимы.

Тот, кто сейчас был Вицеллием, сглотнул подступивший к горлу ком. «Нужно собраться. Исходов тысячи, но необходим только один!» Сложная цепочка последовательности событий плелась в его хитром древнем сознании, и уже спустя мгновение он выглядел обычным Вицеллием. Скоро последует череда смертей, ужасных и опустошающих. Но демону было плевать! Если бы стоял выбор – жизнь Мари или жизнь этого мира, – он бы поверг в прах и испепелил весь Сангомар, убил каждого младенца, женщину или старика собственными руками.

– Эй, посторонись с дороги! Ты здесь не один!

Вицеллий открыл глаза и остывающим взором, в котором еще бесновалось пламя прошлых эпох, недовольно взглянул на высокого стражника. За ним, в дорогих и ладно выкованных доспехах, что указывало на служение господам, в повозках сидели понурые рабы: наги, люди, вампиры, оборотни и даже один дэв. Смиренными взглядами они уперлись в пол, на их щеках горели магические клейма, а края хлопковых рубах трепал ветер. Их босые ноги и хвосты касались друг друга.

– У него, видать, черти в ушах ковыряются, – продолжил первый. – Эй, старый увалень, прочь с дороги королевской гвардии!

– Оглох, что ли? Тебе громче крикнуть? – окликнул уже второй.

Путник был один, а значит, несильно богат, поэтому уставший от долгого пути стражник имел полное, по его мнению, право излить свою злобу.

– Покричите… – с раздражением отозвался Вицеллий. – Покричите, если ничему другому не научены: ни уму, ни такту.

– Да ты… ты…

Стражники, что первый, что второй, резко замолкли. Ледяная усмешка легла на лицо Вицеллия, и он, тоже выплеснув злость на двух бедолаг, направил кобылу вслед за своими спутниками. Плечи его, доселе сгорбленные под тяжестью дум, расправились, и вид снова стал противным и вредным. А два охранника, выпучив глаза друг на друга, вдруг раскрыли рты и закричали что есть мочи.

Вицеллий подстегнул кобылу пятками остроносых сапог и поравнялся с Юлианом и Фийей, которые обернулись и непонимающе уставились на застывших посреди дороги двух мужчин, которые натужно рвали глотки, пока рабы хлопали глазами, приподнявшись в повозках.

– Полоумные какие-то… – прошептала Фийя.

– В больших городах хватает безумцев. – Юлиан поторопил коня и, взглянув на угрюмого Вицеллия, который даже не посмотрел на истошные завывания, качнул головой.

Для себя Юлиан решил, что вскоре оставит Вицеллия. Проследит, чтобы тот сделал свое дело, так как чувствовал ответственность за вредного, но уже в чем-то немощного учителя. И расстанется с ним. Возможно, последует его совету и представится его сыном, чтобы скрыть свою сущность. По закону преступления отцов никогда не распространялись на их детей, поэтому Юлиану, кроме косых взглядов, ничего не угрожало. А после расставания он снимет небольшой домик и пару-тройку лет поживет в Элегиаре, познакомится с самым роскошным и величественным городом мира, чтобы позже отправиться с Фийей дальше, на юг, в прославленные Нор’Мастри и Нор’Эгус. Если там, конечно, к тому моменту утихнет назревающая война.

Вдоль дороги вырастали крестьянские дома. С каждым пройденным шагом они жались друг к другу все плотнее. Огороды мельчали, но упрямо продолжали тянуться вслед за путниками, пытаясь отыскать себе место. За это время Юлиан уже дважды объехал бы Луциос, но сейчас он только-только миновал город за стеной и подъехал к высокой арке самого города.

Подняв голову, он всмотрелся в высокие ворота, за которыми начинался дышащий пылью от повозок, но огромнейший Элегиар.

– В Мастеровом районе запрещено двигаться верхом! – раздалось требование справа.

В тени нависающей воротной башни стояла охрана и зыркала исподлобья с неприкрытым раздражением. Юлиан и Вицеллий спешились. Фийя похлопала глазами, не понимая языка расиндов, пока наконец не сообразила, чего от нее хотят, и тоже выскользнула из седла. Крепкий стражник в железной шляпе-капеллине одобрительно кивнул, и настороженности в его глазах слегка поубавилось.

Дорога расширилась и теперь вела путников между двух-, трех– и даже четырехэтажными зданиями. Каменные домишки попеременно сменялись деревянными, не было никакой стройности ни в облике их, ни в форме, но выглядели они добротными, стоящими дорого. Фийя открыла в восхищении рот и, боясь при сварливом веномансере что-нибудь сболтнуть, молча взирала на огромный город. Периодически она все же закрывала рот, но потом удивление брало верх, и тот снова открывался.

Одевались здесь совершенно иначе, чем в Ноэле. Ноэльцы любили светлые мягкие одежды, в костюмах элегиарцев же сквозила враждебность. Повсюду был черный цвет… Бедный люд старался украсить невзрачный костюм хотя бы одной темной деталью. Как заметил Юлиан, на всех жителях – на их шляпах, рукавах, шее – где-нибудь да виднелась черная лента. А вот алого, коим щеголял Вицеллий гор’Ахаг в память о своей молодости, нигде не встречалось.

– Какие огромные, – не выдержав, сказала Фийя, разглядывая обступившие город стены. – От кого же их строили такие, ну вот такие. От чудовищ?

– От нищеты, – буркнул Вицеллий.

– Надо отыскать хороший постоялый двор и оставить лошадей, – заметил Юлиан.

– Подожди, – покачал головой веномансер. – Сначала заглянем в одно место! Иди за мной!

И трое путников направились куда-то влево от ворот. Шли долго. Добротные дома постепенно серели, скрючивались и стали коситься во все стороны, подпирая друг друга. Простор пропал, и вампиры растянулись вереницей, с трудом протискиваясь по грязным проулкам с запахом экскрементов.

Один из таких проулков, куда уверенным шагом свернул Вицеллий гор’Ахаг, окончился тупиком и уперся в стену города. Та зловеще нависла, сдавила и грозилась вот-вот расплющить. У ее подножия, в тени, пряталась сгорбленная двухэтажная лачуга с соломенной крышей. Веномансер прочистил горло и требовательно постучал несколько раз в покосившуюся дверь.

Ждать пришлось долго. Наконец послышалось шарканье старика или старухи. Дверь со скрипом отворилась. В проем высунулась седая плешивая голова вампира: беззубого, с пустыми глазами, видимо почти незрячими.

– Кто здесь? – прошептал старик.

Он принюхался, поводил головой на расстоянии васо от путников. От его неухоженного вида Фийя поморщилась.

– Ты слуга Пацеля? – поинтересовался сухо Вицеллий, уже привязывая к колышку кобылу.

– Да… Я…

– Я его друг.

Не спрашивая, Вицеллий зашел внутрь и сказал:

– Юлиан, снимай перстень, меч и давай сюда кошель.

– Сначала объяснитесь.

Граф уже стоял посреди совсем бедного дома, где были лишь грубый льняник, очаг, обложенный камнями, и груда хлама на втором этаже, что напоминал скорее ярус под крышей.

– Это слуга моего друга, – указал Вицеллий на оборванца-старика. – Уже более тридцати лет он верно служит Пацелю. Преданнее собаки. Оставь пока здесь все свои вещи, чтобы не привлекать лишнего внимания.

– В кошеле слишком много золота. Я не доверяю неизвестному мне слуге.

Все это время старик стоял и качался где-то в углу, точно больной. Юлиану сначала показалось, что он очень дряхлый, но, приглядевшись, к своему удивлению, обнаружил, что ему нет еще и ста лет. Однако лицо слуги словно разъели болезни, руки тряслись, а пустые глаза бессмысленно смотрели вдаль.

Тем временем Вицеллий гор’Ахаг вскарабкался по лестнице, скрипя перекладинами и своими старыми костями. Взобрался очень резво, даже удивительно резво для столь почтенного возраста. Достал наверху холщовый мешок, спустился, уложил его на пол и распахнул.

– Дай кошель. Кое-что покажу! – затребовал он у своего ученика.

Потом небрежно швырнул кошель прямо в мешок. Ожидаемого стука об пол не последовало. Граф нахмурился, сделал шаг вперед и вытянул шею. В мешке будто зияла беззвездная ночь, и, хотя он был неглубок, дна видно не было. А посреди этой ночи лежал, словно покачиваясь на волнах, кошелек с монетами.

– Эй, ты! – подозвал Вицеллий айорку и затянул шнуры на горловине. – Достань кошель!

Фийя осторожно подошла, раскрыла мешок и засунула туда руку. Ничего не нащупав, она еще шире распахнула свои и так вечно распахнутые, как у совы, глаза и полностью развязала шнуры. Внутри оказалось пусто. И дно было совершенно обыкновенным, холщовым и смятым.

– Что это… – не поверил Юлиан.

– Это старый подарок Пацелю от одного могущественного мага из Байвы. Артефакт… причем очень редкий, времен Слияния, – по губам веномансера скользнула на удивление теплая улыбка, не свойственная его лицу, но так же резко пропала. – Иди сюда.

– Но здесь только что был кошель! – в ужасе прошептала Фийя, ничего не понимая.

– Уйди! – цыкнул на нее веномансер. – Дай свою руку, Юлиан.

Граф неуверенно подал длинную ладонь, за которую тут же ухватились. Своей второй рукой Вицеллий обхватил горло мешка, где были шнуры, и прикрыл глаза. И ничего, ни искры, ни заклинания…

– А теперь попробуй открыть, – сказал он.

Стоило Юлиану наклониться и открыть мешок, как тут же он увидел свой толстый кошель.

– Невероятно! – с восторгом воскликнул он. – Как это возможно?!

– Возможно, как видишь… Любой, кого одной рукой коснется хозяин мешка, а другой – самой вещи, тоже станет его владельцем.

– Он бездонный, что ли? – с придыханием протянул Юлиан, вытянув мешок и нырнув туда рукой.

– Да. Чем больше нагружаешь, тем больше отдаляется дно.

– А если упасть туда?

– Пока не затянешь шнуровку, ничего не произойдет, – поднял бровь Вицеллий.

– А если кто-то затянет мешок, пока внутри будет человек?

– Не советую экспериментировать, – зловеще ответил веномансер. – Сложи сюда перстень, меч и кошель, взяв нужную тебе сумму, – никто не найдет. И об этом никому ни слова. Слишком ценная вещь…

Волшебный мешок подействовал столь завораживающе, что вскоре все вещи, которые могли выдать владельца, уже лежали в нем. Туда же отправился и меч в ножнах.

– А где же сам Пацель? Давно ты его видел? – обратился Юлиан к немому старику-вампиру.

Тот качнулся один раз, качнулся второй и ничего не ответил. Даже не удосужился посмотреть на графа, только на лице его непонятным образом отображалась вечно сменяющаяся череда эмоций.

Брови Юлиана сдвинулись на переносице.

– С ним все в порядке?

– В полном, – кивнул Вицеллий.

– А если будет пожар?

– Мешок не горит. Когда тебе что-то понадобится спрятать или взять, постучи пять раз в дверь этого слуги, он откроет. Тогда бери что нужно и всегда шнуруй.

– Скажите-ка мне, а матушка знала об этом мешке?

– Она знает все! – усмехнулся Вицеллий.

Он спрятал мешок на втором этаже, посреди прочего хлама, и покинул лачугу.

Слуга по-прежнему шатался. Выпроводив гостей, он присел на земляной пол и в таком же состоянии отрешения стал лакать протухшую кровь из кувшина, роняя капли на пол. А Юлиан еще долго оборачивался, запоминая забытую богами улочку, упирающуюся в стену. Кто бы мог подумать, что такая волшебная вещь будет выглядеть так неброско и серо? Хотя, с другой стороны, рассуждал он, никто и не позарится на такой хлам. Даже ворье, оказавшись в доме волей случая, проскользнет мимо этого мешка. И даже если откроет, то, ничего не увидев, так и бросит на полу. А ведь сколько всего полезного можно взять с собой с помощью такого чудесного приспособления?

Перед рассветом из сумы, которую всегда носил с собой под плащом, Юлиан извлек пузырек и, откупорив, залил содержимое в рот. Холодная кровь прокатилась по горлу, оставив привкус горечи. Ксимен, зиалмон и белая роза – это был последний пузырек смеси из поданных ему учителем. Неприятный вкус придавала именно белая роза, та самая, тайну которой Вицеллий так никому и не раскрыл. Он всегда самостоятельно заказывал ингредиенты из Аль’Маринна, отправляя важного гонца с зашифрованными поручениями, которые тот не понимал. На просьбы пролить свет, какой же яд скрывается под столь поэтичным названием, веномансер ехидно отвечал: «Вот если имеешь хоть толику ума, то со временем разгадаешь сам».

Белая роза имела совершенно иное действие, чем ксимен и зиалмон. Те два яда сковывали, отчего тело каменело и бессмертный падал на землю, кашляя кровью, а потом и вовсе замирал. При употреблении белой розы, наоборот, наступала очень активная реакция. Учащалось сердцебиение, пот катился градом, а в желудке и кишечнике после контакта вырабатывалась белоснежная пена, хлопьями выходившая изо рта, носа и даже заднего прохода. Потому яд и получил такое красивое название. При ксимене и зиалмоне бессмертный пару дней лежал, будто мертвый, неподвижно и умиротворенно. А вот при белой розе на его долю выпадала безостановочная сильная тошнота, дополняемая чувством, что он вот-вот сойдет с ума оттого, как бешено стучит сердце в груди, а мышцы сковывают болевые спазмы.

Юлиан испытал все это на себе. Будучи неопытным, он однажды залил в себя слишком большую дозу. В те дни Вицеллий безудержно хохотал над позорно спрятавшимся среди камней на берегу учеником, который к началу четвертых суток иссох, словно труп, и лежал среди лужи белой и вонючей пены, в струпьях и язвах. После того случая граф получил исчерпывающий опыт и быстро научился считать правильную дозу.

С рассветом Юлиан уже стучал в дверь, чтобы Вицеллий впустил его. Тот долго возился за стенкой, сопел, ворчал, и непонятно было, чем он занят. Наконец, собравшись, в темно-сером платье с золотыми пуговицами и бархатной алой пелериной, он открыл дверь своим спутникам.

Юлиан вошел в комнату.

– Учитель…

– Чего?

– Значит, так… У ворот Золотого города разговаривать буду я. А вы тихо стойте в стороне. Когда получите свой долгожданный полувековой вклад, мы с вами навестим слугу в Мастеровом районе, где я заберу свои вещи. Далее мы расстанемся… И снимите, ради всех богов, алую пелерину! Не привлекайте к себе излишнего внимания!

– И не подумаю! – Веномансер высокомерно поправил на ней золотую цепочку.

– Тогда завернитесь хотя бы в плащ! Нам нужно пробраться к Нактидию неузнанными, забрать вклад и вывезти вас из Элегиара как можно скорее. Будьте благоразумны, прошу вас.

Поразмыслив, Вицеллий вдруг послушно кивнул и подсунул края выбивающейся пелерины глубже под плащ, который накинул сверху. Затем, подумав, нахохлился и надвинул на свою седую голову капюшон. Обрадованный, что к старику вернулся глас разума, Юлиан вместе со своей айоркой начал спускаться.

Город пробуждался. Солнце показалось из-за каменных стен. На улицах стоял живой гул. Юлиан, Вицеллий и Фийя вышли на мостовую, взобрались вверх по ней: мимо шума рынков, стука молотков в кузницах, тягучих запахов аптекарских домов, густого аромата смолы в сапожных мастерских, все дальше и дальше – к единственному входу в Золотой город. Поражаясь размеру города, Юлиан с интересом рассматривал снующий туда-сюда люд и паланкины, в которых прятались за занавесками господа. На него, высокого северянина, с интересом глядели из паланкинов, и он отвечал встречными взглядами, замечая роскошные одежды, украшения, красивых женщин.

Спустя полчаса они достигли высоких кованых ворот. Сквозь эти ворота в виде огромного ветвистого древа можно было попасть в Золотой город, куда простому люду уже хода не было. За ними, охраняемыми двумя нагами и магом, виднелись приятные глазу простор и чистота, а также богатые особняки с крытыми террасами, ползущие по стенам вечнозеленые бугенвиллии, налитые кровавыми оттенками, махровые гибискусы в прямоугольных кадках между высаженными платанами. Особняки были трех– и четырехэтажными, чаще из белого камня с облицовкой из мрамора. Над дорожками на весеннем прохладном ветру колыхались алые ленты. Даже фонари вдоль дорог являли из себя произведения искусства – резные фигурки чертят, гарпий и суккубов держали в бронзовых коготках круглые полые шары из матового стекла.

– Да осветит солнце ваш путь, – поздоровался Юлиан с охраной, любуясь видом за воротами.

– И вашему пути я желаю света, – ответил маг, как того требовали правила приличия. – Чем могу быть полезным?

– Мы направляемся к почтенному гор’Нааду, помощнику главного казначея Его Величества.

– По какому вопросу?

Пожилой маг, на лице которого были охранные отметины, окинул внимательным взором прибывших. Аккуратные, статные, хранящие полуулыбку на устах – аристократы, стало быть.

– Насчет крупной суммы займа в золоте, – ответил Юлиан. – Мы прибыли издалека.

– Откуда?

– Ноэль…

– Почтенный гор’Наад знает о вас?

– Он знает, что мы должны прибыть.

Давно магу не доводилось видеть исконных северян, поэтому он с интересом посмотрел на незнакомца, на его спокойное лицо, на котором царила порядочность – та самая, чистая, которую невозможно подделать. Тем более к Нактидию частенько захаживали знатные господа из прочих городов и даже королевств. Не найдя причин для отказа, маг собрался было махнуть стражникам-нагам, чтобы один из них проводил гостей. К тому же позади к калитке уже тащилась груженная перцем и зеленью подвода, которую следовало проверить и пропустить.

Однако Вицеллий, доселе молчавший, демонстративно снял плащ, показал свою красную пелерину и вышел вперед.

– Эй, ты! Тебе что непонятно? Отворяй врата!

– Кхм… кхм… – От такого грубого обращения маг вскинул мохнатые брови и заявил: – Золотой город закрыт указом короля. Я вправе задавать вам любые вопросы, которые сочту нужными, и я же решаю, открывать ворота или нет.

– Извините моего отца, – вмешался Юлиан. Он метнул на Вицеллия гневный взгляд. – На старости лет он стал бестактен и невыносим, но я побоялся оставить его без присмотра… – Затем он добавил с нажимом: – Отец, пожалуйста, не вмешивайтесь!

С виноватой улыбкой он развел руками, мол, старик, что с него взять? Но Вицеллий обошел его по дуге и снова нарочитым жестом поправил алую пелерину. Нахмуренным взглядом охранный маг смотрел то на прибывших, то на накидку, морщил и чесал лоб.

– А я не собираюсь молчать! – неожиданно заявил Вицеллий. – Я – Вицеллий гор’Ахаг, королевский веномансер! И я имею полное право передвигаться вместе со своим сыном по Золотому городу. Причем безо всякого разрешения плешивого низшего мага! Открывай ворота!

Поначалу охранный маг выпучил глаза, но затем усилием воли потушил в себе волнение. Наги на воротах поднялись на мощных хвостах, сжав оружие и переглянувшись в ожидании приказа, пока маг в страхе разглядывал алую пелерину – символ аристократии три десятилетия назад.

– Конечно… Конечно… – тело его медленно оттаяло от паники. – Подождите немного, почтенные! – добавил маг. – Я отправлю стражников узнать у почтенного Нактидия, готов ли он вас встретить. Как представить вашего сына?

– Юлиан гор’Ахаг, – ответил Вицеллий.

– Вы пока проходите… Подождите здесь, за воротами, – пригласил маг. Он торопливо поднялся из плетеного кресла и шикнул на нагов. Те убрали протазаны и распахнули в воротах калитку с древесным узором.

– Мы побудем здесь, – воспротивился Юлиан.

– Пойдем внутрь! – качнул головой Вицеллий. Он перешел к магу, на другую сторону ворот, и поманил к себе рукой.

– Мы остаемся! Подождем вас! – отступил Юлиан. Он огляделся и успел схватить Фийю за руку за миг до того, как она послушно миновала калитку. Стоило это сделать, как она точно очнулась, захлопала глазами, не понимая, почему у нее вообще появились мысли повиноваться старому веномансеру.

– Ну чего ты там возишься, а? – позвал Вицеллий.

Обернувшись, Юлиан увидел груженную овощами телегу, которая ждала своей очереди, и, отойдя, качнул головой. Он стоял и глядел исподлобья, понимая, что если окажется на той стороне, то пути назад не будет и решетка тут же со зловещим грохотом захлопнется за его спиной.

Между тем охранный маг незаметно сорвал со своей шеи амулет.

– Что с тобой, сын? – спрашивал веномансер.

– Еще раз вам повторяю. Идите сами!

– С утра мы собирались сделать это вдвоем, – недовольствовал Вицеллий, колко впиваясь глазами.

– Напомню вам, что с утра вы не совершали глупостей, отец… Я подожду вас на постоялом дворе, пока вы решите свои монетные дела со старым другом, а затем мы продолжим свой путь, куда планировали изначально! Удачного вам разрешения дел, но без нас!

С облучка повозки спрыгнул курчавый торговец, но его остановил наг, зашипев: «Ш-шдите». Тут же к воротам подошел и вернувшийся с ночного дозора отряд городской стражи, который остановился позади. Охранный маг подал им знак подождать. Юлиан почувствовал, что ему в спину дышит два десятка закованных в доспехи мужчин, вооруженных тесаками, а также короткими копьями. Тогда он сделал еще шаг назад, сквозь них, утаскивая за собой непонимающую айорку, как из-за поворота, утопающего в пышной зелени кроваво-красных бугенвиллий, вдруг слишком быстро вернулся один из стражников вместе с полным лысым мужчиной. Мужчина был одет в узкие шаровары золотого цвета и носил красный пояс с монетками, наговоренными на богатство, которые забавно позвякивали при движении. Судя по льстивой улыбке, он был вампиром, тем самым Нактидием.

– О, здравствуй, мой сердечный друг! – сладко произнес вампир Нактидий, обнажив клыки. – Да благоволят тебе Праотцы! А почему вы до сих пор здесь? Проходите же в мою скромную обитель, будьте дорогими гостями. Вицеллий, старина, расскажешь о своем житье-бытье, – он пухлой дланью сделал радушный жест в сторону улиц. – Там стоит же твой сын, да? Так отчего он за воротами? Ну же!.. Я столько лет тебя не видел, Вицеллий! Даже и не ожидал встретить…

– Прошло полвека с тех пор, как я занял тебе триста сеттов, – отозвался веномансер, улыбаясь. – Помнишь?

– Как же мне забыть это? – также улыбнулся Нактидий. При всем его напускном радушии выглядел он как обыкновенный мерзкий златожорец. На лице его читался также и испуг.

– Теперь я хочу забрать восемьсот сеттов. Юлиан! Ну что с тобой? Пойдем отдохнем у моего друга. Ты видишь, что нас ждут?

– Жду-жду… – медленно повторил Нактидий.

– Нактидий, вы же не отправляли письмо в Ноэль, так? – крикнул ему вдруг Юлиан из-за ворот.

Побледневший Юлиан отодвинулся еще, отпихнув курчавого торговца. После ответа он собирался вместе с Фийей быстро скрыться из виду. На нем сошлось перекрестье взглядов как охранного мага, так и Вицеллия, и вампира-банкира, и выдвигающейся со всех сторон охраны, которая появлялась отовсюду: и из улочек Ремесленного района, и из улочек Золотого.

– Какое письмо? – спросил Нактидий, делая шаг от Вицеллия. – Как я мог написать тому, кто пропал без вести, когда его искало все королевство, чтобы повесить за измену и попытку убийства? Его, отпетого негодяя?

А потом из-за того же самого поворота показался высокий по меркам южан, но на полголовы ниже Юлиана рыцарь, от которого разило псиной, – оборотень. Он жестко глянул на невозмутимого Вицеллия, который стоял рядом с Нактидием, вытирающим испарину с лица и постепенно отходящим все дальше в глубь двора.

– Глазам своим не верю! – рыкнул оборотень. – Да как у тебя наглости хватило вернуться, Алый Змей?! Хватайте его!

– Там еще его сын! – возопил охранный маг, ткнув пальцем.

– Хватайте и его! Все они, гор’Ахаги, лжецы и ублюдки, по которым давно плачет висельное дерево!

Но Юлиан уже потянул Фийю за собой, и они, прорвавшись сквозь пока еще стоящий отряд, ринулись к улочкам, чтобы скрыться за ними.

– Что происходит, тео? – не понимала айорка.

– За мной! Не отставай! – рявкнул граф.

За ним, точно мука из мешка, высыпала вся охрана, которая наконец-то сообразила, что от нее требуется. Юлиан и Фийя только подбежали от этой площадки перед воротами к улочкам, как оттуда показался еще один отряд городской стражи, который также возвращался после ночного обхода. Им крикнули, и они кинулись навстречу беглецам, ощерившись сталью. Фийя, вздрогнув, застыла и в ужасе уставилась на окруживших ее людей. Сзади подбежали уже другие, кольцо замкнулось, Юлиан дернулся и также застыл, когда его васильковую рубаху пропитала кровь от уколов наставленных на него копий.

– Тео, тео, что это… – зашептала айорка.

– Фийя… – прохрипел Юлиан на аельском языке. – Ничего им не рассказывай… Если не вырвемся, молчи о том, кто я. Поняла? Иначе не сносить мне головы.

– Тео Юлиан не виноват! – вдруг надрывно закричала Фийя. Глаза ее зажглись лихорадкой. – Господин Вицеллий… Это все он! – она выкинула руку в сторону веномансера. – Он, змея поганая, гадости всем строит! Права была Кая!

– Помолчи… – прошипел ее господин, понимая, что могут найтись те, кто поймет ее крики на аельском языке.

– Тео Юлиан, – айорка взмолилась, рыдая, – скажите им, что происходит… Скажите, что мы оказались здесь ненароком…

Стоящий за воротами Вицеллий нахмурился, взгляд его, колючий и опасный, вцепился в женщину. Внезапно она замолкла и сделала два быстрых шага к кольцу стражников, точно ее подтолкнуло к ним. На нее тут же наставили пару копий. В каком-то полоумном безумии, не ведая, что творит, служанка кинулась вперед.

– Фийя!.. – вскрикнул Юлиан.

Охнув, айорка уже проясневшим взглядом посмотрела на свою грудь. На ее платье расплывалось кровавое пятно от упирающегося в него наконечника, который вошел на пол-ладони вглубь, в сердце. Фийя покачнулась. Юлиан готов был броситься к ней, но ему не позволили, наставили копья. Ноги айорки подогнулись, она со стоном осела на колени и схватилась за платье, напитанное кровью.

– Помогите ей, пока не поздно! – крикнул Юлиан.

– Праотцы помогут… – был ответ оборотня.

Видя, как пустеет взгляд Фийи, Юлиан, не выдержав, вырвался в сторону служанки, чтобы добраться до нее и унести прочь. Быстрым движением, поднырнув под копье, он ударил ближайшего стражника, вставшего на его пути. Стражник покачнулся, завалился на других – и кольцо разомкнулось. Между тем Фийя тихонечко, но мучительно постанывала от боли, точно боялась этим причинить кому-то неудобство, и глядела на графа полными слез глазами. Время было на исходе… Взгляд Фийи замер, и тогда Юлиан с оборвавшимся сердцем попытался броситься прочь, к улицам, чтобы спастись хотя бы самому. Его укололи в плечо, он увернулся от второго укола, снова поднырнул и хватил по затылку попавшегося под руку локтем. На него напали сбоку. Не задумываясь, он сомкнул пальцы на шее нападавшего, отчего та мигом хрустнула. Однако перед ним уже выросла сплошная металлическая стена. Его схватили за волосы, за рубаху и попытались завалить. На него накинулись всем гуртом. «Хотят взять живьем», – понял он. Алого Змея, покорного и смиренного, уже повязали, и он стоял у ворот с опущенной на грудь головой.

– Вяжите! Сбежать хочет! – рычал оборотень.

Сзади на убегающего накинулись, несколько пар рук схватили его за васильковую рубаху, за волосы, ноги, руки, сильно потянули на себя. С сухим треском рубашка порвалась, и в руках незадачливых стражников остался лишь лоскут. Юлиана сильно приложили по голове рукоятью меча. Затем кто-то ловко подсек его ударом ноги, он рухнул ничком, и на его голову и спину обрушились грозные многочисленные удары. Ускользающий глас разума умолял его смириться с тем, что он не успел совершить побег, умолял остановиться! Иначе сущность бессмертного раскроют! Не понимающий, почему так все произошло, Юлиан чудом услышал доводы рассудка. Краем глаза он увидел мертвое тело айорки, по которому безжалостно топтались, и затих. Все было кончено…

Услышав зловещий скрежет кандалов на руках, Юлиан замер на полу, под грудой копошащихся стражников. За ним последовал еще один скрежет – уже в районе ног. Теперь граф не мог даже пошевелиться. Грубый холщовый мешок обхватил его голову, шнуры больно врезались в шею – и грязное, истоптанное тело Фийи со следами сапог скрылось от больного взгляда. Фийя такого не заслужила, думал он. Ноги Юлиана оторвались от земли. Его подхватили несколько рук и куда-то понесли.

Он ничего не понимал…

Почему такой негодяй, как Вицеллий, подставил себя и обрек на смерть? Что случилось в этом мире? Отчего такая тяга к жизни, какая была в этом старике, куда-то исчезла?

С Юлианом не церемонились: занесли через ворота, закинули в повозку, придавили сверху острыми металлическими локтями и коленями, а у горла легло холодное лезвие кинжала, чтобы пленник и не думал дернуться. Две кобылы в упряжке торопливо застучали копытами по мостовой. Где-то рядом разносился скрип еще одной подводы, вероятно с Вицеллием.

По бокам переговаривались.

– Двоих убил! Двоих! – слышался шепот.

Когда повозка замерла, графа достали, схватили под мышки и потащили. Обходились грубо: колени оббивались о ступеньки, а тугие оковы моментально натерли руки и ноги в кровь.

Рядом смиренно шел Вицеллий. Его запах отчетливо пробивался сквозь холщевину мешка. Почему так случилось? Почему нет в происходящем никакой логики? Пытаясь окончательно не потерять рассудок, не уподобиться учителю, Юлиан чувствовал, как на его плечи осела тяжесть.

Подъем закончился, начался спуск по крутым каменным ступеням. Вероятно, дошли до отделения тюрьмы. Через время раздался скрип железных решеток, потом еще один. Ничего не видя в мешке, Юлиан, однако, все прекрасно слышал. Они миновали темницы, где сидел люд, кричащий и галдящий, потом свернули вправо, отчего колени больно ударились о высокую ступеньку перед резким спуском. Там его снова приподняли и подволокли к решетчатой двери. Зазвенели цепи на кандалах о толстые пруты, дверь отворили и заключенного затащили в темницу.

– Прошу, дайте мне провести последние часы с отцом, – глухо попросил из мешка Юлиан.

– Закрой пасть! – Кто-то ударил его в бок.

Запах Вицеллия пропал, зато послышался звук открываемой далекой камеры. В мыслях Юлиан грязно выругался: он сам хотел стать палачом и узнать причину безумия из воспоминаний своего учителя.

– Тщательно обыщите этих змей. Особенно старшего! Обыскивать в перчатках, потом их выбросить. Ясно?! – рыкнули где-то в коридоре.

С Юлиана срезали все вещи, распотрошили шаровары. Он слышал, как их кромсают на лоскуты, выискивая спрятанное. В темнице расхаживали мягкими шагами еще двое вампиров, которые забирали то, что подавали им пыхтящие охранники. Потом Юлиан догадался, что, скорее всего, это веномансеры… Он то и дело слышал, как те шумно втягивали носом воздух, проверяя облачение на яды.

– Снимите с него мешок.

Мешок грубо сдернули, вырвав с ним клок черных волос.

– Открой рот.

Резкий удар в бок, и Юлиан, взвыв, послушно распахнул рот, куда заглянули сразу двое худых и бледных как смерть вампира. К лицу поднесли фонарь, состоящий из круглого шара и металлического каркаса с ручкой. Его потерли, и он засиял очень ярко, временно ослепив.

– Закинь голову вверх…

– Язык подними. Теперь вытащи.

– Яда нет, – подытожили они.

Когда фонарь убрали от лица Юлиана, он часто заморгал и смог осмотреться. Тюрьма была просторной – для знатных пленников. Помимо двух тощих вампиров, у которых от нижней губы до подбородка протянулась алая черта, тут находилось еще пятеро стражников. В темницу вошел пожилой человек, одетый как Падафир: черное платье, расшитая золотым деревом накидка, обвивающие тощую шею черные ленты. Боевой маг, он же охранный.

– Проверили? – спросил он.

– Безопасно, – кивнули одновременно два веномансера, сложив руки на животах.

– Тогда закрепите его у стены!

Нагого графа, в кровоподтеках и с колотыми ранами, поволокли к стене. На его шее защелкнулись очередные кандалы. Маг прошептал на Хор’Афе длинную фразу, и эти кандалы на заведенных к потолку руках вошли в пазы, слились с ними, намертво прикрепив заключенного к стене. Убедившись, что узник теперь полностью обездвижен, маг осторожно подошел к нему и произнес куда более увесистую фразу, вытянув вперед руку и коснувшись окровавленной груди.

Ничего не произошло. Тогда он нахмурился и повторил заклинание. С тем же результатом.

– Сотрапезника нет… хм… странно. Он будто закрыт для меня, – маг нахмурился.

Оборотень Гоголос вошел в камеру уверенным шагом, а его окованные металлом сапоги звучно прогромыхали по камню.

– Червя нет?

– Нет, – последовал смятенный ответ. – Но реакция на заклинание странная…

– Нет – и ладно. Главное, паразит не сидит. Наденьте мешок и проваливайте! – рыкнул капитан стражи. – С ним позже поговорит сам Илла Ралмантон.

На мешке снова затянули шнур, отчего Юлиан почувствовал, что задыхается. Затем толпа покинула темницу. Громко лязгнула окованная железом дверь. Нагой, избитый граф сидел прикрыв глаза и не мог даже пошевелиться, разве что повести плечами вверх и вниз да развести в стороны стопы – щиколотки были скреплены оковами.

Время тянулось до невозможности долго. В тюрьме было тихо, как в склепе, и на Юлиана накатилась удушливая волна размышлений. Его учитель, Вицеллий гор’Ахаг, был тем, кто убьет тысячи, чтобы сохранить себе жизнь. Но как так вышло? Кто подослал фальшивое письмо? Может быть, хотели поквитаться со старым врагом? Нет, здесь явно другой мотив… И, вспоминая прошлое, Юлиан внезапно пришел к мысли: Вицеллий знал, что письмо было фальшивым, знал, что его ждет погибель на виселице. С какого же дня началось предательство Вицеллием семьи Лилле Аданов и, главное, самого себя? На этот вопрос ответа не находилось… Вся ситуация от отъезда и до ареста была абсурдной, словно воплощенный в жизнь кошмар полоумного. А еще Юлиан вспоминал Фийю, ее наивные, но самоотверженные попытки помочь, и чувствовал за собой вину, что не заставил айорку остаться в Ноэле. Почему его вновь предали? Не причастна ли к этому матушка, которая самолично отправила его в путешествие? О, отчего жизнь так насмехается над ним, обрекая на предательства со стороны родных и близких?

* * *

Минуты перетекли в часы. Надвигались вечерние холодные сумерки. Где-то вдалеке угрожающе скрипнула дверь, и несколько человек или вампиров вошли в тюремный блок.

По полу глухо застучала трость.

– Где он? – спросил пожилой, но ясный голос.

– Вот здесь, достопочтенный…

– Поставьте щит.

– Как прикажете, достопочтенный.

Трость стучала по камню, отдавая деревянным отзвуком. Затем раздался лязг тюремной двери Вицеллия… и все пропало. Как ни вслушивался Юлиан, ответом ему была тишина. Из того бессмысленного набора слов на Хор’Афе, которые сливались в монотонный бубнеж, он предположил: колдуны возвели вокруг темницы Вицеллия заслон, своеобразный звуковой барьер, оставляющий звуки внутри.

Что же ему делать? Тогда, в который раз, он снова бессмысленно заметался в кандалах, изгибаясь сильным телом. Пытался хоть как-нибудь вытащить из неглубокого паза в стене оковы. Безрезультатно. Это были чары! И пусть Юлиан был к ним невосприимчив, но магия заключалась сейчас не в нем, а в этом легком металле, больно сдавившем горло, руки и ноги. С ним граф ничего поделать не мог – только смириться.

Время снова потекло медленной рекой. На Юлиана неподъемным камнем навалилась слабость, и он погрузился в состояние отрешенного отупения, тяжело дыша через грубую мешковину. Ныло плечо, болела поясница, где-то за лопатками расплылся кровоподтек от смачного удара стражника, а в области шеи, запястий и щиколоток уже потемнели запекшиеся следы крови. Юлиан раздраженно дернулся, вырывая себя из полузабытья, и почувствовал, как горячая свежая кровь потекла поверх засохшей. Состояние безвестности угнетало больше, чем если бы он знал, когда и как умрет.

О чем же говорят Вицеллий и загадочный Илла?

Наконец в коридоре послышался стук той же трости. Шаги, неспешные и словно задумчивые, направились в его сторону.

Дверь отворилась с железным скрипом, впустив нескольких слуг. Слуги установили громоздкое кресло, чиркнув ножками по каменному полу, а после быстро удалились.

Тяжело проволочился подол платья, вероятно из парчи. Шуршание затихло, а громкий хруст старых суставов известил о том, что мужчина присел. Внезапно Юлиан перестал слышать все, что происходило в коридоре: стало быть, снова щит.

Деревянная трость стукнула сначала о пол, затем о подлокотник кресла: человек или вампир – Юлиан пока не ощутил запах сквозь плотный мешок – прислонил ее. Ткань длинного облачения зашумела. И воцарилась тишина… Незнакомец замер. Он тихо и размеренно дышал, молчал, и только уверенный стук его сердца говорил, что в камере еще кто-то есть.

Даже сквозь мешковину Юлиан чувствовал, что его изучают с головы до пят. Чуть позже кресло едва скрипнуло, будто незнакомец в нем оперся на руку в раздумьях.

– Тебе выдвинуто обвинение в убийстве двух горожан Элегиара, – спокойно возвестил голос. Голос того, кто живет умением говорить.

Затем он продолжил:

– Ты будешь повешен вместе с отцом на висельном дереве.

Юлиан не произнес ни слова. Что он мог сказать Илле? Что его обманули? Не поверят. Что Вицеллий ему не отец? Проверят. Не напади он тогда на стражу, был бы шанс избежать казни. Преступления отцов не должны ложиться на плечи детей – так гласит один из законов Элейгии, – но Юлиан сам подвел себя под смертную казнь из-за глупости и необдуманности.

Немоту узника Илла рассудил по-своему.

– Хорошо. Не хочешь говорить – не говори, твое право. Значит, и на тебя легла печать безумия. Иначе почему ты явился сюда вместе с отцом? – И он стал неспешно, с хрустом подниматься из кресла.

– Кто-то прислал письмо в Ноэль! Из дворца! – не выдержал Юлиан.

Вскинув голову в мешке, он ощутил наконец запах вампира. При движении кандалы болезненно впились в горло и растревожили уже затянувшиеся кровавой коркой раны.

От царедворца Иллы Ралмантона пахло травами, а точнее, лекарствами из них – тягучими и горькими. К ним примешивались сладкие нотки апельсина. Противоречивый букет из сладости и горечи одновременно.

– Какое письмо? – Илла вернулся в кресло.

– Оно было под пелериной… отца.

– Там не было никакого письма… – Илла помолчал и продолжил: – Вицеллия, как и тебя, раздели и обыскали. При себе он имел лишь пару пузырьков с борькором, рерркофом да кошель с двумястами пятьюдесятью треволами и пятьюдесятью двумя сеттами в серебре. – Затем добавил: – А в суме на постоялом дворе обнаружились пара нарядов да металлический гребень.

– Не может быть! Я сам видел, как отец спрятал письмо левой рукой во внутренний карман у правой груди, в крайний, к ядам.

Юлиан ничего не понимал. Как после осмотра могло остаться незамеченным свернутое письмо? Только если Вицеллий не избавился от него заранее.

– Расскажи подробнее.

– Двенадцатого дня Валгоса к дому прибыл гонец с письмом из Элегиара. Золоченый футляр, бычья кожа, тиснение в виде платана с лентами, красная шелковая петля в качестве ручки. Пах, кажется, цитрусом и можжевельником. Внутри послание от Нактидия гор’Наада, пригласившего старого друга забрать полувековой вклад из восьмисот сеттов… золотых.

Юлиан умолк, ожидая реакции.

– Продолжай, – прозвучал тихий, но властный голос.

К Илле обращались «достопочтенный». Он говорил уверенно, и в голосе его сплетались власть, непримиримость и сила. Юлиан догадался, что имеет дело с консулом, одним из правителей Элейгии. Консулов после реформ насчитывалось семь: король как первый из консулов, советник, веномансер, архимаг, казначей, военачальник и дипломат. Так кто же Илла? Точно не король, которого звали Морнелием, и не архимаг, потому что вампиры колдовать не умели. Для военачальника, выбирающегося из военных, всю молодость проводящих на полях боя, слишком спокойный, говорит тихо и, как показалось, голос повышать не привык. Остался выбор из казначея, веномансера, советника и дипломата.

– Это всё, – сказал Юлиан. – Отец предложил посетить Элегиар вместе с ним. Я же никогда не покидал земли Ноэля и потому согласился. Мы без задержек миновали Детхай, Дюльмелию и прямым ходом направились сюда. Больше, увы, ничего не знаю! Да, я поступил необдуманно, когда напал на стражу, но в тот момент я не понимал, что происходит, и испугался безумия отца. Как и сейчас не понимаю…

– Где вы жили в Ноэле?

– Подле Лорнейских врат, – Юлиан в точности повторил то, о чем ранее ему говорил Вицеллий. – У Харинфа.

– Харинфа? – сильно удивился пожилой вампир. – Харинфа Повелителя Бурь?

– Да, у него.

– Откуда Вицеллий знает Харинфа? Харинф отбыл из Элегиара в Байву до приезда Вицеллия из Аль’Маринна, и они никогда не встречались.

– Через Пацеля, именно ему Харинф завещал имение.

– Кто такой Пацель?

– Верховный маг Детхая.

– Я помню всех прихвостней, что вились вокруг Харинфа. И среди них никогда не было никаких магов и колдунов с именем Пацель.

– Не знаю… Мне не приходилось видеть его, он умер, но оставил в наследство своему товарищу Вицеллию особняк у Лорнейских врат, где я вырос.

Юлиан понимал, что рассказал все, что ему известно о Вицеллии, поэтому продолжать разговор не мог. Мысленно он взмолился всем богам, чтобы Илла не был слишком настойчив в своих расспросах.

– Харинф всю молодость и старость провел на посту архимага сначала в Элегиаре, потом в Байве в академии, – заметил Илла. – И ни с Детхаем, ни с выходцами из него дел не имел. Но тогда понятно, почему мы не нашли Вицеллия, если он прятался в родном особняке Харинфа. Мы там и не искали…

– Неужели мой отец вам ничего не рассказал?

– Нет. Его охватило дикое безумие, и на все попытки заговорить Вицеллий лишь блеял, рычал, мычал и неистово хохотал. Раз уж твой отец не сказал ни одного разумного слова… случайно… или намеренно… – с губ Иллы сорвался холодный намек: похоже, он считал, что Вицеллий мог осознанно прикидываться припадочным, – то дать все ответы мне должен ты. Что побудило вас приехать в Элегиар?

– Я уже говорил, – устало произнес Юлиан. – Прибыл посланец с письмом от Нактидия…

– Нактидий не мог прислать такого письма! – голос консула стал жестким. – Он на грани нищеты и едва сводит концы с концами, утопая в долгах за покупку должности помощника казначея!

В камере повисла недолгая гнетущая тишина. Затем Илла продолжил расспрос в куда более резкой форме:

– Вицеллий встречался с кем-нибудь в Элегиаре? До Нактидия.

– Нет.

– Он вел с кем-нибудь из Элегиара переписку, когда находился в Ноэле?

– Не знаю.

– Он или его гонцы посещали земли Элейгии после Гнилого суда?

– Не знаю. Скорее всего, нет.

– Где же он приобретал ингредиенты для ядов? На постоялом дворе нашли ваши сумы со следами очень опасных и дорогих ядов. Он и тебя обучил искусству веномансии?

– Да, обучал. Но я не знаю, где отец заказывал ингредиенты. – Юлиан испугался, что консул легко выяснит, откуда являлся посланный Вицеллием гонец.

– Не знаешь? Или не хочешь говорить? – голос Иллы стал вкрадчивее. – Тебя повесят, но если расскажешь все честно, то я позабочусь, чтобы тебя не пытали. Знаешь ли, у нас в подвалах очень опытные и изощренные истязатели… Они сделают так, чтобы каждый день казался тебе бесконечно долгим и ты взмолился о виселице как о спасении. А повешение, как ты должен понимать, я могу перенести на любой срок, достаточный, чтобы получить от тебя правду…

Юлиан остался безмолвен, с его губ не сорвалось ни слова. Ему просто нечего было сказать. А умом он понимал, что пустые мольбы ни к чему не приведут. Похоже, что Илла расценил это на свой лад и нарочито ласково пригрозил:

– Тебе сломают все конечности, одну за другой, медленно, намотав на железное колесо. Перед этим ты будешь оскоплен…

Последовала короткая пауза, но Илла не услышал того, чего хотел, – признаний. Тогда он продолжил:

– Тебе понравится, когда брюхо твое набьют хлебом и заткнут рот кляпом? Отчего еда будет постоянно выходить и возвращаться назад, разрывая внутренности мучительной агонией?

В его голосе, старом, но чистом, звучала сама погибель, и побледневший под мешком Юлиан уже буквально ощутил, как ему в глотку засовывают силой пищу.

– Я клянусь! Я ничего не знаю! Отец ни словом не обмолвился о том, что случилось тридцать лет назад, и о том, кто такой Нактидий и кто вы.

– Ты врешь.

– Нет! Я ничего не знаю!

– С месяц назад то же самое, как заклинание, твердил один из организаторов отравления нашего короля Морнелия. Этого человека с малых лет учили терпеть боль, молчать. Он не имел одной руки, детородных органов и глаза, был удивительно бесстрашен к любым мукам и участвовал более чем в двух десятках покушений на богатых господ. С кровью и насмешкой на губах он покрывал пособников и нагло врал, сидя в тех же кандалах, что и ты.

Казалось, консул повеселел, и в воздухе зазвучало довольное подобие насмешки.

– Уже спустя неделю он, харкая собственным дерьмом, пытался дотянуться губами до моих туфель, а пред ним лежал подписанный перечень с именами всех соучастников. В рыданиях он молил о том, чтобы я подарил ему скорую смерть. Но я никогда не отличался милосердием! Как и не любил вранья. Хочешь узнать, что случается, когда вызывают мое недовольство? Хочешь в подвалы, где до сих пор пытают того наглеца, который просто помыслил меня обмануть?

Юлиан замотал головой. Он не хотел. Он боялся, хотя и старался не выдать липкого страха, спутавшего тело.

– Послушайте, я вижу, что, даже если попытаюсь вас обмануть выдуманной историей, это не выйдет…

– Не выйдет! – перебил жестким эхо Илла. – Правду! Скажи ее. Не испытывай мое терпение. Я дарую тебе последний шанс закончить свою никчемную жизнь почти без боли.

– Но мне нечего вам рассказать!

Старые колени Иллы зловеще хрустнули, когда он поднялся из кресла, и Юлиан живо представил, как с более сухим хрустом скоро сломают и его конечности, только по-настоящему. А вот сухожилия порвутся очень мягко, неторопливо.

Размеренно застучала к выходу трость, переплетаясь с шуршанием тяжелого облачения по полу.

– Мой отец был холоден и сдержан в общении со мной! – Юлиан не мог подавить дрожь в голосе. – Я пытался узнать у него, спрашивал и хитростью, и лестью, но он был непоколебим и всегда лишь усмехался, говоря, что «на длинном языке хорошо вешаться»! А матушка Филиссия, которая была тогда в Элегиаре, слишком рано умерла и не успела ничего поведать! – Юлиану было противно от самого себя, от своего жалкого состояния и сиплого голоса, но он не мог остановить рвущийся поток слов, надеясь хоть как-то убедить консула. – Я знал лишь о том, что мы едем забирать старый вклад в восемьсот сеттов. Это слишком большая сумма, чтобы ее игнорировать! А отец утверждал, что Нактидий гор’Наад – его старый друг и верный товарищ и нам ничего не угрожает. Но он, похоже, действительно в край помешался, потому что в последние дни вел себя очень странно… Я вам клянусь своей честью, всем этим, потому что больше у меня ничего при себе нет, что я несведущ насчет планов отца! Я жертва его припадка, а не пособник!

Юлиан сказал все, что мог. Добавить было нечего. С несчастным стоном он обмяк в кандалах и закрыл от ужаса глаза, которые и так были слепы из-за мешковины. Если его начнут пытать, то бессмертие явит себя, и тогда Илла окажется прав: последние дни его никчемной жизни станут самыми страшными! Он даже почувствовал, как горячая и живая кровь, доставшаяся ему от Гиффарда, забурлила, потекла быстрее прежнего по худощавому телу, словно поджидая нового хозяина.

Но Илла внезапно стал странно безмолвен, замерев где-то между креслом и тюремной дверью. В узилище повисла напряженная тишина. Юлиану даже показалось, что сердце Иллы странно затрепетало, заметалось в груди туда-сюда.

– Сколько тебе лет? – наконец прозвучал холодный вопрос.

– Тридцать, – ответил из-под мешка Юлиан.

Опять тишина. В конце концов глухо застучала палка по направлению к пленнику. Илла медленно приблизился, обошел заключенного сбоку, чтобы его не опрокинули ударом ног в кандалах. Послышался стук трости о стену. Мягкие пальцы коснулись шеи Юлиана, поддели тугой шнур, ослабили, перстни остро царапнули щеки. Мешок полетел на пол.

Глаза Иллы мерцали нечистым светом в полутьме узилища. Лицо его было страшным: скуластое, бледное, лишенное кровинки и похожее на обтянутую тончайшим пергаментом кость. Черная, едва тронутая серебром щетина обрамляла лицо внизу – по контуру и над губой, а длинный нос был очень широк в переносице. Илла казался скелетом в облаке черных одежд, богато усыпанных златом, рубинами и гагатами.

Между ним и узником тихонько покачивался край черного шаперона, намотанного тюрбаном. На этом крае блестела золотая брошь в виде платана. Но Илла, а точнее, глаза его – ибо только они, ясные и злые, были живы на давно мертвом лице – глядели сквозь брошь. Илла и Юлиан смотрели друг на друга, не отводя глаз. Илла глядел с маской беспристрастности. Ненадолго сквозь маску проступила тень беспокойства, легла усталостью на и без того изможденное какими-то болезнями лицо, делая его еще старше. Но консул переборол это состояние и продолжал словно что-то искать в перепуганном Юлиане. Тот уже мысленно воображал, что Илла, вероятно, раздумывает, какими клещами будет вытаскивать правду.

Оба молчали.

В конце концов Илла взялся за свою черную трость, исполненную в виде дерева, и оперся на нее. В вершине трости прятался огромный рубин, мерцающий в полутьме темницы. Развернувшись, консул медленно направился к выходу, неся на себе громоздкую мантию, которая подпоясывалась алым шелковым ремнем.

Там, где виднелась дверь, что-то переливалось всеми цветами радуги – видимо, тот самый звуковой щит. При виде Иллы маги в коридоре перестали бормотать, губы их расслабились. И щит пропал. Двери были отворены, резное кресло с алыми подушечками вынесено. Узник остался наедине со своими мыслями, которые подхватили его и закрутили в водоворот.

Буквально сразу, как консул покинул коридор, за Вицеллием гор’Ахагом пришли. Его грубо вытолкали из темницы, но повели не наверх, а в другую сторону. На него накинули еле прикрывающую худой зад рубаху, и он, больной и бледный, с трудом дышал, лишившись своего лекарства для сердца из голубых олеандров. Проходя мимо темницы Юлиана, Вицеллий повернул голову влево и переглянулся с ним. И снова улыбнулся, правда, уже как-то вымученно, без безумного веселья. Глаза его были печальными, но ясными.

Прозвенела звонкая пощечина. Один стражник злобно рыкнул на него. Пошатнувшегося от удара Вицеллия приподняли над землей, отчего босые ноги нелепо забултыхались в воздухе, и дальше его, беспомощно провисшего, с задранной до пупа рубахой, просто понесли. Звуки громыхающих сапог растворились на лестнице, ведущей вниз. В подвал, стало быть… В застенки… Спустя время в коридоре прошумело знакомое тяжелое облачение Иллы, и в сопровождении телохранителей он спустился под землю, вслед за Вицеллием.

Понуро свесив голову, насколько это возможно в металлическом ободе, Юлиан ждал, когда наступит его очередь. Какой у него был выбор? Сразу признаться, кто он, чтобы зажечь в глазах истязателей алчный огонь? Или подождать, пока те сами поймут, когда жертва начнет медленно регенерировать и не умрет, как положено? Хотя, о чем это он… Юлиан тяжело вздохнул. Вицеллий под пытками сам все выдаст: и у кого он служил, и кто такой граф Лилле Адан.

Но за весь день, вязкий и мучительно долгий, за ним никто так и не пришел. Лишь время от времени туда-сюда ходили стражники и маги, с узниками или без них. Так Юлиан и просидел, пока свет за маленьким окошком не померк. Затем снова взошло солнце и так же медленно погасло.

Прошло несколько дней… О восходе граф узнавал уже не по бледно-серому небу из крохотного окошка под потолком, а по шуршанию мантии Иллы, когда тот поутру, еще до зари, спускался в подвал. С закатом он поднимался и покидал темницы, чтобы на следующий день вновь вернуться истязать того, кто пытался его убить тридцатью годами ранее. Того, кто сделал его мертвецом с живыми глазами. И все эти дни, четверо суток, Вицеллий гор’Ахаг был внизу, откуда порой долетали эхом отголоски жутких стонов и воплей.

– Я вас искренне поздравляю, Генри! Добро пожаловать в семью.

После этих слов Горрон де Донталь по-кошачьи развалился в кресле Малого зала и с интересом посмотрел на нового старейшину.

– Да, да, спасибо вам… – ответил смущенно Генри. – Большое спасибо.

Он чувствовал себя крайне неуютно в новом обществе – попеременно то ерзал на сиденье в своем глеофском табарде, то чесал нос и метался перепуганным взглядом по стенам, то кусал губы и дергал свои и без того оттопыренные уши. Рядом с ним, синеглазым и стройным, сидел крепко сбитый Ярвен Хиамский. Он вытянул ноги к огню в камине и пребывал в глубоких размышлениях. Его разум бродил где-то по просторам мысли, выискивая что-то так тщательно, что Ярвен даже не сразу заметил, как в зал вошла Мариэльд де Лилле Адан в сопровождении Амелотты де Моренн. Две сухенькие женщины: одна в белом, подобно грациозной лебеди, другая в иссиня-черном, похожая на злую галку, разместились с комфортом в креслах.

– Здравствуйте, сир’ес Мариэльд, сир’ес Амелотта, – с улыбкой на губах поприветствовал вошедших герцог.

Мариэльд в ответ лишь покровительственно кивнула. Она уже виделась с Горроном на суде прошлой ночью, а потому не сочла нужным здороваться повторно.

Две подруги заставили всех ждать, прибыв на дело Лагота Валорира с опозданием. Явились со всей своей пышной свитой более чем из сорока вампиров и заняли половину этажа в правом крыле. Завидев хозяйку Ноэля, Ярвен Хиамский как-то нервно вздрогнул, чуть подскочил на месте и вежливо поприветствовал дам. Пять старейшин расселись у стены в свете огненного портала камина длиною в добрые пять васо.

Был тихий и мирный вечер. За окнами уютного зала пышными хлопьями сыпал снег.

– Мариэльд, почему ты прибыла без сына? – наконец задал вопрос Горрон.

– Не захотел лицезреть смерть товарища, – пожала как ни в чем не бывало плечами та.

– Всего-навсего? А я так надеялся увидеть молодого Юлиана. Как он поживает?

– Замечательно, Горрон.

– Чем занимается в свободное время?

– Управлением, – с мягкой улыбкой ответила графиня. – Он возмужал и взял бразды правления в свои руки. Я теперь лишь счастливо наблюдаю за своим сыном.

– Твоя проницательность, Мари, – вмешалась ее подруга Амелотта, – достойна воспевания! Я бы никогда не подумала, что из сына рыбака из глухой деревни вырастет что-нибудь достойное.

– Никто не ищет золотые самородки посреди крупных городов, моя дорогая.

– Твоя правда, Мари.

Герцог де Донталь сменил позу в кресле, перевесив ногу через подлокотник, протянул руку к столику с бокалом крови и снова посмотрел на Мариэльд с затаенной улыбкой в уголках губ.

– Мариэльд, так что же Юлиан… Остался на управлении?

– Нет. Пока я в отъезде, мой сын отправился ненадолго на Юг.

– Зачем? На Юге небезопасно.

– Мой сын не дурак, Горрон. Ты сам это утверждал на суде тридцать лет назад.

– Так зачем ему понадобился Юг?

– Твоя любознательность действительно бывает весьма занудной… – Уста Мариэльд тоже были растянуты в вежливой полуулыбке, но лицо ее выражало холод. – Юлиану захотелось увидеть красоты Юга собственными глазами, а не по старым книгам в библиотеке. Спустя пару лет вернется.

Герцог погрузился в раздумья. Этим летом он навещал Ноэль, и его встретили лишь закрытые двери да молчаливый Кьенс, который упрямо отказывался впускать настырного гостя. Причем никакие уговоры, подкупы и даже угрозы на майордома не подействовали: Кьенс был непоколебим как скала. Однако Горрон де Донталь не был бы Горроном де Донталем, если бы спустил это с рук. И то, что он смог обнаружить за полтора месяца, выглядело чрезвычайно странным. Даже больше – в воздухе витал едва заметный запах предательства! Но прямых улик и доказательств он не нашел, а потому пока ничего предъявить не мог.

Ни Ярвен, ни Генри все это время не вмешивались и лишь молча смотрели на общающихся старейшин. Состояние Генри было странным: он чувствовал, как новая кровь в нем постоянно движется, а тело просит еды и сна. На него навалилась усталость. Он погрузился в мягкое кресло и изо всех сил старался не закрыть глаза, чтобы не уснуть. Выражение лица Ярвена было весьма сдержанным, хотя иногда по нему пробегала тревога. А когда он смотрел на Мариэльд, то беспокойство усиливалось до нервной дрожи.

– Генри, – обратился наконец к молодому вампиру Горрон, – расскажите нам о себе! А то Ярвен был так сух на суде, как песок, что мы толком ничего не узнали.

– А? Да, да…

Генри скромно откашлялся, и легкая, стеснительная улыбка с закрытыми зубами растянула трясущиеся от волнения губы. Хоть он и прожил на свете уже шестьдесят три года, но выглядел лет на тридцать, обладая еще юношеской стройностью, а также свежим лицом. В его темно-синих глазах сверкала несвойственная демонам человечность.

– Ну, кхм… Я родился в деревеньке около Тазутта… Это Глеоф, знаете же?

– Конечно же, знаем! – покровительственно улыбнулся Горрон, хотя глаза его насмешливо блеснули. Он уже понял, что перед ним сидит вампир, пусть и неглупый, но в общении зажатый, неумелый и к тому же излишне добродушный.

– Кхм… Родители мои погибли, когда я был семи лет от роду. Потом я оказался в Тазутте.

– Не гонитесь за гарпиями, Генри. Или перестаньте убегать от них же… – Горрон повеселел от взволнованного вида собеседника. – Что случилось с вашими родителями?

– Извините. Их, наверное, убили.

– Наверное?

– Я больше никогда не возвращался в родной дом из страха, поэтому точно не знаю о их судьбе. Мой отец работал при тюрьме, и, когда он запнулся с кувшином выпущенной из трупа крови на лестнице, у односельчан возникли вопросы. Много вопросов…

– Родители заставили вас бежать?

– Да. Когда стали ломать дверь, мама велела лезть в крохотное оконце, выходящее в огород. Дала все сбережения в плотном кожаном кошеле с голубыми шнурами, – Генри запомнил события того дня в мельчайших подробностях, – и сказала найти в Тазутте дядьку-палача Горвара… живущего на площади в крайнем скошенном доме с красной черепицей.

– И вы нашли? – Рассказ ничуть не растрогал герцога Донталя. Месть и злоба селян, обнаруживших в соседях вампира, были на Севере обычным делом.

– Увы, я чем-то разгневал Ямеса! Меня преследовал злой рок. Дядьку, как оказалось, сморила кровянка. Я остался один, и хотя нашел себе занятие, подбрасывая на площади шары за монеты, но не смог договориться насчет крови. Я был близок к голодному озверению… Это отвратительно! – На лицо Генри легла тень. – Уже теряя рассудок, я пошел к храму Ямеса и упал в ноги жреца, моля о прощении. Он осенил меня жестом Единого.

Герцогиня Амелотта насмешливо вздернула брови; по ее лицу с птичьим носом расползлась ухмылка, но, завидев молчаливую и внимательно слушающую Мариэльд, она смолчала. И не стала издеваться, хотя на языке так и вертелись злые, острые слова.

– Тогда жрец за последнюю монетку, что я отдал ему, велел мне идти поспать и верить в великодушие бога нашего! А поутру… Поутру сам Ямес послал удачу в виде благодетельного старика, который приютил меня у себя… Он же отвез меня в академию целительства во Влесбурге. И оплатил обучение с проживанием. – Голос Генри радостно дрогнул, а его наивные, как у теленка, глаза чуть прослезились. – После этого я убедился в существовании Ямеса! В его доброте! И решил отдать себя целиком лекарскому искусству!

Все вокруг переглянулись, у всех в глазах сверкала ирония. «Недотепа!» – как бы говорила взглядом Амелотта, вздергивая брови. Среди демонов было мало верующих в северную религию. Все промолчали – ничего хорошего они этому уже уронившему достоинство в их глазах вампиру сказать не могли, а Генри поерзал от смущения в кресле и продолжил тихим голосом, решив, что получил молчаливое одобрение:

– В академии мне дали замечательное образование, я оказался на хорошем счету. И даже, прошу извинить за хвастовство… – он густо покраснел и воздел глаза к небу, – смог вылечить пятнистую проказу, разработав соответствующую методику. Из-под моего пера вышли несколько общих книг по целительству, которые оказались очень полезными начинающим практикантам.

– Это все хорошо. Но когда вы встретили Ярвена, вашего приемного отца?

– Ну, буквально с год назад, после того как излечил одного работника господина Хиамского, – подытожил Генри.

– Хороший парень оказался! – настойчиво закивал Ярвен.

– Вы знакомы всего лишь год?.. – неверяще улыбнулся Горрон.

– Да, но юноша стал мне ближе всех.

– Невероятно.

– Столь же невероятно, как и то, что Филипп за полгода якобы привязался к моему Юлиану, – Мариэльд впервые за весь разговор вмешалась и изящно вздернула бровь.

Амелотта язвительно фыркнула, поддакнув подруге. Горрон же качнул головой и сказал:

– Там другое! У Филиппа некогда был родной сын, Теодд, которого ему так остро напомнил Уильям и внешностью, и характером.

– Безумец… – растянула губы в мерзкой ухмылке Амелотта. – Так опозорить свой род, который славился взвешенными решениями и умением держать все под контролем.

– Филипп ответил зову сердца.

– Я тебя умоляю, Горрон! – Амелотта расхохоталась и небрежно махнула рукой. – Белый Ворон растерял всякое самообладание и ум, он помешался в край. Летэ рассказывал, что он три раза просил выписать разрешение, чтобы найти того мага с Юга. А я ведь говорила! Я говорила о ростках безумия в его недостойной душе, еще в… в каком же… Да, в 1750 году! Ты помнишь, Горрон?

– Он тогда вернулся хоронить семью.

– Семья – это совет! И никак иначе! А все прочие, смертные, – это пыль под нашими туфлями, это гниль, это прах, для которого мы боги. И обкатываться в пыли, уподобляясь смертному скоту, – это называется семьей? Не просто так над Филиппом теперь смеются все старейшины!

– Я бы на твоем месте был осторожнее в высказываниях, – ответил с лукавой улыбкой Горрон. – Все старейшины с Дальнего Севера поддерживают Филиппа, а злое слово – это обоюдоострое лезвие.

– Кто «все»? – фыркнула Амелотта и поправила пышные кружева на рукавах. – Его поддерживают лишь Барден, ты да приемная дочь, которая стала дырой в кошельке из-за Офурта. Между прочим, я говорила, что она не справится. Марко, Синистари и Асканели не желают с ним более общаться… Старикам Винефреду и Сигберту из Стоохса глубоко плевать на Белого Ворона – они не замечают его.

– Затворники Винефред и Сигберт и тебя не замечают, Амелотта, – парировал Горрон. – Значит ли это, что ты не имеешь никакого ума и самообладания?

Амелотта дернулась в кресле и неосознанно оскалилась, обнажив миру острые клыки со следами крови, зловеще блеснувшие в свете пламени.

– Барден Тихий покинул его, – произнесла мягко Мари, однако в ее голосе прозвучала мастерски спрятанная издевка.

– Почему? – Амелотта отвлеклась от яростного лицезрения улыбающегося Горрона и повернулась к подруге.

– Сказал, что Филипп стал безумен.

– На мои мысленные призывы Барден не отвечает, – Горрон нахмурился. Он безрезультатно пытался достучаться до него на протяжении полугода, чтобы узнать о причинах присоединения Солрага к Глеофу, но тот оставался нем и словно специально игнорировал обращения. – Что произошло?

– Меньше нужно бродить вокруг моего особняка. Тогда бы ты все знал… – склонила голову набок Мариэльд и благожелательно улыбнулась. – Барден не уточнял, однако после присоединения Солрага к Глеофской империи он вернулся в Филонеллон и впал в долгий сон, до самого праздника Сирриара. Это с ним впервые.

Горрон смолчал.

– Так ты был в Ноэле, Горрон? – вскинула редкие брови Амелотта.

– Да, был. Хотел пообщаться с молодым Юлианом.

– Зачем тогда занимал время Мари глупыми вопросами? Зачем притворялся, что не был там? Тебя коснулось безумие Белого Ворона? Горрон, будь умнее, оставь этого одержимого вояку, пока и ты не потерял лицо среди нас. Даже Теорат Черный, наш спокойный и всеприемлющий Теорат, стал морщиться при его упоминании.

Горрон де Донталь снова смолчал, ничего не ответив. Он до недавних событий тоже считал, что Филиппа поразила душевная болезнь одиночества. Но то, что он выведал в Ноэле, поменяло его убеждения: Мариэльд действительно была нечиста на руку и что-то задумала. И пока бывший герцог не мог ей ничего предъявить… Зато из-за зыбких и шатких доказательств, подобно своему родственнику, имел все шансы прослыть безумцем.

Мариэльд была окружена преданными сторонниками, и, самое главное, ей безоговорочно верил сам Летэ фон де Форанцисс.

Попрощавшись со всеми, Горрон покинул Малый зал. А за ним вышел и обрадованный Генри, который после обряда передачи дара хотел лишь одного – спать, но из приличия боялся уйти первым.

– Ох уж этот Элрон Солнечный, – цокнула деловито языком Амелотта. – Не удивлюсь, если эти двое: и Филипп, и Горрон – еще до праздника Сирриара передадут дар, чтобы посмертно смыть с себя клеймо отщепенцев. Моя дорогая, ты пойдешь со мной?

– Я пока посижу. Ступай.

– Доброй ночи, Мари.

Амелотта де Моренн, облаченная в черные узкие одежды, разбавленные белоснежным сентопийским кружевом, которое делало злое, морщинистое лицо еще морщинистее и злее, прошелестела подолом мимо банкира, будто не замечая его. Она исчезла в темноте коридора. Наконец все вокруг стихло. Ярвен Хиамский сидел и настороженно смотрел на Мариэльд.

– Сир’ес… Я хотел поговорить, пока никого нет, – в конце концов боязливо произнес трехсотлетний вампир.

– Говори! – Мариэльд вслушивалась в звуки извне, но этаж полностью опустел.

– Спасибо, что выручили… Правда, я вам очень благодарен. Однако вы говорили, что после суда я получу вторую часть. Я хотел бы уточнить…

– Ты получишь ее. Как только сделаешь все, что должно.

– Что еще я должен сделать? – шепотом спросил Ярвен, вздрогнув. – По вашему требованию я заставил Лагота взять у себя займ и подписать бумагу. И передал дар мальчишке, на которого вы указали…

– Помолчи! Немедленно отвези Генри в Глеофию. Там тебя найдет посланец моего доброго друга и вручит Генри подарок.

– Как он меня найдет?

– Найдет… Пусть Генри наденет браслет и никогда не снимает. По прошествии пяти лет, если соблюдешь все условия, получишь вторую часть.

– Пяти лет?.. – Ярвен боялся перечить, но это было немного не то, о чем он изначально договаривался.

– Да. Получишь из Цветочного банкирского дома тройную сумму золотом – пятьдесят тысяч золотых сеттов…

Глаза Ярвена алчно засияли. Он закивал слишком энергично для такого крепкого телосложения.

* * *

Спустя две недели, Брасо-Дэнто

Филипп постучал пальцами по подоконнику, разглядывая сквозь полуциркульное окно Брасо-Дэнто – город, которому он отдал всю свою долгую жизнь. За окном стояла лютая зима. По улицам с заунывным и дурным воем гнал поземку ветер. Уже с неделю сыпал снег, и город напоминал большой обледенелый сугроб, по которому бродил замотанный в многослойное тряпье люд. Хлопающие порывы ветра стелились по мощеным дорогам и сбивали с ног.

В замке было очень холодно, холоднее, чем в склепе, и даже вампиры ходили в шерстяных плащах, под которые натягивали всю имеющуюся у них одежду. Смертников, прибывших в подземелья из городской тюрьмы, старались выпивать быстро, в тот же день, иначе был риск наутро обнаружить несчастных уже закоченевшими, со льдом в жилах.

Со вздохом Филипп покинул спальню, чтобы спуститься в кабинет, где пропадал целыми днями. Выдыхая пар изо рта, он прошел пустующую спальню Йевы, затем гостевые покои, где когда-то жил Уильям, и резко остановился. Не в силах бороться с собой, граф смерил тяжелым, больным взглядом следующие две комнаты, наглухо запертые уже четыре века… Время от времени, когда он покидал замок, управитель заходил в них для уборки, чтобы потом запереть их снова. Связка ключей на поясе призывно звякнула, а рука дрогнула от секундной слабости. Однако, опомнившись, Филипп мотнул головой и пошел прочь как можно быстрее. Работа ждала, и он устремился к ней, как к любимой женщине, желая отвлечься от жутких воспоминаний и ошибок прошлого.

В конце осени он вернулся из самого северного города Солрага, Амма. Там Стоохс, захватив Амм, пытался закрепиться в нем и продвинуться дальше, но был выдавлен конницей солров. Оказавшись без провизии, войскам неприятеля пришлось спешно – не без потерь – отступить к своим границам, и война закончилась. Закончилась до весны, пока оттепель не обнажит укрытые сугробами тропы. Тогда Стоохс вернется мстить за смерть своего самонадеянного военачальника, графа Даббли фон де Ларгоона, которого Филипп прилюдно обезглавил, словно взбесившегося пса. О пощаде жарко молили, бросались в ноги и обещали богатый выкуп. Смели попрекать бесчестием. Но враг не будет уважать, если выказывать слабость и отступать, – это Белый Ворон надежно усвоил за долгие годы.

Зайдя в пустой кабинет, граф опустился в любимое кресло и стал просматривать журналы. Поток корреспонденции во время сезона Граго резко прекращался и возобновлялся лишь по весне, так что это время Филипп всегда проводил за анализом, спокойным и вдумчивым.

Ближе к полудню в помещение вошел зрелый мужчина в шерстяном плаще, подбитом волчьим мехом.

– Господин, – поклонился Базил Натифуллус.

– Да, Базил?

– Капитан Рэй Мальгерб интересуется, когда вы будете готовы выехать на кобыльи конюшни для проверки.

– Завтра с утра, – произнес Филипп, перелистывая плотные желтые страницы с записями из Далмона.

– Как скажете, – откланялся управитель и исчез в коридоре.

Филипп уже собрался было вновь провалиться в цифры, как услышал звук рога. Нахмурившись, он убрал журнал и подошел к окну. Во внутренний двор въезжал Горрон де Донталь, который уже поднял голову к кабинету и лукаво улыбался, скинув капюшон.

Вскоре бывший герцог, в красном кафтане, с идеально выбритым подбородком и хитрыми, плутоватыми глазами, обнялся со своим родственником и сел на кушетку. Как только дверь за слугой закрылась, улыбка с лица Горрона сползла столь стремительно, что сразу стало ясно: произошло что-то нехорошее.

– Ты был прав, Филипп, – сказал он.

Сердце графа сжалось в предчувствии беды.

– Вы были в Ноэле?

– Да, – кивнул герцог. – И то, что я там выяснил, как и результат общения с Мариэльд на суде, тебе не понравится!

– Я тоже кое-что узнал. Взгляните!

Филипп быстро закатал рукав черного шерстяного котарди и протянул запястье. Горрон медленно прокусил кожу и втянул кровь. Ожидание длилось долго. Филипп наблюдал, как мертвенно-бледное лицо родственника, который был мыслями в его воспоминаниях, менялось. Тревога в глазах все росла и росла, пока наконец Горрон не оторвался от руки. Он был так взволнован, что даже не удосужился протереть рот платком, а лишь небрежно мазнул по губам пальцами.

В безмолвии он подошел к окну, отодвинул тяжелый край бордовых гардин и всмотрелся куда-то в даль, за город, на укрытые под сугробами поля озимой пшеницы.

– Все это очень интересно… Все сходится. Так слушай! Начну, пожалуй, с единственной хорошей новости. Наш Юлиан умудрился по весне убить ноэльского левиафана, даже двух.

– Левиафанов? Двух? – Филипп слыхал рассказы о глубоководном чудовище, поднимающемся на поверхность раз в пятнадцать лет.

– Да, да, двух! Демон проснулся на год раньше положенного, породив дитя. Сам понимаешь, чем это грозило обернуться для морской торговли.

– Как он это сделал?

– Он же рыбак, – герцог усмехнулся и почесал подбородок. – Наловил ядовитых медуз где-то в море и под видом рыбы скормил. Я видел скелет детеныша, его приволокли на площадь к храму Дюжей и теперь используют для подношений местному богу моря Осте. Десять васо, Филипп. Десять! И это детеныш. Мать осталась покоиться на дне бухты, и поговаривают, что ее размер был много больше. Безумие, восхитительное безумие… – Снова усмехнувшись, он продолжил: – Но на этом добрые вести кончаются. Я прибыл в Ноэль в начале лета, даже ближе к середине. Особняк пустовал – все разъехались. Майордом был глух и нем, его не брали ни подкупы, ни угрозы. Мне пришлось выждать какого-нибудь слугу в тисовой рощице рядом с особняком и осушить. У Мариэльд своя игра, Филипп…

– Что случилось?

– В свете того, что я увидел из твоих воспоминаний, я уверен: именно мое путешествие в Ноэль и стало первопричиной отбытия графини из имения.

– Летэ предупредил Мариэльд?

– Да, я узнавал у него! И спустя пару дней, как Летэ известил Мариэльд о том, что у нее скоро будут гости, в Цветочный особняк явился фальшивый посланник с таким же фальшивым письмом.

– Какой посланник? – нахмурился Филипп.

– Давай начнем с письма, а там доберемся и до гонца. Когда Юлиан по весне уехал на несколько дней в Лорнейские врата для подготовки к ярмарке, прибыл человек с бумагой из Элегиара. Содержания я, увы, не узнал. Однако в тот же день Мариэльд и учитель Юлиана, Вицеллий, который обучал его расиандскому языку и веномансии, отправились гулять вдоль берега. Чуть погодя раздался крик. Два стража на задних вратах кинулись на помощь. Вскоре показался Вицеллий с Мариэльд на руках, та истекала кровью и не могла пошевелить даже пальцем.

– Ксимен?

– Да, ксимен… Чуть позже Вицеллий собрал всю взволнованную прислугу и охрану у дома. И… ничего.

– Как это ничего? – не понял граф.

– Вот так! После того как этот учитель сказал, что «ничего не случилось», все разошлись по своим делам и никто больше не обсуждал происходящее. Видишь ли, какая штука… – Горрон усмехнулся. – Слуга, которого я выпил, все видел, но потом забыл это. Но кровь… кровь все запомнила! Единственное, что не смог скрыть Вицеллий, – двух пропавших стражей.

– И все это когда Уильяма не было в доме.

– Да! Еще пару дней графиня не покидала спальню, а Вицеллий не покидал ее. Это теперь я понимаю из твоих воспоминаний, что в тот момент веномансер, который попытался спастись и отравил графиню, был заменен демоном. Но тогда я лишь вынашивал смутные догадки о переселении душ… И потому ночью прошел вдоль берега, мимо особняка, туда, где все случилось. Я ничего не нашел. Сначала ничего не нашел… Но спустя два дня поисков я со слугами обнаружил тела, спрятанные очень глубоко в можжевеловом лесу, под поваленными деревьями. Их за пару месяцев обглодало до костей зверье, но по одежде было понятно, что в этой груде лежат два стражника и какой-то незнакомец. Впрочем, коричневое платье и табард этого третьего мне кое-кого напомнили.

Горрон умолк и обратил испытующий взор в сторону родственника.

– Пацель?..

– Да, – кивнул герцог. – А тела двух стражников, что бросились на помощь, были переломаны так, Филипп, будто их отделали бревном: доспехи продавлены со всех сторон и искорежены.

– А что с посланцем из Элегиара?

– Я стал выяснять, решив, что поводом к случившемуся послужило это письмо. Пришлось подкараулить самого майордома Кьенса, который принимал гонца, и осушить его.

– У вас начнутся большие проблемы с Мариэльд… – осторожно заметил Филипп. – Вы вмешиваетесь в ее жизнь. Это серьезно. Это нарушение законов совета, а Летэ подобного не любит.

– Да, я перешел черту, как и ты, мой друг, но Мариэльд это сделала еще раньше. С последствиями мы будем разбираться позже! А пока слушай! Письма для Лилле Аданов доставляют всегда в Луциос, а уже оттуда плении отправляют местного гонца в особняк. Так вот, послание доставил местный гонец. Я нашел его. Оказалось, к гонцу накануне вечером явился наш знакомый Пацель, уже дряхлый старик, и заплатил большим золотом, чтобы он сразу же отправился с врученной тубой якобы из Элегиара к графскому семейству.

– Уильяма увезли на Юг… – Филипп вспомнил слова императора Кристиана о том, что рыбак там, где ему уже положено быть.

– Да. В Элегиар. Мы опоздали! Он отбыл в сопровождении демона под личиной учителя на Юг. И у меня есть страшные опасения. Мне кажется, Юлиан и не должен вернуться: ему, по их задумке, предстоит сгинуть там, чтобы снять с графини все подозрения. Понимаешь? Если он пропадет на Юге, то никто не сможет подкопаться под графиню, оплакивающую любимого сына, так выстраданного ею. А ведь она должна была понимать, что я ехал к ней не просто так, а по твоей старой просьбе – все разузнать. И я, будучи Горроном де Донталем, быстро бы размотал ее клубок интриг! Я бы обязательно обсудил с молодым Лилле Аданом все, что случилось на суде, он ведь, думаю, до сих пор пребывает в неведении касаемо некоторых событий. Поэтому она сделала все разом: и осуществила свой пока непонятный нам план, и замела хвостом следы, как лиса.

– А глава пока не сможет найти Уильяма, – забеспокоился граф.

– Да, не сможет, – согласился Горрон. – А когда начнет чувствовать его, то станет слишком поздно.

– Зачем Уильям понадобился ей?! Столько ресурсов потрачено. Наемники с Юга, Зостра ра’Шас, использование клятвы Летэ на суде, исцеление родной матери Уильяма, тридцать лет выжидания и связь с неизвестными демонами. Зачем?

– Погоди, погоди. Это еще не всё…

– Что еще? – мрачно нахмурился Филипп.

Горрон тоже нахмурился. Он объединил в своей памяти воспоминания графа и теперь для него все сложилось.

– Харинф, о котором рассказывал тебе Зостра, умер в 2119 году, а Пацель стал захаживать в гости к Мариэльд в конце этого же года. Это первое. И второе, – Горрон прищурился. – Знаешь, кому достался дар Лагота Валорира?

– Нет.

– Генри из Влесбурга. Генри, которого спас от нищеты некий старик с белоснежной бородой, оплативший его обучение и проживание. Его спас Зостра ра’Шас!

Филипп смолчал, но лицо его вытянулось, он сложил руки на груди и встал рядом со своим родственником. Два серебряных кольца с черным агатом, простеньких и неказистых, матово блестели в лучах солнца.

– Это предательство клана.

– Да, Мариэльд лицемерна и вероломна, но она вертит советом как хочет. К Летэ обращаться бесполезно.

– Почему? У нас на руках доказательства.

– Зыбкие и водянистые… Пока ты сидел тут, Мариэльд постаралась, чтобы твое имя, Филипп, обросло славой безумного глупца, поэтому все твои призывы воспримут как доказательство помешательства.

– Но вы, вы имеете вес в совете! Потребуйте обряд памяти к Мариэльд, и тогда все всё увидят.

– Я тоже, по мнению большинства, близок к одержимости. А когда до совета дойдут слухи, что во время моего приезда в Ноэль в особняке Лилле Аданов пропало несколько слуг Мариэльд, я встану рядом с тобой на почетном пьедестале сумасшествия! – Горрон усмехнулся. – Даже Барден сдался.

– При всей своей исключительной храбрости Барден до дрожи боится неизвестного. – Филиппа сейчас мало интересовал его спящий друг. – До Сирриара мы не увидим ярла. Горрон, нам необходимо достучаться до главы любым способом. На кону жизнь Уильяма!

– Я тебе повторяю – это бессмысленно. Я помню, как наш вождь со слезами упал на колени сначала перед Морулеоном, убитым вампирами из клана Теух, а затем и перед овдовевшей Мариэльд. Пока ты не швырнешь ему под ноги голову демона, которой у него нет, он не внемлет твоим просьбам.

– Можно поговорить с опекуном этого… Генри.

– Ярвен Хиамский из той породы банкиров, что продаст за золото душу. Если Мариэльд с ним в сговоре, в чем сомневаться не приходится, то мы ничего не узнаем, ибо не нам тягаться с ней размерами кошелька. Я видел глазами Кьенса доходы Лилле Аданов…

– Посылать гонца в Элегиар тоже бесполезно – Уильям сменит имя, чтобы не показывать свое происхождение… – мрачно заключил Филипп.

– Да, нет смысла посылать гонца, – покачал головой Горрон. – Потому его и спрятали там, чтобы… Чтобы что? Какой план они хотят воплотить в жизнь? Или выждать время? В общем, тут нужен кто-то, кто сможет быстро сориентироваться на чужеземном Юге, кто знает, как выглядит Юлиан, и в курсе того, что происходит.

И герцог Донталь улыбнулся, плутовато посмотрев на своего родственника, а тот, в свою очередь, с удивлением воззрился на него.

– Уж не хотите ли вы сказать, друг мой, что готовы отправиться на Юг?

– А почему бы и нет? У меня уже нет земель, за которыми нужно следить. Гиффард в свое время смог благополучно бороздить просторы Юга благодаря дару мнемоника. А я чем хуже? Я лучше! – Горрон расплылся в хитрой улыбке. – Мариэльд этого ждет меньше всего.

– А Генри?

– Я навещу Ярвена по пути.

– Но Летэ и тут может оповестить Мариэльд.

– Я с ним поговорю.

– Спасибо, Горрон! – душевно произнес граф.

– Главное, найти нашего рыбака вовремя. Знаешь, вспоминая историю Коа Шанриса и прочих пропавших бессмертных, я прихожу к тому, что и здесь могла быть замешана Мариэльд.

– Тогда его сочли предателем, хотя граф Мелинай очень долго взывал к поискам пропавшего друга.

– Он пытался, да… Но никто из наших в здравом уме не поедет на Юг. Там слишком много сведущих в демонологии людей, которые при желании быстро разберутся, как передать дар.

– Когда же вы отправитесь?

– Сначала осушу твоего Суйгурию, погляжу, что за зверь такой – этот Юг, а потом, думаю, понадобится пара дней на сборы.

– Хорошо, в течение пары дней Брогмот подготовит золото. Вы едете без найговской грамоты?

– Да, ее получение поднимет слишком большой переполох. Так что золота понадобится много. Давай не меньше двадцати тысяч даренов, чтобы можно было при надобности подкупить нужных лиц.

Филипп и бровью не повел от названной суммы и лишь кивнул.

– Но я не могу обещать, что поездка окажется успешной. Я вмешиваюсь в игру сильнейших мира сего, и это будет опасная игра! Буквально на грани жизни и смерти. Знаешь, кто наш противник? Нет, Филипп… Это не Мариэльд, нет. Когда я покину твой замок, я вступлю в схватку с теми, кто стоит за ее именем… И я подозреваю, с кем мы имеем дело, друг мой. Помнишь истории о старых велисиалах?

– Джинны… – Филипп нахмурился, вспоминая рассказы своего отца.

– Да, джинны, которые для большинства остались лишь в жутких сказках. Но, как выяснилось, их лампы – это человеческие тела. Право же, как удобно обитать в телах и менять личины чаще, чем змей сменяет шкуру! Я не застал велисиалов, или, как их называли еще до моего рождения, юстуусов, но долгие века задавался вопросом: куда могла исчезнуть та сила, что вздымала горы, Филипп? Ничто в этом мире не возникает и не пропадает бесследно! – Глаза герцога лихорадочно блеснули. – Я был прав. Ах, это будет замечательная поездка в опасный мир магов, где за каждым углом меня будет поджидать смерть!

На мгновение простодушная улыбка спорхнула с его лица, а Филиппу почудилось, словно он увидел в нем что-то темное, чужое. Ему невольно вспомнилось, как бесновато плясали на лице кельпи всполохи костра, когда та явилась к Уильяму ночью.

– Вы еще можете отказаться от своей затеи, – сказал граф, наблюдая, как темная личина его родственника быстро скрылась за благодушной улыбкой.

– Отказаться? От такого?! – Горрон широко улыбнулся. – Помнится, один мой родственник изрек золотые слова: «Все мнемоники либо безумцы, либо остряки, а иногда и то и другое». А что до безумия… Когда ты поедешь к дочери?

– Планировал в скором времени. Я долго обещал ей, пора исполнить обещанное.

– Хорошо. Ей обязательно нужно увидеть тебя. Не позволяй Йеве оставаться надолго одной.

– Что такое? В письмах она сообщала, что все хорошо.

– Твоя приемная дочь страдает от внутреннего одиночества, темного и безумного. Я сдерживал это безумие, но сейчас оно изольется из Йевы бурной рекой и утопит ее саму. На нее легла печать Артерусов, как в свое время на Райгара.

– Горрон, друг мой… Это необоснованные слухи… – поморщился Филипп.

– Я не буду тебя переубеждать. Ты увидишь все сам! Только будь осторожен на Офуртском тракте.

– Как, вы до сих пор не разобрались с дорвурдской бестией?

– Увы, нет, бродит где-то в лесах на севере от Дорвурда. Она очень быстро регенерирует.

– Загнать в ловушку…

– Йева не умеет грамотно управлять даром, сама себя загоняет в ловушку, где бестия жрет вурдалаков и возвращается на свой обыкновенный путь, – с негодованием заметил Горрон.

– Почему вы не взяли облаву под свой контроль?

– Ее нелегко выследить, да и дела, дела… кхм… – Горрон развел руками.

– Понятно. Я с ней разберусь.

– Я бы не советовал связываться с бестией. Она порой, по словам Йевы, проявляет зачатки разума. Безопаснее будет водить ее по лесам с помощью вурдалаков, чем рисковать куда более ценным – нашими жизнями.

Филипп ничего не ответил, лишь нахмурился. Он знал, что священный Крелиос долгие века существовал самобытно и отстраненно от всех внешних угроз и войн благодаря защите. И потому Горрон прямому кровопролитию всегда предпочитал интриги.

– Кстати, что у вас в Донте? Зачем демону понадобились эти земли?

– В Донте? А?.. – Горрон сделал вид, что задумался, а сам отвел взгляд и нахмурился. – Да ничего. Скалы да замок…

Родственники еще некоторое время обсуждали новости. А позже Горрон отправился в темницы, где уже два сезона жил колдун Суйгурия, с переломанными ногами и выбитыми зубами. Жил в сытости и тепле. О нем заботились, а потому темница напоминала скорее покои изнеженной девицы: пол устлали одеялами, окна закрыли гобеленами, а сам изможденный колдун кутал тело в теплые и добротные меховые вещи. У кровати покоилась стопочка прочитанных книг.

В силах искалеченного Суйгурии теперь было лишь ползать по камере от кровати к горшку и обратно, так что когда он, поросший бородой, увидел вошедшего вампира с мерцающими глазами, то смог лишь расплакаться и вжаться в постель.

Прервав страдания бедняги, Горрон вернулся озадаченным. Он так мало знал о Юге, но то, что выяснилось из крови мага, убедило герцога, что он, оказывается, вообще ничего не знал.

– Удалось увидеть что-нибудь интересное?

– Погоди, Филипп. Надо, скажем так, переварить все увиденное до конца… – пробормотал еле слышно герцог.

В кабинете царил холод, а ближе к вечеру, когда стих ветер, граф и вовсе распахнул окна, чтобы избавиться от сырости. Вошедшему и замотанному в шерстяной плащ Базилу Натифуллусу приказали отменить отъезд на конюшни, и он, дрожащий даже под теплыми одеяниями, кивнул и вышел.

– Без детей твой замок снова превращается в морозный склеп, – недовольно дыхнул облаком пара изо рта Горрон. – Прикажи растопить камины, хотя бы пока я здесь!

– Хорошо, мой друг.

– Спасибо.

Когда слуги развели огонь и жар медленно расползся по комнате, Горрон де Донталь облегченно вздохнул. Его тело хорошо переносило холод, но душа настойчиво требовала тепла.

Под треск поленьев два старейшины перебирали книги из библиотеки. Вся литература про расиандский язык, культуру и обычаи Элейгии перекочевала на стол, чтобы потом, при необходимости, отправиться в долгий путь вместе с герцогом в его суме. Увы, дар мнемоника хоть и позволял увидеть жизнь жертвы ее глазами, но запомнить все, что знала она, было невозможно. Поэтому, дав задание портнихам подготовить износившиеся за полгода путешествия костюмы, Горрон лениво распластался на кушетке, подоткнул под голову подушку с вышитыми серебряными нитями воронами и принялся читать. Читал все то, что Филипп считал важным и вкладывал ему в руки на нужной странице раскрытой книги.

– Те демоны очень сильны, Филипп! – рассуждал герцог. – Чтобы убить человека, маг с Юга должен потратить больше двадцати лет на изучение Хор’Афа, освоить создание внутренних образов и методы концентрации на необходимом результате. Но то, что я увидел из крови деревенщины в Больших Вардах… То, что делал Пацель… Даже с годами их сила при них, и мы ввязались в поистине опасную авантюру! Если наше вмешательство раскроют, то, несмотря на мое бессмертие, меня размажут кровавым пятном по стене. Пусть я и неуязвим для прямой магии, но вполне почувствую удар поднятым магией камнем или бревном.

– Ваше отсутствие не получится долго скрывать. Когда Мариэльд вернется в особняк, она обязательно поднимет вопрос о мертвом майордоме. Все всё узнают.

– Она отправилась не в Ноэль, а в Лоракко. Амелотта пригласила ее к себе на пару зим. Так что до того момента, как я встану рядом с тобой и получу титул безумца, у меня есть несколько лет.

– Тогда это упрощает дело, пусть и ненамного.

Горрон промолчал. Он со жгучим интересом рассматривал изображения Праотцов, богов Юга. Пальцем с агатовым перстнем он погладил изображенного точной рукой писаря бога Гаара, молодого мужчину-вампира.

– Удивительно… – шептал он себе под нос.

– Что?.. – Филипп оторвался от карты Юга полувековой давности, достоверной уже лишь отчасти. Впрочем, все в этой библиотеке было достоверным лишь отчасти.

– Когда я правил на заре Крелиоса, в меня верили, как в бога. Мне поклонялись, как одному из них, подносили девственниц на протяжении нескольких сотен лет в обмен на мудрое владычество. Крелиос процветал. Я был прозван Элроном Солнечным, что со старого языка означает «Солнечный Всеотец».

Ясные глаза Горрона подернулись сладостной истомой от воспоминаний о тех днях, когда имя Элрона в исступленном вопле счастья срывалось с уст людей. К носкам золоченых туфель падали в благоговейном страхе женщины и мужчины, пытаясь губами коснуться их. Но тут же взгляд герцога быстро потух.

– А потом пришла вера в Единого. Медленно, но неотступно… Сначала я не воспринял ее всерьез, смеялся над выскакивающими, как чертята из леса, жрецами… Но люди стали отказываться от многобожества. Им захотелось поверить в нечто несуществующее, но всесильное, в образ могучий, но безобидный, в средоточие всех благодетелей одновременно, не тронутое печатью демона. Единый ничего им не дал, но он, как тот, кто не существовал, ничего и не взял. Вместо девственниц мне стали все чаще подносить вилы и факелы.

– Люди любят мечтать и творить в головах добрых богов. – Граф понимающе улыбнулся.

– Но на Юге люди продолжают верить в демонических богов, которые теперь носят имена Праотцов! Они неистово фанатичны в поклонении демонам! А этот Гаар… – Горрон погладил шероховатую страницу с рисунком божества вампиров, так похожего на него. – Да это же старейшины с Севера, Филипп! Люди Юга помнят свои корни и чтут их. Север и Юг пошли по разным дорогам. Север все забыл, отрекся от принятия истории такой, какой она была, и старается жить, как жил до Слияния, безо всякой магии и демонов. Но Юг… Стоит отдать ему должное, они пошли более мудрым путем и приняли новый мир, каким он есть, они приспособились. Несмотря на всю опасность поездки, она обещает много интересного.

– Мне кажется, вы воодушевились.

– Да! – плутовато улыбнулся Горрон. – Я начал думать о Юге с тех пор, как Гиффард нарушил просьбу Летэ и отбыл за Черную Найгу. А когда даже ты на неделю отлучился туда, это меня в край возмутило и взбудоражило.

– Я всего лишь по просьбе Летэ передал бумаги его лазутчикам. Он все выискивает вампиров из клана Теух и ждет от них неожиданного удара.

Горрон довольно расхохотался.

– Что такое, друг мой? – поднял брови граф.

– Я почти уверен, что Летэ за все тысячелетия ни разу не спал лишь оттого, что, проснувшись, боялся обнаружить вокруг себя теухских вампиров, которые во время сна захватят Йефасский замок.

– Их мало осталось.

– Мало, а может, и вовсе не осталось. Но Летэ до сих пор трясет от одного имени Барши Безумного.

– Может, все происходящее связано с теухскими вампирами? – задумался Филипп.

– Нет, точно нет. Лилле Аданы предали клан Теух, и те, кто сбежал той ночью из зала, если они до сих пор живы, в своих кошмарах видят именно Мариэльд.

– Там могло смениться несколько поколений.

– Нет! Мариэльд – вторая в совете после Летэ. Ей нет смысла связываться с жалкими остатками бессмертных на Юге, среди которых она носит клеймо предательницы. Я полагал, что она может продавать дар состоятельным персонам с Юга, но глазами Кьенса убедился, что Мариэльд намного богаче, чем предполагалось. Она руководствуется другими мотивами, пока нам непонятными.

Утром, когда снег хлопьями усыпал Брасо-Дэнто, Горрон, как обычно скорый на руку, стоял над душой разбуженных портних, спешно подшивавших его костюмы.

А уже следующим днем слуги поправляли завернувшийся ворот плаща герцога, пока тот стоял с важным, королевским видом.

– Не опасно ли вам будет брать слуг? – спросил Филипп у дверей замка, сложив руки за спину.

– Они сопроводят меня до лавок в Глеофе, затем отправятся в Сциуфское княжество и Летардию для контроля моих торговых посредников, – покачал головой Горрон. – Ты за кого меня принимаешь, а?

Филипп промолчал, только улыбнулся.

Родственники обнялись. Вскочив на лошадь, Горрон в сопровождении двух слуг выехал за ворота. Ему вслед с надеждой и тревогой одновременно смотрел Филипп. Вскоре три фигуры растворились в пелене снега, укрывшей город. К одиноко стоящему в дверном проеме графу Тастемара подбежал слуга, один из новых.

– Господин! – он заботливо предложил плащ. – Поберегите здоровье, возьмите!

На это граф лишь покачал головой и вернулся в замок, где велел прислать к нему Базила. Он написал на пергаменте, что потребуется взять с собой в Офурт. Увидев в списке лопаты, ломы, кирки, сундуки и цепи, управитель удивленно вздернул и без того тонкие и будто бы сломанные посередине брови и почесал за оттопыренным ухом, укрытым шапкой.

* * *

Спустя два дня

Поутру тридцать два всадника, взметая снег, направились по улицам Брасо-Дэнто к воротам. Позади них волочился груженый крытый обоз из трех повозок. Зимний Солраг спал крепким сном. Поля укрыло пуховое одеяло, а высокий силуэт гор Брасо чернел между небом и землей, слившимися в одинаково сером цвете. Наконец очертания горы, у подножия которой расположился Брасо-Дэнто, исчезли, и пару недель всадники брели посреди полей озимой пшеницы, мирно дремлющей под сугробами.

Когда они подъехали к темному ельнику, к Филиппу обратился старый рыцарь в блестящих доспехах и конусообразном шлеме с плюмажем из вороньих перьев:

– Господин, может, стоить взять в Офуртгосе подмогу, а уже потом идти на зверя?

– Нет, сэр Рэй. Если мы сделаем все как положено, то хватит и трех десятков.

Рыцарь, серебристо-рыжие пряди которого падали из-под подшлемника на широкие плечи, нахмурился.

– А как же вурдалаки?

– О них не беспокойся.

– Как скажете, милорд… – Капитан гвардии приложил руку к блестящему нагруднику, из-под которого выглядывал красный подлатник.

Вечером лапы темных высоких елей раздвинулись, пропуская путников к Дорвурду. Филипп помнил это поселение очень живым, с относительно невысокой стеной, чтобы его не смогли преодолеть вурдалаки. Сейчас же, подобно городку на болотах – Орлу, Дорвурд тоже наглухо укрылся за частоколом, ощерившимся остриями за глубоким рвом.

– Как в Орле… Где ехидна была, – выдохнул сэр Рэй, подумав о том же, и спрыгнул в снег.

Еще крепкими руками, не ослабшими от старости, он взял коня за поводья и повел к воротам.

– Кто будете? – закричали из тьмы.

– Граф Филипп фон де Тастемара, отец графини Офуртской, Йевы фон де Тастемара! – представил гулким голосом сэр Рэй.

– Проезжайте, господа, проезжайте… гостями будете, – поклонился пожилой охранник.

Отряд миновал ворота и направился к постоялому двору. Напротив харчевни, посередине круглой площади, тянулся к ясному небу позорный столб, на верхушке которого трепыхался на морозном ветру флаг с изображением белой горы и черных вурдалачьих глаз – символ Офурта. Чуть позже, когда гвардия остервенело стучала ложками с тем диким аппетитом, который всегда приходит после мороза, Филипп в своем зеленом плаще вышел из калитки и пошел по глубокому снегу в лес. Он знал, что за ним всю дорогу от ельника, границ Офурта, следовали вурдалаки.

Черные деревья скрыли огороженный высоким частоколом городок. Сняв перчатки, Филипп осмотрелся в зимнем тихом лесу, где его чуткие уши различали любой шорох, присел на поваленное дерево и уставился во тьму, что была для него подобна свету.

– Йева…

Он ждал. Чуть погодя из-под коряги вынырнула пара вурдалаков, косматых и с острыми ушами, оттопыренными по бокам морды. Черные глаза уставились на сидящего на дереве старика. Со всех сторон показались еще с десяток демонов, которые то привставали на задние лапы, то принюхивались, то тихонько рычали.

– Йева, я приеду к тебе, как только решу проблему с бестией. Но мне нужна твоя помощь.

Вурдалаки подползли чуть ближе, сели полукругом.

– Найди бестию и приведи ее с севера к поляне рядом с Дорвурдом послезавтра к утру или обеду. Там, где мы останавливались, когда забирали Уильяма из Вардов, помнишь? Предупреди нас заранее. И не вмешивайся в бой! Мы заманим демона в звероловную яму.

Из стаи вурдалаков, что сидели на снегу и тихо рычали, отделился самый высокий и лохматый, со шрамом через всю морду, – вожак. Изгибаясь, зверь подполз к Белому Ворону. Он хрипел, скулил и боялся, однако его вела чужая воля, и, покорившись, он лизнул вытянутую руку.

– Очень скоро мы увидимся… – улыбнулся граф и потрепал вурдалака за ушами, точно простого пса.

Затем поднялся с дерева и, скрипя сапогами, пошел к деревне. Бледная луна низко светила над лесами. Ветер утих. Слушая уханье совы, граф пребывал в размышлениях об Уильяме. Внутри теплилась надежда, что его найдут и привезут сюда, на Север, хотя он понимал, что противники не позволят это сделать так просто. Скорее всего, впереди их ждут тяжелые годы… Ну а пока нужно разобраться с дорвурдской бестией и забрать дочь домой, чтобы та погостила у отца. И уже по весне, через год, покончить со Стоохсом, пропустив через Перепутные земли войска Глеофа.

Поутру Филипп стоял напротив жителей Дорвурда и слушал все то, что уже знал, но, увы, больше ничего нового. Бестия громадна, говорили ему, ходит на четырех лапах: задние короткие, а передние будто бы и человеческие, да пальцами отличаются. Наведывалась она всего несколько раз, но и одного визита хватило, чтобы офуртцы, увидев громадный размер и дикий нрав, сразу же принялись за устройство рва с частоколом. Тогда демон, появившись впервые посреди бела дня, с грохотом перепрыгнул неказистый заборчик, рассчитанный на вурдалаков, и стал грызть и ломать все, что попадалось на глаза. Выл, мычал, буянил и вел себя подобно голодному зверю. Погибли пять человек – их поломало с той же легкостью, как ломается хворост для костра.

Спасли жителей Дорвурда вурдалаки. Огромная стая проникла сквозь распахнутые ворота и после ожесточенного боя увела тварь в леса.

Бывало, демон, прозванный бестией Дорвурда, приходил снова и с гулом и рокотом устремлялся к деревне, однако словно из-под земли вырастали вурдалаки и, расплатившись несколькими трупами, увлекали его за собой.

– Детища Граго, неразумные твари! Борются меж собой, – шептали в толпе, пока робкий вождь описывал все происшествия с бестией. – Ямес карает их отсутствием всякого ума!

То, что бестия еще не поубивала их лишь благодаря вурдалакам, люди не понимали. Да и не хотели понимать. А Филипп не стал ничего объяснять, потому что за долгие века уяснил: простому люду всегда проще думать, что мир так же прост, как и они, поделен на доброе и злое, как твердят прислужники Ямеса. Главное, что бестия – это просто большой демон с повадками медведя. Атакует в прыжке, рывками, приподнимаясь, и старается нанести удары передними мощными лапами. Но хват у нее, в отличие от медведя, частично человеческий, и, окажись жертва в цепких пальцах, сразу же отправится в широко разверзнутую пасть.

– Все понятно. Достаточно! – прервал Филипп рассказ. Пока все сходилось, и в голове уже созрел детальный план.

Отряд выдвинулся дальше, по большаку вглубь Офурта. Этот большак, прозванный просто Офуртским, был единственной проходимой во время зимы дорогой, пролегающей вдоль широкой долины. От этого пути ветвились усыпанные снегами тропки, ведущие во все стороны. Они устремлялись вверх, в горы, где прятались глухие деревни, подобные Малым Вардцам. Три повозки печально скрипели, а кони, которые с трудом волокли их по снегу, понуро клонили морды к земле.

К полудню отряд из тридцати двух всадников остановился на поляне, обоз оттащили в сторону от тракта и сняли плотный льняник, укрывавший цепи, ремни, кирки и лопаты. Неподалеку от поляны был узкий глубокий овраг, наполняемый по весне, когда старик Аард будил леса ото сна. Филипп подошел к его краю, посмотрел вниз и удовлетворенно кивнул самому себе.

– Вот здесь углубить! – показал он на дно. – А здесь и там сделать насыпь и укрепить ее бревнами!

Гвардейцы тоскливо посмотрели на мерзлую землю и принялись махать лопатами и кирками, что вгрызались в почву, отламывая и отбивая от нее куски. В воздухе гулко засвистели топоры, валя деревья, – из них вытачивали колья и формировали стены звероловной ямы. Попеременно жгли костры, отогревая обледенелую землю, чтобы продолжать копать.

Работа заняла целый день, но все тридцать воинов, включая Филиппа, к вечеру смогли управиться. На дне яруги, глубиной больше восьми васо, врыли колья. Затем укрыли ловушку сначала длинными тонкими ветками, потом хворостом и под конец набросали сверху снег. На дерево рядом с ямой повесили кусок зеленой ткани, чтобы, не дай Ямес, самим случайно не провалиться!

* * *

Всю ночь Филипп выхаживал по бивуаку, внимательно слушая лес. Где-то вдалеке ухнул филин, а с соседнего дерева перелетел воробьиный сыч. Под сугробами ползали мыши. Вдалеке разносился вой волков, что удивило графа, который думал, что вурдалаки окончательно вытравили их из своего места обитания. В ветвях елей прятались маленькие чертята, иногда выглядывая своими желтыми сияющими глазками и тихонько переговариваясь посредством писка. Время от времени какой-нибудь особо шустрый чертенок перескакивал с ветки вниз, в сугроб, и выныривал оттуда уже с мышью в лапках, перегрызая ей глотку. А один раз граф даже заметил, как такого горе-охотника с добычей в лапах ухватил филин и унес на дерево.

Филипп вдыхал морозный воздух полной грудью и глядел на окутанный мраком безмолвный лес. Обычный человек уже замерз бы, закоченел и побежал к костру, но он, без шапки и перчаток, умиротворенно сидел и думал о своем. Пальцами он растирал снег до состояния водицы. Вихрь воспоминаний закрутил его, впавшего в чувство отрешенности, и он растворился в нем. Филипп вспоминал рассказы купцов из-за Черной Найги. Те поговаривали, будто бы на Срединном Юге снегопад случается так редко, что его принимают за волю богов. А на Дальнем Юге люд и вовсе считает, что весь Север засыпан белым песком, а сам Север – пустыня, холодная и безжизненная. В студеные годы так и было… На памяти графа много зим сугробы целиком заметали двухэтажные дома и отрезали поселения от всего мира до самой весны. Север был суров. Однако Филипп любил эти жестокие земли. Хотя в далекой молодости, когда его волосы еще были черны, как небо во время бури, он, бывало, грезил о Юге. Тогда он лежал в комнатке управителя в замке своего отца, Ройса фон де Тастемара, прижимал к себе любимую жену и шептал ей байки южных купцов.

– Что? Улицы вымощены золотыми слитками? – бурно хохотала Адерина.

– Тихо, тихо… – шептал улыбающийся Филипп и шикал, боясь, что старый Ройс со своим чутким слухом пробудится и начнет ворчать. – Да, представляешь, улицы у них желтые, цвета золота! А в господских районах их действительно выкладывают золотыми плитами.

Адерину снова хватал приступ хохота. В ее глазах скакали озорные огоньки, и супруг любовался ими, покоряясь веселому нраву, остроумию и жизнелюбию.

Тогда, в 1695 году, Адерина была беременна сыном, Теоддом, и Филипп боялся лишний раз касаться ее в постели, сдувал пылинки и запрещал покидать замок. Но Адерина никогда не слушала его, фыркала в ответ, вскакивала верхом на коня и отправлялась, наплевав на настойчивые требования мужа, в кобыльи конюшни, на осмотр рудников, на весенний отбор в гвардию.

– А еще, – продолжал Филипп и нежно гладил большой живот жены, – там в борделях обитают суккубы, Адерина! Купец Ралойяль из некоего Элегиара поговаривал, что эти женщины совсем не дикие, как у нас… Нет, у них есть рога и хвост, но взгляд этих дам бархатен и глубок, и они могут говорить, петь песни, танцевать. Песни поют! И рога есть. Ты представляешь?

– Ну в это я больше поверю! – фыркала Адерина и смеялась, трясясь всем телом. – Вы, мужчины, падки на всякое вычурное диво. И оттого господин Ройс тратит баснословные суммы, чтобы обставить гостиную в красном цвете. Диваны, зачем ему диваны с мягкой обивкой, Филипп? Он же не сидит на них, все время пропадает в спальне… Зато показывает их Гиффарду. Ты помнишь, как он месяц назад выступал перед господином Аверином? – Адерина надула щеки и сделала важный вид, изображая старого графа. – «Смотри, Гиффард, эту кушетку я купил у купцов из Аль’Марилла за баснословные три тысячи…»

– Аль’Маринна, – поправил неосознанно Филипп.

– Ох, какой же ты зануда! – рассмеялась Адерина и положила руку на живот, в котором толкался ребенок, не давая ей спать. – Я тебе о другом хочу сказать… Вы, мужчины, помимо вычурного богатства, любите еще и женщин. Так что я не удивлюсь, что рогатые, хвостатые дамочки, пусть и дикие, – самая затаенная и похотливая ваша мечта!

Адерина уткнулась тогда носом в шею мужа и хохотнула, случайно хрюкнув. Хохотнул с ней и Филипп, не выдержав заразительного смеха. В те счастливые и молодые годы, когда ему было слегка за пятьдесят, как сейчас Уильяму, он еще мечтал, что сможет посетить Юг. Тогда он не знал, что на его плечи после передачи дара в 1742 году ляжет слишком тяжелое бремя и придавит к земле, заставив забыть обо всех сказочных красотах далеких земель. А еще позже, в 1750 году, в одночасье погибнут жуткой смертью и сын Теодд, и малолетние внуки. Останется лишь Адерина, которая будет глядеть пустыми глазами призрака и чахнуть в спальне на верхнем этаже, доводя мужа до исступления своим отрешенным молчанием.

Но тогда все счастье закончилось в один миг, а сейчас Филипп чувствовал смутную тревогу последние три десятилетия. Она зародилась в сердце хозяина Солрага еще до суда над рыбаком Уильямом. Поначалу ему казалось, что это лишь вестники старости, навалившейся на его и без того тяжелую душу. Но нет, назревало нечто нехорошее… Точно что-то давно готовилось подняться из вековых снегов, где спало, как бестия… И это нечто давило со всех сторон, заставляя метаться в постоянных поисках ответа. Демон отвез Уильяма на Юг не силой, а хитростью. Должно быть, воззвал к любознательности молодого рыбака, к его сокровенным желаниям познать этот мир и стать его частью. Но зачем? Почему именно сейчас стали всплывать многовековые тайны, обнажаясь и пугая своей злобой? Филипп вздохнул. И главное, переживал он, успеет ли Горрон вытащить Уильяма из омута интриг? Не столкнется ли Горрон с тем демоном, которого прозвал велисиалом и джинном?

Прислонившись спиной к ели, в которую уперся ствол другого, поваленного дерева, Филипп услышал, что в ветвях сверху что-то закопошилось. Пара чертят, блеснув желтыми глазками-бусинками, с задорным стрекотанием перепрыгнула на соседние раскидистые ветви. С глухим звуком осыпалась шапка снега. Граф вымученно улыбнулся, возвращаясь мыслями в этот мир, и смахнул с седой макушки сугроб.

* * *

Ночь прошла спокойно, и утром, отряхнувшись от снега, Белый Ворон приказал всем быть наготове. Однако время текло, а вурдалаки, которые должны были знать, где кормится бестия, так и не показывались. Перевалило за полдень, дышащие паром мужчины черпали из мисок приготовленный Чукком и Гроном суп из оленя, восхваляя Ямеса. Коней отвели на край прогалины, и те, стреноженные, тихо и мирно жевали овес и водили ушами, вслушиваясь в зимний лес.

Гвардейцы, все как на подбор рослые и широкоплечие, следили краем глаза за графом, который сидел неподалеку от тагана с котлом, где пузырился на дне бульон. Все были напряжены. Все ждали приказа. После жутких россказней в таверне Дорвурда каждый гвардеец мысленно представлял себе нечто невообразимо страшное, с рогами, зубами-пилами и длиннющими руками. Оттого в воздухе сгустилось напряжение.

Филипп услышал далекий рев.

– Всем приготовиться! – рявкнул он.

Воины вскочили с укрытых льняниками бревен, побросали миски, отбежали от костра и, уже одетые в доспехи, похватали из обоза длинные копья и луки.

– Отступать за овраг по бревнам! – напомнил граф, и все обернулись, чтобы еще раз увидеть по бокам от ловушки несколько перекинутых через глубокий овраг стволов.

Шум стремительно нарастал с северо-востока. Уже все слышали далекий хруст снега. Очень высокие и раскидистые ели еще скрывали чудовищ, однако тот вой, что издавала бестия, прокатился волной над деревьями. Солрагцы задрожали от ужаса и поспешили перебраться на другую сторону ямы. Кто-то уже стоял там, с копьями и луками наготове. Протяжный вой набирал силу. Его дополнили писки скачущих по ветвям чертят и скулеж удирающей пары вурдалаков. Наконец еловые лапы в страхе расступились.

Дорвурдская бестия явилась из леса громадной тенью, преследуя тень поменьше… Солрагцы вскрикнули. Демон басовито зарычал и прыгнул на остановившегося у края поляны вурдалака. Низший демон визжал, пока его косматое тело извивалось в лапе, чем-то напоминающей человеческую.

Бестия намеревалась сожрать вурдалака, но внезапно увидела перед собой отряд. И замерла. Вгляделась маленькими глазками из-под широких рогов в застывших в ужасе людей. Потянула носом морозный воздух. И из ее груди вырвался рев… Бестия швырнула вурдалака со сломанным хребтом наземь, изогнулась и уперлась задними ногами в землю. Кисточка ее хвоста заходила из стороны в сторону. Затем она оскалилась и с яростным хрипом бросилась к солрагцам, которые пересекали бревно.

Йева, вместо того чтобы предупредить о демоне, слишком быстро привела его прямо в прогалину.

– Сэр Рэй! Переходите на другую сторону! – закричал Филипп.

Он скинул плащ и сделал шаг к бестии, намереваясь дать людям больше времени.

Лапа с острыми когтями чиркнула в воздухе, но он уже отскочил влево, пригнувшись. Копье укололо демона под ребро. Завопив, он крутанулся, попятился, но тут же сделал резкий и стремительный выпад. Однако и здесь Филипп ловко увильнул, успев ткнуть острием! Бестия рассерженно взревела и прыгнула уже всей тушей, оттолкнувшись от земли короткими задними лапами.

Филипп осознавал, что если попадется, то сразу окажется в цепких пальцах и будет разорван. Это была пляска со смертью, но в жутком танце вел он, держа в руках окровавленное копье.

Зубы бестии клацнули по снегу, там, где только что должен был стоять противник. А граф, отпрыгнув на пять шагов и снова уколов острием, обернулся на одно мгновение. Дольше нельзя… Двадцать девять гвардейцев стояли с другой стороны ямы, напряженные и застывшие в ожидании. Они ждали, когда их командир сможет отступить и подаст команду, чтобы его прикрыли. Двое слуг тряслись от страха, укрывшись в ельнике за спинами солрагцев.

Бестия получила еще один дерзкий укол под мышку, зарычала дурным голосом, который прокатился волной злобы по всему лесу Офурта. По ее всклокоченной шерсти, укрывающей тощий торс, потекли горячие ручьи крови. Филипп выставил копье и стал пятиться, подобно грациозной рыси, мягко и крадучись. Настало время завести зверюгу в ловушку.

Однако вместо следующей атаки она вдруг замерла, качнулась из стороны в сторону и вперилась в стоящего чуть поодаль графа. Сосредоточившись, тот ждал нападения, но его не последовало.

– ТЫ-Ы-Ы-Ы-Ы… – донеслась из слюнявой пасти хриплая речь на Хор’Афе. – УБЬЮ-Ю-Ю-Ю!

Филипп вздрогнул от взгляда бестии, который на мгновение прояснился и поумнел. А потом она сделала рывок, но не прямо на врага, ощерившегося копьем, а чуть вбок, вправо. Изогнувшись в дуге, она цапнула лежавшее в снегу трехвасовое бревно около костра и развернулась. Одновременно с этим граф бросил в нее копье и побежал к оврагу, понимая, что бессмысленно сражаться с бессмертной зверюгой с таким грозным оружием.

В бешеном вопле бестия развернулась и, занеся лапу, ударила со всей силы. Ударила стремительно. Ударила свирепо! Размах по большой дуге просвистел в воздухе. Филипп был быстр, но удар дерева настиг его скорее, чем он добрался до переправы.

Заскрежетал металл. Удар пришелся на туловище, и, захрипев от боли, Филипп отлетел на десяток васо. Его встретил холодный сугроб, и граф почувствовал, как кровь железным вкусом наполнила его рот, толчками залила сначала лицо, а затем и все под ним. Тьма обволокла сознание…

В ужасе гвардейцы наблюдали, как искореженное тело, правая часть которого вдавилась в левую, замерло в сугробе и стало быстро окрашивать белый снег алыми ручьями.

Бестия довольно зарычала и прыгнула к Филиппу, готовая додавить его и сокрушить. В тот же момент длинное копье прошило ей предплечье. С воздуха на нее обрушился град стрел.

– Эй! – крикнул сэр Рэй, бросивший копье.

Истошно завизжав, бестия кинулась в сторону капитана, который нарушил приказ и перебрался на другую сторону. Тот немедля устремился назад, к ловушке, ловко перебирая старыми, но еще крепкими ногами.

За спиной перебегающего по уложенным поперек оврага бревнам сэра Рэя разразился рев. Бестия оттолкнулась. В ярости она распахнула пасть и бросилась на перепуганных гвардейцев. А затем ветки под ней надломились, и истошный звериный визг, потерявший всякую разумность, разлетелся над округой. В дико извивающегося на кольях демона полетели тяжелые валуны, стрелы и копья. А сэр Рэй уже бежал обратно к графу. Тот так и не поднялся, остался недвижим, молчалив в снегу, в реке пульсирующей и густой крови, которая толчками вырывалась из-под доспехов, ставших гробом раздавленному телу.

Выживший вурдалак стоял на границе с ельником и, дрожа, смотрел на все происходящее, не в силах покинуть место битвы. А вопли демона продолжались еще долго. Он жил и не переставал дергаться на кольях, даже с пронзенными насквозь головой и телом. Пока в конце концов не замолк… Истыканная туша уставилась на убийц пустым взглядом, и тут же один воин, боясь, что бестия воскреснет, вогнал в ее распахнутый желтый глаз стрелу.

А потом все гвардейцы как один забыли про нее и кинулись туда, где уже сидел дрожащий капитан гвардии. На окруживших его гвардейцев глядели пустые и мертвые глаза перевернутого на спину графа. Удар бревном такого размера, с той силой, что приложила к нему бестия, оказался поистине ужасен: тело изломало в середине, и лишь нагрудник, вогнутый и ломаный, не позволил внутренностям вывалиться наружу. Ноги и руки вывернуло в разные стороны. Нетронутой осталась лишь голова – удар пришелся сильно ниже, зато там, куда попало поваленное дерево, все размозжило до ошметков.

– О Ямес… – прошептал сэр Рэй, всматриваясь в красное от крови лицо, вокруг которого стремительно багровел снег. – Не уберегли!

Никто не шевелился. Неожиданно тихими стали все звуки вокруг, все истончилось и пропало, оставив стоящих в кругу солрагцев наедине с собственным ужасом. Все держали в руках шлемы и, обступив мертвеца, дрожали. Из груди сначала одного, потом уже второго, третьего и прочих вырвались рыдания. Вначале это были тихие всхлипы, а затем суровые мужи, понимая, что после такого удара уже никто не встанет, затряслись, сдавленно оплакивая своего господина. Холодный ветер трепал их длинные волосы, от темно-серых до рыжих оттенков, и остро колол мокрые от слез щеки.

Никто не знал, что будет дальше. Все жители Солрагского графства рождались при Филиппе фон де Тастемара и умирали при нем. Его имя, как и данное ему прозвище Белого Ворона, даже за пределами Солрага считалось символом справедливого правления, но для солрагцев имело лишь одно значение – отеческого покровительства.

– Достать… достать тварь, разрезать на куски и погрузить в обоз! – прохрипел сэр Рэй, с трудом отводя взгляд от пустых синих глаз. – Исполнять приказ до конца! Чего встали? Живо!

Ничего не видя перед собой, гвардейцы разобрали одну стену, потом разделали, как корову, еще горячее мясо бестии и с трудом погрузили кровавые ошметки в две повозки. Затем все вместе сняли черные плащи с вороньими перьями и с почестями и нежностями уложили изуродованный труп графа, замотанный в тридцать угольных плащей и один красный, в третью телегу.

– Капитан… – в страхе прошептал один из солров. – Что нам…

– В Офуртгос!

– Надо в Брасо-Дэнто… капитан, – совсем тихо, моляще сказал второй, Джок.

– Ты глухой, Джок? Я сказал в Офуртгос! Больше повторять твоей дурьей башке не буду! Там его дочь! Что встали?!

– Да, господина нужно отвезти в Офуртгос, к дочери, – вмешался робко старый повар.

Все ехали молча, друг от друга отворачивались, будто бы стыдясь, что не уберегли господина. Порой испуганные взгляды обращались к лежащему, как на подушках, посреди льняников телу, но потом солрагцы отводили глаза. Ели они тоже молча. Никто больше не пел походных песен. Холод точил тела в стеганках и доспехах, но все стойко переносили невзгоды. Очень быстро кровавый след за тремя повозками стал тоньше, пока наконец совсем не пропал – тела на морозе окоченели.

Спустя три дня безмолвного ужаса, что поглотил разум солрагцев и слуг, на тракте показался встречный малый отряд. Впереди всех, взбивая копытами кобылы рыхлый снег, мчалась Йева. Не было даже почтительных приветствий. Гвардейцы лишь опустили глаза, и даже сэр Рэй, по обыкновению говорливый в присутствии любимой госпожи, потупил взор и сжал губы.

– Мы… – выдавил из себя сэр Рэй, наблюдая, как графиня гладит замотанный в плащи труп, – мы не защитили, госпожа…

– Сэр Рэй, отца нужно срочно в тепло! И снять с него покореженный металл!

Откуда Йева знала о нагруднике, сокрытом под многими слоями накидок, и о том, что Филипп едет в Офуртгос, капитан не понимал. Но сейчас было не до этого…

– Он оживет, оживет, – почти беззвучно сказала Йева, но ее услышали все.

– Вы не видели, госпожа, не видели! – помотал головой капитан, а затем добавил, буркнув себе под нос: – И слава Ямесу…

– Сэр Рэй, быстрее в замок! Всё потом!

Взор Йевы хоть и был стальным, но, казалось, прошлой ночью она много плакала. И все вокруг неожиданно поняли: графиня обезумела от горя. Она не спускала глаз с отца, и все в ее облике говорило, что она страдает. Но страдала она не от смерти Филиппа. Наоборот, графиня Офурта была уверена, что он воскреснет.

Йеву трясло от собственной беспомощности.

Тридцать лет она не могла совладать с бестией. Тридцать лет она позволяла той грызть людей и вурдалаков. Из-за ее слабости, из-за ее глупости отцу пришлось подвергнуть свою жизнь опасности. Что было бы, если бы бестия порвала не только его, но и всех солрагцев? Смог бы воскреснуть отец, будучи разорванным на мелкие куски, а потом проглоченным? Йева не знала, но чувствовала внутри ледяную пустоту и боль от своей никчемности. Когда оба отряда уже следовали в Офуртгос, в один день она не выдержала гнетущих мыслей и расплакалась. Расплакалась, надвинув глубоко капюшон на глаза, тихо и незаметно, чтобы никто не видел. Расплакалась в бессильной злобе на саму себя. Тогда сэр Рэй поравнялся с маленькой женщиной в большом горе и, сняв латную перчатку, погладил ее по плечу. Графиня повернула голову, разглядела сквозь слезы плешивого старого рыцаря, у которого недоставало уже десятка зубов, но все еще рыцаря с чутким сердцем, блекло кивнула в благодарность и сильнее закуталась в отороченный соболиным мехом плащ.

* * *

Спустя неделю, Офуртгос

Укрытые промерзшим льняником и припорошенные снегом повозки не привлекли никакого внимания, в отличие от солрагцев с их сияющими в лучах зимнего солнца нагрудниками и шлемами, украшенными пучками перьев ворона. По мерзлой земле кони вступили в город, запирающий Офуртскую долину в том месте, где могли пройти зимой повозки. С одной стороны город нависал над обрывом, а с другой – стоял у подножия высокой скалы. Закутанный в тряпки и прячущийся под теплыми шапками с наушами люд, куда беднее жителей Солрага, пялился на вереницу всадников.

– Разойдись! – рявкнул со злобой сэр Рэй на разинувшего рот посреди улицы мальчишку. – Совсем слепой, что ли?!

Укрытая чепцом мать ухватила сына лет пяти на руки и утащила под навес кузницы, где вспотевший от нелегкого труда мастер работал с огромным молотком, обстукивая по рогу наковальни полоску металла. С его плотно сжатых губ срывался пар.

Невысокие каменные дома устремлялись вверх, к холму, где мрачным стражем стоял приземистый замок. Отряд поднимался все выше, выше, пока не уперся в окованные железом ворота. С грохотом и скрипом они отворились, и всадники въехали в тесный внутренний двор. Капитан гвардии с печальным вздохом откинул льняники, под которыми и на которых лежало тело Филиппа.

– Несите его в замок! – приказала Йева.

Бережно сэр Рэй ухватился за то место, где должны были быть плечи, другой гвардеец взялся за ноги. Мертвец был спущен и тут же провис дугой, замотанный в плащи.

– Что? Тело господина не промерзло?

– Не задавайте лишних вопросов, сэр Рэй, – ледяным голосом ответила Йева.

Труп подняли в замок, осторожно уложили на постель, которую когда-то делили Йева и Горрон. После того как сняли обледеневшие от снегопада плащи, сэр Рэй тяжко вздохнул и промокнул плешь под хлопковым подшлемником. Все, что было ниже шеи Филиппа, представляло собой кровавое месиво из металла, костей, кишок и крови. Йева вздрогнула от вида отца.

Две покореженные пластины, скрепленные кожаными ремнями, буквально вытащили из мяса, на удивление теплого. Графиня сидела на залитой кровью кровати и, перемазанная и дрожащая, снимала с мертвого отца наручи, поножи, кольчугу, подлатник, нижнюю и верхнюю рубахи, штаны. Сэр Рэй помогал женщине там, где она терялась, отстегивая ту или иную часть доспеха. В конце слуги внесли таз с теплой водой, и Йева обмыла отца везде, где было возможно.

– Прикажите своим людям молчать по поводу смерти отца.

– Как скажете, госпожа… – рыцарь смутился. – Но… Кхм… Рано или поздно все равно все узнают.

– Не узнают, сэр Рэй. Отец за сезон оправится.

– Что значит…

А потом сэр Рэй замолк, захлопнул рот и подошел ближе к постели. Ему показалось, что старые глаза стали подводить его, но нет. Кровь Филиппа, тягучая и густая, на мгновение показалась из проломанных ребер и змеей переползла через одно из них. То тут, то там она бурлила, оживала и двигалась по мертвому телу.

– Это… Это… Что это? О Ямес!

– Успокойте солрагцев, сэр Рэй! Скоро отец пробудится. Никаких донесений в Брасо-Дэнто, никаких рассказов в тавернах про убийство бестии! Отберите пару воинов, пусть помогут распределить… – Йева нахмурилась. – Спустите сундуки с разрубленной бестией в подвал, Дорин вас проводит. Вам ясно?

Тараща выпученные глаза, капитан гвардии кивнул, вышел на дрожащих ногах в коридор и спустился вниз. Он знал, кто такой Филипп фон де Тастемара и помнил разговор с Уильямом о том, что он непростой вампир. Но слова Йевы его не на шутку напугали. А потом сэр Рэй Мальгерб остановился, замер как вкопанный и сказал сам себе:

– Черт возьми, плевать, что там за силы! Лишь бы милорд ожил!

И отправился исполнять приказ, чтобы потом ввалиться в харчевню и напиться до чертиков.

Тем временем Йева гладила белое и умиротворенное лицо отца. Морщины вокруг его глаз разгладились, а всегда сведенные на переносице брови приняли обычный вид. Выражение лица графа стало мягче, и, если бы не изуродованное туловище, можно было бы подумать, что он спит. Граф теперь казался моложе, спокойнее.

– Простите меня, отец… – Йева стала пропитывать полотенцем влагу с вымытых седых волос. – Я писала вам, что в Офурте все хорошо. Но это от моей слабости. За тридцать лет я так и не смогла сделать то, что вы сделали за пару дней.

Йева до конца обтерла тело, которое перестало кровоточить, и укрыла его несколькими одеялами. Из рассказов Горрона она знала, что в условиях тепла и покоя бессмертные всегда регенерируют быстрее, поэтому ее задачей было обеспечить отцу комфорт. И тогда он оживет, непременно оживет. Иначе и быть не могло… Заботливо накинув еще пару льняников, замученная дочь прилегла на край кровати и прикрыла глаза. Она отчего-то очень устала. Что-то грызло ее изнутри, и Йева не знала, как выбраться из этого опутывающего душу мрака одиночества и горя.

– Курчавый, вставай, – Юлиан дотронулся до спящего раба, когда все остальные уже одевались.

Тот приоткрыл один глаз и увидел нависшего над ним северянина.

– А-а-а, Ворона, ну чего так рано… – пробормотал он и снова прикрыл глаза, чтобы досмотреть сладкий сон.

– Туй не в духе, помнишь?

Раб тут же подскочил, будто его огрели чем-то по голове. Вспомнил: надсмотрщика вчера выпороли за то, что он заснул посреди бела дня на хозяйской скамье, пока сад ненадолго остался без присмотра. Из-за этого Туй не получит женщину на праздник Гаара, и все невольники знали, что им теперь придется несладко.

И действительно, почти сразу засов резко откинулся в сторону. Пожилой Туй со злостью распахнул дверь. Маленькими впалыми глазками он уже искал жертву, которая была бы неодетой, чтобы выпороть, однако все стояли как по струнке, облаченные в шаровары, рубахи, жилетки и теплые плащи. Так что он как-то неожиданно растерялся, злоба его сжалась и ушла вглубь, готовая вырваться, едва найдется повод. А потом его подозвал к себе стражник, и он ненадолго скрылся в доме.

– Хех, Туй обделался! – с ухмылкой обратился ко всем Аир, а затем повернулся к Юлиану. – Спасибо, Ворона! У тебя уши золотые.

Юлиан смолчал, только кивнул.

Чуть позже из дома выскочил надсмотрщик Туй и снова кисло поморщился, увидев, что все на своих местах: кто-то метет, кто-то следит за деревьями, кто-то ковыряет замерзшую землю, убирая корешки опарийки. Эта вредная лоза любила оплетать цитрусовые деревья сада, обвивалась вокруг азалий, ладанников, гибискусов и насмерть душила их. Боролись с ней неистово, однако корни опарийки уходили глубоко в землю. И сейчас, зимой, скучающих невольников послали доставать ее корешки из мерзлой почвы, чтобы по весне с ней было проще воевать.

Стоя на коленях, Юлиан пальцами целой руки выдирал лозу из земли. А затем большую ее часть кидал в шаровары, отодвинув и без того ослабленный кушак. Он делал так уже четыре месяца и был очень рад, что опарийка чертовски живуча.

– Эй, бездельники! – кричал неподалеку Туй. – Живо за работу!

В воздух взвилась плеть, раздался хлесткий звук, и раб по кличке Гусь, который получил такое прозвище за своеобразную походку и горбатый нос, взвыл.

– Лучше мети! Завтра у хозяина будут гости! – лютовал надсмотрщик.

Услышав про гостей, Юлиан отметил, что завтра придется действовать осторожно: Илла может вернуться раньше положенного.

К вечеру, когда все подернулось сумерками, Юлиан на корточках заполз за барак, продолжая ковыряться в земле. Затем, выглянув и прислушавшись, он убедился: дверь на крытую террасу дома Иллы закрыта, шторы плотно задернуты, а надсмотрщик сидит на стуле и думает о чем-то своем. Тогда Юлиан резко разогнулся. Он разулся, встал на обувь, чтобы не оставить следов на стене и, чуть покачнувшись, прыгнул ввысь и зацепился за парапет. Затем легко подтянулся одной рукой, выглянул, осмотрелся по сторонам и затащил себя на плоскую крышу. Крыша со всех сторон была укрыта парапетом, украшенным внешними орнаментами.

Юлиан прижался животом к крыше, прополз к дальнему краю, где выгрузил из шароваров всю набранную лозу. Потом принялся за привычную работу. В сгущающихся сумерках его пальцы ловко работали, переплетая между собой лозы размером с мизинец, пока уши внимательно слушали, что происходит вокруг. За столь долгое время он приспособился действовать одной рукой. И за полчаса успел сплести веревку длиной в палец… Затем вампир взял конец уложенной вдоль парапета и придавленной камнями веревки подлиннее, уже в пять васо, и вплел в нее маленький кусочек. Благодаря особенностям опарийки веревка еще не начала гнить, но Юлиан переживал, что рано или поздно это произойдет. Он мог бы найти место посуше, но тогда под риском провала оказывался весь план побега.

Надсмотрщик дернулся, потянулся и приготовился вставать. Чуткие уши уловили это движение, и вот Юлиан уже ловко перекатился назад, перебрался через парапет и, подобно кошке, спрыгнул на свою обувь и обулся.

– Долго возишься! – взревел Туй, когда завернул за угол и увидел неторопливо дергающего сорняки северянина. – Глупая Ворона! Знаешь же, что я не в настроении.

Плеть хлестнула по спине, а раб показательно негромко вскрикнул. Туй ушел довольным. Ну а Юлиан, которого, к его раздражению, стали все без исключения, от рабов до охраны, звать не иначе как Ворона за длинный нос и черные лохматые волосы, что отросли до плеч, продолжил ковырять ледяную землю. Нынче ударил мороз, и можно было не переживать, что ноги до колен окажутся в толстом слое грязи. В прошлые две недели, когда в барак занесли на всех только два таза с колодезной водой, Юлиан с трудом отмыл уже в черной после нескольких невольников воде все, что насобирал на ноги за период оттепели. И теперь старался быть аккуратнее.

Чуть позже рабов загнали внутрь, и те привычно разлеглись на лежанках.

– Черт! Я, кажется, забыл убрать ведро, – прошептал в ужасе один раб.

– Я убрал, – сказал второй.

– Интересно, кто завтра придет к хозяину? – шепнул Аир. – Может, Сапфо?

Все вмиг закатили кверху глаза, с похотью вспоминая ее точеный силуэт и высокую грудь, что упругими сосками норовила прорвать ткань платья. Сапфо была суккубом, принадлежала старому советнику и оплачивала все украшения и костюмы из его щедрого кошелька.

– Не, она была недавно…

– А вдруг?

– Да не… – переговаривались рабы.

– Завели в едальню барана! Будут типа резать, – ответил другой раб, прислушиваясь, не доносится ли из барака блеяние. – Значит, человеческие блюда… Стало быть, Сапфо хоть и суккуб, но питается как людишки.

– Тогда точно нет! – заметил Курчавый. – Она сама говорила хозяину, когда тот лежал в саду у нее на коленях, что это… что она там делает?

– Блюдет силуэт, поэтому не ест мяса, – подсказал памятливый раб.

– Значит, не Сапфо… Жаль, конечно. А я-то уже соскучился. Хозяин тоже.

– Да ему то что, он же того… – Глаза одного мстительно засияли. – Вряд ли что-то может!

– Точно не может! Потому и детей нет. Поди-ка, ходячий труп!

Юлиан лежал на подстилке с прикрытыми глазами. Эти сплетни он уже слышал много раз. Когда Туй загонял всех в барак, а сам еще ходил по двору, проверяя, все ли убрано, невольники любили почесать языками.

– А я-то все знаю! – с важным видом возвестил Аир. – Я самый старый раб у хозяина в этом доме и знавал его личного слугу, Ваха! Правда, когда хозяин стал пить без помощи, то его перевезли сюда, а потом продали на съедение оборотням. Может, слишком старым был пень, кто его знает… А может, и чем разозлил. Но мне-то он все рассказал, так что я все знаю о жизни хозяина!

Аир прислушался, но, кажется, надсмотрщик еще не закончил обход.

– Вах говорил, что наш хозяин, Илла Ралмантон, был раньше красавцем! За него богатенькие бабы дрались не на жизнь, а на смерть. Вон как наш Ворона: высокий, чернявый и бледный. И невеста у него была такая же, как говорил Вах, – дивная красавица!

– Это та, которую умыкнул какой-то аристократишка? – спросил со смешком другой раб.

– Ага, она самая… Не помню, как ее звали, с варварских земель, дочка барона какого-то, – Аир не обладал хорошей памятью. – Да только, как говорил Вах, аристократ-то этот лучшим другом был нашему хозяину. Они вместе везде ходили, по борделям шастали и были, как твоя левая и правая, Курчавый. Но пробежал между ними чертенок, то есть бабенка эта, красавица которая…

– Были – как левая и правая Курчавого! А стали – как левая и правая Вороны! – гоготнул кто-то, поглядывая на культяпку северянина.

– Ага, только ты забываешь, что когда та девка вышла за аристократишку, то она еще встречалась с нашим хозяином по ночам. Тайно прибегала к нему. Или он к ней. Всю ночь, мол, в обнимку лежали, целовались. А когда хозяина отравили, перед этим к нему та девка прибегала. Поскреблась, по словам Ваха, в дверь, как мышка, и зареванная вся зашла с дитятей пеленочным. Говорит, мол, ищут ее и того аристократишку, который их швырнул, а сам свалил! Наказывать будут! Смерти требуют всему семейству. И как упадет в ноги Илле, подсовывая дитя… Вах говорил, что девка-то тогда заверещала, мол, дитя не мужа законного, а нашего хозяина.

– И что хозяин? Неужто поверил?

– Ну, не знаю, молодой был, что с него взять-то? А может, и правда то был его дитенок? Они же целовались с девкой-то. Вот он и пообещал найти ее потом и куда-то вышел с ней и дитятей. Вах прикрывал. Вывел, что ль, из дворца… Спас их от смерти. А потом как вернулся в свою комнату, то попросил принести ему кувшин крови. Захрипел, говорил Вах, наш хозяин, засипел, как пару глотков сделал. Блевать стал чем-то белым! И как рухнет на пол! Вах-то побежал за помощью с криками. Его этот аристократишка-то отравил перед тем, как сбежать, видать. Такие вот дела.

– Обиделся аристократишка. Если б к моей бабе ложились в постель, я бы тоже обиделся, – тихо сказал какой-то раб.

– Ну она ж его невестой раньше была! – не согласился Аир. – Сперва эта девка хотела за нашего хозяина выйти замуж. А потом ушла к тому, богатенькому. Бабы, черт их подери… Так что имел полное право наш хозяин-то. Я б так же сделал!

– Ага, и лежал бы потом хрипящей башкой.

– Тсс… Не так громко. Кто ж знал! Вах говорил, что этот хрен аристократичный был королевским веномансером, что ли… – Аир поморщился. – Только вот потом, как хозяин стал выздоравливать после отравления, он принялся искать девку-то ту с дитем и того хрена, что его отравил и сбежал.

– Ну тут понятно, это мы знаем, что искал долго, а ничего не нашел, – молвил раб. – И остался без детей.

– Агась, только куда ж нас денут-то? Когда он откинется и отдаст душеньку Гаару, а? Неужто на рудники подле Красных гор отправимся, – прошептал Аир и ненадолго пригорюнился. – А я еще так молод, так силен…

Неожиданно другой невольник выпучил глаза и остервенело застучал ладонью по каменному полу, привлекая к себе внимание.

– Мужики, я чего вспомнил-то! Сегодня из домовых, Плешивый и Попугай, говорили в саду. А я ж за деревьями сидел, эту чертову опарийку драл. Шушукались, мол, того старого хрена-аристократа поймали. И вот сегодня хозяину посреди ночи вести прислали, мол, издох этот аристократишка в тюремных подвалах!

– Да ладно! – всполошился Аир. – Он его нашел, что ль?

– Видать, да…

– Надо у домовых узнать, они все, черти, ведают. Ну, я с ними потру языками, выясню.

– Да к черту! Эти домовые – подлые свиньи, они уже заложили один раз Языкатого. Не надо, Аир! – боязливо шепнул один раб и глянул на кивнувшего немого раба на лежанке. – Вон, после доноса хозяин отрезал болталку Языкатому! А потом еще раз резанул, когда отрастать стала. Тоже хочешь? Только мы, уличные, и дружные. А те, домовые вампиры, – не вампиры, а безмозглые упыри.

– Я самый старый раб! – как-то неуверенно задрал к потолку нос Аир. – Я тут пользуюсь уважением!

– А стану им я, – вдруг произнес негромко доселе молчавший Хмурый, затем добавил предупредительным тоном: – Когда тебя к оборотням отправят за вмешательство в жизнь достопочтенного Ралмантона. Как Ваха отправили. Болтал он слишком много, Аир, и ты пошел по его стопам.

Аир обиженно осклабился, сверкнув во тьме белоснежными клыками, но умолк.

– Вон, учись у нашего Вороны… – продолжил Хмурый. – Он молчит и все запоминает. Вы перед ним все свои и хозяйские внутренности вывернули, а кто-нибудь знает о Вороне что-нибудь, кроме того, что он из Ноэля? Кому-нибудь он душу свою раскрывал?

Хмурый был из образованных горожан, за долги его продали в рабство. По этой же причине он был на голову выше безграмотных рабов и рассуждал весьма здраво. А вот кем конкретно он был и как умудрился оказаться в рабстве, да еще садовом, – никто не знал… Хмурый слыл еще большим молчуном, чем Юлиан.

– Мне больше и не надо знать о нем! – наконец подал голос Аир. – Наш он и чем-то хозяину не понравился, раз руку ему рубанули. А ты, Хмурый, роток-то свой прикрой! Как знать, кто на тебя куда донесет, так что следи за своим языком. Ты иль с нами, или против нас, упырь чертов?

По другой стороне стены глухо стукнула палка.

– Замолчите рты! – остервенело заорал Туй, который уже вернулся в свою комнату в бараке.

Все умолкли, отвернулись к стене, и лишь раб Аир злобно продолжал пялиться на дремавшего Хмурого. Наконец и он сплюнул на пол и уснул.

Юлиан уже знал, кем были герои истории, рассказанной болтливым рабом, и о чем подумал старый советник, увидев, что Юлиан похож не на Вицеллия, а на него.

Он перевернулся на спину и уставился в маленькое окошко, из которого сильно дуло. По расчетам, он закончит веревку через два-три месяца и тогда попытается сбежать. Расписание обхода стражников он знал наизусть. Да, он мог наблюдать лишь за восточной стеной, но вряд ли на западной график отличался. В любом случае это будет рисковая затея. И единственная… Сначала ему нужно преодолеть стену особняка. Он сделает это с крыши барака. Потом придется тайком перебраться на другую сторону города, там перекинуть веревку с лассо, взобраться на высокую стену. На это должно хватить сил, да и другого выбора у него нет. И если он все правильно рассчитает и ничто ему не помешает, то он спустится на веревке вниз, к реке. Главное, чтобы ничего не случилось и все шло так, как идет сейчас.

Следующим утром распогодилось, и предвещающий скорую весну ветер гнал по небу белокрылые облака. Рабы с мрачными лицами месили грязь в саду, ползая на корточках и безуспешно борясь с опарийкой. Юлиан, сидя около стены особняка, между кустами махрового гибискуса и ладанника, привычно складывал часть опарийки в штаны, а часть сгружал на землю, формируя кучку. Из пристроек домовые рабы поспешно вынесли освежеванную тушу молодого барашка и прошли с ней на кухню, которая в домах вампиров обычно располагалась как можно дальше.

Аир, метущий дорожки длинной метлой, переглянулся с Гусем и Курчавым, жгущими в костре сорняки.

Где-то сбоку, среди лавочек и апельсиновых деревьев, пыхтел Хмурый, обрабатывая стволы подготовленной жидкостью. Вот его оттопыренный зад в черных от грязи шароварах показался из-за дерева. Хмурый кряхтел, окунал щетинную кисть в бадью, постукивал ею о край и с высунутым языком смазывал тонкие и стройные стволы, подныривая под их ветви.

Проходя мимо, Аир оглянулся на грызущего ногти надсмотрщика, ухмыльнулся и вдруг резко пнул Хмурого. Тот от неожиданности повалился вперед, споткнулся о ведро и рухнул на молоденькое апельсиновое деревце. Раздался оглушительный треск – трехлетний саженец переломился, а бледный невольник, облитый питательной смесью, замер, испуганно уставившись на Туя.

– Да тебе, задрыге чертовому, совсем жить надоело?! – завопил зло надсмотрщик, на бегу доставая плеть.

Тут же, спустя мгновение, сад наполнился воем Хмурого, которого стегали не глядя по рукам, лицу, голове и плечам. Стоило надсмотрщику немного успокоиться, как он снова бросал остывающий взгляд на сломанное пополам деревце и пустую бадью, которую должно было хватить на весь сад, и начинал лупить с новой силой.

– Что мне теперь говорить хозяевам, болван?! – Туй истошно орал и был вне себя не только от злости, но и страха, что за провинность раба перепадет ему.

– Меня пнул Аир! – оскалился со стоном боли невольник, хватаясь за изрезанное плетью лицо. – Это все Аир сделал! Я здесь ни при чем, Туй!

Надсмотрщик с трясущимися руками резко крутанулся через себя и впалыми глазками пронзил застывшего с метлой Аира, на лице которого играла самодовольная улыбка.

– Ты его толкнул, собака двуногая? Ты? Отвечай, поганец!

– Врет он все, Туй! – донесся голос Гуся из-за костра. Оттуда же показался еще один раб. – Аир вообще его не трогал, Гааром клянусь. Я все видал!

– Да, да, Хмурый-то брешет, как пес. Осмелел, поди, – вторил ему второй раб, кивая с самым честным видом. – Вот вчера тебя падалью обзывал, Туй, представляешь!

Пока троица вампиров довольно скалилась, заговорщически подмигивая друг другу, Туй вновь стал обрушивать на несчастного Хмурого свистящие удары. Тот скулил, как собака, рыдал от боли, но поделать ничего не мог. Стоило ему поднять руку на надсмотрщика, как его мигом отправили бы на рудники или рынок.

Юлиан настороженно выполз из-за угла барака и осмотрелся, завязывая на стопе обувь. Рядом со сломанным апельсиновым деревцем лежал в грязи и крови всхлипывающий Хмурый, а троица довольно переглядывалась и уже вернулась к своим делам.

– Я все хозяину передам, пес двуногий. Падаль чертова. То-то тебе будет, дерьмо ты упырское! – продолжал причитать Туй, остывая и усаживаясь на шатающийся табурет посреди дорожки. – Ну ты у меня увидишь, ну тебе будет… У-у-у-у!

Ближе к вечеру из кухонной пристройки донеслись запахи жареного барашка. И стоило сумеркам спуститься на город, как торопливый страж потребовал у Туя завести рабов в барак.

– И чтоб не тявкали! – предупредил он – Сегодня кто-то важный будет, Туй. Услышу хоть писк из будки, тогда не получишь девку и на праздник Шине. Уловил?

Надсмотрщику пришлось лишь кивнуть, и он решил, что нажалуется на Хмурого завтра, когда спадет эта торжественная обстановка в ожидании гостя.

А в это время высокие ворота особняка распахнулись. Сквозь них провели нага в окружении пышной свиты. По земле с шелестом проволочились желто-зеленые одежды, позвякивающие монетками из золота и бронзы. Народы Нор’Эгуса всегда славились странной любовью к сплавам из меди. Наг выпрямился, и в его желтых глазах заплясали огни от зажженных магических фонарей. Подобрав свой хвост, он пополз к парадному входу.

– Мой хозяин, Илла Ралмантон, приветствует вас, почтенный Шаджи Го’Бо, посол великого королевства Нор’Эгус! – встретил его майордом. – Хозяин с удовольствием окажет вам радушный прием! Прошу следовать за мной.

Шаджи лишь кивнул своей смуглой головой, охваченной по контуру зеленой чешуей, и медленно последовал за слугой. На пороге всех быстро проверил маг Габелий. В коридоре гость скинул свой переливающийся золотом шелковый плащ и в торжественном молчании, чуть сгорбленный, но величественный, направился дальше.

За послом проследовали его охранники и слуга.

В гостиной, в самом центре дома, на алом диване восседал Илла Ралмантон. Увидев гостя, он приложил ко лбу руку, затем протянул ее вперед. После обмена южными приветствиями Шаджи улегся на диван напротив, свернул хвост и подпер голову ладонью. В неровном свете ламп в его каштановых волосах тускло заблестели монетки.

– Я благодарен, доштопочтенный, за то, что оказали честь увидеть вас.

Илла покровительственно кивнул.

Тут же в зал вбежали рабы, неся на плечах бронзовые подносы с жареным барашком, вокруг которого пестрели яркими цветами апельсины и яблоки, с копчено-вялеными полевыми чертятами и замоченными в лимонелле цыплятами. Все это еще шкворчало, божественно пахло, а от каждого блюда изливался тягучий и насыщенный мясной пар. Показался раздвоенный язык. Наг потянул носом воздух, и довольная улыбка ненадолго осветила его обычно бесчувственное лицо.

Блюда поставили на стол. Наг Шаджи Го’Бо ухватился за скрюченную ножку чертенка, и чертенок тут же скрылся целиком в горле, которое разбухло в стороны. Сглотнув, он тут же взялся за кусок бараньей ляжки. Ляжка последовала за чертенком и медленно сползла в желудок.

Все это время Илла Ралмантон терпеливо ждал. Он знал, что посол сразу с дороги направился к нему, едва успев переменить костюм. Заглотнув еще пару разваливающихся и сочащихся бараньих кусков и испробовав цыпленка, посол окунул пальцы в чашу с водой и промокнул их полотенцем. Между блюд поставили глиняный кувшин с чистой родниковой водой.

– Я должен еще раз от души поблагодарить ваш, дош-штопочтенный Ралмантон, – прошипел наг.

– Принимаю благодарности.

– А кухня вашего дома чрезвычайно хороша.

– У меня один из лучших поваров во всем городе, если даже не мире. Это брат королевского повара, из рода Этельмахиев.

– Во имя Ш-шине, этот вознесенный легендами род еще существует? Я-то думал, ш-што Этельмахии после войны 1715 года бежали на Дальний Север… Воиш-ш-шину, – наг нахмурился и исправился с виноватой улыбкой. – Воистину, какую роскошь здесь только не встретишь. Но довольно… Давайте, доштопочтенный Илла Ралмантон, перейдем ближе к делу. Теперь, когда я на удивление за столь долгое время сыт, я могу полноценно распорядиться выделенным мне временем. А ваш-ше время… – возникла легкая пауза, – ваше время бесценно.

– Отчего же сразу к делу? – вздернул брови советник. – Вы куда-то спешите? Вы сами просили принять вас сразу по приезде в Элегиар. Так отдыхайте, наслаждайтесь, почтенный… Расскажите, как прошел ваш долгий путь из Нор’Алтела?

– Конеш-шно… – Посол приподнялся на подушках повыше, чтобы улучшить переваривание. – Увы, мой путь не отличился яркими событиями. Я возлежал в дорожной повозке в окружении женщин, которые скрашивали жуткую тряску в течение целого месяца. И все это длилось вплоть до того момента, как я прибыл в Элегиар.

– И каково ваше впечатление от Элегиара?

– Восхитительно прекрасен, будто золотая корона со множеством драгоценных камней! – улыбнулся Шаджи Го’Бо. – Порой мне казалось, что нет величеш-штвеннее города, чем Нор’Алтел, который подобен красному шелковому платку, украшенному рубинами, на шее самой прекрасной женщины с глазами цвета расплавленного янтаря, но… Есть…

– И вы это поняли за весь путь от ворот к моему дому?

– Иногда достаточно одного взгляда, чтобы оценить величие, – склонил голову посол и лениво поиграл с монетами в волосах. – Я явился не с пустыми руками, доштопочтенный. Может, ш-шкромный подарок, который я привез из Нор’Алтела, и не золотая корона с рубинами, но он являет грозную силу. Клинок и золото! Мощь и богатство!

После взмаха руки к хозяину дома приблизился слуга посла. Тут же ближе подошли и два личных охранника советника, положив руки на ножны. В любой момент они были готовы атаковать и защищать. Но слуга Шаджи Го’Бо лишь покорно улыбнулся и открыл покоящуюся в его руках бронзовую шкатулку, расписанную змеями. Там, в объятиях шелка, лежал изогнутый кинжал – исключительно церемониальный, поскольку его даже невозможно было взять. Короткая бронзовая рукоять разбухла от обилия алмазов и рубинов, а тупое лезвие было испещрено гравировками молитвы Гаару, божеству вампиров.

Илла подарок в руки не взял. Из другой комнаты появился бледный как смерть веномансер и дотронулся окрашенными краской пальцами до кинжала. Затем внимательно рассмотрел его и обнюхал, изучая на яды и даже облизывая.

– Это предосторожности, – объяснил Илла, заметив удивленный взгляд желтых глаз.

– Мне незачем травить будущего ш-шоюзника, доштопочтенный, – произнес с обидой в голосе посол. Он потянулся к уже подостывшему чертенку. – В Нор’Эгусе оружие принято подносить как символ крепкого союза, как явление силы…

– А в Элегиаре оно таким символом не считается, – заметил холодно Илла. – Однако что же, я премного благодарен за столь прекрасный церемониальный кинжал, посвященный нашему богу Гаару.

Разговор не клеился. Похоже, гостю не были особенно рады.

– Этот кинжал лишь мой небольшой дар вам, доштопочтенный Илла Ралмантон. Дар за то, что уделили мне время. Я очень надеюсь, что вы ш-шможете убедить консулат выслушать меня, ибо светлейший мой владыка Гайза Ши’эа Шейрос искренне считает, что нам следует оставить в прошлом все разногласия. И владыка желает передать Элейгии ш-швой дар.

С этими словами наг привстал с подушек, пополз, карабкаясь руками, по столу к плетеной корзине с фруктами, стараясь не задеть широкими рукавами блюда с мясом. Оттуда он достал крупный апельсин. С загадочной улыбкой он покатал его в ладонях, положил на стол и подтолкнул.

Илла нахмурился, не переставая следить за тем, как апельсин медленно катится в его сторону. Наконец апельсин неторопливо достиг края резного столика у самых колен советника… и упал вниз с глухим стуком на пол.

В глазах посла Нор’Эгуса ненадолго будто бы мелькнуло неудовольствие оттого, что пожилой советник даже не прикоснулся к фрукту.

– Вот, значит, как… – тихо сказал Илла с ледяной усмешкой. – Город Апельсиновый Сад…

Своей шелковой туфлей он нащупал апельсин, поставил на него стопу и, чуть придавив, катнул обратно. Прокручиваясь, апельсин прокатился под столом и стукнулся о диван, на котором возлежал напряженный посол. Шаджи проводил глазами замерший на черном мраморе цитрус – и нахмурился. Ему отказали в его просьбе…

Длилось это недолго. Довольно быстро наг снова деликатно улыбнулся, устроился на диване, свернувшись кольцами, а когтистыми пальцами пригладил бахрому подушек.

– Вы знамениты раш-шудительностью, советник. Надеюсь, вы подумаете над нашим предложением и дадите мне возможность поговорить с королем и другими консулами. Нор’Эгус – богатое и благородное королевство, которое никогда не забывает оказанной помощи, – наконец произнес посол.

– Богатое и благородное… хм… да, – улыбнулся Илла, вспоминая, что нынешний король-наг, будучи когда-то военачальником, восстал против бывшего короля и убил его.

– Я понимаю, что Элейгия выжидает, чем обернется наша война с Нор’Мастри. Так мудро умеют ждать только змеи. Но куда мудрее выбрать сторону вовремя, тем более что это время наступает.

– Время само решает, когда ему надобно наступить, почтенный, – ответил советник.

– О да, какого же еще ответа мне следовало ожидать от истинного сына Гаара! – польстил посол.

Илла поморщился. Лесть была слишком неприкрытой для опытных придворных, чем выдавала то ли неумелость посла, то ли скрытую насмешку.

– До истинных сынов Гаара мне далеко…

– Не ш-ш-шоглашусь… – Смуглый наг исправился, стараясь подражать правильной человеческой речи: – Не соглашусь, достопочтенный Ралмантон. Северный род вампиров и нагов вымирает, уступая под натиском смешанных кровей. Нынче, увы, не сыскать в Нор’Алтеле женщин с совершенно черной чешуей и белыми полосами, как не сыскать бледнолицых вампиров с черными как смоль волосами и синими глазами.

– В хороших борделях все есть.

Илла холодно ухмыльнулся оттого, как ловко посол увильнул от продолжения вопроса с передачей спорного пограничного города, Апельсинового Сада, боясь получить прямой отказ в поддержке. А ведь его королевству поддержка была нужна как никогда, чтобы расправиться с врагом – Нор’Мастри.

– Это в прошлом все было в борделях, – продолжил наг. – Но теперь даже в нашем Нор’Алтеле нет ни одной красавицы со сверкающей черной чешуей. Красят, красят чешую! Выдерживают тела в черной краске, отчего после трения с такой вот «северной» прелестницей приходится отмываться от следов красителя!

– Понятно, – холодно ответил советник, не желая больше развивать эту тему.

– Вы думаете, все не так? – неожиданно уперся посол.

– Думаю, вы драматизируете, однако зачем – не пойму.

Понимая, что разговор подходит к завершению, Илла приказал принести ему кувшин с кровью. Почти сразу кувшин принесли и поставили на столик между послом и советником. Ненадолго подошел все тот же тощий веномансер и, перемешав кровь, испробовал ее, проверил чистый кубок на яд и удалился.

– Драматизирую ли я? – обиженно заявил наг, наблюдая, как советник пригубляет кровь из кубка. – Что ж, ш-шкорее наше королевство проиграет и будет погребено под пеплом, нежели вы найдете мне за время, пока окончательно остынут ваши прекрасные блюда, хоть одного черноволосого, белолицего и синеглазого, как сам Гаар, вампира!

Илла рассмеялся.

– Говорите, проиграете?

– Не проиграем, – ухмыльнулся наг, доказывая, что заявленное им условие невыполнимо. Он взял почти остывшего последнего чертенка и запихнул целиком себе в горло.

– Эй! Приведите ко мне Юлиана! – вдруг приказал Илла Ралмантон.

– Что за Юлиан? – заволновался посол.

– Вы хотели увидеть истинного сына Гаара: черноволосого, белолицего и синеглазого? Так и увидите! Однако не я дергал вас за язык.

Когда в гостиную ввели высокого раба, пусть и одетого в грязные обноски, но тем не менее черноволосого, синеглазого и белолицего, Шаджи сполз с дивана. Сначала медленно сползло с подушечек его тело, потом шлепнулся на пол хвост, пока наконец наг не приблизился к рабу, полусогнувшись.

– Воиш-штину… Передо мной будто дитя самого Гаара. Вероятно, вы покрасили ему волосы?

– Зачем мне красить уличному рабу волосы? – Илла усмехнулся.

– Так делают некоторые господа со своими рабами в Нор’Алтеле, желая окружить себя дорогими северянами. Ох, какой рост, и глаза – сапфиры, а лицо белее снега.

Юлиан стоял мрачный, пока его разглядывали, будто коня на рынке. Он понял, зачем его разбудили и привели посреди ночи. Когтистыми пальцами его принялись ощупывать за плечи, руку, бока сквозь рубаху, презрительно морщась от грязи, но вместе с тем будто восторгаясь. А потом наг бросил любопытный взгляд на обмотанную тряпками культю и поинтересовался:

– Что с рукой?

– Был наказан, – ответил Илла.

– И он у вас всего-навсего уличный раб? – не поверил наг.

– А что вы предлагаете?

– Достопочтенный, да у вас этого раба за любые деньги выкупит каждый изысканный бордель! К нему выстроятся очереди из знатных дам, желающих понежиться в объятиях того, кто выглядит как живое воплощение Гаара. Пусть и нет руки… Это, конеш-ш-шно, недостаток, но остальное же на месте?

Чтобы проверить, не оскоплен ли присланный раб, посол беспардонно нырнул ему в штаны своей когтистой рукой. Юлиан дернулся. Илла вскинул брови, наблюдая с дивана. С видом полного одобрения посол, удостоверившись, что все в порядке, продолжил бесстыдно изучать невольника: щупать крепость мышц, запускать руку в грязные лохматые волосы, чтобы оценить густоту. Все это время Юлиану приходилось безвольно стоять, пока стража намекала ему всем своим видом, мол, ты только посмей палец поднять.

Советник, кажется, наслаждался зрелищем, будто примерял к себе всю сказанную в сторону красивого северянина похвалу.

– Отлично сложен, крепок, держится прямо. Да и лицом весьма вышел, – подытожил Шаджи. – Хорош-ш-ш, крайне хорош-ш-ш… Хоть и своеволен на вид. Так почему вы его не продадите, достопочтенный, в обитель Зейлоары?

– Я не собираюсь продавать его в бордель.

– Понимаю, да… Такое чудо и самому хочется иметь… – Наг вновь сделал почетный круг вокруг невольника, рассматривая того с интересом. – Но странно, что он у вас уличный раб, судя по одежде. Такому, если приодеть… но сначала отмыть, – и он брезгливо принюхался, – место где-нибудь у стены в качестве украшения. Либо в постели. Неужели вы не опробовали его в любовных утехах, достопочтенный?

Юлиан сначала побледнел, а затем лицо его налилось в гневе кровью. Даже Илла Ралмантон не выдержал и улыбнулся от этого представления. Развеселившись, он сидел на краю дивана, опершись рукой о его спинку, и, как все вокруг, с интересом смотрел на ползающего в углу нага Шаджи, чудного даже по меркам Элегиара. Кубок покоился на столе подле него, а кровь в нем сверкала подобно рубину.

– Нет, почтенный, я таким не балуюсь.

– А может, продадите мне такую красоту, доштопочтенный? Я заплачу за него дороже, чем в борделях!

Пока все это продолжалось, до Юлиана вдруг долетел знакомый запах. Он повернул голову в сторону Иллы, который наблюдал за представлением. Неподалеку стоял неподвижный охранник посла. Нахмурившись, раб еще раз потянул носом воздух, затем непонимающе уставился на золоченый кубок советника, в котором едва заметно колыхнулась кровь, хотя к нему никто не прикасался. Однако запах яда, приторно-сладкий, уже истончился и пропал.

– Этот раб не продается, – улыбнулся снова Илла, повернулся и потянулся к кубку с кровью, чтобы сделать глоток.

– Ах, как жаль, как жаль… Я бы нашел ему достойное применение. Хотя глаза у него не настолько синие, чтобы называть его истинным сыном Гаара. Но ладно, забудем об этом… Прошу меня извинить, что забрал у вас столько драгоценного времени. Искренне надеюсь, что мы еще сойдемся с Элейгией в едином мнении и изничтожим жалкий Нор’Мастри.

И, якобы горько разведя руками, Шаджи Го’Бо уставился на покоящийся в руках советника кубок. Илла кивнул и поднес его к своим губам, чтобы испить.

– Подождите! Не пейте! – не выдержал Юлиан, который все еще сомневался, был ли то запах яда или нет.

Советник поднял голову, а один из стражников замахнулся и влепил пощечину болтливому рабу, не знавшему свое место.

– Закрой рот, Ворона! Ни слова больше! – процедил он.

– В кубке может быть яд! – быстро добавил Юлиан.

– Там нет яда, его уже проверил веномансер перед подачей на стол, – заметил холодно Илла. – Отведите раба в барак…

– Попросите проверить еще раз! Если я ошибаюсь, пусть меня выпорют. Я готов понести наказание!

Пока стража тянулась к ножнам, чтобы заставить замолкнуть обнаглевшего раба, Илла подозвал к себе веномансера. И пока веномансер шел к нему, в свете лампы вдруг что-то блеснуло… У охранника посла, стоящего недалеко от столика, из ладони вдруг родился ледяной клинок. После мимолетной задержки он по-кошачьи прыгнул в сторону советника, согнувшись, а затем резко вытянувшись стрелой. Сотканное изо льда лезвие смертью сверкнуло подле Иллы, который успел лишь вдавиться в диван в беззвучном крике. Но вместо того чтобы быстро перерезать горло, клинок лишь чиркнул о радужный щит, который появился из амулета на шее советника. Амулет сразу рассыпался искрами, поломавшись. Из молочного тумана позади советника материализовался его первый телохранитель, быстрым движением сдернул со своей шеи такой же амулет и прижался к хозяину, чтобы спасти его от повторного удара.

Из-за сильной отдачи криомант пробил себе руку своим же ледяным клинком, резко вскрикнул, отшатнулся, заливая мраморный пол ручьями крови, но быстро сориентировался. Из другой его ладони сотворилось еще одно острое тонкое лезвие. Хлопнул широкий рукав занесенной для броска руки. Позади криоманта, из всполохов тумана, выпрыгнул второй телохранитель и успел перехватить руку. Криоманту вонзили в шею кинжал, и, засипев, он осел на мрамор и схватился за горло, беззвучно открывая рот, откуда захлестал багровый фонтан.

Начался переполох, но все слуги Иллы Ралмантона быстро выполнили свои задачи. На перепуганного змеиного посла вмиг были наставлены мечи. Выбежавший из ближайшей комнаты личный маг советника заклинанием потушил затлевшую из-за амулета парчовую мантию. За другими слугами Шаджи Го’Бо, пока тот в страхе извивался кольцами, уже бросились вдогонку.

– Пощ-щ-щ-щадите! – кричал посол Шаджи. – Я не ж-ж-жнал, кто этот слуга, он недавно у меня в услуш-шении! Это попытка подштавить меня!

Будто из-под земли появились другие стражники. На Юлиана, который на миг задумался о побеге, а потом благоразумно отказался от него, направили клинки, заставив отойти к стене и присесть в угол. Труп убийцы-криоманта оттащили в соседнюю комнату.

– Был еще один, найдите! – приказал жестко Илла, и королевская гвардия рассредоточилась в недрах дома и сада.

– Господин… там действительно яд… Морва! – дрожащим голосом произнес веномансер. – Его, вероятно, подмешали во время разговора, пока все мы отвлеклись на уважаемого посла…

Вместе с тем веномансер поспешно откупорил одну из многих склянок с кровью, прячущихся в его суме, и дал ее советнику, переживая, что тот успел сделать глоток яда.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Порядка десяти стражников охраняли советника. Тот прилег на диван и прислушивался к своим ощущениям, гадая, уж не успел ли он испить морвы, что славилась отсроченным, но сильным действием?

В поисках сбежавших людей посла по особняку и прилегающим улицам рыскала гвардия. Однако спустя время охранника и слугу все-таки привели, и они, бледные и перепуганные, рухнули на пол рядом со своим змеиным господином, клянясь в своей невиновности. Конечно, с их слов, они тоже ничего не знали о подосланном криоманте. На это Илла Ралмантон лишь холодно усмехнулся.

– Где их нашли? – спросил советник.

– Один прятался в спальне, пытался забраться в сундук, второй – на уличном бараке!

Как наблюдатель всего происходящего, Юлиан сделался смертельно белым.

Вошел еще один гвардеец и, к ужасу раба, показал свернутую веревку.

– А еще мы обнаружили это… Человек клялся, что она уже была на крыше.

Илла Ралмантон рассмотрел веревку и после проверки ее веномансером приказал положить рядом с собой. Молящих о пощаде Шаджи и его прислугу увели, а тощий веномансер, убедившись, что его господину ничего не угрожает, удалился с его позволения.

Время шло к полуночи. Все утомились.

– Увести раба в барак? – спросил стражник, глядя на Юлиана.

– Нет. Этого в малую гостиную.

Понимая, чем все это грозит, Юлиан печально усмехнулся: даже не свершившаяся попытка побега обернулась для него погибелью. Под тяжелым взглядом телохранителей он пошел за уставшим, но непоколебимым советником по лестнице из мрамора на верхние этажи.

Следом за двумя телохранителями Юлиан попал в крохотную комнату без окон. Как и полагалось рабу, он замер в углу и уставился напряженным взглядом в пол. Телохранитель потер сильфовскую лампу, озарившую гостиную светом, а Илла, гремя костями, с трудом присел на диван. Он разлегся на подушках, отставив трость, и пальцами с перстнями продолжал перебирать волокна свернутой кольцами веревки.

– Ты сам признаешься? Или сначала стоит показательно отрубить по руке каждому уличному рабу, включая тебя? – сухо спросил советник стоящего в углу со склоненной головой Юлиана. – Твоя работа?

– Моя, – подтвердил тот.

– Ты забыл мое предупреждение, раб?

– Я спас вас!

– Это стечение обстоятельств. Но ты готовился к побегу, – заметил Илла стальным голосом. – Я вытащил тебя из петли и дал кровь, крышу над головой, не позволил Абесибо провести над тобой опыты. И вот как ты отплатил, значит…

– Я искренне благодарен вам за спасение – дважды: и с виселицей, и с архимагом… – Юлиан поднял глаза. – Однако мне все равно, кем вы меня считаете и какую плату требуете. Я не собираюсь провести всю жизнь в рабстве.

– Значит, догадался…

Оба молчали. Не сводя серо-синих глаз с раба, советник нащупал рукой трость, и его скрюченные пальцы привычно легли между ее ветвей, погладили рубин. В конце концов Илла вздохнул. Жестокость ненадолго ушла с его лица, и он произнес уже куда мягче, поправляя свои тяжелые парчовые одежды:

– Не в моих планах было держать тебя в рабстве всю жизнь. После моей смерти верные слуги вывезли бы тебя за город втайне от Абесибо, и ты пошел бы на все четыре стороны с полным кошелем.

От такой новости у Юлиана от досады вытянулось лицо. Что ж, получается, что он своим же поступком сам закрыл себе дверь к свободе. Не вмешайся он в попытку отравления, уже завтра мог бы быть на пути в другие земли.

Прочтя эту мысль на лице раба, Илла Ралмантон ненадолго улыбнулся, отчего его костлявое лицо стало только страшнее и костлявее. Искренняя улыбка, как редкое для него явление, не шла ему.

– Я помню свое предупреждение насчет побега, – продолжил Илла. – Однако из-за того, что ты попытался спасти меня и, возможно, спас, я дам тебе еще один шанс. И сделаю вид, что ничего не произошло. Завтра ты продолжишь работать в саду.

– Дайте мне возможность отплатить за спасение по-другому. А не вырывая эти чертовы сорняки!

– И куда мне тебя определить? Стоять у стенки? Или в постель?..

Как и при словах посла-нага, Юлиан сначала побледнел, а потом побагровел и с упрямым, гордым лицом воззрился на советника.

– Как вы уже выяснили, я могу быть полезен не только в саду. Отец передал мне много знаний из искусства веномансии. Также я изучал врачевание, налоги, управление и военное дело. Я свободно владею северной, аельской и расиандской речью.

– Скажи-ка мне, когда же ты это все успел изучить? – вкрадчиво спросил Илла.

Конечно, обычный мальчик-слуга даже при богатом доме не смог бы получить хорошее образование. Хорошее образование было привилегией господ и гарантировалось только наймом учителей, постоянной учебой и свободным временем на зубрежку и практику. Поэтому с той историей, которую знал Илла, Юлиану не оставалось ничего другого, кроме как снова обмануть его, хоть и отчасти.

– При доме Харинфа была большая библиотека. Мне позволяли пользоваться всеми книгами в ней.

Илла лишь усмехнулся.

Глядя на него, Юлиан начал понимать, что общего нашли между собой некогда молодые Илла и Вицеллий. Удав и гадюка – две змеи, повздорившие друг с другом за обладание женщиной, которая их и сгубила. Отравленная ядом гадюки жизнь Иллы Ралмантона и загубленное будущее ученого Вицеллия гор’Ахага, который боялся показываться из Ноэля из-за туго обвитых вокруг его шеи колец выжившего удава.

– Если ты читал старые книги, то твои знания рваные, беспорядочные. Мне такой слуга не нужен! – заявил Илла. – К тому же из-за собственной глупости ты еще и калека.

– Тогда дайте мне любую работу, какую сочтете нужной, – снова произнес Юлиан в надежде, что его услышат. – Только, пожалуйста, не возвращайте меня в сад к сорнякам.

– А у тебя, между прочим, очень неплохо получалось, вон какую веревку сплел. Ты каждый день залезал на барак и занимался ей?

– Да, – коротко ответил Юлиан.

– Одной рукой? – с губ консула сорвался холодный намек.

– У меня не было пособников.

– Покажи.

После приказа один из телохранителей распустил конец веревки, и Илла в ожидании уставился на раба. Понимая, что ему не верят, Юлиан подошел к дивану и принялся весьма ловко сплетать пятью пальцами крепкую косичку.

– Хорошо, достаточно… – Илла обратился к телохранителю: – Латхус, распорядись завтра отправить надсмотрщика на рудники. И пусть купят нового. – Он снова обратился к рабу: – Ты собирался перебраться через стены Золотого города к реке?

– Да, – кивнул тот.

– И ты надеялся, безумец, что у тебя получится прокрасться сквозь полный караула город и поднять себя одной рукой на высоту более восьми васо? – советник искренне удивился.

– А вы оставили мне другой выбор?

Илла громко вздохнул, почесав под шапероном рябую голову. Уложив свой подбородок на сцепленные в ветвях трости пальцы, он некоторое время размышлял, то посматривая на грязного, оборванного раба в углу, то поворачивая голову к глухой стене и теряясь в каких-то мысленных далях.

– Ты уже один раз приносил клятву верности, которую изначально собирался нарушить… – через некоторое время произнес он. – Мое доверие к тебе подорвано, а я не выношу вероломства, раб. Но пусть тогда будет так… Я дам тебе другую работу и приму от тебя еще одну клятву, по которой ты будешь честно служить мне, пока я не покину этот мир и моя душа не отправится к Гаару. Но запомни. Если ты думаешь, что я буду все прощать и мои слова пусты, потому что в тебе течет моя кровь, ты глубоко заблуждаешься. Испытай мое терпение еще раз, раб… – Илла Ралмантон поднял к потолку тощий и опутанный огромным перстнем с рубином палец, – и я не посмотрю ни на какие заслуги, забуду, кто ты есть, и отправлю тебя в подвалы вслед за Вицеллием.

Юлиан нахмурился.

– И как долго я буду служить вам?

– Целители отвели мне срок жизни в пятнадцать – двадцать лет, – раздался спокойный ответ. – После моей смерти ты покинешь Элегиар очень обеспеченным вампиром, получив большое наследство, которое я на тебя выпишу. Если, конечно, не решишь ускорить мою смерть своим вмешательством… или невмешательством… В таком случае твоей участи я не завидую.

Однако Юлиан не отвечал. По-хорошему ему стоило бы без лишних размышлений сразу же согласиться. И действительно, он уже готов был это сделать, но его внутренняя честь, не признающая пустые клятвы, ненадолго остановила его. Оттого он продолжал лишь глядеть исподлобья, пока не процедил сквозь губы, точно выплюнул:

– Я благодарен вам за шанс. И искренне клянусь служить вам до самой вашей смерти.

– Вот и проверим, насколько ты пропитался ядом от этой старой гадюки. Латхус! – Илла уже полулежал на диване, изможденный трудным днем. Его больная плоть требовала отдыха. – Отведи раба в барак. А ты… – он зловеще взглянул на стоящего в углу невольника, – не смей никому рассказывать, кто ты…

– И не собирался, – отозвался Юлиан.

Илла Ралмантон принял сказанное на свой счет и, уязвленный, прищурился. Жестом он остановил уже открывающего дверь телохранителя.

– Тогда зачем ты сообщил о яде, если не веришь, что я твой отец? – Илла внимательно посмотрел на молодого северянина, который своим ростом, синими глазами и блестящими волосами цвета вороного крыла никак не мог быть сыном его врага.

– Вы оберегаете меня от архимага.

– И все, что ли?

– Да. И ничего более.

– Отведи его в бараки, Латхус, – раздался повторный, слишком сухой приказ.

Когда раб уже покинул малую гостиную, Илла Ралмантон сказанное вновь рассудил по-своему, прошептал себе под нос с явно различимым удовольствием:

– Будь он вицеллиевским, уже лизал бы носки моих туфель… А тут, гляди-ка, характером точно в меня! Не позволяет себя прогнуть!

Так минуло несколько дней. Когда старого Туя, рыдающего и размазывающего слезы по щекам, увели, а на его место поставили нового надсмотрщика, купленного на рынке, уличные рабы сначала обрадовались. Обрадовались злобной радостью тех, кто застал падение своего обидчика. Однако новый надсмотрщик оказался беспощаднее прежнего. Теперь все скулили в один голос, как собаки, когда он стегал их плетями по спинам, желая понравиться хозяину. А когда выяснилось, что поступил приказ не трогать Юлиана, у всех возникли вопросы, на которые тот давал лишь уклончивые ответы.

– Мы друзья тебе или не друзья? – недовольным шепотом спрашивал Аир. Грязными пальцами с набитой под ногтями землей он чесал кровавый след от плети.

– Вас это не касается, – глухо отвечал Юлиан. – Это лишь наше с достопочтенным Ралмантоном дело.

– Ты один из нас. Расскажи, что там было! – уже настойчивее требовал Аир и даже сполз тогда со льняников в сторону.

– Еще раз говорю, это лишь мое дело.

– Крыса… Чертячьи потроха, а я думал, ты мой друг! А оказался амбарным чертом…

Когда Аир почти добрался до Юлиана, который лишь усмехнулся глупости рабов, полагающих, что молчаливое согласие есть подтверждение дружбы, вмешался надсмотрщик Байр. Он не ограничился стучанием палкой по стенке, как это делал старый Туй, а сразу откинул засов и зашел в барак. Посреди ночи он принялся раздавать всем присутствующим, кроме северянина, тумаки и хлесткие укусы плетью. И еще долго рабы лежали и стонали, пока Юлиан понимал, что вскоре, убедившись, что его место никто не займет, надсмотрщик обязательно успокоится.

Спустя три дня за метущим окаймленные голыми кустами дорожки Юлианом пришли. Раздался топот сапог домовой охраны. И тогда, вопреки счастливому порыву просто отбросить метлу, он аккуратно облокотил ее об апельсиновое дерево и направился за ними следом. Прижимая к себе культю, он шел к особняку, пока на него отовсюду зыркали рабы.

Илла Ралмантон сидел в гостиной.

Пока в углу два музыканта исполняли дуэт флейты и скрипки, он пил кровь из золотого, украшенного разноцветными яхонтами кубка. Прикрыв глаза, советник откинулся на спинку дивана, отдавшись во власть музыки. Неподалеку от него сидели маг и веномансер. А по бокам от пышного дивана несли свой вечный дозор телохранители Латхус и Тамар. Периодически эти двое теряли очертания тел из-за своего привитого с детства умения постоянно держать в голове заклинание телепортации.

Менестрели остановили свою волнующую музыку, завидев раба, вошедшего под присмотром стражи.

– Эй, Дигоро, – обратился советник к своему веномансеру, – проверь-ка знания этого раба в области ядов. Задавай любые вопросы.

Веномансер удивился. Его изъеденные кислотными парами брови взлетели едва ли не до границы шевелюры. По приказу он поднялся и повернулся к рабу, задумался, а потом начал спрашивать:

– Каков состав борькора?

– Растения синяя бо и совиный корень.

– Какое противоядие используется против борькора? – после кивка продолжил веномансер.

– Отвар желтой ядроглазки, залитый в распухшую глотку.

– А где растет ядроглазка?

– У Красных гор, подле источников воды.

– Хм… Верно… А какие еще есть действенные яды из категории удушающих?

Так и продолжался этот расспрос. Вскоре Дигоро уже пришлось поднапрячься, чтобы не уронить лица перед хозяином, однако все его вопросы и попытки подловить разбивались об уверенные познания. Стоило отдать должное Вицеллию, он действительно достойно обучил отпрыска своему ремеслу, отчего Юлиан отвечал быстро, без запинки.

Веномансер не знал, на чем подловить раба, и начал заметно раздражаться:

– А какие опаснейшие яды ты знаешь?

– Опасные из-за выраженного быстрого действия или из-за силы действия? – уточнил Юлиан.

– И то и другое… – растерялся Дигоро.

– Тогда борькор с очень скорой реакцией удушения, леоблия красная из-за быстрого действия и слабого запаха. Еще морва из-за такого же невнятного запаха и отсроченного, но мощного действия, когда жертву уже не спасти. Голубое жало благодаря быстрой реакции и смерти, чаще в воде. Песнь девы из поющих грибов в болотах у Красных гор вызывает настолько сильное отравление, что внутренности погибают, а затем следует остановка сердца. А также белая роза…

– Что за белая роза? – нахмурился Дигоро.

И Юлиан понял, что даже название яда мучителям не удалось выпытать у Вицеллия. Ему пришлось рассказать, что белая роза – это сильнейший яд, для которого не существует противоядия. Разносится по телу вместе с кровью, вызывая необратимые процессы гниения. Реакция запускается очень быстро, и принявший яд погибает в жутких мучениях в течение нескольких дней, сгнивая заживо. Услышав все это, Илла Ралмантон едва заметно побледнел и осунулся. Веномансер же вытаращил свои глаза и лишь выдавил:

– Хозяин…

– Да, да, я понял, – хмуро произнес советник, а затем обратился к рабу: – Значит, Вицеллий дал этому яду имя и поделился с тобой его секретом?

– Нет, не поделился…

– Но ты же только что рассказал нам об этом.

– Рассказал, но от меня его рьяно оберегали. Я вам уже говорил, что ингредиенты всегда заказывались втайне. Саму же белую розу отец всегда готовил один в лаборатории. И меня не подпускали даже к двери. Могу лишь сказать, что он использовал перегонку из какого-то, вероятно, животного сырья, потому что пахло гнильем, – спокойно развел руками Юлиан. – Однако я принимаю… принимал ее более двадцати лет, поэтому при встрече с этим растением или животным, испытав его действие на себе, смогу узнать белую розу.

– Тебя поили белой розой?! – Илла не мог поверить услышанному.

Юлиан кивнул.

– И как ты выжил?

Вампир поведал, что ему давали маленькую дозу, на кончике ногтя.

– Хозяин! – обратился веномансер к задумчивому советнику. – В доме, где жил Алый Змей, могли остаться записи, его исследовательские труды! В Ученом приюте даже малейший намек на разгадку этой… белой розы примут как божественную весть!

– Нет, Дигоро, мысль хоть и верна, но пуста. Вицеллий не собирался возвращаться, поэтому взял с собой все. Он намеревался участвовать в заговоре против нашего короля, поэтому передал свои исследования за Дюльмелией в чужие руки. Таковы были его слова. И они были правдивыми под действием пыток.

От такой новости Дигоро, кажется, сделалось дурно. Шутка ли, что самый смертоносный яд попал кому-то в руки? В свою очередь, Юлиан по сказанному сообразил, что его учитель каким-то образом смог вложить в голову всем вокруг, что был замешан в покушениях на королей. К тому же никаких таких трудов с записанными секретами не существовало и в помине… Алый Змей был слишком скрытен и надежно хранил секрет только в одном месте – в своей памяти. Да и во время путешествия он ни разу не покидал спутников, так что возможности что-либо передать у него не было.

– А кому он продал свои труды? – спросил Юлиан.

– Тебе не давали голоса! Знай свое место! – отрезал Илла, а затем взглянул на веномансера. – Дигоро, этот раб теперь будет исполнять обязанности второго веномансера. Присмотри за ним.

Внутри Юлиана затеплилась надежда на побег, и он, склонив голову, по приказу стражника отошел в угол. Илла Ралмантон тут же позабыл о нем, как и обо всех окружающих, и продолжил слушать музыку. Но стоило ему прикрыть глаза и откинуть голову на спинку, как всем почудилось, что на диване сидит мертвый скелет, одетый в тяжелое бремя парчовых тканей и драгоценных металлов, и держит в скрюченных пальцах томик поэзии.

Когда луна взошла над зимним Элегиаром и город забылся сном, укрытый ночью, Илла наконец поднялся в свою спальню. Только тогда к рабу подошли и позвали за собой. Его отвели к баням, где он как следует обмылся в чаше с холодной водой, переоделся в чистое и оставил замотанной грязной тряпкой лишь отрубленную руку. По пути в особняк он последний раз обернулся на сад. И чуть погодя ему показали на дверь, за которой вмиг прекратились шепчущие разговоры.

Дверь открыл веномансер Дигоро.

– Заходи, – произнес он тоном, который прозвучал как «пошел вон, приживала».

Вздохнув, Юлиан протиснулся через приоткрытую дверь. В этой комнате жили, соседствуя, веномансер-вампир и маготворец Габелий. С виду неряшливый, пышнотелый маг сидел на кровати в просторной теплой рубахе и сметал с внушительного живота крошки от какой-то булочки.

Юлиана определили на тюфяк в углу. Пока он устраивался и ворочался, прижимая к груди обмотанный заплесневелыми тряпками обрубок, маг и веномансер обменивались сконфуженными взглядами оттого, что не имели возможности переговорить по поводу нового соседа.

После того как оба уснули, Юлиан стал думать о произошедшем. Он был на шаг ближе к побегу. Именно так, шаг за шагом, пусть и прислуживая, он сбежит и, возможно, что-нибудь разузнает о причинах безумия Вицеллия. Эта загадка не давала ему покоя. За долгие месяцы, что он рвал опарийку в саду, Юлиан бесчисленное множество раз возвращался воспоминаниями к тем дням, когда произошло столько странностей. Начиная с поведения Вицеллия и заканчивая тем, что веномансер ничего не раскрыл истязателям в застенках дворца, тем самым сохранив Юлиану жизнь. А еще его мысли обращались к моменту, когда Фийя сама кинулась на копья. Что сталось с ней, отчего и она потеряла всякий ум? А ведь если бы айорка успела сказать, кем на самом деле является ее господин, Юлиану бы точно не поздоровилось. И от этих размышлений печаль смешивалась с холодным рассудком, твердящим, что она, как бы жестоко это ни звучало, умерла вовремя. Точно ее смерть была рассчитана кем-то или чем-то…

Ранним утром, когда мороз укрыл инеем дом, Юлиан уже примерял выданные ему шаровары, которые едва доходили до икр. Извинившись, раб пообещал, что к вечеру подготовит одежду нормальной длины.

– Окуни пальцы в краску. Подержи немного, чтобы въелось, – брезгливо приказал Дигоро, завязывая на шее ленты, такие же как выдали рабу. И указал на ютившийся на столе посреди трав сосуд.

Пальцы скрепила алая краска, как того требовали правила. Потом Юлиан выждал, пока ему кистью проведут от губы до подбородка черту, после чего, скривив лицо, Дигоро хлопнул дверью и покинул спальню вместе с магом.

– Пятнадцать лет учебы в академии в Дивинарбере, тридцать три года практики у мастера Грайвеша… – доносилось из коридора. – Чтобы потом какой-то раб стал моим напарником… Это позор!

– Дигоро! – шикал на него маг. – Успокойся, Дигоро!

– Да с чего мне быть спокойным? – голос отдалялся. – Когда кто-то тратит полжизни, чтобы взойти с трудом на тот холм, куда иного доставляет одно имя учителя?

Спрятав свой рабский ошейник под ленты и надев шаперон, Юлиан спустился следом.

Ему здесь были не рады.

Чуть позже показался Илла, который опирался на трость. Он направился к выходу, но, проходя мимо Юлиана, вдруг остановился и посмотрел на его шею. Под этим тяжелым, точно гора, взглядом тот быстро сообразил и поддел обод с медной пластинкой, чтобы он вновь лег поверх лент. Лишь после этого пожилой советник двинулся дальше. Подавив в себе вспыхнувшую волну неприязни от такой унизительной демонстрации невольничьего статуса, Юлиан стиснул зубы и последовал за свитой.

Он ожидал увидеть перед воротами какой-нибудь богато украшенный паланкин. Но вместо этого Илла Ралмантон покинул дом на своих ногах и, хоть и медленно, хромая пошел к дворцу. Его окружали четыре охранника и два личных телохранителя, а следом плелись два веномансера, маг, лекарь и камердинер. В морозном тумане придворный со своей свитой двигался мимо особняков по еще спящей улочке, пока не выбрался на троепутье, ведущее главной и самой широкой мостовой в сторону дворца.

Юлиан старался незаметно изучать местность, запоминать точки караула и повороты в проулки.

Чуть погодя одинокий стук трости по мостовой стал смешиваться со скрипом телег, грубыми окриками надсмотрщиков, звонким перестуком копыт и всем тем прочим шумом, свойственным просыпающемуся ранним утром городу. Дружелюбно распахивались кокетливые двери в дорогих борделях, из узких окошек бань на морозе клубился горячий пар, а по улицам расхаживали королевские рабы, потирая каждый сильфовский светильник, чтобы вновь зажечь его уже вечером.

Но пожилой советник успел пройти весь Золотой город до того, как стало многолюдно. С кряхтением Илла взбирался по пологому холму вверх, через аллею Праотцов. Аллея эта была окаймлена старыми черными платанами, в ветвях которых от ветра трепетали красные ленты. Сейчас деревья стояли нагие, ожидая прихода весны. На их стволах пластинами лежала трухлявая темная кора – и от этого они казались пятнистыми. А между стволами, спящими в объятиях лент, по обеим сторонам аллеи высились беломраморные высокие статуи. В величественных позах, обратив глаза к небу, замерли шесть Праотцов: Прафиал, Гаар, Химейес, Шине, Офейя и Зейлоара. Каждый из них олицетворял одну добродетель. На деле божеств, как и существ, было куда больше, но в этих землях особо почитали именно этих шестерых.

Первый бог Шине – наг с закрывающей бедра повязкой – держал в руках позолоченное кольцо. Оно символизировало вечность, повторяемость, а еще это божество считалось покровителем холодного рассудка, присущего многим нагам.

Рядом с ним стоял величественный ворон, склонившийся грудью к земле, а голову воздевший к небу, ныне серому и пасмурному. Демонические вороны, порой звавшиеся каладриями, отличались от своего птичьего собрата куда большими, почти человеческими, размерами, а также наличием рук: очень цепких, мягких, покрытых шерсткой и оканчивающихся коготками. От локтей к земле простирались огромные крылья, увы, уже неспособные поднять тело в воздух. Этим вороном была Офейя, в народе прославившаяся как божество памяти, предсказаний, почитания предков и знаний. В руках у нее, облаченной в плащ с накинутым на голову капюшоном, блестел позолоченный металлический свиток.

Никогда в своей жизни Юлиану не доводилось видеть демонических воронов, ибо в мире их осталось ничтожно мало. Однако благодаря уму, тяге к наукам и памяти Офейя заняла свое место среди почитаемых богов, впрочем, как и каладрии поселились в библиотеках и домах мудрости, где занимались переводами, переписью книг и ведением летописей. К сожалению, вместе с великим умом они получили и хрупкость, которая не позволяла им применять себя где-либо, кроме как в работе с бумагами.

Третьей фигурой, завершающей ряд слева, был человеческий бог Прафиал – седовласый старец в просторных одеждах, руками касающийся короны на голове. Она олицетворяла власть и магию. А в середине короны блестел камень, позолоченный, как и пальцы божества. Магия жила в каждом демоническом существе, но лишь люди – и только они – были способны в полной мере пользоваться заклинаниями.

Четвертое божество имело облик широкоплечего мужчины, одетого в доспехи древних эпох и укрытого шкурами, – это был Химейес. Мраморный меч в его руках острием упирался в постамент. Химейес покровительствовал оборотням, невольным обладателям вспыльчивого нрава. И пускай разновидностей оборотней было множество, самым распространенным считались волки, и оттого бог был, по их мнению, именно что волчьим. Химейес олицетворял мужскую воинственную силу и плодородие.

Предпоследним на каменном постаменте стоял Гаар. И выглядел он, к улыбке Юлиана, как половина cовета бессмертных, то есть высоким, худым, с характерно вытянутым лицом и длинным носом. Его шея пряталась за стоячим воротником плаща, который распахивался от груди и открывал узкие шаровары и заправленную в них рубаху. От одного его плеча к другому вилась позолоченная цепь, а в руках сиял золотой кубок. Гаар являл собой долголетие, здоровье и был богом вампиров и веномансеров, способных противостоять ядам и изобличать почти любую отраву своим чутким носом.

Ну а самой последней была статуя Зейлоары – богини наслаждения и покровительницы поэтов, музыкантов, писателей, танцоров и всех тех, кто своим искусством утолял телесный и душевный голод. К шее суккуба устремлялись витые рога, а легкая накидка укрывала чувственное тело, которое взывало ко всем самым жарким желаниям даже сквозь складки мрамора.

«Что такое все ранее мной увиденное, – думал Юлиан, – по сравнению с Золотым городом? Да и что такое весь мир?»

А потом он вспоминал историю этого города, лежащего на костях тысяч и тысяч, и ненадолго остывал, чтобы разжечь свой восторг вновь. Ему чудилось – все золото мира, усилия всех некогда живущих зодчих, скульпторов и рабов применили к тому величию, которое было здесь, в Золотом городе, ощущалось в каждом барельефе и каждой статуе.

Так он и шел, и разглядывал все вокруг. По широкой аллее звонко цокали копыта лошадей. Натужно пыхтели рабы, которые несли на плечах шесты паланкинов. К золоченым вратам, которыми оканчивалась аллея Праотцов, со всех улиц стекались люди и демоны, шуршали дорогими одеждами, сверкали драгоценными камнями, пока в конце концов не пропадали на подступах к дворцу, за стенами, где раскинулся огромный парк с подстриженными кустами, широкими дорожками и россыпью фонтанов.

Пока Илла Ралмантон продолжал торопливо стучать тростью под неожиданно начавшимся снегопадом, Юлиан, прищурившись, поднял глаза выше. В некотором волнении он разглядывал, как острые шпили трех монументальных башен дворца вспарывали свинцовые тучи. Дворец рос, дворец давил… Всей темно-серой громадой башен с завешенными окнами он нависал над текущим внутрь его чрева народом, будто пожирая его, как гигантский левиафан.

Еще на подходе к главной башне-ратуше Юлиан стал разглядывать черную стену, выполненную в виде древесной коры. И только когда свита советника прошла через арку и попала в зал, он понял: это не стена. Это и был ствол дерева! Из центра холла к высокому куполообразному потолку тянулся колоссальный платан: кривой, с узловатыми ветвями, усыпанными серыми листьями и белоснежными цветами размером с мужскую кисть. Ветви его обвивали красные ленты.

Это дерево было безмолвным свидетелем еще времен Слияния, когда небо на Дальнем Севере, по легендам, расчертила голубая полоса и из треснутой ткани мироздания излилась Нега. Сколько же ему было лет? Три тысячи? Пять тысяч? Никто не знал, ибо древо это, когда Морнелий Основатель в 236 году воздвиг здесь, на холме, деревянную крепость, уже стояло древним старцем, таким же высоким, широким и скрюченным, и глядело на гагатовые равнины печальным, старым взором. Поговаривали, что корни черного платана простирались на многие мили вокруг, якобы до самой Праотцовской пущи, а еще на заре этого мира юронзии, занимавшие тогда половину материка, подносили ему кровавые жертвы с молитвами о богатом урожае и славной войне.

На плечо замершему Юлиану легла едва ощутимая рука Латхуса. Тот поначалу счел, что резко отставший раб хочет сбежать. Но нет… Он лишь вздрогнул от неожиданности, растерялся и, не спуская зачарованного взгляда с древа, словно во сне последовал за советником.

С Иллы уже снимал плащ его камердинер, отряхивая от налипшего снега. В светлом зале тихо кружили снежинки. Юлиан наклонился и поднял упавший к его ногам белоснежный лепесток, растер тонкую и нежную кожицу, будто проверяя, уж не иллюзия ли это. Потом задрал голову и увидел, как высоко-превысоко, на верхних этажах, ходят люди. Вдоль стен, окружавших черный платан, располагались закрытые беседки, где придворные могли отдохнуть от чужих глаз и обговорить какое-нибудь не очень щепетильное дело.

– О, достопочтенный Ралмантон! – послышался далекий голос.

Из коридора вынырнул мужчина в воздушных темных одеждах, окруженный свитой, и направился к Илле. Лицо его закрывала золотая маска. Древесные корни выходили за овал лица и скрывали уши и лоб, а желтые зубы маски напоминали переплетенные между собой ветви. Через узкие щелочки на советника смотрели глаза, похожие на янтарь. Голову мужчины покрывал алый шелковый шарф, опутывающий шею и затем спускающийся по спине к ногам.

– Почтенный Дзабанайя Мо’Радша из Нор’Мастри, – холодно сказал Илла. – Вы очень быстро вернулись со своей родины.

– Увы, дела вынудили меня, только ступившего на порог дома, сразу же отбыть назад! – глаза в маске мягко улыбнулись, ничуть не уступая исходящей от советника мрачности. – И сейчас я здесь, размышляю, как привезти в Бахро снег для дочери, который она так долго хотела увидеть, – посол тихо рассмеялся. – Я искренне рад, достопочтенный советник, что вам уже ничего не угрожает!

– Быстро же расползаются змеи новостей. Мне будет интересно узнать, кто рассказал о том, о чем история должна молчать.

– Увы… – быстро отозвался Дзабанайя, чтобы сгладить углы. – Это не прямой слух, разнесенный кем-то определенным, тут я уверен. Все, о чем шепчутся, произрастает из догадок. Кто-то видел, как вы понимаете, подводу, которая отбыла от дома, где вы принимали посла Нор’Эгуса. Так что моя осведомленность проистекает из облака слухов, а не от одного доносчика. В свою очередь, дабы сильно не томить вас, хочу признаться, что искал встречи с вами, достопочтенный Ралмантон.

– Чего же вы хотите? – Илла Ралмантон пошел дальше, глухо стуча тростью по коврам.

Посол вновь поравнялся с ним, продолжая разговор.

– Может быть, мы сегодня сможем провести приятную беседу наедине в моих покоях, достопочтенный Ралмантон? Я приехал с важными вестями из Бахро. Вам будет интересно услышать и сделать свои выводы!

– Вы должны знать, что я более не ночую во дворце.

– Думал, вы сделаете исключение… – Дзабанайя улыбнулся еще ласковее, чтобы смягчить исходящий от советника холод. В его глазах стоял немой вопрос.

– Нет, – развел широким рукавом Илла, держась одной рукой за трость. Затем добавил чуть мягче: – Но вы можете навестить меня в моем доме сегодня, ближе к полуночи. Если у вас при себе, конечно, не будет ни нелепых даров, ни наемника-криоманта под видом прислуги.

– Что вы, достопочтенный Ралмантон! Что вы! В такое непростое время мне, как послу того королевства, которое стремится наладить теплые, союзнические отношения с Элейгией, угрожать лицу, стоящему за спинкой трона, было бы безрассудно!

Советник на это лишь криво усмехнулся и продолжил идти к канцелярии, где заведовали вороны. А Юлиан еще раз отметил, что Илла и Вицеллий были на удивление схожи характерами.

– У вас остались вопросы, почтенный Мо’Радша, или я могу наконец приступить к своим делам?

– С удовольствием принимаю приглашение! – торопливо проговорил посол. – Правда, хотел бы отметить, что вы очень храбры: в такое неспокойное время жить так далеко от дворца…

– В комнатах моего дома безопаснее… и тише, чем в дворцовых.

– Ах, замечательно! – морщинки вокруг глаз посла разгладились, и Дзабанайя приободрился. – Тогда до встречи, достопочтенный Ралмантон.

И как можно величавее Дзабанайя Мо’Радша, посол Нор’Мастри, удалился к лестнице и пошел вверх по ее белокаменным ступеням, пока не пропал в шумном коридоре на втором этаже.

* * *

В немом восхищении, на время сменившем собой угрюмость, Юлиан весь день проходил в составе свиты Иллы под алебастровыми куполообразными потолками. От пола вверх тянулись фрески черных ветвей платана. Меж них, будто настоящие, скользили нарисованные красно-золотые ленты, и Юлиан, не веря своим глазам, один раз даже дотронулся до них, проверяя – уж настолько живо они были созданы рукой художника.

Веномансер Дигоро без устали принюхивался, присматривался и вел себя как сторожевой пес. Все предметы, которые попадали в руки Илле, будь то писчие перья или бумаги, он проверял своим чутким носом и только потом передавал хозяину. Не так представлял себе Юлиан настолько уважаемое ремесло, как веномансия. Не думал он, что, столько лет потратив на изучение сложного искусства, его уделом станет водить носом по дорожке перед господином. Дигоро ничего не объяснял и вообще старался не замечать раба, видя в нем претендента на свое место. Но после приказа Иллы, который обратил на это внимание, стал подсказывать.

– Чаще травят бумагу, – бурчал Дигоро с фиолетовыми мешками под глазами. – Яд маскируют под запахом духов. А могут применить и леоблию, она без запаха, но с горьковатым привкусом. Тогда облизываешь кончики пальцев после того, как потрогаешь везде бумагу.

Стоя в канцелярии, он держал в руках письмо из Нор’Эгуса. Для примера он дотронулся до краев желтого листа, не переворачивая послание чернилами вверх, чтобы не видеть текста, потер со всех сторон, а потом обслюнявил пальцы.

– Теперь ты, – передал он бумагу Юлиану, оторвав его от созерцания деловитых воронов, исполняющих обязанности писарей.

– Леоблия имеет запах. Хоть и слабый, невыраженный, но имеет… Так что письмо чисто, – принюхался Юлиан, осторожно держа бумагу пальцами. Он не стал облизывать их, потому что этого никогда не делал Вицеллий гор’Ахаг.

Пока Илла Ралмантон читал другое письмо, из Байвы, Дигоро упер руки в бока.

– Хоть ты и сын Алого Змея, который тебе кое-что рассказал, это не значит, что ты обладаешь крепкими практическими знаниями! Твоя ошибка может стоить жизни нашему хозяину! Поэтому учись у меня без пререканий!

Он помолчал и добавил:

– Ты должен был облизнуть пальцы!

– Я же говорю, что леоблия пахнет водорослями. Она имеет специфический морской запах, который чувствуется при вдыхании полной грудью, в самом конце вдоха.

– Не пахнет она ничем! Это написано крупными буквами даже в трактате «О ядах» мастера Кайеоркана из Багровых лиманов! У Алого Змея просто была старая, ну, или стухшая леоблия, неправильно высушенная. Отсюда и вонь.

– Нет. Отец говорил, что у мастера Кайеоркана нюх был, как у старого пса с забитым носом, и он даже не пытался научиться различать запахи, – с достоинством отозвался Юлиан.

При всей его неприязни к уже почившему учителю он видел в нем единственный авторитет в веномансерском ремесле. Вицеллий был первооткрывателем и находил в себе силы и характер противостоять старым учениям, в отличие от других, которые лишь следовали протоптанными дорожками, боясь даже предположить, что они могут вести в неверном направлении.

Дигоро же прожег его взглядом. И пока он думал, зачем хозяин так близко подпустил сына своего врага, маг Габелий деликатно толкнул его в плечо и шикнул, умоляя успокоиться. В итоге Дигоро попыхтел, попыхтел, как забитый камин, – но вскоре притих.

Все время Илла Ралмантон проводил в назначении встреч, общении под звуковыми щитами один на один с важными чиновниками. Он расхаживал между этажами и башнями, которых было три: Коронный дом, Ратуша и Ученый приют. Иногда Илла заворачивал в специальные спальни, где в полутьме некоторое время лежал и отдыхал. Тут же возникал заботливый лекарь, извлекающий из своей бездонной сумы горькие лекарства и пахучие мази, запах которых маскировался обильным излиянием цитрусового парфюма на парчовые одежды. Посреди дня Илла даже навестил тюрьму – подвалы, где длительное время разговаривал под щитом со слугой Шаджи.

Вечером, когда снегопад стих и Элегиар укрыл тонкий слой снега, Илла Ралмантон покинул дворец и пешком отправился к дому. Лишь хромота да медленный, нетвердый шаг выдавали, что это дается ему с большим трудом. Ну а Юлиан обводил глазами все вокруг, глядя будто насквозь. Слишком много величия он увидел, и оно осело на его плечи. Больше всего ему хотелось улечься на шерстяной матрац, забывшись сном, в котором его будет ждать Вериателюшка. Уже на подходе к особняку он потер запястье о бедро, ощущая браслет, который почти сросся с рукой и порой напоминал о себе неприятным подрагиванием.

* * *

В особняке уже ждала Сапфо. В свете гостиной суккуб напоминала точеную статуэтку из золота. Золото было на ней везде: и между рогов в виде цепочек, и в ушах; благородный металл укрывал ее шею широкой лентой, прятался в волосах сложными заколками и спускался ниже, поясом, браслетами на ногах и даже шнурочками в сапожках. Алый платок соскользнул по ее каштановым локонам на плечи, созданные для поцелуев. И вот в таком виде обольстительная и страстная Сапфо посмотрела на старика Иллу своими большими глазами, выразительными и будто подернутыми слезой, как у добродушного теленка.

Ранее у Юлиана не было возможности увидеть знаменитую Сапфо вблизи: стоило ей появиться во дворе, как рабов сразу загоняли в бараки. Впервые увидев одну из богатейших и красивейших куртизанок, он простоял еще некоторое время, глядя на нее жадным взглядом. Действительно, думал он, как непохожи здешние демоницы на северных! А потом, с трудом оторвав взгляд, столкнулся с рыбьими глазами стражника. И прочел в них угрозу: немую, но явную. Больше он глаз не поднимал.

Весь вечер Сапфо просидела рядом с кашляющим советником, гладя его по волосам, и что-то рассказывала, пока тому обмывали гнойные раны и делали перевязки. Перед ним покоилась чаша с апельсинами, источавшими сладкий аромат. То, что хозяин дома любил запах апельсинов, Юлиан уже понял за те полгода, что драл сорняки между этими деревьями.

– Ах, мой любимый господин, вы разрешите мне побыть с вами этой ночью? – прошептала Сапфо сладострастно и чуть хрипло.

– Нет, – коротко ответил Илла, но все же прикрыл глаза от удовольствия, когда его поцеловали в шею.

Чуть позже куртизанка накинула на плечи теплый плащ и растворилась в ночи, а за ней вышла и ее постоянная охрана. Вместо куртизанки в гостиной сел приглашенный музыкант с флейтой. Как обычно, молчаливая прислуга проверила музыканта на наличие яда и оружия и устроилась в соседних комнатах. Рядом с советником, чуть позади, стояли два его личных телохранителя, время от времени подрагивая очертаниями тел. Пользуясь случаем, Юлиан рассматривал Тамара и Латхуса. Ни одной эмоции, ни одного следа промелькнувшей мысли не было на их лицах – только немые, преданные и словно неживые физиономии.

Этих подопечных гильдии Раума, бога хитрости и темных познаний, с детства растили лишь с одной целью – служить. С пеленок над младенцами стояли шептуны, которые на протяжении всего сна безостановочно произносили заклинание исчезновения. Дети росли со словами Хор’Афа в голове – они звучали во время жестоких тренировок, обеда, сна и близости. И благодаря такой дрессировке, в буквальном смысле, они могли без произнесения заклинания вслух осуществлять его мысленно, молниеносно. Услуги такой могущественной гильдии, как Раум, стоили очень дорого, и само приобретение столь верного охранника обходилось в немыслимые суммы.

Именно такие наемники и были подосланы тридцать один год назад в Брасо-Дэнто.

* * *

Когда луна скрылась за облаками, к особняку подошел посол в золотой маске. Дигоро и Габелий, мужчины в преклонном возрасте, с несвойственной им радостью подскочили со стульев. Раньше пришел – раньше уйдет! И тогда они наконец-то смогут нормально выспаться. Под руководством веномансера Юлиан осмотрел посла Дзабанайю Мо’Радшу, и только после этого советник и посол исчезли в малой гостиной на втором этаже. Перед этим Илла отпустил всю прислугу по комнатам.

Раздевшись, Юлиан упал на шерстяной матрац, что встретил его объятиями. Стягивая одежду, он невольно прислушивался, пытаясь уловить разговор советника и его гостя. Однако, к своему изумлению, так и не услышал оттуда ни единого звука…

Тем временем маг Габелий сидел на кровати, жевал сырную лепешку и почесывал бороду, выискивая спрятавшиеся в седых космах крошки. Ну а Дигоро мрачно зыркал из-под нахмуренных бровей на Юлиана. Почти сразу в спальню вошел слуга, который подготовил второй комплект одежды подходящей длины.

– А… кхм… гостиная зачарованная, что ли? – как бы невзначай бросил Юлиан чавкающему Габелию, прикладывая к ноге шаровары, чтобы удостовериться, что эти будут не до икр.

– Ага, – пожилой маг кивнул всеми своими подбородками. – Она всегда под щитом из-за артефактов с Байвы, и хозяин проводит там самые важные разговоры.

– В последнее время этих важных разговоров стало слишком много, – недовольно заметил Дигоро, отвлекшись от лицезрения своего соперника.

– Ну да… Все хотят заручиться поддержкой нашего хозяина.

– Не в этом дело, – поморщился Дигоро и, надев рубаху на тощее, старое тело, укрылся одеялом. – Во дворце уже всё давно решили, но зреет что-то великое.

– Ну да… Поди-ка, очень скоро закончится век тишины. Начнется великая война…

Простодушный Габелий последовал примеру своего друга и натянул теплое одеяло до широкого подбородка.

– Да не в войне дело! Ладно, все равно скоро узнаем… – Дигоро сначала развернулся лицом к стене, а затем вспомнил что-то и привстал, обратившись к Юлиану: – И не перечь мне больше, ясно?

– Я вам не перечил.

– А кто мне сказки про леоблию рассказывал, а? Я служу хозяину больше тридцати лет, а ты смеешь отвергать мой опыт в первый же день!

– Я не отвергал, а привел факты. Леоблия имеет запах. Слабый, но имеет.

– За твоими словами нет ни единого доказательства.

– Был бы яд, я бы вам доказал.

– Но его здесь не может быть, и ты это понимаешь. Твои слова пусты, а ты, как я понял, любитель разводить антимонии. Думай, перед тем как говоришь!

– Дигоро, Дигоро, успокойся… ради всех богов. – Маг с полосами на лице, обозначающими, что он относится и к боевым магам, и к целителям одновременно, тоже присел в кровати и потянулся к кружке с запахом отвара. – Ты бы вон лучше поинтересовался, откуда твой новый ученик. Я так понимаю, ты, Юлиан, из Земель олеандра, да?

– Да, из Ноэля, – отозвался Юлиан и тоже приподнялся на постели, спрятав обрубок руки под спальную рубаху.

– Я слышал, в вашем Ноэле стали появляться маги. Это правда?

– Да, но очень условные маги… Кхм, они вроде бы обитают около Голубого Когтя, это маяк на мысе, но способны лишь разогнать тучи и залечить небольшую рану. Насколько я знаю, никаких могущественных чародеев у нас не водится.

– Ну отчего же. Ты ведь вырос в особняке Харинфа? А Харинф Повелитель Бурь – это величайший маг из всех ранее рожденных. Наш архимаг, которому ты… – Габелий неодобрительно покачал головой, – которому ты повредил челюсть, – он один из его известнейших и любимейших учеников.

– Я родился уже после смерти Харинфа, так что не имел чести быть с ним знакомым.

– Ах да… Слушай, мне бы хотелось поинтересоваться насчет твоей связи с кельпи, если ты не против, конечно. Она же звучит в твоей голове?

– Нет, не звучит.

– Стало быть, ты звал ее, просто обращаясь в пустоту?

– Да.

– Габелий, прекращай этот нудный допрос! Давай спать! – заворчал Дигоро и опустил на пол костлявые ноги. – А ты, мальчишка, знай свое место, как правильно говорит наш хозяин. То, что ты смердишь теперь своим гнилым обрубком не в бараке, а в этой комнате, – твое великое везение, – он с презрением принюхался. – Тебя же водили в баню, почему ты не снял эту гадость, зачем портишь воздух этой жуткой вонью? Рвань из трущоб и та лучше пахнет.

– Я попрошу завтра новые бинты и сменю повязку.

Кряхтя, Габелий сполз с кровати, колыхая из стороны в сторону большим пузом, нашел ногами на ощупь войлочные тапки и пошел к матрацу.

– Габелий! Ну ради Гаара, куда ты со своей тряпочной добротой опять лезешь! – забурчал Дигоро и лег в кровать, зло уткнувшись взглядом в стену.

Маг опустился на колени.

– Дай-ка глянуть, Юлиан, – прошептал он.

– Не стоит, не нужно. Я сменю завтра повязки, Габелий.

– Нет-нет, давай посмотрю. Моя основная специализация – целительство, а в боевой магии я поднаторел ровно настолько, чтобы вовремя отвести от хозяина удар щитом. А после уже Латхус и Тамар вмешаются. В основном я занимаюсь восстановлением органов советника Ралмантона наравне с лекарем Викрием. Давай-давай руку, не бойся, не укушу!

Дигоро мерзко хохотнул из-за подушки. Как уже заметил Юлиан, веномансеры не отличались приятным нравом. Пребывая в смятении, он все же уступил Габелию и с трудом размотал, а точнее, просто оторвал вдавленные и уже вросшие в руку лоскуты. По комнате разнесся терпкий запах гниющей плоти. По дрожащему обрубку побежали горячие ручьи крови, и пышнотелый маг принялся промакивать культю полотенцем.

– Ай-яй-яй, ну что тут можно сказать… Никакого ухода за рукой. Был бы человеком, уже получил бы заражение крови и кормил оборотней на мясном рынке.

– Со мной все хорошо, Габелий, не тратьте свое время. С этой рукой уже ничего не поделаешь… – Кровь отлила от лица Юлиана, и он сжал челюсти, чтобы не вскрикнуть, когда Габелий принялся щупать рану, поднеся ближе светильник.

– Ну, по-хорошему, не надо было спасать ту демоницу. Хотя если она обвилась вокруг твоей души, как паразит, то для тебя спасение ее жизни и свободы – равноценное спасение себя…

Пока кровь пропитывала полотенца, Габелий постучал по стене, и тут же явился слуга, который спустя пару минут приволок таз с водой. Заклинанием маг нагрел воду и стал бережно смывать грязь.

– Знаешь, а ведь достопочтенный Наур, наш архимаг, – очень опасный человек, Юлиан… Ведь не прикажи тогда хозяин отрубить тебе руку, тебе бы спустя минуту отсекли бы голову. Наш хозяин спас тебя, причем дважды.

– Я знаю это, почтенный маг. И я ему благодарен.

Юлиан нахмурился, судорожно размышляя, что бы придумать с рукой. Добросердечный Габелий наверняка не позволит замотать ее намертво. Но ответ пришел сам собой.

– Я могу по вечерам исцелять твою руку, – прошептал Габелий с кряхтением, стоя на коленях и полоская в теплой воде тряпку. – Кто знает, может быть, это клеймо кельпи защищает тебя лишь от дурных заклинаний? Все-таки занятная эта история, да… Но ты, Юлиан, главное, не зли хозяина. Недуги ослабили его… – И он едва слышно добавил: – И озлобили… Хозяин не признает шуток, поэтому не вздумай шутить при нем, даже общаясь с нами двумя. И еще. Ни в коем случае не касайся его, даже одежды, разве только в случае смертельной опасности. Иначе сразу вздернет! Очень уж он не любит, когда до него дотрагиваются. Я бы, наверное, тоже не любил, если бы десятки лет вокруг меня бегали несколько лекарей, обращаясь со мной как с куклой. Для твоего здоровья будет лучше, если усвоишь эти правила.

– Я вас понял, спасибо, – благодарно кивнул Юлиан, не сводя глаз с ловких рук целителя, который уже закончил обмывать руку и теперь достал из своей сумы коробочки с лекарствами. – Если вы попробуете исцелить руку, было бы неплохо. Но зачем вы тратите мази, не стоит…

– Пустяки, я их сам готовлю, и они всегда в избытке. Не волнуйся, – махнул рукой старик, а затем, увидев зыркающего с кровати Дигоро, махнул и в его сторону. – И еще. Никогда не перечь хозяину, он этого тоже не терпит… Ну вот, рука теперь выглядит не так жутко, хотя странно, конечно, почему она у тебя с таким свежим и кровоточащим срезом посередине, будто только вчера отрубили, а не с полгода назад.

– Наверное, из-за тугих бинтов.

– Возможно. Хотя странно… Кхм, что я еще хотел спросить, Юлиан. – Маг подвинулся ближе и дыхнул сырными лепешками, шепча на ухо: – Ты же сын Филиссии, так?

Вопрос был задан явно с подвохом. Да, Юлиан обещал старику Илле никому не рассказывать о связи с ним, но отрицательный ответ мог вызвать подозрения. И потому ему пришлось ответить утвердительно. Зато теперь он понял, к чему был весь этот театр и почему хитровато-простодушный Габелий так добр с ним, простым рабом.

– Да… Я сын Филиссии.

От этих слов даже веномансер Дигоро подскочил на кровати, и его подушка шмякнулась на пол.

– Славно, славно, я так сразу и подумал. У тебя ее васильковые глаза. Я помню Филиссию, милая была девушка, хоть и с капризами. Но наш хозяин любил ее северное своенравие и дикость, которых лишены южные тепличные барышни. Стоило ей топнуть ножкой, так он ей то цветок, то колечко… Правда, жаль, что так все получилось… – Габелий вздохнул и бережно замотал обрубок повязками, предварительно смазав мазью. – Если ты не против, начнем лечение заклинаниями завтра. Я слегка притомился за сегодня. А пока береги руку, Юлиан, следи за своими словами и действиями, и тогда у тебя все будет хорошо.

Хмурый Юлиан поблагодарил мага кивком, и тот поплелся к своей постели и почти сразу забылся сном. Сам же раб улегся в уголок и принялся размышлять о Вицеллии и Илле, ставших врагами, а еще о том, как порой жестоко ломаются судьбы.

Ветер со свистом кидался в окно, бился в стекла и шумел в трубах. Зима выдалась ветреная. Когда внизу хлопнула дверь и советник, опираясь на трость, со сбившимся дыханием поднялся наверх, Юлиан уже спал на удивление глубоким сном. Снились ему его милая Вериатель и глупенькая Фийя; снилась матушка с ее загадочной и мягкой улыбкой; снились молодые Вицеллий и Илла, какими он себе их представлял, – с горящими глазами и еще неозлобленными лицами. А потом из туманных видений выплыла сначала мягкая фигурка Лины и скрылась в сосновых лесах. И оттуда вышла уже тоненькой Йевой, хохочущей в камере с кувшином и двумя кубками в руках. Она громко, задорно смеялась, пока вдруг так же резко не расплакалась и не посерела, стала тухнуть, сжиматься в ком и медленно пропадать.

Где-то во снах Юлиана гулко грохнула тюремная дверь… На пороге зыбкой темницы неожиданно появился враждебный силуэт в зеленом котарди, с седыми волосами до плеч. Не раздумывая, Юлиан прыгнул навстречу, рубанул родившимся из ладони ледяным мечом, но противник оскалился и шустро увернулся. Клинок в руках испуганного Юлиана рассыпался на переливающиеся льдинки. Дрожащим взглядом он посмотрел на окровавленную руку, где вместо кисти торчал позорный обрубок, и с воплем то ли ужаса, то ли ярости снова прыгнул на страшнейшего врага! В его руке вдруг возник пузырек с зиалмоном, и он с разворота швырнул его в зеленый силуэт.

Раздался звон стекла… Затем мерзкое шкворчание обезображенного лица. Крики… Кожа противника покрылась пятнами, а синие, опутанные морщинами глаза потухли, и седой мужчина упал на колени, сгорбился. А потом он вдруг быстро пополз по направлению к Юлиану, сбил его с ног и навис над ним, уже лицом Гиффарда.

– Филипп… – стонал в рыданиях Гиффард с покрытым гнойными язвами лицом, хватая друга за грудки. – Филипп! О Филипп!

Его лицо вытянулось, приняло форму клюва. Теперь уже белый ворон громко каркнул над ухом поверженного, плачущего Юлиана, придавил его лапой, ступив с силой на грудь, и начал остервенело клевать.

Проснулся Юлиан, когда на подоконник комнаты во время серого рассвета села ворона и, сипло каркнув, начала долбить клювом по стеклу.

– Чертова ворона… – пробормотал он, вытирая с лица испарину.

Уже одеваясь после пробуждения, он продолжал вспоминать странный сон, пока Дигоро тоже потягивался в постели с задранной до бедер рубахой и недовольно шипел клыками на птицу.

В это же самое время в Офуртгосе, в ночи, еще не зардевшейся розовой полосой рассвета, отчаянно вскрикнул Филипп фон де Тастемара. Его сердце только-только застучало, восстановившись. Йева тут же очнулась от дремоты и склонилась над отцом, которому снилось, будто друг Гиффард сначала трепал его за грудки, вопя имя Уильяма, а потом обратился в молодого черного ворона и принялся злобно долбить ему голову мощным клювом.

Белоснежная кобыла с трудом пробиралась по глубокому снегу, неся на себе Мариэльд де Лилле Адан. Обычно окруженная толпой слуг, графиня сейчас была совершенно одна. После бури, что бесновалась на протяжении нескольких дней, часть пихт в лесу была повалена, и кобыла то и дело перебиралась через буреломы, едва не ломая ноги, но ее заставляли идти все дальше и глубже. Во тьме посреди белого дня то тут, то там сияли желтые глаза чертят. Они повизгивали, перескакивая с ветки на ветку, с интересом разглядывали одинокую всадницу, принюхивались, понимая, что перед ними не безобидный человек, и гладили коготками свои пушистые хвосты.

Наконец кобыла выбралась на небольшую дорогу, заваленную ветками и хвоей. Посреди дороги лежал обглоданный труп лося, возле которого бродил туда-сюда демонический грим. Поначалу кобыла испуганно взвизгнула, однако ее успокоили ласковым голосом, и, обойдя грима, она двинулась выше в горы. Там, впереди, над пихтовым лесом, возвышалась скала – это был тупик. Однако графиня Лилле Адан продолжала гнать туда уставшее животное. Она была одета на удивление просто: в черный громоздкий плащ, отороченный мехом волка, шерстяное платье и шапку с наушами. Ее серебристые и тяжелые косы, безо всяких украшений, лежали на тощих плечах.

Где-то справа и позади послышался хруст.

Смахнув снег с ресниц, графиня вгляделась в темную даль леса. Кто-то шел по сугробам, продирался сквозь бурелом, упрямо двигаясь в ее сторону. Наконец из пихтовика на тропу выбрался молодой мужчина и устремился навстречу. Со счастливой улыбкой на устах графиня выскользнула из украшенного кисточками седла и, сняв перчатку, протянула руку. Мужчина, в дешевеньких сапогах, теплых штанах с заплатками и в плешивом меховом костюме, поднял падающую на глаза высокую шапку и припал губами к руке. На боку у него болтался ременной топорик, на другом – огниво, а само его тело постоянно дрожало, будто он сильно озяб.

– Здравствуй, Мари, – нежно произнес лесоруб. – Как давно мы с тобой были здесь?

– Давно, Гаар, давно, – графиня с лаской посмотрела на красивого мужчину, стоявшего перед ней.

– Из всех моих многочисленных имен ты решила назвать самое нелюбимое.

Гаар тихо и беззлобно рассмеялся. Взяв под уздцы белоснежную кобылу, пара двинулась к скале, которая делала из этой почти забытой всеми дороги тупик. Гора вырастала над путниками, как безмолвный страж в черных одеждах посреди леса.

– Как дела в Элегиаре? – спросила Мариэльд.

– Илла Ралмантон заглотил наживку, так что все идет по плану.

– Юлиан не сбежит?

Гаар качнул головой.

– Пока ему не позволят. Порой даже камень истекает кровью, и Илла уже увидел в юноше свое молодое воплощение. Но как пойдет дальше, моя любимая Мари, зависит от того, успела ли ты достаточно разбередить сердечные раны, нанесенные Белым Вороном и преждевременной смертью отца, чтобы он решил, что ему некуда податься. – Затем мужчина добавил: – Мне бы не хотелось отвлекаться, чтобы снова прятать его от совета.

– Может, и придется. Кое-кто не дождался твоего вмешательства в раскопки и выдал себя Белому Ворону.

– Ему кажется, что я должен веками сидеть на пороге наших усыпальниц, – поморщился Гаар, – и сторожить их, как пес, чтобы их не раскопали. Думает, что если я не отягощен королевством, то у меня совсем нет своих дел. Элрон уже знает, да?

– Да. И теперь отправился на Юг.

– Хорошо. Я предупрежу Прафиала. Пусть постарается задержать его сколько потребуется. А как Генри?

Мариэльд едва не споткнулась о брошенную наземь бурей корягу, но Гаар успел ее подхватить.

– Пока с Ярвеном Хиамским.

– Хорошо.

Тропинка вильнула влево и стала блуждать вдоль горы, уходя далеко на северо-запад, однако они остановились у самой скалы, обросшей на выступах бурыми мхами. Гаар, с влюбленной улыбкой, не сводя глаз с графини, повел рукой – каменная стена перед ними тотчас раздвинулась, обнажив темный проем со стертыми ступенями. Лошадь испуганно захрипела, но Гаар погладил ее по морде, отчего та вмиг сделалась умиротворенной и пошла следом. Как только путники скрылись в проходе, стена сдвинулась обратно, с нее посыпались камни, а трещина заросла буро-желтым старым мхом. Будто ничего и не было.

Ступени петляли, ширились и в конце концов выросли в самую настоящую тропу, ведущую далеко в горы. Путники долго шли молча между голых скал, пока перед ними не раскинулась большая долина. Она пряталась от всего мира в заснеженных горах и в своем центре имела круглое, как блюдце, озеро. Возле замерзшей воды паслось стадо животных с рогами над узенькими глазками. Густая темная шерсть с белесыми полосами вдоль боков укрывала тела вампалов от холода, а промеж этих рычащих созданий, жующих мхи, ходили пастухи.

Иной раз какой-нибудь вампал, с миролюбивым то ли рычанием, то ли мычанием в задумчивости бредя по буро-зеленому ковру, вдруг сталкивался лбом с таким же отрешенным соседом. Тогда кротость вмиг спархивала с их морд, и вампалы, как заправские бойцы, тут же начинали пятиться, ощерившись в оскале, наклоняли крепкие головы, взрыхляли когтями мох и встречались стремительными ударами в глухом стуке рогов. И бились так в исступлении, с пеной у рта до тех пор, пока в воздухе, кристально чистом, не начинала звучать песня. Детенышам вампалов ее напевали с рождения, когда те, еще безрогие и напоминающие безобидные комки шерсти, тянули молоко у матерей. Мотнув головой в некотором рассеянном недоумении, вампалы фыркали и успокаивались, а пастух завершал начатое и разводил их в разные концы стада.

Так случилось и сейчас. Безбоязненно хлопая по бокам рычащего демона, один из пастушков с уставшей улыбкой оглянулся на храм: трехэтажное, вдавленное в скалы здание, суровое и мрачное. А потом вдруг резко вскинул голову и заприметил вдалеке две темные фигуры, ведущие на веревке странное создание. Следом за ним другие, такие же высокие люди в балахонах из шерсти воззрились на незнакомцев.

Рыбак у проруби закричал от восторга и изумления. Опрокинув ногой бадью, он подскочил и побежал к гостям. Пастухи тоже побросали стадо и с воплями понеслись в сторону прохода, приподнимая теплые балахоны до колен.

– Боги! Боги пришли! – кричали они на давно забытом языке.

Все как один рухнули ниц перед Мариэльд и Гааром и потянули закаленные холодами руки к их сапогам. С некоторых слетели шапки, обнажив ветру белоснежные шевелюры. Множество голубых глаз уставились в раболепии на «богов», а губы потянулись к их сапогам, целуя и смокча голенища.

Тут же из темного храма высыпали друг за другом еще несколько десятков человек, которые тоже мчались, падали на колени и пытались подобраться ближе и облобызать ноги божеств.

Взявшись за руки, Мариэльд и Гаар пошли к храму. Кобылу они оставили, и местные воззрились на нее с опаской, ибо здесь таких животных с копытами не водилось. Потом, на ходу молясь божествам из другого, забытого для них мира, они последовали за ними с молитвами на устах.

По льду озера, мимо рычащих, но миролюбивых вампалов, Мариэльд и Гаар прошли молча, глядя лишь друг на друга. Они миновали двери храма, каменный ветхий зал, застеленный шерстяными коврами, спустились под гору, пока не вышли в комнатку с узеньким окошком, прикрытым шерстяными покрывалами.

Посреди стылого помещения покоился саркофаг из совершенно черного камня, грубый и будто вырубленный из скалы, обвитый змеей мерцающих символов. Не обращая внимания на ввалившуюся следом толпу, Гаар опустил руки на запечатанный гроб, и тот воссиял, залил все белоснежным светом! Белоголовые люди зарыдали от счастья, ведь то, что они охраняли многие века, сейчас пробудится.

– Снимите! – приказал Гаар на языке шиверу.

С трудом подняв крышку, пунцовые от натуги люди бережно опустили ее рядом и, не удержавшись, заглянули внутрь. Их удивлению не было предела, когда они увидели внутри существо, лишь отчасти напоминающее человека.

– Пошли вон! – Гаар бросил сердитый взгляд, и они, не желая гневить божество, отбежали от саркофага и замерли вдоль стен.

Мариэльд подошла ближе, взяла холодную руку существа в свою и погладила с нежностью и лаской.

– Когда все будет готово? – прошептала она.

– Сложно сказать, моя дорогая Мари. Я очень долго погружал это тело в сон, и пробуждать его придется столько же, а может, и дольше…

Глаза Гаара, который ранее был Шаджи, а до этого Вицеллием, Пацелем, Харинфом и еще много кем другим, задумчиво блестели в полутьме.

– С этими двумя придется действовать едва ли не вслепую.

– И кто будет первым?

Мари гладила спящее существо по лбу, перебирала черные пряди. Гаар покачал головой.

– Я подумываю насчет Генри.

– Его кровь слишком перемешалась, – женщина нахмурилась. – В ней колышется лишь мертвый отзвук.

– Не спорю. Все-таки Юлиан – твой прямой потомок по линии Моллуда, к тому же бывший человек. Но с Генри проще начать хотя бы потому, что он уже готов, а времени у нас все меньше.

– Он не готов… С ним не выйдет.

– Тебе виднее, моя дорогая, но я попробую. В любом случае они практически одновременно надели браслеты, и если вдруг что-нибудь пойдет не так, то мы об этом непременно узнаем. Убить можно всегда, пусть теперь это и будет и многократно сложнее.

Мариэльд де Лилле Адан облокотилась о гроб, поглаживая нагое тело внутри него. Народ шиверу безропотно стоял вдоль стен и слушал, как их боги переговариваются на чужом языке. Их любопытный взор был прикован к спящему существу.

– Хорошо… – наконец произнесла после недолгого молчания Мариэльд. – Тогда я покидаю тебя.

После этого она взяла руку вечно мерзнущего Гаара в свои ладони и прижала к щеке, поцеловав. Лицо человека, в котором находился сейчас Гаар, расплылось в нежной улыбке, а старая графиня развернулась и покинула храм, взобралась на кобылу и последовала обратной дорогой. По велению демона скалы перед ней раздвинулись, и она вновь очутилась в темном пихтовом лесу… Лошадь, выдыхая пар на морозе, побрела назад, к тракту, а уже по нему к замку герцогини Амелотты.

Веномансер в хлопковой рубахе и тонких шароварах по колено, переходящих в чулки, вышел на задний двор и огляделся, ища в саду ту, за которой его послали. Наконец он заметил тоненькую фигурку суккуба, лежащую на лавочке под сенью цитрусовых.

– Достопочтенный Ралмантон ждет вас! – позвал он.

Сапфо смотрела в вечернее небо сквозь сочные листья, слушала шелест одетых зеленью деревьев и хитро улыбалась самой себе от какой-то мысли. От слов Юлиана она привстала, укрыла оголившееся бедро платьем и пригладила кисточку своего хвоста.

– Пторшаах, ах, как же хорошо. Я так долго ждала.

Она поднялась со скамьи и направилась к дверному проему дома, откуда лился аромат апельсинов и лекарств. Впрочем, из сада тоже доносилось благоухание цитрусов – на одних ветвях уже родились сочные фрукты, а на других белоснежные лепестки еще пребывали в состоянии безмятежности.

Вечер стоял душный. Двери в особняке распахнули, чтобы создать сквозняк.

Тягучей походкой, слегка покачивая бедрами, Сапфо стала подниматься по ступеням. Юлиан подал ей руку, хотя под этим жестом приличия скрывалось желание просто коснуться ее. Она все поняла: и по пожирающему огню в его глазах, и по нарочито холодному выражению лица. То, что ее красота разила каждого, ей было известно. С улыбкой хищницы суккуб вложила в руку веномансера свою, скользнула как бы невзначай, но игриво пальцами в перстнях по его раскрытой ладони и исчезла в комнатах. Сапфо так забавлялась с ним уже долго – с самой весны. Ей нравилось разжигать в мужчинах, особенно внешне привлекательных, страсть, что съедала их изнутри. Однако в последнее время в ее глазах, помимо всего прочего, была и печаль…

Она присела подле Иллы, который только вернулся из дворца, и придвинулась к нему.

– Ах, я так скучала, господин! – прошептала она.

Лекарь привычно раскатал тугой валик бинтов и принялся за работу: обтирать тощее тело черными мазями, проверять, заживают ли язвы, пестревшие алыми пятнами на коже. В этом ему помогал Габелий, в обязанности которого, помимо охраны консула, входило и оказание целительской помощи.

– Мой властитель, как прошел ваш день? Что интересного видели во дворце? Там идет подготовка к празднику, да? Или пока тянут, как в прошлом году?

– Что мне менее всего интересно Сапфо, так это празднества, – сказал, хрипя, Илла. – Спой, Сапфо… Спой, развесели меня в этот душный вечер.

– Конечно, мой господин, – сказала она, несколько приуныв, что ее лишили возможности поговорить.

Суккубу поднесли фидель с четырьмя струнами.

– Что вы хотите услышать? О курьезных ли похождениях веселых паломников к озеру Офейи? Или о страстно-горькой любви вампира и человека? А может, вам интересно послушать о славном сражении под городом Апельсиновый Сад?

Она пересела напротив.

– Про Апельсиновый Сад я слышал от тебя десятки, если не сотни раз, – пробурчал советник, укладываясь поудобнее, чтобы наблюдать куртизанку во всей красе. – Неужели ты неспособна порадовать меня чем-то не затертым до дыр, Сапфо? Ты не написала ничего нового? В последнее время ты слишком обленилась.

– Просто в последний год так часто поют про победу, победу блистательного консула Бонзиро Асула… Я решила, вам…

– Я тебе уже сказал «нет»! Тогда не мозоль мне глаза, если не можешь сообразить ничего свежее тех баллад, от которых устали даже в харчевнях!

Сапфо вздрогнула вместе с фиделью, уже упертой корпусом между ее ног в диван.

– Может, вам понравится «Песнь о прекрасном бессмертном и морском чудовище»?

Сохраняя внешнее спокойствие, Юлиан сжался внутри в ком. Он понимал, что весть об убийстве обитателя старых легенд, ноэльского Спящего, уже давно расползлась по всему Югу и Северу. Но все равно дрожал, словно вор, которого вот-вот поймают с поличным, – боялся, что в очередной вариации песни люд вспомнит о кельпи.

– Хорошо, пой…

И в комнате зазвучала песня, сплетенная с тягучей фиделью. Илла прикрыл в наслаждении глаза. Сапфо пела. Сапфо касалась души своим чарующим и хрипловатым голосом, своим взглядом из-под пушистых ресниц, которым она одаривала лежащего напротив старого советника. Ее голос разбавлялся звяканьем цепочек между рогов, когда куртизанка вскидывала голову, чтобы густые локоны не падали на струны. Почти все слушали ее в некотором отрешенном умиротворении, в том, когда музыка отрывает от земной тверди и уносит в мир легенд.

Лишь Дигоро тихо фыркал под нос, будучи отчаянным ненавистником поэтов, менестрелей и блудниц – в общем, всех детей Зейлоары. Да и оба телохранителя – Тамар и Латхус – тоже остались недосягаемы для трогательной музыки, которая с появлением левиафана приблизилась к своей кульминации. С рыбьим взором они озирались по сторонам, пребывая в состоянии вечного выискивания опасностей.

И вот левиафан пал от руки бессмертного, сына Гаара, и медленно погрузился на дно. Смычок замер, а потом медленно соскользнул со струн и уснул на коленях Сапфо, которая смотрела после пения возбужденно и глубоко дышала, вытирая со лба пот.

Вечер был душным. С грацией кошки она откинула за плечо пышную прядь волос и, отложив фидель, пересела на диван к утонувшему в подушках Илле. Тот лениво приоткрыл один глаз. Суккуб мигом перевоплотилась в нежную особу и прильнула к нему, погладив по чистым от мазей участкам кожи. От этого в недовольстве насупился лекарь и попытался взглядом намекнуть, что он, дескать, сейчас занят важным делом, но она упорно не реагировала на призывы и лишь томно улыбалась.

– Мой властитель, вам понравилось? – прозвучал вкрадчивый голос.

– Это было неплохо, Сапфо, не лучшее исполнение, не лучшие стихи, но недурно, – Илла прищурился. – Ты что-то хочешь от меня? Говори же, хватит стелиться вьюнком. Я твоих полунамеков разгадывать не собираюсь. Ну же?

– Я всего лишь хотела поблагодарить вас за то замечательное шелковое платье с оторочкой из меха чертят-альбиносов и брошью…

– К делу, Сапфо.

– Скоро праздник Прафиала, господин, – Сапфо подползла ближе. – Будет большой пир!

Потом она привстала на колени и обняла Иллу Ралмантона за худую шею, с подачи лекаря уже укрытую шарфом. Кисточка ее хвоста заходила из стороны в сторону, нервно подрагивая.

– И ты, конечно, должна явиться туда во всем своем великолепии, использовав меня?

– Отчего вы так думаете, господин? Для меня великая честь идти с вами рука об руку, стать вашим главным украшением на этом пиру, мой властитель, вашим самым прекрасным драгоценным камнем, обрамленным золотом! Вашим перстнем!

– Нет.

Глаза суккуба вспыхнули обидой, а цепочки между рогами чуть звякнули от резкого поворота головы.

– Достопочтенный Ралмантон… – чуть погодя еще раз попыталась она, целуя пальцы советника, лаская полными губами его кольца. Делала это Сапфо с невероятной силы страстью, и глаза ее распахнулись и с мольбой уставились на советника. – Вы говорили в том году, что подумаете…

– Сапфо…

– Я же пойду с вами, да? Там соберутся все мои знакомые из Золотого города! Все-все…

Сапфо в волнении поцеловала Иллу. Ее бархатный голос окутывал вуалью и оставлял в теле чувство томления. В напряжении, умело скрытом под легкой улыбкой, она замерла и посмотрела на советника.

– Ты мишура, а не перстень, – прохрипел в смехе Илла. – Знай свое место, женщина! Это полезный навык. Мне не жалко для тебя сеттов. Хочешь еще украшений, пока твои рога не склонятся к земле от тяжести золота? Покупай и красуйся среди себе подобных. Но не смей беспокоить меня такими пустыми капризами!

Сапфо отвернулась. Она уставилась в пол и часто заморгала, а все вокруг – и безмолвная охрана, и маг с двумя веномансерами – услышали тонкий всхлип. Впрочем, Иллу это не тронуло, он продолжал сидеть с полуприкрытыми глазами и ждать, пока лекарь окончит процедуры.

Уже за полночь он с кряхтением встал, выпрямился и пошел хромая к мраморной лестнице, окликнув:

– Сапфо…

Суккуб вздрогнула. Затем она поднялась, расправила плечи и пошла гордой походкой за господином, обойдя пышный красный диван. Голову она вскинула прямо, губы сжала, а нос вздернула так, что образ ее стал заносчив и высокомерен. Впрочем, когда она проходила мимо стражи, то отвернула лицо с красными глазами и прикусила нижнюю губу, сдерживая всхлипы.

Чуть позже, невольно слыша каждый ее театральный стон за стеной, Юлиан размышлял о том, как порой все складывается: чувственная, молодая красота должна прислуживать трухлявой старости. А потом он принялся ощупывать руку, которая вскоре должна была полностью отрасти. Пока недоставало ногтевых фаланг. С тех пор как Габелий озаботился восстановлением его кисти, приходилось втайне туго заматывать ее на день, чтобы замедлить рост. Истории известно много случаев, когда целительская магия успешно отращивала конечности. Поэтому показавшаяся после двухнедельного шептания заклятий кость никого не удивила. Правда, выходило, что «вредная» магия на раба не действовала, зато «лечебная» помогала, и от этого обмана Юлиан делался еще ценнее в глазах Абесибо, который уже дважды приходил к советнику с новым предложением.

Маг Габелий быстро уснул. Ему-то уже и немного нужно было – теплый отвар да отсутствие сквозняка. Зарывшись в подушки, Дигоро читал в ночи молитвенник Гаара, порой произнося вслух самые, на его взгляд, нужные молитвы. С жаром он просил своего бога уберечь его от блудных особ иного вида и избавить от странных снов, с ними связанных. К причудам лицемерного веномансера Юлиан уже привык, а потому на тихие, но горячие мольбы с другой стороны комнаты внимания не обращал.

Сквозь распахнутые окна на шерстяной матрац лился бледный свет луны. Когда стихли стоны куртизанки и все уснули, Юлиан перестал думать о ней и принялся размышлять о побеге. За последние полгода так и не выдалось ни единого шанса. Илла Ралмантон был хитер, как старый лис, и даже в бордели его раб ходил с назойливым Латхусом. Тот стоял за дверью и периодически заглядывал, проверяя, на месте ли раб, не сбежал ли он в окно, оставив блудницу. Это унижало Юлиана, заставляло в ярости сжимать до боли челюсти, однако поделать он ничего не мог. Помимо телохранителя, за ним шла в тени еще пара человек, которые сливались с толпой, – их он выявил со временем. Такие же тени ежедневно следовали за советником, сопровождая от дворца и обратно.

Да, Илла был чертовски предусмотрителен.

Именно поэтому Юлиан порой думал о том, что ему вполне могут дать возможность «сбежать», чтобы поймать в воротах. И поэтому же он понимал, что побег должен быть неожиданным, но продуманным.

Может, получится сбежать в день Прафиала? Тогда советник покинет особняк и отправится во дворец на всю ночь, как это случалось на другие празднества. Юлиан останется под присмотром домовой стражи, а Габелия с Дигоро отпустят. С благодушного позволения хозяина ему снова разрешат воспользоваться библиотекой, чтобы скоротать вечер. На деле же он будет ходить тихой поступью по дому и хмуро глядеть из окон на толпы королевских гвардейцев. В такие дни гвардия высыпала на улицы, как мука из мешка на стол. Нет, думал Юлиан, слишком очевидной будет такая попытка побега, и к тому же провальной. Но все же внутри него теплилась надежда. Слабая, тлевшая угольком, готовая разгореться в пламя за одну секунду.

Со вздохом он повернулся к стене, скрючился, чтобы не упираться в ножку стола, и прикрыл глаза, желая увидеть в грезах свою Вериателюшку. За окном, в саду среди апельсиновых деревьев, нежно пели сверчки. Едва уловимый ветер играл в листве, шелестел, залетая в окно и смотря на спящих слуг Иллы.

Летним вечером в гостиной на первом этаже царил переполох. Вся прислуга приводила в порядок вещи советника, чтобы передать их веномансерам. Юлиан взял в руки нижнее льняное платье, только что прибывшее от портного, и стал проверять ткань на наличие ядов. Провел пальцами по внутренним швам, манжетам, вороту, принюхался и, убедившись, что все в порядке, взял другую вещь из комплекта – платье из черного дамаска с золотым атласным рисунком.

– Достопочтенный, – послышался голос Габелия, голос надежды, – мои услуги понадобятся на пиру?

Юлиан бережно отложил на кресло платье и стал изучать черную мантию с красными редкими узорами, вплетенными в золото. А сам же навострил уши.

– Нет. Вы с Дигоро на сегодня свободны. Там будут королевские слуги. А ты, раб, остаешься здесь… – ответил Илла, читая на диване небольшой томик поэзии. – Ты все проверил?

– Да.

– И шаперон?

– Конечно.

– Я не видел.

Юлиан помялся и ответил:

– Я проверю еще раз, достопочтенный.

– Ты делаешь мне одолжение?

– Нет, что вы… Я все перепроверю прямо сейчас, еще тщательнее, чем до этого.

Консул молча наблюдал, как раб во второй раз прошелся там, где уже проверял, прощупал все кончиками пальцев, с трудом придерживая объемный шаперон не восстановившейся до конца рукой.

– Почему ты так небрежно проверяешь, раб? – наконец произнес ледяным голосом Илла и впился в него, как иглами, своими серо-синими глазами.

– Я уже проверил внутренние швы… – Юлиан прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего, поскольку все внутри него вспыхнуло яростью. – Там чисто, и сейчас я…

– Я тебе задал другой вопрос. Почему ты так небрежно относишься к своим обязанностям?

– Прошу меня извинить, если мои действия показались вам небрежными… Я все исправлю, и больше такого не повторится.

– Делай все с самого начала, еще раз! Дигоро, отойди и не мешай ему. Ты уже можешь быть свободным.

Напряженная обстановка в комнате стала рассеиваться, когда Илла отвлекся на поднесенные ему в шкатулке кольца и утихомирил свой дурной нрав. Все прочие, кроме Юлиана с горящими ушами, которого зазря отчитали как мальчишку, заработали с двойным усердием, чтобы не стать следующей жертвой плохого настроения.

Чуть позже, уже перед закатом, хозяин дома обратился к склоненному над тканями веномансеру, демонстративно проходящему одни и те же места в пятый раз.

– На ночь останешься здесь, но можешь воспользоваться библиотекой. – Илла отложил книгу со стихами, а другой раб тут же подхватил ее с дивана и отнес в библиотеку. – А ты, Габелий, заночуешь в Мастеровом районе.

– Спасибо, достопочтенный, – радостно склонил голову маг.

Передав наряд камердинеру, Юлиан скрылся в соседней проходной комнате – коридоре, ведущем в библиотеку, – и приземлился в кресло. Отрешенным взглядом он бродил по Илле Ралмантону, которого, как хрустальную вазу, нежно и бережно упаковывали в парадный костюм. В конце концов чахлая плоть укрылась под несколькими слоями тканей, и камердинер обрызгал их цитрусовыми духами.

– Вы замечательно выглядите, хозяин, – пролепетал один из рабов.

– Твоя лесть не к месту, – холодно оборвал Илла.

Он взялся было за любимую трость, украшенную рубинами, когда дверь в особняк отворилась. До всех донеслись легкие, но торопливые шажочки.

Суккуб влетела в полумрак гостиной, как сияющая звезда, что в миг падения вспыхивает на ночном небосводе, и озарила ее ярчайшим светом. Золото было на ней везде: на витых рогах блестели кольца, в волосах позвякивали нити, на смуглом лице краской от нижней полной губы до подбородка, как у веномансеров, была проведена золотая линия, в пышных одеждах сверкала атласная желтая вышивка, а при каждом шаге на руках и ногах бряцали цепочки. Широкий золотой ремень из ткани, украшенный рубинами, крепко обнимал ее талию и вился лентами между грудей, заканчиваясь на шее тугим шарфом, отороченным мехом чертят-альбиносов.

Обворожительная, как сама Зейлоара, Сапфо с кошачьей грацией подбежала к Илле, ступая обутыми в сандалии ножками с коротенькой темной шерсткой, которая начиналась от бедра.

– Мой властитель! – страстно произнесла она. – Доброго вам вечера и…

– Я же тебе сказал, Сапфо, что ты не пойдешь во дворец, – оборвал ее Илла, едва наклонившись, чтобы раб обвил лентами его горло.

– Может, вы все-таки измените свое решение? – нарочито весело защебетала суккуб. – А вы знаете, что почтенный гор’Кувер тоже возьмет с собой Миларийю? И даже почтен…

– Сапфо, я не собираюсь покрывать свое имя пятнами несмываемого позора, являясь во дворец со шлюхой. Пусть и дорогой, но шлюхой, – Илла поморщился. – Знай свое место, женщина! Или твое место займет другая подстилка!

После этого, обойдя застывшую демоницу, он в окружении телохранителей покинул особняк. Глухой стук трости истончился, пока наконец совсем не исчез. Лишь тогда Сапфо очнулась от забытья, в которое впала, и испуганно осмотрелась в полупустом доме, увидев кряхтящего на пороге толстого Габелия. Тот спешил в Мастеровой район, к семье.

– Почтенная, пойдемте, мы проводим вас домой, – подал голос один из ее вечных охранников.

– Нет! – прошипела Сапфо, а затем добавила уже тише, пытаясь взять себя в руки, которые предательски задрожали: – Нет… Вина. Дайте вина!

Юлиан уже поднимался по лестнице гостиной, к своей спальне, когда услышал всхлипы одинокой Сапфо. Та сидела на диване и сдавленно рыдала, впиваясь зубами в ладонь от бессильной злобы.

– Место… Знать место… Место… – доносилось снизу. Без устали она шептала, смешивая со слезами, фразу «знать место». И звучала она из ее уст, как молитва и проклятие одновременно. Конечно, Юлиан ощущал некоторую долю сочувствия к ней, но понимал, что Сапфо – такая же пленница, как и вся прислуга, которая за те блага, что давал им хозяин, обязана была терпеть его дурной нрав. Но, похоже, в своих мечтах суккуб мыслила иначе, считая себя скорее добровольной узницей, нежели рабыней положения. Что ж, думал Юлиан, женщинам свойственно помещать себя в условия зависимости от мужчины, чтобы потом делать из этого трагедию. Ему отчего-то вспомнилась милая Фийя.

Ближе к полуночи Юлиан выглянул из окна спальни, которую делил с Габелием и Дигоро, и, к своему неудовольствию, отметил, что к привычной охране дома присоединилась и стража Сапфо. Двенадцать вампиров расхаживали вокруг особняка Иллы. По мостовой топтались королевские гвардейцы и охранные маги. Кажется, сегодня сбежать не получится.

А где-то вдалеке сверкал золотыми огнями дворец. Там вывесили из всех окон сильфовские светильники, украсили три башни красно-золотыми лентами, и он теперь напоминал волшебное дерево.

Чуть погодя, когда полная луна взошла над дворцом, в небе полыхнуло радужным огнем. Город неистово завопил и всколыхнулся, как огромный муравейник. С шипением в небо взлетели выпущенные иллюзионистами потешные огни. Ч-ч-чух! Над домами в Золотом городе запорхали огромные бабочки, заизвивались шипящие змеи, распахнули огненные крылья фениксы. Ш-ш-ш-ш! Над Элегиаром расстелился ковер из цветов, которые медленно раскрылись с дрожащим звуком. Дз-з-з! Юлиан охнул – в цветах прятались сильфы, магические сгустки энергии с частицей души. В трепетном полете, покинув лоно бутона, они выросли и под дуновением серебристого ветра рассеялись белоснежной пыльцой. Пыльца эта, как россыпь звезд на ночном небосводе, кружа, осела на мощеные дорожки Элегиара. И потухла… Иллюзия пропала…

Завороженно вздохнув, Юлиан еще немного понаблюдал за ночным небом, а затем покинул спальню, спустился по мраморной лестнице и попал в гостиную. Там его обволок душный запах алкоголя, который колыхался завесой. Из-за спинки дивана выглядывала кисточка хвоста Сапфо, донельзя растрепанная. Во тьме веномансер увидел пустую бутылку «Белой Девы» из Аль’Маринна – самого дорогого сорта вина на Юге, – и, покачав в неодобрении головой, прошел к библиотеке.

Сапфо услышала мягкие шаги и вырвала себя из полузабытья, поднялась на диване, тихонько звякнув украшениями. Ее глаза уставились во мрак ночи, окутавший особняк, и она шепотом произнесла:

– Кто это?

– Юлиан, веномансер. Извините, что побеспокоил.

Своим острым зрением он разглядывал помятый вид суккуба, ее выбившиеся из косы пряди и смуглое страстное лицо, подернутое печатью страдания, разглядывал ее размазанную под губой золотую краску и сами губы, полные, мягкие и слегка приоткрытые. Сама суккуб же слепо смотрела в непроглядную для нее тьму, пока не услышала удаляющиеся в сторону библиотеки шаги. Тогда со вздохом она вновь опустилась на диван, поджала колени к подбородку и пропала в мрачных раздумьях.

Библиотека была угловой комнатой, выходящей окнами на апельсиновый сад. Высокие темные шкафы стояли двумя рядами, а у стены расположились алые диваны. Порой в этой библиотеке Юлиану вспоминался кабинет графа Тастемара: все та же мрачная торжественная обстановка, приглушенный свет из-за задернутых темных гардин и строгая мебель. Но кабинет в Брасо-Дэнто всегда был живым, шумел распахнутыми журналами, шептал ветром сквозь открытые окна, был центром жизни в замке и служил местом переговоров и споров. А вот библиотека Иллы Ралмантона, в противовес, была пустынна и молчалива, как склеп, обставлена нарочито дорого, но посещалась лишь испуганным рабом, который забегал взять книгу для хозяина. Читать тот любил на мягких диванах в гостиной, а когда уставал, то заставлял читать вслух Габелия, с его ясным, поставленным голосом. В кабинете графа Тастемара жило много потрепанных многократным перечитыванием книг: с мягкими заломанными углами и запахом ветхой бумаги. Здесь же каждый том был обтянут кожей, украшен вычурным золотым тиснением и стоял с острыми углами и часто нетронутыми страницами, как памятник искусству. По всей комнате к потолку на шелковых шнурах были подвешены помандеры – апельсины, утыканные душистой гвоздикой. Освещал библиотеку лишь тонкий луч, который смог найти щель между гардинами. Он тянулся от окна к дивану.

В раздумьях Юлиан подошел к одному из шкафов. Затем недовольно нахмурился. Словно бельмо на глазу, среди аккуратно отсортированных по размеру книг стояло громоздкое издание, возвышаясь над прочими на добрый палец. На подобное безобразие нельзя было смотреть равнодушно, поэтому Юлиан переставил книгу на место, а после уже со спокойной душой взял «Демонологию Сангомара» и приземлился на строгий диванчик у стены. Бледно-желтый свет луны освещал страницы, которые, пожалуй, открыли в первый раз с тех пор, как книгу сделали для богатейшего заказчика.

Шаги Сапфо он услышал еще от гостиной… Она тянула ноги, будто волоча их силой. Сутулая и уставшая, суккуб показалась в проеме библиотеки и нашла своими безжизненными глазами веномансера, а затем безо всякого разрешения присела рядом. Они оба молчали. Сапфо смотрела в пол пристальным взглядом, а Юлиан якобы в книгу, которую, впрочем, он уже совсем не понимал. Да чего уж там, он даже забыл, что вообще читает, лишь чувствовал под пальцами острые углы и бычью кожу.

– Ты… – начала Сапфо, – я, кажется, видела тебя в Мастеровом районе год назад, когда меня несли к рынку в паланкине. Ты был с какой-то женщиной и стариком… похоже, тем самым Алым Змеем, о котором столько говорили. Это же был ты, да?

– Да…

– Почему ты стал рабом?

– На меня легла вина за убийство нескольких стражников. Я пытался защитить отца, когда его схватили…

– М-м-м… Понятно…

Уже позабыв свой вопрос, Сапфо разглядывала побелевшие пальцы веномансера, которые крепко держали книгу. Затем она скользнула взглядом по шароварам, чуть выше, и оценила крепко сложенное тело. Краем глаза Юлиан тоже прошелся по ее точеной, чувственной фигуре и сглотнул.

– Вам бы стоило вернуться домой, почтенная… – протянул он, чувствуя исходящий от женщины пряный запах древесной корицы, слившийся с ароматом кожи и дорогого вина.

– Там за мной снова будут ходить эти четыре лба… Снова… Впрочем, как и всегда…

Сапфо презрительно поморщилась и принялась гладить кончик своего хвоста, приводя в порядок выбившиеся волоски. Затем, словно случайно, она убрала руку с хвоста и положила ее на сиденье, коснувшись пальчиками мужских шаровар. Юлиан тут же почувствовал, как вспотела его спина.

– Они заботятся о вашей безопасности…

– Они следят, чтобы я знала свое место! – Сапфо сначала скривилась, но потом улыбнулась, когда ее пальцы сплелись с его пальцами.

– Если сойти с места, то… это может быть опасно.

От нее изумительно пахло. В безумный букет сливались страсть, корица и порок, и после молчаливых поглаживаний руками друг друга, не в силах сдерживаться, Юлиан увлек ее к себе на колени. Как бы невзначай куртизанка с улыбкой хищницы скинула одну бретельку со своего плеча, а павший ее жертвой мужчина, целуя полные губы, скинул вторую. Воротник из лент, переходящий в пояс, мешал платью упасть. Юлиан принялся распутывать его. Но потом замер в нервной дрожи, борясь с желанием, которое накрыло с головой. Сапфо приоткрыла глаза и, глядя на него, нерешительного, хитро усмехнулась.

– Боишься калеку, который сейчас во дворце? – прошептала она.

Ленты, обвивающие шею и грудь, упали вместе с верхом платья. Юлиан то жарко гладил куртизанку по бедрам и между ними, то осыпал поцелуями упругую грудь, то останавливался.

– Нет, подожди… Подожди… – в конце концов с трудом выдавил он из себя. – Это всё неправильно, Сапфо… И опасно.

Она сводила его с ума запахом, касаниями, видом. Мысленно Юлиан уже раздел ее целиком, уложил на диван, придавил и наслаждался молодым красивым телом. Но… Что-то внутри кричало, и он задрожал, изнывая от страсти, желания и напряжения. Закрыв глаза, он тяжело задышал, как умирающий от боли человек. Нельзя, не надо…

Недовольно наблюдая за тем, как Юлиан пытается убрать ее с колен, Сапфо обняла его за шею и, чувственно потираясь почти нагим телом, поцеловала мягкими губами.

– Неужели тебе нравится получать только тех женщин, которых купит охранник? – язвительно прошептала она, чувствуя, что он вновь поддался ее чарам. – Этот убогий, неспособный даже удовлетворить женщину… Он думает, что покупает за золото все и всех.

Юлиан положил руки на ее талию, Сапфо томно улыбнулась, потянувшись к кушаку его шароваров. Однако вместо того, что она себе напридумывала, ее приподняли и усадили рядом.

– Что?.. – прошептала куртизанка, вновь закидывая на него ногу, но вместо этого встретила лишь отказ. – Ты… Ты… трусишь, что ли? Этот гнилой труп там, во дворце…

– Сапфо… – Юлиан поднялся, дрожа, с дивана. – Не глупи… Мы оба обязаны ему, я – жизнью, ты – всем. Так не делается… Это неправильно. И уж тем более это все может закончиться дурно.

– Всем?! – вскрикнула Сапфо, но потом одернула себя и зашипела: – Я… я не получала мужской ласки больше пяти зим! Я… Да я испытываю отвращение каждый раз, как касаюсь его… Этих жутких язв, гноя! Он немощный старик, златожорец и просто… урод! У него повсюду гниль, гниль… Это не мужчина, а ходячее болото с булькающими и смердящими органами. Я хочу нормального мужчину, а не лежащего в кровати мертвеца! Я устала от всего этого, понимаешь?..

– Сапфо… – Юлиан уже стоял напротив нее. – Ты не отдаешь себе отчета в том, что говоришь. Иди домой, выспись и успокойся. Ты пьяна!

– Да как ты смеешь?!

Суккуб подскочила с кушетки и трясущимися руками поправила платье.

– Ты… ты трус! Тряпка, об которую ноги вытирают! – шипела она. – Иди, нюхай его платья, как пес! Вылизывай перед ним дорогу!

Юлиан развернулся. Все в нем болело и кипело от неудовлетворенных мужских желаний, и, стиснув кулаки, он пошел к выходу из библиотеки. Прошелестели страницы. В голову ему прилетела книга, ударила острым краем по затылку и упала на пол, разорвавшись в переплете. В нем заклокотала уже не страсть, а ярость, но трогать Сапфо ни в коем случае было нельзя – любой синяк на ее теле советник растолкует не в пользу раба. Поэтому Юлиан поднял порванную книгу и пошел шатающимся шагом наверх, к себе.

Сама Сапфо решила, что книги будет мало, и догнала его уже в коридоре. На его спину и плечи обрушилась череда быстрых, неразборчивых ударов. С лицом, растерявшим от гнева всякую красоту, Сапфо остервенело кидалась, била. Одновременно ее чувственный рот, созданный для жарких поцелуев, извергал из себя такую отборную брань, что у Юлиана невольно зашевелились волосы оттого, что она вообще знала такие слова… Куртизанка бросалась и шипела, пьяная, безумная, пока ее пытались безуспешно привести в чувство.

– Чертова тряпка… Гнилое племя… Скотина! – И она пустила в дело острые ногти.

Тихонько взвыв, Юлиан попытался оторвать от себя обезумевшую женщину, не привлекая внимания стоящей на улице стражи и спящих невольников.

– Сапфо, угомонись! Сапфо! Черт бы тебя побрал, да что ты творишь?!

В конце концов, не зная, как отделаться от нее, Юлиан не выдержал. Он легко извернулся от очередного удара и сам влепил куртизанке пощечину. С тихим визгом, скорее, даже скулением та отлетела и упала на ковровую дорожку в коридоре, сильно ударившись локтем. Острая вспышка боли ненадолго остудила нее, и Сапфо со стонами скорчилась.

– Ничтожество… – рыдала она громко и извивалась на мягкой дорожке, собрав ее под себя. – Да как ты посмел, раб… На меня, руку… Ты сдохнешь! Сгниешь! Ты, мерзавец…

Юлиан не стал слушать ее до конца. Трясясь от гнева, он выбрал единственный, по его мнению, верный путь – пропал из поля зрения пьяной женщины. Дошел с шумным дыханием до своей спальни и там завалился на матрац, набитый шерстью, в ужасе прислушиваясь ко всем звукам снизу. Дверь осталась слегка приоткрытой. Если охрана узнает, что случилось… Если Сапфо расскажет Илле Ралмантону… С губ Юлиана сорвался полубезумный стон.

Но на первом этаже стало на удивление тихо. Немного протрезвевшая Сапфо, ярость которой остыла от пощечины, доползла до дивана и свернулась на нем клубком. До чуткого слуха вампира донеслись одинокие и горестные рыдания. А спустя некоторое время куртизанка и вовсе покинула особняк, прихватив с собой пару бутылок «Белой Девы».

До зари Юлиан безуспешно пытался починить порванный переплет «Демонологии Сангомара», сидя в спальне на тюфяке. Повреждение дорогой книги вызовет вопросы, которые могут привести к ночному происшествию. А еще Юлиан всем сердцем молил богов, хоть и не верил в них, чтобы спящие в доме невольники ничего не услышали.

Илла Ралмантон вернулся ближе к утру. Он поспал буквально пару часов и с рассветом, когда весь Золотой город еще отходил от пира, уже сидел на диване в гостиной. Сонные лекарь Викрий и маг Габелий качались, валясь с ног, и обтирали его мазями, приводя в чувство. На резном столике перед ним в блюдце лежали три светло-оранжевых шарика, испускающих дым. Гагатовые корни были дорогим лекарством, дающим вдохнувшему его силы и бодрость на полдня.

День прошел по обычному расписанию и пути. Хромой Илла с тростью обходил полупустой дворец и неустанно заставлял каждого выполнять его приказы. А к вечеру, после заката, когда улицы наполнил благодатный свежий ветер, столь желанный после душной недели, советник вернулся в особняк.

Там его ждала Сапфо. К счастью, на ее щеке не осталось ни следа от пощечины. Пока лекарь обрабатывал больное тело, нежная куртизанка, скрывшая кровоподтек на локте длинным рукавом, гладила советника по шее и рукам.

– Ах, я так по вам скучала, мой любимый господин, – прощебетала она ласково на ухо советнику. – Мне вас очень не хватало.

Илла улыбнулся и прикрыл глаза, пока его ласкали по редким волосам и обросшему куцей щетиной лицу. Поражаясь такой двуличности, Юлиан смотрел на них мрачным взглядом из полутьмы коридора.

Наконец Габелий буквально рухнул от усталости в кресло рядом с Юлианом и Дигоро. Непрерывно стирая с лица ручьи кислого пота, маг водил перепуганными глазами по комнате.

– Я могу сегодня провести с вами время до полуночи, мой властитель? – продолжала куртизанка. – Мое сердце томилось от одиночества, вы являлись мне в приятных сновидениях, успокаивали, говорили, что позволите быть рядом следующим днем. Ах, я так ждала этого вечера! И этот чудесный день, подаривший прохладу, надеюсь, подарит мне и возможность ублажить вас.

Сапфо звякнула золотыми цепочками между рогов. Прикусив полные, нежные губы, она страстно взглянула на Иллу. Тот устало потянулся, и куртизанка тут же подоткнула под его спину еще одну подушечку с бахромой, а сама легла сбоку от него, на краю дивана и прижалась со всей страстью.

– Я снился тебе, Сапфо? – криво улыбнулся советник.

– Снились, властитель, снились!

– В качестве кого же я тебе снился?

Суккуб непонимающе похлопала глазами.

– Габелий, подними щит.

И без того дрожащий, как желе на тарелке, старик-маг слишком услужливо закивал и возвел заклинанием большой звуковой заслон, охвативший треть дома. Юлиан побледнел, все понимая.

– Так кем я был в твоем сне, моя дорогая? – Илла, подав знак телохранителю, повторил вопрос. Он не спускал со вздрогнувшей куртизанки ожесточенного взгляда. – Немощным уродом? Златожорцем? Или просто ходячим болотом с булькающими и смердящими органами? Твой сон, верно, был кошмаром, в котором тебе пришлось, сдерживая позывы к рвоте, ублажать меня, калеку, источающего гниль и пестрящего язвами?

Сапфо не ответила. Она лишь в ужасе замотала головой и открыла рот в беззвучном стоне, трясясь, как апельсиновое деревце.

– Что же молчишь? Язык проглотила? – глаза Иллы насмешливо сверкнули. – Этой ночью ты была куда более красноречива.

Не успела куртизанка что-либо ответить, как Латхус грубо оттащил ее с дивана и швырнул на пол. Женский визг наполнил комнату. Тут же за спиной Юлиана всколыхнулся туман. Одна рука Тамара, холодная и легкая, как смерть, предупредительно легла на его плечо, пока вторая ласкала еще спящий в ножнах кинжал на боку. От этого раб замер, напрягся всем телом в кресле. Лица сидящих рядом с ним Габелия и Дигоро дрогнули, но по ним было видно: они знали, что так произойдет.

С холодной улыбкой удовольствия Илла Ралмантон наблюдал за этим зрелищем, как наблюдают аристократы за театральным представлением, разыгрываемым только для них. После приказа телохранитель оставил Сапфо лежать на полу, но та, вскрикнув от страха, взмолилась и поползла назад к дивану.

– Мой господин, мой любимый… Мой властитель, это не я, это он! Он вынудил меня! Ваш раб ударил меня, я ничего не помню… – Она расплакалась, приникла губами к спущенной с дивана туфле Иллы и поцеловала подошву. – Он пытался изнасиловать меня, пока вас не было. Я клянусь вам!

– До моего раба тоже сейчас дойдет очередь.

– Я верна вам господин, верна. Я безмерно люблю вас!

На это Илла лишь мерзко улыбнулся, как улыбаются палачи своим жертвам, и немного наклонил туфлю, отчего Сапфо с двойным рвением принялась расцеловывать другой ее бок, расшитый золотом.

– Сапфо…

– Да, да, мой господин! Пожалуйста, прошу, извините меня! Я…

– … снимай все украшения.

Суккуб вздрогнула всем телом, захлебнувшись ужасом, и потом принялась дрожащими руками снимать со своих рогов все звенящие цепочки.

– Быстрее, Сапфо, быстрее… Латхус, помоги даме.

Телохранителя долго уговаривать не пришлось. Ухватившись перчаткой за блестящие серьги, которые гроздьями богато окаймляли уши, он дернул их на себя. Последовал тонкий вскрик. Запах крови растекся по комнате. Ну а Латхус безжалостно сорвал серьги уже с другого уха и затем продолжил снимать кольца с пальцев, с хрустом выворачивая их. К несчастью для суккуба, она любила баловать себя подарками за золото господина, и оттого на каждом ее изящном пальчике с острым ноготком покоилось по колечку.

Сапфо истошно кричала, билась об пол, пытаясь защититься от ловкого телохранителя, сжаться в ком. Ее вопли стояли в ушах бесконечным звоном.

Габелий с Дигоро взволнованно посмотрели в сторону Юлиана. Не сказать, что вид корчащейся в муках женщины, которой безжалостно и с хрустом ломали один за другим пальцы, привел его в ужас. Нет, к смерти он уже давно привык. На мгновение он даже задумался, как бы сам поступил с той, что улыбалась ему в глаза, а за спиной порочила его имя? Отомстил бы с такой же злобой? Эту злобу, что переполняла тщедушное тело, Илла Ралмантон прятал под полуулыбками. Но она все равно проявляла себя: невидимо кружила, как гарпия над трупом, пугая всех вокруг.

На смену воплям, вторящим хрусту костей, пришли заунывные стоны. Некогда трогательная Сапфо теперь затравленным зверем смотрела на свои поломанные пальцы. Никогда раньше она не испытывала такой боли и оттого потеряла рассудок и могла теперь лишь дико и протяжно выть.

– Латхус, освободи эту женщину от золотой цепи, – донеслось с дивана.

Кажется, к Сапфо ненадолго вернулся разум, и она уж было схватилась в отчаянии за золотое украшение вокруг шеи, чтобы снять его, но телохранитель успел раньше. Он намотал цепь на руку, и горло суккуба оказалось в тисках. Сапфо захрипела, задергалась в объятиях наступающей смерти. Поломанными пальцами она еще силилась поддеть цепочку, но ее попытки лишь заставляли Иллу улыбаться еще шире.

Когда цепь не выдержала и с тихим бряцанием лопнула, тогда уже пальцы Латхуса обвились змеей вокруг сделавшей вдох женщины. Противно заскрипели кожаные перчатки. В конце концов некогда чувственное тело замерло в уродливой позе. Стало тихо.

Советник перевел взгляд в сторону другой комнаты, откуда смотрели дрожащие веномансер, маг и Юлиан.

– Тамар, приведи раба… – расслабленный голос прозвучал как смертный приговор.

Юлиана подтолкнули в спину, и он повиновался. В гостиной стояли два представителя гильдии Раум, которые знали свое ремесло, и он помнил это по замку Брасо-Дэнто. А еще несколько десятков стражников караулили снаружи. Остановившись у трупа куртизанки, вампир посмотрел на Иллу, который улыбался, как палач.

– Это шлюха показала, где ее истинное место. Но ее кровь и на твоих руках, – произнес советник. – Если бы ты не ответил на ее похотливый взор своим, она была бы еще жива. Ты посмел поднять свои наглые глаза на то, что принадлежит мне. И за это будешь наказан!

Илла замолк и уставился в ожидании.

– Где твой ответ, раб?

– Что толку мне молить вас, если вы все уже рассудили?

Юлиан покосился на отстегивающего с бедра плеть телохранителя, с радостью понимая, что все закончится только малым телесным наказанием.

– Десять ударов плетью ему, – приказал Илла.

Но что такое десять ударов плетью в сравнении с тем, что вообразил себе раб? Что такое десять ударов плетью в сравнении с тем, что способен выдумать такой искусный мучитель, как советник короля?

Когда плеть впервые коснулась его тела, он, сдерживаясь от вскриков, чтобы не доставлять удовольствия окружающим, заметил, что телохранитель бьет не так сильно, как мог бы. На полпути его рука намеренно замедлялась – и кнут хлестал уже по инерции, не оставляя рассеченных кровавых полос.

– Раба в малую гостиную, а это… уберите, – брезгливо поморщился старик, указав на труп Сапфо. – И принесите пару графинов!

Прислуга растворилась в ночи, отправившись к подвалу, где содержались несколько человек. Встревоженным взглядом маг Габелий смотрел на Юлиана, к которому уже успел привыкнуть, а Дигоро с ядовито-довольным видом тем временем поднимался в комнату.

* * *

Юлиан стоял в углу, уставившись в пол, и чувствовал, как пылает его спина. Он начал понимать, что его пытались проверить не побегом, а подстроенной сценой с куртизанкой, пока дом был нарочно пуст. С Иллой нельзя расслабляться, поэтому он судорожно думал, как отвечать на предстоящие вопросы. Когда внесли два кубка и пару стеклянных графинов с теплой кровью, а дверь закрылась, советник подозвал его к себе.

– Садись, – указал он на диван напротив.

Кивнув, Юлиан молча присел, привычно перемешал кровь в графине специальной палочкой, чтобы проверить, не осел ли на дне яд, и сделал глоток из своего кубка. Затем налил кровь советнику.

– Ты заметил, что Латхус бил тебя много слабее надсмотрщика?

– Заметил… – И затем веномансер добавил на всякий случай: – Спасибо.

– Не расточай благодарности понапрасну. – Илла полюбовался сверкающей рубинами кровью и отпил из кубка. – Абесибо интересовался, как ты поживаешь и не пытался ли сбежать… Вчера, во время бала, изрядно напившись, он предложил выложить за тебя золотыми двадцать тысяч сеттов…

Томясь в ожидании, Юлиан не ответил.

– Ты, верно, думаешь, раб, что если не поддался чарам этой шлюхи, то угроза быть проданным для тебя миновала и я уверился в твоей преданности?

– Я держу свою клятву, достопочтенный Ралмантон.

– А еще ты пытаешься усыпить мою бдительность своим немногословием, прячешь обман под маской беспристрастности, – смакуя алую кровь, Илла лукаво улыбнулся. – Я всю жизнь провел среди лжи и лицемерия, поэтому чувствую, как от тебя разит обманом. И когда я учился это делать, то тоже, боясь правды, поначалу использовал немоту в качестве оружия.

– Сбегать от вас глупо, достопочтенный. Вы окружены лучшей охраной в городе, и я не смею даже надеяться, что мне удастся сделать хоть шаг за ворота. – Юлиан долил себе в кубок крови. – Я все-таки не дурак, и мне лучше дождаться вашей… вашей смерти…

– А теперь ты пытаешься привести ложные доводы, опуская те факты, что ты ходишь со мной по городу и иногда остаешься один.

Советник настойчиво тряхнул рукой с пустым кубком. Юлиан наполнил его до краев и мрачно задумался: он не знал, что ответить такому опасному сопернику, искушенному в интригах. Любое слово истолкуется по-своему. Тем более нужно было поддерживать двойной обман, чтобы не раскрыть своего истинного имени.

– Ты молчишь, потому что твое умение врать исчерпало себя, раб. Не знаешь, что ответить, чтобы я не истолковал все по-своему. Ты неспособен приукрашивать и ярко лгать, заглядывая в глаза. Ты не Сапфо… А потому склонил голову и рассматриваешь свои туфли вместо внятного ответа.

– Чего вы ждете от меня, достопочтенный? – не выдержал Юлиан. – Какого признания хотите добиться?

Юлиан сглотнул слюну. Как и его матушка, Илла Ралмантон любил говорить загадками. Однако речи Мариэльд зачастую были направлены на все и ни на что одновременно, потому что она говорила отстраненно и пространно, словно сама с собой. При этом в каждом вопросе Иллы чувствовался подвох, косвенными вопросами и принуждениями он выпытывал то, что толковал на свой лад. И непонятно было, что конкретно он хотел услышать на этот раз.

Слегка щурясь, Илла Ралмантон ухмыльнулся, когда прочел на лице раба смятение, и пропустил мимо ушей выпад в свою сторону. У него было на удивление замечательное настроение.

– Каждый день, когда ты ходишь от моего дома до дворца, ты запоминаешь путь караула, тихие улочки и подходы к воротам. Я это все вижу. Ты зовешь меня не хозяином, а достопочтенным – оттого, что не теряешь надежды сбежать и выжидаешь удобного случая.

– Вам кажется…

– Не смей мне перечить! – советник вспыхнул, словно искра. – Ты что-то скрываешь от меня, я вижу это! Меня не обмануть, слишком долго я живу среди лжи! Какого черта тебе не сидится в теплом месте? Что осталось у тебя в Ноэле?

– Ничего.

– Золото? Ты делал какой-нибудь вклад в банке Земель олеандра?

Юлиан мотнул головой.

– Друзья? – вопрос прозвучал громче и жестче.

– Нет.

– Любовница? Невеста?

Снова качание головой, уже более уверенное. В глазах Иллы зажглась мысль, и он, кажется, нашел ответ на собственный вопрос.

– Кельпи… Твоя душа стремится увидеть ее, да? Ты хочешь к реке, чтобы обрести свободу вместе с ней, сплестись в объятиях и утолить терзающий тебя голод одиночества? Ты даже готов потерять руку, лишь бы не ждать невыносимые для тебя десятилетия разлуки, прежде чем я умру и ты станешь свободным.

На этот раз Юлиан вздрогнул – слишком сильно кольнуло тоской его сердце. Внимательный консул увидел это, увидел, как холодность с лица раба на миг пропала, ожив в порыве воспоминаний и тоски.

– Вот оно, значит, как…

В комнате ненадолго повисло молчание. Илла Ралмантон скоблил пальцами свою куцую бороду, размышляя. Наконец он снисходительно произнес:

– Завтра Латхус отведет тебя к озеру в старых пещерах. После войны в третьем веке юронзии ушли на Юг, оставив их. Позже над пещерами выстроили сначала Элейскую крепость, потом нынешний дворец. Там, внизу, некогда располагался храм, ныне заброшенный и закрытый. У озера не будет ни лишних свидетелей, ни Абесибо.

После небольшой паузы он продолжил:

– Латхус может сопровождать тебя туда во время моих долгих переговоров. Также я дам тебе ежемесячное жалованье и возможность передвигаться по Мастеровому району, правда пока под охраной.

Юлиан вздохнул, понимая, что его пытаются купить. Видимо, Илла Ралмантон догадался, что кандалами и угрозами его не удержишь, поэтому решил взять золотом и подачками. Но в его душе зародилась надежда, что, во-первых, он увидит Вериатель и Мафейку, а во-вторых, станет на шаг ближе к свободе.

– Я благодарен вам, достопочтенный. Спасибо.

– Подлей еще крови. – Консул дождался, пока его кубок наполнится уже поостывшей кровью, и жадно припал сухими губами. – Запомни, Юлиан, – сказал он, напившись, – пока ты рядом со мной, никто не посмеет тебя тронуть. Мой статус – твоя защита. Если ты отдалишься, тебя выкрадут. – Он задумался. – За те суммы, что называет Абесибо, можно нанять опытных наемников, которые будут следовать за тобой день и ночь, выжидая удобного случая в тени. Стоит тебе решить, что ты меня обхитрил, – и ты, в обход меня, сам себя доставишь в руки архимагу. Он питает безумную любовь к своему демоническому зверинцу и постоянно его пополняет.

– Зверинцу?

– Да. Абесибо Наур – опытный демонолог, и в подвалах под замком, под Ученым приютом, он держит более двух десятков редких существ, среди которых есть и один самец кельпи. Запомни! Как только ты попадешь к нему, считай, что твоя демоница тоже сядет под замок около блюдца с водой, которого будет достаточно, чтобы она стала безобидна, как ягненок, но не погибла.

– Я все это понимаю, – сдержанно ответил раб.

Впервые за год своего пребывания в особняке в глазах советника появилось беспокойство. Но он быстро с ним справился, вновь надел маску уверенности и продолжил с нахмуренными бровями и складкой, что пересекла его лоб:

– Послушай, не тешь себя мыслями, что ты самый хитрый в Элегиаре и у тебя выйдет и мне заморочить мозги, и уйти от Абесибо. По молодости я тоже был таким. И за то, что я не знал своего места, жизнь меня жестоко покарала. Когда эта шлюха… Филиссия… Когда она разорвала помолвку и ушла к Вицеллию, я должен был выкинуть эту безмозглую и жадную до золота женщину из головы. Однако мое упрямство, глупость и уверенность, что я смогу вернуть ее, сделали меня живым трупом на всю оставшуюся жизнь.

– Что же случилось тогда, тридцать один год назад? – поднял глаза Юлиан.

– Ничего, что стоило бы вспоминать слишком часто, – заскрежетал старик, и глаза его вспыхнули злобой. – Я был трижды дураком, за что и поплатился! Во-первых, я допустил это все. Во-вторых, вместо того чтобы забрать тебя и отдать эту подстилку, это мерзкое, алчное создание, на растерзание толпе, я вывел ее и отпустил. А в-третьих, зная, что Вицеллий некоторое время ходил по дворцу, пока его искали, я не заставил веномансера проверить свои покои.

– Белую розу невозможно распознать, если не имел с ней дела раньше, – осторожно заметил Юлиан. – Слишком тонкий запах.

– То есть ты хочешь сказать, что я дурак всего лишь дважды?!

– Нет… Я лишь заметил, что вы при всем желании не смогли бы понять, что Вицеллий подсыпал туда яд.

Илла сцепил пальцы на животе и хитро улыбнулся. Не понимая, отчего так получилось, Юлиан сначала опешил, а потом сообразил и мысленно отругал себя за оговорку, которую Илла Ралмантон, видимо, засчитал в свою пользу. Вицеллия назвали не отцом, а по имени.

А потом раздалось ерзание по дивану. Советник никак не мог найти удобное положение для своей затекшей спины. Видимо, накопившаяся за день усталость сделала свое дело, и, не говоря ни слова, он решил окончить разговор.

Молча поднявшись, он бросил пронзительный взор в сторону раба и уже собрался покинуть гостиную, но его остановили просьбой.

– Достопочтенный Ралмантон…

– Что?

– Раз уж вы сказали, что я буду получать жалованье, могу ли я попросить вас продать мне одного уличного раба в слуги?

– Нет! Твой ошейник еще при тебе, раб, и ты не имеешь права по закону совершать какую-либо куплю-продажу. – Впрочем, после недолгого раздумья Илла добавил: – Но я могу сдать тебе одного в аренду на словах, с вычетом из жалованья.

– Спасибо, достопочтенный, – выдавил из себя улыбку Юлиан.

– Когда благодарностей становится много, их цена дешевеет, – жестко обрубил советник.

Хромающей походкой он скрылся в спальне вместе с охраной, а Юлиан отправился к себе.

Там его ждали Дигоро и Габелий. Как только тихо скрипнула в ночи дверь, они умолкли, перестав спорить о чем-то своем, и маг убрал звуковой щит. Стоило Габелию увидеть раба, как он с облегчением выдохнул, ну а Дигоро как-то, наоборот, недовольно насупился.

– Все ли у тебя хорошо, Юлиан? – как бы невзначай поинтересовался маг.

Дигоро фыркнул.

– Все хорошо, почтенный. Уже полночь, а вы еще не спите. Непорядок! – улыбнулся раб.

– Да, да, бессонница, знаешь ли… кхе-кхе… – прокряхтел Габелий. – Пришлось вот Дигоро просить сбор сделать. Так, чтобы нервишки поуспокоить. В последнее время столько всего случилось. Но раз ты здесь… Пусть хранит вас всех ваш Гаар. Всем доброй ночи.

* * *

На следующий день

Латхус был снова глух и нем к словам Юлиана. Тогда тот просто решил молча следовать за телохранителем и продолжил спускаться по каменным ступеням.

Шли они уже долго. Пересекли множество коридоров и нижних залов, спрятанных под ратушей, пока наконец не повеяло сыростью. Ступени обросли мхом. Возможно, они были под руслом реки Химей, потому что по полу забарабанили срывающиеся с потолка капли. Юлиана не покидала уверенность, что один из коридоров пещер ведет за город. Но чутье подсказывало ему, что стоит свернуть Латхусу шею, как из-под земли появятся другие наемники. Не зря же телохранитель всю дорогу предупредительно держал одну руку на едва светящемся у его груди талисмане, а другой, в кожаной перчатке, гладил ножны с кинжалом.

– Направо, – скомандовал он замогильным и мертвым, как все вокруг, голосом.

Юлиан потер сильфовский фонарь, и тот засиял еще ярче. Вампир и без этого рассеянного света он все прекрасно видел, но, чтобы не раскрыть свою сущность, приходилось идти на мелкие ухищрения. Его руки дрожали от скорой встречи с Вериатель.

Ранним утром, до того как они все покинули особняк, майордом по просьбе Юлиана и согласию советника приписал Хмурого к домовым рабам. Вечно мрачного невольника поселили на втором этаже, в комнате со слугами Дигоро и Габелия. Хмурый долго молчал, в непонимании озирался, буравил умным, но тяжелым взглядом все вокруг. На руках его пестрели синяки от недавнего общения с Аиром, а спина была иссечена плетью надсмотрщика. Но даже когда он убедился, что отныне будет жить в тепле и сытости, настороженное выражение не покинуло его лица. Он поблагодарил своего избавителя коротко, невыразительно. В Хмуром, который, как оказалось, носил до рабства имя Игомар, Юлиан надеялся обрести преданного будущего союзника.

После череды поворотов в сыром коридоре показалось озеро. Оно покоилось среди развалин храма древних божеств, которые еще не были так милосердны и добродетельны, как нынешние Праотцы. В оскале обезображенные статуи тянули когти, крылья и хвосты к священным водам. В изуродованных временем, плесенью и камнепадом фигурах уже тяжело было угадать, какое божество они изображали, однако все как один устрашали. Невольно Юлиан вспомнил описанные в книгах кровавые ритуалы юронзиев, живших здесь на заре этого мира.

Послышался многочисленный писк. С визгами рассыпались по углам, сверкая желтыми глазками, чертята, а под потолком хлопнули летучие мыши, обеспокоенные вторжением в их подземелье. Воздух в зале с просевшим куполообразным потолком был тяжелым, застоявшимся. На каменистом полу с крошкой мрамора и гранита густо росли мхи. Они в изобилии облепили и стены.

По ногам слегка потянуло сквозняком, и Юлиан завороженно уставился на заваленный колоннами темный проем в другом конце зала. Не этот ли коридор – путь к свободе?

– Здесь… – глухо сказал Латхус.

Юлиан поставил фонарь на расколовшийся гранитный обломок потолка, рухнувший во время давнего землетрясения на каких-то несчастных, чьи кости теперь белели из-под основания, и обернулся к наемнику.

– Может, ты хотя бы отойдешь чуть дальше, чтобы не стать едой?

В ответ Латхус даже не мотнул головой, а лишь шире расставил ноги, продолжая держать одну руку у талисмана на груди, а вторую – у кинжала.

Юлиан вздохнул и постарался сделать вид, что телохранителя здесь нет, а вокруг лишь притаившиеся чертята и беспокойные летучие мыши.

Раздался тихий всплеск. Сердце часто застучало в груди, а кровь прилила к вискам. Юлиан тут же все позабыл и, как голодный волк, бросился к кромке темной мертвой воды. И увидел ее…

Вериатель стояла во тьме чуть поодаль, слева. Ноги ее были погружены по щиколотку в озеро, а по черному платьицу и спутанным волосам стекала вода. Вериателюшка казалась призрачным видением, меняющим очертания и колышущимся влево-вправо, пока в конце концов не обрела четкость. А Юлиан уже без раздумий бежал к ней, во тьму, под рыбьим взглядом Латхуса, рука которого стремительно вцепилась в талисман.

Не сказав ни слова, Юлиан обнял Вериатель, стал осыпать поцелуями ее бледное лицо. Та поначалу была отрешенно неподвижна и будто мертва – словно не узнавала того, кто стоял перед ней. Но потом ее взгляд обрел осмысленность, дрогнул, и на место горю разлуки пришла какая-то неестественно великая, но тихая радость. Год, они не виделись целый год! Как это мало для бессмертной жизни, но как долго для любящих сердец! Вериатель обняла своего возлюбленного за шею и радостно задышала. Так они и простояли, не шелохнувшись, потеряв счет времени, впитывая друг от друга тепло переплетенных душ.

Слепой во тьме Латхус поднес магический фонарь чуть ближе к паре и отнял руку от груди. Он понял, что северянин в таком сильном порыве счастья, охватившего его от пят до макушки, сейчас неспособен к побегу.