© Вячеслав Курицын, текст, 2022.

© ООО Издательство «Лайвбук», оформление, 2022.

У Жунева новые часы, какие-то хитрые, плохо видно под линялым рукавом. В кабинете за две недели ничего не изменилось, только вентилятор прибавился, основание синее, лопасти белые.

— Яркова Юлия Сигизмундовна, — открыл папку Жунев, — одна тысяча девятьсот десятого года рождения. Кирпич на голову, тяжелый, дореволюционный. С балкона аварийного здания на Скаковой улице. Двенадцатого мая, днем… Тринадцать пятьдесят точное время. Скончалась на месте.

— Еще и кирпич! — поднял брови Покровский. — Ты мне про эту Яркову не рассказал, когда я в четверг звонил.

— Еще не знал про нее! А после Петровского парка Подлубнов вызвал меня, говорит, смотри, какая была еще история с кирпичом на Скаковой. Получается не две ветеранши подряд, а три, и все близко, примерно вокруг «Динамо». Я поехал, конечно. Развалюха, все на соплях. Сейчас заколотили, балкон сеткой обвесили. А толку, бабушка уже тю-тю…

— Ничего не нашел в доме?

— Ни хрена. Прошло, — Жунев обернулся к настенному календарю с рекламой «Аэрофлота» в виде старика Хоттабыча на волшебном ковре, потыкал карандашом в цифры, — одиннадцать дней, когда я приехал. Районные менты ходили на балкон, натоптали. Откуда кирпич — видно, но явных следов недавнего присутствия человека нет.

— В обеденный перерыв в людном месте, — прикинул Покровский.

— А я о чем! Свидетелей полно. Все видели момент падения кирпича на старушку. А чтобы кто-то что-то на балконе увидел — никто ничего.

— Кирпич старушке по макушке — вроде классика, — сказал Покровский. — Но в моей практике не встречалось.

— В моей тоже, — согласился Жунев. Закурил свои «Столичные». Включил и тут же выключил вентилятор. — А в практике данной старушки встретилось. В общем, на несчастный случай похоже, как сразу и записали.

— А на убийство? Возможно технически?

— Технически да. Кинул — сразу на карачки и в дом. Сзади из-за дома вышел и смешался с толпой. Но это только технически. А в реальности это дикость какая-то.

Ровно две недели назад. Только праздники отшумели.

— Ясно. Вторая, значит, железякой у железки?

Жунев зачитал про вторую. Нина Ивановна Ширшикова, 1907 года рождения, двадцатого мая в 23:01 сошла на станции «Гражданская» с электрички со стороны центра. Между станцией и местом жительства Нины Ивановны в проезде Соломенной сторожки пролегает короткий и грязный Чуксин тупик. Гаражи, склады, пролом в заборе в Тимирязевский лесопарк, кривой фонарь с тусклой лампочкой. Здесь и срубил неизвестный злодей Нину Ивановну ржавым рельсом уверенным страшным ударом.

Следы — есть. На рельсе ниточки, похоже, что от нитяных перчаток. На влажной почве отпечатки галош фабрики «Красный треугольник» сорок четвертого размера. И непосредственно подле трупа, и довольно много — в тени заколоченной будки у забора. Убийца ждал, топтался.

— Окурков не было, — добавил Жунев. — Ждал-топтался, а окурков нет. Значит, не курит.

— Или в карман. А пепел затоптал, — предположил Покровский.

Труп обнаружили пассажиры со следующей электрички, 23:40, хмельная компания. Жунев как раз дежурил по городу — так, собственно, их группе и достались все мертвые старушки, включая предыдущую и сколько еще будет дальше. Неподалеку от тела хозяйственная сумка, там паспорт, сезонный проездной в кошельке, семь с небольшим рублей, ключи от квартиры, палка дефицитной сырокопченой колбасы.

Жила Ширшикова одна в однокомнатной квартире без телефона. Соседи рассказали, что захаживал — заезживал на «Волге»! — племянник. Но номера «Волги» не помнили, а та соседка, что с Ниной Ивановной близко дружила, укатила на свадьбу к родственникам в Майкоп, и записной книжки в квартире убитой не было.

Сначала Жунев — еще не знавший о Ярковой и кирпиче — придерживался версии пьяного хулиганства. Силушка у кого-то взыграла, а настроение не очень, вот для потехи и впечатал в Нину Ивановну ржавый рельс.

— Если ждал-топтался, — возразил Покровский, — значит, не случайно… Хулиган увидел бы старушку и хвать рельс, а этот ждал.

— Может стоял мумукал, ужратый. Баба выгнала. Или, знаешь, бывает, блатной в карты проиграет жизнь первого пассажира со станции…

— Сплошь и рядом, — кивнул Покровский.

— Еще через день третья старушка, в Петровском парке. Это днем двадцать второго. Я туда не мог, был на другом убийстве… в Битцевском… ну неважно. Сидел там до утра. Двадцать третьего поехал в Петровский, а тут как раз соседка Ширшиковой вернулась… Этой, убитой рельсом. Позвонила сюда, попала на Кравцова, дала ему наводку на племянника Ширшиковой.

Жунев снова закурил. Рассказал, явно затягивая, хитро на Покровского поглядывая, что сначала племянника Кравцов дома не застал, только жену с детьми… Записная книжка Ширшиковой, кстати, у них и нашлась, забытая. И от жены-то и узнали, что Ширшикова была у нее, и на какую точно электричку она пошла. Связались с племянником, он прикатил из Калинина, что ли…

Жунев глянул в бумаги:

— Да, из Калинина. И Кравцов его задержал, понимаешь, привез сюда, тут бардак, племянника в обезьянник…

— Много, я вижу, уже проведено плодотворной работы, — заметил Покровский.

— И знаешь, кто он?

— Кравцов? Пионер-герой.

— Я про племянника. Это Григорий Панасенко, тот самый козлина!

— О! И Кравцов задержал Панасенко? Я и говорю, пионер-герой.

Панасенко лет шесть назад должен был сесть, Покровский с Жуневым ему в этом помогали как могли. Панасенко был кем-то вроде телохранителя при цеховиках, проходил по довольно жесткой истории, но в какой-то момент дело у Жунева под благовидным предлогом отжали, а при новом следователе из дела исчез кастет, получил Панасенко условно. Выглядел при этом Панасенко донельзя солидно, как мафиози высшего звена из заграничного фильма. А Кравцов — три года после университета, уже не такой желторотый, каким попал на Петровку, шея не такая тонкая, плечи чуть-чуть развернулись, но на фоне Панасенки еще котенок.

Жунев включил вентилятор.

— У тебя не душно, — заметил Покровский.

На улице май шелестел молодыми листьями, ярко-зелеными под солнцем после утреннего дождика. Всюду сирень, дурманящий запах, зовущий куда-то… на работу, например.

Жунев выключил вентилятор.

— Проверяю. Новые выдали.

— Да, видел в кабинете.

— Мой сломался сразу, это второй… Короче, Панасенко в ярости. Кравцов предположил, что Панасенко тетку из-за квартиры мог грохнуть, а Панасенко на него смотрит как на вошь.

— Представляю.

— Ширшикова помогала его жене с маленьким, там у него третий растет. Живут они у Курского вокзала, прямая электричка до «Гражданской» полчаса. Тетка им пирожки, они ей — копченую колбасу. Дружили, Панасенко говорит, с теткой не разлей вода, и вообще у нее медали есть боевые, не только эта новая. И развернулся к Кравцову. Я думал, врежет.

Покровский кивнул.

— Жалко, что не врезал, — продолжал Жунев. — Тогда бы я с чистой совестью врезал Панасенке…

— А Кравцов что?

— А неплохо, кстати… Не дернулся.

— Нет у Панасенко предположений, кто мог на тетушку напасть?

— Предположений нет, но, говорит, эту гниду, если б найти, голову бы отвинтил руками…

— Пусть ищет, — сказал Покровский.

— Ну, так я не мог ему ответить… — сказал Жунев.

— Чем он занят-то сейчас? Трудоустроен?

— Еще как. И других устраивает. Бригадир надомниц.

— Ясно… Панасенко впрямь в Калинине был?

— Да. Там есть фабрика, полистироловые тазы производит, а он их оптом скупает и хреначит из них солнечные очки.

— Полезное дело, — сказал Покровский.

Жунев поморщился. Встал, включил чайник. Продолжил: третья жертва — Петровский парк. Четверг, двадцать второго, около 16 часов. Одинокая пенсионерка Варвара Сергеевна Кроевская сидела на скамейке близко к кустам, из кустов, судя по всему, и вышел человек и ударил ее по голове куском асфальта.

У Жунева был заграничный электрический чайник, большая редкость. На вопрос, где взял, отвечал: «Взятка!» Звучало увесисто, ибо не так давно Жунева впрямь поймала на взятке инспекция по личному составу. Дело было не очень серьезное, Жунев переквалифицировал кражу автомобиля в угон. За угон куда меньше срок, и так часто делают на пользу и следователю, и обвиняемому. Генерал Подлубнов замял тогда эту историю, Жуневу о взятке старались не напоминать. Иногда он сам напоминал таким вот нахальным манером.

— Куском асфальта? Ты булыжником говорил!

— Это я образно, чтобы не усложнять по межгороду. Там на дороге рядом меняли асфальт, старый расхреначили, и там такие серьезные куски. Асфальт спрессованный. Кило на три кусок.

— И опять, как на Скаковой, средь бела дня никто не видел убийцу? — уточнил Покровский.

— Ни одного свидетеля! Опросили сто человек, никто ничего подозрительного не видел. Все обычно, с детьми в парке люди, с собачками, любители бега…

— Любитель бега!

— Пробегал мимо и жахнул? Не с куском же он асфальта бежал.

— С куском нелепо… Все вообще нелепо, трем старушкам голову расколотили. Уезжай вот так из Москвы.

— Ты же любишь нелепое. От остальных дел отодвинься, сосредоточишься на старушках. Подлубнову уже пистон вставили, что к юбилею Победы такая дрянь. Жертвы кто воевал, кто в тылу пахал… Будут тукать из министерства.

— А следы галош есть в Петровском? — спросил Покровский. Конечно, он был заинтригован, но тон избрал подчеркнуто равнодушный.

— Следов нет. За скамейкой довольно высокая трава, а тропинки утоптанные.

— На куске асфальта кровь жертвы, и все?

— Еще у экспертов.

— Кто труп обнаружил?

— Женщина с коляской. Это место не самое проходное, но все равно проходное. Замеряли в пятницу… — Жунев сверился с делом. — Посадили практиканта на скамейку с половины четвертого до половины пятого, мимо прошло двенадцать человек, до фига. Обнаружено тело в пятнадцать пятьдесят девять, но, я думаю, самый максимум десять минут оно пролежало… Будешь кофе растворимый?

— Рисковал злодей. Кофе давай.

— Рисковал, как и с кирпичом… если убийство. Но, опять же, если хорошо знать парк, ориентироваться в тропинках…

Влетел, едва постучав, старший лейтенант Кравцов. Всклокоченный, с безумным взором, форменная куртка не на ту пуговицу застегнута, перекошена.

— Товарищ майор! Товарищ капитан! Еще две старушки! Опять на «Динамо»!

Жунев отреагировал непечатно.

— Знатный урожай жнет смерть нынешним маем среди представительниц старшего поколения москвичей, — обобщил Покровский.

— Эти две целы, — выдохнул Кравцов. — Машина уже ждет.

— Я пас, — поднял ладони Жунев. — Экспертов возьмите и валяйте.

Покровский встал.

— С возвращением, товарищ капитан, кстати! — сказал ему Кравцов. — Как там Сибирь? Прирастает могуществом?

Кравцов перепутал, что чем прирастает. Прогноз Ломоносова из школьных учебников звучал так: «Могущество российское прирастать будет Сибирью». Не она то есть прирастает, а ею. Но это неважно. Тем более что Покровский и не был в Сибири.

— Я на Урале был. Ладно, мы едем, кофе позже.

— Там рядом кофейня есть, — сказал Кравцов. — Но разве Сибирь это не Урал?

Кравцов и в Москве пока не идеально ориентировался. Сказал, что на «Динамо» опять, а поехали дальше, и «Аэропорт» проехали, свернули с Ленинградского проспекта уже на «Соколе».

— «Каркасы» место называется, — сказал Кравцов. — Не знаю, что такое.

Покровский знал. В глубине Чапаевского парка уродливые металлические конструкции за деревянным забором. Это был разобранный и обратно не очень собранный гитлеровский ангар, который будто бы привез из поверженной Германии Василий Сталин, сын того Сталина. Не сам, понятно, а по его команде менее знатные люди как-то этот экстравагантный трофей сюда перли.

— Вот это да! — искренне удивился Кравцов. — Сколько всего в Москве интересного!

Да, интересно, сколько железнодорожных платформ, была ли на эту штуку инженерная документация, что не позволило нахлобучить на нее стены спортзала для авиаторов, как планировалось. Любопытно прочесть про это в «Науке и жизни» статью со схемами, но слишком, наверное, много секретной правды пришлось бы вставить в такую статью.

Воздух в парке свежий и даже праздничный: кому горе и беда, а у Покровского после отпуска энергия и предвкушение интересных событий.

Местные милиционеры просят местных жителей не толпиться у тополя. Рядом перепуганные, но невредимые подруги-пенсионерки. Унылый майор из местного отделения разговаривает с ними строго, будто не пострадавшие перед ним, а подозреваемые. Покровский вмешался, наладил товарищеский тон.

Обе подруги были санитарками и в финскую, и в Великую Отечественную. На груди у них поблескивали свежие яркие медали. Две недели назад миллионам граждан СССР — всем, кто воевал или работал в тылу, — вручили медаль к тридцатилетию Победы. Сестре Покровского Саше в Свердловске тоже досталась такая медаль. Участники войны последние десять лет, как День Победы стал выходным, в начале мая надевали награды, но не все участники: кто-то мог стесняться, что наград слишком много или, наоборот, немного. А эту новую медаль, демократичную, приуроченную к конкретной дате, было уместно носить отдельно, и сверкала она в эти дни на многих и многих жакетах и пиджаках.

Одна из санитарок к другой приехала в гости из Воронежа. Возвращались вчера поздно с улицы Викторенко — это у «Аэропорта», пятнадцать минут ходьбы — в Чапаевский переулок. Засиделись у третьей своей фронтовой подруги, с которой в тот день случилась большая неприятность. Протирала оконце между кухней и ванной комнатой, грохнулась с табуретки, много сильных ушибов.

— Лежать будет может месяц, синячищи вообще прям, ух не могу, — рассказывала та, которую Покровский пронумеровал про себя как старушку номер четыре.

— Идем мы домой, поздно уже, темно. Мимо каркасов проход прямой. И вот оттуда, — пятая старушка вытянула руку по направлению к каркасам, и четвертая старушка синхронно туда же вытянула руку, слегка театрально получилось.

— Просвистело, так сразу и непонятно откуда.

— Я сначала вообще ничего не сообразила! Чуть-чуть даже как снаряд свистит…

Растерянные, тревожные. Войны пережили, коллективизацию, индустриализацию, а тут… Тут, впрочем, тоже пережили.

Покровский спросил, какая из старушек была ближе к каркасам. Выяснилось, что воронежская.

— Почему сразу в милицию не обратились? — строго спросил местный майор.

— Так… еле убежали. И поздно было.

— Мы быстрее домой… — и старушка номер пять вдруг перешла на шепот. — А что, правда, товарищ милиционер, маньяк старых женщин в нашем районе…

Не договорила, что именно делает.

— Ну-ка, ну-ка, — нахмурился майор. — Что вы слышали? Слухи, знаете, нехорошо распускать.

— Говорили, что у «Гражданской» голову разбили женщине, а у «Баку» другую зарезали.

«Баку» — это новый кинотеатр тут неподалеку воздвигнут. Покровский его не видел еще.

— Преувеличение, — сказал Покровский.

Любопытно, как ловко достоверная информация переплетается с ложной. Или он сам не знает? Нет, если бы еще и у «Баку» кого-то зарезали, Жунев, конечно, Покровскому это сообщил бы.

— Я и не верила слухам, — сказала санитарка-москвичка. — А вчера как вспомнила!

— И я вспомнила, что ты мне рассказала, что у вас тут такое творится…

Обе, значит, вспомнили, но друг другу напоминать не стали. Мысль просится, а человек ее обратно запихивает… или не обратно, куда «обратно»… Отгоняет ее, наоборот, как ненужное насекомое.

Утром на свежую голову начали обсуждать ночное происшествие, тут уж и слухи пришлось в памяти оживить. Думали, идти ли в милицию. Пошли для начала все к той же подруге: вчера пообещали ей конфеты «Воронежские», вторую коробку: одну вчера открыли, так понравились конфеты пострадавшей, что московская подруга решила и свою коробку — ей тоже гостья привезла — больной уступить. И еще пластинку принесли с военными песнями. Подруга еще спала, родственница ее стережет, будить не стали, оставили конфеты и пластинку. На обратном пути, не сговариваясь, пошли к тому месту.

Если снаряд был пущен, куда-то он делся! И увидели, что в раздвоенном старом тополе застряла, как раз меж стволов въехав, пятисотграммовая гиря от магазинных весов.

Тут и вызвали милицию.

— Нехорошо, гражданки! — нахмурился майор. — Почти более полусуток вы задерживали информацию.

Выражение «почти более полусуток» — интересное, надо запомнить, подумал Покровский.

— Надо было сразу, надо было, но мы вот так… И еще Антонина все время в мыслях, синячищи у нее, вы бы видели.

— Она мне снилась, — сказала вдруг другая пенсионерка, номер пять. И тут же сама себя опровергла. — Нет, не снилась! Это я лежала не спала, сама вспоминала. В Руммельсбург когда вошли… Помнишь?

— Сколько их было, городов-то.

— Где Антонина канарейку выпустила.

— Помню!

Из сбивчивого рассказа выяснилось, что после освобождения этого неизвестного ранее Покровскому Руммельсбурга в апреле 1945 года санитарок расквартировали в доме, который ранее занимал немецкий офицер, до того культурный, что канарейку в клетке держал. И эту канарейку Антонина от полноты чувств выпустила в окно. Тоже как бы освободила. И не сообразила, что погибнет на улице канарейка. И потом, по словам старушки номер пять, много лет вспоминала это, и кляла себя, и жалела эту несчастную канарейку.

А старушка номер пять взяла да заплакала на этом месте, даже хмурый майор буркнул:

— Вы уж это… Это когда было!

Действительно, было это тридцать лет назад, канарейка не дожила бы.

Какие-то конфликты последнее время, недоброжелатели? Нет, ничего подобного. Соседи прекрасные, с хулиганами конфликтов не было.

Подлетела ухоженная женщина лет сорока, в красном платье, бросилась к старушке номер пять.

— Мама, мамочка! Что же ты не звонишь! Соседи мне позвонили!

— Я, Олечка, не хотела… Ты же на работе…

— Мама, ты вся цела? — Олечка стала быстро вращать маму вокруг оси, как манекен, потом обратилась к ее подруге. — А вы?

И, не дожидаясь ответа, набросилась на милиционеров.

— А вы куда смотрите? Ветеранов войны от маньяка не можете оградить?

Покровский хотел пошутить, что это небесный невидимый милиционер и оградил, дернул злодея вовремя за рукав. Но не стал шутить. Пенсионерок вместе с активной дочерью отправили домой. Пострадавшее дерево сфотографировали и изучили, гирю вытащили.

— Гири такие где вообще берут? — спросил Покровский коллег. — Есть они в свободной продаже?

— «Товары для торговли» есть вроде магазин, — сказал Кравцов.

— Это же холодное оружие. В авоську положил и пошел молотить, — сказал Покровский. — Смотрите, тут знаки… Это на всех гирях такие?

На свинцовой вставке в гирю и впрямь виднелись знаки. Буква К, буквы ГЕ, римская двойка, арабские семерка и двойка.

— Выясню, — сказал Кравцов.

«Товары для торговли» — звучит с парадоксом. Все товары по идее для торговли.

Но главный парадокс, конечно, не в этом.

— На покушение не похоже, — сказал Покровский. — Швырнул какой-то дурак из-за забора гирю…

Кравцов и эксперты согласились, что случай скорее анекдотический, чем криминальный. Придется, конечно, заводить дело о хулиганстве… Главное, не включать эпизод в дело о серийных убийствах, замучаешься потом с отчетностью… Но появилась вдруг группа милиционеров из местного отделения на подмогу, прямо толпа, а унылый майор сообщил, что на подходе еще одна группа… Зачем?!

Приказ вдруг поступил поднять на ноги все силы, вот зачем. И звонок Покровскому от Жунева в телефонизированную служебную машину тоже поступил, через полминуты. Буча пошла на уровне руководства, велено срочно носами разрыть всю землю вокруг метро «Сокол», а охальника поймать. Покровский заикнулся, что история с гирей левая, похоже, но Жунев повторил установку: исследовать место происшествия максимально тщательно. Поскольку идеологический момент, бьют по ветеранам.

Ладно.

Между тропинкой и каркасами относительно крепкий забор из серых неструганых досок, за забором небольшой ров. Вихрастый пацан бродит, любопытствует, Покровский его подозвал. Митяем зовут, все тут знает. Вызвался показать путь на площадку, что виднелась за забором как раз напротив раненого дерева.

Обошли каркасы справа, на финальной стадии надо пробиваться через кусты, через тесный проход. Митяй туда было шмыгнул, Покровский его за шкирку поймал. «Следы уничтожишь!» Осмотрели внимательно проход… Покровский почти сразу снял с ветки маленькую пуговицу, как от рубашки. Судя по чистоте, недавно тут.

Раскрыть преступление по пуговице — это красиво бы… Если тут преступление.

Под забором в одном месте яма не яма, а такое углубление. Если лечь в него, можно проползти, перетянуть себя на ту сторону.

Покровский с Кравцовым сели на корточки, изучили яму не яму. Труха, щепки, листья, спички, картонный кругляшок — изнанка крышечки для лимонада, все утрамбовано, лаз активно используется.

Покровский подстелил платок, лег затылком в лаз, внимательно осмотрел нижние полусгнившие торцы досок… Может, что оставил ночью злодей. Тех же нитяных перчаток следы, он ведь держался руками. Нет, ничего. Жук выглянул, тут же упал Покровскому чуть не в рот, капитан жука сдул со щеки. Прополз за забор, к каркасам. Нагромождение металлических конструкций, бетонные блоки.

— Митяй, — позвал Покровский. — Объясни, как идти.

— Я с вами, я там сто раз… — начал Митяй.

— Нельзя… Хорошо, пролезь и отсюда покажи, и сразу назад.

Митяй шмыгнул в лаз, четко все объяснил. Прямо по овражку, вдоль забора под арматурой, до самого угла. Потом таким же манером еще с десяток метров направо, там залезть на площадку, с которой есть путь («Кусок забора давно там лежит») на следующую площадку, а эта следующая и есть нужная.

Покровский отослал Митяя, позвал Кравцова. Медленно двинулись с промежутком метров в пять. Пахло гнилью, кислой какой-то затхлостью, но стоило распрямиться, летело в лицо голубое небо и свежий, совсем уже летний воздух.

Внизу ничего, полезли наверх. На секции забора, соединявшей площадки, четко виднелись четкие серые следы тупорылой обуви.

— Галоши! — воскликнул Кравцов.

Вот ведь… До этой секунды Покровский был уверен, что заняты они на каркасах пустой работой. Но галоши!

Серые следы — хозяин обуви где-то вступил во что-то вроде сухого цемента, эксперты точнее скажут. Тропинка, по которой шли старушки с медалями, как на ладони.

— Отсюда и засандалил, — сказал Кравцов. — Далековато для точного попадания.

Покровский тоже об этом подумал. Если нужно было попасть в конкретную из двух старушек и прямо в голову — далековато, метров десять. Если в любую старушку и в любую часть тела — легче. Но и в любую ведь не попал. Но бросил очень сильно, учитывая, как гиря впечаталась в тополь.

Осмотрели площадку, еще раз путь до нее, еще раз кусты, потом пространство вокруг каркасов, и скоро нашли на огромной ржавой жестянке два фрагмента следов тех же, похоже, галош. Уже на самом углу каркасов, засыпанном землей. Тут же огромная вышка ЛЭП, нерабочая, без проводов, с нее, возможно, и спикировала ржавая жестянка. А рядом с ЛЭП фонарь на невысоком нестандартном столбе. Как на плакате: два разновеликих члена одной дружной электрической семьи: дедушка (бабушка ржавая!) и внучок.

Человек в испачканной цементом обуви вышел после покушения сюда.

Дальше на асфальте, впрочем, следов не было, а рядом начинался длинный газон.

— Мог вытереть, — сказал Кравцов и стал всматриваться в траву. На траве не видно ничего. Но на ней пошаркал ногами — пыль и размазалась вся, ушла.

Митяй по-прежнему болтался неподалеку, Покровский попросил его поболтать с окрестными пацанами, может что кто слышал. Тот просиял:

— Так точно, товарищ следователь!

— Старший инспектор.

— Так точно, товарищ старший инспектор! Первая смена закончилась, все, кто из школы, гуляют как раз! Разрешите исполнять?

— Действуй!

Два часа уже на объекте, можно и кофе. Разыскали хмурого майора, вместе пошли в кафе «Сокол» тут же, на краю парка. Футуристическое строение с огромным диском-козырьком, эдакая летающая тарелка на фоне простецкого серого здания протезного завода. Гордая внешность «Сокола», впрочем, оказалась обманчивой, внутри все обыденно: столики с разводами, заветренные бутерброды с сыром в витрине, из горячей пищи сосиски — кипят в баке за спиной буфетчицы.

Контингент пестрый: и чистые граждане пришли на обеденный перерыв, и местные обшарпанные товарищи сидят с пивом, косятся на милиционеров. Покровский в какой-то момент взял да сказал громко: «Граждане и товарищи, если кто-то хочет что-нибудь нам рассказать, не стесняйтесь, подсаживайтесь. Или потом нас у каркасов найдите, мы еще здесь». В кафе на некоторое время стало совсем тихо, но через минуту-другую возобновился осторожный гул.

Кофе, кстати, неплохой. Покровский взял с коньяком. Налили ему щедро, явно больше анонсированных двадцати грамм. Хмурый майор глянул с завистью, даже подкрякнул, но все же сказал:

— Я не раньше восемнадцати ноль-ноль. Как после Нового года дал зарок, так держу…

Втянул, однако, глубоко ноздрями воздух, словно коньячные флюиды из чашки Покровского подманивал. И ведь подействовало — порозовел, оттаял, заговорил свойским голосом… Сообщил, что прозывается Михаилом Никифоровичем, хотя при первой встрече лишь фамилию невнятно процедил. Удивительно, что даже через воздух может сработать ничтожная молекула алкоголя.

Лопнувший мешок с цементом нашли на улице Острякова, и следы галош видны возле мешка. Получается, злоумышленник пришел по той же улице, что и бабушки.

— Живет, возможно, где-то в той стороне, — предположил майор.

— Если следы заметаешь, можно и круг дать, — сказал Покровский.

— А пойти потом он от вышки ЛЭП мог, в общем, в любую сторону, — сказал Кравцов.

— Я бы на его месте убег все же к Песчаным, — сказал майор. — И сразу прочь от каркасов, и народу там поменьше, чем на Ленинградке.

Уже опросили и охрану аэродрома, который располагался совсем близко, и сторожа маленькой овощебазы, и жителей маленького частного сектора, зажатого между базой и аэродромом (сохранилось несколько бараков, выстроенных некогда для сотрудников одного из авиационных КБ), и коллег из милицейской конюшни на Викторенко, и постовой патруль, дежуривший как раз до полуночи, и вредного консьержа дома физиков-ядерщиков, который, пока не рыкнули, заявлял, что на вопросы МВД ему отвечать запрещено, так как дом подчиняется КГБ.

Рассказывал майор скупо, но четко, было понятно, что и район человек знает, и работу любит, первое неприятное впечатление о коллеге оказалось ложным, это хорошо, но…

— Но кого искали? — недоуменно спросил Покровский. — Примет-то нет.

— Приказ был исполнять срочно! Спрашивали, кто что слышал.

Буфетчица, до этого не покидавшая своей боевой точки, вдруг шагнула из-за стойки к их столику, поставила перед Михаилом Никифоровичем чашку — Покровский и не сразу понял, что с коньяком, — а Михаил Никифорович все не менее ста грамм в себя стремительно перелил.

Ловко.

— И что? И ничего! — сказал Михаил Никифорович с некоторым избыточным неожиданно проснувшимся артистизмом. — Одинокого мужчины сомнительного вида и подозрительного поведения никто не зафиксировал.

— Дождались бы нас с каркасов. Теперь хоть про галоши можно спрашивать.

— Пройдем по второму кругу… Человекодней жалко, что ли, — и вдруг заливисто, рассыписто, по-детски даже как-то расхохотался майор.

Тут же сосредоточился, рассказал, что и как вообще в районе по криминалу, вытащил машинопись со списком последних убийств… Сплошная бытовуха и без каких-то выкрутасов типа летающих гирь.

— Не очень удобный способ, между прочим, старух убивать, — заметил Кравцов. — А если бы шлепнулся в темноте, когда назад лез? А если бы наряд проезжал мимо? Как в ловушке за этим забором.

— Согласен, — сказал Покровский. — Но, похоже, он хорошо ориентируется.

— В кариках многие тут хорошо ориентируются. Сколько лет стоят… Странно, что до сих пор смертоубийств там не было, — сказал майор.

«Карики» — Покровский не сразу понял, но через полсекунды сообразил, что это каркасы.

— А несчастные случаи? — спросил Покровский.

— Эти случаются. Там с дальнего края-то безопасно, зимой там даже горка, на санках детишки… А в середине можно ногу свернуть. Года два назад один сломал ногу, но он из этих был… которые… ну как спортсмены, но не спортсмены. На спор. Специально в опасных местах трюки выделывают.

— А есть такие любители? — заинтересовался Кравцов.

— Ну, от скуки-то каких нет только любителей. А тут у нас все-таки «Сокол», не Монтана какая… Пацана спросите, который с вами лазал, может с ними якшаться, — майор подсказал короткий путь к любителям.

— Сосиски с горошком кончились! — раздался голос из-за буфетной стойки.

Довольно тихо, но отчетливо прозвучали позывные «Маяка». Договорились, что делать дальше. Местные продолжат работать по местности, обходить объекты, дома, потом до вечера ждать тех, кого не застали. Это Михаил Никифорович организует. Едет еще подмога с Петровки — займется транспортом.

— Предположим, что человек пришел от метро «Аэропорт», — сказал Покровский. — По Острякова, где цемент. А уходил, похоже, через Песчаные, мог сделать круг, выйти к «Соколу», а там в метро, чтобы меньше маячить. А на «Аэропорте» уже выйти, если он вдруг там живет. Или дальше поехать.

— Или на троллейбус или на трамвай по Ленинградке, — сказал Кравцов.

Покровский кивнул. На данном этапе только кивать, что еще делать.

Митяя встретили в парке, ничего пока не вызнал. Покровский спросил у него про ребят, которые на спор рискованные трюки на каркасах выделывают. Митяй сказал, что знает, конечно. Из их двора в ней Сеня Семенов, но его сейчас нет. Родители затеяли на праздники ремонт в квартире, а не закончили, так что Сеня пока ночует у бабушки в Медведкове, сюда только в школу приезжает. В той рисковой компании из генеральского дома два видных парня…одного особо важного Шефом зовут. Можно пойти в генеральский двор поискать. Можно! «Кравцов, дуйте с Митяем в генеральский. Потом жду на Петровке». Сообразил вдруг, что это Митяй весь день не в школе, спросил.

— У меня прогул сегодня, — ответил Митяй очень важно, будто так и надо.

Ладно.

Дородная буфетчица из «Сокола» как раз курила у заднего выхода из кафе, Покровскому заулыбалась. Шагнула навстречу, едва не коснувшись массивным бюстом, теплом большого тела, запахом недорогих духов.

— Уже покидаете нас, товарищ милиционер?

— Навсегда не прощаюсь…

— Будем ждать! Коньяк у нас качественный, граждан не обманываем.

Сигарету опустила, дым струйкой вверх. Вчера вечером тоже была ее смена, и наблюдательный пункт у Веры отличный. Информация разошлась мгновенно и довольно точно, картина происшествия в головах завсегдатаев «Сокола» недалека от реальности, но никаких реплик о ночных странностях… ничего такого Вера не слышала. Попросила милицию рыскать шибче (так и сказала!), потому что и сама тут живет, и у нее мамахен восьмидесяти лет, любит гулять, а потому все новые сведения об убийствах и покушениях, конечно, слышать не очень приятно.

Покровский кивнул.

В Чапаевском переулке припаркован знакомый невзрачный серый «Москвич» старой модели, но — Покровский знал — с новой начинкой, с хорошим двигателем. Оттуда выкарабкивается огромный бритоголовый Гога Пирамидин, обещанная помощь с Петровки. Покровский описал Гоге ситуацию, объяснил, что вводных для поиска пока немного, Гога от души выматерился. Но делать нечего, пойдет в метро выяснять, не было ли после одиннадцати больших компаний (во всякой большой компании есть какой-нибудь малообщительный, но глазастый человек), не было ли людей, которые чем-то обратили на себя внимание… например, человек нервничал и оглядывался… одинокий мужчина, скромно одетый… не было ли вдруг человека в галошах.

— Только он, если не совсем дебил, снял бы перед метро галоши.

— Согласен, — кивнул Покровский.

Криво началось расследование, но что уж теперь делать.

Вернулся в управление на служебной машине, сразу пошел к экспертам, свернул в пустой коридор, а там окно в конце, и вдруг в коридоре появилась резная тень, великолепный девичий силуэт, тонкий стан, колокол юбки и стройные ноги, и длинные волосы взметнулись волной, если волна взметывается, конечно.

Если бы дело происходило в кино, прекрасный силуэт мог бы начать стрелять, держа пистолет в двух вытянутых руках. Или, напротив, броситься Покровскому на шею с поцелуями как жаркими, так и страстными.

В реальности же Лена Гвоздилина строго сказала:

— Товарищ капитан! Вы майский заказ забрать забыли.

— Меня не было, — виновато начал Покровский и спохватился. — Нет, я забирал майский!

— Это вы праздничный забирали, — Лена пошла вперед, Покровский послушно двинулся следом, слегка отставая, чтобы продлить визуальное впечатление. — А обычный майский не получали.

Коридор повернул, освещение изменилось, силуэт превратился в обычную Лену Гвоздилину, очень симпатичную, даже, быть может, красивую, но волшебство кончилось.

Лена выставила на перегородку картонную коробку. Перечислила скороговоркой банку венгерского компота, чешский паштет с жизнерадостным гусем на баночке, сырокопченую колбасу, фисташки, консервы печень трески, банку сгущенного какао, лечо «Глобус», пасту «Океан». У пасты «Океан» — ее делали из ранее неизвестного моллюска «криль» — был странный статус: она попадала в заказы как новый полезный, будто бы особо качественный и потому потенциально дефицитный продукт и одновременно наводняла магазины как изделие еще экзотическое и непривычное.

Покровский не все расслышал, потому что Лена, во-первых, говорила очень быстро, а во-вторых, почти сразу увидела в зеркале, что у нее помада слегка поехала, и говорила дальше, уже повернувшись к Покровскому затылком.

Занес к себе коробку, сунулся к Жуневу, но нет, он в комнате для допросов, неизвестно, когда освободится. В коридоре встретился незнакомый курчавый юноша в кедах, робко глянул на Покровского.

Эксперт Кривокапа раскуривал трубку и листал пухлую тетрадь.

— Сделали ваше, — оставил трубку и стал искать на столе нужную папку. — Как там Сибирь?

— Урал.

— Как там Урал?

— Прирастает.

— Куда? — не понял Кривокапа и, не дожидаясь ответа, объявил, глядя в папку: — По фрагменту асфальта из Петровского парка — да, это орудие убийства, кровь и мозг принадлежат жертве.

Покровский кивнул.

— А нитки от перчаток?

— Тоже да. Есть на данном орудии убийства следы данных ниток.

— От тех же перчаток, что на рельсе в Чуксине?

— Такие же нитки.

Отлично.

— Тебе сейчас Чоботов еще пуговицу принесет и цемент, и гирю еще, это сегодняшнее…

— Сегодняшнее, извини, в лучшем случае завтра, — Кривокапа вернулся к трубке.

— Да-да. Посмотри только след. — Покровский достал из своей папки лист с отпечатком обуви с каркасов. — Похоже, тот же, что у «Гражданской»?

Кривокапа вздохнул, взял новый отпечаток, нашел в папке старые, посмотрел, линейку приложил. Пожал плечами:

— На первый взгляд модель та же самая, и размер сорок четвертый. Но эти галоши, как и предыдущие, новые. Индивидуальных признаков нажить не успели.

Покровский кивнул.

— Ты чего киваешь, все сам знаешь? — разозлился Кривокапа. Он иной раз заводился с полоборота.

— Не знаю, но выводы одобряю.

— Он одобряет! Ты Иисус Христос, чтобы одобрять? Это я тебе результаты научного, твою мать, анализа…

— У тебя тут все орудия убийств? — остановил Покровский Кривокапу.

Покровский только гирю видел, и то она до орудия убийства не доросла, только до орудия покушения.

Кривокапа молча указал на стол у дальней стены. Неизвестно, для каких целей были выложены на длинном столе все три объекта. Здоровенный, вдвое от современного, бордовый кирпич с фабричным клеймом «КононовЪ». Чудовищного вида кусок рельса, ржавый и с огромным темным пятном. И слоистый кусок асфальта, как раздавленный черный торт, тоже с пятном, очень странный предмет, если отвлечься.

Стол стоял у стены с фотообоями: сосны и за ними озеро. Покровскому на мгновение показалось, что это он вышел к озеру после долгого тягучего марша через смолистый воздух бора, а тут на берегу стол с кирпичом, рельсом, асфальтом, все расположено очень аккуратно, через равные промежутки. И никого. Ветер только, рябь по воде.

Гиря, кстати, отлично сюда встанет.

Жунев был еще занят, Покровский зашел в столовую, где все закончилось, кроме гречки и капустного салата, съел по две порции того и другого и полстакана сметаны, пошел читать дело.

Эти бабушки неживые — кто они? Только по Ширшиковой сложилось какое-то впечатление, а две другие — пока строчки в протоколе.

Личности жертв и для маньяка могут иметь значение. Вот душитель из Подольска относительно недавний — наказывал девушек, которых считал безнравственными. Но убитые бабушки если и были недостаточно нравственными, то очень давно.

Яркова — проживала вдвоем с незамужней дочерью 1943 года рождения. Родила, значит, дочь в войну, в Москве… Так, а вот Панасенко… Бригадир надомников. Инвалиды и одинокие старики — некоторым, несмотря на семимильный ход всей страны в светлое будущее, едва хватает на хлеб. Сидят по домам, кто пластмассовые висюльки для люстр точит, кто на шнурки наконечники насаживает, а Панасенко заказы им обеспечивает. Бизнес, смежный с цеховым. На первый взгляд божии одуванчики ушки к пуговицам приклеивают, а на деле это большие возможности: наличные деньги, своя бухгалтерия… Покровский углубился в бумаги.

— Товарищ Покровский, — заглянула Лена Гвоздилина, — зайдите к Жуневу.

Заглянула — и снова силуэтом в проеме. За прошедший час Лена надела черные чулки. Покровский сказал, что понял, посидел с закрытыми глазами. Взяла с собой на работу чулки, чтобы надеть перед вечерним выходом в город, когда похолодает. Или подарил кто-то из сослуживцев… что было бы, конечно, не очень прилично.

У Жунева уже сидели Кравцов и курчавый юноша из коридора. Юноша вскочил, стал суетливо приветствовать.

— Это Фридман, — сказал Жунев, — практикант из школы милиции. Бойкий парень, выполняет ответственные задания. Отлично отсидел час на скамейке в Перовском парке, засекал, сколько людей мимо прошло.

Фридман покраснел.

— В выходные в соответствии с предложением старшего лейтенанта Кравцова, — Жунев с усмешкой глянул на Кравцова, — стажеру Фридману было поручено наблюдение за подозреваемым Панасенко…

— Непростое поручение, — сказал Покровский. — И что, получилось?

— Держи карман, — ответил за Фридмана Жунев. — Панасенко садится в «Волгу» и уезжает, а Миша ждет его у дома. Ждет, ничего не скажешь, героически… Ночью в футболочке караулил, простыл аж. Видишь, шмыгает.

Из информации, собранной Мишей, интерес, да и то не самый оперативный, представляла следующая: Панасенко, выезжая вчера из своего двора, притормозил у стенда с газетами, вышел и начертал что-то шариковой ручкой. Миша, разумеется, кинулся к стенду и прочел слово из трех букв.

— На «Правде»? — строго спросил Покровский.

— Нет, на «Вечерней Москве».

— «Вечерняя Москва» ладно, — согласился Покровский.

— Это он тебе написал, — сказал Жунев. — Ты понял?

Миша нехотя сказал «да».

— Этот… — Жунев употребил то же самое слово из трех букв, — из парткома… приходил. Тридцатилетие Победы, а у нас ветеранов глушат…

— Ты его послал? — Покровский хорошо знал Жунева.

— Немножко…

Ясно. А парткомовский, значит, обиделся и устроил кипиш. Преуспел: по поводу эпизода на «Соколе» позвонили аж из Мосгорисполкома, требовали оперативных результатов.

Кравцов рассказал, что видного парня по кличке Шеф, живущего в генеральском доме, быстро удалось вычислить расспросами во дворе. Дома оказались родители, отец, действующий генерал, и жена его, очень напористая, полковник в отставке. Все по фамилии Шевченко. Очень были недовольны, что милиция заявилась. Кравцову больше пришлось объясняться, по какому праву он заслуженных людей отвлекает. В итоге пообещали, что Эдик позвонит, когда появится. Но он дома не каждый день появляется.

— А зачем нам вообще эти… скалолазы? — спросил Жунев.

— Злодей наверняка изучал место заранее, — сказал Покровский. — Могли его видеть люди, которые часто туда лазают… Надо во все стороны рыть…

Пока в голове каша. Не окажись на каркасах следов галош, все проще — левый эпизод, ненужная ерунда. Но они там оказались.

— Ты уже полдня в деле, — с напускным недовольством сказал Жунев. — И что, до сих пор нет глобальных идей?

— Есть! Смотрите, что получается, — сказал Покровский и написал в столбик:

— Это года рождения гражданок по порядку, от Ярковой до двух выживших. Четко в сторону увеличения возраста жертв. Первая покушаемая самая молодая, четвертая и пятая, ровесницы, самые старые…

— И хрен ли? — спросил Жунев.

— Можем гарантированно через неделю задержать преступника. Иных маньяков десятилетиями ловят…

— А как через неделю?

— Элементарно. Вы что, действительно не видите закономерности в цифрах? — посмотрел Покровский. — Кроме увеличения возраста?

— Все четные… — пролепетал Миша.

— Правильно! Но не просто четные. Между первой и второй старушками разрыв в два года рождения, между второй и третьей четыре года, между третьей и четвертым эпизодом… сколько?

— Шесть, — сказал Кравцов. — Каждый раз прибавляется два года.

— О чем и речь. Значит, в пятом эпизоде будут старушки старше предыдущих на восемь лет… Их, кстати, может быть и три сразу, но тут мы пока не можем выстроить ряда, мало данных. Главное, что тысяча восемьсот девяностого года. В шестом эпизоде — отнимаем от тысяча восемьсот девяностого восемь плюс два, десять лет — тысяча восемьсот восьмидесятого. В седьмом эпизоде минус сколько лет от шестого, Миша?

— Минус двенадцать, — осторожно сказал Фридман. — Одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмой год рождения…

— Старше Ленина, — сказал Кравцов.

Жунев закурил, положил зажигалку на стол, крутанул ее, смотрел, как крутится.

— Бабушек старше Ленина в Москве, думаю, наперечет, — продолжил Покровский. — Между первым и вторым случаем прошло восемь дней, между вторым и третьим два дня, между третьим и четвертым три дня. Если он сохранит ритм в два-три дня, около недели, значит, остается до покушения на стосемилетнюю гражданку! Ко всем стосемилетним москвичкам мы приставим усиленную охрану и сможем задержать злоумышленника.

— Какие хорошие были две недели, спокойные, без этого вот твоего головожопства, — сказал Жунев.

— Размяться уже нельзя в начале сложного расследования…

— Длинно, Покровский… Все согласны, что все четыре эпизода связаны?

Кравцов и Миша Фридман закивали. Покровский, подумав немного, тоже кивнул.

— Связаны, но хрен пока знает как, — Жунев сделал в деле какую-то пометку. — При этом есть ощущение, что выбор жертв случаен. Так?

— Конечно, гораздо проще выскочить с рельсом, когда видишь абстрактную пенсионерку, чем четыре раза конкретных подкараулить, — согласился Покровский.

— Маньяк, получается, самая очевидная версия. Кто-нибудь ловил маньяков? — спросил Жунев.

Никто не ловил.

— Маньяк в рифму коньяк, — сказал Жунев, достал из тумбы письменного стола бутылку. — Я тоже не ловил. Давай, Кравцов, резюмируй по каждому эпизоду, какие есть факты.

— По кирпичу на Скаковой никаких. Ни следов, ни свидетелей. Завтра пойдем с товарищем капитаном, еще раз залезем на этот балкон. Но шансов мало. По горячим следам не работали…

— Мог, сволочь, в толпе стоять… Кинул и выскочил к людям, — сказал Жунев.

Показал Фридману знаками взять лимон с тарелки на тумбочке, а рядом там и нож, а что не только взять, но и нарезать надо, Фридман и сам догадался.

— По рельсу у «Гражданской» есть следы галош и ниточки от перчаток. Галоши и перчатки новые, зацепиться не за что. Сорок четвертый размер галош — это не то что примета…

— Но ее подобие, — Жунев разлил, поднял рюмку, все чокнулись. — Дай бог, чтобы не последняя.

— У «Гражданской» нитки и галоши, в Петровском похожие нитки, на каркасах похожие галоши, — резюмировал Покровский. — Три последних эпизода таким образом связаны вещественными уликами. Первый — нет.

— Это все у нас вещественные? — спросил Жунев. — Негусто.

— Еще есть пуговица сегодня. Но она может и не иметь отношения, — сказал Кравцов.

— Первый эпизод заметно отстоит по времени, — заметил Покровский.

— Есть такое, — согласился Жунев.

— Но не может же он быть простым совпадением! — воскликнул Кравцов.

— Не должен, но может, — сказал Жунев, разливая по второму кругу.

Рюмочки у него были грузинские, металлические, с чеканкой, с непонятными буквами.

— Пороемся там завтра, на Скаковой, — сказал Покровский. — Еще есть заметное отличие между первыми тремя событиями и четвертым.

— На «Соколе» живы старушки! — догадался Миша Фридман.

— Живы полбеды, — сказал Покровский. — Тут другое: хотели ли их вообще убивать? Попробуй попади ночью. В то время как три первые бабушки ликвидированы наповал.

— Все три без шансов, — согласился Жунев. — А в этих промазал и добивать не прибежал.

— Там и не добежишь добивать, — сказал Покровский. — Прилично вокруг шуровать. Впечатление, что он больше продумывал, как отходить потом безопасно, чем как убить.

Некоторое время, недолгое, все молчали.

— Может быть, пациент всякий раз пробует разные способы? — спросил Жунев. — Попробовал издалека. Не вышло. Но что он теряет? Лето впереди, старушек вокруг пруд пруди… Время мирное, слава КПСС.

— Лето впереди… — согласился Покровский.

— План вместе составляем? — деловито спросил Жунев. Видно было, что ему не хочется.

— Мы потыкаемся день-другой туда-сюда, — сказал Покровский, имея в виду, что и ему пока лучше без утвержденного плана расследования. Подошел к окну, глянул на луну. Хорошая луна, толстая, в чистом небе. — Сейчас я обратно на «Сокол». Кравцов, со мной?

— Конечно! Осмотреть место в темноте? — догадался Кравцов.

— А я могу с вами? — робко спросил Миша Фридман.

Кравцов, как взрослый, важно сказал Мише, что у того сопли, что надо беречь себя для полноценной работы, но Покровский взял и Фридмана.

В темноте все выглядит иначе… еще и не сразу нашли лаз… Луна лупила, облаков почти нет, но, перед тем как лезть в кусты, Покровский все же включил фонарик: проверить, работает ли.

— Смотрите… кровь! — крикнул Фридман.

Будто без него не видно. Луч выхватил чуть сбоку, в пяти метрах от забора, распростертую на траве мужскую фигуру, кровь на траве и на голове.

На «Гражданской» с электрички вместе с Покровским сошло человек десять. Пацан с дюралевым веслом, монтер с мотком провода, три коренастые подружки учащегося вида, мелкий ханурик, пытавшийся с ними заигрывать, но одна в шутку спряталась за другую, и ханурик сразу перепутал, какую он назвал голубкой, а какую ласточкой, и стушевался.

Пятеро пошли через пути направо, там за железкой какой-то мелкий завод, за ним на улице 8 Марта большая психиатрическая больница с красивым историческим забором. Спрыгнули с платформы у плаката, на котором две школьницы, размахивая портфелями, увлеклись беседой на шпалах, не замечают приближающегося поезда, — перескочили через пути — и лезут в дыру в заборе у другого плаката, на котором очкастый мужчина, тоже с портфелем, падает, споткнувшись о рельсу, а поезд уже совсем рядом.

Покровский поднял глаза: по мосту над путями со стороны улицы 8 Марта шел один человек, дисциплинированный Кравцов.

В Чуксин тупик с платформы налево и вниз, рельсы не надо переходить.

— Вот тут, — показал Кравцов. — Тут он, значит, стоял…

В тени у пролома в лесопарк. Здесь и сейчас влажно. Могучий ясень рядом, солнце не попадает. Преступник, если готовился заранее, видел, что мокро, что останутся следы… потому и обул галоши.

— А женщина… — Кравцов полез в блокнот, зашуршал. — Ширшикова Нина Ивановна. Ну, ее тело… Лежало вот тут.

И рельс дожидался своего превращения в орудие убийства тут же, меж ясенем и забором виден след, ясень разодран, а забор расцарапан, и экспертиза, написано в деле, обнаружила на стволе ясеня ту же ржавчину, что и на железяке. Видимо, злодей присмотрел рельс заранее. Или принес заранее.

— Вход на склад рядом, — показал Кравцов на противоположную сторону узкой дороги. — Но видишь, будка сторожа к нам задом. Не видно оттуда.

— Спрашивали сторожа, может потом мимо кто-то проходил?

— Никого он не видел. Он и не смотрит в окно каждую секунду.

— То есть уйти преступник мог в любую сторону.

— Лесопарк, гаражи, завод, — сказал Кравцов. — Если вдруг шаги навстречу, взял да присел в тень.

— Да, — сказал Покровский.

— Человек… пятьдесят пять человек опросили вокруг, — снова сверился Кравцов с записями. — И ночью сразу, и следующий день я работал с местными оперативниками.

— И никто ничего не видел, не слышал?

— Несколько человек показало, что психи в ту ночь выли. Но это бывает иногда.

— М-м-м?

— Психи ночами иногда воют в психиатрической больнице, — пояснил Кравцов. — Ну, они же психи… А тут громко выли.

Ночь, одинокая женщина с колбасой спешит домой с поздней электрички, человеческий вой над районом, человек со ржавым рельсом…

— В коммуналке Кроевской… ну, той, что в Петровском парке убили. Сосед у нее тоже псих. В трусах ходит и руками трясет, — сказал Кравцов. — Инвалид первой группы, сестра за ним ухаживает. Смешной, тебе понравится. Один он, если что, из дома не выходит…

Раздался топот: прибежал со стороны Соломенной сторожки Миша Фридман.

— Д-добрый… д-доброе утро, — заикается от волнения. — Я… Извините.

— На двадцать минут ты опоздал, — строго сказал Кравцов.

Миша начал бормотать что-то про двоюродного брата, который поехал в отпуск, но лишь первые несколько секунд бормотал, быстро преодолел волнение, голос окреп, и выяснилось, что брат позволил Мише пользоваться эти недели своим стареньким «Москвичом».

— Отлично, — сказал Покровский. — Где же он?

Заглох у Белорусского вокзала, поэтому Миша и опоздал. Крышка трамблера гикнулась.

— Я другу позвонил, у него есть лишняя крышка трамблера. Он через час приедет туда, привезет, и мы будем с машиной.

Вчера Миша был в довольно нелепой рубахе с длинным рукавом, а сегодня в модной футболочке, сопли, похоже, прошли, а руки у невысокого Миши оказались очень даже мускулистые.

Через дыру в заборе пролезли в лесопарк, вглубь вела широкая тропинка, словно было предусмотрено, что тут будет пролом. Прошлись немного меж рядов пронумерованных белой краской деревьев… Белка пронеслась вверх по стволу сосны.

— Мог и туда уйти, — сказал Кравцов. — Там и выходов полно, и дыр таких же. Там, кстати, пруд с прыгательной вышкой, мы были в прошлом году.

Покровский кивнул. Он слышал, что на том пруду сто с лишним лет назад пламенные революционеры казнили предателя с запоминающимся фио Иван Иванович Иванов, но вслух не сказал, не был уверен в подробностях.

Прошлись до дома Нины Ивановны. Три минуты неспешным шагом до конца Чуксина, перейти Старое шоссе, и там еще одна минута.

Чуть дальше, на углу Тимирязевской, стоянка такси, небольшая очередь.

— На такси мог уехать! — воскликнул Фридман.

Кравцов приосанился и авторитетным голосом объяснил Фридману, что ночью тут вряд ли дежурило много машин. У метро да, стоят, парят выгодных пассажиров… А тут место глухое… А искать таксистов — большая мутота. Двенадцать таксопарков, пять тысяч машин одновременно на линии. И не пошел бы злодей к такси. Очень важно все изложил Кравцов, логично.

Двинулись обратно. Труба небольшой котельной… Ночью там кто-то должен дежурить. Кравцов ответил с небольшой обидой, что опросили, разумеется, оператора котельной. А сторожа больницы… это же больница справа? Само собой, опросили!

Перешли железку по переходу. Да, высоко, путь раз в пять длиннее выходит, чем через рельсы. Внизу два длинных состава с древесиной прогромыхали на встречных курсах. Стопанули постовую машину, попросили довезти до Скаковой. Миша поспешил к Белорусскому вокзалу чинить «Москвич», потом Покровский велел ему ехать в «Торгоборудование», нашелся такой магазин на Профсоюзной улице.

На Скаковой Кравцов показал Покровскому дом неизвестного года постройки. Аварийный фасад забран плакатом ко Дню Победы: солдат в полный рост размахивает гранатой. Рядом кондитерская фабрика: воздух сладкий, шоколадный. Тут уж Покровский просветил Кравцова, что сначала фабрика носила имя заграничного кровососа-капиталиста, который ее основал, а потом стала зваться «Большевик», чтобы у детей прочнее закреплялась ассоциация между коммунизмом и сладостями.

Местных милиционеров, чтобы опечатанную дверь вскрыли, можно и не ждать: от одного из окон доски уже снова отодраны с мясом. Но дождались, конечно, коллег, двух вислоухих старшин. Прошлись по этажам — ничего интересного. Запустение, пыль, миазмы… в том числе свежие.

Покровский поднялся наверх, вышел на балкон. Ударная позиция замечательная. Если жертва проходит прямо внизу, попасть в нее кирпичом просто. Но непросто потом уйти.

И очень хорошо видно, откуда кирпич отвалился. Там и соседние кирпичи на соплях, вот-вот полетят.

Улица проходная, вокруг, кроме фабрики, и жилье, и мастерские, и ипподром, и вокзал недалеко, людей много. Чуть поодаль промтоварный магазин, в который Юлия Сигизмундовна Яркова приехала на трамвае за сумкой на колесиках производства донецкого велозавода стоимостью 10 рублей 20 копеек. Данная сумка и стала ее последним приобретением.

— Если бы с целью грабежа, — сказал Покровский, — какой удар, представляешь. Ты старушку грохнул, а сумка пустая.

— Обидно, — согласился Кравцов.

— Нужен следственный эксперимент, — сказал Покровский.

— Какой? — спросил Кравцов.

Покровский объяснил, Кравцов поддержал.

— Горячо поддерживаешь?

— Горячо.

— Едем тогда на Петровку, будешь писать обоснование. Лучше завтра и провести. Именно то же время нам нужно, тринадцать пятьдесят.

В коридоре у кабинета Жунева сидел Панасенко, нога на ногу.

— Здравствуйте, — сказал Покровский.

Панасенко глянул на него без любопытства, не ответил. Чуть презрительно поджал губы. Почти незаметно.

Покровский вошел к Жуневу, тот обсуждал что-то с судмедэкспертом Мурашовой.

— Покровский, привет! — обрадовалась Марина. — Что на Урале? Твои здоровы все?

Марина всегда в хорошем настроении, свежая, кажется даже, что всегда загорелая, в бежевом брючном костюме. Покровский Марине тоже обрадовался.

— Да-да, все здоровы… — Марины Покровский слегка смущался, хотя не имел никаких на то оснований.

Скомкал радость, сделал вид, что хочет поскорее перейти к делу. Маринины бумаги уже лежали перед Жуневым. Важный вывод касался силы удара.

— Удары нанесены с оптимальным усилием, я бы сказала. Так, чтобы результат наверняка, но и в крошку голову не разбивать.

— Чтобы крови меньше, — сказал Жунев.

— Да, крови было значительно меньше, чем в сравнимых ситуациях, — сказала Марина. — Маньяк у вас — спокойный и координированный.

— И это заодно значит, что один человек наносил удары в Чуксине и в Петровском? — уточнил Покровский.

На сто процентов не значит, но похоже на то. Ладно.

— А Покровский-то вчера выступил в своем репертуаре… — хмыкнул Жунев. — Слыхала?

— Нет.

— Приехал в темное время суток на место покушения, а оно занято.

— Ну, не занято… — возразил Покровский.

— И что же там случилось?

— Пьяный просто упал, голову как раз разбил… Мы, разумеется, сначала подумали, что он тут по нашему делу.

— А он просто полежать вышел, ясно… Ты помог пьяному?

— Выяснили в кафе, кто такой, Фридман домой его отвел.

— Молодцы! Заходи, в общем, я сегодня до вечера!

— Да-да…

А что заходить. Так много дел.

— Там Панасенко ждет в коридоре, — сказал Покровский, когда дверь за Мариной закрылась.

— Подождет полчаса. Больно гусь важный.

— Так я, знаешь, тоже тороплюсь, я еще в Петровском парке вообще не был. Полтора дня уже делом занимаюсь.

— Пятнадцать-то минут пусть посидит! Кофе давай выпьем…

Есть от Кривокапы новые экспертизы. Гиря чистая, злодей, возможно, те же нитяные перчатки надел. Еще один удар по версии тупого хулиганства. А что с пуговицей?

— Дешевая пуговица волгоградского производства. Производит там одна фабрика, сто процентов этого типа пуговицы отправляет на комбинат, где ее пришивают к рубашкам. Там же, в Волгограде.

— Одного фасона рубашки?

— Вроде разного. У меня есть там человек в городском управлении, я попросил его выяснить на месте, что да как.

Жунев налил кипяток в чашки, Покровский рассказал, какой нужен завтра следственный эксперимент на Скаковой.

— Вопрос, успеем ли завтра, — задумался Жунев. — Смотри, пока бумагу составите…

— Кравцов уже пишет!

— Пока я Подлубнова поймаю… У меня три допроса и выезд еще, знаешь, между прочим, тоже на следственный эксперимент… Да, с завтрашнего дня по «Динамо», «Аэропорту», «Соколу» вводятся усиленные патрули.

Расчет, что маньяк увидит много милиции и сделает паузу. Или вообще крест поставит на своем черном, оно же кровавое, деле. Тогда, правда, его будет сложнее поймать.

Открылась дверь, вошел Панасенко. Надоело ему ждать. Не спрашивая разрешения, сел на стул перед Жуневым. Принюхался:

— Мочу какую-то пьете.

Жунев пошевелил губами. Но ничего не ответил.

— Я тебя не узнал в коридоре сразу, — сказал Панасенко Покровскому. — Ты тогда совсем сопливый был.

— Вы тоже не помолодели… — улыбнулся Покровский.

— Сосунка зачем ко мне приставили? Дурачка кучерявого, — перебил его Панасенко. — Башкой поехали?

Будто у них тут на всех одна башка.

— Был сигнал, что вы по стендам на газете «Правда» из трех букв пишете… — сказал Покровский.

— Это я сосунку написал вашему, не надо сказок…

Жунев протянул Панасенке бумагу: разрешение на похороны Нины Ивановны. Тот быстро глянул, слегка сменил тон.

— Хорошо… И ты это, сними мне подписку. Вся Москва уже знает, что орудует маньяк. Вряд ли ты меня подозреваешь.

Жунев хотел на это что-то ввернуть, но Панасенко не дал:

— Не подозреваешь. И это еще… Я ищу по своим каналам, не было ли там ночью где рядом с Соломенной сторожкой непонятных прохожих. Пока нет результата. Но я продолжу. Мне нужны сведения от вас.

— Сведения ему нужны, надо же, слышь, Покровский, — удивился Жунев. С прихлюпом отхлебнул кофе. — И какие же?

— Все места преступлений с указанием времени. Знаю, что убили старух в Петровском парке и у «Баку». И в Чапаевском покушались. Может, еще были случаи. И главное, нужны приметы. Столько эпизодов — у вас уже должны быть зацепки.

Жунев и Покровский переглянулись.

— Вы свои каналы упомянули, — сказал Покровский. — А что за каналы, можно полюбопытствовать?

— Разные есть люди, которые ночами не спят, — туманно ответил Панасенко.

— Бандюганы, дружки твои, ходят высматривают, с кого котлы снять, вот и все, сука, каналы, — сказал Жунев.

— Вы, что ли, уже нашли маньяка? — раздраженно перебил Панасенко. — Предъявляйте, если нашли. Молчите? Так, может, я найду.

— А найдешь, что сделаешь? — спросил Жунев.

— Голову отвинтить обещали, — вспомнил Покровский.

— Сгоряча, что вы. Отдам в руки советскому правосудию, — усмехнулся Панасенко.

— Но вдруг маньяк окажется родственником члена Политбюро? — спросил Покровский. — Нам прикажут его отпустить.

— Я уже буду знать, где он живет, — напомнил Панасенко.

Жунев закурил. Панасенко достал американские сигареты, тоже закурил, пачку положил перед собой на стол Жунева.

— Мужики, понятно, вы на меня в обиде, — сказал мягко, насколько умел, Панасенко. — Но у меня тетю Нину грохнули, не у вас.

Некоторое время Жунев еще пошипел на Панасенко. В глубине души он вовсе не был против, чтобы матерый цеховик «потеребил», как он выразился, свои каналы. Но отчитываться перед гостем, что сами они до сих пор никаких следов не нашли, не хотел. Покровский это понял.

— Если даешь добро, — сказал Жуневу, — мы с Григорием Ивановичем можем сами продолжить…

Увел цеховика к себе, рассказал ему о местах покушения, о перчатках и о галошах.

— А у кинотеатра «Баку»? — спросил Панасенко. — Ты про «Баку» не рассказал.

— Там кино снимали, — сказал Покровский. — Про любовь и ревность. Девушка пошла с другим в кино, а ее парень ждал с ножом после сеанса, хотел зарезать… Бабушка заслонила внучку, получила нож в грудь… Но это съемки, а слух пошел, будто на самом деле.

— А как там ее бабушка оказалась?

— Билетершей работала, как еще, — сказал Покровский. — Или в гардеробе, не знаю…

Панасенко отреагировал длинным взглядом, развивать тему не стал.

— А из примет, значит, одни галоши и нитки? Хорошо поработали.

Тут уж Покровский развивать тему не стал.

Только Панасенко удалился, а Покровский собрался наконец в Петровский парк, позвонил Митяй из парка Чапаевского. Сеня Семенов, что состоял в компании любителей опасных трюков на кариках, вернулся… Не просто вернулся! Он шел, когда Митяй его только что встретил, на сбор этой самой компании. Не упражняться, поболтать собрались.

То есть они прямо сейчас там, на каркасах что-то обсуждают.

Покровский рысью на «Сокол». Пока добрался, сходка кончилась. Ввинтившись, чертыхаясь, в лаз под забором, Покровский обнаружил на той стороне четверых молодых людей и девушку. Собирались, наоборот, выбираться с каркасов в мир.

— Не запылился, дядя? — презрительно спросил высокий блондин с тщательно зализанными волосами. Шеф, внук генерала.

Покровский в таких ситуациях, встречаясь с целым коллективом, где своя иерархия и традиции, любил зайти сбоку. Можно сказать, что потерял ночью на каркасах арбуз. Несезон, арбузы в Москве с первого августа, тем неожиданней бы прозвучало. «Потерял ночью арбуз в темноте, ребята, помогите найти». Посмотреть на реакцию. Но сейчас Покровский действительно запылился, а главное — запыхался.

— Не больше тебя, племянничек, — жестко ответил Покровский. — Присядьте-ка на каркасики, поговорим. Присядьте, сказал. Проход загораживаем!

Проход действительно заблокировали… Другое дело, что не такое уж интенсивное здесь движение.

Покровский вытащил удостоверение. Некоторые и раньше сообразили, что он неспроста. Расселись цветной стайкой. Маленький молчаливый крепыш в старом тренировочном костюме, вытертая фланель. Шеф и второй парень из генеральского дома, Глеб, одеты помоднее, особенно Шеф. Видно, что есть возможности. Сенька в школьной форме. Худая высокая девушка с волосами, забранными в хвост, стоптанные коричневые туфельки на ногах и джинсы «Рабочая одежда», но голубая рубашка (батник!) в талию с накладными карманами фирменная, кто-то подарил.

Встречали, быть может, развлекаясь на каркасах, человека, который что-нибудь тут выглядывал-вынюхивал? В самое последнее время, неделю-две? Нет, не встречали. Сюда или нагадить приходят, или, напротив, вступить в интимные отношения. Пока рассказчики подбирали синонимы к интимным отношениям, понял Покровский — по тому, как взгляды пересеклись, как Шеф на девушку глянул, как Глеб на Шефа, — что не обошлось в этом неформальном коллективе без любовного треугольника.

Говорил в основном Шеф, и не очень дружелюбно, и осталось впечатление, что кто-то, может быть, больше бы рассказал. Но Шеф всех заглушил авторитетом. «Мы не видели», — заявил несколько раз.

Покровский попросил показать какой-нибудь трюк… захотел сбить ритм. «Удивите меня», — попросил и тем самым удивил собеседников. «Мы не нанятые, не будем выворачиваться сейчас», — сказал Шеф. Кивнул тому, что в тренировочном костюме. Колени протерты почти до дыр. Тот встал, поплевал на руки, посмотрел наверх, там железная балка, далеко до нее, попросит подсадить… Но парень подпрыгнул, как из пращи, подтянулся на балке, а, соскакивая, сделал заднее сальто. В общем, обычная фигура… Но это же не турник, а ржавый кусок железа в два обхвата ладоней… И площадка для приземления небольшая. Покровский выразил восхищение всем телом: руками развел, головой покачал.

Обстановка разрядилась, Покровский заехал иначе: может быть, не внутри каркасов, а рядом, в парке Чапаевском или в округе чудака в галошах видели?

Нет, сразу замыкаются.

— В галошах сейчас только деды замшелые!

Покровский сказал, что, если что вспомнят, надо запомнить фамилию Покровский и позвонить на Петровку. Несложно.

Сам позвонил из телефона-автомата Митяю, который, согласно договоренности, ждал дома. Покровский велел Митяю бежать на улицу, снова случайно встретить Сеню Семенова и вызнать у него подробности переговоров друзей-каркасолазов с милиционером. Прямо через мембрану почувствовал, как горд на той стороне провода Митяй, что ему выпало такое важное задание.

— Футбол любишь? — спросил в конце Покровский.

— А то!

— В следующие выходные «Динамо» — «Торпедо». Я тебя приглашаю.

— Я за ЦСКА болею, — решил поважничать Митяй.

— Не пойдешь, что ли?

— Пойду!

До Петровского парка Покровский за полчаса пешком домахал по бульвару, устроенному прямо посреди Ленинградского проспекта. Командировочный с мороженым… стюардесса в форме… папа в галстуке, полоски белые и черные, и дошкольник на детском педальном голубом «Москвиче», дорогущая вещь… бабушка ведет на поводке болонку.

На бабушку Покровский невольно оглянулся. Сейчас сзади вообще никого, а впереди ближайшие спины метрах в ста. Если хватануть бабушку кистенем, болонка будет единственным свидетелем. Заверещит, правда, болонка, да и кистеня нет. А бабушка аккуратная, с матерчатой голубой розой на кофточке, удобного роста. Маньяк, возможно, ходит здесь теплыми вечерами, обдумывает преступления. Чем еще тяжелым шандарахнуть. Что уже использовано? Кирпич… Ккирпич еще непонятно, использован ли он человеком или просто сила земного тяготения постаралась. Кирпич, рельс, асфальт, гиря… Урну кто-то уронил, треснула… Хрустальной вазой можно. Канделябром в марте было убийство на улице Горького, а на Ленинском проспекте в прошлом году — домкратом. В просвете между деревьев прозвенел трамвай, красный, стремительный.

Кравцов ждал у краснокирпичного дома-свечки в начале улицы Серегина, который совсем недавно выстроили для Героев СССР. Из-за дома символически вышел пионер в белой рубашке и алом галстуке, посмотрел налево, посмотрел направо, снова скрылся за домом. Хороший пионер, молодец. Или, напротив, планировал набедокурить да увидел Кравцова в форме. Кравцов ел беляш. Покровский поморщился. На усах жир, фу. Кравцов дожевал, торопясь, удерживая беляш в шершавой бумажке, руки об нее уже не смог вытереть, попытался вытереть о лопух — не преуспел, пришлось о брюки вытирать. Форменные не фирменные… Покровский иногда что-нибудь Кравцову про гигиену говорил, но часто не будешь одно и то же повторять, так что на сей раз промолчал.

Кравцов довел Покровского до кровавой скамейки, присели на нее. Кравцов с некоторой опаской присел, даже оглянулся. Сгорбился… Смешно. Сгорбленность маньякам не помеха. До кустов, из которых предположительно выскочил убийца, два-три шага… Все же не один шаг. В принципе жертва могла услышать шум, оглянуться… Да, в деле написано, что Кроевская плохо слышала.

Одинокая, нелюдимая, плохо слышала.

Парк устроен сложно, тропинки пересекаются под любыми углами. Выгорожено тропинками и кустами укромное пространство… ну, отчасти укромное: если ты парк насквозь пересекаешь, то сюда не пойдешь, будет крюк, но если гуляешь, то свернуть ничто не помешает. Посидел, посчитал… Да, дольше пяти минут человек в одиночестве здесь не остается.

Пять минут, пять минут. Убить можно за восемь секунд. Бежишь трусцой, видишь сквозь кусты, что на скамейке вроде бы одинокая бабушка. Не грохнуть ли ее? Делаешь шаг из кустов, убеждаешься, что бабушка действительно достаточно одинока, хватаешь кусок асфальта… Где хватаешь?

Взял у Кравцова папку. Шагнул из кустов, шлепнул ею Кравцова по голове, тот дернулся, признался, что неуютно. По той тропинке, с которой в кусты нырять, людей гораздо больше проходит, чем по поляне. Но Покровский все равно в течение пяти минут трижды улучил момент, когда можно было войти в кусты совсем без свидетелей.

Кравцову нужно было в отделение милиции к ипподрому: готовить завтрашний следственный эксперимент, который успели утвердить и Жунев, и Подлубнов. А Покровский был не против поработать в парке один, сосредоточиться.

Когда на место убийства приехала милиция, смертоносный асфальт валялся под скамейкой. А до убийства? Здесь его и нашел злодей, у скамейки? Или уцепил метрах в пятидесяти, где меняли асфальт, за забором парка, на Петровско-Разумовской аллее? Поменяли по обыкновению бестолково, на коротком клочке дороги, а вокруг ямы оставили… Но дело не в этом. А в том, что мимо парка с обеих сторон аллеи люди идут едва не строем. Точно кто-то заметит, если человек хватает шмат асфальта и бежит с ним в парк.

Злодей мог прийти накануне ночью, асфальт уже был вспорот. Мог взять кусок с собой, в сумку, в рюкзак. Дошел до места, достал асфальт, рванул в кусты, лишил жизни Кроевскую Варвару Сергеевну, 1904 года рождения… А рюкзак куда дел, пока убивал? Держал под мышкой? Все громоздко и суетливо.

Проще было асфальт самому сюда, под скамейку, и принести заранее. Но что потом? Нарезать круги, пока не сядет одинокая гражданка подходящего возраста?

Если у маньяка мания убивать именно пожилых гражданок, причем любых, тогда логично.

Где-то через час Покровский обнаружил в неподходящем месте еще два куска асфальта. Примерно того же размера — с хорошую кошку — что и орудие убийства. В небольшом овражке между парком и дорогой, близ места, где шел ремонт, не очень далеко от места преступления.

Кто их сюда перетащил, зачем? Да, предметы не слишком тяжелые, но неудобные, пачкаются… руку ссадить можно.

Строго говоря, куски можно было забросить сюда с дороги. Закоротило у рабочего от мысли, что вернется он сейчас домой на «Ждановскую», а там сестра-алкоголик весь хрусталь продала и сидит с ящиком портвейна кривая уже, кошку мучает, он и метнул пару кусков не в кузов грузовика, а в другую сторону.

Покровский бродил до конца рабочего дня, пока люди от метро и к метро не хлынули широким потоком. Отправился на Петровку.

Доехала из Волгограда информация о пуговицах. Шлепают эти пуговицы на тамошней фабрике на все фасоны («на все три», уточнил Жунев) мужских рубашек.

— Сверхвысокого спроса на эти фасоны нет, — Жунев произнес слово «фасон» в нос, с пренебрежительным вычуром, — несмотря на эпоху дефицита. Коллега из Волгограда подполковник Непряев крайне низко оценил качество продукции данной фабрики. Продукция реализуется… Вот есть список областей.

Покровский протянул руку за документом, зачитал области. Калмыкия… это республика. И области: Волгоградская, Ростовская, Саратовская, Воронежская. Конец списка.

— Все в тех краях, вокруг Волгограда, — сказал Жунев. — Если рубашки дерьмо, что их везти в столицу, правильно? Мы тут такого не носим.

Сам Жунев не был большим модником, рубашки как раз самые простые, сверху вязаный женой жакет, старый пиджак, зато все всегда безукоризненно чистое, брюки выглажены.

Фракцию безразличных к одежде вместе с Кравцовым представляла Настя Кох, которая присоединилась сегодня к группе, закончив сложный отчет по зимнему еще делу о кражах байдарок. Но если Кравцов просто внимания на себя не обращал, Настя специально одевалась поплоше. Если не в форму, то во что-нибудь серое, старомодное, балахонистое. Настя считала себя некрасивой и назло всем бабушкам не желала быть женственной.

— Маньяк как-то связан с этими областями? — спросила Настя Кох. — Приехал оттуда?

— Рубашку могли ему привезти, мог купить на отдыхе пять лет назад. Пуговицу такую производят давно… — сказал Жунев и блеснул своими интересненькими часами, какие-то там дополнительные круги, что ли, на циферблате.

— Мог в плацкарте у соседа стибрить, — сказал Покровский. — Ты, конечно, запроси в этих областях, не зафиксировано ли аналогичных преступлений. В смысле не рубашек стибренных, а старушек прибитых. Но…

Настя Кох уже запросила. И московский архив сегодня под интересующими углами как могла перебуторила, без успехов. Есть относительно недавний экстраординарный эпизод убийства старой женщины около метро «Аэропорт», в Шебашевском проезде, но того злодея сразу задержали. Синяк один соседке, встречая новый, обещающий свершения, 1969 год, в рот поглубже засунул шланг включенного пылесоса и держал там, пока она не успокоилась. Увидев, что наделал, протрезвел, глаза ей выколол.

— В Москве, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году? — спросил Покровский.

В «Следственной практике» выколотые глаза еще встречались время от времени, но на периферии, в отдаленных от центров цивилизации населенных пунктах.

— А зачем вообще глаза выкалывать? — вообще не знал, зачем убийца жертве глаза выкалывает, Миша Фридман, юноша из культурной московской семьи.

— Чтобы в зрачках жертвы отражение убийцы не сохранилось, — пояснил Жунев. — Чему вас там в школе милиции учат…

Действительно. Чему учат.

— Сидит этот синяк? — уточнил на всякий случай Покровский.

— Умер уже в заключении.

Вернулись к материальным уликам.

Нитяные перчатки — тысячи пар по Москве и окрестностям из такой ткани, около ноля шансов, что перчатки сыграют.

Отпечатки на гире — нет отпечатков.

Галоши. Сейчас их и впрямь мало кто носит, особенно в столицах, особенно летом. Да, вещь еще вовсе не редкая, по кладовкам у многих, но злоумышленник, подлюга, приобрел для преступлений новые галоши. Потому и не боится натоптать.

— И размер обычный, сорок четвертый, — сказал Жунев. — Если бы сорок восьмой…

— А еще галоши можно поверх чего-то, — сказала Настя Кох. — У меня мама поверх валенок носила.

— Согласен, — сказал Покровский. — Родного размера маньяка мы не знаем, и сорок два может быть, и сорок три. И меньше. Зависит, что под галошами… Надурить, думаю, хочет нас с сорок четвер-тым.

По цементу эксперты подтвердили, что он на обувь преследуемого попал с улицы Острякова.

Ну… Ладно. Пришел охальник по Острякова: такой теперь есть факт.

Фридман бодро отчитался, как посетил сначала «Торгоборудование», а потом и вовсе Центр метрологии. Узнал все про знаки на клеймах.

— Можно я нарисую?

— Валяй, Самуилыч!

Миша был Борисович, это Жунев так шутил.

Миша воспроизвел клеймо. Семерка слева — третья цифра года поверки, двойка справа — четвертая цифра года поверки, тут все ясно, тысяча девятьсот семьдесят второй имеется в виду. Римские две палки внизу — второй квартал. А остальные два знака значат вот что: буквы ГЕ — шифр калужского Центра метрологии (да, ГЕ — Калуга, а почему, Мише сказать не смогли), а К — шифр личного клейма поверителя. Конкретного человека.

— То есть мы знаем теперь, что эта гиря работала гирей в Калужской области еще во втором квартале семьдесят второго года, — протянул Покровский. — Но в каком именно магазине, информации нет, собственного номера гиря не имеет?

— Не имеет, — подтвердил Фридман. — Поверка производится не для того, чтобы гирю не подменяли, а для того, чтобы вес соответствовал. А то, знаете, просверливают в гирях отверстия, и написано на ней пятьсот, а весит она четыреста пятьдесят…

Знаем.

Решили, что Фридман завтра с утра отправляется в Калугу, чему поспособствует наличие у него находящегося на ходу личного автомобиля.

Гога Пирамидин рассказал, что сделано за… глянул на запястье… за двадцать шесть часов, как он подключился к операции.

Метро «Аэропорт», метро «Динамо», троллейбусы, трамваи, автобусы: опрошено большинство дежурных по станциям, милиционеров, дежуривших на станциях в воскресенье вечером, водителей троллейбусов и вагоновожатых трамваев, проехавших в это время мимо «Сокола» и Чапаевского парка. У кого-то выходные-отгулы и при этом живут далеко — эти еще не опрошены, но таких мало. Результатов пока нет.

Говорил Гога подчеркнуто четко, будто не о любимой работе рассказывал, а исполнял ритуал… И Покровский понимал, в чем дело. Сам вступил мягко, чтобы не обострять:

— Есть, наверное, люди, которые ежедневно в одно и то же время в транспорте оказываются, таких бы поискать.

— Но не в воскресенье, — быстро отреагировал Жунев. — В одно время это те, которые с работы или на работу.

— И в будни поздно вечером мало кто с работы и на работу, — встрял Кравцов.

— Скептикам бой, — автоматически ответил Гога Пирамидин, как часто отвечал, когда заходила речь о сложностях оперативной работы, но тут же не выдержал и взорвался… выматерился несколько раз подряд — на тот счет, что искать приходится непонятно кого.

Был прав, конечно. Имея одну примету — галоши, которые можно в любую секунду скинуть, устраивать столь масштабную охоту… Абсурд. Это не только оперативники понимали, это и Жунев, разумеется, обсуждал с Подлубновым, но дело-то идеологическое, «наверху никто не спит» в тревоге за ветеранш.

— Да, что мы знаем о маньяке, давайте прикинем, — примирительно предложил Жунев. — Это человек сильный, наглый и ловкий… Напомню, что согласно мнению судмедэксперта, удары рельсой и асфальтом нанесены с оптимальной эффективностью. Скорее всего, где-то там и проживает, сука, поскольку имеет возможность убивать как по ночам, так и в ходе рабочего дня. Или не работает, или работает как-то так, что может спокойно отлучаться…

— Пенсионер военный. Или авиационный, — предположил Покровский. — Пенсия ранняя, а сил еще много.

— Чего сразу пенсионер? — возразил Гога Пирамидин. — Может, сторожит где-нибудь через сутки.

— Еще там творческих работников до черта проживает, которые не ходят на службу, — сказал Кравцов. — Писатели, артисты, циркачи. Лилипутов я там видел… Живых!

— Циркачи! — оживился Жунев. — А что? Люди физически подготовленные, психически непонятные.

— Итак, сильный, координированный, проживающий, условно говоря, от «Динамо» до «Сокола», не самый обеспеченный, судя по пуговице…

— Возможно, работа связана с командировками, если рубашка из Волгограда, а гиря из Калуги… Это все, что мы знаем?

— Зашибись сколько сведений, — резюмировал Гога Пирамидин. — И с чего вы взяли, что это его пуговица?

Правильный вопрос.

Жунев посчитал присутствующих, достал шесть рюмок. Вытащил новый коньяк из тумбы стола.

— Что делать, Гога. По всем отделениям милиции пройди, по пунктам охраны правопорядка, разузнай в ЖЭКах, кто из населения активисты… Эти хоть попробуют повспоминать. Семшова-Сенцова тебе с завтрашнего утра выделяю, — сказал Жунев.

— Вот это хорошо! — обрадовался Гога.

— Циркачи все время где-нибудь гастролируют, — сказал Покровский. — В Калуге цирка нет. А в Волгограде, помню, недавно построили.

Помолчали. Думали, Покровский сделает какой-нибудь вывод из своей реплики, но вывода не получилось.

Выпили «за успех нашего безнадежного дела», кто-то занес недавно на Петровку этот непритязательный тост, только за это и пили теперь.

Как-то нарочито все устроено. Если ты маньяк, так сосредоточься на жертвах, на эффективности, чтобы гиря не в тополь прилетала, а в голову. Есть ощущение какой-то ерунды.

Хотел рассказать о своих сомнениях про асфальт, но не стал пока. У самого в голове недокручено. Тем более что надо было подробно обсудить завтрашний следственный эксперимент.

Дома Покровский принял ванную, пожевал бутерброды. Человечество тысячелетиями мучается для того, чтобы некоторые его особо удачливые представители имели возможность иногда читать перед сном в мягкой кровати. Любимым чтением Покровского был журнал «Наука и жизнь». Грузинскими учеными разработан автоматический анализатор, которому необходимо менее пяти секунд для обнаружения в воде неорганических примесей или их следов. Для пробы требуется всего один миллилитр воды — капля! Разработан прибор для определения качества как природных (Арагвы и Куры), так и сточных вод. Человек выступает из тени ясеня с рельсом, наносит смертельный удар и бесшумно отступает обратно в тень.

Стол на берегу озера на закате, на столе асфальт, багровый кирпич, ржавый рельс и гиря, все на фоне озера и заката. Громадный водолаз выбирается из озера, привязанный к воде толстым шлангом. Берет что-то со стола, какой-то один объект, а какой именно, не видно, и снова исчезает в воде. У советских ткачих теперь есть кресло-электротележка, с помощью которого им легче передвигаться меж станков. Канарейка мечется вокруг вышки ЛЭП, новая, другая, не та. Тысячи пестрых гирь взмывают над старинным каркасом. Мягкий человек крадется по аллее посреди Ленинградского проспекта в сторону Ленинграда, оставляя огромными галошами пыльные, мгновенно уносимые ветром следы. Машинка по переработке криля в белковую зернистую икру изобретена Минлегмашем, запатентована в США и Бельгии. Очень хорошо! Бесценные консультации Н. В. Бабинцевой, Е. Ю. Богдановой, К. В. Богомолова, А. С. Кроника. Между прочим, на кирпиче-то ниток от перчаток нет, а фактура его такова, что хоть одна да зацепилась бы. Как человек становится вообще маньяком, что перещелкивает… нейрон головного мозга идет не в ту лузу… Голова старушки над скамейкой, шаг к старушке, ничего не слышит, поднять асфальт, опустить на голову старушке, бросить асфальт под скамейку… Резной силуэт в короткой юбке в пустом коридоре. Жунев нарисовал на бумажке множество силуэтов старушек и вычеркивал их одну за другой синим карандашом, а Покровский пытался заглянуть ему через плечо, понять, сколько их всего нарисовано, сколько еще ждать убийств. Старушка падает, конвульсивно сучит еще некоторое время ногами, прижимая к груди колбасу… Нарезав аккуратными ломтиками сыр, ветчину или колбасу, автомат запаковывает их порционно в полиэтилен, сам (!) взвешивает их, наклеивает этикетку с указанием точного веса продукции вплоть до грамма (!!!), цены килограмма продукции и данной порции. В памяти автомата сохраняется индекс упакованного продукта, а вот гиря не автоматическая, а механическая, и ничего в ее памяти не сохранилось.

— Кто там?

— Милиция, — сказал Покровский.

Мария Александровна сразу дверь открыла. Могла приоткрыть на цепочке, но даже «кто там» не из-за двери спрашивала, а уже отворяя.

— Проходите, пожалуйста.

Худая и бледная, волосы неопределенного цвета, мешковатая зеленая кофта… Интересное лицо, но вид изможденный и зубы желтоватые. Такое событие, будешь тут изможденной.

Бамбуковая занавеска между коридором и кухней — такая же у Покровского дома.

Солидная двухкомнатная квартира, огромный коридор с поворотом, высокие потолки. Дом на Ленинградском проспекте — это Покровский уточнил перед визитом — построен для академии Жуковского в конце тридцатых. Тогда жирно строили.

Темно, тяжелые гардины на окнах едва раздвинуты. Старая массивная мебель. Покровский представил, как курсанты-авиаторы ее во дворе из грузовика выгружают, а в окне патефон, а из того «Рио-Рита». Большой кожаный диван. Глухой гроб пианино. Хрусталь за толстым стеклом, большой цветок в горшке засыхает. Черно-белый телевизор «Рубин». Несколько фотографий одного мужчины: в строгом черном пиджаке, в белой рубашке и черном галстуке среди летчиков, в таком же виде рядом с каким-то надутым маршалом, а вот на берегу озера — в шортах, ноги волосатые и кривые. Стекло одной из фотографий — на ней хозяин за письменным столом, усердно ставит в тетрадь какие-то цифры — ловит луч из-за гардины, освещает пыль на шкафу…

Тут же и этот письменный стол, зеленое сукно, поверху стекло, еще поверху большой кусок плотной темной материи, а уж на нем здоровенный письменный прибор из зеленой бронзы, громоздкая ручка «Спутник» на тяжелой черной с золотом подставке. А вот легкая пишущая машинка, гэдээровская «Эрика», чужеродно смотрится на старом столе. И ракушки, морские ракушки, тоже слишком легкомысленны и хрупки.

— Это из Крыма, — быстро сказала Мария Александровна, открыла ящик и смела туда ракушки. Помолчала и добавила, набрасывая на себя поверх кофты еще и старую шаль: — У меня на кухне было рабочее место оборудовано… Я машинистка, как и она была. Она тоже брала заказы, небольшие. Болела в последнее время. Я потому с работы ушла, дома стала работать. Заказы есть — от нее остались заказчики…

Три раза сказала про мать, и ни разу матерью не назвала. Все «она».

Говорила Мария Александровна медленно, рассеянно, как бы даже и не к Покровскому адресуясь. Взгляд ее блуждал, руки теребили концы шали.

— Пятнадцать копеек страница, — зачем-то назвала Мария Александровна свою ставку. Покровский не знал, мало это или много.

Легкая дрожь пронеслась по паркету, чуть звякнули склянки, дребезднуло, если есть такое слово, плохо вмазанное оконное стекло: прошел внизу поезд метро.

Для начала окольными путями выяснил, что сюда слухи о маньяке не добрались. Потом соврал, что на другом конце района зафиксирован один очень и очень аналогичный летальный эпизод.

— Очень и очень аналогичный?

— В Амбулаторном проезде бабуля вышла из амбулатории, а на нее, извиняюсь, как и на вашу, кирпичара по голове. Сами ли эти кирпичи летают? Вопрос!

Хозяйка воззрилась недоуменно. А когда поняла, в чем смысл — будто бы Юлия Сигизмундовна могла стать жертвой не случайного кирпича, а специального убийцы — не испугалась. Просто смотрела на Покровского с великим удивлением… как если бы включил человек телевизор, а там сообщение ТАСС, что Андрей Андреевич Громыко разоблачен, оказался бородатой женщиной и коварно скрывал этот факт от товарищей по партии.

Потом спокойно сказала, как больному:

— Ничего подобного быть не может.

И вышла на балкон. Покровский последовал за ней. На свету видно, что лицо у хозяйки веснушчатое и волосы рыжеватые. По Ленинградскому проспекту проехало три машины, красная, зеленая и желтая: желтая как раз обгоняла зеленую. По аллее посреди проспекта шли девушки-милиционеры. Дом Героев СССР, у которого встречались вчера с Кравцовым, за углом слева. Компактное дело. Маньяк местного розлива. Покровский чуть не спросил, доносится ли сюда шоколадный запах с фабрики, но не стал. Балкон неправдоподобно узкий, табуретка, например, не влезла бы. Влезла поставленная на попа старая полка, внутри набор курильщика: пепельница из синего дутого стекла, спички, пачка «Явы» и пачка «Беломора». Мария Александровна взяла «Яву», поймала взгляд Покровского, который смотрел на «Беломор».

— Это мама курила. А я все не уберу.

Наконец-то «мама». Тон, правда, равнодушный, блеклый. Длинно чиркнула спичкой, головка отлетела в Покровского, хозяйка даже не заметила, чиркнула второй раз, прикурила. У троллейбуса слетела дуга, женщина-водитель побежала поправлять, тягает веревку. Мария Александровна молчала. Доказывать, что маму не могли убить, явно не собиралась. Покровский с трудом вытянул, что про сумки на колесиках в магазине на улице Скаковой она (опять «она») узнала в гастрономе. Раньше ей претило (так и сказала, «претило») мещанство, суету бытовую презирала, а с годами стала мелочная… поехала однажды в Черемушки за какой-то дефицитной ерундой… это старческое. И Мария Александровна закурила вторую сигарету подряд.

Но было еще что-то важное перед сигаретой: сказав про «старческое», как-то особо глубоко вдохнула, словно готовясь к чему-то, и слегка расправила плечи.

— Скажите, врагов не было у вашей матери? — осторожно спросил Покровский.

Снова глянула на него как на человека, спорить с которым смысла нет, лучше просто ответить на его ненужные вопросы.

Нет, врагов Юлия Сигизмундовна не имела, как и друзей особо не имела, изредка выезжала встречаться с былыми сослуживицами, посещали филармонию или консерваторию, в доме почти ни с кем не общалась, много смотрела телевизор (на этом месте Мария Александровна чуть-чуть поежилась). Муж Юлии Сигизмундовны и отец Марии Александровны Александр Николаевич Ярков на фронте не был как ценный специалист, а жена его, как жена ценного специалиста, долгие годы не работала, но после его смерти в 1959 году стала подрабатывать машинописью. Перед тем как сесть за машинку, переодевалась — дома! — в черный низ, белый верх. Всегда носила с собой документы, так что личность погибшей под кирпичом выяснилась сразу.

— Мне позвонили, — указала Мария Александровна на старомодный черный телефон и снова поежилась, — а у меня кружка с чаем в руке была. Разбила…

Покровский пришел, думая позвать Яркову-младшую на следственный эксперимент, но настолько она вся в своих мыслях, в своем неведомом мире… Там, чувствовал Покровский, нет матери — ни живой, ни мертвой. Нет смысла тащить Марию Александровну на эксперимент.

Трагедия произошла в понедельник в 13:50, эксперимент проводили в среду в 13:50, тоже будний день. Погода похожая, тогда было плюс 15, сейчас плюс 10, дождя нет. Если и влияют пять цельсиев на человекопоток, то в рекреационных зонах, а на Скаковой люди живут, работают или спешат по делам, то есть их должно быть столько же, сколько и в понедельник.

Там, где находилась идущая из магазина Яркова в миг падения кирпича, нарисовали мелом круг. Метра на три во все стороны от круга территорию огородили кривобокими заборчиками. Своим сотрудникам Покровский велел за пару минут до начала занять позиции сверху и снизу по улице — перехватывать прохожих с маленькими детьми, чтобы не испугать. На улице все работали в штатском, а милиционеры в форме попрятались по укрытиям. Сам Покровский занял позицию внутри аварийного дома, у дверей на роковой балкон.

13:50, пора. Шаг вперед, бросок, шаг назад.

Мешочек с гравием шлепнулся на голову Насте Кох, совсем небольшой, да и голова Настина предохранялась плотным платком. Настя Кох артистически упала. С кровью решили не связываться, не усложнять. Вокруг раздались крики, замельтешили люди, многие бросились Насте на помощь, кто-то закричал «милиция»… Тут и выступили — как в оперетте из-за кулис — из подъезда соседнего дома, из дверей «Хозтоваров», из синего жигуленка, из-за аварийного дома, из автомобиля аварийной службы оперативники в форме. Нужно быстро опросить как можно больше свидетелей — многие разбегутся, ждать не станут. Нашлось, конечно, и двое-трое смелых, которые решили не разбегаться, а разбираться, рвануть в пустой дом… Их вежливо купировал Гога Пирамидин.

Уже через пятнадцать минут в салоне синего жигуленка Покровский и Кравцов с планшетом, устроившись на заднем сидении, начали принимать показания от оперативников, которые один за другим забирались на переднее и диктовали результаты. Опросили сорок человек. Тридцать из них — удобно считать в долях, ровно три четверти — видели, как человек отскакивает с балкона вглубь дома. Двадцать уверенно сказали «мужчина». Десятеро запомнили отдельные приметы — цвет волос, одежду. Двое даже примерно описали Покровского. Средний рост, волосы темно-русые, недлинные, лицо круглое…

Один опрошенный заявил, что четко видел на балконе троих «подозрительных лиц». От него, правда, пахло одеколоном.

Но если его вычесть, все равно будет двадцать девять из тридцати девяти. А двенадцатого мая, когда гражданка Яркова приняла смерть от кирпича, никто никого не заметил.

Кроме того, чтобы быстрее испариться с балкона, Покровский бросил мешок и шагнул назад, не дождавшись, пока снаряд достигнет цели. И все равно не успел спрятаться. Значит, если двенадцатого мая был на балконе злодей, то отпрянул он еще быстрее. И значит, как и в случае на каркасах, не мог быть уверен в эффективности своей атаки. А что это за убийца такой приблизительный.

Вывод: никого на балконе не было. Кирпич отвалился сам по себе.

Кроме белого круга уже ничто не напоминало о следственном эксперименте. Новые прохожие и не подумали бы, что здесь совсем недавно происходило такое серьезное криминалистическое мероприятие. А вот круг останется, дети с ним придумают какую-нибудь игру.

С Настей все в порядке, отряхнулась и поехала «по психам», то есть в ПНД и в больницу на улицу 8 Марта.

Гога Пирамидин — встречаться с дружинниками из МАДИ (большой институт между «Аэропортом» и «Соколом»). Там уже провернулся один сюжет с галошами: привлеченный курсант услышал о подозрительной паре, которая ходит по дворам у метро в этом типе обуви. Нашли пару мгновенно, галоши были только на мужчине, сорок второго размера, и охотились эти люди с Ленинградского рынка не на старушек, а на кошельки творческой интеллигенции, предлагали по месту жительства сметану и творог.

Покровский позвонил на Петровку. Лена Гвоздилина зачитала телефонограмму от Миши Фридмана. «Гиря утрачена кафе в ходе выездной торговли на набережной реки Яченки в парке Циолковского в Калуге по ходу празднования дня Циолковского в сентябре 1972 года. Выезжаю в Москву. Фридман». Ну выезжай.

Новых покушений не зарегистрировано. Ладно.

В Доме офицеров — он располагался в некогда роскошном, а ныне облезлом здании купеческого ресторана — давали фильм «Белый Клык». Афиша рукотворная, но художник здесь не сцены из фильма рисует, а просто краской выводит большие буквы, название. Разумное решение руководства, а то иной раз так намалюют… Того же Белого Клыка Покровский видел на днях больше похожим на овцу. Одно дело нелепая картинка на городском кинотеатре, другое — на столь гордом учреждении. Пацан в пилотке из газеты притормозил у афиши, сунул палец в рот, изучает расписание сеансов.

Погибшая в парке Кроевская жила в конструктивистском доме напротив, тоже довольно дряхлом. Краска лоскутами со стен, подъезд захламлен: пожароопасные шкафы, старые батареи. Если следующую старушку грохнут чугунной секцией от батареи, готова версия, откуда орудие преступления. На некоторых почтовых ящиках по уходящей традиции наклеены вырезанные из газет-журналов названия, «Советская Россия» и «Красная звезда», «Известия» и «Крестьянка». В новых домах уже не клеят, а тут инерция работает. Большинство названий обгвазданные, противного цвета. И все соседи знают, что ты читаешь. На ящике номер тринадцать две вырезки — «Советский спорт» и «Крестьянка». Сгнившие перила, на стенах копотью выведены скабрезности. В лифт Покровский не пошел, поднялся пешком на третий этаж.

Звонок: Смирнов 1 раз, Бадаев 2 раза, Кроевская 3 раза, Абаулина 4. Покровский позвонил три. Прислушался: за дверью раздался шорох, потом замолкло, потом снова шорох и какие-то всхлипывания. Будто решали, открывать или нет гостю покойницы. Покровский позвонил один раз: дверь открылась мгновенно. На пороге стоял мужчина в выцветших трусах и майке, в чудовищных древних тапках, быстро переминался с ноги на ногу, почти танцевал. Слюна текла из доброжелательной, но страшной беззубой улыбки.

— Здравствуйте! — крикнул Василий Иванович. Покровский запомнил, конечно, такое имя, читая дело. — Проходите!

Прежде чем пропустить Покровского, еще немного потанцевал, потом отшагнул вглубь. Опять крикнул, не вопросом, а утверждением:

— Вы из милиции!

Почти квадратная прихожая, на двери Кроевской пломба с бумажкой. Из мебели — рогатая вешалка с двумя темными куртками у одной из дверей. Тут же две похожие пары черных мужских туфель унылых моделей. У двух дверей из четырех коврики, к стене прибита полочка для телефона, телефон на ней с перевязанной изолентой трубкой. Четыре черных счетчика на той же стене с совиными эбонитовыми очами.

Дверь рядом с вешалкой распахнулась, выглянул невысокий крепкий мужчина, обязанный быть, согласно записям, Бадаевым Николаем Борисовичем.

— Василий, что тут?

— Из милиции!

Бадаев вышел в коридор, смотрел на Покровского несколько исподлобья, лучезарности не источал.

— Капитан Покровский, — представился Покровский и достал удостоверение.

Девять из десяти граждан удостоверение в таких случаях не смотрели, Бадаев же потянулся. Покровский открыл корочки, подержал перед лицом Бадаева.

— Хочу задать вам несколько вопросов о вашей бывшей соседке. Можно пройти к вам?

Указал рукой на дверь Бадаева. Тот, похоже, на кухне бы предпочел поговорить, но отшагнул, пропустил в комнату.

В центре комнаты так называемая «телерадиола»: телевизор плюс радиоточка плюс проигрыватель в одном корпусе. «Харьков». Такой же есть белорусский, очень похожий. Оба низкого качества, денег своих не стоят. Покровский изучал вопрос — собирался купить телевизор. У него не было, то есть был, Жунев дал свой старый, но там программы надо было плоскогубцами переключать: рукоятка потерялась, только торчал штырек, и изображение прыгало. Проигрыватель хороший Покровский купил, а с телевизором тянул.

Комната немаленькая, метров двадцать. Бутылка «Хванчкары» сразу в глаза бросилась — но нет, полупочатая, плотно заткнута пробкой. Несколько номеров «Советского спорта» на краю стола — в стопочку. Три шкафа одинаковой современной дешевой марки, коричневая полировка. Кровать за одним из шкафов. Магнитофон, между прочим, большой «Шарп» на тумбочке напротив кровати, Покровский знал эту модель, на нее прямо с радио можно записывать, стоит не сильно дешевле «Запорожца». Кровать идиотская при этом, с панцирной сеткой, с шарами. Два кубка, вымпелы. На этажерке запакованная коробка с кинокамерой «Аврора-18» (сто пятьдесят рублей минимум). Тут же одеколон «Красная Москва», запасы, шесть пузырьков. Три запакованные пачки американских сигарет, зеленые, это значит, что с добавлением ментоловых капель. Запаха табака при этом в комнате нет. Вдоль стены на полу в свободном углу груда клюшек в мотке, штук двадцать. Чугунные гантели крест-накрест, одна на другую налезла.

— Вы, я знаю, в ЦСКА работаете.

— Да, — настороженно ответил Бадаев.

— Вы спортсмен?

— Я по хозяйственной части, но был спортсменом… — Увидев, что Покровский хочет уточнить, сам уточнил: — Бокс.

— Какой вес?

Подбородок квадратненький, нос — да — перебитый, шишковатый лоб, бледно-зеленые маленькие глаза. Волосы черные, короткий ежик. Рубаха застегнута на верхнюю пуговицу, под рубахой просвечивает майка.

— До семидесяти одного килограмма. Высшее достижение — чемпион области.

Про чемпионство добавил с такой интонацией, что, дескать, готов, конечно, говорить о себе. Но вы же не за этим пришли.

Покровский расспросил про Кроевскую. Жила одиноко, с соседями общалась мало. В голове у нее тараканы, но он, Бадаев, особо не вникал. Тем более что она плохо слышала. В Петровский парк? Да, часто ходила. К ней кто заходил? Редко заходят пенсионерки такие же. Когда в последний раз был кто-то из пенсионерок? Давно, сразу не вспомнить. О прошлом своем не распространялась. Известно, что сидела в тюрьме. Этого не было в деле! За что? Мутные какие-то делишки, он, Бадаев, сильно не интересовался. А на войне была? Была вроде. А что другие соседи? Райка себе на уме. Гости к ней все время, но он, Бадаев…

— Особо не интересовались! — подхватил Покровский.

— В чужие дела не лезу, — подтвердил Бадаев.

— Хорошо вам, — сказал Покровский. — А мне вот все время приходится.

— А я не лезу, — повторил Бадаев. — Ваську вы сами видели, а у Райки своя жизнь. Открытку ждет, я слышал.

— Вот ведь как, — цокнул языком Покровский. — А ведь простая официантка…

Бадаев не отреагировал, было видно, что не совсем доволен, что сболтнул. Лишняя тема, а его хата с краю.

Бывал ли в комнате Кроевской? Один раз. Прорвало у нее трубу, вентиль надо было перекрыть, а она не могла сама, вентиль сто лет не вращали, закрасили масляной краской, пришлось напрячься. И что? Навязала три рубля в благодарность. Не хочу, говорит, быть в долгу.

Когда узнал о гибели Кроевской? Домой вечером с работы пришел да узнал.

Поздно с работы приходит? Чаще поздно. Сейчас еще не пришел, а заглянул забрать кое-что (или принести из подтибренного — клюшки, например, подумал Покровский) и идет обратно. У борцов сегодня показательные тренировки, надо быть, мало ли что.

Мертвую Кроевскую опознала проживающая неподалеку другая пенсионерка, несколько лет назад вместе с Кроевской работавшая. Милиция сразу пришла по месту жительства, застала Василия Ивановича с сестрой его Елизаветой Ивановной, которые как раз вернулись с прогулки. Гуляют они, что естественно, в том же Петровском парке, но по тропинкам: на поляны не сворачивают и на скамейки не присаживаются. Это тоже в деле указано.

Еще под кроватью какие-то коробки видны у Бадаева. Простой советский жулик. «По хозяйственной части».

На ногах шерстяные носки под старыми сандалиями. Если на них натягивать галоши, то нормально, сорок четвертого как раз и будут размера. Толстыми носками пользуется, не курит! Хоть сразу в подозреваемые записывай… Не всерьез, конечно, так подумал Покровский.

— О несчастном случае у ипподрома слышали?

— Слыхал… — ответ через небольшую паузу.

— Может быть, еще о каких-то подобных случаях кто-то рассказывал? На работе или во дворе?

— У «Баку», говорят, племянника Магомаева зарезали.

— Магомаева? — не ожидал Покровский.

— Певец такой.

— Знаю…

Думал, Бадаев уточнит, правду ли говорят, но Бадаев не стал уточнять.

Интересно поговорить с Василием Ивановичем. Он стоял на пороге комнаты и быстро-быстро шуровал обеими руками в воздухе на уровне груди, будто мух ловил.

Грудь узкая, руки хлипкие. Ноги… сороковой примерно. Маленькие совсем. Но движения энергичные. Если дать ему в руку гантель и поставить на дороге старушку…

Нет, убийцу Покровский в тринадцатой квартире вряд ли найдет, задача побольше выяснить об убитой.

— Вы общались с Варварой Сергеевной?

Комната почти пустая и очень маленькая. Шкаф, кровать, стол, два стула, в углу тумбочка, а на ней, не на столе, тарелка с холодными макаронами. Алюминиевая вилка воткнута, и кусок батона поверх макарон. Майонезом еще все обрызгано. На шкафу радио «Москва», но без букв «Москва», отвалились. На стенах ничего. Пол чисто выскоблен. Василий Иванович громко сморкнулся в вафельное полотенце. Старые обои, лампочка свисает под жиденьким абажуром.

— Общался! — говорит громко, почти кричит.

— О чем вы обычно разговаривали?

— Про здоровье! — потоптался, половил мух. — Или какая погода!

— Вы были у нее в комнате?

— Колька был! — Василий Васильевич обрадовался, шагнул в коридор и стал тыкать в дверь Бадаева. — У нее трубу! Затопило! — и тут же перебил сам себя. — Комнату затопило! — И опять перебил. — Не успело затопить, Коля помог!

— А у нее бывают гости?

— Нет. Приходила старушка! Перестала ходить!

— Давно?

— Давно!

— Насколько давно? Год назад или три года назад?

— Год назад! Или три года назад!

Постепенно Покровский приноровился разговаривать с Василием Ивановичем. В целом нашел его человеком разумным. Не может строить длинных фраз, плохо ориентируется в длинном времени — сказал, что живет в квартире «лет десять», а жил он тут, знал Покровский, больше двадцати, дольше всех остальных. Но четко представляет время текущее: сказал, что сестра Лиза навещает его по четвергам и воскресеньям в два часа, что к Бадаеву гости заглядывают редко, а к Раисе часто заходят «разные», но обычно она днем уходит на работу и возвращается уже в ночи, когда сам Василий уже спит, а ложится он около одиннадцати.

— Райка добрая!

— Добрая?

— Луковицу подарила!

Звучало бы нелепо еще в прошлом году, а в этом репчатый лук и впрямь начал то и дело исчезать из продажи.

— Комната вам достанется? — спросил Покровский.

Это следовало из материалов дела. Погибшая старушка была одинока, а у Василия Ивановича, что Кравцову разъяснила сестра мухолова Елизавета Ивановна, первоочередное право, как у инвалида первой группы.

— Комнатка! — обрадованно закивал Василий. — Нам достанется, нам!

Третья соседка — Абаулина Раиса, 1949 года рождения — официантка в ресторане «На Беговой». Можно попробовать застать ее дома утром… А можно поужинать туда наведаться.

Покровский поехал на Петровку, Жунева с допроса вытащить не смог, встретил в коридоре судмедэксперта Марину Мурашову, спросил, не составит ли она ему компанию в ресторане. Марина глянула немножко удивленно, но согласилась незамедлительно.

Это фантазия, правда. Покровский просто позвонил на Петровку. Двушку стрельнул во дворе у Бадаева, который вышел вместе с Покровским.

— Скажите, Николай Борисович, вот Василий Иванович упомянул, что Кроевскую посещала одна и та же подруга, и довольно часто.

Бадаев пожевал губами.

— Может и одна. Я мало видел.

Налево через дорогу — мрачные бараки необитаемого вида, за ними закопченное здание бывшей церкви. Прямо — красно-белая будка телефона-автомата у Дома офицеров. Топчется майор с букетом. Из телефонной будки вышла девушка, а ее-то майор и ждал! Сразу нахмурился, забормотал что-то.

Телефонная трубка теплая, дыхание девушки на ней.

С Жуневым Покровский связаться не смог, застал Кравцова, узнал, что новых убийств по линии пенсионерок не зафиксировано, что за дополнительными сведениями о Кроевской («Она сидела, а в деле об этом хрен!») Кравцов поедет в отделение милиции завтра («Они только сегодня отзвонились, тянули, я дважды давал запрос»), что Фридман куда-то пропал, не приехал из Калуги (колесо, надо думать проколол, или два колеса).

А что до судмедэксперта Мурашовой, если бы Покровский пригласил ее в ресторан, то она, очень может быть, согласилась бы с удовольствием. Так Покровский думал… Но не приглашал Марину в ресторан.

Посидел немного на скамейке в Петровском парке (на другой!), поглазел на прохожих. Появился мужчина в черном пиджаке, один рукав пустой. Душа человеческая потемки… Высматривает, на какой скамейке удобнее застать старушку врасплох? Однорукому, конечно, несподручно было бы в случаях с асфальтом и рельсом. Гирю мог метнуть. Или бродит-смотрит, нет ли бутылки пустой, двенадцать копеек штука. Или авиаинженер-фронтовик обдумывает новаторское крыло. Лица его Покровский не рассмотрел и вывода никакого не сделал.

Любопытно, что Кроевская Варвара Сергеевна так удачно для убийцы села: на уединенную скамейку. Даже еще и с куском асфальта внизу. Может быть, кто-то заставил ее туда сесть? Но как?

Ресторан скромный, Покровский проник за рубль, ему отвели место за столиком, где уже сидели двое обильно закусывавших и при этом что-то серьезно обсуждающих грузин. С появлением Покровского перешли на грузинский и громкость чуть прикрутили. Музыканты еще не играли, но уже то один, то другой выходили на сцену, поправляли шнуры и микрофон.

Седоусый официант появился довольно скоро, сдержанно поздоровался. Покровский заказал «Боржоми», трехзвездочного коньяка двести, зеленый салат и шашлык. От «икорочки-буженинки на закусочку» отказался. Грузины — явно деловые, по фруктам, а может с ипподромом связаны. Через проход странная пара, совершенно молчаливые мужчина и женщина, едят без алкогольного сопровождения, вообще ни слова друг другу, но поссорившимися не кажутся, не ощущается напряжения. Дальше четверо командировочных. Но вот и Раиса Абаулина — лицо несравнимо приятнее, чем на фотографии в деле. Там она напыщенная и губастая, а в реальности пусть и полненькая чуть-чуть, но двигается легко, улыбка по лицу порхает, ямочки на румяных щеках, подзавитые каштановые волосы.

Освещение, надо признать, так себе, огромные окна занавешены голубовато-серыми складчатыми гардинами. Грязноватые стены, грузные, слишком высоко висящие люстры, горит одна из трех, чтобы не подчеркивать общего ощущения потертости; жухлый зеленый плющ… А на Раису как раз упал луч, и ее энергия и улыбка… будто придает Раиса этому интерьеру некоторую романтику.

Столики Раисы располагались наискосок, она часто пробегала мимо, крепкие икры, похожие на кегли. Покровский любил, чтобы ноги не прямые были, а с сюжетом, лодыжки пусть и деревенские, но другой формы, внизу поуже, выше, к ляжкам, резко идущие вширь…

Раиса Абаулина периодически ныряла на кухню и выныривала оттуда с полным подносом. Это понятно, но еще несколько раз она выходила в холл, куда по логике вещей ей особо было не надо. Дождавшись очередного эпизода, Покровский двинул следом, будто бы в туалет. Увидел, как Раиса Абаулина, почти не скрываясь, передает энергичному гражданину бутылку «Столичной». В философском смысле скрывать и нечего. Довольно глупо, что водка продается в торговых сетях до семи. Но в юридическом смысле разумно было бы таиться. Откровенное нарушение. Покровский, проходя мимо, глянул Раисе в лицо, она не смутилась, Покровского тоже окинула коротким оценивающим взором.

Две золотые цепочки на шее или даже три. Грудь не чрезмерная, но крупная, сочная, того и гляди выпрыгнет, лифчик тесноватый.

Все, упорхнула Рая.

Музыканты заиграли — настолько фальшиво, что надо уж уходить.

Правильно, что не пригласил Марину Мурашову. Если приглашать, то заранее заказать столик на двоих, и не здесь, а договориться, например, в ресторане Дома кино. Или вообще пригласить в филармонию.

Только это ни к чему.

Вытаскивая из кармана ключи от квартиры, Покровский услышал, как звонит телефон. Первая мысль, конечно, про новых старушек. Телефон в коридоре, снял сразу трубку, другой рукой стукнул по выключателю, но попал по выключателю не от коридора, а от кухни. Так и разговаривал в темноте. Свет из кухни отражался в зеркале за спиной, зеркало отражалось в дверном стекле, тень Покровского с трубкой подле уха колыхалась вместе с бамбуковой занавеской.

— Это я, привет! — Кравцов в трубке. Задыхается, запыхался.

— Что там?

— Освободили Фридмана! — отрапортовал Кравцов.

— Кого… Откуда, то есть?

— Мишу Фридмана из подвала! Все в порядке, отправили его домой целым и невредимым. Звоню, чтобы ты не беспокоился!

— Я и не беспокоился.

Не стал добавлять, что пребывание Фридмана в некоем подвале в целом для него новость. Про медаль «За освобождение Фридмана» шутка еще позже в голову пришла.

Форму Покровский надевал редко. По официальным оказиям раза два в месяц, еще пару раз по настроению, по внутренней какой-то подсказке. Сегодня увидел в шкафу (пока был в отпуске, Эвелина Октябриновна ее вычистила), решил нацепить. И прямо символически вышло, хуже не придумаешь.

Постовой во входной будке на Петровке был сосредоточен сверх обычного, и Покровский заподозрил что-то неладное. У клумбочки, которую уже который год грозились заменить монументальной пропагандой, столкнулся с тем из парткома, которого про себя давно называл вслед за Жуневым неприличным словом с добавлением «из парткома». Тот не заметил Покровского, чуть с ног не сбил.

И уже в вестибюле: портрет следователя Сережи Углова — в форме, в траурной рамке, и цветы.

Господи.

Сестра Саша смеялась над Покровским в Свердловске, когда он, разбив чашку, вздохнул «господи». Дескать, ты атеист, а все равно говоришь «господи». А ничего смешного, просто инерция языка.

Сережа погиб на ночном дежурстве, сегодня на рассвете. Вызов был на пьяную поножовщину, а одним из фигурантов оказался находящийся в розыске рецидивист Ципис. При появлении дежурной группы Ципис устроил стрельбу. Пять пуль в белый свет, одна Углову в сердце. Покровский очень тепло относился к Углову, как раз на дежурства любил вместе с ним попадать: спокойный, ответственный, всегда доброжелательный… Да что ж это такое!

Какие сразу лезут слова идиотские — «ответственный»…

Пошел в комнату отдыха, там воздух от табачного дыма сизый, все растерянные и возбужденные, женщины в слезах. Жена сейчас где-то, вдова… Жену Сережи он неплохо знал по майским и ноябрьским встречам на демонстрациях — смешливая, восторженная… Пацан у них… как же зовут его… тоже Сережа, вспомнил. А жена — Наташа.

Потом возился с делом, просматривал отчеты коллег. Злое существо человек… или это жизнь злая. Товарищ погиб, а человек живет… История маньяка захватывает, раздражает… Перечитывая медэкспертизу по Ширшиковой, совсем было забыл о погибшем товарище, а потом — по ходу изучения карты района — разом все вспомнил, большим пестрым комом. И про то, как разговорились однажды после службы в стекляшке в парке Эрмитаж, и Сережа рассказал, как его собака в детстве (в Сережином детстве, но и в своем, щенячьем) погибла под грузовиком, и про скотину Циписа, которому до вышки теперь устроят коллеги Покровского существование хуже, чем вышка, и еще сцены какие-то, как в кино без звука.

Шагают Сережа с женой на майской на демонстрации, маленький Сережа у большого на загривке.

Оторвался от бумаг без двух минут до совещания, пошел к Жуневу.

Жунев, Покровский, Настя Кох, Кравцов, Фридман, Гога Пирамидин. Только Семшов-Сенцов, как всегда, в разгонах.

Жунев достал — нет, не коньяк, бутылку теплой водки, шесть рюмочек с чеканкой.

— По пять капель надо, — сказал. — Давайте, не чокаясь.

Разлил грамм по двадцать, встали, выпили.

— Давайте, у кого какие новости… У меня одна есть, — Жунев глянул на часы, — но попозже. Фридман, расскажи про Калугу.

Выглядел Фридман побито, красный и взъерошенный, но к докладу приступил уверенно. Вытащил тонкую папочку из новенького «дипломата» (больше в нем ничего не было, заметил Покровский). Гиря, летавшая в Чапаевском, несла на себе личное клеймо опытного поверщика Игнатьева. Поверщик запомнил этот случай, поскольку проверял, то есть поверял гирю за неделю до дня Циолковского.

Кафе номер семнадцать с правом выездной торговли было под естественным подозрением у компетентных органов. Даже в магазинах гири выпиливают, чтобы меньше весили, хотя в магазине покупателю легче сосредоточиться и понять, что его обжуливают. А выездная торговля — толкотня на свежем воздухе, успевай шашлыки с шампуров стаскивать, «куда, дамочка, лезете, словно без мыла, вас здесь не стояло» — сам бог велел мухлевать. Были на это кафе сигналы, поэтому устроили две поверки с коварной паузой в две недели. Игнатьев и удивился во второй раз, что гиря в комплекте новая, только что получена из треста. Якобы, когда на день Циолковского кафе разворачивало буфет в парке, там кто-то и украл гирю, или еще как-то она потерялась, укатилась в траву. Игнатьев был уверен, что грамм до ста веса из нее перед парком выпилили, потому и потеряли, но доказать не мог.

Но ошибался поверщик Игнатьев, ничего из гири не выпилено. Неясно лишь, каким манером перенеслась гиря из Калуги в Москву.

— А как отмечают день Циолковского? — спросил Покровский.

— Еда всякая, лимонад, песни на эстраде… — торопливо пояснил Фридман. — Массовик-затейник. Конкурс на столб лезть…

— К звездам?

— Нет. Наверху столба корзинка с продуктами и бутылкой.

Тут Покровский вспомнил про Сережу Углова, и ему стало стыдно за шутку про звезды. И тут же еще вспомнил один разговор с Сережей Угловым… Ну-ка, ну-ка…

Попросил Жунева включить вентилятор. Тот включил, но вскоре автоматически выключил. Совсем не душно.

Тайны вчерашнего пленения Фридмана Покровский до сих пор не знал. Утром не до этого резко стало, и сейчас речь не зашла.

Кравцов доложил результаты следственного эксперимента: однозначные.

— Считаем, значит, что кирпич на ветераншу упал сам по себе, в рамках всесоюзного разгильдяйства? — уточнил Жунев. — И между первой бабушкой и прочими нет никакой связи?

— Или маньяк подражает кирпичу, — неожиданно для самого себя сказал Покровский. Конечно, мысли следует сначала обдумывать, чем швыряться ими, но оперативное совещание это такой коллективный мозг, так что — нормально.

— Подражает кирпичу? — нахмурился Жунев.

— То есть такая связь, что маньяк услышал про первую старушку и решил: а ну-ка я тоже так попробую? — догадался Кравцов.

— Например, — с задержкой кивнул Покровский. — Или даже не услышал, а почувствовал.

— Что почувствовал? Что? — спросили почти одновременно Жунев и Настя Кох.

У Насти Кох туфли на низком каблуке, откровенно старомодного вида («Как у Крупской», почему-то подумалось Покровскому, хотя знать он не знал, что за туфли носила Крупская, может босиком все время ходила в знак солидарности с пролетариатом) и на шнурках. Один шнурок коричневый, а другой черный. Какой-то, наверное, порвался, а Настя принципиально продемонстрировала самой себе пренебрежение к внешности.

— Я как понимаю: маньяк, и вообще любой сумасшедший, от нас отличается тем, что у него одни черты личности преуменьшены… раз ему старушек не жалко… а другие преувеличены. Он мог на своей волне поймать что-то такое прямо из космоса, идею насилия над пенсионерками…

Говорил и сам к себе прислушивался, именно ли это он хочет сказать или что-то тут еще другое есть, ускользающее.

— Это ты загибаешь, — сказал Гога Пирамидин.

— Почему? Безумие — страшная сила.

— Крысы звуки слышат на других волнах, маньяки тоже, возможно, могут, — поддержала Покровского Настя Кох.

Миша Фридман вполголоса возразил ей, что это не только крысы, что у животных вообще иначе, чем у человека, устроено, но, поймав на себе взгляд Жунева, замолк.

— Из космоса не думаю, — сказал Жунев. — А слышать мог. Даже видеть мог, сука. Проходить мимо.

Закурил. Гога Пирамидин тоже закурил, и Настя Кох тоже. Покровский не курил, Кравцов как раз пытался бросить, Фридман покуривал, но не решился сейчас, а только приоткрыл пошире, поймав взгляд Жунева, форточку.

— Или так, — сказал Покровский.

— Всю жизнь мечтал крошить старушек, а тут увидел подсказку и сорвался с катушек, — сказал Жунев. — Допустим! Но что из этого следует? Для нас с вами?

— Усилить поиски у ипподрома? Если видел, значит, близко живет или работает, — предположил Кравцов.

— Просеиваем и так плотнее некуда, и у ипподрома, и на «Соколе», и везде, — решительно сказал Пирамидин. — Собесы, общежития, твою туда, уличная торговля, поликлиники, сторожа всякой мелкой дряни, вахтеры всех научных институтов, их там как грязи, НИИ патологии, НИИ хренологии… Примет нет!

— С приметами и дурак найдет…

— А что в милиции про отсидку Кроевской? — спросил Покровский у Кравцова.

Ничего. В милицию на «Аэропорт» Кравцову пришлось ехать лишь для того, чтобы получить номерочек какого-то лубянского телефончика. Не могли по телефону сказать телефончик — секретность.

— Я так и думал, — кивнул Покровский. — Политическая или что-то такое.

Миша Фридман шевельнул ушами на слове «политическая». Слушает, возможно, «голоса». «Есть обычай на Руси в восемь слушать Би-би-си». Ничего, начнет в розыске работать, не до голосов станет.

— Нам-то вряд ли есть разница, — сказал Жунев, убрал бутылку в стол, чтобы глаза не мозолила. — И для маньяка не было. Ты, Кравцов, конечно, на Лубянку сходи… Но толку не будет.

Настя Кох рассказала о работе с психами по списку из ПНД. Посетила человека, который купил китайский ковер и видит, как ночами на нем проявляется флуоресцентный рисунок Мао Цзэдуна в гробу… А ведь он жив, Мао! Посетила другого человека, у которого аллергия на людей. Выходить иногда приходится на улицу, и это для него дикий стресс — даже от вида двуногих (только так людей называет) дурно, а если кто попытается заговорить, то просто караул. Прибегает обратно, наполняет ванну водой, сидит в ней неделю — отходит.

Очевидное преимущество советского умалишенного над буржуазным, подумал Покровский. У них-то там, все время рассказывают, ломовые цены на воду, на электричество.

Зазвонил телефон.

— Да, — сказал Жунев в трубку. — Да, пусть проходит и заходит в кабинет.

Ага, Жунев обещал новость…

— А вот сейчас скажи, Михаил, — спросил Жунев, положив трубку, — продолжаешь ли ты настаивать на своей версии вчерашнего с тобой вечернего происшествия?

— Я как было написал, — едва слышно произнес Фридман. В пол смотрит.

— Возвращаясь с оперативного задания из Калуги на личном автомобиле, — зачитал Жунев по бумажке, — увидел на светофоре в соседнем автомобиле «Жигули» свою близкую интимную знакомую рядом с неизвестным молодым человеком на водительском месте. Моя знакомая оказывала молодому человеку знаки ласки. Знаки ласки, хорошо пишет, стервец!

Миша сидел как рак. В смысле, как вареный по цвету.

— Интимную знакомую уже имеет, если не брешет, — издевался Жунев.

Миша сопел.

— Охваченный ревностью, я непростительно забыл о своих служебных обязанностях и погнался за автомобилем «Жигули»…

Ай да Фридман! Из дальнейшего следовало, что погоня за «Жигулями» привела Фридмана на его двоюродном «Москвиче» в Фили. Там близкая интимная знакомая и неизвестный молодой человек якобы вышли из машины и проследовали в одно из аварийных строений. Фридман, снедаемый жаждой мести, поспешил за ними, но внутри аварийного строения было темно, преследуемые вышли через другой выход, а дверь за Фридманом захлопнулась, и он уже никакого выхода не нашел.

Через несколько минут по ноль-два поступило анонимное сообщение, что сотрудник милиции заперт по такому-то адресу, через час Фридман обрел свободу.

— Не за «Волгой» погнался, за «Жигулями»?

— Да… — подтвердил красный Фридман.

— А кто позвонил, что ты заперт?

— Не знаю.

— Ты понимаешь, что если я дам ход этой ксиве, конец твоей школе милиции? — спросил Жунев. — Поедешь срочную отбывать в Чучмекстан или к себе в Биробиджан.

Фридман молчал, шмыгал.

Отворилась дверь, вошел Панасенко. Фридман чуть не вскочил при его виде, но удержался и просто насупился еще пуще прежнего. Кравцов тоже слегка напрягся.

— Вся честная компания, — протяжно сказал Панасенко. — Как здоровье?

Последний вопрос был адресован лично Фридману, тот не ответил.

— Значит, я правильно понял, — сказал Жунев. — А ты, Панасенко, зря ржешь.

— Врешь, начальник, я и не думал ржать.

Панасенко действительно был серьезен. Это Покровский ржал про себя.

Да, а Серега Углов — в морге. Можно представить, что сейчас с Наташей…

— Думаешь, я тебе статьи не найду? — спросил Жунев Панасенко. — Ты представителя органов при исполнении запер… мать твою!

— При исполнении? Что же он исполнял? Полонез Огинского?

Полонез этот — не сам, разумеется, а его название, хотя там и мелодия простенькая — все знали благодаря одноименному фильму, который часто крутили по телевизору. И потому, что Огинский был поляком (а народная Польша в прошлом году праздновала какую-то дату), и в преддверии юбилея Победы, а фильм про войну.

— Или без статьи тебя самого в сарае… — кипел Жунев.

Панасенко презрительно чуть качнул головой, как бы сбрасывая неинтересную тему.

Жунев явно сейчас на взводе… Лучше упредить.

— Григорий Иванович, вы с чем пожаловали? — спросил Покровский Панасенко.

Тот неспешно сел.

— Накануне убийства тети Нины, в районе двадцати двух, какой-то хрен отирался ровно на месте убийства, присматривался.

На руке у Панасенко татуировка, на запястье, ГРИША вытатуировано, и ведь у Жунева забавным совпадением на том же месте татуировка с именем.

— Это от бандюков твоих сведения? — это, конечно, Жунев спросил, вытирая со лба пот большим платком в бело-голубую клетку.

— Сведения от надежного человека, знающего толк в предмете. Человечек что-то выглядывал или кого-то ждал. Среднего роста, плотный, был в светлой, возможно серой короткой куртке, ушел из Чуксина в сторону станции. Руки в карманы, немного сутулится.

Бадаев ходит в куртке руки в карманы. Правда, кажется, не сутулится.

— А лицо этого человечка видел ваш человек? — спросил Пирамидин.

— Лица не видел, но опознает по фигуре, если предъявите кандидата. Неофициально, конечно.

— Ох ведь ты… — начал Жунев, и некоторое время они еще пособачились с Панасенко, которого это даже, кажется, слегка развлекло: мент злится, а укусить не может, и еще два мента — Кравцов и Фридман… Панасенко не знал их фамилий… еще два сопляка сидят и ненавидят, но тоже укусить не могут. В каком-то смысле эта сцена и Покровского развлекла, но показать загадочному информатору некого, подозреваемых нет, а информатор дней через десять уедет на юг.

Сколь долго подозрительный тип топтался, неизвестно, информатор застал минуту, две. Вел он себя спокойно, не дергался, но информатор человек опытный и сразу подумал, что типчик здесь что-то выкручивает.

— Это он, к гадалке не ходи, — говорил Панасенко, Жунев с напускной брезгливостью возражал, что человек по сотням причин мог топтаться на месте будущего убийства. Потом встрял Гога Пирамидин, сказал, что информация любопытная.

— Я пойду квартиру вашей тети смотреть, не хотите со мной? — сказал Покровский. — Сегодня или завтра.

— А зачем ты пойдешь? — нахмурился Панасенко. — Что тебе с тетушкой неясно?

— Испытываю непреодолимое желание, — сказал Покровский.

Ответ этот Панасенко не то что смутил, но как-то сбил.

— Были уже ваши в квартире, — сказал недовольно, но без прежней категоричности.

Договорились в результате на завтра. Простились с Панасенко почти мирно, он даже довольно вежливо выразил сочувствие по поводу траурного фото в холле Петровки. Тем не менее, едва Панасенко исчез, Жунев спросил:

— Что думаете, от себя подозрения отводит? Наплел нам тут близ Диканьки…

Покровский отлично видел, что Жунев Панасенко не подозревает, просто пар выпускает. Но Кравцов отреагировал всерьез:

— В квартире, между прочим, прописана дочь Панасенко. Ему выгодна была смерть тети!

— Ты бы тоже прописал к одинокой тетушке свою дочь, — сказал Покровский. — Все так делают.

— Ты что, забыл, сколько старушек полегло? — выкруглила глаза на Кравцова Настя Кох. — Ты думаешь, это он маньяк, Панасенко?

— Я тут вызнал — он к слепым подбирается, — сказал Жунев.

— К слепым? — осмелился спросить Миша Фридман.

— Ты бы помолчал, сын Сиона многомудрый, — взорвался Жунев и швырнул в Фридмана его объяснительную. — Порви свои каракули. Зачем ты следить за Панасенко вздумал, объясни нам своими словами.

Было некоторое противоречие между «помолчал бы» и «объясни», но «объясни» шло позже. Фридман, довольный успехом в Калуге (хотя успех относительный, ну пропала гиря позапрошлой осенью, и что), воодушевленный въехал в Москву и на светофоре заметил Панасенко за рулем «Волги». Вообразил, что он теперь и сам-с-усам, на авто… Решил, дурак, проследить, вот и оказался заперт. Спасибо Панасенке, что сразу 02 позвонил (где еще не хотели верить и выезжать). А то, что потом начал врать, еще большим дебилом себя представил — тут уж вовсе что комментировать.

«К слепым подбирается» значило, что Панасенко внедряется в одно из районных Обществ слепых. Они осуществляют производственную деятельность на льготных условиях, причем председатель с правом финансовой подписи — лицо, как правило, незрячее, и вынуждено доверять зрячему заместителю. В тесном сотрудничестве с таким председателем Панасенко и собирался расширять свой бизнес.

Удобно, трудно спорить. Это, кстати, не только у нас так бывает. Вон, Коммунистическую партию США возглавляет слепой негр, и ничего.

— А вот по существу сообщения Панасенко, — осторожно сказал Кравцов. — Серая куртка, рост, руки в карманах… Вроде приметы, а вроде и не приметы.

— Сильно лучше, чем когда вообще не было, — сказал Гога Пирамидин. — Сутулится — интересно. Будем работать.

Повидав за эти дни сотни человек на местности, он уже понимал, к кому имеет смысл обратиться повторно. У опытного оперативника сутулость и руки в карманах могут сыграть.

Другое дело, что человек в серой куртке может к преступлениям отношения не иметь.

Снова зазвонил телефон.

— Да? — спросил Жунев. — Да. Спускаюсь через пять минут.

Почесал в затылке. На него, понятно, смотрели вопросительно.

— Жена Углова в командировке была в Ленинграде, — сказал Жунев. — Договорились с ее трестом, они ее вызвали телеграммой будто бы по срочному делу. Идет уже на взлет самолет. А я в Домодедово, встречать ее.

— А пацан? — спросил Гога Пирамидин.

— У бабушки.

— И они еще не знают? — в ужасе спросила Настя Кох.

Жунев ничего не ответил, встал, вытащил из-за стола портфель. Подошел с ним к шкафу, стал что-то, не видно что, в портфель укладывать. Гога Пирамидин от души выматерился. Миша Фридман во все глаза смотрел в спину Жунева: мало знакомый с майором человек не заподозрил бы, что именно он решает на Петровке такие деликатные вопросы.

На Лубянку Кравцов позвонил, встречу ему назначили на шесть вечера, через четыре часа с гаком. Покровский посадил его оформлять бумаги, Кравцов был очень недоволен.

До Петровского парка доехали на Фридмане. Гога Пирамидин сразу растворился. Настя Кох пошла по пээндэшникам. Фридману Покровский велел искать в Петровском парке следы асфальта в неурочных местах («В каких местах?!» — «В неожиданных, в любых абсурдных»), а также обратить внимание, не валяются ли где тяжелые предметы, способные стать орудиями убийства в избранной злодеем стилистике.

Сам Покровский отправился в коммуналку Кроевской, полагая застать и Раю Абаулину, которая поздно уходит на работу, и сестру Василия Ивановича Елизавету, что появляется на Красноармейской по четвергам. Застал и ту и другую: можно даже сказать, более чем застал.

С лестницы еще услышал крики и грохот, ускорил шаги, а дверь ему навстречу Василий Иванович заранее распахнул. Словно проиллюстрировал идею, что сумасшедший — существо особое, способен капитана милиции за закрытой дверью унюхать.

— Дерутся! Дерутся! — кричал Василий Иванович, потом резко сделал шаг назад и начал ловить своих мух.

Рая Абаулина металась по коридору. Кругленькая женщина в платке с криком «Мошенница!» швырнула в нее тарелку, тарелка разбилась о стену, Рая заскочила в свою комнату, тут же приоткрыла дверь и крикнула «Звоню в милицию!», хотя телефон располагался в коридоре.

— Я милиция! — поспешил выкрикнуть Покровский.

Рая и Елизавета Ивановна застыли.

Тарелка не первая, полно осколков вокруг. Василий Иванович шлепает ртом, как рыба на карикатуре.

— Мошенница! — грозно указала Елизавета Ивановна на Раю Абаулину указательным пальцем. — Комнатку оттяпала! Воровка!

— Спокойно, спокойно, — отвечала Рая Абаулина. — Отвечать будете за свои слова. Я все по закону. А вы меня покалечить сейчас могли тарелкой.

— Да я тебя! — Елизавета Ивановна метнулась к Рае Абаулиной и попыталась вцепиться в волосы. Покровский едва оттащил, получив в суете по затылку от Раи Абаулиной.

— Воровку покрываете! — кричала Елизавета Ивановна.

После освобождения комнаты в коммуналке государство могло вселить туда повзрослевшего детдомовца, например, или очередника. Но могло и передать комнату кому-то из жильцов квартиры, а при наличии льготника даже, может, и обязано было ему передать, Покровский в точности не знал правил. И уходила спокойно комната инвалиду Василию Ивановичу, в ЖЭКе это подтверждали, дело — считала Елизавета Ивановна — оставалось за малым, за оформлением документов. Но вдруг выяснилось, что буквально месяц назад Рая Абаулина прописала в своей комнате племянницу из деревни Великие Гнезда, и ситуация перевернулась, теперь именно это семейство оказывалось самым нуждающимся, если считать норму в метрах. Комната поплыла в новом направлении.

Как раз сегодня узнала в ЖЭКе Елизавета Ивановна эту страшную новость, и хорошо ее кондратий прямо там не хватил, на шатком стуле с продавленным картонным седалищем, средь грязно-салатовых стен. Две комнаты можно превратить по обмену в однокомнатную квартиру, и сама Елизавета Ивановна тоже ведь где-то живет. Допустим, у нее еще комната, а три комнаты… Но теперь это уже неактуальная арифметика.

Елизавета Ивановна выдвинула несколько энергичных предположений, как ухитрилась Рая Абаулина прописать племянницу поперек московских правил, ответа по существу не получила, вот и пошли в ход тарелки. Рая Абаулина потом сказала, что, в общем, сестру соседа понимает и зла на нее держать не станет, что Елизавета Ивановна вообще «не такая», а тут ясно, квартирный вопрос, и Василий кивал головой, кричал: «Не такая!» Но и Раю Абаулину надо понять, племяннице-то где-то жить надо. Елизавета Ивановна кричала, что никакой племянницы тут отродясь не бывало, а Рая Абаулина отвечала, что как же, почти каждый день заходила, и Василий Иванович кивал головой, кричал «Ходят! Разные ходят! Крашеных много!» Прямо сейчас? Нет, прямо сейчас она в деревне, но скоро переберется в Москву окончательно. Сколько, кстати, будет опечатана комната? А сколько длится следствие? Ясно. А… Золотые зубы оказались у Раи Абаулиной, вот что. Не меньше двух в нижнем ряду. Вчера в ресторане Покровский этого не разглядел. Но вообще помятая, растрепанная, разгоряченная схваткой Рая казалась сейчас почти красивой в этой растрепанности своей, с веселой размазанной косметикой. Чертыхаясь, пошла перекрашиваться.

С Елизаветой Ивановной на интересующие Покровского темы побеседовать не удалось, она то кричать начинала, то за сердце хваталась и на стул плюхалась. Ладно, позже. А с Раей Абаулиной разговор вполне получился. Она даже, направляясь в ресторан, не сразу на трамвай пошла на Ленинградку, а проводила Покровского до Петровского парка. Ну, путь не дальний, но все равно приятно.

По дороге Покровский развивал прилипчивую тему жилплощади. Сказал, что рад за Раю, что у нее так удачно все в этом смысле с племянницей складывается.

— Жила в деревне, а тут хоп — сразу в Москве! Замечательно!

— Да, — осторожно согласилась Рая Абаулина. Не могла понять, что у Покровского за интонация. И спохватилась. — Забот на мою голову, хочет в техникум, а в тот техникум еще поди протырься. В деревне вторая еще подрастает…

— Это все ерунда, — беспечно перебил ее Покровский. — Главное, есть где жить. А потом можно одну племянницу за Василия Ивановича замуж. Туда-сюда…

— Туда-сюда? — переспросила Рая Абаулина.

Руки пухлые, сдобные, что называется. Самый цвет. Так и хочется прикоснуться. Чисто тактильное желание, даже до чувственного интереса. Скоро сдоба перейдет решительную черту, потечет, размякнет, как тесто сбегает из бадьи, или из чего оно там сбегает. Но вот прямо сейчас — консистенция идеальная.

— Конечно, туда-сюда и весь сказ! Потом Василия Ивановича в стационар по психиатрической линии, вот уже и три комнатки у вас.

Раиса остановилась, воззрилась на Покровского, определялась с реакцией. Покровский сказал:

— Или двух.

— Что или двух?

— Двух племянниц за Василия замуж, чтобы сам в стационар запросился.

— У нас двоеженство запрещено, — важно сказала Раиса Абаулина.

Хохот наружу не вылился, хотя веселье прямо плясало на резко посвежевшем лице. Есть (или было) такое, кажется, искусство — почти довести до самого до момента, до точки, до влажного взрыва — и сбросить газ, отложить встряску-развязку…

— А машину вы какую покупаете, если не секрет?

— Знаете про машину?! А! — губы презрительно скривились. — Обсос вам сказал? Я при нем сказала подружке, что жду открытку. «Москвич» покупаю, не барыня. Денег брат дает. Отец племянниц, Сашка. Он бригадир в колхозе, серьезный мужчина. Колхоз у нас миллионер, так что…

— Очередь-то длинная.

— У меня появилось ощущение, что возьмет да ускорится.

Смотрит лукаво. Охотно включилась в игру.

— А как вы Николая Борисовича назвали? Атосом?

— Не Атосом, а обсосом! — рассмеялась Рая Абаулина. — Скажете, Атосом. Много он вам порассказал?

— Как раз не особенно. Не склонен лезть в чужие дела, несколько раз повторил.

— А что он мог рассказать? Что ко мне подруги заходят и племянница? Что меня мужчины на машинах подвозят? Это, знаете, я право имею…

— А к нему кто-то ходит? — спросил Покровский. — К Бадаеву?

— К нему-то… Не сказала бы. Когда я только заехала, ночевала иногда одна… И потом приходили еще какие-то. Но редко.

— К вам приставал?

Рая Абаулина ответила буднично, деловито:

— Лез, конечно. Получил полотенцем по мордасам, больше не лезет.

— То есть предметом он интересуется, но к нему не ходят. Сам, может, к кому ходит?

— Дома всегда ночует. Я, знаете, — Рая Абаулина перешла на доверительную интонацию, почти на шепот, — что думаю. Он же там у себя в ЦСКА какой-то мелкий начальничек. Вот и прижимает подчиненных бабенок по бытовкам. Раз-раз, отстрелялся, даже конфет покупать не надо… Дело известное.

Рая Абаулина улыбнулась кривовато, с элементом цинизма, что скорее подошел бы мужчине-руководителю, которого такое мироустройство вполне устраивает, чем возможной жертве этого мироустройства.

Небо ясное, освещение на аллее не то, что в ресторане или в коридоре коммуналки. Не только задорный блеск глаз видно, не только сливочную кожу, что отливает молодостью и здоровьем, но и прыгающие подушечки под подбородком… Им, впрочем, еще нужно время, чтобы взять власть.

И платье кримпленовое великолепное, со сложным абстрактным узором, фиолетовое, лиловое, лимонное, в Дом кино не стыдно, а сверху чудовищным диссонансом — пушистая розовая кофточка.

Чуть-чуть щурится, зрение, наверное, не идеальное… Очень трогательно.

Рая Абаулина, кажется, не могла понять до конца смысла того взгляда, которым Покровский ее окатывал.

Есть ощущение, что мент проявляет симпатию, но это, наверное, наигранное. И вообще непонятный… Что за шуточки про замужество на Василии? И, кстати, в чем дело-то вообще!

— Непонятно, что вы выведываете! Весь район знает, что маньяк старушек убивает, — Покровский почувствовал, что Раю Абаулину передернуло. Но буквально тут же она весело хихикнула. — Не Василий же Иваныч маньяк. И не пупырь. Это я про обсоса. Иногда я его еще пупырем называю. Может, думаете, я маньяк?

И опять хихикнула. И тут же посерьезнела.

— Ужас что… — махнула рукой. — Вы уж его найдите скорее. Но что вы про нас-то выспрашиваете?

Покровский вздохнул.

— Понятно. Найти не можете, тычетесь куда попало, — справедливо заметила Рая Абаулина. — А как думаете, он еще будет? Ну, это…

— Никак не думаю, — сказал Покровский.

В комнате Кроевской Рая Абаулина никогда не бывала. Считала Варвару Сергеевну женщиной сухой и даже высокомерной, но чужая душа потемки, а ничего плохого Варвара Сергеевна никому не делала. Подругу Кроевской Рая не помнила. «Я же сама тут только два года, может, раньше…»

— А вы знаете, что Варвара Сергеевна была в лагере?

— Нет, — растерялась Рая Абаулина. — За что?

— Тайна следствия, — начал Покровский. И добавил: — На самом деле, еще не знаем, там документы затерялись. Выясняем.

— Надо же, — Рая Абаулина сначала состроила изумленное лицо, но тут же сказала: — А что такого вообще-то. У нас половина сидела, половина сажала. Не поймешь часто, кто правый, кто виноватый. Расскажете, когда узнаете, за что?

Сразу смутилась:

— Ой, простите за нахальство такое!

— Ничего…

В парке Рая показала Покровскому скамейку, на которой дважды видела сидящей покойную Варвару Сергеевну.

— Только на этой?

— Да. А я в других местах парка и не бываю. Только здесь иногда прохожу, если иду через «Динамо».

И эта скамейка на отшибе, за спиной Петровского замка, перед тропинкой, что ведет к одинокому зданию на Трудовой аллее, серому, загадочному, за забором, про него ходят слухи, что это вход в «метро-два», а на самом деле оно просто как-то связано с электроснабжением метрополитена.

Но здесь убить старушку не получилось бы, скамейка почти у дороги, парк для нее — только фон. Вдалеке от всего скамейка, но — как на сцене.

— Давно вы ее тут видели?

— Оба раза в прошлом году видела, точно не помню… Ой! — сказала вдруг Рая Абаулина. — А я вас узнала.

— Только сейчас?

— Мне мерещилось, но я не понимала. Да у меня и зрение… Пора очки заводить. Сегодня-то вы в форме, а вчера без формы. Надо же, как форма меняет!

— Как мне лучше? — спросил Покровский.

Рая Абаулина смутилась.

— Одинаково хорошо? — спросил Покровский.

Представил, как на Рае Абаулиной смотрелись бы очки: над большим ртом, такой «чувственным» называют.

— Я вчера плохо помню. А в форме вам точно хорошо, идет.

— А вам лучше без фартука официантского, — сказал Покровский, заодно и пушистую лишнюю кофту с Раи как бы мысленно сняв.

— А я всю жизнь и не собираюсь, — ответила Рая Абаулина с веселым вызовом.

Ушла, качая бедрами… Солнце как раз растолкало тучи, осветило гладкие икры.

Обернется.

Обернулась, улыбнулась. Помахала рукой. Покровский тоже помахал.

Побрел вглубь парка, продолжая заглядывать под кусты и скамейки, в дупла деревьев, дошел до Мишиного «Москвича». Договорились — поскольку было неизвестно, сколько Покровский на тринадцатую квартиру потратит — что Миша к машине время от времени будет и сам подходить. А Миша тут и ждал, нетерпеливо расхаживал, курил… Новую родопину как раз из пачки вытаскивал. Он не только нашел асфальт — маленький, со спичечный коробок, кусок — но и в очень интересном месте, под одной из скамеек.

— Молодец, Миша! — не сдержался Покровский.

— Спасибо, — расцвел Фридман.

— Ты что, на коленях по всему парку?

— Не по всему. Но раз тот кусок был под скамейкой, я и решил повнимательнее посмотреть подо всеми скамейками. А эта недалеко от той.

Да, эта скамейка глубже в парк, но близко к тому же самому краю, примыкающему к Петровско-Разумовской аллее. Покровский сел, посидел и на этой. Прямо по курсу сосна со скворечником, птиц не видно. Что-то здесь… понятно, что. Не только птиц — людей тоже не видно. Эта скамейка, как и та самая, стоит уединенно. Парковый архитектор или кто, распорядитель парковый или парковый агроном, соорудил тут две симметричные зоны, в которые труднее забрести транзитному пешеходу. И вот в одном из таких закутков грохнули старушку асфальтом, а в другом под такой же скамейкой такой же — наверняка тот же самый! — асфальт.

— Вы думаете, товарищ капитан, не случайно тут асфальт оказался? — спросил Фридман.

— А что значит «случайно»? Ветром прикатило?

— Ветром не могло.

— Человек значит притащил. Зачем?

Пошли посмотрели на те большие, что Покровский нашел в канаве. Лежат. Надо забрать для Кривокапы, что им тут лежать. Вышли на проезжую часть, Покровский снова прикинул, легко ли было рабочему зашвырнуть эти куски в канаву прямо с дороги. Зашвырнуть-то легко, но шансы повредить кусты довольно высокие. Вроде в порядке кусты… Ну, можно было перекинуть кусты навесиком, чтобы не дальше улетели в парк, а именно в узкую канаву упали. Миша не понимал смысла этих рассуждений, а тут еще и дальнейшие события отвлекли:

— Настя бежит!

Да, Настя Кох торопится, раскраснелась, споткнулась, чуть не упала, то есть даже упала на колено, бежит дальше, прихрамывая. Покровский и Фридман навстречу:

— Что случилось?

Настя отдышалась, рассказала. Пээндэшник из списка — двадцатилетний парень по имени-фамилии Федор Клюн — живет с родственниками, с двоюродной прабабушкой, троюродным дядюшкой, его приемной племянницей… Шесть человек в трехкомнатной хрущевке на Черняховского, за гастрономом «Комсомолец». В данный момент дома прабабушка, старая, полуслепая, сказала, что Федька «гуляет». Настя поймала на улице постового милиционера, оставила его дежурить, сама быстро в парк.

— Настя, погоди, а что такое там, что надо милиционера и ты к нам рванула?

— Да галоши, галоши!

Галоши в прихожей, именно сорок четвертого, по прикидкам Насти Кох, размера, и еще Федор Клюн, если верить данным из ПНД, «хорошо физически развит».

На Мише до Черняховского — минута езды. Первый этаж. Милиционер, совсем молоденький, усы не обсохли, встретил их у порога квартиры. Кровь на лбу. Увидел Покровского в форме, встрепенулся:

— Здравия желаю, товарищ капитан! Сержант Молодько!

В квартире обнаружилась древняя старушенция, жевала что-то и одновременно вязала. В лиловом пластмассовом шаре у нее под стулом приплясывал клубок шерсти.

«Федька герб взял. Гулять убег», — прокомментировала, не переставая жевать и вязать.

Молодько, выяснилось, сидел в коридоре на стуле. Двухметровый Клюн прибежал со стороны двора и, чтобы сократить путь, запрыгнул в одну из комнат через окно, схватил там герб, Молодько поспешил на шум, Клюн вылетел из комнаты и гербом, который держал на отлете, просто сковырнул сержанта с дороги. Молодько впечатался головой в стену, даже сознание потерял.

— Я ему нашатырь. Да пока до кухни дошкрабала, да пока обратно с нашатырем, он и очнулся, — объясняла старушенция.

А Федор Клюн усвистал.

И что за герб?

— Вы все о гербе каком-то говорите, что за герб?

— Да Федька герб притащил со стройки, неделю уж. Стоял у телевизора, все царапались об него. Я говорю, Федька, собачий ты сын, унеси ты герб от греха подальше…

— А что за герб? С какой стройки?

— Сказал, со стройки.

— Большой герб?

Показала косую сажень, метра полтора.

Глаза у бабушки прозрачные и еще такой вроде как белесой пленкой покрыты. Но что-то, кажется, видит.

— Такой огромный?

— Большой герб, говорю вам, — рассердилась бабушка.

— А из чего он?

— Железный, из чего еще, — тоже сердито сказала, будто не из чего, кроме железа, предметов и не бывает.

Интересно. Железным гербом по макушке. Но что за герб-то вообще?

— Это герб СССР?

— Да кто ж его знает!

— А что на нем нарисовано?

— Да почем мне знать! Обычный герб.

А галоши у порога — да, сорок четвертый. И новые.

Милицейский жигуль, веселый, свежий, ярко-желтый, ярко-синий уже подъехал: Фридман сразу позвонил от соседей, а отделение тут — то самое, из которого Кравцова в КГБ отослали — в двух шагах. А ситуацию объяснять и двух слов не понадобилось: про маньяка все слышали, и на поиски мгновенно бросили человек пятнадцать, включая курсантов, которые пришли в отделение на учебное ознакомление. Федьку многие знали, а кто не знал, так у Федьки приметы броские — огромный, бритый наголо, в синем олимпийском костюме, язык часто высунут… с гербом каким-то, черт бы его драл.

У подъезда столпились соседи, местные милиционеры стали их разгонять, но Покровский вмешался, поговорил с людьми: все как один называли Федьку психом неагрессивным, дважды прозвучало «мухи не обидит».

Милиционера Молодько страшный Федька не хотел, конечно, повредить, а просто не заметил. И сержанту так показалось, и старуха однозначно заявила:

— Да Федька не видел его! Не хотел стукнуть! Федька мирный. Гулять побёг.

Вышли на улицу, на скамейку. Покровский отправил Фридмана в «Комсомолец» за яблоками и кефиром.

— А…

— Без нас поймают такой толпой.

Причем быстро поймают, но дознание, протоколы, родственники, возможно, и санитары — все это до ночи, а если Федька окажется реальным подозреваемым, то и до утра. Так что осмотр комнаты Кроевской переезжает, похоже, на завтра.

— Как думаете, это он? Бабушек? Федор Клюн? — спросила Настя Кох нетвердым голосом.

Настя уже пять лет на оперативной работе, всякого насмотрелась, вместе с Покровским брала с поличным одного нездорового фотографа, который в морге снимал жонглирование отрубленными конечностями и называл это прорывом в искусстве, но маньяк — все же личность совсем с Луны.

— Он! — коротко и грозно раздул Миша Фридман волосатые ноздри. Тут же смутился. — Очень похоже…

Очень похоже Мише было, конечно, прежде всего потому, что очень уж хотелось поскорее поймать злодея.

— Наш-то хладнокровный и аккуратный, а этот какой-то бешеный псих, неорганизованно носится, — сказал Покровский.

Достал платок, вытер губы, запачканные кефиром. След явно ложный, одно утешает, быстро найдется Клюн. Конец рабочего дня, людей на улице навалом, школьники во дворах, люди с собаками, толкотня у магазинов. Громадный человек в синем костюме с громоздким предметом в руке куда побежал? Многие видели, за угол побежал, в ту сторону, в эту, получалось сначала, что в сторону улицы 8 Марта, будто сам наладился в стационар, а герб привлек в качестве доказательства готовности к госпитализации.

— Не герб он тащил, а орден какой-то!

— Не какой-то, а Трудового Красного знамени! Я еще удивился, толстяк с орденом Трудового Красного знамени… Такой, метр в диаметре. С крыши какой-то…

Потом маршрут уточнился — чуть дальше, к Верхней Масловке бежал Клюн, и все с орденом. Поехали на Масловку. На повороте, что к Петровскому парку, застрял грузовик, из-за этого и трамвай не мог проехать, перегородил «Москвичу» дорогу. Покровский вышел из машины, позвонил из автомата на Петровку. Кравцов сходил на Лубянку, там его строго выспросили, чего и как, милостиво разрешили посмотреть дело Кроевской Варвары Сергеевны. Да вот только архив до половины шестого. «Пришли бы раньше, сегодня тогда и посмотрели бы, а так завтра». — «Вы мне сами назначили на шесть!» — «Завтра, значит, приходите».

Из будки вышел, подскочила Настя Кох: обнаружено здание, в которое вбежал человек с орденом. Еще один конструктивистский дом, но, в отличие от желтого хлипкого, в котором жила Кроевская, этот серый и крепкий. Городок художников так называемый, мастерские.

В небольшом холле груда старых подрамников, красно-белая бочка с иностранной надписью. Длинный пустой коридор, мрак, две-три лампочки горят, едва виднеются мутные очертания изваяний. Лестница наверх уходит, заляпанная белилами.

На площадке второго этажа сидел на подоконнике заросший человек в тельняшке, настраивал балалайку, курил папиросу. Банка из-под бычков в томате под пепельницу. Увидел милиционеров, не удивился:

— Вы на пьянку? Это у Гурьева. Прямо до конца слева.

— А человек такой здоровый…

— С орденом? Тоже у Гурьева.

Еще крикнул в спину что-то вроде «тоже щас приду»… Не пришел, кстати.

Из-за двери мастерской Гурьева раздавались веселые голоса, играла музыка. Покровский толкнул дверь.

Взорам стражей правопорядка открылась типичная мастерская художника-халтурщика из журнала «Крокодил». Через огромное скошенное окно лилось мягкое вечернее солнце, безжалостно высвечивало нравы и быт. Тут и там стояли и висели обрубки и болванки доярок, трактористов и сталелитейщиков. Ящик с пустыми коньячными бутылками, пол-ящика полных, пустые, полные и полуполные бутылки из-под других и с другими спиртоносными напитками катались по полу, передавались из рук в руки. Женщина в черном платье, задранном высоко, в черных колготках, с большой задницей спала на диване, лицом к спинке. Намандариненная девица в летнем комбинезоне желтого и зеленого растительного орнамента, с ярко-красными губами, кокетничала на продавленной софе с рыжебородым дистрофиком в коротких брюках и рыжих носках. Стол завален объедками, ошметками, окурками, тарелками, макаронами. Тут и там маячили мольберты и планшеты с небрежными эскизами и набросками. Большой рыжий кот флегматично жевал под стулом рыбий хвост. Кто-то нервно ходил. Краснолицый толстый человек в шортах — хозяин мастерской, судя по центральному месту в композиции, — закинув ногу на ногу, курил сигару. Два молодых человека в узких черных пиджаках и в красных галстуках, в белых штанах, в кедах на босу ногу навострили карандаши над большими альбомами, нацелились на подиум.

На подиуме сидел Федор Клюн в синих тренировочных штанах с голым торсом, волосатым свисающим животом, с высунутым языком, с дюралевым массивным орденом Трудового Красного знамени в обнимку.

Спал Покровский мало, вернулся накануне поздно, ел еще бутерброды с сыром на темной кухне, под отдаленную музыку (включил пластинку в комнате), под свет из коридора (над головой не хотел зажигать). Потом от переутомления долго не мог заснуть. Разрозненные куски асфальта кружились меж фонарей и деревьев, и Покровский хотел сбить эти куски — не как вертолеты сбивают, а сбить в целостную, так сказать, картину. И ему даже показалось, что получилось, что он постиг смысл этого парящего асфальта. И тут Жунев звонит… за пять минут до будильника. Девяти не было, Покровский приехал, зевая, в Соломенную сторожку, то есть на улицу Соломенной сторожки, в квартиру или на квартиру Нины Ивановны… Предлоги путались, как и мысли.

Панасенко, который приехал еще раньше, ждал от Покровского конкретных вопросов.

— Ваши? — спросил Покровский про несколько пакетов с авоськами, что обнаружились в комнате под столом.

Штук двести авосек из красной крепкой нити. Хорошо сплетены.

— Мои, чьи ж еще, — сказал Панасенко. — Никак не вывезу. Подарить парочку?

— Это вы при понятых, Панасенко? Как не стыдно! — Повернулся к понятым, пояснил: — Отсюда ничего нельзя выносить без протокола. Даже мне, милиционеру. Все действия — только с вашей подписью.

Понятые — молодая парочка, снимают квартиру в этом подъезде — растерянно кивнули. Неудачно выбрал понятых местный старшина. Молодые с трудом высиживают несколько часов, если серьезный обыск. Елозят и отвлекают. И с их стороны недальновидным было согласиться пойти в понятые. Не сообразили спросонья или испугались отказаться, живут-то по этому адресу без прописки. То есть в теории все это неудачно, а на практике вышло удачно, все закончилось через час. Да, Покровский планировал к Нине Ивановне всерьез и надолго, но график дня сломался в самом начале. Теперь, чтобы под Жунева подстроиться, надо быстро Соломенную сторожку покинуть. Можно было вообще отменить, но из-за Панасенки не стал отменять.

Туфли у Панасенко дорогие, лаковые, с узором. Красное лицо — пьет, видно, как следует. Ранняя седина, настороженные глаза с припухшими веками, толстые сочные губы, наглые, крупный нос.

— Ты чего меня разглядываешь?

— Инструкция.

— Что ты лепишь, капитан? Зачем ты меня позвал? Что за ходы вообще… Ты здесь маньяка ищешь?

— Вы могли не приходить, — заметил Покровский. — Я спросил: если хотите.

— Ты объясни, зачем тебе квартиру смотреть!

Панасенко и раздражен был, и ссориться не хотел. Было видно, что говорит — по своим понятиям — сдержанно. Покровский сказал, что личности жертв тоже имеет смысл изучать при поисках маньяка. Панасенко нахмурился.

На самом деле Покровский, в частности, хотел услышать, что Панасенко будет говорить о тете, и услышал.

На кухне (холодильник «Минск» забит до отказа продуктами, под подоконником естественный холодильник тоже забит, в шкафу пуд круп), что да, от привычки скупать гречку Нину Ивановну, которая такое пережила, что нам и не снилось, отговорить не удается. Но продукты у нее не пропадают, привозит в семью Панасенко столько готовки, что жена еще и своей сестре иной раз перекинет.

В комнате у столика со швейной машинкой, что нет, ни хрена подобного, тетка шьет для себя и для детишек Панасенко, а к надомной деятельности он ее, конечно, не привлекает, тетку-то родную.

Покровский спросил, как Панасенко относится к бригадному подряду, внедряемому в экономике смелому эксперименту, участники которого получают зарплаты, сколько заработали, а не сколько в Госплане нарисовали. Панасенко с сомнением глянул, отвечать ли, Покровский был серьезен, Панасенко сказал, что если Покровский не чурбан в погонах, то понимает, какая туфта этот подряд, когда у одной бригады, твою мать, подряд, а смежники как чесали меж ног, так и чешут. Покровский кивнул.

Секретер с пачкой бумаг — интересное место. Конверты с рецептами, вырезанными из печатной продукции, с квитанциями, с письмами-открытками. Покровский, прикасаясь к бумагам, почувствовал, что Панасенко не слишком доволен. Перехватил его взгляд вглубь секретера, спросил:

— Думаете, найдем тут что-то, что прольет свет?

— Нет… — недовольно ответил Панасенко. — Она на очереди на телефон стояла, надо очередь на нас переоформлять, а документов на телефон у меня дома нет. Может тут… Я посмотрю…

— Нет, — остановил его Покровский. — Не посмотрите.

Скромный итог визита: в бумагах, не исключено, можно найти что-нибудь интересненькое, связанное с эксплуататорской деятельностью Панасенко на теневых нивах советской экономики, но абсолютно нет ощущения, что цеховик станет фигурантом дела о мертвых пенсионерках.

С Кравцовым Покровский встретился в кафетерии гастронома на Ленинградском проспекте, близ ипподрома. В доме, покрытом странной резной вязью, будто это не дом, а слоновая кость. Взял сладкую неприятную жидкость «кофе с молоком и в кавычках» (так охарактеризовала однажды напиток подобного качества судмедэксперт Марина Мурашова), бутерброд с сыром и еще поллитровый кефир в молочном отделе гастронома. Кравцов как ни в чем не бывало съел два бутерброда с заветренной вареной колбасой, Покровский старался не смотреть, как он ее в рот запихивает, запивает «Буратиной». Без жидкости такую колбасу не пропихнуть в себя, она наполовину из бумаги состоит, из той заскорузлой, цвета грязи, в которую ее же (колбасу, не грязь) заворачивают. Чем его Мила кормит… Ладно.

В архив КГБ Кравцов приехал сегодня к самому открытию, чтобы уж не могли сказать, что поздно приехал. Хмурый сухорукий архивист молча принес ему дело Кроевской. Сюжет грустный и нехитрый: юная связистка попала в плен вместе со своим полком, потом немецкий лагерь, а потом и советский лагерь.

— Выходит по всему, что просто за то, что в плену была, — осторожно сказал Кравцов, не желая прослыть слишком уж наивным милиционером. — Получается, она несправедливо сидела.

— А если она в немецком плену свастик в голову нахваталась и стала бы их в СССР распространять? — возразил Покровский. — Сколько она у нас сидела?

— Да семь лет, — сказал Кравцов. — Не баран чихнул.

— Период полураспада свастики в голове — шесть лет, — авторитетно заявил Покровский. — А дальше она не так опасна. Шесть лет на полураспад. Еще год сверху для порядка, все справедливо.

— Товарищ капитан, расскажите, как вчера… с этим психом с гербом? — спросил Кравцов уже на улице. — Говорят, абсурд какой-то вышел?

Абсурд — подходящее определение. В капстранах существует «театр абсурда», подошел бы для вчерашней истории. Лауреат аж Государственной премии скульптор Гурьев получил гонорар за советского интеллигента в очках и с циркулем, которого забабахал во дворе какого-то НИИ. К скульптору потянулись друзья-товарищи, ему волей-неволей пришлось уйти в многодневный запой. В один из этих веселых дней Гурьев и познакомился, выглянув за пивом на Масловку, с Федором Клюном. Гурьев славился широтой натуры, частенько зазывал на свои пиршества незнакомых людей.

Клюн у него в гостях сидел в углу, хихикал, нюхал коньяк. Пить ему было нельзя, он это знал и сказал, и Гурьев благоразумно не навязывал, но научил нюхать, что отчаянно смешило честную компанию. А вчера занесло к Гурьеву двух юных студентов из Строгановского училища, и Гурьев решил проверить, умеют ли они рисовать. Сначала думали разместить на подиуме голую фемину, но присутствовавшие дамы не выказали настроя, а тут Федор Клюн зашел и рассказал то, что третьего дня рассказать постеснялся, а именно про орден Трудового Красного знамени, который он якобы нашел на стройке (на самом деле утащил от автобазы, когда орден сняли по ходу ремонта ворот). Гурьев послал Клюна за орденом, тот быстро сбегал, угнездился позировать. А вскоре и милиция подоспела.

Ближайшее знакомство с Федором выявило у него проблемы с самой элементарной координацией, версия о его причастности к хладнокровным убийствам уже по этой причине смотрелась бы вяло. Быстро выяснилось также, что у Клюна полно алиби. Родственники уверяли, что после десяти ему из дома выходить запрещено, и он никогда запрета не нарушает, и не нарушал, в частности, двадцатого и двадцать пятого мая. А с трех до четырех часов дня двадцать второго мая он и вовсе сидел в очереди на приеме к ухогорлоносу в новой поликлинике на Планетной улице, чему свидетель не только кузина, которая его туда сопровождала, но и среди персонала поликлиники наверняка найдутся. Клюн — фигура заметная, тем более он в какой-то момент стал громко комментировать, какие большие в поликлинике тараканы, и его даже пытались два врача урезонить.

Через арку с чугунными лошадьми свернули к ипподрому и сразу налево, на Скаковую. Служебную «Волгу» Покровский и Кравцов заметили издалека. Жунев их немного опередил, стоял уже рядом с аварийным домом, глядел на балкон.

— Отлично просматривается, — сказал Покровский, — с любой стороны.

— Три четверти опрошенных видели человека на балконе, — напомнил Кравцов результаты следственного эксперимента.

— То есть меня, — уточнил Покровский. — А я ловко отскакивал.

— Не сомневаюсь, — буркнул Жунев.

Он и сразу поддерживал версию несчастного случая, результаты принял как должное. Но исключение эпизода из дела о серии убийств — процедура серьезная, Жунев должен был соблюсти формальность, еще раз лично осмотреть место действия и лишь потом утвердить итоги следственного эксперимента. Осмотрел и отсюда, и оттуда, прошелся несколько раз: спорить не с чем.

— Поздравляю, эпизодом меньше. И от Гоги для вас интересная новость.

— Какая?!

В «Гидропроекте» — это чуть за «Соколом», новое высотное здание в виде костяшки от домино — нашелся проектировщик, который видел в троллейбусе в нужном месте и в нужное время человека в галошах с изображением Чебурашки на мысках данных галош. Чебурашки?! Именно. И что он еще видел, свидетель? Он нашелся пока только на словах. Сослуживцы Птушко — такова была фамилия свидетеля — рассказали Гоге Пирамидину, что он рассказывал в институте направо-налево про эти галоши. Сам Птушко выехал на шлюзы, будет через час.

Удивительно, но дал плоды бессмысленный поиск.

Прошлись еще чуть-чуть втроем — растрясти, уплотнить новую информацию… Просто расслабиться. Жунев рассказал, как встречал вчера Наташу Углову.

— Я так и поняла, — сказала она, выслушав сообщение Жунева. — Как мне телеграмму прислали, чтобы не волновалась, я все сразу и поняла. Не беспокойтесь. Я была готова.

Тут же, конечно, выяснилось, что готова она отнюдь не была, и… В общем… Жунев махнул рукой.

— Я бы этого Циписа… — прошипел Кравцов.

Покровский поведал про новые куски асфальта — найденные в канаве (вчера он о них промолчал: обдумывал) и свеженайденный под другой скамейкой. С выводами не спешил: пусть и у Жунева с Кравцовым асфальт повращается в голове. Договорились собраться на Петровке в восемь, в начале девятого. Кравцов, отметил Покровский, обрадовался. Иной молодой человек не хотел бы торчать на работе вечером пятницы, а Кравцов, напротив, не горел проводить его с семьей.

С трибуны стадиона Юных пионеров убирали длинный, многосоставный плакат к 30-летию Победы. Один рабочий стоял на верхних ступеньках приставной лестницы, откручивал проволоку, еще трое давали ему снизу советы. Покровский подумал, что когда проводили следственный эксперимент, громадный плакат висел и на фасаде аварийного здания, с которого упал кирпич, а сегодня его уже не было. Сказал об этом зачем-то, просто как бы поддержал логику: на том доме сняли, теперь тут снимают, жизнь идет.

А Жунев уцепился:

— Нашего балкона ведь не закрывал плакат?

— Нет, на балконе не было, только на фасаде.

— Точно не было на балконе? — спросил Жунев.

— Нет-нет, мы же там все готовили, — стал объяснять Кравцов, а Покровский внутренне вздрогнул.

Да, не было, когда Покровский впервые пришел, не было, когда готовили и проводили эксперимент… А двенадцатого-то мая мог и быть. Чтобы отогнать неприятную мысль, сказал:

— Настолько много и не вешают, тем более аварийный дом, что там вешать и на фасаде, и на балконе.

— Это у нас-то много не вешают, твою мать? — перебил его Жунев и огляделся вокруг.

Многие балконы на окрестных домах, именно балконы, были с трех сторон забраны кумачом.

— Ну-ка, твою мать, — решительно сказал Жунев.

Быстро назад к аварийному дому. Опечатанную дверь Жунев вынес ударом ноги. Забрались на балкон, Покровский перегнулся, изучил бетонные балясины с одной стороны, с другой…

Есть свежие царапины, много, с двух сторон. Значительно выше того места, где висит сейчас заградительная сетка. Да, могла быть здесь проволока, могли плакат приделывать. Может быть, раньше, не на девятое мая. А может, и на девятое.

Ч-черт… В согласии с законом подлости наверняка выяснится, что балкон во время событий двенадцатого мая был обернут в праздничный кумач, и, значит, куда сложнее было увидеть на балконе человека, сбрасывающего кирпич. Зря проводили следственный эксперимент. Вот это прокол так прокол. Зашли в милицию: не она, конечно, отвечает за плакаты, просто под боком отделение. Там объяснили, к кому обратиться в райисполкоме. Дежурный офицер невинно спросил:

— Правда, что Петровка самбистов старушками переодевает маньяка приманивать? А как приманивают?

Жунев рыкнул в ответ нечленораздельно.

Перед расставанием проявилась Лена Гвоздилина, позвонила в машину: Покровскому информация от Митяя с «Сокола». Очень удачно, как раз в ту сторону и ехать.

Кравцов пошел разбираться с плакатами, Покровский в «Гидропроект». Птушко как раз вернулся — маленький, робкий, на фоне массивного и импозантного Гоги Пирамидина как игрушечный.

История такая: в воскресенье двадцать пятого поздно вечером Птушко, проживающий на улице летчика Супруна, между «Динамо» и «Аэропортом», поехал в «Гидропроект». Зачем? Затем, что Птушко с женой пили, все выпили, а закуска осталась. А магазины закрыты, а на работе у Птушко завалялась, если можно так выразиться, бутылка водки. Путь недальний, вахтеры в «Гидропроекте» дружественные, пустят в кабинет.

Смотался быстро за водкой. Ехал обратно в троллейбусе. И тут зашел человек…

— Где тут?

— Да скоро… На «Соколе» или чуть позже. Я сидел такой… не в фокусе. К «Аэропорту» подъехали, когда я его заметил. Он у двери стоял и тут же вышел. Проезд, мне показалось, не оплатил…

— Как выглядел?

— Как выглядел… Похож на мужчину с Кавказа. Невысокий, весь в черном. Сам черный… волосы, в смысле. Кавказец, а может француз.

— Гм… Не итальянец?

— Может быть! Глаза злые… Я мельком видел, когда он выходил уже. Вышел еще так злобно, резко!

— Узнать сможете?

Тут Птушко заранее испугался. Ответил путано, что может, конечно, и да, но возможно, наверное, и нет.

— Я его пять секунд видел! Я сначала галоши увидел, потом и на него посмотрел…

— И что же с галошами?

— В том и дело, что чебурашки на них! Здесь и здесь… спереди прямо.

— Какого цвета чебурашки?

— Серенькие! Или зеленые…

— Вы точно их видели?

Птушко ответил, что первоначально он и сам подумал — мерещится. Но посмотрел во второй раз и в третий. Кроме того, пьет он не так уж и часто, раза два в неделю максимум, только иногда три-четыре, так что до алкоголизма ему, Птушко, как до Китая пешком. Очень уверенно все это рассказал, а в конце вдруг признался, что если уж совсем честно, то начал сомневаться… А вдруг впрямь померещилось.

Покровский видел при этом, с какой скоростью у Птушко зрачки ходят туда-сюда, и подумал, что про «померещилось» он со страху начал, чтобы итальянца кавказского не опознавать. Зарежет, мало ли.

— Ну, зацепка, — сказал Покровский Гоге Пирамидину.

— Пойдете сейчас со мной на Ленинградский рынок, — сказал Гога Пирамидин гидропроектировщику.

— Я на работе! — переполошился Птушко. — И я могу не узнать!

— С начальством вашим решим. А узнать — отчего же не узнать, я рядом буду.

Увел понурого Птушко Гога Пирамидин… Ладно, посмотрим.

К клумбе в Чапаевский парк Покровский попал в 17:10, Митяя не было. Вряд ли не дождался, десять минут подождал бы Митяй. Покровский закрыл глаза — очистить мозг, проветрить… Песню полезно какую-нибудь про себя исполнить… Покровский стал неспешно напевать внутренним голосом «Как всегда, мы до ночи стояли с тобой», думая, что вот есть же традиция у иных народов сидеть в одиночестве и петь вслух, хорошая традиция, но если так поступить сейчас, прохожие граждане занервничают.

На середине песни не выдержал, открыл глаза, не идет ли Митяй. Он как раз — не шел даже, бежал.

Подспудными разговорами Митяю ничего не удалось у Сеньки о встрече Покровского с каркасолазами выведать, и Митяй, по его собственному выражению, «пошел ва-банк». Признался Сеньке, что помогает милиции, и убедил товарища, что дело серьезное. Сенька в свою очередь признался, что скрыла компания от Покровского одну важную вещь, но он, Сенька, не уверен, что можно ее выдавать Митяю. Только милиции тогда уж напрямую! Согласился встретиться с Покровским, но…

— Его мать задержала! То есть вообще не отпустила. Сенька, она говорит, зарос тройками… объявили годовые оценки. Заставляет читать книгу.

— Это не беда, — сказал Покровский. — То есть тройками не надо зарастать, а что не отпустила — ерунда. Их сейчас дома двое, он и мама?

— Да! Брат в армию ушел, а отец запил. Ремонт сделал, Сенька говорит, теперь неделю будет пить в Медведкове с материным братом.

— Какой номер квартиры?

— Сороковая.

Покровскому открыла женщина с полотенцем на голове — лет эдак тоже вокруг сорока, легко поверила, что Покровский из домоуправления по поводу их домашнего ремонта. Не казалась особенно ущемленной. Стройная, свежая, лицо веселое, коленка из халата торчит.

— Сделали, да! Такой, полукосметический. Ванную поменяли, а остальное так — двери, побелка. Обои в одной комнате. А вы почему спрашиваете?

Покровский объяснил, что готовятся новые правила ремонта квартир. «Будто из самого Политбюро инициатива, хотя тут, может, врут». И согласно новым правилам, нужно будет утверждать в ЖЭКе все мелочи, включая выбор обоев.

— А то их выбирать будто бы можно! — возмутилась мать Сеньки. — Какие нашли, такие и поклеили. Глупость какая!

Придержала полу халата, чтобы не отпахивалась.

— Глупость не глупость, а информировать я вас должен. По слухам, любой ремонт в этом году, даже если раньше правил сделан, будет проверен. И если что не так, последуют штрафы.

— Штрафы задним числом? — мать Сеньки не так просто было запугать. — Это разве логично?

— Много у нас логичного? — возразил Покровский. — Знаете, как Брежнев Райкину сказал?

— Как? — оторопела хозяйка.

— Сказал: «Аркадий, логики не ищи!»

— А… А по какому поводу он так сказал?

— Этого я не знаю. Но информация точная.

— А вот у меня, между прочим, информация, что из слива в ванной пахнет черт знает чем, хотя я чем только туда… Зайдите-зайдите, понюхайте, и у вас будет точная!

Шагнула в ванную, Покровский было за ней, но остановился, воззрился на дверной косяк.

— А дверь-то в ванную у вас криво навешена, может застрять в чрезвычайной ситуации.

— Криво? — удивилась хозяйка. — Вроде не криво.

— Да где же не криво! Дружище, рассуди нас, — позвал Покровский Сеньку. — Вот глянь, дверь перекошена?

— Нет… — посмотрел Сенька.

Он, разумеется, сразу узнал Покровского, но тот ему настолько заговорщицки подмигнул, что Сенька ждал развития событий.

— Я же вижу, что перекошена. Можете закрыть изнутри на защелку?

Надежде Алексеевне стоило бы, конечно, подумать, прежде чем запирать себя на защелку при незнакомом мужчине, но Покровский умел внушить доверие. Защелкнула. Покровский схватился за ручку двери.

— Определенно перекошена! Не открывается.

— Как же не открывается, — Надежда Алексеевна отщелкнула защелку, попыталась открыть, Покровский держал крепко.

— Да вот так! Я вижу, типичный структуральный перекос…

— Какой еще структуральный, только что открывалось… — раздавался глухой растерянный голос.

Сенька открыл рот, было видно, еще миг, и он что-нибудь да предпримет.

— Дружище, бери ключи. Там моя машина перед подъездом, написано «Дежурная служба». Сможешь открыть? На переднем сиденье портфель с инструментами, тащи сюда. Будем твою мамахен выковыривать! — громко сказал Покровский, чтобы Надежда Алексеевна слышала и нервничала поменьше.

Слово «мамахен» он прежде не употреблял, а вот услышал его дня три назад от буфетчицы кафе «Сокол» — и застряло в мозгу корявой щепкой, а сейчас выскочило. И добавил шепотом:

— Сеня, дуй вниз, я сейчас выйду, все расскажешь.

Сенька сообразил, дунул вниз.

— Да что за перепокос… перекос! — опять вскрикнула хозяйка, сильно дергая дверь.

Покровский тряхнул дверь, сказал:

— А вот так попробуем.

Еще тряхнул два раза. И отпустил дверь. Она открылась.

— Где Сеня? — выскочила хозяйка.

— В машину спустился за инструментами, да уж не нужно. Скажу ему, чтобы домой шел, — широко улыбнулся Покровский. Хозяйка слегка успокоилась. — А вы в ЖЭК загляните, на той неделе уже будет информация по новым правилам. Чем быстрее узнаете, тем больше шансов, что переделаете раньше, чем оштрафуем!

Покровский сбежал вниз по лестнице, Сенька ждал у подъезда.

— Давай сразу к делу, мать волнуется!

Сенька рассказал. Некоторое время назад был с ними на каркасах такой Серж из Ленинграда. Говорил на старый манер, что он из Петербурга. И он, Серж этот, видел на каркасах, и не просто на каркасах, а на той самой площадке, он видел человека!

А Шеф запретил об этом рассказывать.

— Почему запретил?

— Там девчонка у нас, Тала, ей этот Серж в прошлый раз понравился, а сейчас Шеф ее обманул. Серж приехал, а Шеф Талу не позвал, не сказал ей, что Серж приехал. И не хочет, чтобы Тала узнала, что Серж приезжал. Серж — он вообще больше Глеба друг, чем Шефа…

Чтобы Тала не узнала.

Почувствовал тогда Покровский между Шефом и Глебом линии напряжения, связанные с Талой, а выводы сделал неверные, близлежащие.

— Глеб тоже из генеральского дома?

— Да. Я телефон его помню.

— Отлично, Сенька…

Вдали замаячил Митяй, Покровский махнул ему, Митяй подбежал, Покровский руки обоим пожал, поблагодарил. Само на язык вывернулось, Сеньку тоже пригласил на футбол.

Это уже через неделю с хвостиком, надо с билетами не пролететь.

Шесть часов вечера. Позвонил из автомата Глебу, ответили, что он вот-вот придет, через полчаса.

Покровский подумал, проведать ли кафе «Сокол» или лучше площадку на каркасах, застать врасплох место злодеяния: как оно там? Но увидел торопливо куда-то идущих старушек номер четыре и номер пять.

— Товарищ милиционер!

Обрадовались. Но какие-то невеселые. Еще бы: новости у них невеселые. Третья подруга их, Антонина, попала все же в больницу. Сначала казалось, все обойдется, отлежится Антонина с ушибами, но началось воспаление — госпитализировали! Старушка, что из Воронежа, отъезд свой отложила, помогают вместе подруге.

— Пусть выздоравливает, — сказал Покровский и вспомнил опять Серегу Углова.

— А правда, что…

Очередные фантастические слухи про маньяка опроверг с чистым сердцем.

Почитал немного газеты на стенде. Ивантеевская трикотажная фабрика вместе с ЦНИИ швейпрома и ВНИИ текстильно-галантерейной промышленности налаживает производство противогнусовой одежды: прекрасно. «Бурлаки на Волге» Репина впервые за 78 лет покинули ленинградский Русский музей и демонстрируются теперь вместе с «Опять двойкой» Решетникова в Токио в выставочном зале крупнейшего универмага «Мицукоси»: не глупо в универмаге-то? Ладно. Позвонил — Глеб был дома. С готовностью вышел на улицу, рассказал про случай с Сержем, сказал, что рад «грех с души снять». Переживал, что скрыл от милиции правду, определил это как «грех», молодец. Серж того человека видел хорошо, а тот наоборот, как Сержу показалось, Сержа не заметил, ибо что-то там внимательно изучал.

— Прямо лицо его Серж видел?

— Он не говорил точно про лицо, но говорил, что видел вблизи. Сказал что-то вроде… сейчас… на хорька похож! Получается, видел лицо.

— На хорька…

Ладно.

Глеб знал ленинградский телефон Сержа, и адрес знал (улица Фурманова оказалась, смешно), только вот не уехал ли Серж автостопом на Рижское взморье, как собирался.

— А кто-то еще в квартире живет?

— Серж там с родителями, но они летом на даче.

Приехав на Петровку, Покровский первым делом позвонил в Ленинград. Длинные гудки на улице Фурманова. В Ленинграде белые ночи, романтика, игра «опоздай на мосты». Трудно сегодня будет вызвонить Сержа, даже если он еще на берегах Невы.

Жунев насыпал всем по ложке растворимого в фарфоровые сине-белые чашечки, Фридману велел разливать кипяток. Кофе с ложки в чашку стряхивал раздраженно. Пришел с допроса по какому-то другому делу злой, красный. Тяжело дышит, кулаки потирает.

Фридмана Покровский с утра зарядил во Владимир, Миша только-только вернулся. Когда он застрял в Калуге, Покровский подумал — так себе был юмор, если честно — что Фридман проколол, видимо, сразу два колеса. Но возвращаясь сегодня из Владимира, Фридман проколол три. Перед носом его «Москвича» открылась задняя дверь у каблука-ЕрАЗа с метизами, все метизы на дорогу, в том числе большие и острые.

— Не пострадал никто? — спросила Настя Кох.

— Не, я один за ним ехал. И смотрю, дверца кряк — и повисла на креплении. Оттуда ящик, а из ящика, вижу, штучки всякие. Я тормознул, а они по всей трассе…

Надо отдать Фридману должное: подъехавших гаишников заставил себе помогать, они ему нашли покрышки. («Отобрали у кого-нибудь», — подумал Покровский в скобках.) И основное задание Миша выполнил на отлично. Не просто нашел на даче Галину Ананьевну Кузнецову, которая помнила Кроевскую по совместной работе, а двадцать второго мая опознала ее в убитой, но и получил от нее ценные сведения.

— Кроевская часто именно на этой скамейке сидела, по словам Кузнецовой. На которой ее убили. На этой или на соседней. А если они заняты были, могла круг по парку дать, а потом прийти проверить, не освободились ли. Сказала, что женщина была хорошая, но нелюдимая. Много лет они были знакомы, а разговаривали редко, чаще только здоровались.

«На соседней» — это, выяснилось, на той, под которой тоже нашелся асфальт. Она не совсем соседняя, но близко, да.

Покровский даже не удивился. Подумал, что сложилась, похоже, версия. Склеились летучие куски асфальта. Еще послушать, что товарищи расскажут, и можно эту версию обсудить.

Про пенсионерку-подругу, которая у Кроевской дома бывала, Кузнецова ничего сказать не могла. Даже удивилась, что была такая подруга.

— Сгонял человек во Владимир, чтобы выяснить, на каких скамейках сидела старушка… — Жунев пристально глянул на Покровского. — Доволен ты результатом?

— Доволен. Я попозже сформулирую. Еще не взболталось.

— Ну взбалтывай скорее, — сказал Жунев. — А что с плакатом на балконе?

Кравцов отчитался, даже показал фотографию, которую нашел в документах, монтажники кое-что фоткали для отчетов. Покровский уже знал результат: видел Кравцова до совещания. Огромный плакат на фасаде с солдатом, что несется по чистому полю на верную гибель с гранатой: этот долго висел. А оформление балкона, алое полотно со стилизованными ленточками разных орденов и медалей, сняли раньше.

Двенадцатого мая, когда падал кирпич, оно было на месте. А как кирпич упал, его и сняли на следующий день. Когда Жунев попал на место происшествия, не было давно кумача.

— Дела-а… — протянул Гога Пирамидин. — То есть следственный эксперимент псу под зад?

— Туда, — сказал Покровский. — Претензии ко мне. Это мне не пришло в голову, что балкон мог быть… задрапирован.

— Да и мне не пришло, — сказал Жунев. — А я там раньше всех был.

— То есть кирпич тоже маньяк бросил? — уточнила Настя Кох.

— Мог из-под кумача-то, — напряженно сказал Жунев. — На карачки встал, снизу прорвал его… А, Покровский?

— Да несчастный случай там!

— Да вот неизвестно теперь!

Пирамидин рассказал о французе в галошах. Чебурашка, конечно, вызвал шквал шуток. Отличное для маньяка погонялово — Чебурашка. Под его именем дело в историю и войдет. На рынке Птушко никого не опознал, но за время, пока они туда ходили, Гога Пирамидин окончательно убедился, что в троллейбусе Птушко ничего не перепутал.

— Ему столько и не выпить, дистрофану, чтобы перепутать.

— Но это ведь большая редкость, чтобы на галошах что-то рисовали, не то что Чебурашку.

— Проверь, — сказал Жунев. — Может, производят с Чебурашкой где-нибудь… В Чебоксарах.

В любом, конечно, случае, надо найти этого необычного человека. Семшова-Сенцова Гога Пирамидин уже отправил по следу и сам завтра с утра пораньше к поискам кавказцасо злыми итальянскими глазами активно присоеди нится.

Сгоняли Фридмана за водой, новый чайник вскипятить.

Покровский рассказал про свидетеля на каркасах.

— Что значит похож на хорька? — не понял Гога Пирамидин.

Покровский сказал, что тоже не понимает. Надо бы Сержа из Петербурга, он же Сергей из Ленинграда, поскорей опросить…

— Взболталось, Покровский? — спросил Жунев.

— Пять минут прошло…

— Не пять минут, а пять дней ты уже думаешь.

— Хорошо, — сказал Покровский. — У меня не до конца… Но я расскажу, а вы критикуйте.

— Это могём, — хохотнул Гога Пирамидин.

— Мы как-то дежурили с Серегой Угловым в прошлом году, — начал Покровский.

— Так…

— А Серега, вы знаете, читал детективы.

В милиции мало кто читает детективы. Фильмы по телевизору смотрели, их и немного, фильмов. Смотрели, смеялись, какая чушь, а читать — это уж слишком. Серега Углов был исключением, таскался с «Искателями» и «Подвигами», замусоленными сборниками и даже выписывал журнал «Урал» — первый, по оценке Углова, из журналов СССР по остросюжетным публикациям.

И было, значит, дежурство, выдалась спокойная ночь, их группа долго сидела без вызова. Углов пялился в детектив, хмыкал, Покровский в какой-то момент спросил, что это он хмыкает, так и выяснилось, что в этом детективе убийство спрятано среди других убийств.

— Это как?

— Где легче всего спрятать дерево? В лесу, — сказал тогда Углов.

Покровский ярко увидел эту сцену. Родная до осточертения комната отдыха, Углов развалился в тени фикуса в зеленом продавленном кресле, вытянул свои длиннющие ноги в казенных ботинках. Книжка в руках.

— Дерево? — не понял Кравцов.

А Жунев сообразил:

— Ты хочешь сказать, он узнал про кирпич и подумал, что тоже ведь мечтает давно убить одну немолодую особу? А тут можно подделаться под маньяка, благо начало положено?

— И пошел молотить, — кивнул Покровский. — Одну свою, а остальных для отвода глаз… А на каркасах не сложилось просто. А мы решили, как преступник и планировал, что это просто у маньяка неудачная попытка.

— Ужас какой! — громко прошептала Настя Кох. — То есть он, чтобы одну нужную убить, других убивал вообще просто так?

— Да, идея такая. Мы пытаемся связать много эпизодов, а невозможно связать то, в чем нет ло-гики.

— Чё-то как-то слишком умно, Покровский, — с большим сомнением сказал Гога Пирамидин. — Не, мы понимаем, что ты умный…

— Как мент из телевизора, — поддакнул Жунев. — Там, что ни детектив, Спинозу поминают и этого… Монтеня.

Ударение в Монтене Жунев специально переврал, Покровский поправил.

— Я и говорю, культурный, — сказал Жунев. — Ты его читал еще, поди, Монтеня?

Ударение опять переврал, на иной манер.

— Читать не читал…

— В филармонии тебя зимой видели с бабой в брильянтах, — вспомнил Гога Пирамидин.

— Ну, это не доказано, — вяло возразил Покровский.

— Спалился ты, Покровский, — шутливо сказал Жунев.

На самом деле, он встревожился, Покровский это почувствовал. Не такой вычурной показалась Жуневу новая версия, как он пытался представить, ударяя туда-сюда Монтеня.

И Кравцов прямо повеселел, глаза заблестели, руки потирает. Фридман тоже смотрит с большим интересом, Настя Кох несколько непонимающе… на лице Гоги Пирамидина да, скепсис.

Покровский решил зайти с мелочи.

— Почему, например, покушений нет уже больше четырех с половиной суток…

— Я ежедневно все длинные сводки проглядываю, нет ли где-нибудь хоть чуть-чуть похожего, — попробовал встрять Кравцов, но Покровский не дал:

— Можно предположить, что Чебурашка закончил программу. Свою убил, внимание отвлек, цель достигнута…

— Да ты что за хрень-то несешь, Покровский, — возмутился Гога Пирамидин. — Это срок — четверо суток? Мы можем и не знать, валяется трупешник где-нибудь в канализации.

— И он мог перерыв сделать, — вступила Настя Кох. — Приболел, может.

— Да хоть бы и сдох, — продолжил Гога Пирамидин. — Сдохнуть любой может в любой момент.

Жунев ничего не сказал.

— Смотрите, — не торопился Покровский. — Моя схема объясняет смазанное последнее покушение. Будто хотел побыстрее прикрыть лавочку. Для галочки, наспех. И важнее ему было убежать оттуда, чем точно гирю швырнуть.

— Лавочку для галочки… — разгорячился Гога Пирамидин. — Но это он, получается, грязно сработал. Не соответствует!

— Рассчитал, а нервишки задрожали. И чего уж он так подставился — следов-то у нас нет. Только умозаключения.

— Я и говорю, у тебя только умозаключения!

— Но нельзя отрицать, что последнее покушение подготовлено из рук вон плохо! Это не умозаключение, это для нас для всех факт.

— Ты это с таким видом говоришь, — заметил Жунев, — будто это подтверждает твою версию. А оно, наоборот, опровергает. Гога прав — исчезает образ хладнокровного комбинатора.

— Если на Скаковой все же несчастный случай, — упрямо продолжал Покровский, — то становится ясно, почему такие разрывы между эпизодами.

— Какие такие?

— Между Скаковой и станцией Гражданской прошло больше недели, с двенадцатого по двадцатое число. А потом три попытки за шесть дней. Это что значит? Это значит, что первую неделю Чебурашка готовился. Нужно был найти места, орудия убийства, все продумать…

— Фига с два, это и про простого маньяка можно сказать, что получил импульс после кирпича, а потом неделю обдумывал, готовился, — возразил Жунев.

— Маньяк не такой рациональный, — сказал Кравцов.

Прозвучало не очень. Маньяки, конечно, многим гражданским по рациональности сто сорок очков вперед дадут.

— На данный момент на Скаковой — подозрение на убийство, а не несчастный случай, — напомнил Жунев. — Эксперимент твой дал дубу.

— Ты же со мной согласен, что там несчастный! — возмутился Покровский.

— Я-то, может, и согласен, но эксперимент этого не доказал.

Не доказал, тут не возразишь.

— Полная хрень, а не версия! — сказал Гога Пирамидин. — Покровский, ты говоришь, маскировка! Какая, в заднюю часть, маскировка, если он в галошах с Чебурашкой гуляет!

— Если это он.

— А кто? — возмутился Гога Пирамидин. — Хрен какой-то сел в троллейбус в галошах через пятнадцать минут после покушения близ места покушения…

— Мы ничего про него не знаем, — Кравцов вновь не слишком удачно попытался помочь Покровскому.

— Ты не знаешь, — разозлился Гога Пирамидин. — А я знаю, что на мокрое дело с такой приметой не пойдут нормальные люди… Значит, псих!

— Хач с Чебурашкой немножко, кстати, странно, — задумчиво сказал Жунев. — Они же все на понтах… Чебурашка несолидно вообще.

— Если он психический, — Гога Пирамидин продолжал говорить раздраженно, — то нет разницы, хач он или молдаванин…

Пора выкладывать козырную карту. Покровский вытащил ее из папки, условную карту Петровского парка, собственноручно начертанную.

— О, каляки-маляки, — обрадовался Жунев. — И что же тут? Квадратики с крестиками — это что?

— Это скамейка, на которой убили Кроевскую. А это скамейка, которую мне Раиса Абаулина, соседка Кроевской по коммуналке, показала, где тоже любила сидеть убитая. А здесь, — Покровский нарисовал еще один квадратик с крестиком, — та скамейка, о которой нам рассказал сейчас Миша. На которой Варвара Сергеевна тоже сиживала, по словам свидетельницы из Владимира.

— Кузнецовой, — поспешил подсказать Фридман.

— Фридман, окно открой целиком, — сказал Жунев. — Курите как черти…

И сам закурил. Фридман открыл окно.

— Скамейка два далеко, с другой стороны парка, и сидела на ней Кроевская, по словам Абаулиной, в прошлом году, а в этом ее Абаулина там не видела, — продолжал Покровский.

— Просто не попадалась, — не преминул возразить Жунев.

— Тут важно, что все три скамейки уединенные, — объяснял Покровский. — Как бы на отшибе. А про Кроевскую все говорят, что она не отличалась коммуникабельностью… Это значит, что и убийца мог вычислить эту ее привычку сидеть на уединенных скамейках. Мог?

— Не надо ему никого вычислять, глуши, кто удобно попался, — возмутился Гога.

— Мог, — жестом остановил Гогу Жунев. — Но я не понимаю, к чему все это.

— Теперь дальше. — Покровский обвел кружками скамейки номер один и три. — Под этими двумя скамейками найден асфальт. Под одной большой кусок, орудие убийства. Под другой мы нашли — Миша нашел — маленький фрагмент того же самого асфальта. Понимаете?

— С трудом, — сказал Гога Пирамидин.

— Смотри. Убийца знает, что Варвара Сергеевна любит сидеть на уединенных скамейках, вообще только на них и сидит, и только в этой части парка. Прячет асфальт под подходящие скамейки. На одну из них она садится, он ее бздык, а из-под второй асфальт позже уносит, чтобы мы не заподозрили то, что мы заподозрили.

— И что, там всего две уединенные скамейки, в этой части парка? Кроевская обязана была сесть именно на одну из двух?

— Нет, есть еще одна, под ней мы ничего не нашли. Вот здесь… — показал Покровский на карте. — Но я как раз и думаю, что там лежал второй кусок из канавы.

— Получается, было три куска под тремя скамейками, — робко сказал Миша. — Одним убил, а два потом вынес в канаву.

— Логично, кстати, — сказал вдруг Гога Пирамидин. Но тут же поправился: — Хотя в целом дико звучит, Покровский.

— По твоей теории, охотились именно за Кроевской? — спросил Жунев.

— Да, — сказал Покровский. — На Скаковой несчастный случай. Чебурашка узнал о происшествии, и его осенил коварный план. Первую старушку грохнул в темном месте, у Гражданской. В самом безопасном из всех! Темнота выколи глаз, можно выбирать момент, не спешить, уйти можно в десяти направлениях.

— Репетиция, — сказал Гога Пирамидин.

— Да, сначала репетиция, потом основной эпизод, а потом уже в нетерпении, поскорее бы закончить, смазанный эпизод на каркасах.

— Логично же! — это уже Кравцов.

— Про маньяка-то логичнее, — сказал Жунев. — Не нужны все эти натяжки — нетерпение, эпизод смазан… В версии маньяка вообще не нужны все эти дополнительные соображения.

— Вот именно, — сказал Гога Пирамидин. — И что под третьей скамейкой был асфальт, это мечты ваши, у вас под двумя только.

— Да-да! — согласился Покровский. — Просто я выдвигаю такую вот еще версию…

— Очень сложно в исполнении, — сказала Настя Кох.

— А мне кажется, смелая и красивая версия, — решился Фридман.

— Красота тут ни при чем, — назидательно произнес Гога Пирамидин. — И смелость тоже. Для книги — может, и нормально. Особенно из ненашей жизни. Углов, поди, про Мегрэ читал? У них там в Америке вообще негров на завтрак линчуют. А для нас… Перегибаешь, Покровский.

Кравцов возразил, что Гога Пирамидин в плену стереотипов, Гога ему кулак показал. Фридман, похоже, хотел встрять, что Мегрэ это не Америка, но благоразумно сдержался. Жунев согласился, что версия экзотическая, но рациональное зерно в ней, возможно, есть. Гога Пирамидин возразил, что это не рациональное зерно, а говно собачье. Да, ход мысли логичный в некоторых местах. А в целом чушь. Настя Кох еще раз высказалась в том смысле, что не представляет себе человека, который решился бы на убийство случайных людей из таких сложных соображений.

— Если ты считаешь, что на Кроевскую охотились целенаправленно, то что? Ищем кандидата на Чебурашку в окружении Кроевской? — спросил Жунев.

— Начать разумно с поиска таинственной подруги, ну и с соседей.

— Боксер! — осенило Кравцова. — Мутный мужик. Одет скромно, а дома полно дефицита. И координированный, если боксер. Ходит, как мы поняли, по своему расписанию, живет один, никто за ним не следит.

— Неплохая кандидатура, — кивнул Покровский. — Мне, правда, кажется, что он мелкий жулик, а не серийный убийца, это разные амплуа. Всех проверим, с боксера можно и начать. Но он не один в квартире.

— И на кавказца ни хрена не похож, — напомнил Гога.

— Официантка там еще, — сказал Жунев.

— Она не смогла бы, женщина! — воскликнула Настя Кох. — Рельс поднять, асфальт!

— Могла и с помощниками действовать, — сказал Покровский.

— А мотив? — спросил Жунев.

Да, чем хорош маньяк, ему мотив не нужен. То есть ему-то внутренний мотив нужен, и узнать его неплохо, если хочешь его поймать, но никто не подвергает сомнению, так сказать, право маньяка убивать из-за какой-нибудь ерунды.

— Жилье мотив! — вылез Кравцов. — Вот вы смеетесь, а это серьезно.

Сам Кравцов до женитьбы жил в общаге на Пролетарской, а раньше, в Пензе, по его словам, всемером в трехкомнатной квартире, не считая собаки и кошки. Сейчас, правда, Кравцов уехал, а сестра с мужем и дитем съехали, получили от комбината однушку, так что остались в трешке, волшебно превратившейся из малогабаритной в просторную, лишь родители да другая сестра. Но это почти случайно от комбината вышла однушка, потому что Пашка, муж сестры… Ну, про Пашку неважно, а важно, что комната в коммуналке достается в итоге Абаулиной. Раиса в выигрыше от убийства.

— А у боксера мотив? — спросил Жунев.

— С ходу не просматривается, — признал Покровский.

— А у Василия-то Ивановича тот же самый мотив, комната, — не унимался Кравцов. — Они же с Елизаветой думали, что им достанется. Они, конечно, сами не могли убивать, но тоже могли с помощниками!

— Все может быть, — кивнул Покровский. Сейчас он все версии был готов принимать, лишь бы коллеги согласились с идеей псевдоманьяка.

— Псих с сеструхой, нищие, наняли головореза в галошах убить несколько старух? — спросил Жунев. — Не слишком дебильная версия?

— Так ситуация сама, ты пойми, тоже довольно дебильная, — напомнил Покровский. — Массовые покушения на пенсионерок.

— Фридман, не жухайся, — сказал Жунев. — Чую, хочешь подать голос.

— Я про мотив, — стеснялся Фридман. — Жертва могла знать какую-то тайну.

— Или все они могли знать тайну, одну и ту же, — мгновенно воскликнул Кравцов.

Ненадолго повисла тишина. «Воцарилась» не скажешь, так как ненадолго, но повисла.

Покровский подумал, что не прошло для Кравцова даром время, проведенное с ним, с Покровским, рядом. Поддержал ученика… Теперь уже можно смело говорить, что младшего коллегу:

— Или одна из них знала, но неизвестно какая. Пришлось всех ликвидировать.

— Что за фигня? — недоуменно спросил Гога Пирамидин.

— Да шутят они, — сказал Жунев. — Дебилы, блин.

— Я серьезно! — сказал Фридман.

— Ты — да…

— Я согласен с Фридманом, — сказал Покровский. — Так могло быть. Старушка могла стать, скажем, свидетельницей преступления…

— Одна, но не все! — сказал Гога Пирамидин.

— Да одна, одна…

— Или вот еще, — сказал Гога Пирамидин. — Ты говоришь, он под две перспективные скамейки асфальт зарядил. Но это не факт в обоих случаях. В первом он мог из-за скамейки с асфальтом выскочить…

— Неудобно.

— Да маньяком быть вообще неудобно! Нет у тебя факта, что асфальт ждал под скамейкой! И во втором случае нет, ты только маленький кусок нашел.

Покровский чувствовал логику в словах Гоги Пирамидина, но сдаваться не собирался.

— Но моя схема все объясняет, все перемещения асфальта. Хорошо, как маленький кусок попал под вторую скамейку? Или большой кусок в канаву?

— Школьники дураки развлекались… Да мало ли как!

— Глупое развлечение!

— А то у них умные!

— Тут Гога прав, — сказал Жунев. — У меня школа за домом, там на выпускной два лоботряса дерево спилили. Огромная липа, сорок лет росла… Выродки. Все гулять, а эти вскрыли кабинет труда, взяли пилу, три часа пилили. Хорошо, не убило никого.

— Во-во, — сказал Гога Пирамидин.

— Предположим, верная теория у Покровского, — сказал Жунев. — Только предположим! Тогда надо рассматривать, что Кроевская из тех, что для отвода глаз, а настоящая цель — другая.

Покровский ждал, что кто-нибудь это скажет. Конечно, он обдумывал и такие варианты. Но они хуже подходили по ритму. Если цель была убить Яркову кирпичом, то продолжать — значит просто лишнее внимание привлекать к своему случаю, прекрасно замаскированному под несчастный. Если цель была Ширшикову рельсом…

— Я Панасенко не стал бы со счетов скидывать! — как раз влез Кравцов.

— Можно пока и не скидывать, — согласился Покровский, главным образом из тех же соображений: лишь бы согласились работать по новой версии.

— Тогда и на «Соколе» надо заново все проверять, — сказал Жунев.

— Там, поскольку жертвы живы… — засомневался Покровский.

— Пока, — сказал Жунев. — Ты не допускаешь, что это реальное неудавшееся покушение? Примем твою версию с поправкой: Чуксин тупик для отвода глаз, Петровский парк для отвода глаз, а в Чапаевском парке — подлинная цель.

— Но он действительно там без гарантии атаковал, спустя рукава, — сказал Кравцов.

— У тебя все всегда выходит? — огрызнулся Жунев. — Не вышло в Чапаевском, а сразу повторять рискованно. Выжидает теперь.

— Если так, неизвестно, какая там из двух цель, — задумчиво сказал Покровский. — Московская или воронежская…

Заодно вспомнил про Ленинград, протянул Фридману бумажку с телефоном, тот перегнулся через стол, набрал — пусто.

— Может полететь в Ленинград, — задумчиво сказал Покровский.

— Ты уж не разгоняйся так, — поморщился Жунев. — Не такой это перспективный след. Я просто говорю, что варианты разные. А так про асфальт любопытно, согласен.

Покровский сказал, что весь асфальт они с Фридманом привезли на Петровку и отдали на всякий случай Кривокапе, стали раздаваться шутки, что так можно весь Петровский парк, земли-то там много, на экспертизу. Осмелевший Фридман впервые закурил в кабинете Жунева. Пирамидин выкатил еще аргумент против версии псевдоманьяка: пауза в убийствах может быть связана с тем, что маньяк залетный, гастролер (он уже начал просеивать районные предприятия на предмет командировочных из регионов в соответствующие сроки, а районные гостиницы на предмет в соответствующие сроки проживавших). Кравцов сказал, что Чебурашка в троллейбусе мог быть настоящим итальянцем или французом, интуристом, который для экзотики купил оригинальные галоши, его резонно отбрили, что даже в «Березках» настолько оригинальных галош нет. Телефон зазвонил, Жунев сказал в него несколько непонятных остальным слов… Поползло по швам совещание. Жунев поднял руку.

— Закругляемся. Версия о маньяке остается приоритетной. Заново осмотреть место первого происшествия, заброшенный дом, и заново опросить свидетелей несчастного слу… смерти первой старухи… Ярковой. Это Кравцов и Пирамидин.

— Заново о чем опросить?

— Может, кто-то в толпе обратил внимание на стоящих рядом, — пояснил Жунев.

— На потенциального маньяка, которого смерть Ярковой перевозбудить могла? — догадался Фридман.

— И есть еще версия, что злодей выскочил из дома и терся в толпе, — это Покровский поддержал Жунева. Ему понравилась мысль о таком опросе.

— Поработаем, — сказал Гога Пирамидин.

— Кох дальше ходит по пээндэшникам. Семшова-Сенцова — на поиски джигита в чебурашках.

— Бу здэ, — кивнул Гога Пирамидин.

— Это после выходных, — резюмировал Жунев.

— А-а-а…

— А в выходные, если кто вдруг отдыхать не хочет, работаете в логике Покровского.

Вот это дело.

Жунев встал, собрал портфель. Он приходил на работу раньше всех, уходил чаще позже всех, но выходные проводил с семьей.

Перед уходом достал из шкафа новый коньяк, поставил на стол перед товарищами. И то верно, сидели еще почти час, обсуждали планы на завтра.

Насте Кох досталась Яркова, Покровский с утра на Фридмане поедет на «Семеновскую», нагрянет к Елизавете, сестре Василия Ивановича, а потом осмотрит наконец комнату Кроевской.

— Мне тогда жирного, — сказал Гога Пирамидин, имея в виду Панасенко, который прямо жирным-то и не был: это Гога слегка в переносном смысле.

Семшова-Сенцова решили отрядить скрытно наблюдать за Бадаевым.

— Я с ним! — попросился Кравцов. — Если боксер в центре внимания…

— А спать ты когда собираешься? — спросила Настя Кох.

Кравцов на нее зафыркал. Оказалось, он прямо сейчас заступает на дежурство. Не на суточное, только на двенадцатичасовое, но все равно после дежурства надо спать. А он хотел скрыть от товарищей и выйти с утра работать. Пирамидин отвесил Кравцову легкий дружеский подзатыльник.

— Она кассиршей на Павелецком вокзале работала. Сами знаете, какие очереди на вокзале. Сдохнуть проще, если ты не по брони. И он добился, чтобы она вышла к нему на минуту, и сказал ей все… Чтобы она не могла ответить. Должна в кассу бежать. Сказал быстро, что бросает ее, и слинял. А она после смены пришла домой и повесилась. Он одумался, приехал ночью мириться, а она висит. Он волосы рвет. Расстреляйте меня, говорит. А его даже задержать не за что. Еле отпихнули, норовил в кузовок забраться.

— Жуневу как раз нужен обвиняемый по делу об изнасиловании, — вспомнил Покровский.

— И что? — не понял Кравцов.

— Сдай его Жуневу, пусть сознается в изнасиловании, утолит жажду наказания… Посидит пару пятилеток, душу очистит, о расстреле думать забудет. И ему хорошо, и Жунев дело закроет.

— Вы всё шутите, товарищ капитан, — укоризненно сказала Настя Кох. — А она повесилась!

Шнурки на ботинках Настя, конечно, уже привела к общему знаменателю.

Она была права, разумеется, Настя Кох. Ей жилось на белом свете ничуть не легче, чем Покровскому, а во многих отношениях и значительно тяжелее. Но в цинизм она при этом впадать не спешила.

В вопросах поддержания жизнедеятельности индивидуума важную роль играет такая ненаучная фигня, как надежда. Будто будущее может чем-то от настоящего отличаться в лучшую сторону.

Надежды и прочие мечты, как правило, не сбываются. Факт этот хорошо известен большинству живущих на планете Земля. Но в конкретном случае Насти Кох вполне, между прочим, возможны изменения, перестань она сама к себе относиться как к некрасивой. Да, не самая стройная, и лицо скорее на манер не самого благородного овоща, нежели какого-либо экзотического фрукта, но кто сказал, что лица должны быть на манер фруктов. Многие даже страшные женщины находят себе поклонников, а Настю Кох и страшной-то в полной мере не назовешь…

Будто кто-то внутри Покровского щелкнул сухой бессмысленной палочкой, переломил ее пополам.

Сидели в буфете Дома офицеров. Покровский пил минералку и кофе (дрянь офицеры сварили), Настя Кох чай, Кравцов как раз дюшес. Почему как раз? Это после дневного лектория («Реки Московской области») спускались по лестнице люди, кое-кто заворачивал в буфет. Усатый пенсионер, похожий на И. М. Воробьянинова, тощий, высоченный, напряженный, очки блестят, строго спросил:

— Есть ли у вас ситро?

— Нету. «Дюшес», «Буратино»…

— Я бы предпочел ситро.

— Ситро нет.

— Нет ситро? Гм. В иную эпоху с вас бы строго спросили.

— Э-э-э… «Боржоми»?

— «Боржоми»! Невежда! Третий год у вас нет ситро! Третий год! Днепрогэс быстрее построили…

Каждая следующая реплика Ипполита Матвеевича звучала на тон раздраженнее, он уже начал подрагивать разными частями тела, так стремительно происходит все у невротиков. Жена или дочь, в более современном стиле особа, державшая его под руку, увлекла усача к выходу, а он кричал: «Ты не можешь не понимать, что это прямое свинство», а уже на выходе, в дверях с одной чудом сохранившейся витражной четвертинкой, озаренный вспышками рубинового и зеленого: «„Буратино“! Вы только подумайте, „Буратино“!»

Не понял только Покровский, из чего логически вытекла «невежда». А старик вышел в последний день весны, унес эту маленькую тайну. И Днепрогэс, кажется, дольше строили, чем три года… Ладно.

Настя Кох песочное кольцо взяла — так не брала бы песочного-то. Не все в руках человека, но многое — в них.

Замечание делать странно. Покровский Насте Кох не сват, не брат.

— А потом голубь влетел в открытое окно, — сказал Кравцов. — Уже светало. Прямо на пол сел. Обычно птица влетает, а потом человек умирает — есть такая примета. А тут женщина сперва повесилась, а потом голубь влетел.

Влетел, выкрутившись из серебряных созвездий, черный силуэт уже и не голубя, а просто птицы, и запульсировал тоже серебряным… И будто увидел Покровский, как качается мертвое тело, монотонно нарезает вокруг тела круги птица и падают, быстрее и быстрее, белые перья.

— Обычно, конечно, птица сперва, — согласился Покровский, — а человек уж потом. Всё так.

— Тут одна пээндэшная птицей поет, — сказала Настя Кох. — На Красноармейской почти следующий дом, где будка чистильщика. В остальном нормальная, но вдруг в разговоре начинает «пьюи-пьюи», и не просто, а совсем другим голосом, как настоящая птица. Тоненько так. Миловидная девушка, так жалко ее. Всех жалко…

Фридман утром, когда ехали на «Семеновскую», тоже сказал, что ему жалко старушек. Но это пассивное чувство. Сильно будешь жалеть — некогда будет работать.

Это и не утро было вовсе, а уже в сторону полудня. Покровский сначала спал в честь субботы дольше обыкновенного, потом держал голову под холодной водой, потом долго созванивался с Ленинградом. Официальный запрос не скоро поможет следствию, к потребностям «масквичей», как в Ленинграде говорили, в Северной столице принято относиться с прохладцей… Все равно с жиру бесятся, подождут. Для срочной помощи нужен молодой коллега-энтузиаст, что не поспешит в очередь за миногой, в Эрмитаж любоваться мумией или, на худой конец, свои завалы с отчетами разгребать, а согласится вместо всех этих радостей помочь далекому коллеге, поехать к некоему Сержу Иванову, который так и не ответил по телефону. После четырех звонков нашел Покровский такого энтузиаста, попросил его наведаться на улицу Фурманова.

Фридман бодрый, одет хорошо, шмотки фирменные. Сначала, главное, скромничал, а постепенно и кеды сменил на импортные кроссовки, сегодня и в джинсах уже явно серьезных… Рулит, насвистывает. На улицах новую наглядную агитацию развешивают. Навстречу выборам в Верховный Совет… Стоп. Вроде бы в прошлом году выбирали в Верховный Совет. А, это РСФСР, а в том году СССР.

Ладно тогда.

Надо, может, было все же лететь в Ленинград…

Серж, успокаивал себя Покровский, мог и не преступника видеть, во-первых, не запомнить его, во-вторых, а в-третьих — объявится Серж, куда денется. Но почему-то вот прямо свербело. Случай на каркасах абсолютно нелеп, но соединяют же его с Гражданской галоши, помноженные на отсутствие отпечатков пальцев на гире, а поверх этих фактов свербит интуиция.

Юноша-старшеклассник, руки в карманы, стоял на бордюре, покачивался, кудрявый, презрение ко всему миру на красивом лице, вот-вот шагнет на проезжую часть, рубаха белая, острые края воротничка. Чем займет себя нынче его праздный, скучающий, раздраженный ум… Может и верно вчерашнее предположение Гоги Пирамидина, что асфальт по парку шалые пацаны раскидали.

В подъезде сильно, до тошноты, пахло жареной рыбой. Вот наконец нужный этаж. Елизавету Ивановну появление Покровского в ее квартире на Большой Семеновской улице потрясло.

«А чего вы пришли?» — в интонации этого вопроса (даже не поздоровалась!) наивность автоматически означала невиновность. Будь замешана — вздрогнула бы и не наглела. Замордованная жизнью недалекая женщина.

Но ты должен подозревать и ее, капитан.

Большая коммуналка в старом доме, высокие потолки, лиловые и фиолетовые, будто много раз заливало. В крохотной — не больше, чем у брата, с крохотным же, в половину обычного, окном — комнатке Елизаветы Ивановны все вылизано, как и у Василия Ивановича на Красноармейской, а за счет ковриков и цветов — гораздо уютнее. Покровский почувствовал неожиданную обиду за Василия Ивановича: отчего сестра не поставит несчастному брату пару таких же горшков с цветочками? Хотя кто из них несчастнее. Василий Иванович катается в тепле, в чистоте, ловит интересных внутренних мух, улыбается людям, всегда в центре событий, ему-то как раз неплохо.

И сколь бы ни была чистоплотна Елизавета Ивановна, в ванной она моется все равно именно в этой, проржавелой не до рыжих уже даже, а до черных чудовищных пятен, а рыжее — это вода у них рыжая из крана течет. Покровскому пришлось мыть руки, поскольку тронул в подъезде перила, а они какой-то дрянью обмазаны, вроде солидола. Под раковиной стоял таз с грязной мыльной водой, в ней чернела дохлая муха.

Казанцева, тихая мать-одиночка, дети восьми и шести лет. Штопаная-перештопанная одежда… на маме такая же. Дети глазастые, любопытные — интересно, дяденька из милиции. Дети в любых условиях — с хорошими, с плохими, с трезвыми, с пьяными родителями, с жуткими соседями, в детдомах — какое-то время остаются живыми существами с блестящими ягодами-глазами. В ком-то это свойство задерживается — пусть и в шагреневом пародийном виде — на годы, на десятилетия. А кого-то реальность быстро приводит в соответствие со своими суровыми законами. Покровский отвернулся, не хотел ловить детские взгляды.

Мать быстро собрала их и увела гулять. И хорошо.

У Казанцевых первая комната из пяти. Вторая и третья закрыты: братья-геологи, один из которых еще и женат на геологине, все время в экспедициях. Оно удобно, казалось бы, когда соседи в отъезде, реже очередь в туалет. Но высказывалась Елизавета Ивановна о геологах с заметным раздражением. «Годами ездют. Где ездют…»

Четвертая комната — та самая каморка Елизаветы Ивановны. В пятой жил Иван Занадворов, невысокий мощный мужик с бугристыми залысинами, красным лицом. Ноги — оценил Покровский — сорок четвертый примерно и есть, большие для такого роста. По специальности рефрижераторщик, вагоны-холодильники по стране сопровождает, то есть тоже «ездит», следит, чтобы электрооборудование функционировало и злоумышленники на стоянках в вагон не проникали. Глаза маленькие, как у свиньи. Ел мясо вареное, свинину, огромный дымящийся кусок в суповой тарелке. Ел также огурец и запивал водкой с утра пораньше, на коммунальной кухне, по-хозяйски, в рваной тельняшке.

Дверца духовки открыта, в ней уютно голубеет газ. На противне — сигареты без фильтра. Подсушивает их хозяйственный Занадворов.

— Что, Ивановна, тебе комнату передают? — встал навстречу Покровскому, услышав из-за двери его беседу с Елизаветой Ивановной.

— Какое там! — махнула рукой Елизавета Ивановна.

Но тут же о чем-то подумала и посмотрела на Покровского с новым интересом.

— Отдайте комнату Елизавете, какого хрена! — грозно велел рефрижераторщик.

Стоял перед Покровским, покачиваясь, глаза мутные, кухонное полотенце зачем-то со стола взял и из руки в руку перебрасывал. Татуировки, треники на коленях пузырями. Не просто хмельной, а нормально уже принял сегодня. Или пил до середины ночи, а сейчас догнался, как метко граждане говорят, на старые дрожжи.

— Сядь, — сказал Покровский.

— Ты какого… мною командуешь? — Занадворов обрадовался, что можно ввязаться в бучу, а надо ли — плохо в данный момент соображал.

— У меня тоже похмелье, — сказал Покровский. — Я злой сейчас.

— Ну так выпей! — Занадворов снова с вызовом сказал, но сел. Покровский тоже сел.

— Не положено.

— Не положено — нальем, — попытался скаламбурить Занадворов. В принципе, он был согласен заменить конфликт с милиционером на фамильярный треп.

— По какой статье мотал? — спросил Покровский.

— Сразу по какой статье! Ну сто двенадцатая…

Приподнял бутылку: может все же того? Покровский покачал головой.

Это плевая была статья, умышленное легкое или побои. До года, а часто меньше дают.

— Чаю хоть налей гостю! — прикрикнул Занадворов на соседку. Та сразу засуетилась, Покровский знаком дал понять, что не надо.

Что же, предположим, что Елизавета Ивановна имеет отношение к преступлениям.

Сразу нарисовался отличный сообщник, фактурный сосед. Закинул в рот еще полстакана. Довольно крякает, на бутылку косится: радует взор ватерлиния, еще добрая треть поллитры впереди. Непонятно, конечно, как предполагал Занадворов — если он сообщник — прибирать к рукам гипотетическую новую комнату Василия Ивановича. Или планировал мезальянс с Елизаветой Ивановной, а там уж дальше разные варианты… Это не важно сейчас. Сейчас можно многое у них в доверительной беседе выведать. Не поторопился жестокий Покровский отвергнуть абсурдную идею, что от старшего инспектора МУРа может зависеть, кому достанется порожняя комнатка в коммуналке. Под действием этой идеи Елизавета Ивановна говорила охотно.

За короткое время Покровский выяснил, что Рая Абаулина приходит с работы со свертками, а потом разные к ней приходят да уходят восвояси с этими свертками. На машине ее то подвозят, то встречают, то один, то другой. И сама на машину нацелилась, а чем заработала? Блудоходом, больше нечем. Девка невоспитанная, может и нагрубить, телефон часто занимает. О племяннице, сучка, молчала («О сикухе наштукатуренной», вставил Занадворов, который ни племянницы, ни Раи не видел). Гости у ней редко засиживаются, но бывает. Иногда вечерами под гитару поет, сама. Последнее было произнесено, как и про свертки, с интонацией приговора: сама поет! Пробы, значит, ставить негде. Покровский представил Раю Абаулину с гитарой, ногу на ногу закинула, полное колено выставила… Какой репертуар? Про плащ на гвозде и след от гвоздя? Нет, это для нее слишком меланхолично. «Эй, маньяк моряк, ты слишком долго плавал…» — теплее.

Живется Елизавете Ивановне тяжко, доходы невеликие, здоровье не то, брат — сами видали. Родственников у них других нет, хотя есть четвероюродные. Где? Одни в Краснодаре, другие в Красноярске. Почитай, что нет.

Второй сосед, Николай Бадаев, человек более положительный, выпивает аккуратно, не курит. Мелкий ремонт — вон розетки опять на кухне искрили — делает, не чинясь. Женщин ночевать иной раз приводит, но она, Елизавета Ивановна, точно не знает, часто ли. С Раиской на контрах, недолюбливают друг друга. Аккуратный? Поаккуратнее Раиски-то уж. Галоши? Нет… Аккуратный-то да, да сейчас их мало кто носит, галоши. Прогуляться вечером любит.

А если его конфликтные отношения с Раей — пыль в глаза? С точки зрения способности организовать масштабное злодеяние Бадаев плюс Рая Абаулина выглядят более подходящей сцепкой, чем Елизавета Ивановна плюс Занадворов. Который в этот момент с шумом выпустил из себя воздух, но не смутился, а лишь жизнерадостно расхохотался. Он хотел принять участие в разговоре, но многовато, многовато уже принял с утра.

— Ты вот скажи, — сипло начал, — почему народное благосостояние растет, а в магазинах ассортимент наоборот… того?

Покровский сделал знак, что потом, не до тебя.

Елизавета Ивановна мыла окна на резиновой фабрике поблизости, в корпусах по кругу, копоти много, последний цех отмоешь, идешь снова в первый, там уже в копоти все. Уже десять лет пять раз в неделю мыла, выходные четверг и воскресенье, а в эти дни непременно едет к брату, и убраться надо, и приготовить. «Макароны и яйца сам варит, а я остальное». В другие дни не бывает? Редко. Вечерами не задерживается? Редко.

Хотя ухажеров Райкиных и сама видела — один молодой-наглый, на цыгана похож, другой солидный, в летах… На цыгана — забавно.

Занадворов ковырял вилкой серую клетчатую клеенку, чистую, но насквозь продырявленную.

Кроевская вызывала у Елизаветы Ивановны немотивированное раздражение. «Ходит и молчит, черная вся». Разговаривать с ней было не о чем, строила из себя… Тут Елизавета Ивановна задумалась, а сформулировала так — «непонятно кого».

— А по сусалам ей! — выкрикнул в пространство Занадворов, выпил, закурил сигарету из духовки, чему-то кривенько улыбаясь.

С Василием Ивановичем Кроевская, впрочем, была вежлива и внимательна. Подруга к ней раньше ходила? Да, была знакомая, которая иногда заходила, а потом они вместе уходили гулять или пили чай. Действительно, последнее время нету. Как зовут? Кто же ее знает. Давно не ходит? Год или два.

— Это вы больше со слов Василия Ивановича? — спросил Покровский, и Занадворов, начавший задремывать, очнулся и хлопнул кулаком по столу. Изрядный кулак, все предметы подпрыгнули — бутылка, сахарница, бульон плеснул на стол из тарелки.

— Ты давай это не это! — выкрикнул Занадворов. — Не оскорбляй! У нее брат нормальный!

— Ты с ним знаком?

— Я знаю! — снова занес кулак над столом, но разжал, широко растопырил пальцы, медленно сграбастал ими бутылку.

Покровскому тоже хотелось выпить, что уж скрывать.

— Вася все понимает, он просто недееспособный, — сказала Елизавета Ивановна. — И память плохая.

— И он вам рассказывает всегда про соседей?

— Рассказывает новости… Кому звонили. Он любит трубку первым брать. Рассказывает потом: Витьке звонили со стадиона, Райке с ресторана, Варьке из музея…

— Что ты выспрашиваешь, что ты вынюхиваешь, — Занадворова зашатало прямо на стуле. Вылил в стакан последнюю водку. Нужно и от него что-то услышать, пока не поздно.

Услышал, что между поездками Ивана Никифоровича Занадворова в рефрижераторном вагоне в дружной компании с морожеными мясными тушами иной раз вообще паузы нет. «Прохезаться как следует не успеешь, а напослезавтра опять в (неприличное прилагательное) Иркутск». А бывают паузы продолжительные. Все ходы записаны: Занадворов притащил и гордо показал бланк с поездками. В последнюю такую паузу укладывались покушения в Чуксином тупике, в Петровском и в Чапаевском парках. Все эти дни Занадворов был в Москве. Только кирпич на Скаковой упал, когда Занадворов покачивался под шум колес на бескрайних просторах.

Потом Занадворов отлучился в туалет, и скоро оттуда раздался громкий храп. Штрих, казалось бы, завершающий, но Покровский знал таких людей: проспится, злой будет, мощь природная, пару-тройку гор еще запросто сковырнет. И вряд ли он пьет там, в рефрижераторе, у них, наверное, строго. Пьет, конечно, но с оглядкой. Тушу коровью на станции загнать — нужна трезвость движений и ясность ума.

Фридман ждал в машине, читал учебник, но не забывал поглядывать по сторонам, как Покровский велел.

— Что пишут? — спросил Покровский.

— Понимание неполно написанного слова зависит от личного опыта и направленности интересов. Слово «под-о-ный» юрист скорее прочтет как «подложный», агроном как «подножный», а хозяйственник как «подсобный», — процитировал Фридман.

— Аминь! — только и оставалось согласиться Покровскому.

Фридману Покровский велел остаться на Большой Семеновской. Заглянул на почту, попробовал по пятнадцатикопеечному автомату дозвониться до Сержа в Ленинград — длинные гудки.

Доехал до «Динамо», прошел через Петровский парк. Конечно, так свернул, чтобы мимо роковой скамейки. Два бородача разминались тягучим янтарным «Останкинским» на этой скамейке, не знали, наверное, ее страшного прошлого. Погода нарастала-нарастала, а сегодня ударило за двадцать, и в Петровском парке многие горожане пили сейчас пиво.

Вчера — уже в двенадцатом часу — Покровский пошел было домой, слышал, как Гога Пирамидин в своем кабинете взволнованно говорит по телефону, показалось, что с женщиной, а потом Гога вдруг догнал Покровского и Фридмана в холле, сказал, что у него еще есть бутылка и что, по его мнению, Углова они помянули недостаточно. И перед тем как сесть на такси до дома, Покровский еще уговаривал с боевыми товарищами теплую водку у фонтана в парке «Эрмитаж», беспокоя поздних отдыхающих.

Покровский иногда позволял себе похмеляться и уже понял пару лет назад с некоторым испугом, почему это хорошо. Череп жмет, душа поскуливает, кровь еле движется, как подмороженная, а тут выпил немножко, и еще немножко, и еще, и алый цветок разворачивается в груди, все перетряхивается в человеке, как если бы верховное существо схватило и взболтало со знанием дела.

Как-то нужно было сдавать отчет, все сроки протянул, до вечера доделать вынь да зарежь, а накануне что-то важное отмечали, Покровский утром ничем не мог шевельнуть. Два часа ковырял ручкой, абзаца не наковырял. Решился выпить рюмку, пошел к Жуневу, а тому некогда было, он Покровскому бутылку водки сунул и выпроводил из кабинета. Так Покровский наедине с бутылкой по капле, по капле всю поллитру, и к вечеру, набирая скорость, не только отчет огромный одолел, но и раскрыл по ходу в уме другое дело, догадался, о чем всей бригадой две недели не могли догадаться.

Тогда и понял Покровский, что аккуратнее, конечно, аккуратнее… Видел он на Урале сейчас пару своих пьющих родственников — аккуратнее надо. Сегодня, несмотря на все мучения, нужно воздержаться. А то и вечером в честь субботы захочется продолжить, а там как пойдет… Можно и воскресенье потерять. А в понедельник точно пить, поскольку похороны. Так что сегодня — стоп-машина, как бы ни гудела башка.

В буфет Дома офицеров зашел на секунду, за бутылкой холодного «Боржоми». Молоденький вихрастый лейтенант артиллерии пил за одним из столиков сок, ел эклер, смотрел на карту Москвы.

Окно комнаты Кроевской выходит на заколоченную церковь. Выяснилось, что там сейчас склад, и не просто картошки, а академии Жуковского: пропеллеры хранят или другие небесные штуки. А вообще это направление к той самой скамейке. Можно представить, что церковь истаяла, распылилась, домики, окружающие ее, отлипли, развеялись. Асфальтовые просеки сошли, как короста, под ними обнажились мерзлые тропинки. Кое где еще мерцают то голубым, то желтым подвижные пятна автомобилей. Но все, разъехались, стерлись небесными ластиками. Люди еще раньше разбежались, а может их не было никогда.

Лес остался, но зимний, пустой, черно-белый, каракули деревьев и одинокая скамейка, до нее по прямой метров пятьсот.

Птицы могут летать и даже шелестеть крыльями, приглушенно, без пения.

На небольшой конторке икона, лампадка, пара свечей, коробок спичек с этикеткой из серии «Вертолеты СССР», тут же светские предметы — письменные принадлежности, ножницы, маленький белый будильник с позолоченным ободком, стеклянная вазочка, в ней нитки белые и черные, в катушки воткнуто по иголке.

Старый диван, большой, серый, вспученный, видно, что не используется, а избавиться руки не дошли. Аккуратная узкая кровать, под покрывалом видно белое накрахмаленное белье.

Светло-коричневый сервант, шпон тут и там поотскакивал, одно из стекол треснуло. Несколько кузнецовских чашек с блюдцами, остальные тарелочки обычные.

Несколько книг, тоненькая брошюрка по истории авиации, «Война и мир», толстый телефонный справочник, трехтомник маршала Жукова, «Один день Ивана Денисовича» в «Роман-газете» — надо же. Автор уже по ту сторону… Подрывное, можно сказать, издание! Рядом номер «Нового мира» за семьдесят второй год, при этом последняя треть страниц ссохлась-слиплась, залито водой. Может быть, как раз по ходу той самой аварии.

Задняя обложка журнала из голубой выварилась в белую, вверху цифры от руки, но бледненько, невнятно.

Телефонный справочник дело хорошее, но записной книжки не видно. Покровский обшарил пару раз всю комнату, благо вещей мало: шкаф полупустой, сундук… Не нашел. У Ширшиковой тоже не нашли записной, но та забыла у родственников, а Кроевская вроде бы никуда не ходила.

Если спросить у Василия Ивановича, была ли записная книжка у Варвары Сергеевны, он точно скажет «да», чтобы порадовать собеседника. Надо иначе спросить.

— Василий Иванович… — начал Покровский.

— Тут! — закричал Василий Иванович.

— Вы не помните, у Варвары Сергеевны какого цвета была записная книжка?

— Черная! — закричал Василий Иванович.

— Хорошо помните?

— Хорошо помню! Черная, большая! Позвонить выходила!

Покровский перешел Красноармейскую. На крылечке Дома офицеров девочка с белым бантом и с учебником английского языка под мышкой ела мороженое. Покровский ей подмигнул, прошел в просторный прохладный холл. Прибыл как раз поспавший после дежурства Кравцов, потрясенный историей с птицей-голубем. И Настя Кох ждала уже здесь. Не исключено, что одно песочное кольцо уже съела до появления Покровского. Молодой лейтенант так и сидел над картой Москвы, пил чай.

Настя Кох провела несколько часов во дворе Ярковых. По отзывам соседей, жили машинистки уединенно, старшая была надменной, а младшая забитой. Ухажеров за ней не водилось, да и подруг не водилось, иногда заходили заказчики. Кое-кто помнил Марию Александровну с детства — с детства и была такая. «Негромкая». Одна соседка, правда, заявила, что ночью недавно кто-то что-то жег во дворе, около сараев, и ей показалось, что это Мария Александровна жжет. Увидела, что есть свидетели, метнулась тенью за гаражи — тут соседка и подумала, что такое движение… что узнала она Яркову-младшую в этом движении.

— Но, наверное, я ошиблась, — тут же сказала эта соседка. — Маша так не стала бы поступать, на мой взгляд. Я почти наверняка ошиблась.

— Любопытно, — сказал Покровский.

— Да, — сказала Настя Кох. — Не так часто люди что-то ночью жгут во дворе. Саму Яркову я тоже видела. Во двор выходила, мусор вынесла. Мне туда вернуться? Соседи говорят, она нечасто выходит.

Покровский подумал. Решил, что нет, оставил Настю наблюдать на Красноармейской. Кусок асфальта сносил его мысли в сторону Кроевской, скамейки, Петровского парка.

— Разрешили, разрешили! — девочка с учебником выпрыгнула из телефонной будки. Ее подруги тоже запрыгали, куда-то весело понеслись.

Покровский уже полтора часа не звонил на Петровку… Зашел в будку, набрал.

Есть информация из Ленинграда! Лейтенант Саша Саханович — так звали сердобольного парня, что вызвался помочь московскому угрозыску — установил, что в четверг днем соседи видели Сержа. Но вообще дом большой («бывшие дворцовые прачечные», по-ленинградски важно-небрежно уточнил Саханович), можно месяцами с соседями не встречаться. Сегодня лейтенант стучал в квартиру: пусто. Через час снова стучал, пусто.

Может, Серж уже в Риге, внимает торжественным звукам органа в Домском соборе, дефилирует по бульвару Райниса (Покровский не знал в точности, но не может не быть там бульвара Райниса).

Пошли с Кравцовым в ЦСКА, ходьбы минут пять, может, десять с учетом перехода проспекта. Насте Кох по дороге, но ее Покровский на всякий случай отправил отдельно. Идет чуть впереди, как незнакомая. Походку могла бы попробовать наладить, топает как…

Ладно.

— Ты на него думаешь, на Бадаева? — спросил Кравцов.

Покровский почесал переносицу. На Василия Ивановича при всем желании думать не получалось. С Раей Абаулиной сложно — Покровский осознавал, что она ему симпатична, а в такой ситуации нельзя быть объективным, даже если свою необъективность осознаешь.

— Из соседей на Бадаева пока больше, — сказал Покровский. — Расписание соседкино знает. Скамейки сто раз выследить мог. Удар рассчитал — умеет. Не курит. Но не обязательно убийца сосед, людей много в Москве. Таинственную подругу-пенсионерку точно стоит найти. Джигит еще есть, тоже не забываем.

— Джигит может быть как раз наглым цыганистым, который за Абаулиной заезжает.

— Да, я тоже подумал… Давай-ка ты сегодня, Кравцов, после ЦСКА по Чебурашке.

ЦСКА — интересное место, энергетическое, как сказал бы Кривокапа. Множество спортивных сооружений разных немножко эпох в похожем суровом стиле. Началось там все с грандиозного плавательного бассейна с претензией на античную роскошь, потом пошло поскромнее, но тоже выразительно. Гимнастический зал переделали из ангара, теннисный дворец кичится высотой бетонного пролета — шар в потолок запускать. Для борцов-фехтовальщиков дворец, для хоккеистов, для волейбола — царство килограммов, очков и секунд. Много флагштоков. Почти тут же увидели вдалеке на тропинке Бадаева, он что-то энергично втолковывал женщинам, навьюченным гигантскими шахматными фигурами. Кравцов видел Бадаева впервые, первая оценка выскочила автоматически:

— Не сутулится.

— Не сутулится, — согласился Покровский.

Но это ведь только предположение, что человек, якобы торчавший за сутки до убийства в Чуксином тупике, имеет отношение ко всей истории.

Кравцова Покровский затем и привел: Бадаева показать, должен на всякий случай знать в лицо, но пока все на этом. Где-то ходит здесь незаметный Семшов-Сенцов, нет смысла устраивать вокруг боксера половецкие пляски. Покровский отослал Кравцова на «Аэропорт», сам еще немного понаблюдал за Бадаевым и нагнал его наконец у большого плаката. Изображена передача эстафеты, заканчивающий свой этап спортсмен с перекошенным лицом, с оскаленными зубами тянет палочку коллеге, а тот, уже стартовав, пытается ухватить ее в воздухе слишком широко растопыренными пальцами — весь так трагически изогнулся.

— Николай Борисович! — делано обрадовался Покровский. — Вот вы где!

Бадаев, как Покровский понял, все же заметил его подходящим за несколько секунд и успел скрыть эмоции. Поздоровался, но ничего не сказал в ответ, стоял ждал: чего, дескать, надо. Но и Покровский шит не лыком: приветливо улыбался боксеру, тоже ничего не говорил, смотрел в глаза… Довольно долго молчали, Бадаев не выдержал:

— Есть какие-то известия для нас?

Покровский сказал, что известий нет, а возникли по ходу расследования вопросы. Тут уж Бадаев выдержал характер, не переспросил какие. Дождался инициативы от Покровского.

— Как вы думаете, Николай Борисович, ваши соседи могут быть причастны к смерти Варвары Сергеевны?

Бадаев удивился, нахмурился. Ответил не сразу.

— Василий и Абаулина?

Будто какие-то еще есть соседи.

— Да. Они, мы знаем, соперничали за комнату. У них был мотив.

Бадаев подумал, пожевал будто бы слова во рту. Спросил:

— Так маньяк же?

Очередь Покровского не отвечать. Подождал.

— Ты убьешь — а комнату не выделят, — сказал Бадаев. — Законы скользкие.

— Они могли иначе думать, — заметил Покровский. — Вам-то как кажется, способен кто-то из них на убийство? Необязательно своими руками.

Было бы эффектно добавить «вашими, например», но неуместно.

— Не похожи, — сказал Бадаев. — Они другие люди. И Абаулина, и этот… Маньяк убивал.

— А где они были в момент убийства?

— Почем я знаю? — на сей раз быстро ответил Бадаев. — К Василию сеструха приезжала. Абаулина в кабаке, наверное.

— А сами вы?

— Я? — Бадаев посмотрел на Покровского.

— Да. Алиби всем нужно. Мотива у вас не было, а алиби?

Бадаев слегка напрягся. Всякий человек напрягается, когда у него спрашивают алиби, а уж тем более по такому поводу.

Важно угадать с интонацией. Если Бадаев убийца, то сейчас он должен видеть перед собой не хитроумного сыщика, который что-то просек, а обычного мента, который, конечно, может и невиновного сгноить, но персонально к Бадаеву на данный момент претензий не имеет, ходит обнюхивает по списку.

— Я был на работе весь день.

— А в нужное время?

— В нужное… Это во сколько точно?

— Так во сколько… — Покровский достал блокнот, сделал вид, что уточняет. — В тринадцать часов двадцатого мая.

— Это я на олимпийском семинаре сидел. Только ведь это, она-то…

— Кто может подтвердить? — нахмурился Покровский.

— Я сидел с кем… Между капитаном Коневой и Хоронько. Спидвеист такой, знаете? Мы с ним даже перекинулись… Только она ведь жива была!

— Кто? — Покровский сделал вид, что не понял, и тут же сделал вид, что понял. — Точно! Это не по этому делу. Вот ваше время: около шестнадцати часов двадцать второго мая.

Тут четкого алиби у Бадаева не обнаружилось. Он все время на территории, решает возникающие моменты, на той неделе пересаживали кусты… А двадцать второго — да, Бадаев помнит, что именно двадцать второго завозили шайбы на весь сезон, и сначала привезли неправильные, с этим долго шла возня. Была даже партия белых шайб, совсем бракованных, их со скандалом загрузили обратно, а тут кто-то вспомнил, что Третьяк вынашивает идею тренироваться с белыми шайбами, чтобы уж черные потом сто процентов отлавливать. И действительно, есть, оказалось, такая мысль то ли у Третьяка, то ли у Локтева. Оставили белые, но пришлось дозаказывать и обычные. В общем, Бадаева люди видели весь день тут и там. «Тут и там» вообще-то значит «нигде». Но у Бадаева работа и впрямь — прыгать по территории, а что точно было десять дней назад по минутам помнить невозможно.

— И вы не отлучались никуда от ЦСКА?

— Все время там, на виду у людей.

Покровский кивнул. Не стал углубляться: некоторое примерное алиби у Бадаева есть, а есть ли реальное — посмотрим. Важно было в глаза глянуть: вроде не боится. Но глаза медленные, несколько бараньи. Может, не понимает просто, что пора бояться.

Жара спадает, суббота покатилась к вечеру. Покровский решил пройтись до Белорусского вокзала по бульвару посреди Ленинградки. Думал, заглянуть ли все же на сто грамм в какой-нибудь кафетерий. Нет, лучше перетерпеть. Временно успокоил душевное жжение стаканом воды без сиропа.

Вот дом Ярковых с этими глупо-узкими пародийными балконами. Странное, конечно, архитектурное решение: жилье шикарное, а балконы сплющенные. На одном из них стояли лыжи. Покровский прикинул, не балкон ли это Марии Александровны Ярковой. Этаж тот, совпадает, а какая квартира от угла… Примерно эта и есть.

На балконе Ярковой не было лыж два дня назад. Но поставить их можно за минуту. По полминуте на лыжу. И Покровский не был уверен, что точно определил принадлежность балкона.

Поискал глазами телефонную будку: вот она, на другой стороне Ленинградки. Покровский пропустил звякнувший трамвай, перебежал улицу.

Конечно, Мария Александровна вряд ли узнает голос Покровского по телефону. Но если есть кем подстраховаться, то разумно подстраховаться: сержант милиции как раз возмущенно направился к Покровскому. Нельзя так нагло пренебрегать правилами дорожного движения на глазах стража порядка. Бегай ты сколько хочешь на красный, пусть тебе все руки-ноги поотсечет, но не дразни! Покровский представился, показал удостоверение. Сержант уважительно козырнул. Покровский изложил свою просьбу. Сержант не нашелся с ответом. Покровский изложил просьбу повторно, объяснил, зачем это нужно. Сержант, дико извиняясь, попросил еще раз предъя… показать удостоверение. Покровский показал. Сержант вошел в телефонную будку. Покровский из-за его спины поставил в приемник двухкопеечную монету, продиктовал номер.

— Здравствуйте, — сказал сержант. — На ваш балкон наш сокол залетел и чё-то затихарился… Чей наш? — сержант забыл, посмотрел на Покровского.

— Ты из общества соколиной охоты, — подсказал Покровский.

— Я из общества соколиной охоты… Да, прошу посмотреть.

Мария Александровна вылетела на балкон с лыжами. Кутается в шаль.

— Трубкой стукнула, — сказал сержант.

— Не оборвалась связь?

— Нет вроде.

— Сейчас скажет, что нет сокола, ты извинись, скажи, что перепутал.

— Алло! Нету? Извините, значит, я перепутал…

Покровский задумался. Лыжи, может, в спальне покойная мать хранила, а Мария Александровна переместила их на более подходящее место. Чего, собственно, думать, можно спросить.

Посидел немного во дворе Ярковой, понаблюдал за обстановкой. Доминошники, дятлы большого города, еще стучат в глубине двора, пока видны точки на костяшках, но сумерки наползают, тени поплыли. Мат доминошников звучит выпукло, четко. Пошел в подъезд, звонить в дверь сразу не стал, пригнулся к скважине, прислушался. Тут интуиция не подвела, хорошо, что не стал звонить. Из квартиры доносились глухие механические звуки… однозначный ритмический рисунок.

Решил, конечно, не тревожить.

Домой пришел не поздно, полно еще времени пластинку послушать и журнал почитать.

Лифт не работал, поднимался пешком, с лестницы увидел что-то белое на двери своей квартиры. Листок белеет, записка.

«Каждая доярка на поясе носит мешочек со смесью из сухого толченого дудника, муки и соли. Щепотку этой смеси дают неспокойной самке оленя. Реакция мгновенная и удивительная: животное застывает на месте, закрыв от удовольствия глаза, самозабвенно облизывается и позволяет делать с собой все что угодно».

Интересно, употребляют ли этот дудник с мукой сами доярки. Доярка ведь тоже, в общем и целом, самка… другого животного. Грянет ли аналогичный эффект?

Покровский потянулся. Взял часы с тумбочки, завел их. Позвонить в Ленинград и дождаться звонка от Насти Кох. В Ленинграде пусто, а с Настей на точное время не договорились.

Статью о прекрасной Лапландии, что раскинулась на территориях Норвегии, Швеции, Финляндии и СССР, Покровский начал перед сном, а утром встал на пять минут, выпил воды, лег обратно в кровать и статью добил. Наскальная живопись старше четырех тысяч лет, хитрая инженерия коты — шалаша шведских саамов, сани в форме лодки, барабан тролля… Барабан тролля! Прочел с большим удовольствием. Про лапландский суп из мозговых костей и оленьего жира…

Настя Кох позвонила, рассказала про вчерашний вечер на Красноармейской. Она ловко пригорюнилась там у клумбы, наладила контакт с дворовыми пенсионерками. Сказала, что живет недалеко, в Старом Петровско-Разумовском проезде, муж с утра напился, буянит, она и сбежала. Ночевать пойдет к подружке, но той сейчас нет, поэтому пока бродит по району. Разговор на таком фоне вышел продуктивный. И Настю Кох пожалели (присовокупив все же, что за мужика лучше держаться, если не вовсе уж зверь), и про убийство соседки им скучно было бы не покалякать.

— Одна, товарищ капитан, — рассказала Настя Кох, — высказалась о Кроевской прямо фразой, которая в нашем деле есть: «Здоровается, а дальше рот на крючок».

— Значит, ее опрашивали уже наши.

— Я и говорю, повторяются сведения. И что ходила к ней раньше старая женщина, тоже подтвердилось, одна даже будто бы хорошо помнит, как та выглядела, величественной назвала. Конкретных примет не назвала, правда.

— Величественной? — заинтересовался Покровский.

Да. Но имя ее неизвестно, конечно, и — да — появляться она давно перестала.

Раю Абаулину во всех красках расписали, в том числе и приметы хахалей, что ее регулярно подвозят, более подробные выдали. Ну, по хахалям так или иначе работа идет, скоро станут известны имена.

О Василии Ивановиче высказывались неохотно, опасались, что слюной брызжет, может заразить.

Бадаев тоже со старушками не был приветлив, даже и здоровался не всегда, в отличие от Кроевской, но при этом не раздражал. «Живет себе и пусть ходит, что нам за дело».

— А я этого, кажется, знаю — в ЦСКА работает, а мы туда изоляторы привозили, — схитрила Настя Кох.

Изоляторы — потому, что сказала женщинам, будто работает на «Изоляторе», это завод ближе к «Соколу».

— В ЦСКА, точно, — подтвердили пенсионерки.

— С рюкзаком я его видела, в такой светлой куртке, — продолжила хитрить Настя Кох.

Подтвердили, что рюкзак у Бадаева есть, на рынок иной раз с ним ходит, а куртка светлая… Может, и есть, может, и нет, обычно одевается.

Вообще, много ходит, и по выходным гуляет, и вечерами, и днем иногда домой приходит, что-нибудь приносит или уносит.

Что еще… Еще Бадаев на днях подстригся. Занятно ли это? Стрижка не очень меняет человека, кроме крайних случаев, когда отшельник выходит из пещеры после двадцати лет усердных молитв и полностью обривает голову и лицо.

Не очень меняет, да, но слегка меняет, и у преступника такие вещи срабатывают — что-то поменять. Галоши и куртку выбросить, понятно, перчатки выбросить, заодно и подстричься.

Настя Кох узнала интересные народные новости про маньяка — будто он хотел снасильничать главврача поликлиники. Но теперь на улице стало больше милиции и дружинников — это пенсионерки отметили и одобряют.

У Насти Кох с той стороны уже отбирали телефон, она в общаге живет. Ладно.

Набрал Ленинград: пусто.

Сварганил яичницу с помидорами-луком и съел ее, надел форму и поехал на Ленинградский проспект.

Дверь некоторое время не открывалась, раздавалось нерешительное шуршание-шушуканье, Покровский позвонил еще раз, дверь открылась, но на цепочке. Впрочем, увидев Покровского, хозяйка быстро цепочку сняла и дверь распахнула.

Двое в дверях. Смущенная Мария Александровна и тощий рыжий штырь. Так называемая шкиперская бородка в довольно жидкой аранжировке, узкое лицо, водянистые голубоватые глаза, ранние залысины, абсурдно тонкий нос, грязные зубы.

— Чем обязаны? — пискнул рыжий. И быстро облизнул губы.

По степени антиэстетичности экстерьера подходит на роль псевдоманьяка.

Покровский, не отвечая на вопрос, начал проходить, приговаривая:

— Здравствуйте, здравствуйте…

— Здравствуйте. Митенька, это товарищ из милиции, я тебе рассказывала…

Заискивающий голос… Другая Мария Александровна, чем в прошлый раз. Смотрит на хлюста снизу вверх. Сейчас хвостом завиляет. И одновременно ободрилась, распушилась.

— Лыжи на балконе, не боитесь, что украдут?

— Кто? — спросил рыжий.

— Карлсон. На голубом вертолете! — сказал Покровский, тупо, насколько мог, загыгыкал, потом сам себя перебил. — Но это в шутку. А дело у нас серьезное, трагическое. Шутки, стало быть, неуместны.

Последнее сказал с нажимом, будто кто другой неуместно шутил, а не сам Покровский. Он переигрывал, конечно, любил иногда переиграть. Вон как лица вытянулись.

Не только лыжи на балконе, внутри тоже много новых вещей. Стопка книг на пианино. На книгах здоровенная глиняная кружка «Суздаль». Огромный коричневый чемодан в углу, ни в одну кладовку не влезет. Два черных комочка рядом с чемоданом — мужские носки — Мария Александровна метнулась, носки как слизнула.

Шторы раскрыты. Мебель, такая солидная в темноте, на свету скукожилась — старое все, частично поломанное. На стене аляповатая картина — белый парус в голубом море.

Покровский сел на стул, снял фуражку, вытер несуществующий пот. Жестом пригласил сесть Марию Александровну и ее соплежуя. Открыл папку, достал бумагу. Сказал, что собирает алиби (на слове «алиби» Мария Александровна схватилась за сердце) у всех причастных к преступлениям маньяка.

— Как причастных? — охнула Мария Александровна.

— Позвольте-позвольте, — вскочил рыжий. — Я в курсе, мне Маша рассказала. У нее нет секретов…

— У нас нет секретов, — быстро подтвердила Маша.

— Рассказала мне все. Но это ерунда! Мы знать не знаем этого маньяка, но Юлия Сигизмундовна погибла от несчастного случая!

— А остальные-то нет! До вас что, слухи не доходили, сколько жертв по району?

— А что слухи… — подрагивал коленом рыжий. — Это все какое к нам отношение…

— А вы документики-то предъявите, — сказал Покровский. — А то что всухую рассуждать.

Рыжий суетливо, но горделиво достал документы из пиджака, висевшего на спинке того стула, где сидел Покровский.

— Фарятьев Олег Александрович, — прочел Покровский вслух и начал записывать в книжечку. — Десятого декабря тыща девятьсот… Вы Александрович — и она Александровна. Вы брат и сестра?

И, не дав времени на ответ, загоготал. Тут же сам себя одернул:

— Ничего смешного! Давайте, товарищи, начистоту. У меня тоже семеро по лавкам, а я в свой законный выходной бегай тут за вами, как пес Полкан.

У Покровского не были никого по лавкам, и «тоже» непонятно к чему относилось, поскольку и у собеседников никого пока по лавкам не было. Цель сбить Александровичей с толку была достигнута быстро и с гаком.

— У меня список лиц от начальства, от кого требуется алиби. А где несчастный случай, где убили, не моего ума дело. Я данные собираю, данные. Аль-тер-на-ти-ва, — последнее слово Покровский выговорил важно, как бы в кавычках, — оставлю вам повестки на Петровку тридцать восемь, вот такая альтернатива.

— Меня ведь даже не может быть в вашем списке… — осторожно начал Фарятьев и вдруг с подозрением воззрился на подругу, та переполошилась лицом: нет, конечно нет, я никому про тебя не говорила…

— Вношу! — начал писать Покровский и снова загоготал. — В советской милиции бюрократия не в почете, выжигаем ее смертным волком!

И клацнул зубами. Александровичи наверняка теперь убеждены, что милиционер с приветом. Мария Александровна и по первой встрече вряд ли была интеллектом Покровского восхищена. А отвечать на его вопросы придется, вот в чем парадокс.

Долго ли, коротко ли, показания были получены и зафиксированы. Олег Александрович (инженер в Институте смазки) на двенадцатое (улица Скаковая) и двадцать пятое (Чапаевский парк) имел алиби в Подольске в квартире родителей, а двадцатого и двадцать второго (Чуксин тупик и Петровский парк) был в командировке в Омске. Говоря про Омск, посмотрел на Марию Александровну, та закивала. Сама же Мария Александровна алиби не имела ни на какое из чисел.

— Я дома была… Даже не знаю…

— Тебя не в чем обвинять! — решительно сказал рыжий. — Тебе не о чем беспокоиться!

— Не убивали, так и не о чем, — согласился Покровский. — А убивали — так секир-башка! Начальство разберется.

Мария Александровна снова схватилась за сердце, а Олег Александрович тут же заявил, что уже опаздывает. Мария Александровна вовсе не обиделась, с поцелуями проводила его, обещая сегодня же позвонить.

— Он еще не полностью переехал, — стала объяснять она Покровскому, едва за Олегом Александровичем закрылась дверь. — Только вот вещи, да и то не все. У него в Подольске у родителей совсем никаких условий…

Этой извиняющейся интонации не было при первой встрече — так она обращалась к Олегу Александровичу и не успела переключиться. Но вот выпрямилась и заговорила еще новым, третьим уже тоном, с вызовом, с каким-то темным отчаянием:

— Что скажете — быстро пустила, трех недель не прошло? А мне плевать, кто что подумает! Да мы давно с Олегом, если хотите знать, почти год! Я сколько ждала! Она мне вообще ничего не позволяла, вообще! Сама, говорит, найду тебе жениха, а где она найдет… Одна болтовня!

Покровского зацепили слова «где она найдет».

— А двадцать второе мая — это не четверг ли? — спросила вдруг Мария Александровна. — Если это четверг, то ко мне Леонид Семенович заходил в районе трех. Мы с ним долго сидели, вносили правку.

— Насколько долго?

— Часа два, не меньше.

То есть как раз вокруг убийства в Петровском парке. За час начали работу, через час завершили.

— А телефончика Леонида Семеновича не запишете? Тогда уж и фамилию, так сказать…

— Пожалуйста…

— А вот вы документы секретные жгли во дворе…

Мария Александровна покраснела сразу. Такая не то что шила — блохи в мешке не утаит.

— Откуда вы знаете? Ах, — рукой махнула, — это не документы. То есть документы… Письма считаются документами? У меня письмо было. Да я и не само письмо…

Выяснилась полная ерунда. Мария Александровна хранила любовное письмо от однокурсника. Он потом рано умер, трагически, от оранжевой болезни. И осталось это его чувственное, как она определила, покраснев, письмо. И она решила сжечь письмо. Вдруг Олег найдет, прочтет, будет неловкость. И она уже сожгла конверт, собиралась прямо от конверта воспламенить само письмо. Но вдруг подумала, а почему его надо обязательно жечь. Олег обязательно захочет уважать ее былые чувства. Она не должна бояться Олега. Письмо сохранила, запрятала пока понадежнее…

Долго теперь еще будет устаканиваться личность Марии Александровны. Такие в жизни перемены! Сама пока не понимает, какой у нее характер.

— А почему во дворе-то? — спросил Покровский.

— А где? — спросила Мария Александровна с неподдельной растерянностью.

— Да где угодно! В пепельнице у окна. Некоторые в унитазе жгут, чтобы дым не шел в комнаты. Он все равно, конечно, идет…

— В унитазе? — Мария Александровна словно выше ростом стала, смотрела на Покровского с негодованием: любовное письмо в унитазе. — Я никогда не жгла раньше писем! Хотела в Серебряный бор, сжечь у реки. Туда думала троллейбусом, обратно на такси. Да подумала, вдруг не найду там такси. Решила — поздно, темно, сожгу быстренько во дворе, пять минут и готово.

Ладно.

В любом случае Покровский не допускал, что Мария Александровна сама бегала по парку с асфальтом. Леонид Семенович ее алиби наверняка подтвердит.

А вот Олег Александрович тип неприятный.

Но какой у него мотив, если считать главной целью Кроевскую?

Или все же не Кроевская была целью? Покровский в свою версию верил, но понимал, что перемещения асфальта не делают ее неопровержимой.

Выйдя из метро, сразу обратил внимание, как много вокруг задорных ярко-лимонного цвета круг-ляш-ков. На фонарных столбах, на спинках скамеек, на трасформаторной будке. Покровский присмотрелся — это бумажки-нашлепки с мороженого такой необычной вырви-глаз масти. Дно урны усеяно уже не кругляшками, а картонными стаканчиками с самим ярко-лимонным мороженым. Почти все недоедены, даже только начаты, будто пробует человек две-три палочки — и в урну стаканчик. А вот и мороженщица на углу, продает эти самые лимонные чудеса. Солдат как раз купил, попробовал — лицо скривилось эдак, скривилось так, влево-вправо, губы неприятно вывернулись… Бросил мороженое в урну.

— Семь копеек? — спросил Покровский, увидев ценник.

— Семь… — вздохнула мороженщица. — Недорого.

«Мороженое фруктовое». С виду лимонное.

Надо попробовать. Семь-то копеек.

Купил, пригубил, бросил в урну. Пожалел на секунду, что бросил — неужели не интересно понять, что именно так ловко сплелось в этот мерзкий вкус: гнилой лимон с неспелой ранеткой или водянистый огурец с засохшей камфорной ваткой? Нет, не интересно.

Газету на стенде почитал немножко. Пришел домой, Вадика Чиркова обнаружил на лестничной клетке. Он вышел из своей квартиры, чтобы постучать в соседнюю, к Покровскому. Сразу бросился навстречу, не здороваясь:

— Ну как вам это, а? Я вам даже записку написал! В голове не укладывается.

На Петровке был популярен анекдот про мужеложцев с финалом «в голове не укладывается», но Вадику еще рано это слышать.

А в записке, которую Покровский вчера вечером обнаружил в двери, стояло ТОРПЕДО СПАРТАК 4:0. ВОТ ТАК-ТО.

Вадик Чирков болел за «Торпедо», оригинальничал. Покровский был уверен, что долго это увлечение Вадика не продлится. Сам Покровский понятно, что за «Динамо» болел.

Из соседской двери показался длинный нос, а затем и вся Эвелина Октябриновна, дальняя родственница Вадика, которая жила с ним, пока родители в командировках, то есть очень подолгу. Ультимативно заставила Покровского зайти пообедать.

Пока уминали салат, борщ и котлеты с гречкой, Вадик взахлеб рассказывал подробности сенсационного матча. Игру на горе болельщикам «Спартака» транслировали по московской программе.

К чаю Эвелина Октябриновна объявила сюрприз. Раз-два-три! И вытащила из холодильника три стаканчика фруктового мороженого лимонного цвета. «Новый сорт фруктового!» Покровский сказал, что ел уже сегодня мороженое, а больше стаканчика в день ему устав не позволяет. Не стал добавлять, что именно это мороженое он и ел, любопытно понаблюдать за реакцией Вадика и Эвелины Октябриновны.

Съели с большим восторгом, и третью порцию, от которой Покровский отказался, охотно разделили между собой. Ладно.

Покровский в это время листал с большой буквы Тетрадь, куда Вадик вписывал составы команд и разные мысли про футбол-хоккей и вклеивал вырезки из газет.

На последней странице таблица с учетом вчерашнего матча, названия команд блестят, Покровский не сразу сообразил, что это фломастерами нарисовано. Не поленился Вадик нарисовать таблицу, действительную на один день. Вчера только «Спартак» с «Торпедо» играли, остальные игры сегодня.

До матча «Динамо Киев» — ЦСКА, который Покровский и Вадик собрались смотреть вместе, оставалось два часа. Покровский пошел домой, позвонил в Ленинград — теперь он звонил по двум номерам — в пустую по-прежнему квартиру Сержа на Фурманова и коллеге-энтузиасту Саше Сахановичу. Пусто. Подмел пол, вымыл посуду. Полежал в ванной, только вышел — телефон, Саханович! Встретится он с Сержем не смог, но вот только что узнал, что Серж и его чувиха по прозвищу Метла Дотла усвистали сегодня автостопом в Ригу. Ясно.

Пошел снова к соседям. У Вадика в комнате был персональный цветной телевизор. Эвелина Октябриновна принесла им большую чашу грецких орехов и старинные железные клещи; смотрели игру под орехи. Вадик много говорил, оценивал, спрашивал. Покровский иногда включался и поддакивал или отрицал — и снова уплывал в свои мысли.

Рыжий друг Марии Александровны произвел неприятное впечатление, но значит ли это, что его надо подозревать? Да, если рыжий убил первую бабушку, чтобы соединить как следует сердца с Марией Александровной в комфортных условиях, ему не нужно было в Чуксином переулке, в Петровском парке, на каркасах тянуть цепочку… даже вредно тянуть. Это ясно. Но если он грохнул Яркову, не горевшую желанием стать его тещей, безотносительно к другим преступлениям, сам по себе? Нет, это совсем было бы слишком, если первый эпизод один убийца, а остальные — другой. И надо отдавать себе отчет, что подозрения к Фарятьеву подогреваются неудачей следственного эксперимента — если неудача, то нужно вроде как к эпизоду вернуться… А ведь не нужно.

Вадик, между прочим, вполне может вырасти спортивным комментатором, только вот профессия это уж слишком редкая, на всю Москву три комментатора плюс еще один анемичный человек, который комментирует только греблю и тяжелую атлетику, а их показывают по разу в год.

Кто мог быть главной целью, если вдруг не Кроевская? Если Яркова — не было бы смысла в новых убийствах. Ширшикова — в вину Панасенко Покровский не верил, но — стоп-стоп… А если это операция против Панасенко? Кто-то мстит ему или хочет убрать с дороги? Эта новая идея Покровского взволновала. Жизнью Панасенко живет сложной… Возможны, короче, варианты. А с Чебурашкой и вовсе неясный абсурд. Так что нужно и дальше идти по разным тропинкам, не молиться уж так на асфальт.

Киев выиграл 3:0, прав Вадик, не будет в этом году у Киева в СССР конкурентов. Да что в СССР, европейский Кубок кубков взяли недавно, за суперкубок с «Баварией» будут играть.

Вечером позвонил из Калинина Гога Пирамидин. Призывая группу отдыхать хотя бы в воскресенье, Жунев не имел в виду Гогу Пирамидина и, конечно, Семшова-Сенцова, которые не были осведомлены, чем другим, кроме оперативной работы, можно человеку в принципе заниматься.

В Калинин Гога Пирамидин уехал вслед за Панасенко. Тот утром порол сына, потом у него были различные встречи в Москве, в том числе с группой глухонемых лиц. «Не слышал, о чем говорили, сразу предупреждаю», — сразу предупредил Гога Пирамидин. Интересно, Жунев, когда говорил, что Панасенко подбирается к слепым, перепутал слепых с глухими, или коварный Панасенко окучивает и тех, и других.

В половине пятого Панасенко рванул на «Волге» в Калинин, Гога Пирамидин за ним. В Калинине Панасенко припарковал свое транспортное средство во дворе в центральной части города. Без экивоков проследовал в ближайший ресторан, позвонил из холла по автомату, через восемь минут в ресторан прибежала нарядная женщина лет тридцати в желтом коротком платье. В ресторане Панасенко и женщина два часа ни в чем себе не отказывали, после чего проследовали в одну из квартир того самого дома, где припаркована «Волга». Имя гражданки установлено, такое-то, проживает в съемной квартире, временно не работает.

Сережка Углов, четвероклассник, хоронил отца, стоял, втянув голову в плечи, уши торчат, глаза красные, но сейчас не плачет. Уши дрогнули, когда грянул почетный залп. Мать его к себе прижимает одной рукой.

Дождь идет, мелкий, но иногда припускает, и порывы ветра… Окатывает охапками капель. Сережка голову еще глубже втянул.

Углов рассказывал, что Сережку принимали в пионеры близ Павелецкого вокзала у траурного поезда В. И. Ленина, на котором Ленина этого в годы Великой Отечественной войны эвакуировали в Тюмень. Какая дурацкая дрянь: мумия, траурный поезд. И какая прихотливая идея, что именно там человек должен стать пионером.

В руке после выстрела словно затухает струна, запах пороха смешивается с карканьем разлетающихся ворон. Покровский редко брал табельное оружие, а сегодня взял, поехал перед кладбищем на Петровку, и не только он — у окошечка оружейной непривычная очередь.

Марина Мурашова некрасивая, заплаканная, Кривокапа с почерневшим лицом.

Покровский вспомнил, что забыл важную вещь. Когда шли к воротам кладбища, нагнал Чурова.

— Иван Сергеич, слушайте, тут неуместно, но…

— Говори, говори…

— Я пацанов на футбол против «Торпедо» позвал. И Сережку Серегиного думаю тоже позвать. И только спохватился, уже не знаю, как с билетами.

— Много желающих на «Торпеду»! После субботнего-то… — вскинулся было Иван Сергеевич, но понял неуместность пафоса. — Да, конечно, организуем, раз пацанам обещал. Сколько тебе?

— Аж пять штук вместе со мной выходит, — виновато сказал Покровский.

— Ты башкой-то думай, Покровский, в следующий раз! Сейчас, так и быть, организуем.

Покровский с Жуневым и еще полудюжиной офицеров поехали на поминки в квартиру Угловых. С маленьким Сережкой Покровский поговорить не успел, его увезла к себе одна из бабушек. Вторая бабушка, мама Сережи, заправляла столом, беспокоилась, хватает ли закусок… Как-то это ее отвлекало. Все офицеры по очереди сказали что-то про Сережу, Покровский тоже сказал несколько слов — формальность, что в такой момент скажешь, но вдову и мать это как-то поддержало. Так уж устроены люди.

Сначала сидели напряженно, потом выпили, чуть расслабились. Опять вспоминали Сережу, и просто милицейские истории вспоминали. Малознакомый офицер, близкий друг Углова, знающий — да уж все это знают — историю с пенсионерками, рассказал старый случай про ветерана, который попал в похожую ситуацию, но не как жертва, а наоборот. Ветеран ночью курил на балконе. А внизу дежурная аптека. Оттуда вышла женщина, ее нагнал наркоман, выхватил сумочку и побежал. Денег хотел на дозу. А у ветерана на балконе стояла открытая посылка, а в ней банки с сайрой. Правнучка-студентка прислала с практики с Шикотана. Ветеран схватил банку, швырнул в наркомана и попал ему точно в макушку. Наркоман наповал.

— Несчастный дедушка, — сказал Покровский. — Что с ним?

— Умер, что с ним. Через час в больнице и умер.

— Я не про грабителя, про дедушку.

— Так и я про дедушку! Грабитель сразу, а ветеран от инфаркта.

— Ах ты… эдак и так…

Поговорили на балконе с Жуневым, Покровский рассказал о ситуации с Сержем, о Ленинграде и Риге.

— А у меня киснет в КПЗ системный. В магазине самообслуживания воровал — тоже системно, — сказал Жунев. — Можно проверить, насколько система у них системит.

— Давай проверим!

Договорились попробовать ближе к концу рабочего дня.

Наташа старалась держаться, но несколько раз выходила плакать на кухню. Покровский однажды решился, вышел за ней, сказал, что приглашает Серегу на футбол в эту субботу.

— Думаешь, можно уже на футбол?

И тут же сама себя осадила:

— Да, слушай, спасибо, что я… Спасибо! Он пойдет, конечно! На «Динамо»?

— Да.

Наташа опять заплакала, поцеловала Покровского в щеку. Самое мерзкое из ощущений — это бессилие.

Междугородний звонок: Гога Пирамидин. Наташа удивилась — потому что уже была, оказывается, телеграмма от Гоги. Сказала, что да, держится. Подозвала потом Жунева. А тот после беседы отвел Покровского на тот же балкон. Черт знает что, ушел Панасенко от Гоги!

— От Гоги?! Как ушел?

Так. Сегодня поздним утром Панасенко и эффектная женщина пошли завтракать. «Гога говорит, что хрен этот прямо в тапочках в ресторан приперся». В какой-то момент Панасенко отлучился вглубь ресторана и не вернулся. Ушел, как позже выяснилось, через кухню. Гога Пирамидин светиться не стал, отправил к подруге местных ментов — дескать, похож Панасенко на одного находящегося в розыске башибузука. Белыми, конечно, нитками шито, но важно было хоть что-то узнать. Подруга показала, что Панасенко уехал по бизнес-делишкам, а вернуться должен завтра. «Волга» при этом на месте.

— А у этой женщины есть машина? — спросил Покровский.

— Есть, жигуль, тоже стоит во дворе. Так и стоит. Рядом с «Волгой», как шерочка с машерочкой.

— Ах ты стервец! На чем-то еще уехал.

— Может, вообще не уехал…

Засек Гогу Пирамидина и ушкандыбал на своих двоих вершить дела по Калинину. Или решил Гогу Пирамидина проучить, как раньше Фридмана. Или не засек, но дела настолько важные, что просто перестраховался.

Покровский позвонил в Куйбышевский РОВД (три места покушений относились к Фрунзенскому району, а Чуксин тупик к Куйбышевскому), попросил организовать участкового и понятых, поехал в квартиру Ширшиковой. Сидел с рецептами — и рукописные, и вырезки из журналов, газет и даже из «Книги о вкусной и здоровой пище», хотя зачем ее разрезать, такую красивую. Коммунальные квитанции, древние больничные листы, инструкция к сифону, документы на ордена и медали, письменная благодарность от командования Брянским фронтом, плотный пакет с облигациями… В пачке с письмами и открытками обнаружил сложенную пополам купюру в сто рублей. Показал ее понятым.

— Сотка! — крякнул понятой.

— Он мог не показать, в карман сунуть, — буркнула понятая, выражаясь почему-то о Покровском в третьем лице, будто его тут не было.

Интонация при этом была осуждающая: дурак, сотку мимо кармана пронес.

Долго читал открытки, большей частью поздравительные, и письма, несколько раз встретил упоминание Панасенко в неожиданном контексте. «Связала Гришеньке шарф, а он не носит».

Понятые смотрели телевизор, передачу про знамя, которое снова в строю. Потом пошел фильм про композитора Глинку.

Часа через два наткнулся на упоминания садового участка. Софья Макаровна, бог знает кто такая, писала Нине Ивановне из Петропавловска-Камчатского: «Вспоминаю твой садовый участочек. Райское местечко».

Райское местечко — всегда интересно. Документов на него нет. Про документы на квартиру Панасенко в прошлый раз сказал, что они у него, и документы на участочек наверняка у него.

Спросил соседку, та сразу вспомнила, что да, знает об участочке Нины Ивановны, только она им не пользовалась, предпочитая отдыхать на даче племянника, а участочек тот где-то под Коноплевым… Ага! Коноплево — к Калинину ближе, чем к Москве, хотя область еще Московская.

Покровский поехал на Петровку. Лена Гвоздилина мило ворковала в холле с новым майором из ОБХСС, Покровский не знал его фамилии. Лицо мясистое в форме кукиша. В столовой несусветная очередь, ладно. Заглянул к экспертам. Кривокапа, подвязав бороду, чтоб не свисала, смотрел в микроскоп, кричал:

— Четырнадцать! Шестнадцать! Четырнадцать! Двадцать семь! Четырнадцать! Тридцать!

Шурочка Беляева записывала. Кривокапа сделал паузу, заметил Покровского:

— Чего тебе?

— Тебе журнал ведь приносили сегодня?

— Какой, к черту, журнал?

— «Новый мир» с подмокшей обложкой. Там цифры, может, удастся разобрать.

— Завтра.

— Там цифр-то две штуки…

— Завтра.

— А асфальт, новые куски?

Кривокапа отвернулся к микроскопу. Покровский знал, когда можно канючить, а когда нет. Что-то дернуло взять у Шурочки «Новый мир», пока он все равно не в работе, сел полистать тут же в холле. И, возможно, не зря. В первой же повести — «Обелиск» Василя Быкова, известного фронтового писателя — два фрагмента обведено карандашом. Покровский начал читать по диагонали, чтобы общую коллизию уловить. Увлекся, читал полтора часа — суховато, но энергично. Не до конца, конечно, прочел, но смысл подчеркнутых фрагментов уловил. В одном из них была выведена полячка-стукачка, которая главного героя, учителя Алеся Мороза, обвиняла, что он не держит перед учениками авторитета и не выполняет программ наркомата. Во втором Мороз, когда Сельцо заняли немцы, не ушел в партизаны, а продолжал с разрешения немцев учить детей — его даже заподозрили в предательстве.

На самом деле Мороз был партизанским связным. Потом он погиб, защищая учеников, а в документах оказался в результате разных пертурбаций помечен как попавший в плен, из-за чего его имя не поставили на обелиск с героями войны.

Напоминает вторая история ситуацию самой Варвары Сергеевны. Плен, несправедливое наказание… И литературный герой, и реальная Кроевская пострадали и от чужих, и от своих.

Приехал Кравцов, рассказал, что выведал. В ЖЭК Раиса Абаулина будто бы обратилась с просьбой прописать несчастную племянницу поперек регулярных правил, то есть это не «будто бы», а действительно обратилась, а начальник ЖЭКа имеет такое право «в порядке исключения».

— Сказал, что чисто по-человечески стало племянницу жалко? — спросил Покровский.

— А вот и нет, — ответил Кравцов. — Показал письма с просьбами поддержать просьбу — от колхоза-орденоносца, из Министерства сельского хозяйства. И еще говорит, звонки были, помимо писем.

Ладно.

В ресторан «На Беговой» Кравцов приехал с временным удостоверением инспектора по кадрам, которое взял в ресторанном тресте. Чтобы на Раису пока лишнего прожектора не направлять, поговорил с директором и бухгалтером о кадровой ситуации и о коллективе в целом, изучил документы. По всему выходило, что в час убийства Кроевской Рая Абаулина была плотно занята на обслуживании банкета.

— Абаулина характеризуется очень положительно, — сказал Кравцов. — Они, конечно, всех сотрудников характеризуют положительно, но Абаулина, я понял, действительно крепко стоит, а потом я еще говорил с сотрудницей, и есть слух, что Абаулина может стать аж замдиректора… А совсем ведь молодая.

— Не до убийств ей то есть, — кивнул Покровский. — Есть чем заняться.

— Мы и не думали, что она сама, — напомнил Кравцов. — Если и замешана, то чужими руками.

Про хахалей Раисы выведать не удалось. Прямой вопрос был исключен, а беседа не вывернула. И у ресторана, и у дома на Красноармейской выставлены силами местных отделений посты, если кто-то Раю Абаулину привезет или увезет, номер машины сразу прилетит на Петровку. Но пока пусто.

— Хорошо, — сказал Покровский. — Ты вот что — езжай к жене Панасенко и узнай, в каком садовом товариществе у покойной Ширшиковой был участок. Где-то под Коноплевом.

Кравцов сразу покраснел. Он-то не узнал про участок, а Покровский как-то выведал.

Жунев что-то быстро писал. Увидев Покровского, закрыл папку — совсем тоненькую, с каким-то новым делом. Тут же вытащил другую. Покровский показал журнал с подчеркнутыми фрагментами, пояснил, о чем в них речь.

— И что? — спросил Жунев.

— Хрен знает, — сказал Покровский. — На себя, может быть, примеряла. Но мы ищем связи Кроевской, а журнал у нее явно от кого-то.

— Может быть, и не она подчеркивала, а хозяин журнала. Ты верни пока экспертам, может найдут что.

— Ясный пень…

Жунев, оказывается, уже получил от Семшова-Сенцова, который был, да только что ушел, подробный отчет о наблюдении за Бадаевым.

— Тип, говорит, ушлый и мелкий. Должность его называется помощник заместителя коменданта. Вроде цербера при некоем Голикове, который как раз заместитель коменданта. С этим Голиковым Бадаев всю жизнь, вместе приехали из Мухосранска. По территории ЦСКА он всякой бочке затычка, следит от лица начальства за низовыми хозяйственными сотрудниками. С уборщицами, Семшов-Сенцов сказал, разговаривает как с плесенью…

— Известный типаж, — кивнул Покровский.

— Одну сотрудницу выжил по личной линии. Хотел от нее… Она не соглашалась, он улучил момент, придрался к чему-то, пришлось ей уволиться.

— Умеет дело до конца довести, — сказал Покровский.

— Не нравится он тебе?

— Не нравится… Мутный.

— Мало ли мутных. Мутный, да мелкий.

— Бывает, сам знаешь, что мелкий хочет себя Наполеоном вообразить. Толчок нужен сильный.

— Мотив нужен, — сказал Жунев. «Столичная» сигарета из плотной свежераспакованной пачки вытаскиваться никак не хотела, Жунев поддел ее ногтем.

— Всплывет, — сказал Покровский. — Есть, например, идея, что жертва узнала какую-то тайну убийцы, помнишь?

— Ну, тайну… Эк ты забрал. Что вообще у нас на боксера? Ничего ведь нету.

— Ничего, — легко согласился Покровский.

Жунев такого ответа не ждал.

— Но что-то есть? Самое косвенное?

Покровский перечислил. Бадаев имел возможность: знал расписание Кроевской, легко мог знать, на каких скамейках сидит, а главное, «тайну» мог выведать случайно — где, как не в своей коммунальной квартире, выведывать смертоносные тайны.

Знает район, много передвигается, легко мог притащить-утащить асфальт.

Еще? Бадаев носит толстые носки (если надевать под галоши, как раз удобно с большим размером). Бадаев подстригся. У Бадаева нет четких алиби.

— Действительно, улик ноль, — резюмировал Жунев. — Да, имел возможность… Хочешь пуговицу добавить?

Жунев протянул Покровскому документ: список областей, которые Бадаев посетил с командировками в связи со сборами армейских команд в последние три года. Калужской области (где гиря) в списке нет. А вот Волгоградская (рубашка с пуговицей) есть.

Можно, конечно, пуговицу добавить…

С двумя реальными свидетельствами о личностях людей, которые могут быть замешаны, Бадаев не стыкуется. Не сутулится: даже, получается, смысла нет его свидетелю панасенковскому предъявлять. И на француза похож не больше, чем на кавказца или итальянца, не может претендовать на почетное имя Сокола-Чебурашки из троллейбуса.

— Не клеится, — сказал Жунев. — Понаблюдать за ним можно немножко. Если тип неприятный, почему его за жульничество не зажопить. Хотя там знаешь, кто у них комендант?

— В ЦСКА? Не знаю. Голиков заместитель коменданта? Комендант, наверное, какой-нибудь генерал.

— Не какой-нибудь. Иван Брат у них комендант.

— Ух ты! — действительно удивился Покровский.

— Уж не знаю, насколько Иван Брат может быть замешан в воровстве шайб, — сказал Жунев. — Он точно не бедствует. А если и замешан — нам же по рукам настучат.

Да, странно, если бы Иван Брат, олимпийский чемпион, многолетний капитан сборной СССР, человек с такой биографией и репутацией, был жуликом.

С другой стороны, и братья Старостины были великими спортсменами, а сидели одни за спекуляцию трусами, а другие за то, что в годы войны за взятки дружкам бронь от армии оформляли.

Вадику Чиркову Покровский этого пока не рассказывал. Сам вызнает и еще Покровскому расскажет подробности. Наверняка Покровский знает неточно.

— Мы хиппаря потеребить хотели, — напомнил Покровский. — У нас, возможно, есть ключевой свидетель, парень с каркасов, а мы телимся.

— Вызываю, — Жунев дал команду по телефону, вновь повернулся к Покровскому. — Но, мне кажется, зря ты так уповаешь на Сержа из Петербурга. Ну скажет: видел нерусского. Так Птушко тоже видел, третий день его по району водят — и что?

— Может оказаться пустышкой, — согласился Покровский. — Но у меня прямо сердце ноет. Чувствую, надо искать Сержа этого.

Жунев рассказал историю хиппаря. Чувак в знаменитом первом в Москве магазине самообслуживания на Люблинской улице повадился таскать сыр. Удобно: продукт упакован, сам берешь его с прилавка, надо иметь куртку с большим карманом, сунул туда сыр, и вся недолга. Его засекла покупательница, но пока соображала, кому сказать, хиппарь уже покинул магазин и не знал, что его засекли и теперь стерегли по приметам. Через несколько дней взяли с поличным. Дело не шибко важное, но при задержании хиппарь такое начал задвигать, что знакомый Жуневу начальник отделения милиции решил привлечь Петровку. Хорошо, что не Лубянку. Для хиппаря хорошо.

— Он, оказывается, сыр пер по идейным соображениям.

— Борец с советской властью?

— Нет, слава богу, а то пришлось бы уступить… соответствующим товарищам. У него сложнее теории, — Жунев глянул в дело хиппаря. — Отчуждение, сука. «Когда массы выходят на авансцену повседневности, реальность превращается в спектакль…» Размывание каких-то структур, мать твою.

— А как из этого следует сыр воровать?

— Вроде того, что если реальности нет, то и сыр ничей.

— Реальности нет, а сыр тогда откуда?

— Ну, я не вчитывался. Между КГБ и ПНД, короче, — резюмировал Жунев. — Я уж хотел психэкспертизу проводить. А тут звонки. Не мне, Подлубнову. От дипломатов, от артистов, из дирекции «ЗИЛа».

— Звонки про хиппаря из дирекции «ЗИЛа»?

— Да. Батяня у него оказался таким зубным врачом, что суши весла. Убедительно просят отнестись помягче. Я Подлубнова спрашиваю, отчего же мне сам зубной-то не позвонит, если способен убедительно попросить. Нашли бы общий язык.

Доставили хиппаря. Длинные и, естественно, грязные волосы, в камере не наухаживаешься, футболка и джинсовый костюм старые, но, похоже, все фирменное.

— Отпускаете? — оскалился хиппарь.

— Не могу уже сегодня. Калитка закрыта, — Жунев показал на настенные часы. Калитка не помешала бы ему выпустить хиппаря, но тот ведь не знал правил. — Завтра может и выпущу. Или нет. Фифти-фифти.

Нахальная улыбка мгновенно уступила место детской обиде, кончики губ поползли вниз.

— Смотри — обижается, — удивился Жунев. — Мент его обещает выпустить, а он недоволен.

— Я доволен, — поспешил уверить хиппи. — Завтра тоже ништяк. Я понимаю, имманентное свойство власти каждую секунду как-то себя проявлять. Распоряжаться траекториями не облеченных властью актантов с целью уничижения как актантов, так и траекторий…

— Ты Метлу Колбасу знаешь? — спросил Жунев.

— Кого? — не понял хиппарь.

— Не так, — сказал Покровский, хотя сам тоже забыл. Глянул в запись. — Метла Дотла, так девушку зовут. Слышали о такой?

— Ноу, сэр. Ху из ит?

— Ваша системная, — сказал Жунев. — Докажи, что у вас система. Сколько звонков нужно, чтобы такую вычислить?

— По всему Союзу? — спросил хиппарь. — Или москвичайку? Москвичайку как два пальца об асфальт…

— Откуда она, мы не знаем, — сказал Покровский. — Но известно, что она со своим другом Сергеем Ивановым выехала вчера из Ленинграда автостопом в Ригу. Надо вызвонить, доехали ли и где они сейчас.

— Может выгореть, — сказал хиппарь. — Рига — щель неширокая. Принцип двух-трех рукопожопий… рукопожатий, я имею в виду.

— Телефоны какие-нибудь помнишь? — спросил Жунев.

— Какие-то помню, а там по ходу пьесы. А может, меня в отдельный апартамент? Вы тут пока о своем, а я все прокачаю.

— А хуху не хохо? — спросил Жунев.

— Такточнопонял! — сказал хиппарь, три слова будто одно произнес. — А можно козырять, что я из ментуры звоню?

Жунев показал волосатый кулак.

— Намек понял! Стартую?

Хиппарю хватило шести звонков, часа с хвостиком, связка за связкой. Начал с того, что кто-то для кого-то переписал какой-то музон, потом обсуждались разные экзотические вопросы вроде полета на Марс (возможно, что-то другое имелось в виду, Покровский просто не понял), упоминалась какая-то кастрированная собака, двух-трех сленговых слов Покровский не разобрал. Кое-что произносилось вообще по-английски… Занимательно! Жунев отключился, похоже с головой ушел в бумаги, бурча иногда под нос «падла» и «сука», а Покровский слушал. Налили по коньяку. Хиппарю тоже налили рюмку, как гуманные милиционеры.

Вот и результат, очередной звонок — в нужную рижскую квартиру.

— Чува, привет. Я Алешка-москаль. Мне Седой сказал, что Серж с Метлой у тебя тормознули. Да? Ну отлично. А чё не гуляете? Погода-то как? Так гулять идите. С собой не забудьте… Не забываете никогда? Так держать. Дашь мне на секунду Сержа? Товарищ капитан, — Алешка протянул Покровскому трубку.

И не успел Покровский трубку до уха донести, как грянул на той стороне взрыв и раздались жуткие крики. Все вскочили, глядя на трубку, Жунев толкнул стол, и от этого, что ли, вдруг включился вентилятор, все глянули на вентилятор, и он словно осекся, фыркнул, сбился с хода, заглох.

— Второй раз за десять дней, вы что о себе думаете? — Панасенко глядел презрительно, брыли жили отдельной жизнью, ходили ходуном. — Не смогли ничего лучше придумать? Нашли что-нибудь? Ни мычите, ни телитесь.

Плюхнулся на стул. Гога Пирамидин дождался, пока Панасенко появится в Калинине у своей «Волги», проследовал за ним до Москвы, а уж в Москве задержал по согласованию с начальством в лице Жунева.

— Скажи, Панасенко, отчего ты нам не сообщил, что у Нины Ивановны Ширшиковой есть садовый участок в товариществе «Путь вперед»?

— А чего это я должен все тебе сообщать? — быстро ответил Панасенко. Потом стал говорить помедленнее. — Да, есть такой участок. Перейдет ко мне. Ценности он вместе с домиком копеек на сорок. Но и лишним не будет.

— А когда вы были в последний раз в упомянутом домике? — спросил Покровский.

Панасенко не торопился с ответом.

— Ну? — повысил голос Жунев.

— Баранки гну. Был я…

Хотел, возможно, сказать, что был давно и точно не помнит. Но человек умный.

— Вчера заезжал, — сказал Панасенко. — Тетя Нина там в тайнике кое-какие украшения хранила, был у нее такой бзик. Только я и знал. А сейчас думаю, пора достать. Хотя ценности невысокой, — сказал Панасенко.

— А почему вы не на своей машине поехали? — спросил Покровский.

— Надоела, — сказал Панасенко. — Каждый день на ней. Это как жена, сами знаете. Она, может, и хорошая, но одна и та же, надо иногда и любовнице залимонить. Взял у приятеля прокатиться.

— И где украшения?

Панасенко молча вынул из портфеля коробку от монпансье. Там действительно обнаружились золотые и серебряные цепочки и кольца, простенькие, но много. Ширпотреб-драгметалл.

— Лишними не будут, — сказал Панасенко. — А главное — память…

— Валюту ты там хранил, — сказал Жунев. — А в субботу понял, что Покровский будет по бумажкам Ширшиковой копать, и решил перепрятать. «Волга» ему, сука, надоела…

Панасенко поморщился.

— Ты чего морду корчишь, — завелся Жунев. — Сейчас, если хочешь знать, есть технология, как по микроостаткам… по микроэлементам в тайнике определить, что там доллары лежали. И покатишься по восемьдесят восьмой.

— Технология, может, и есть, — усмехнулся Панасенко. — «В жопу не лезет и не жужжит» — знаешь загадку?

Жунев и все остальные знали, конечно, эту социально-критическую и в то же время философическую загадку.

— Ждете новых бабулек? Совсем беспомощные? — наглел Панасенко.

Гоге Пирамидину такое обращение совсем не понравилось. Он встал с матерком и с явным желанием оказать на Панасенко физическое воздействие, Панасенко тоже встал, Покровский втиснулся между ними. Панасенко отступил, сказал, что человек его — тот, что в Чуксином тупике сомнительного типа в куртке видел — уже в воскресенье отчаливает на юга. И если есть ему кого предъявить…

— Предъявим, — сказал сквозь зубы Жунев.

Опять, короче, глупость вышла с Панасенко, сидели как оплеванные. Гога Пирамидин весь красный от ненависти к себе. И в Калинине упустил супостата, и сюда зря привез. И похороны боевого товарища пропустил. Поедет сейчас на могилу.

Хотелось ему на ком-нибудь или на чем-нибудь злость сорвать, роботоподобно вращал по сторонам огромной, под машинку стриженой головой. Жунев протянул ему карандаш «Конструктор», Гога Пирамидин взял карандаш и с хрустом переломил пополам.

Друзья еще огорошили Гогу вчерашней чудовищной историей про Ригу.

— Вот залупа так залупа, — обалдел Гога. — Получается, вы слышали прямо это…

Покровский кивнул. Жунев выматерился.

— Оба насмерть?

— Наши оба, и Серж, и Метла Дотла. А местных еще было вокруг пять человек, все живы. В больнице кое-кто.

— Вот ведь залупа! И просто взрыв газа? Баллон, поди, вот этой новой конструкции…

Покровский выпил вчера с Жуневым после этого ужаса по стакану коньяка, и дома стакан. И все равно не заснул, все ему казалось, что если бы он поехал в Ленинград и нашел Сержа, ритм жизни последнего как-то да сбился бы, и не попал бы он так — секунда в секунду — под взрыв баллона. Тогда, впрочем, могли погибнуть другие люди, тоже ни за хрен собачий. Покровский догадывался, что раскочегаривает в себе иной раз мнимую вину, чтобы меньше думать о ситуациях, в которых он действительно был виноват. По жизни таких достаточно накопилось.

Фридман приехал с отчетом по «Электрозаводской», провел там часть выходных. Занадворов на старушек в известные даты покушаться не мог, поскольку с полной выкладкой пьянствовал у себя дома, у соседей, во дворе, в рыгаловке на углу. Фридман пообщался со множеством обитателей района, употребил за казенный счет несколько кружек пива, говорил с дружинниками, алкоголиками и владельцами собак на поводках. Про Казанцеву, соседку Занадворова и Елизаветы Ивановны, сказал:

— Синяк у нее. Вот тут, под глазом. Говорит, споткнулась и ударилась об перила.

Покровский вздохнул.

— В линию Василия Ивановича и сестры я и сразу не верил, — сказал Покровский. — Мы и дальше их не оставим, продолжим наблюдать, но…

— Линия старушек с «Сокола» у тебя запущена, — сказал Жунев. — Вообще не изучаете их окруже-ние!

— Видишь, если этот эпизод как последний явно уже для отвода глаз…

— Да это только в твоей версии, Покровский, — сказал Гога Пирамидин.

— Представь, что смысл был в покушении на «Соколе», и оно неудачное, — сказал Жунев.

Покровский вздохнул.

Глупо главное убийство совершать в третью очередь. Вдруг что изменится, а ты двоих зря уложил. Ладно, Чебурашка старушек не считает, но ведь логично скорее решить основной вопрос…

Ладно, Покровский действительно обещал Жуневу не бросать другие линии. Досье на дочку старушки номер пять Настя Кох подготовила, Покровский с ним ознакомился. Такое досье, что подозревать дочку глупо. Договорились, что Покровский все же ей позвонит, да хоть сегодня попробует, хотя и уверен, что это пустая трата времени.

Фридман поехал по алиби Фарятьева.

У Кривокапы готов анализ про «Новый мир». Первую цифру, номер дома, не восстановить, там просто слой бумаги соскоблен.

— Вот так с усилием провели по мокрому месту, тряпкой, например. Просушить, возможно, хотели, — сказал Кривокапа.

А вторая цифра 55, и это номер квартиры, потому что перед 55 Кривокапа увидел краткую черточку.

Номер квартиры. В неизвестном доме, на неизвестной улице… И в Москве ли.

Маленький асфальт — тоже готова экспертиза. Тут ничего интересного… ниточек нет. Большой пока не готов.

Ладно.

В столовой Настя Кох ест «мясную котлету» серого цвета. Сегодня ходила в писательский дом. И к Леониду Семеновичу, который подтвердил, что во время убийства вносил с Марией Александровной правку в машинопись романа о перевооружении сталелитейной промышленности. И к одному писателю-пээндешнику этажом ниже.

Поэт с бородой. Пишет о грибах.

— Только о грибах? — заинтересовался Покровский.

— Да, поэмы о грибах, о каждом отдельно. О белых написал, о ядерных, о соленых рыжиках… Круглый год ходит в босоножках на босу ногу.

— Они на то и босоножки, — заметил Покровский.

— Да. Вот только он круглый год…

В любом случае имеет алиби: в дни убийств Ширшиковой и Кроевской был в составе писательской делегации в Уфе.

— К циркачам теперь пойду, — сказала Настя Кох. — У них дом напротив писателей. И там целых два на учете, в том числе дрессировщик коров.

Надо же, коров уже тоже в цирк втянули… Покровский не знал.

Кравцов несется по коридору. Что-то интересное? Еще какое!

Кравцов заново опрашивал свидетелей гибели Ярковой от кирпича, показывал им фото Бадаева. И один из свидетелей, мастер по начинке с фабрики «Большевик» Большаков, уверенно показал, что видел Бадаева в толпе зевак на месте происшествия.

— Точно, говорит, Бадаев там был и подозрительно оглядывался по сторонам, — сказал Кравцов.

— Он же якобы на олимпийском семинаре сидел? — спросил Покровский.

— Столкнуть их рогами и всех делов, — сказал Кравцов.

— Поехали, — сказал Покровский. — Большаков на фабрике?

Да, на фабрике. И Бадаев должен быть примерно на работе.

Забрали на шоколадной фабрике свидетеля (Покровскому показалось, что от него пахло лимонными дольками), приехали на ЦСКА, Бадаева услышали издалека — руководил женщинами, вскапывающими клумбу. Послали мастера в одиночестве пройти мимо Бадаева, не стоит самим светиться.

Но не признал мастер Бадаева! Даже занервничал слегка, когда ему сказали, что на фотографии тот же самый человек, — нет ли со стороны милиции провокации? Люди-то совсем не похожи.

Тьфу!

Потом мастер признался, что он и дальтоник, и в целом слепошарый. Его и за язык не тянули, ну обознался и обознался, бывает. Но счел нужным признаться.

Глупо вышло.

Покровский поспешил на Петровку. Назначено, наконец, на-ко-вёр. Долго грозы бушевали где-то за кадром, вот сегодня Покровский лично имеет шанс окунуться.

В коридоре, по дороге в кабинет Подлубнова, столкнулись с хмырем, что слишком уж приветливо любезничал с Леной Гвоздилиной. Жунев представил Покровскому майора Лапина, нового сотрудника ОБХСС. Глазки узкие, ладонь потная — не любит Покровский таких.

Подлубнов, как всегда, сосал потухшую трубку. В кабинете его сидели два генерала из министерства, а также тот из парткома, которого Жунев так высоко ценил, что никогда не называл по фамилии, а только яркими выпуклыми эпитетами. Как идеологический работник, он считал своим долгом продемонстрировать начальству, что на всей Петровке лишь его толком тревожит память активно подвергаемых убийствам и покушениям участниц войны.

Удача еще, что утром Жунев заскочил к Подлубнову и вкратце рассказал о версии псевдоманьяка. Иначе хорош был бы Подлубнов, впервые одновременно с проверяющими выслушивая завиральную концепцию Покровского. Метафору «дерево лучше всего прятать в лесу» на оперативный язык без потерь не переведешь.

Один генерал, седой, так и не понял, в чем идея.

— Так это он, получается, сам, что ли, не знал, кого ему убить надо, так получается?

— Нет, — сказал Покровский. — Он-то знал. Но чтобы нас запутать, он убил больше старушек, чем было необходимо.

— Это как же такое могло в башку-то втемяшиться? — грозно спросил второй генерал, лысый, имея в виду башку не убийцы, но старшего инспектора МУРа Покровского. Он как раз версию понял, счел ее совершенно надуманной, спровоцированной непрофессионализмом следственной группы. Прозвучало (в адрес Подлубнова) даже слово «попустительство».

Седой генерал в целом поддерживал мнение лысого, хотя и в более мягкой форме.

Самым сложным в оперативной работе Покровский считал необходимость взаимодействовать с кем-либо из вышестоящих сотрудников, кроме Жунева и Подлубнова. Покровский пытался объяснять, рисовал опять схему парка, но, будучи внутри себя уверенным, что генералы недоговороспособны, объяснял без огонька. Генералы хоть и не могли углядеть в его интонациях прямого небрежения, что-то в этом роде чувствовали, наверное, и дополнительно злились. Который из парткома, усугубляя, вставал иногда и говорил о двадцати миллионах советских людей, сложивших голову на полях кровавой брани, о том, что дети все чаще рисуют на заборах и на асфальте свастику.

Когда «из парткома» в очередной раз вскочил (остальные говорили сидя, естественно) и даже замахал руками, Покровский выключил звук, наблюдал лишь за быстро попукивающими губами, за пируэтами белых пухлых кистей, которые, казалось, сейчас оторвутся и поплывут по воздуху, аки дебелые голубицы. «Аки дебелые голубицы» — да-да, именно такую формулировку Покровский в мозгу у себя застал, подивился. Портрет Дзержинского над головой Подлубнова вдруг отклеился от стены, быстро спикировал, сминаясь в воздухе, к тому, что из парткома, и заскочил ему прямо в рот. И второй Дзержинский поплыл по воздуху, скомкался — и в рот «из парткома», и вот уже третий стартует, четвертый, спешат один за другим.

Самовар у генерала знатный, занимает персональный столик в углу кабинета, раскочегаривается в особо торжественных ситуациях.

Карта Москвы у генерала — одна из самых больших в Москве, во всю стену.

За спиной генерала книжные полки, на полках книги. Слева полезные, разные кодексы, выпуски «Следственной практики», справочники. Справа — пятьдесят пять синих томов Ленина. В прошлом году присылали одну на редкость глупую практикантку из школы милиции, ни к какому делу не могли ее приспособить, и Покровский предложил поручить Людочке поработать с собранием сочинений Ленина в кабинетах начальства. Поперелистывать, помять слегка корешки, кое где уголки загнуть, подчеркнуть карандашом несколько «архиважно». А то стоят тома слишком уж девственными — зря, что ли, Ильич столько букв наконопатил.

— Но основные следственные действия проводятся по версии номер один, — сказал Подлубнов и посмотрел на Жунева. — Продолжаем искать… как сказать… обычного, так сказать, маньяка, а не псевдоманьяка?

— Безусловно, — сказал Жунев. — Продолжаем опросы по территории, ищем таинственного человека в чебурашках. Проведена колоссальная работа… Такие-то и такие-то цифры опрошенных… Плотно работаем по кооперативам творческих работников. Там, знаете, много от «Аэропорта» до «Сокола»: артисты, циркачи…

— Этих в первую очередь на подозрение, — грозно сказал лысый генерал.

— Артистов? — спросил Жунев. Было видно, что он готов, в угоду генералу, выдать что-нибудь перчененькое про артистов.

— Да чем артисты-то плохи? Артисты хорошо! Нонна Мордюкова… — генерал было мечтательно зачмокал, но вернулся к реальности. — Я про циркачей!

Тут Жуневу и не надо было под генерала подделываться, циркачей он и сам недолюбливал. Рассказал про дрессировщика коров.

— Мерзавцы! — с возмущением сказал генерал. — Вымени живого не жухали, а туда же! На циркачей я прошу самое пристальное внимание…

Жунев опять поддакнул, ввернул ловко клоунов, вот ведь дебилы дебилами, лысый поддержал… Быстро на этом спелись. Хуже всех выходили по их словам дрессировщики хищников. Их вагоны, когда за границу на гастроли везут тигров и львов, никто не проверяет, себе дороже подо львом колупаться. Вот они и возят за границу ворованное золото, из-за границы наркотики.

В результате лысый генерал вдруг сказал:

— И знаешь, я подумал… Идея про спрятанное убийство… Интересная идея!

У Подлубнова на столе стояла сигаретница в виде избушки: нажимаешь на трубу, выдавливается сигарета. Для гостей — сам Подлубнов не курил, только трубку сосал. Тот, что из парткома, на этих словах лысого забыл, что на совещаниях у начальства не курит, нажал на трубу, взял сигарету, сунул в рот. Попробовал вписаться в изменившуюся атмосферу. Поддержал, что творческую интеллигенцию надо внимательно… того-этого.

— Знаем мы их! Сплошные фиги в карманах. А вы попусти…

— Обижаете, — перебил осмелевший Жунев. — Шерстим как цуциков.

Расстались, в общем, с министерскими почти друзьями, лысый генерал спросил под занавес всех, знает ли кто, какое у Нонны Мордюковой настоящее имя? Никто не знал. Генерал сказал. Все поцокали языками.

— Подходит! — сказал Жунев.

— Баба статная! — подтвердил генерал.

Ну, отстрелялись, руки развязаны теперь. Самое время для второго дыхания. Тут как тут Фридман с интересными новостями, бродит вокруг фикуса, увидел начальство, побежал навстречу:

— Я из Института смазки! Он, кстати, не смазки называется, а смазочных материалов. За Институт смазки меня даже пристыдили там…

— Давай без этой дополнительной сапы, — сказал Жунев. Он уже привык к Фридману и даже по-своему полюбил, но не упускал еще пока случая ковырнуть.

— Без дополнительной: никакой командировки в Омск у Фарятьева в означенные дни не было, — торжественно провозгласил Фридман. — Но и на работе его не было, он брал отгулы!

Ха! А в квартире Ярковой, говоря о командировке, Фарятьев глянул на Марию Александровну, и она закивала. Неужели сговор?

— Фарятьев вообще со странностями, я о нем расспросил, — торопливо продолжал Миша. — У них в Институте смазочных материалов театральная студия. Фарятьев там был инициатором мистической постановки, с дымом, с масками… Даже предлагал участие обнаженной натуры! Все это, разумеется, зарезали.

— Как называлось? — полюбопытствовал Покровский.

У Миши оказалось записано. «Роза и крест». Мистерия.

— Долбанько, фигли, — сказал Жунев. — По описанию смахивает на маньяка.

Действительно, не в себе, похоже, резиновый инженер. «Лыжи и крест». Покровский почесал затылок. Вспомнил неприятные липкие движения Фарятьева, дребезжащий голос.

— Вызывайте его, — сказал Жунев. — Посмотрим, как здесь запищит.

Жунев спешил куда-то, дальше обсуждать не стали, да и нечего обсуждать. И не вызывать надо, а просто с утра доставить на допрос.

Покровскому тоже пора — на Пушкинскую площадь. Десять минут пешком, пятнадцать, если в совсем прогулочном ритме. В театре имени Станиславского давали «Сирано де Бержерака». Девушки спорили на тротуаре.

— Это не тот театр!

— Как не тот? Написано «театр»!

— Дура, тут много театров!

— Вам подсказать? — спросил Покровский.

— Да, подскажите!

— Где театр Пушкина?

— Ты почему сразу не сказала, что Пушкина?

— Да я не там посмотрела!

Театр имени Пушкина, наверное… Глянул в билеты — да. Посмотрел на часы. Без восьми семь сейчас, плюс минимум две минуты задержки, а то и все десять минут задержки.

— Не волнуйтесь, вы спокойно успеваете. Вам сейчас до того угла с Пушкинской площадью, там наискосок через сквер…

Девушки, не дослушав, унеслись вперед на слове «наискосок» — в нем действительно есть какой-то толчок, побуждение к старту. Бегут, расталкивая прохожих. Вскоре у одной слетела с ноги белая босоножка, девушка запрыгала на другой ноге. Кругленькая, невысокая, на данный момент миловидная. Вторая унеслась вперед, заметила, что подруга отстала, затормозила. Показывает вышедшему из «Академкниги» сухому старичку с седой бородкой билет, тот ей снова задает направление. Правильно, лучше уточнить.

Совсем из глубинки девчонки. Какое-то время их рассказ о посещении театра будет главным аттракционом в селе.

«Чуть не опоздали — Людка, дура, туфлю потеряла, а Люська, дура, на билеты не так посмотрела, дура. Была актриса эта… из фильма… играла там одну… Занавес такой! Платья! Люська, дура, говорит, я бы такое платье себе взяла, губа не дура. В буфете были в антракте…»

Но потом воспоминание наскучит и забудется, возвращаться к нему девчонки барышни женщины станут все реже, а остроязыкие недоброжелатели из новых поколений историю переиначат. Эта-то дура врала, будто ее в Москве звали играть в театре, и будет еще версия, что у нее в театре лопнуло платье, ухватила, дура, в ЦУМе на два размера меньше.

Самое неприятное в этом рассуждении, что Покровский, производя его, кажется себе не таким уж плохим человеком, если девчонкам из глубинки сочувствует, но сочувствие ли это… И в любом случае толку им от этого ноль.

Глу-бин-ка. Слово волшебное. Глубинка!

А так, уважаемые дамы и господа, выглядят столичные жительницы.

Черный широкий ремень с большой янтарной пряжкой поверх строгой темно-оранжевой юбки. Сливочная блузка с большой круглой деревянной брошью, пиджак в комплекте с юбкой, туфли на высоком каблуке. Высокая прическа, строгая косметика. Уверенная речь, хороший словарный запас, твердость и доброжелательность. Закадровый голос сообщит зрителю, что эта женщина — кавалер (или лауреат? — скорее, обладатель) значка «Турист СССР», его тяжело заслужить, несмотря на некоторую легковесность названия. Героиня к тому же заведует колесами обозрения по всей Москве, образ почти завершен.

В первый день на каркасах Покровский лишь мельком видел Ольгу Аркадьевну, и была она взбудоражена, за мать переживала. А сейчас ничего не скажешь — москвичка!

К интересу Покровского отнеслась как к должному. Офицер, правда, уже снял показания, но если надо еще, значит, надо. Капризности-подозрительности не проявляла, о ходе расследования и правдивости слухов спрашивала деликатно, даже не спрашивала, а как-то ловко Покровского к этим темам исподволь подталкивала. Рассказала, что они с мужем подарили матери Ольги и ее воронежской подруге круиз на речном пароходике. Москва — Горький и обратно, десять дней. Со стоянкой в Константинове — побывают в гостях у Есенина! Только вот беда с их третьей подругой, круиз уже скоро, успеет ли поправиться Антонина… Не хотят они ее больной оставлять. Организован даже звонок из Моссовета в больницу, чтобы внимательнее отнеслись к Антонине.

Не может эта женщина — упоминавшая в разговоре и дачу, и живущего отдельно в Москве сына, и учащуюся в Венгрии дочь, и брата-дипломата, который на днях прилетит утешить и обнять маму (сначала его не тревожили, а как узнал — испросил отпуск), — не может иметь она отношения к асфальту и рельсу.

Не та, так сказать, прослойка, образ жизни другой.

Бегущая строка на крыше здания «Известий» сбилась, подавилась буквами, выдавала «аааа» да «бббб», пока кто-то внутри не догадался строку обесточить.

— На соплю похож, — сказал Жунев. — Я его в коридоре видел. Ногти грыз, носки на нем желтые, я чуть не блеванул.

Желтые носки недавно и у Кравцова появились, и, страшно сказать, однажды Покровский заметил Подлубнова в желтых носках, но не так это важно.

С тем, что Фарятьев похож именно на соплю, Покровский, который только что закончил с Фарятьевым беседу и сейчас докладывал о ней Жуневу, был не то что прямо на все сто согласен, но и тут возражать не стал.

— И что, какие выводы у тебя? Не врал он на этот раз?

— Проверим, — сказал Покровский.

В том, что при беседе в квартире Ярковой брехал как сивый мерин, Фарятьев сознался сразу и очень нахально. Дескать, куда мне было при бабе деваться-то. Мария-то Александровна-то думала, что Фарятьев уезжал в командировку. А он проводил время с другой гражданкой.

— Тяжелое, трагическое прощание, — описывал Фарятьев свое путешествие на личном автомобиле «Запорожец» с двадцатилетней Екатериной Емелиной. — Чистая душа, не побоялась отдать цветение молодости навстречу любви. Неподдельно интересовалась природой, искусством, училась водить автомобиль. Спросила, отчего мы начинаем движение по Золотому кольцу против часовой стрелки. Чуяла неладное, не зная, какое драматическое признание предстоит ей выслушать по ходу пути. Силы судьбы разверзли пред нами озеро расставаний…

— Ты, значит, сам ее бросил, а теперь на судьбу валишь? Уж не гусак ли ты? — спросил бы Покровский, подстраиваясь под высокий штиль Фарятьева, который разговаривал слишком уж вычурно. На самом деле про гусака не прозвучало.

— Разве она цветок или письмо, что вы понимаете! Самому взыскательному моралисту не в чем меня упрекнуть. Я отказываюсь от ее молодости, от ее свежести. Катя… Эх! Голубые бездонные очи! Я не смогу за ней надлежаще ухаживать. Я не хочу мешать ей встретить достойного друга, обеспеченного жильем, более солидным личным автотранспортом…

— А сам, значит, к Ярковой, у которой все в порядке с жильем?

— А будущее потенциальных детей? — ответил вопросом на вопрос Фарятьев. — Я должен был позаботиться о будущем детей!

Сердце его долго разрывалось между юной Екатериной и Марией Александровной Ярковой, но после гибели Ярковой-старшей от кирпича Фарятьев сделал свой выбор. Теперь Мария Александровна, у которой помимо квартиры есть еще и небольшая зимняя дачка, будет ему благодарна по гроб своих дней.

— Ведь ей перевалило за бальзаковский возраст. Одно мое решение сделало ее счастливой! И в дальнейшем ее ждет много хорошего, благо потребности у нее нечрезмерны, характер покладистый…

— Даже внешне на соплю похож, — сказал еще раз Жунев.

К нему забегал, оказывается, Семшов-Сенцов, принес материалы, наработанные по Рае Абаулиной. Ну-ка…

Сначала алиби. По документам с алиби довольно неплохо все у Раи Абаулиной. В момент убийства Ширшиковой она заканчивала вечернюю смену, в момент убийства Кроевской, как уже и Кравцов выяснил, обслуживала банкет.

И даже в жуткий миг гибели Ярковой от кирпича она была в ресторане — обычно на вечернюю смену приходит позже, но тогда «На Беговой» было собрание, обсуждали график отпусков.

— Но мы и не думали, что она сама бегала с асфальтом, — напомнил Жунев.

Да, думали по-другому, что бегать за нее с орудиями преступлений могли обученные хахали, а она сидела на диване и ногой показывала, какую бабушку рубануть.

Разъяснил Семшов-Сенцов наконец и личности хахалей.

Который на «Жигулях», «цыганистый», отнюдь не кавказец, а Гена Перевалов, фарцовщик с Беговой. Его несколько раз задерживали, но там механизмы отработаны, как от ответственности уходить, и с ментами местными стабильные отношения. На данный момент Гена вполне на коне. В последние недели чуть-чуть нервный, ссорился даже пару раз с коллегами, но так, в пределах нормы.

А на такси заезжает кадр посерьезнее. Юрий Николаевич — директор треста на «Семеновской» и депутат районного Совета депутатов трудящихся, ростом 192 сантиметра.

— И что же, какие у них отношения с ней? — спросил Покровский. — Кто, так сказать, кто?

— Отношения на первый взгляд в обоих случаях комплексные. И там и там свертки, бутылки, конверты. Активный обмен материальными ценностями.

— А с этой точки зрения? — Покровский нарисовал в воздухе руками недвусмысленную точку зрения.

— Говорю, похоже, что комплексные. Это предварительные данные. Интимной фотосъемки нет.

— Каждому говорит про другого, что это просто деловой партнер, — предположил Покровский.

— Баба уж найдет, что сказать…

Покровский не стал Раю звонком предупреждать, лучше попробовать врасплох.

Из-за двери квартиры тринадцать было слышно, как кричит Василий Иванович.

— Умерла! Умерла!

Радостно, приподнято.

Не то, разумеется, Василия Ивановича радовало, что Варвара Сергеевна умерла, а то, что он так ловко и точно отвечает на телефонный вопрос.

Покровский позвонил.

— Сейчас! — закричал Василий Иванович.

Потом шорох, шаги к двери, тут же шаги от двери, снова крик «Сейчас!», снова шорох. Открыл.

— Здравствуйте!

Трубка болталась на проводе. Стукалась о стену. Гудела.

— Трубку бросили! — радостно прокомментировал Василий Иванович. Хотя сам и бросил.

— А кто спрашивал Варвару Сергеевну?

— Из музея!

Странно. В музее прекрасно осведомлены, что Варвары Сергеевны нет в живых.

— Я сказал, что она умерла! — докладывал Василий Иванович. — Не стал говорить, что ее убили!

— Похвально, что вы проявили конспирацию, — одобрил Покровский. — А кто именно звонил?

— Некая женщина!

«Некая» чуть удивила в устах Василия Ивановича. Хотя все верно, некая.

— И ничего больше не сказала?

— Сказала!

Ответил и перетаптывается. Считает, что дал ответ.

Насколько Василию Ивановичу можно доверять… Ему-то самому можно, а вот его утверждениям — вопрос.

Раньше Варваре Сергеевне действительно звонили из музея, с работы, и у него как-то перескочило из прошлого… Нет, с кем-то ведь говорил Василий Иванович, и трубка на проводе болталась.

— Что сказала женщина?

— Что Варька хотела подарить музею икону!

Вот оно. В каждом деле — из тех, что удалось довести до победного, — есть такой переломный момент, когда будто лопается в воздухе невидимая струна. Негромкий звук, который меняет все. Что же, десять дней напряженной работы. Хотя, конечно, иной раз десять месяцев прыгаешь, а дело уезжает в архив нераскрытым.

Другой, значит, музей, если речь об иконе. Сама Кроевская работала перед пенсией в Музее авиации и космонавтики, там иконы если и нужны, то на растопку, если вдруг отопление отключат.

— Будто хотела подарить икону, а потом не звонит. А она не могла звонить! Она умерла! Убили ее!

Покровский посмотрел на опечатанную дверь комнаты Кроевской. Есть там за дверью икона. Но как в анекдоте про милиционера и его день рождения: «Давай подарим ему книгу» — «У него уже есть книга»… Икон, как и книг, могло быть больше одной.

Эх, зайти в квартиру на две минуты раньше, до звонка… Перехватил бы он трубку.

— Скажите, Василий Иванович, это первый звонок Варваре Сергеевне со дня ее смерти?

— Первый! Первый! Со дня!

Вот и пойми, правда ли это, или просто поддакивает.

Открылась дверь Раи Абаулиной:

— Василий, кто к нам? О, это вы, товарищ офицер! — смутилась. — Я в таком виде…

Рая Абаулина была в розовом халате, на голове бигуди.

— Ничего, ничего… — Покровский тоже немножко смутился.

— Выходной у меня сегодня, вот я и это… Вы со мной хотите поговорить? Заходите! Вы же не были у меня в комнате, а вам надо, милиция! Хочу все знать!

В комнате много мебели, большая тахта, старинная ширма, трюмо, до неправдоподобия плотно заставленное пузырьками-склянками, флаконами-банками. Шкаф разинул пасть, оттуда вываливается розовое, голубое, лимонное. Рая Абаулина подошла, быстро запихнула. Но и на тахте полно разноцветных женских вещей. Ночная кружевная рубаха, в частности. В Москве такую называют комбинацией, в Свердловске комбинашкой, в деревнях доводилось слышать «комбине». Рая Абаулина поймала взгляд, усмехнулась, убрала комбинацию. На ногах у хозяйки тапочки с розовыми помпончиками. Гитара с розовым бантом на грифе. Цветной телевизор «Рекорд». На телевизоре вышитая салфетка, на салфетке книга «Мастер и Маргарита» с закладкой ближе к середине. На полу неплохой ковер, на нем пустая бутылка из-под «Тамянки». На подоконнике трехлитровые банки с натянутыми на них разноцветными париками. Плитка электрическая двухконфорочная на тумбочке, рядом редкая вещь — гейзерная кофеварка.

— Будете кофе? — спросила Рая Абаулина. — У меня хороший. Только что намолола.

— Не откажусь…

Рая подошла к тумбочке, нагнулась, халат немного задрался, обнажил крепкие розовые икры-кегли, очень упругие на вид. Покровский понимал, что в основе уверенности в невиновности Раи Абаулиной — ее солнечная энергия, веселая праздничность… Надо быть осторожнее!

На полу домотканые половички, на кровати подушки горкой, на стене коврик с лебедем и тут же, по деревенской традиции, много фотографий в рамках. В центре лицо решительного мужчины, из тех лиц, что будками называют. Рот большой, как у…

— Брат! — догадался Покровский.

— Наблюдает, стережет меня, — хихикнула Рая Абаулина.

Глядя на упрямые скулы, на волевой рот, в настороженные глаза бригадира, Покровский вспомнил мужика из Пышмы, с которым довелось столкнуться лбами по одному делу. Немолод уже был, а мельхиоровую вилку на глазах Покровского пополам согнул. Его с семьей в порядке раскулачивания в середине тридцатых из родных изб на Оке вывернули и пустили по дорогам без порток, а к началу войны он на Урале уже в председатели колхоза вышел. Вот и Раи Абаулиной брат — видно, что за человек. Каждый год может на «Москвич» сестре зарабатывать, да еще на мотоцикл мелочь останется.

— Не поймали, значит, маньяка?

— Может, поймали… — зачем-то возразил Покровский.

— Поймали бы, не пришли бы.

— Тоже верно…

— Я ваших много вижу — ресторанное дело беспокойное. Иллюзий не питаю, но думала, что маньяка милиция способна поймать. Он же всем угрожает, у милиционеров тоже мамы, бабушки!

Говорила с веселым вызовом, как бы одновременно отделяя Покровского ото всей прочей милиции, но как бы и не до конца отделяя.

Ну, раз с вызовом…

— Вы удивитесь, Рая, но это не маньяк. У каждой смерти свои причины, один из убийц уже пойман.

Версию про псевдоманьяка трудно было бы Рае ввинтить, да и нельзя, это к оперативной тайне относится.

— Да что вы говорите? — испугалась Рая. — Наш пойман, который убил Варвару Сергеевну?

— Нет, не ваш пока.

— А… чей? — спросила Рая Абаулина, обалдело мотая головой. — Как так?

Кофе — хорошо вышел. Не то что вах-вах, но комплимента заслуживает, и Рая Абаулина видела, что комплимент искренний.

— Это я уже в Москве насобачилась, — призналась Рая Абаулина.

— Многому, наверное, уже насобачились, — улыбнулся Покровский.

— Я, не поверите, когда приехала, не понимала, зачем к пирожному ложечку подавать.

Покровский улыбнулся. В смысле, в деревне все руками едят?

— А теперь я и ложечкой его не ем. В нашем ресторане, конечно, ложечку… А в хороших местах к пирожному подают только специальную вилочку, — закончила Рая Абаулина.

Покровский вспомнил подполковника Сиднева, который в столовой на Петровке ел ложкой даже пельмени и макароны. Утверждал, что вилочки-ножички и прочий застольный этикет — не более чем манипуляция. Внимание от сути блюда отвлекают, чтобы воровать было легче.

— Ваш пока не пойман, — сказал Покровский. — Но похоже, что у вашего убийства, как и у других, есть конкретный выгодоприобретатель. В том числе ищем среди соседей.

— Среди нас? И среди меня тоже? — мотнула головой Рая Абаулина и села. Открыла рот от изумления.

Ноги от растерянности так расставила, что лучше и не смотреть.

— Я уверен, что вы ни при чем, — сказал Покровский. — Иначе бы не стал раскрывать тайну следствия. Но ведь лучше, что вы знаете, правда?

— Так, а почему на меня-то думают? — не слушала Рая Абаулина. — Из-за комнатки?

— Я на вас не думаю! Но такая может быть логика. Сначала вы племянницу прописали, и тут же кто-то соседку упромыслил…

— Что сделал?

— Убил… Упромыслил, так тоже говорят, — Покровский не стал уточнять, кто так говорит.

Рая Абаулина смотрела некоторое время в невидимую точку. Некрасивая была в этот момент совсем. Потом сказала:

— Племянницу я прописала: это план брата, в Москву ее двигать. Жить она думала тут, а я бы на съемную, в отдельную ушла. То, что старушка умрет или Василия Иваныча в стационар… — тут Рая Абаулина сделала небольшую паузу и продолжила очень решительно. — Да! Я думала про это! Но в отдаленном разрезе, в будущем! Я же им зла не желаю. Василий Иваныч отличный мужик. Псих просто… Сестра у него дрянь. Но чтобы… И что вы там думаете, — постепенно Рая Абаулина стала говорить уже и с возмущением, — что это я булыжником по голове Кроевскую, что ли?

— Вы могли не сами, а руками Геннадия Перевалова или Юрия Николаевича…

— Такая, значит, ваша версия? — с негодованием спросила Рая Абаулина.

Щеки ее пылали, глаза тоже пылали. Но ярость ее не красила, а в другом смысле красила, в красный неприятный цвет… А тут еще халат, бигуди — сразу стала выглядеть Рая Абаулина на десять лет старше.

— Рая, честное слово, я в это не верю, — мягко сказал Покровский.

Может и неплохо, что Рая Абаулина резко подурнела. Не нужно ему ее очарование.

— Все уже про меня выяснили! И про Геннадия, значит, так-растак, Перевалова, и про Юрия Николаевича!

— Рая, согласитесь, вам пока жаловаться не на что. А то, что мы ваших друзей вычислили, это должно вас успокаивать: умеем, значит, работать, истину выясним.

— Вы сказали, что подозреваете меня!

— Нет! Я сказал, что мы всех людей, причастных к убитым, проверяем на наличие мотива.

— Маньяку зачем мотив!

— А это, получается, не маньяк, вот ведь что.

— Да, вы сказали… Удивительно! А сколько всего на самом деле убийств? Слухи-то всякие…

Рая сделала движение, будто хотела перекреститься, но не стала.

— Сильно меньше, чем в слухах. И убийства прекратились.

Рая сидела некоторое время молча. Смотрела в пол.

— Рая, — мягко сказал Покровский. — Еще раз даю честное слово, я с вами так откровенно беседую потому, что уверен в вашей непричастности. Даже надеюсь, вдруг вы по ходу беседы подскажете мне какую-нибудь мысль.

— Это ваша работа — мысли мыслить! — мягкость Рая Абаулина восприняла как слабость. — Кому нужна старушка, ума не приложу. Может, увидела что не надо?

Щетка для волос на тахте, а на ней волосы. Покровский отвел взгляд.

— Да, — сказал Покровский. — Так бывает. Еще у нас вариант, что это убийство с целью ограбления.

Такого не было варианта, но вот ведь вывернула вдруг икона.

— Варвары Сергеевны? Да у нее не было ничего! Ой, а за что она сидела, вы выяснили? Я все ваши секреты выспрошу…

Будто спохватилась, поняла, что пережала с напористостью, включила немного кокетства, ноги при этом сомкнулись. Губы дрогнули — но все уже по инерции. Та маленькая искорка, что проскочила между ними, затухает… Раскочегариться она и не могла, Покровский и Рая Абаулина оба хорошо это понимали.

Покровский объяснил. Рая Абаулина искренне расстроилась. И потемнела немного, как многие советские люди, когда поднимается тема, отношение к которой трудно не только высказать, но и сформировать ввиду дефицита информации.

Покровский вернул ее к основному вопросу:

— Понимаю, старушка бедная. Но у кого угодно может случайно оказаться какая-то ценная вещь. Старинное украшение. Статуэтка, картина. Я знаю такие примеры.

— Да откуда у нее…

Тут Рая Абаулина побледнела — не потому, что вспомнила, как Варвара Сергеевна брильянты, допустим, на кухне вываривала в хвойном бульоне, чтобы ярче блестели — другое вспомнила. Что уходила как-то из дома, а Кроевская с Бадаевым в коридоре были и что-то говорили про упавший ключ. То есть это Кроевская говорила, что ключ не мог упасть… или выпасть, кажется. И как-то резануло Раю, что между ними напряжение, но она сразу вышла вон и забыла, а теперь вспомнила, знаете, в животе холодок.

— Постойте, постойте… Кроевская сказала, что ключ не мог выпасть? Какой ключ, откуда?

— Не знаю! Я и не слушала, прошла быстро мимо. Да и не думала, мало ли какой ключ.

— Вот именно! Отчего же тогда холодок?

— Не знаю! Да я и забыла об этом, а вот теперь как-то…

Подробностей разговора не вспоминалось, и не слышала их Раиса Абаулина, но вспоминает сейчас, что соседи показались ей даже разозленными, что ли… Но тогда, конечно, в голову не пришло, да и сейчас не приходит. Чему приходить? А вот есть ощущение, что что-то не то.

Интересная история! О каком ключе речь? Если Кроевская о нем говорила, то и ключ ее? От ее комнаты, где могло скрываться сокровище?

И когда же это произошло?

Так… Когда же?.. Выходило, что сразу… Да, после праздника на следующий день, точно, то есть десятого мая.

Очень интересная история!

— Может это связано… А вы не подумали сейчас, что я от себя подозрения отвожу? — забеспокоилась Рая Абаулина.

— Вы меня не сбивайте, — улыбнулся Покровский. — Я ничего такого не подумал, а вы меня на эту мысль сейчас наведете.

— Я правду говорю!

— Рая, конечно! Скажите, Варваре Сергеевне по телефону после ее гибели никто не звонил?

Нет, трубку с такими звонками Рая Абаулина не брала. Настроение ее резко изменилось, как-то она замутилась, задергалась. Домыслила, понял Покровский, до конца ситуацию. Не очень приятно жить в одной квартире с потенциальным убийцей.

Рая Абаулина встряхнулась и сказала:

— Ну, я, кстати, задротика не боюсь. Боксер хренов… Меж рогов вмажу, мало не будет.

Немного подумала и добавила, что не верит, что Бадаев убийца, кишка тонка. Покровский согласился, что пока нет серьезных оснований.

Встала, достала из шкафа коньяк (обычный, три звезды), две рюмки, налила себе и Покровскому, протянула рюмку без слов, чокнулись. Рассказала почти неприятным голосом, с капризными интонациями о своих проблемах с хахалями.

Геннадий Перевалов последнее время прямо взбеленился, и так был нервным, а теперь весь будто молниями изнутри напичкан, на Раю Абаулину уже дважды руку поднимал, и забутылил недавно еще случайно встреченной Томке-однокласснице, и зачем-то рассказал Рае об этом, да еще в самый, извините за выражение, неподходящий момент. А как-то разоткровенничался и пообещал, что если Рая захочет его оставить, то он ее придушит и ни секундочки не пожалеет.

А Юрий Николаевич подарки делать стал реже, интересуется только встречами «по конкретному вопросу», о каких-то совместных поездках, которые поначалу планировались, и думать забыл. Из «культурной программы» были пару раз в ресторане «Седьмое небо» да однажды позвал, дурак, на выставку «Продоформление-75».

Покровский сочувственно хмыкнул, Рая быстро закивала, да, дескать, вот такая беда.

— Это на ВДНХ такая выставка? — спросил Покровский.

— Леший знает, я не пошла. Зырить на еду, которой нет в магазинах? Это если у тебя мало еды, интересно, да и то чего интересного, дразнить себя только.

— Там ведь даже не еда, а упаковки.

Поддержал ее интонацию, хотя самому Покровскому было бы любопытно, как выглядят разные упаковки и этикетки. Бывают варианты по республикам — среднеазиаты или эстонцы иногда что-нибудь зажигательное отчебучат. Но — да, Раиса Абаулина относилась к жизни серьезнее, забавная сторона явлений ей была интересна меньше.

Ну вот. И Юрий Николаевич жутко боится, чтобы о его похождениях не узнали жена или в райсовете.

— Он же депутат районный, не только трест у него. Требует, чтобы я к его району на пушечный выстрел не приближалась. А я в тех краях никогда не была, на этой «Семеновской»…

То, что Юрий Николаевич на «Семеновской» и Елизавета Ивановна, сестра Василия Ивановича, на «Семеновской», Покровский уже отмечал, но смысла в этом для дела, кажется, нет.

Вообще, по наблюдениям Раисы Абаулиной, Юрий Николаевич готов связь с ней прервать, но есть нюанс. Некоторое время назад он подарил сережки с брильянтиками, с маленькими, но все равно. А тут встречались на даче, так он попросил их одеть — как правильно, надеть? — хочет, дескать, полюбоваться. Нацепила, не жалко. И по ходу, значит, ночных наслаждений ее неловко за ухо дернул, мочка заболела, пришлось сережки вытащить. А утром глянь — на одной из них золотая дужка погнута. У Раи подозрение, что сам депутат и погнул, пока она спала. И настойчиво так говорит: возьму, возьму, починю… В то утро помешало кое-что, пришлось им быстро собираться и разъезжаться отдельно оттуда. А потом снова: звонит и говорит, дай сережки, починю. А Раиса Абаулина думает, что заберет — и адье на этом, гуд бай. Она и не против, конечно, адье, но сережки с каких щей отдавать. Так завершила повествование о хахалях:

— Уж и не знаю, кто б меня от них избавил.

Закурила подряд вторую сигарету, ногу высоко закинула, обнажила, голубые жилки тянутся в известную сторону, так еще бедро замечательно развернуто, и снова видно почти все, и теперь Рая Абаулина это понимает, но решила не прикрываться. Будто они уже после того, а так как того не могло быть, то остается вести себя как после.

Покровский почувствовал одновременно неприязнь и желание помочь. Неприязнь — оттого, как ловко поймала Рая его ощущение некой, что ли, тени вины. Дескать, напугал ты меня, офицер, соседом-убийцей, а до этого глазки строил в служебных целях, ничего интересного в виду не имея. Ну и сделай что-нибудь для меня. И щедро засыпала Покровского ворохом своих проблем.

Желание помочь — тоже понятно почему. Не так долго орудия ея будут бить по мужчинам без промаху. Коротко, все знают, русское лето. Чуть-чуть, подумаешь, решила поднадавить… Несчастная женщина.

Несчастная женщина, впрочем, ждет открытку на «Москвич», который сейчас стоит четыре тысячи девятьсот тридцать шесть рублей.

А, верно, брат-бригадир. Отец племянниц. На другом фото он вместе со своим и Раи Абаулиной отцом, приземистым стариком с густыми бровями, который, как Рая Абаулина сказала, и по сей день заведует в колхозе скотобойней.

Смотрели оба с фотографии на Покровского с откровенным презрением.

Заставляли подумать, насколько следует доверять Раисе Абаулиной, женщине из непростой, умеющей жить семьи.

Ладно.

Икона — так ли много музеев в Москве, где можно увидеть иконы? Варвара Сергеевна разницу должна была знать, наверняка обратилась не в Музей Советской армии, а по более подходящему адресу.

Две подруги-блондинки дефилируют через Петровский парк навстречу Покровскому, молоденькие, в одинаковых сиреневых платьях чуть выше колен, только одна еще в курточке и ноги в капроне, а другая голоногая и без курточки: погода никак не устаканится, вчера резко холодало, а сегодня опять потеплело, а завтра снова обещают дождь, не угадаешь, и кто-то эти ноги… Что кто-то эти ноги? Может заставать иногда на своих плечах. Откуда Покровский знает, что завтра обещают дождь? Вспомнил: слышал в коридоре Петровки.

Итак, как Покровский и подумал, обнаружив асфальт под скамейкой, что основная покушаемая — Варвара Сергеевна, так оно пока и выходит. Гусак Фарятьев в желтых носочках отпадает вместе со своими барышнями, Панасенко скрывает валюту, но не убийство. В вину Раи Абаулиной Покровский не верил, несмотря на охлаждение, так сказать, привязанности. А для Бадаева появился наконец мотив. Икона.

Плюс случай с ключом! Покровский едва не запел, сдержался.

Чебурашка из троллейбуса не вписывается. А так бы все совсем хорошо.

Не мог же Бадаев нанять убийцу-кавказца? Чушь. Огромный риск, и оплачивать такого исполнителя надо, и где его взять… Наймешь психа, который потом в расписных галошах будет по троллейбусам раскатывать.

Или Бадаев два убийства — Ширшиковой и Кроевской — сам осуществил, а на последний спектакль нанял Чебурашку, который про убийства и не знает, а просто наплел ему боксер что-то. Тоже чушь, но меньшая, кстати.

Добрался до работы, сходил написал объяснительную про потраченный патрон («на похоронах друга» нельзя писать, но был, разумеется, на Петровке придуман выход из таких ситуаций), выяснилось заодно, что давно пора было сдать зачет по стрельбе. Сунулся в тир: толпа каких-то штатских… А, устькаменогорцы! Петровка была побратимом Усть-Каменогорска, этот прекрасный город раз в год присылал делегацию, которой служебные помещения Петровки и камеры с людьми не показывали, но в тир пострелять пускали, устькаменогорцы же в ответ приглашали офицеров на Лосиный остров, где им была выделена опушка для высадки новых деревьев. Каждый год высаживалось до десятка саженцев, половину сажали офицеры МУРа. Покровскому тоже пришлось через это пройти в первый год службы в Москве.

В буфете встретил Кривокапу, который сказал, что на новых больших асфальтах частиц от нитяных перчаток нет. Зато на них есть следы травы, цветов, прочей флоры. Покровский обрадовался. Получалось, что эти куски не напрямую с дороги в канаву попали. А лежали в парке. Например, под скамейками.

Приобрел в буфете бутылку кефира. Походил с ней по коридорам, сел в холле у фикуса. Нет частиц перчаток, и ладно. Если верно предположение, что это Бадаев ненужный асфальт из-под скамеек уже после убийства в канаву перенес, то мог и голыми руками переносить. На асфальтовом кусмане отпечатка пальца не зафиксировать. Но на первом-то куске есть ниточки, надевал перчатки… Ну, это ясно, отпечаток можно оставить не только на орудии преступления, а на чем угодно… на вещах жертвы, на перекладине скамейки, мало ли.

Стоп. На склонах-то канавы та же трава, что и в парке. Нет доказательства, что «эти асфальты» лежали до канавы где-то еще.

Зашел к Кривокапе, спросил, можно ли такой анализ забабахать, чтобы стало ясно, в какой именно части парка лежали куски асфальта — по цветочкам, по травке.

Кривокапа мрачно посмотрел, тяжело.

— В какой из двух частей парка, — поспешил уточнить Покровский. — В канаве или под скамейками…

Кривокапа — видно, что не хотел говорить, сдерживал раздражение. Покровский таких очевидностей не понимает, но объяснил все же, даже почти без мата, что флора вряд ли разнится, а микроразницу уловить — уровень загрязнения выхлопными газами из-за ограды — это надо сложнейший суперанализ… Лаборатория Петровки не справится. Есть оборудование в разных военных НИИ. Если у Покровского есть два-три месяца подождать, можно попробовать написать начальству заяв…

Ладно-ладно. Ушел.

Стоп! А ведь… Вот чурбан. Надо было еще на Красноармейской сообразить, но хорошо хоть сейчас сообразил. Ведь если речь о ключе Кроевской, а этот ключ сейчас среди вещдоков в ее вещах… Снова пошел к Кривокапе. Тот глянул волком, но Покровский только сел в углу, заполнил заявку на еще одну экспертизу.

Проходил мимо кабинета Жунева, слышал, как изнутри поворачивается в замке ключ. Или закрылся Жунев или, наоборот, открылся. Он закрывается днем на пятнадцать минут и ест обед, принесенный из дома. У Жунева в кабинете волшебный прибор, произведенный в одном из капиталистических государств, — «микроволновая печь». В ней можно разогревать рис и паровые котлеты.

Жунев слушал внимательно, щупал бритый подбородок. Спросил, дослушав:

— Думаешь, хотел слепок с ключа сделать?

— Логично было бы. Узнал про икону, решил присвоить… Подкараулил момент, когда ключ в двери, а соседка, например, в туалете, приложил пластилин или еще что.

— Логично, сука! А как узнал?

— Мог увидеть, когда с трубой помогал.

— Давненько.

— Согласен. Нужно было время созреть. Кроме того, исчезла записная книжка Кроевской. Мало шансов, что она ее случайно с мусором вынесла. Получается, был кто-то чужой в комнате.

— Предположим… Предположим, боксер узнал про икону. Но почему просто не украсть? А, да, она бы поняла, что это он.

— Конечно! Икону видел, а если еще и ключ хватал…

— Ты ключ отнес Кривокапе?

— Отнес.

— А официантка не могла сама ключ скопировать? А теперь на соседа валит.

— Ну… — даже немножко и растерялся Покровский. — Могла, наверное. Но, знаешь, по личному впечатлению…

— Симпатичная баба? — нахмурился Жунев.

— Симпатичная, — сказал Покровский, — но дело не в этом.

— Не знаю. Ты не замыкайся на боксере, Покровский! Ты ее хахалей видел уже?

— Нет пока.

Покровский не спешил, если честно. Хорошо, допустим, Раиса Абаулина сверхсуперхитрая преступница, Покровского вокруг пальца обвела. Но не стала бы она, наверное, сообщников таких выбирать… близлежащих. А Жунев хмурится, кажется ему, что у Покровского крен в версии, не надо сейчас лишнего напряжения.

— Увижу, конечно! Их только вычислили. Тут не знаешь, за что хвататься. Я бы еще и в Красноурицк слетал по бадаевским следам.

— Опять двадцать пять!

— Слушай, интуиция! Вот Сержа из Петербурга не нашли, чуял же я, что надо найти.

— Подожди, хахали в Москве, давай ты сначала…

— Я могу сам не лететь в Красноурицк, можно Кравцова закинуть.

Затрещал телефон. Жунев снял трубку, выслушал, поморщился. Спросил:

— А мы тут при чем? Наши все на севере бабуськи.

Покровский заерзал.

— Да что, твою мать, делать, ничего не поделать, — сказал в трубку Жунев.

Положил трубку на рычаг, встал.

— Едем.

— Куда? — спросил Покровский.

— На «Автозаводскую». Непонятная мертвая старуха нашлась.

— Как это непонятная?

— Непонятно откуда взялась. А старухи все теперь наши считаются, чтоб их…

— Что значит «нашлась»? На улице?

— В морге.

— Что за черт. А в морге откуда?

— Это и неизвестно, откуда она в морге.

Марина Мурашова оказалась свободна, удачно. Побежала этажом выше за сумочкой, Жунев пошел вниз. Покровский ждал Марину, смотрел, как «этот из парткома» меняет подпись под снимком на Доске почета: Черепанова из бухгалтерии получила очередное звание, нужно внести соответствие. Покровский подумал, что будет, если предложить ему размещать на Доске почета фото не только людей, но и особо отличившихся служебных собак. «На той неделе Плутон как ловко убийцу в Чертаново по горячим следам, да?»

Не стал заводить этот разговор. Вдруг Гога Пирамидин вывернул из-за угла, у него тоже долг по стрельбе, и тоже устькаменогорцы не позволили этот долг вернуть, чтобы уж они скорее взяли в побратимы какое-нибудь Министерство легкой промышленности, им же самим толку больше.

— Но что я щас расскажу вам про боксера! Где Жунев?

— В машине, едем на труп старушкин!

Гога, конечно, вызвался тоже ехать смотреть на труп. Каблуки Марины Мурашовой уже цокали по мрамору лестницы.

Жунев в машине ждал, читал бумаги. Не сразу заметил, что и Гога Пирамидин сел. Уже когда «Колхозную» проехали, увидел его в зеркале заднего вида, не удивился. Спросил, что нового.

— Семшов-Сенцов видел Бадаева в серой куртке, — гордо сообщил Гога Пирамидин. — Что-то грузили большое, он тоже участвовал и специально переоделся, куртка у него там хранится. И она ему слегка маловата.

— Мало ли, в серой куртке, — сказал Жунев.

— Много ли! — возразил Пирамидин. — Потому что Бадаев сутулился. Чуть-чуть.

— Что?

— А…

— Э…

И Марина, и Покровский, и Жунев, все начали удивляться и тут же все поняли: если руки в карманы куртки засунешь, которая тебе мала, то неизбежно ссутулишься.

— Вот ведь скот обосранный, — неожиданно непосредственно отреагировал Жунев. — Что теперь? Показываем его, значит, этому козлу от Панасенки?

Да, надо показывать, если такие новости! Нужно завтра же организовать… Зависит еще от козлов от этих. Официанткиных хахалей тоже не забываем, вспомнил Жунев и строго посмотрел на Покровского. Не забываем, конечно, но у депутата рост 192 см… Геннадия Перевалова — этого да, надо показать.

Морг при большой больнице, здоровенный, на фасаде мозаика — мальчик с песиком бредут по сосновому бору, собирают грибы. То есть собирает мальчик, а песик просто наслаждается универсумом и своим местом в нем. Другой пес, настоящий, цвета моркови, сидел на скамейке у входа, жмурился, ловил вечернее тепло. Увидел людей, заколошматил себя по уху задней лапой. Окна на фасаде замазаны до середины белой масляной краской, закатное солнце играет в стеклах, золото с молоком.

Делегацию встретила женщина в белом, повела через анфиладу мертвецких, кафельный пол, серые-черные клетки, в одном из залов прошли мимо огромного зеленоватого мраморного стола для вскрытий, на краю которого блестел забытый скальпель и лежала розовая хирургическая перчатка, ближе к центру стола скомкалось белое полотенце. Микроскопический, но несомненный, так называемый специфический запах делал воздух немножечко желтым. Вошли в последнюю мертвецкую, на середине каталка, тело, прикрытое серой простыней. Жунев, Гога Пирамидин и Марина Мурашова придвинулись вплотную, Покровский поотстал, женщина в белом сняла простыню.

— Позвольте, — сказала Марина Мурашова. — Трупу-то… Немолодой труп.

— Старуха, так и сказали, — сказал Жунев. — Хотя да, странный вид.

— В том смысле, что умерла эта женщина… — продолжила Марина. — Качественно она заморожена, сложно определить. Но давно. Когда она умерла?

Покровский тоже глянул на труп. Лицо цвета поседевшего инея, если можно так выразиться, да даже если и нельзя. Если Апокалипсис будет сопровождаться маршем мертвых старух с косами, то лица у них будет именно такими.

— Я не знаю когда, — сказала женщина в белом.

— Как не знаете? Вот же бирка.

— По бирке это совсем другой покойник… Покойница, которую полгода назад похоронили.

— Полгода? — крякнул Жунев.

— Может и полгода лежит, — сказала Марина. — Несколько недель точно.

— Значит, не наша, — облегченно сказал Покровский.

— Старушка не наша, а дело теперь наше, — сказал Жунев. — Нам с тобой, Покровский, нужно вручить значок «Заслуженный геронтовед».

— Геронтовод, — сказал Покровский.

— Геронтофил! — расхохотался Гога Пирамидин.

Женщина в белом и в очках в белой оправе сердито ткнула себе посреди переносицы. Не разделяла веселья.

Что же случилось? Вышла из строя какая-то ерунда по линии электрооборудования, обесточился незначительный участок. В морге это коснулось одного небольшого зала с запасным холодильником. Ну, мест не хватало, чем морги лучше трамваев и ресторанов, и запасной холодильник тоже часто был заполнен. Шесть единиц нужно было срочно передислоцировать из него в другой холодильник.

Замглавврача, непосредственно отвечавший за морг, был в отгуле, повез семейство на дачу. Операцию возглавила Инга Игоревна, зав одним из отделений. Все трупы снабжены бирками из непромокаемого материала, коричневого, тоже довольно отвратного оттенка. При работе, естественно, соблюдали формальности, фиксировали перемещения в журнале. Каково же было удивление Инги Игоревны, когда выяснилось, что одна из покойниц, которая по документам благополучно проследовала на кремацию в середине декабря, согласно бирке провела остаток зимы и весну в запасном холодильнике.

Лаборант работает недавно, говорит, что по этому трупу информация у сменщика. У сменщика домашний телефон занят и занят. Главврач прибежал, сидит пьет валерьянку. Сторож ничего не знает. Инга Игоревна вызвала милицию.

— Приехали, главное, такой толпой, — сказал Жунев, достал сигареты, сунул одну в рот.

— Вы извините, у нас медицинское учреждение, курить нельзя, — сказала Инга Игоревна.

— Как же вы тут живете, — сочувственно сказал Жунев, оглядываясь по сторонам.

— Выйдем, может, на воздух? — предложил Покровский.

— Другого лаборанта надо найти или этого зама. Все ясно станет, — сказал Гога Пирамидин. — Где у зама дача? И лаборант где живет?

Лаборант-сменщик, оказалось, жил совсем близко, скромно сидел дома, слушал «Маяк», а что телефон занят, так он спаренный, а в той другой квартире две разведенки и у каждой по девочке-подростку. Трубку передают, как эстафетную палочку. Гога Пирамидин привез лаборанта через полчаса. Пока ездил, Жунев оформлял дело, а Покровский с Мариной Мурашовой пошли прогуляться. Больница на территории бывшей усадьбы, частично сохранившейся: административный корпус в барском доме, а на отшибе — небольшой пруд, старая ограда с перилами кегельками и даже грустный дореволюционный лев без хвоста.

Сели на деревянную скамью, испещренную выцарапанными и вырезанными надписями. Есть даже «Марина + Саша». Обращать внимания Марины на эту надпись Покровский не стал. Даже наоборот, сел на нее, чтобы Марина не заметила.

— Хорошо тебе было на Урале? — спросила Марина.

— Гостю везде хорошо.

— Это точно. Ты же поездом? Сколько это часов?

— Туда поездом, обратно уж прилетел. Тридцать часов я ехал.

— Ого-го! Большой кусок жизни. Что привез оттуда?

— Так что, ничего… А, мне подарили стиральную машинку «Малютка»!

— Поздравляю, Покровский. Наслышана! Впрямь удобная машинка?

— Впрямь маленькая.

И удобная тоже. Покровский, что мог, в прачечную сдавал и в химчистку, но для трусов-носков-маек это не выход, и для этой категории одежды маленькая машинка очень даже замечательно подходила. Но не говорить же с Мариной о трусах-носках.

— Смешно, что делают ее на том же «Уралмаше», где шагающие экскаваторы, у них до ста метров стрела…

Да что экскаваторы: Покровский слышал гордую формулу, что «Малютку» спроектировали те же инженеры, что проектируют атомные станции. Покровский не был уверен, что это правильно с точки зрения всесоюзной экономики, но звучало увесисто.

— Да, микромир переходит в макромир.

Покровскому с Мариной всегда было хорошо, ненеловко. Солнце закатилось за больничные корпуса, повеяло прохладой. Покровский снял пиджак, накинул на плечи Марине.

— А что ты делал в поезде, расскажи.

— Книгу читал про недостающее звено.

— Тебе каждый день на работе недостающих звеньев не достает?

— Нет, это другое, про эволюцию. Археологи нашли много последних обезьян и много первых людей, а вот переходного существа, которое как раз ровненько между обезьяной и человеком, найти никак не могут. Нашли недавно на Суматре, глядь — снова немного не то, — Покровский начал рассказывать с энтузиазмом, а потом вспомнил о выводе, к которому пришел на середине книги, где-то за Казанью, и сказал с совсем другой интонацией. — С другой стороны, какая разница… Я имею в виду, для меня.

— Не очень большая, — согласилась Марина Мурашова. — У меня иногда ощущение, что тебе все равно, что читать.

— Часто бывает, что читаю, а содержание мимо, о другом думаю, — согласился Покровский. — Но при этом оно как бы не совсем мимо. Как еда. Не всегда понимаешь, что ешь, но насыщаешься.

— Вот я и говорю. А в окно смотрел?

В окно Покровский, конечно, смотрел. Любил это дело.

Мелькает, проплывает. Перелески, перегоны, склоны и зеленя. Телеграфный провод поднимается-поднимается, натыкается на столб, срывается вниз, заново начинает медленный подъем. Мальчик и девочка машут на холме или за околицей поезду руками, платочком, одно из самых трогательных на свете зрелищ, до слез. Женщина согнулась над грядкой, собака лакает из лужи. Лесополосы, мосты, вода меж стремительно перекрещивающихся железяк. Косые лучи солнца делают сами знаете что.

Разделить это ощущение с кем-нибудь приятно и интересно.

А рассказывать тут нечего.

— А попутчики? Вареная курица была?

Еще бы! И не одна… Но тут вернулся Пирамидин.

Доставленный лаборант заявил, что о стационарном трупе ему известно, но лежит он в холодильнике, по словам замглавврача Туркина, вполне официально, в рамках некоего научного эксперимента. Где дача Туркина, тоже выяснили, недалеко за Дмитровым, 90 км от Москвы. Никому не захотелось форсировать события. Куда он денется, этот научный экспериментатор. Завтра явится на работу.

Множество моделей самолетов на тросиках свисает с потолка, толчея пропеллеров и крыльев, один болтается так низко, что посетитель из числа особо рослых, пожалуй, снес бы выпущенные шасси головой. Впрочем, как знать, может быть это волшебная модель, которая при приближении дядь-стёп втягивает шасси, как птица лапки. На полу спускательный аппарат, крошечный, как в него еще влезть… И залы не только низкие, но и тесные. Алый мотор на полу, трудно коленом не налететь. Бюст Гагарина, на стене карты перелетов Чкалова. Таблица, кого, помимо людей, отправляли в СССР в космос: крысы, мыши, собаки. В клеточках результаты полетов, плюсик — существо вернулось живым, минус — неживым. Иных мышей трижды пуляли, чтобы добиться нужного науке минуса.

— Собачек жалко, — сказала Настя Кох, глядя на аккуратные чучела симпатичных собачек-космонавтов, героев СССР.

— А людей не жалко? — возмутился Покровский. — В консервной банке забрасывают в пустоту.

— Люди-то по своей воле! — возразила Настя Кох.

— Не уверен…

Трудно понять, где заканчивается своя воля и начинается партии и народа. Радио наяривает, что покорять космические просторы — это чистое наслаждение, и космонавт тоже начинает так думать, вопреки своему опыту. Какие там просторы — тигра посреди саванны, или где там у него ареал обитания, оставить в клетке и объяснить ему, что он на просторах и должен рычать не с тоской, а с восторгом.

С тигром так не выйдет, он не может себя обмануть. А человек может.

— А правда, что у Валентины Терешковой в квартире четырнадцать комнат? — спросила Настя.

В общаге, наверное, услышала.

— Не меньше! Космонавту, чтобы уговорить его в такую маленькую баночку залезть, обещают потом много комнат. И чем больше у нас космонавтов, тем меньше жилполощади достается нелетавшим труженикам земли.

Спустился директор: где тут товарищи из милиции? Прошу, прошу…

В этом музее — в соседнем доме, полторы минуты пешком до работы — Варвара Сергеевна Кроевская служила смотрительницей до выхода на пенсию летом 1972 года. Сюда наведывался Кравцов сразу после убийства, но тогда цели скрупулезно изучить личность жертвы не ставилось. Здесь работала Галина Ананьевна Кузнецова, та, что опознала убитую Кроевскую в Петровском парке, но и она уже год как не работает. Из сотрудников музея, которые успели пересечься с Кроевской, Покровский и Настя Кох застали вежливого директора в пиджаке, который все время стоял навытяжку, как в строю, гардеробщицу Антипову и дворника Кулика.

Директор помнил погибшую смотрительницу смутно: у него в принципе так себе память после контузии. Антипова высказалась о Кроевской без приязни, как о женщине высокомерной. Кулик, судя по запаху и блеску в глазах, недавно похмелился, был бодр, приветлив, охарактеризовал Кроевскую как хорошую тетку, всегда давала рубль. О религиозности Кроевской гардеробщица и директор ничего не слышали, даже с неодобрением к самому вопросу отнеслись, а дворник сказал, что да, ходила в церковь, на Пасху яйца крашеные приносила, а директор и Антипова яйца эти брали у нее да нахваливали за обе щеки. Никто из этих троих, конечно, дома у Кроевской не бывал.

Пришел замдиректора по научной работе Маховский, он тоже Кроевскую застал в 72-м, но совсем коротко, на несколько месяцев. Вида довольно надменного… Сказал, что совсем не помнит Кроевскую. Записали адреса-фамилии сотрудников, что при Варваре Сергеевне работали, а теперь или уволились, или на пенсии.

Живут все, как назло, бог знает где, даже в области кое-кто…

— Давай, Настя, удачи.

Сам Покровский пошел в квартиру тринадцать. Василий Иванович открыл дверь, в руке у него был пакетик быстрозаварной еды под названием «Плов».

— Плов! — закричал Василий Иванович и неожиданно ловко прочел с обратной стороны пакета состав изделия. — Рис! Мясо! Лук! Жир! Морковь! Томат-паста!

— Варить будете, Василий Иванович?

— Лиза придет, сварит!

Сначала Покровский автоматически кивнул, через секунду удивился, неужели Елизавета Ивановна варит Василию Ивановичу плов из такого пакета. Они, конечно, люди бедные, едят самое дешевое, но именно бедные-то и должны соображать, что уж коли есть в магазинах еще и рис, и морковь, и даже мясо так называемое, то куда во всех смыслах выгоднее… Ладно.

— Никто больше не звонил Варваре Сергеевне? — спросил Покровский.

— Нет!

Пришел участковый с понятыми. Икона, что на шкафу, — на дилетантский взгляд ничего особенного. Но на то он и дилетантский. Пусть разбираются специалисты. А не было ли другой иконы — это теперь становится ключевым вопросом. От слова «ключ»… Экспертиза обнаружила на ключе Варвары Сергеевны следы пластилина. Кто-то делал слепок, и логично, что именно Бадаев — из-за этого и был шум-гам вокруг выпавшего откуда-то ключа.

Покровский сел оформлять акт, что изымает икону.

Василий Иванович с интересом заглядывал в дверь, наблюдал за следственными действиями, приподнимая то одну, то другую голую ногу. Трусы в голубой горошек. Одна из понятых, девушка с тубусом, широко распахнула на него глаза, а запахнуть никак не могла. Тут и Василий Иванович не дал в ответ маху, застыл надолго на одной ноге.

Все, готов акт. Короткие следственные действия. Василий Иванович даже приуныл, но тут пришла сестра, обрадовался.

Не знает ли Елизавета Ивановна что-либо про икону? Нет! В церковь Кроевская ходила, яйца красила, а что у нее там в комнате — того знать неоткуда.

Перед уходом Покровский вспомнил про «Плов», заглянул в дверь кухни, Елизавета Ивановна — фартук расцветки трусов Василия Ивановича, полотенце через плечо — варила Василию Ивановичу нормальный рис.

Выйдя на улицу, глянул на окна. За окном Василия Ивановича болталась красная авоська, а в ней пакет «Плов».

Прячет так пакет от сестры? Абсурд. Авоська красная, как у Панасенко — те, что на квартире Ширшиковой. Только не надо думать сейчас, что между Панасенко и Василием Ивановичем есть связь.

Зайти выпить рюмку в Дом офицеров… Сдержался.

У Жунева интересная информация от Подлубнова. Генерал вхож в разные круги, в частности немного знаком с Иваном Братом, легендарным комендантом ЦСКА. И вот, слушая сегодня утром текущий доклад Жунева, Подлубнов сказал, что Иван Брат увлекся последнее время коллекционированием икон, согласно ветру времени, который не то что кресты, а уже и благородную белогвардейщину в телевизор чуть не на постоянной основе принес.

— Так получается, Бадаев мог для Брата икону добывать? — спрямил Покровский цепочку умозаключений.

— Не дай бог, — сказал Жунев.

Иван Брат чемпион и легенда, городить против него обвинения — это сага и эпопея.

— Видишь, сколько всего лепится вокруг Бадаева! — сказал Покровский. — Отправляем Кравцова в Красноурицк? А Панасенко ты дозвонился?

Вчера не удалось с цеховиком связаться. Сегодня да, получил Панасенко вводные, обещал нарисоваться. Хорошо.

— А Кравцов-то где?

— Где-где, летит в Красноурицк, — Жунев посмотрел на часы. — На посадку уже скоро.

Часы у Жунева новые удивительные — не в том дело, что швейцарского производства, а в том, что показывают недавно открытые учеными биоритмы. Жунев всегда знает, какой у него нынче день физиологического цикла, какой день эмоционального, какой интеллектуального. Говорит, правда, что ни хрена это знание не помогает.

— Уже летит?

— Ты мне сам вчера все уши проел, что надо лететь.

— Но я ему инструкций не дал!

— Позвони в гостиницу через час… — начал Жунев, но прервался, позвонил Лене Гвоздилиной, велел ей отследить прибытие Кравцова в гостиницу «Зеленый колос» и сразу сообщить Покровскому.

Покровский почти торжествовал, хотя виду не показывал. Еще два-три дня назад Бадаев был одним из, а теперь уже что-то вроде петли вокруг него стягивается. Да уж и не вроде, а настоящая петля, вот уже и Жунев — после пластилина-то на ключе — с этим согласен.

Замглавврача Туркин, у которого экспериментальный труп в холодильнике завалялся, ждал у кабинета с видом обреченной овцы. Дистрофичный, плешивый, уши торчат, усики топорщатся, очки здоровые, стекла толстые. Лицо узкое, мышиное. Не похож ли, кстати, на хорька?

— Я признаю свою вину, — сразу заявил замглавврача. — Это тело моей тещи, Юдиной Ираиды Ираклиевны.

Покровский с Жуневым это уже знали — Пирамидин с утра подкатил информацию, проливающую свет на возможные мотивы столь смелого наукоборчества, — но сделали вид, что потрясены.

— Как так?!

Замглавврача глубоко вздохнул и поведал, что, когда до смерти любимой тещи оставалось менее суток, он, снедаемый горем, зашел в кафетерий выпить небольшое количество алкоголя. Снять стресс. Тут Покровский подумал, что и сам выпьет не очень большое количество, когда клиент покинет кабинет. Туркин же будто познакомился в упомянутом кафетерии с человеком, который оказался экстрасенсом. Услышав о горестях замглавврача, о том, как страшно представить жизнь без тещи, экстрасенс велел ему не унывать.

Поведал по секрету, что в кремлевских лабораториях давно ведется работа по воскрешению мертвых, и результаты уже есть, просто их не спешат обнародовать. Экстрасенса тайно привлекли к этой работе. Конечно, он не был вхож во все комнаты подземной лаборатории, раскинувшейся под Манежной площадью. Но кое-какие сверхсекретные суперподробности ему выведать удалось. И он, экстрасенс, уверен, что, помножив это выведанное на собственные незаурядные таланты, он уже через краткое время сам научится воскрешать — может быть, не сразу направо-налево, но к первым опытам уже определенно готов. Обменялись телефонами.

Теща ждать не заставила, тем же вечером улизнула в лучший из миров.

Туркин подумал, чем черт не шутит, вдруг удастся воскресить. Потому объявлять о смерти не стал, а упаковал труп в резервный холодильник.

Сначала экстрасенс звонил каждые три дня, обещал вот-вот приступить к воскрешению, а потом перестал отвечать на звонки, и в киоске «Горсправка» сказали, что такого номера больше нет, Туркин тогда сгоряча и картонку, на которой был номер записан, выкинул.

— Я и сам понимал, что пора уже хоронить, не будет воскрешения, но преступно тянул…

Слово «преступно» слегка выделил интонацией: понимаю, дескать, что действую незаконно, мог бы и не понимать, но сам стал жертвой обмана.

Жунев выпустил в лицо Туркина длинную струю сигаретного дыма. Тот поперхнулся, закашлялся. Хотел возмутиться, но оказался способен лишь на нечленораздельный писк.

— Мы, в общем, можем поверить, нам-то что, — сказал Покровский.

— Я лично верю, — сказал Жунев, выпуская следующую струю уже в потолок. — Сейчас вас боец отведет в отдельную комнату, изложите все на бумаге…

Туркин настороженно слушал.

— Думаю, вас освободят от уголовной ответственности, — сказал Покровский.

— Какая уж тут ответственность. Прямым ходом на Восьмого марта, — сказал Жунев.

— На Восьмого марта? — переспросил любящий зять. Заерзал.

— Там много вкусного, — сказал Покровский. — Тизерцин слышали? Выпишут первым делом! Вызывает нечто вроде паралича, двинуть ничем не можете, зато слышите звон в ушах…

— Я… — начал Туркин. Но замолчал.

— Он сам врач, должен знать, — сказал Жунев. — Что ты перед ним распинаешься. Пусть идет пишет признание про экстрасенса.

— Если тизерцин не помогает, трифтазин хорошо идет, — продолжил Покровский. — Это наоборот — носишься по камере… по палате носишься из угла в угол, пока от изнеможения не…

— Ну это ты загибаешь, — усомнился Жунев.

— Что до изнеможения? Некоторые раньше падают, налетят башкой на какой-нибудь угол.

— Нет, что этот тизизи… Что он может не помочь. Это же советское лекарство, должно помогать.

— Оно помогает, конечно, — кивнул Покровский. — Но психиатр всегда думает, а вдруг второе лучше поможет. Пробуют, творят… Время не ограничено. Больница не тюрьма, лежишь, пока не вылечился.

— Не было никакого экстрасенса. Я придумал, — сказал замглавврача.

Человек сидит разобранный всего лишь психологически, а визуальное ощущение, что разваливается физически. Острые локти, колени, нос мельтешат, угловатые нервные движения… Сейчас просто рассыплется на треугольники.

— Не может быть, — нахмурился Жунев. Глаза его сузились, ноздри затрепетали. — Ментов хотел обмануть? Как же ты так?

— Я… Я… — лишь лепетал Туркин.

Большая семья уверенно шла на четырехкомнатную квартиру в Зюзине. А без тещи — только трехкомнатная светит. И вот-вот должны решить в исполкоме. Уже звон ключей по ночам мерещился — динь-динь… Эх, будь все в морге в порядке хотя бы до середины лета… Эх.

Рассказал все как на духу, включая специфические медицинские подробности, которые Марине Мурашовой могут быть интересны. Искренне говорил, с воодушевлением, больше нужного. Есть такие правонарушители — максимально выговариваются не потому, что хотят выгодное впечатление на милиционера произвести, а просто есть с кем поговорить. Миллионы людей десятилетиями живут, не в состоянии выговориться, никто ими толком не интересуется — ни близкие, такие же замордованные бытом, ни сослуживцы, замордованные бытом и близкими. А товарищ милиционер все неторопливо выслушает, сыграет роль психиатра, интервьюера…

Жунев, конечно, не преминул этим порывом воспользоваться.

— Мы можем это все как сто сорок седьмую оформить, как мошенничество. На отягчающие можем не налегать, — деловито объяснял Жунев. — Тогда у вас есть шансы на условный срок.

— Очень буду вам благодарен, — аж вскочил Туркин, руку к сердцу прикладывает.

— Сиди-сиди…

— Сижу! — плюхнулся обратно на стул.

— Но ты понимаешь, что благодарностью мы сыты не будем? — спросил Жунев и внимательно посмотрел в глаза замглавврача.

— А… — испугался тот. — Я! Конечно… А… Что… Я вам заплачу… А…

— Деньги предлагать сотрудникам МУРа, — строго сказал Покровский, — прямой путь к небу в клеточку.

— А что?!

Паникует, волосы дыбом, хочет снова вскочить.

— Пока ничего, — утешил Жунев. — Но мало ли как сложится. Если нам вдруг труп понадобиться спрятать…

А-а-а…

— А у тебя уже есть опыт.

Туркин не понимал, бедолага, на каком свете находится.

— Вы сейчас, разумеется, не соглашайтесь, вдруг мы провокаторы, — сказал Покровский. — Но и не удивляйтесь, если позже кто-то с просьбой заглянет.

— Не соглашайтесь, но и не удивляйтесь! — со вкусом повторил Жунев позже, когда Туркина отпустили. — Хорошо сказал!

Покровский пришел к себе. Муха сидела точно посередине стола, если две диагонали мысленно провести. Лена Гвоздилина связала с Красноурицком, Кравцов отлично долетел, обсудили чуть-чуть тактику.

Вскоре и Панасенко прорезался. Завтра его таинственный наблюдатель пожертвует три часа своего времени на оперативные нужды работников внутренних дел. У Панасенко интонации, будто делает одолжение. Покровский сухо напомнил ему, что Панасенко утверждал, будто заинтересован в расследовании убийства собственной тетушки, Панасенко буркнул что-то примирительное.

Фридман приехал из Третьяковской галереи. Сотрудников там много, еще больше сотрудниц, долго всех опрашивали насчет возможных переговоров с гражданкой, желающей подарить икону: нет, не было в последнее время.

Зато помогли ему в Третьяковке составить список музеев, куда еще логично было бы Варваре Сергеевне со своим даром обратиться. Исторический музей, Музей истории Москвы, музеи монастырей — такого, сякого… Всего семь штук.

— На ходу автомобиль-то? — спросил Покровский.

— Да-да…

— А с пальцем что?

Палец у Фридмана перевязанный.

— Ерунда, о фикус порезался… Листья острые.

Природа вообще опасная вещь, надо с ней аккуратнее.

Поднялся к полковнику Чурову, в обязанности которого входило, в частности, собирать мзду в пользу различных добровольно-принудительных организаций. Сегодня нужно 30 копеек для ОСВОДа, в ответ выдается небольшая марочка, ее можно наклеить куда-нибудь. Жунев однажды в рамках психологического давления на подозреваемого по ходу допроса вдруг наклеил тому на лоб марку — красного, кажется, креста.

Если креста, то точно красного. На осводовской марке, кстати, спасательный круг. И вот сенсация: у осводовской марки новый цвет! Была сиреневая, стала синенькая. Перемены, что ли, грядут.

— Не иначе, — вполголоса согласился Иван Сергеевич. — У нас в булочной год назад кассу в другой угол передвинули. У многих покупательниц до сих пор шок.

Иван Сергеевич торжественно вручил Покровскому конверт, пять билетов на динамовский сектор.

— Нет слов, — сказал Покровский.

— Это секрет про пять билетов, ты понимаешь, — сказал Иван Сергеевич. — Генералы не знают, что можно столько попросить. А некоторые вообще не знают, что можно просить!

— В долгу не останусь! — приложил руку к сердцу Покровский — и действительно не остался, но уже за пределами данного повествования.

Мелькнуло, что можно было или можно еще будет, в другой раз, пригласить на футбол Марину Мурашову. Она ведь с удовольствием согласится. И тут же мелькнуло, что не надо, что это каким-то образом — хотя бы тем образом, что сожрет ее время — помешает ей наладить личную жизнь.

А с чего Покровский думал, что личная жизнь у нее не налажена или же налажена недостаточно, это он вряд ли бы смог объяснить.

Он видел ее мельком, Марину Мурашову, на лестнице между этажами, стояла в юбке чуть выше колен, в синей, прислонившись к перилам, о чем-то оживленно беседовала с экспертом Чоботовым и еще с каким-то типом, закидывала голову, смеялась. Мимо промчалась курьер Охлобыстина с горой папок, а дальше Покровский уже и сам отвернулся. Лена Гвоздилина навстречу: товарищ капитан, где вы, вас Жунев с Пирамидиным ищут.

Что случилось?

Новый, что ты будешь делать, опять поворот. По ходу массовых опросов вокруг ипподрома обнаружился бухарик, который слышал в шалмане, как некий чувак намекал на свою причастность к падению кирпича на Скаковой.

— Бухарик слышал, как чувак намекал? Не очень понятно.

Да что непонятного! В Боткинском проезде есть пивная, в ней завсегдатаи, одному из них, заслуженному выпивохе с удачной фамилией Наливайко, запомнилось, как «новый лысый парень», недавно поселившийся в районе после отсидки, рассказывал подробности о полете кирпича, а какие именно, Наливайко не помнит, имя-фамилию «нового лысого парня» и где он точно живет — не знает.

Лишнее! Версия Бадаева уже утверждается в нем, в Покровском. Следы иконы найдутся. Портит карты джигит с чебурашками — зачем еще новый со Скаковой. Неприятно.

Гога решительно двинул на Скаковую, Покровский подумал и не поехал, решил не менять своих планов. Не бывает, чтобы человек, знающий что-то про убийство, болтал об этом в шалмане.

Позвонил Наташе, жене Сереги Углова. Он вчера звонил, напоминал про футбол, договорился, что сегодня заедет, но еще перезвонит. Сейчас набирал и подумал, что Наташа, услышав его голос, подумает первым делом, что он приехать не сможет, и успеет огорчиться, а потому быстро спросил-сказал: «Наташа, ждешь? Я еду!», а несколько позже подумал, что Наташа, может, и не так хочет его видеть, как он себе вообразил. Бутылка хорошего сухого красного давно стояла у него в шкафу. А в углу шкафа — он, оказывается, забыл! — коньяк мерцает, и там на донышке немножко, ста грамм нет… Коньяк допил, вино в карман.

У Наташи сидел недолго, меньше часа. Наташу он знал, пора признать, не особенно хорошо, разговор на старые темы не предполагался, стало быть… Серегу вспоминать — больно ей. У самого на душе кипело дело, но об этом с посторонним человеком не поговоришь. Новые факты нудили-ныли… Покровский иногда вываливался из разговора. Запомнился момент, как Сережка вышел с каким-то вопросом из комнаты, притормозил в кухонном дверном проеме, а в руке у него — синий медведь.

Еще его волновала отвлеченная мысль, словно не человек ее думает, а счетно-решающая машина. Вот Серега погиб и сослуживцы заезжают к Наташе. Гога Пирамидин, оказывается, заезжал, он, Покровский, заехал, Чуров обещался. Но ведь это инерция, она пройдет, заезжать перестанут. В первый месяц пять человек, во второй три, а потом уже и круглейший ноль.

На футбол с Сережкой в субботу — это нормально, точка опоры. Он сидел, Сережка, читал «Судьбу барабанщика». Продолжается жизнь, дрянь такая.

Хотя это несправедливо по отношению к жизни.

Справедливого, кстати, вообще немного. Почти все просто случайно.

В метро в какой-то момент стало много людей с зонтами, с мокрыми волосами — дождь наверху. На эскалаторе на «Проспекте Маркса» проехали сверху вниз через равные промежутки три почти одинаковые полные женщины, на шее каждой из которых висела связками колбаса.

Вышел из метро, перешел к «Националю», побрел вверх по нарядной улице Горького. Не дождь, дождичек. У «Интуриста» автобус сцеживает интуристов, французская речь, люди пожилые, а старичок в фиолетовых шортах, другой в попугайской рубахе и белой ковбойской шляпе, бабушка в короткой юбке и полосатых салатово-зеленых чулках. Не моложе Ширшиковой Нины Ивановны, а представить такое на Нине Ивановне — заботливый племянник Панасенко, несмотря на искреннюю любовь к тетушке, мгновенно и собственноручно ее бы колесовал. Разговаривают французы громче, чем принято в Москве, прохожие их боязливо обходят. Французы, похоже, что-то про Царь-пушку шутят… Ну-ну. А вот в длинной узкой суконной юбке, в закрытом голубом джемпере с белой полосой, с короткой киношной стрижкой курит у входа в «Интурист» длинную нездешнюю сигарету Джейн, по паспорту Евгения Сорина, служащая при «Интуристе» проституткой уроженка Томска, похожая скорее на итальянскую актрису, чем на представительницу своей непростой профессии. Увидела Покровского, бросила в урну сигарету, подбежала:

— Ты тут случайно? Я сегодня тебя вспоминала непонятно почему.

— Иду и думаю, вдруг Джейн увижу у входа, — Покровский приврал, сегодня он так не думал, но обычно, проходя мимо «Интуриста», искал глазами ладную фигурку Джейн. Так что особо и не приврал.

— Так давай зайдем!

Джейн схватила Покровского за локоть, потащила мимо швейцара, в дальний угол, в бархатный бар, названный так в честь бархатных темно-красных портьер, бархатных бордовых диванов, утопленных в отгороженном от холла параллелепипеде полумрака.

— Товарищ майор! — воскликнул бармен Жора, бледнолицый, светловолосый, с прозрачными глазами молодой человек, всегда носивший что-нибудь ярко-голубое, сегодня это был галстук. — Давненько!

— Капитан, — сказал Покровский.

— До сих пор! — удивился Жора, с легким сочувствием и легкой же, как бы товарищеской, издевкой.

— Угощаем капитана коктейлем, — сказала Джейн.

— Уно моменто! — сказал Жора. — С коньяком и водкой на основе виски?

— Сделай два, — велела Джейн.

Сама Джейн не пила алкоголя.

— Да я ненадолго, — сказал Покровский.

— Поэтому не три, — пояснила Джейн.

— Ты ведь, наверное…

Любой конец предложения прозвучал бы грубо — «работаешь», «занята»…

— Антракт, — сказала Джейн. — Он там перышки в номере чистит, семье звонит. Жора, мне кофе.

Джейн, хотя Покровский не спрашивал, рассказала об удачном клиенте. Богатый итальянец с греческой фамилией, на две недели приехал по торговым делам, в первый же день познакомились, и вот, восьмой день уже, так сказать, вместе.

— Надоедливый, правда. Может три раза, не вынимая, — сказала Джейн. — Шестьдесят мужику.

Она всегда говорила с Покровским так откровенно, такая у них была игра. Они столкнулись на одном деле, и обстоятельства так затейливо переплелись, что Джейн и Покровский серьезно помогли друг другу, с тех пор дружили. Из магнитофона за стойкой лилась фортепьянная импровизация, ноты прыгали друг через друга, как в чехарде, вот одна нота застряла, на нее налетели другие, сбились с ритма, слепились, но пианист ловко протолкнул мелодию мощным аккордом, музыка поскакала дальше. Жора выставил на стойку два стакана, Джейн поднялась с низкого дивана, сделала пару шагов, протянула стаканы Покровскому. Узкая юбка задает походку, бедра качнулись влево, вправо, тонкая щиколотка в коричневом капроне… Джейн знала тайну о ранении Покровского, а таких людей было совсем немного. Коктейль густой, терпкий, пахнуло одновременно морем и травами: наверное, бармен добавляет туда напиток «Байкал». В десяти метрах освещенный холл, французы у лифта машут руками, галдят, а тут приглушенный свет, бархатный диван, Джейн вытянула ноги, коричневые строгие туфли, издалека похожи на «скороход» для пожилых учительниц, а вблизи видно, какие изящные и дорогие. Сбросила их. Покровский прикрыл глаза, отхлебнул.

В «Интуристе» были и другие бары, посветлее, с музыкой попроще, с другими девушками или без девушек. Этот был рассчитан на тех, кто не побоится подойти к Джейн, похожей на богатую аристократку, как мог Покровский их себе представлять: строгая одежда, минимум косметики, матовая кожа. Покровский попадал сюда один, быть может, раз в три месяца, и проваливался в щель между времен и пространств, как бы немножко не существовал. И реальность эта, неофициально допускаемая властями в полукилометре от Кремля, ибо важно нам угодить иностранцу, тоже не совсем существовала, и коктейли, наверное, через кассу не пробиты.

— У тебя есть пистолет, капитан? — спросил Жора издалека, сквозь музыку — белая салфетка, бармен, как ему полагается, всегда протирает бокалы.

— Два, — сказал Покровский и для убедительности хлопнул себя по обоим бокам.

— Тогда я спокоен, — сказал Жора.

— Я, говорит, утром в Милане, днем в Риме, вечером в Париже, в Милане жена, в Риме любовница, в Париже девчонки, в Милане фабрика, в Риме министерство, в Париже… Не помню, что там еще в Париже… — говорила Джейн.

Ногти на ногах Джейн накрашены ярко, видно даже через плотные темные колготки. Шевелит уставшими пальцами.

— Завидно, наверное, — сказал Покровский. — Такая насыщенная география.

Он действительно не знал, завидно ему или нет.

— Никто никогда не живет полной жизнью, кроме матадоров, это я помню! — вспомнила Джейн.

— Это я сказал?

— Ты.

— Справедливо! Если не понимаешь, что это все может закончиться в любую секунду, — то и не живешь. Просто у матадора это нагляднее. Бык бежит.

Покровский не совсем так думал, это для него была слишком пафосная мысль. Но так вышло, что для Джейн он придерживался такого пышно-романтического образа. У этого была хорошая основа: Джейн видела, как он дерется и стреляет. К тому же он неплохо уже выпил сегодня.

— Подожди. Какая разница, понимаешь ты это или нет… Из «не понимаешь» не следует «не живешь».

— Тоже справедливо, — не стал спорить Покровский.

Вспомнил Сережку Углова, прислонившегося к косяку, глаза его серьезные, медведя в руке.

— Покажи два пистолета, — попросила Джейн.

— Да нет у меня пистолетов никаких.

— Ну вот, — Джейн сделала вид, что разочарована.

Покровский подумал, что, наверное, оплатит эти коктейли даже не Джейн из гонорара, полученного от толстого итальянского грека, а непосредственно толстый итальянский грек, когда спустится в холл. Джейн ждала, тратилась в баре, он должен, конечно, возместить. Считать ли это унижением мундира? Инспектор уголовного розыска принимает угощение — от интуристовской проститутки ли, от капиталистического ли бизнесмена, тут уже разницы нет.

У бизнесменов тоже есть какие-то быки — связанное с биржей понятие, есть быки и тигры, или нет, быки и медведи, одни играют на понижение, другие на повышение. Чем повышение отличается от понижения в контексте биржевых спекуляций, Покровский объяснить не смог бы. Это несложно, он даже статью читал, но поскольку к реальной жизни не применимо, то и вываливается мгновенно из ума. В общем, если толстый грек на стороне медведей, то он в некотором смысле тоже матадор, поскольку против быков.

— Один раз у него не встал вечером. Ну не встал и не встал, делов-то, — рассказывала Джейн, потягивая ароматный кофе, а бармен Жора уже сделал кофе и для Покровского, поставил на стойку, сказал, что это лично от него.

Джейн сходила к стойке за кофе — необыкновенно тонкая лодыжка. Села, продолжила:

— Мне оно и лучше, отдохнет одно место. А он, видишь, счел себя обязанным, будто у нас прямо дружба… Залез рукой. Не все умеют. А он, знаешь, так это все исполнил… Не поверишь, два оргазма. А оргазмов с клиентами практически не случается. И вообще — рукой оно ничуть не хуже, если от чистого сердца.

И Джейн посмотрела ему в глаза — так близко, что показалось, что это уже не ее глаза.

— Можешь на мне потренироваться, товарищ капитан! Подскажу какие-то моменты, потом пригодится.

Покровский, наверное, покраснел — в лице стало жарко.

— Или я тебе не нравлюсь? — спросила Джейн.

— Дура ты, — сказал Покровский.

— Сам ты дурак, — обиделась Джейн.

Была, конечно, права. На прощание нежно поцеловала.

Выходя из «Интуриста», поймал на себе взгляды двух других девушек, коллег Джейн, далеко не таких прекрасных… Больше Джейн напоминающих заскорузлое слово «проститутка».

Дождь накрапывал. Глянцевитые лужи, акварельные отражения витрин, голубой неон фонарей, тусклый блеск листвы, танец мокрых брызг в световых столбах от редких автомобилей. Пробежали влюбленные, прикрываясь одном плащом, смеясь. Ветер прокатил гибкую пластинку, в какой-то момент она даже встала на ребро. Кто-то быстро идет, сгорбившись, опаздывает, заболевает, хочет быстрее в постель, бабушка с кошелкой влачится медленно-медленно, притормаживая у каждой липы… Вдруг шустро шмыгнула в переулок — вот-она-была-и-нету. Тут дождь зарядил как следует, и удачно подъехал к остановке подходящий троллейбус. Женщина, выходя из троллейбуса, сразу раскрыла зонт, слегка задела Покровского, мужчина, опасливо оглянувшись на Покровского, начал ей выговаривать за это.

Дома был коньяк… Да, почти полбутылки, и славно. Встал ненадолго под душ, чтобы не простыть. Показалось, пока был в душе, что звонит телефон. Лучше бы просто ошиблись номером.

Сделал бутерброд с сыром и сервелатом, выпил грамм сто коньяка, свет в кухне не включал, довольствуясь тем, что сочится из коридора. Перед тем как ложиться, посидел немного на кровати, широко распахнув окно. С улицы приятно пахло свежим воздухом, прошел трамвай, один из последних, потом грузовик громыхнул по трамвайным рельсам. Потом зазвонил все же телефон. Дежурный с Петровки, дико извиняясь, передал просьбу старушки с «Сокола», которая все линии оборвала, умоляя разыскать для нее Покровского. Покровский набрал продиктованный номер.

— Товарищ Покровский! Как хорошо, что вы позвонили! Сложилась чрезвычайная ситуация.

Покушаемая номер четыре или пять, Покровский уже забыл, как он их разделил, сообщила, что в больнице в Щукине готовится и уже даже происходит коварное убийство.

Утром Лена Гвоздилина принесла справку по «Новому миру». В Москве у журнала примерно тридцать две тысячи подписчиков. Экземпляр, найденный в комнате Кроевской, был адресован в квартиру пятьдесят пять. Сколько всего из тридцати двух тысяч журналов выписано в пятьдесят пятые квартиры?

Понятно, что в любом доме есть первая, пятая и десятая, а сотая уже далеко не в любом. Пятьдесят пятая во многих, но не во всех. В доме Покровского, скажем, нет.

Покровский поделил тридцать две тысячи на восемьдесят. Почему на восемьдесят? Какую-то надо взять верхнюю цифру — бывают и сто пятидесятые квартиры, но удельно их сильно меньше. Предположим, что квартир с номером больше восьмидесятого в статистически значимом смысле мало. В новостройках их как раз много, но пока в столице гораздо больше старых домов. Можно было и на девяносто разделить, и на сто, но если на восемьдесят — результат круглый, удобнее, а то, что он приблизительный, так на данном этапе задача — понять приблизительно.

Получил четыреста. В том смысле, что четыреста квартир с номером пятьдесят пять (и с номером один, и с номером двадцать) получали в 1972 году по подписке журнал «Новый мир». Почтовых отделений в городе шестьсот штук. Каждое почтовое отделение относит каждый новый «Новый мир» в среднем в 0,66 пятьдесят пятых квартир.

Сводной таблицы подписчиков по Москве не существует. Нужно, чтобы в каждое почтовое отделение пришел смышленый сотрудник, перелистал пятьдесят квитанций (в среднем на одно отделение — чуть больше пятидесяти «Новых миров»). Тогда можно получить заветный список из четырехсот квартир номер пятьдесят пять.

С естественными проволочками — не меньше получаса на одно отделение. Учитывая, что до каждого следующего надо еще добраться — это десять отделений на человека в день. Один сотрудник за шестьдесят дней справится с задачей, десять человек — за неделю. На маньяка нашли бы столько людей, курсантов выделили, студентов.

На псевдоманьяка, который перестал убивать, никого, конечно, не выделят. Покровский и сам, будь он начальством, не выделил бы.

Учитывая, что журнал, может быть, вообще кто-нибудь из Ленинграда привез. Или из Череповца, из Куйбышева, из Рубцовска… Или Варвара Сергеевна Кроевская купила его в киоске, а потом, кукуя на службе в музее перед пустым скафандром, вдруг задумалась: а сколько же мне было лет в день полета Ю. А. Гагарина, 12 апреля 1961 года?

И записала на журнале ответ: пятьдесят пять.

Покровский спустился в буфет, кефир попросил из холодильника, выпил всю бутылку за столиком. Из зеленой плотной крышечки составил за это время куб с очень неправильными гранями. Одну такую же крышечку дома уже смял утром. Это сегодня завтрак: два по пятьсот кефира. Надо заставить себя что-нибудь съесть. Взял еще стакан чаю и бутерброд с сыром, прожевал кое-как.

Шурочка Беляева пришла, тоже за кефиром, сказала Покровскому, что исследование иконы из квартиры Кроевской завершается, отчет позже, но смысл уже ясен: изготовлена она в двадцатом веке и бешеных миллионов стоить не может. Ладно.

Была, значит, вторая икона.

Зашел к Марине Мурашовой, взял таблетку от головной боли. Та была занята — таблетку дала, но улыбнулась как-то слишком дежурно.

У Жунева новости от Семшова-Сенцова. Тот втерся в доверие к одной из сотрудниц хозчасти ЦСКА, к капитанше Коневой из отдела жратвы. Ну, отдел иначе называется, но отвечает за съестное — от буфетов на матчах до питания команд на сборах.

Оказывается, второго мая генерал Иван Брат праздновал в своей квартире на улице Горького в узком кругу присуждение ему очередной государственной награды. Бадаев и капитанша обеспечивали банкет. Саму еду — дичь и салаты — заказали в ресторане «Прага», к которому Иван Брат испытывал персональную слабость. Но Бадаев и капитанша должны были обеспечить напитки, проконтролировать пробу блюд на предмет отравы (для этого привезли с собой девчат-гимнасток; статус Бадаева все же повыше оказался, не сам пробовал), ну и там всякие еще мелочи, тарелки с эмблемой ЦСКА привезли, клюшки привезли — Иван Брат имеет обыкновение ближе к концу торжественных возлияний ломать их об колено.

На банкет, разумеется, Бадаева и Коневу оставлять никто не собирался, но Иван Брат заметил, что Бадаев с любопытством смотрит сквозь приоткрытую дверь на иконы, висящие в одной из комнат. И он милостиво сказал боксеру: пройди погляди на красоту-то, коли испытываешь к ней похвальный интерес.

Бадаев восхитился, набрался смелости и спросил, нет ли у Брата икон этого… вот про которого фильм… Капитанша не помнила. Прохора Чернецова, да! Над Бадаевым Иван Брат посмеялся сначала, а потом снисходительно ему объяснил, что он, конечно, мечтает иметь, но вообще иконы Прохора Чернецова огромная редкость, реликвии. И даже по плечу потрепал. Честь для Бадаева.

— Вот и доказательство, что Бадаев интересовался иконами, — сказал Покровский. — И даже имел какие-то минимальные сведения о них. При этом его соседка хотела передать какую-то икону в музей, и эту соседку убили.

Жунев закурил. Спросил, видел ли Покровский фильм. Покровский видел. Тяжелый фильм, редко такие выпускают. Показано, как татаро-монголы сжигали русских живьем за иконы и колокола. Но тут дело не в том, кто видел фильм, а в том, что все о нем слышали.

— Если еще и опознает Бадаева козел этот… — Жунев почесал в затылке. — Я, честно говоря, нутром-то не верю в твою теорию…

Ну-ну. Давно уже Жунев верит, просто не спешит признаться.

Таинственный свидетель — знакомый Панасенко и, по логичному предположению Жунева, ночной криминальный волк, грабитель или вор — милостиво, как и обещал, соблаговолил. Трех часов должно хватить с гаком. Бадаев все время передвигается по территории ЦСКА, его уже показывали там дальтонику с «Большевика», а Перевалов во второй половине дня часто доступен у комиссионки «Электроника», эпицентра кружения фарцовщиков с Беговой.

Панасенко выдвинул сложную схему связи, чтобы информатора не выдать.

— Штирлиц хренов, — сказал Жунев. — Существует ли вообще этот человек, или он все из головы выдумает, рогуль хитрожопый?

— Но наблюдение-то мы поставим? — спросил Покровский.

— Ясный пень, вычислим невидимку, — грозно сказал Жунев.

Операцией Жунев вызвался руководить лично, и Покровский решил не лезть, дел и других полно. Особо срочно, прямо сейчас, Жунев просил сочинить хоть какой-нибудь отчет для министерства о розысках маньяка (не псевдоманьяка!). Подлубнов разрешил «максимально вкратце». Успокоить на некоторое время людей с Огарева, 6.

— Ну и в Щукине покушение раскрой, пока мы катаемся, — хохотнул Жунев.

Покровский сделал кислую физиономию, дескать, не было печали. Но да, деваться некуда — посидел с бумагами, отправился в больницу в Щукино.

Надеялся, пока ехал, что убийство (якобы уже происходящее вовсю!) только фантазия старушек с «Сокола». Вернее, их подруги Антонины Павловны, которая упала, протирая окошечко между кухней и ванной комнатой. И вот, скучая в узкой больничной койке, Антонина Павловна заподозрила, что ее соседку по палате, Риту Анатольевну, медленно убивает приходящая навещать ее крючконосая женщина.

Рита Анатольевна как раз отправилась на процедуры, и Антонина Павловна могла спокойно рассказать Покровскому о своих наблюдениях.

— Как хорошо, что вы откликнулись! Дело в том, что Рита Анатольевна должна была уже выписаться, а тут вдруг стало хуже, перебои с сердцем, и ее пока оставили. А я с ней поговорила, тут-то все случайно и открылось.

Что же произошло с Ритой Анатольевной?

— А ее, товарищ офицер, вдруг начала посещать старая знакомая, с которой раньше Рита Анатольевна была на ножах. Дело в том, что когда-то Рита Анатольевна у этой знакомой…

Антонину Павловну прямо вдруг передернуло всю.

— Что с вами? — забеспокоился Покровский.

— Да вид у нее жуткий. Крючконосая, глазки маленькие, злые. Сама черная, а глаза ярко-зеленые, горят прямо из черепа. Когда-то они с Ритой Анатольевной полюбили одного молодого человека. И он выбрал Риту Анатольевну, а ее подруга… Ну вы понимаете, как это может быть обидно.

Покровский кивнул.

— Они много лет не разговаривали, — продолжала Антонина Павловна. — А тут эта крючконосая вдруг заявляется и говорит, что жить уж мало осталось и что надо забыть о старых распрях. И давай к Рите каждый день ходить. И пирожки носит, и не как пирожки принесут нормальные, десять штук, а такие миниатюрные, по две-три штучки, и заставляет Риту их сразу съесть. А какой резон заставлять сразу съесть?

— Думаете, накачивает ядом? — догадался Покровский.

— Вы бы ее видели! Баба-Яга! Вот я и расспросила Риту Анатольевну, когда та начала приходить, и выходит так, что тогда и пошли у Риты Анатольевны осложнения.

Вот будет фокус, если старушка права и они сейчас раскроют покушение на убийство. Фокус, переходящий в покус.

— А с Ритой Анатольевной вы не говорили про это?

— Нет! Она-то рада, это, говорит, Божье чудо и счастье, что Баба-Яга ее простила… А она не простила, она — наоборот! Я своим фронтовым подружкам рассказала, а они молодцы, что вам рассказали, и вы молодец, что поверили…

Разволновалась. Устала, прикрыла глаза. Вскоре открыла, но смотрела не на Покровского, а на потолок, белесым отсутствующим взором. До этой секунды звучала очень уверенно, теперь сбилась. Что… Старая женщина, две войны, ранения, контузии… Сейчас травма.

Покровский тоже посмотрел на потолок. Чистый, недавно побеленный, посреди потолка матовый белый шар, не такой чистый, пошедший трещинками, а если вглядываться — трещинки темнеют, увеличиваются, пульсируют. Неизвестная матовая планета, оплетенная сетью черных рек, в глубинах которых, может быть, прямо сейчас зарождается жизнь — колыхание черных водорослей, мельчайшие пузырьки воздуха снуют между ними, реки прочерчиваются, набухают…

— Мне трудно долго разговаривать, извините, — сказала Антонина Павловна очень спокойным разумным тоном, вернула Покровского к реальности.

Смотрела на него усталыми глазами, полными красных склеротических жилок. Желтая кожа лица, там и сям пятна грязновато-кирпичного цвета… Лицо все будто бы состоит из маленьких-маленьких смятых мешочков, волосы почти мертвые, с одной стороны головы и череп просвечивает сквозь шевелюру, если можно ее так еще называть — пучками уже волосы, кустиками, будто подбитые молью.

Видно под простыней отекшую ногу — тяжелые синие бугры вен, похожа на сосну, с которой только что содрали кору, местами преувеличенная гладкость, но что-то сочится… смола, не прикоснешься… и тут же провалы разноцветных сучков, налившихся тромбов, словно человек на глазах превращается в дерево, уходит в природу.

Ничего, у Покровского такая профессия, что есть шанс не дожить до старости.

В конце концов, труда не составит проверить пару крохотных пирожков. И, следуя тактике Антонины Павловны, с подразумеваемой покушаемой пока не беседовать, не нервировать. Достаточно с врачом разработать план действий. Вот и он застыл в проеме двери, узнал о нетипичном посетителе, который проник через младший персонал, не заглянув к руководству.

Врач широкоплечий, монголоидный, очки грозно блестят. Покровский сделал ему знак, что сейчас подойдет, тот нахмурился, что не он, а ему задают ритм общения, поджал губы, но не стал обострять. Кабинетик у врача крохотный. Висит репродукция «Московского дворика». Лежат гантели: крест-накрест, точно как у Бадаева лежали. Выслушал, хмыкнул.

— Детективов там у себя перечитали?

— Мы как раз «там у себя» детективов не читаем, — возразил Покровский.

Согласился, что в целом звучит фантастически, но поскольку исходит от заслуженной женщины, ветерана великой войны (сделал небольшой нажим в интонации, противно, но что время терять), и поскольку проверить несложно…

— То лучше перебдеть, чем недобдеть, — завершил его мысль врач. — Резонно… Я ведь впрямь не понимаю, почему у нее последние дни ухудшение. Но согласитесь, то, что вы говорите, звучит фантастически.

— Я и сам сказал, что звучит фантастически!

— Действительно… Хорошо. Через десять минут открытое время, она обычно почти сразу и приходит.

Покровскому выдали халат, он попросил и стетоскоп, чтобы поблескивал, выдали и стетоскоп, прикатили инвалидную коляску, редкую вещь — врач сначала возражал, дескать, абсурдно, но Покровский его уверил, что важнее всего неожиданность.

Проехался в коляске туда-сюда по коридору — довольно удобно, даже и весело. Свинство, конечно, так думать. Но думается-то само, без участия человека.

Прошло как по маслу. Лиходейка мелко, злодейским ходом, просеменила с подлым своим узелком. Старушки, как обычно, сели под рододендроном в коридоре, Яга обнажила пирожки, а Покровский на коляске налетел на нее, разогнавшись, сшиб все на пол, рассыпался в извинениях, медсестры раздавленные пирожки с пола мгновенно счистили, старушки и ахнуть не успели.

Взмыленный Кривокапа пытался послать Покровского куда подальше с останками пирожков, велел писать заявку. Покровский еле сумел объяснить, старушку-то травят прямо сейчас, день за днем. Кривокапа поорал, побрызгал слюной, но сказал, что сделает быстро.

Фридман отзвонился: зацепил след иконы. Отлично! Как раз вернулась бригада экспериментаторов. И снова отлично! Таинственный наблюдатель опознал в Бадаеве типа, который околачивался ночью за день до убийства в том самом месте в Чуксином тупике. Проводил — по версии следствия — рекогносцировку.

Фанфары или литавры — тревожно-торжественный аккорд за кадром.

Приехали на «Аварийной службе» прямо к зданию управления ЦСКА, милицейские остались в машине, долго ждали застрявшего в управлении боксера. Панасенко прогуливался снаружи. Взгляд ищет скамейки, очень бы хорошо тут сиделось под черемухой перед теннисным кортом, но руководству ЦСКА нет никакого интереса, чтобы ненужные прохожие рассиживали под черемухой, генерировали дополнительный мусор. Еще из аэровокзала припрутся. Скамеек по территории близко к нулю, а какие есть, почти всегда заняты перекуривающим персоналом.

Вот Панасенко и шатался туда-сюда, матерясь. Сотрудники ЦСКА на него косились уважительно: похож на начальника. Человек от Панасенко, обладающий тайным знанием, прятался неизвестно где. Сам Семшов-Сенцов пытался его вычислить и не смог.

Бадаев наконец вышел, лицо напряженное. По словам Семшова-Сенцова он уже второй день сам не свой, то подчиненным грубит сильнее обычного, хотя за ним и так не ржавело, то впадает вдруг в мрачное молчание. Увидел аварийку — шасть к ней. Аварийка гуднула — знак, что это подозреваемый и есть. Бадаев сунулся к водителю, что такое. Да вот в пищеблок вызвали… К этому моменту как раз организовали в пищеблоке небольшое замыкание.

Полминуты не прошло, мимо Панасенко промчался на огромной скорости подросток на велосипеде, что-то Панасенке сказал на ходу, тот переменился в лице, сжал кулаки…

— Панасенко рвался тут же Бадаеву шею свернуть, — сказал Жунев. — Еле остановили. А Гога требовал Бадаева задержать. Я не стал, конечно, спешить, но, похоже, мы у цели.

— Ништяк, Покровский, — Гога Пирамидин отбил Покровскому пять.

Так часто бывает: бегаешь-бегаешь не солоно хлебавши с высунутым языком, точит-точит вода камень, а потом прорвет и хлещет.

Но не все еще ясно — икона, в частности, интригует.

Появилась Настя Кох. Объездила бывших сотрудников Музея авиации и космонавтики, с которыми довелось работать Варваре Сергеевне Кроевской. Друзей-подруг, как и предполагалось, не обнаружилось, но нашлась, нашлась одна религиозная старушка, которая вместе с Кроевской дважды была несколько лет назад на богослужениях в церкви на Соколе.

— Храм Всех Святых во Всесвятском, — прочла Настя Кох с бумажки.

Религиозная старушка поведала, что в церкви Варвара Сергеевна на редкость оживленно разговаривала со свечницей Малафеевой, как ни с кем в музее никогда не разговаривала, и была, значит, ее знакомой. Фамилию свечницы свидетельница запомнила, потому что Кроевская несколько раз ее повторила, подчеркнув, что это очень уважаемая в Москве свечница. Настя Кох, переборов робость, поехала на «Сокол» — впервые в жизни, как позже призналась, переступила порог божьего, так сказать, дома! — и узнала от уборщицы, что свечницы сейчас уже нет, а будет на службе утром.

— Отлично, Настя, — сказал Покровский.

— Да, молоток! — поддержал Жунев.

И такая ерунда может быть приятна сотруднице — Настя Кох заулыбалась. Лицо ее в такие минуты становилось… не сказать что привлекательным, это было бы слишком, но как-то менялось.

Текущая информация из райотдела милиции на Беговой: новостей по «новому лысому парню» нет. Но за это направление Покровский и не переживал, он был уверен, что кирпич так и останется в этой истории жертвой несчастного случая, то есть не кирпич, а от кирпича… ну понятно.

Срочное от экспертов: есть яд!!! Не яд в прямом смысле, но смысл тот же.

Сувоприментин, аппарат для стимуляции работы сердца, опасный для пожилой сердечницы. Позвонили в больницу, потрясенный врач подтвердил, что да, конечно, для больной это прямой путь на кладбище. Еще недельку таких пирожков — и сердце треснет.

За Бабой-Ягой снарядили наряд. Пора бы и Кравцову уже с аэродрома приехать. И он почти тут же появился, Кравцов.

Тараторит, не отдышавшись.

— Голиков, оказывается, выступал свидетелем по одному делу, где обвиняемым проходил Бадаев… Ой!!! Нет, вот она, вот она, думал папку потерял. Еще он оказался переписанным, Бадаев, прикиньте.

— Переписанным? — не понял Покровский.

— Кравцов, сядь! — Жунев встал, вытащил коньяк из шкафа, разлил по трети стакана.

Кравцова заставил выпить сразу, не дожидаясь. Еще раз ему наполнил.

— А где Мишаня? — спросил Гога Пирамидин. — Я за него беспокоюсь, как бы ртуть от градусника не съел.

— Или глаз выткнет себе шестиконечной звездой! — хохотнул Жунев.

— Здоров Мишаня, — ответил Покровский. — Отправил его отдыхать. Нашел сегодня музей, в который Кроевская икону сватала.

— Да что ты! — поднял стакан Жунев. — И что там? Пьем, как всегда, за успех!

Чокнулись, выпили.

— Звонила она в Музей древнерусской культуры, это который в монастыре на Яузе. Звонок, по мнению начальства, был очень сомнительный, но подробностей начальство не знает, так как занималась делом сотрудница, которая срочно уехала к родителям под Воронеж. Должна в понедельник вернуться. Телефона там нет, можно вызвать телеграммой на переговорный пункт или связаться с местной милицией… Или дождаться. Подумаем, как поступить.

— Была, значит, точно икона, — сказал Гога Пирамидин. — Все ясно, мужики! Разведка на Гражданской, икона, ключ, пластилин…

— Какой пластилин? — этого поворота Кравцов еще не знал.

— А ведь кстати Воронеж опять, — сказал вдруг Гога Пирамидин.

Покровский помнил, что Воронеж в деле уже фигурировал, но это просто совпадение, не стал вбрасывать тему.

— Опять? — спросил Жунев.

— Одна из бабок на «Соколе» из Воронежа, — пояснил Гога Пирамидин.

— А… И что, может быть какая-то связь? — спросил Жунев Покровского.

— Ну подожди, это вообще разные пока сюжеты. Найдем вот девушку из музея.

— Уехала как раз, когда нужна, — сказал Гога Пирамидин. — Подозрительно!

Будто не сам только что говорил, что все уже ясно.

Но возражать Гоге Пирамидину лучше аккуратно, давно Покровский знал Гогу.

— Проверять надо, согласен, — сказал Покровский.

Сам он ничего подозрительного не видел. Воронеж и Воронеж. Многим свойственно жить в Воронеже. Уехала и уехала. Людям свойственно перемещаться.

Кравцов весь трясется от нетерпения, хочет рассказывать про бокс, а тут то коньяк, то икона, то какой-то пластилин. Открыл рот, но…

— Подожди, Воронеж… — сказал Жунев и начал листать дело. — Где список областей? Вот. Продаются там рубашки волгоградской фабрики.

— Три воронежских следа! — сказал Гога Пирамидин. — Пуговица, бабка и музейная девица. Сосредоточься, Покровский!

Он вообще редко высказывал версии, ему нравилось сидеть в засаде, идти по следу, трясти свидетелей, но если втемяшивалась вдруг какая теория, начинал занудствовать.

Жунев вопросительно посмотрел на Покровского.

— Да, — сказал Покровский. — Надо это как-то все заново обдумать.

Следы все юмористические — девушка из музея, например, просто оказалась у телефона во время звонка. Но в голове уже безо всякого желания самого Покровского свинчивалась фантасмагорическая версия. Старушка из Воронежа хочет убить московскую подругу, приезжает к ней якобы просто в гости… ну-ну. По дороге заезжает в Калугу за гирей. Нанимает метателя гирь, наряжает его в волгоградскую рубаху, в чебурашкинские галоши… Чушь!

Неужели никому не интересно, что Кравцов из Красноурицка привез? Что за дело Кравцов упомянул?

— Сто семнадцатая через пятнадцатую Бадаеву корячилась! — неожиданно заявил Кравцов. — Девушка-таджичка, красавица, приезжала в Красноурицк к родственникам. На нее напали двое пьяных, стали рвать юбку… Но их спугнули. В местной ракетной части солдат пустили ночью в противогазах пробежаться, солдаты и спугнули. Родственники у таджички какие-то партийные, заявлению дали ход, и она опознала Бадаева и друга его, Троебутова. А Голиков дал показания, будто бы видел их совсем в другом месте. Он в это время заведовал школой бокса, будто бы там и видел, в школе.

Интересно. Покушение на изнасилование — хороший срок шел! Отлепил, значит, Голиков подопечного. Точно это они были? На сто процентов не скажешь, там темно было, таджичка уже засомневалась в конце, что опознала точно.

Ладно. А как Кравцов боксера назвал, переписанным?

— Переписанный не знаешь, что такое? — спросил Гога Пирамидин. — Это значит, что он с чужими годами боксировал. В Воронеже, кстати, тоже неплохая боксерская школа.

— Липовый возраст! — понял Покровский. Конечно, он слышал о таком.

— Бадаев родился в сорок шестом. А его ставили против боксеров, которые в сорок седьмомм родились, — пояснил Кравцов. — Это когда им было по шестнадцать-семнадцать лет, в этом возрасте разница в год существенна.

Покровский понимал, будучи человеком, не первый день живущим, что совсем не выпить сегодня не сможет, и замечательно, что так поздно начинает. И коньяк, свои треть стакана, он потягивал сейчас, смаковал.

— И зачем это надо? — спросил Жунев.

— Ну как. Это все было там при местном СКА. Если боксер вашего клуба выигрывает чемпионат — всем премия. Очередные звания и все такое прочее.

— А «Спартак» и «Динамо» тоже ведь могут выставить переписанных? — спросил Покровский.

— Наверное, — растерялся Кравцов. — Это я не изучил.

— Хорошо, рассказывай, что изучил.

— В общем, он боксировал переписанным. Но обман раскрылся, был большой скандал, десять человек боксеров дисквалифицировали, и Бадаева с Троебутовым в том числе. Сняли руководителя областного СКА. А дальше! Новым руководителем СКА (Красноурицк) становится некий генерал Кузманов. А его заместителем становится наш знакомый Мирослав Анатольевич Голиков, который сейчас прямой начальник Бадаева в ЦСКА!

Интересненько.

— А еще через полгода с нескольких парней, в том числе с Бадаева, дисквалификация снимается! — торжествующе говорил Кравцов. — Каялись по комсомольской линии, ссылались на давление со стороны старших товарищей…

Ясно. Если пацану тренер в Красноурицке говорит выходить с поддельной метрикой, что пацан возразит.

— А у Бадаева как раз армия на носу, его сюда же и призывают, и он эти два года преспокойно боксирует за местный СКА!

— А результаты бадаевские захватил?

— Конечно, — Кравцов протянул Покровскому бумаги. — Там в СКА довольно толковый архив, старичок-архивист мне с удовольствием все выписал, пока я туда-сюда… Он про весь красноурицкий спорт знает от «а» до «я», не только про СКА…

— А после армии Бадаев, значит, завершил карьеру?

— Но остался в СКА!

— Без погон?

— Да, вольнонаемным. Так и Голиков не военнообязанный. Хозяйственники многие штатские.

— Сегодня он в ЦСКА, завтра в тюрьме, послезавтра в «Крыльях Советов», — сказал Жунев.

— И когда через пять лет Голиков пошел на повышение в Москву, он и Бадаева, значит, забрал, — продолжил Кравцов.

— Разумно опираться на проверенные кадры! — одобрил Покровский. — Я на тебя опираюсь, Жунев на меня, Подлубнов на Жунева…

— Ну… — не вполне согласился Кравцов. — Он опирается для всяких темных делишек.

— Но все равно в основе идея эффективности как таковой. Ладно, ОБХСС что говорит?

Покровскому доставляло удовольствие полностью выговаривать многоногое о-бэ-хэ-эс-эс. Большинство говорили «обэхээс» или «бэхээсэс», или хвост, или голову обрубали, или и то и другое — «бэхээс».

— Говорит, есть информация, что Голиков по своей линии довольно активно крутил-вертел, но военная прокуратура на сотрудничество с обэхээс особо не шла. Такой по Голикову вердикт: профессиональный барыга с большими связями.

— В ЦСКА уехать на хорошую должность. Явно со связями.

Хороший коньяк. Московский, но, похоже, спецразлива.

— Бадаев мне говорил, что он чемпион области, — сказал Покровский, продолжая вглядываться в сложные спортивные протоколы.

Совещание не более чем на четверть минуты было прервано Гогой Пирамидиным. Он вскочил, принял боксерскую стойку и — хак! хак! — помолотил кулаками воздух. Размялся, сел обратно.

Ага, вот. Покровский нашел результаты. В 1962-м Бадаев выиграл чемпионат области среди 1947 года, среди, то есть, пятнадцатилетних, а самому ему в тот момент было шестнадцать. В 1963-м, в свои семнадцать, проиграл в финале чемпионата области спартаковцу по фамилии Кукуц. Нокаутом!

— Может, тоже переписанному, как товарищ Покровский предположил, — подумал вслух Кравцов.

— Надеюсь, — кивнул Покровский. — От пацана на год младше западло нокаут поймать.

В том же 1963-м на союзном армейском турнире, проходившем в Липецке, случился тот самый скандал. Бадаев был дисквалифицирован.

Но уже в начале 1964-го с Бадаева и его друга Троебутова дисквалификацию сняли. С осени 1964-го по осень 1967-го Бадаев срочнослужащий, боксирует за СКА (Красноурицк) с настоящими документами. Высшее достижение смешное — полуфинал чемпионата города. А на союзных армейских турнирах все три года вылетает в первом круге.

— Это что все значит? — спросил Жунев.

Это значит, для боксера Бадаева смысл прохождения срочной службы в системе СКА был, ибо лучше получать по морде на ринге, чем строить дороги под Архангельском. А вот для системы СКА держать боксера, который в серьезном турнире стабильно проигрывает первый же бой, смысла не было, но она держала. Мирослав Голиков облегчал жизнь своему верному оруженосцу, а уж тот, конечно, не оставался ни тогда, ни позже в долгу.

А другой прощенный насильник, Троебутов? Защищал цвета того же красноурицкого СКА в следующей категории, потяжелее, и куда успешнее Бадаева: однажды даже выиграл союзный армейский турнир.

— Ты его не пробовал найти, Троебутова? — спросил Покровский.

— Обижаешь, товарищ капитан, — ответил Кравцов с небольшой паузой и с какой-то новой интонацией.

Еще полгода назад он называл Покровского на вы. Растет поросль.

— У-у-у-у-у, — прокомментировали эту интонацию Жунев и Гога Пирамидин легким гудом, и Жунев сразу снова разлил, причем Кравцову подчеркнуто заметно больше всех.

— Бухает по-черному Троебутов? — спросил Жунев.

И был не совсем прав. Если бывший спортсмен, то обязательно алконавт? Неверная точка зрения.

Кравцов застал Троебутова в его барачной квартирке недалеко от центра Красноурицка, за разрушенным огромным собором, в трезвом виде. Справедливости ради, Троебутов не планировал оставаться в нем надолго. Как раз отмачивал в тазу этикетки с бутылок, грел воду в кастрюле на электроплитке, лил в таз — кроме этикетки надо было соскоблить и клей. В Красноурицке бутылки в пунктах приема посуды брали только полностью чистые.

И, конечно, без пробок, проткнутых внутрь. Троебутов их довольно ловко выковыривал, протискивал в бутылку сложенный пополам шнурок, зацеплял пробку и почти всякий раз вычпокивал ее наружу с первой попытки.

Вопрос о потенциальной сто семнадцатой Кравцов мудро задал в конце разговора: Троебутов яростно замотал головой и сказал, что их с Колькой там не было, что шесть раз доказано. И нахмурился. А до этого разговаривал охотно. Чекушку-то Кравцов все же догадался с собой принести.

Троебутов прояснил отношения с Голиковым: тот всегда был не прочь иметь под рукой пару-тройку шестерок. Признал, что тоже служил в СКА отчасти в роли пехотинца Голикова, был вынужден исполнять кое-какие задания — но в меньшей степени, чем Бадаев. Ибо шестерить у Троебутова по характеру хуже выходило, ну и рассчитывали на него на ринге, а не в шестерочной. Ближе к концу службы травма, карьера наперекосяк, а на побегушки в СКА после службы Голиков Троебутова уже и не звал.

Рассказал о том скандале с разоблачением красноурицкой делегации. Туманная история! Документ, разоблачающий переписанных, листок с реальными данными красноурчан, обнаружился на полу в холле гостиницы в тот самый момент, когда вся судейская коллегия шла в ресторан. Абсолютно неясно, откуда он взялся.

— Бадаев и мог эту бумажку уронить, — предположил Покровский. — По просьбе Голикова. Чтобы дискредитировать текущее руководство.

— Он себя больше всех дискредитировал, его же дисквалифицировали! — не согласился Гога Пирамидин.

— Но он получил компенсацию, — возразил Покровский. — Службу под крылом Голикова.

— Троебутов и подозревает Бадаева, как я понял, — подтвердил Кравцов. — Я спросил потом уж впрямую: подозреваешь, что Бадаев всех сдал? А он просто глаза отвел.

Понятно!

Последнее от Троебутова: Бадаева он видел недавно, в начале марта. Тот приезжал в город от ЦСКА, чтобы занять в Красноурицке — по его, Бадаева, словам — ту самую хлебную хозяйственную должность, что Голиков когда-то занимал; должность как раз освободилась. Кривлялся, что якобы жаль отказываться от столичной жизни, но служба не дружба. А что за столичная жизнь… Можно подумать, он каждый день ходит в Мавзолей или в Большой театр.

Больше Бадаев не появился, должность досталась одному хваткому красноурчанину.

— Пообещали Бадаеву, а потом накося выкуси, — сказал Покровский. — Еще повод озлобиться.

Выводы ясны. Бадаев — жук с большим стажем и по призванию. На девушку нападал он с Троебутовым — тут к гадалке не ходи. Потом жульничал с документами — тут, конечно, на старших товарищах вина, «втянули».

Жук он с суффиксом, жучок. Застрял на положении вечной мелкой сошки.

— Похоже, он и в ЦСКА при нужде в сауну начальству и комсомолок обеспечивает, — сказал Гога Пирамидин.

Настя Кох покраснела. Комсомолками девушек для особых услуг звали потому, что тех из них, что обслуживают начальство, часто по райкомам ВЛКСМ оформляли на зарплату инструкторами или секретаршами.

А смысл все тот же, да. Бадаев, человек на побегушках.

Обязан Голикову по самые уши: и что сто семнадцатая не прикорячилась (так хлестко Кравцов тоже еще недавно не формулировал), и армейской службой, и московской работой, и наверняка той же комнатой в коммуналке. Обязан ноги целовать. И должность, возможно, в Красноурицке не обещали, а Бадаеву просто примерещилось желаемое за действительное.

Соответствует ли статус мелкой сошки высокому званию псевдоманьяка, дерзнувшего спрятать убийство среди убийств? Бывает, бывает, что сошка вдруг выворачивается наизнанку, забывает, что она тварь дрожащая, прыгает выше головы — таких случаев известно много.

Психологически — нормально, подходит. Мотив в виде иконы, о которой вот-вот станет известно больше, имел. Возможность имел и тюкнуть в парке, и в комнату Кроевской за иконой спокойно пробраться.

Покровский прикинул, каким мог быть сценарий двадцать второго мая.

Около трех Елизавета Ивановна уводит Василия Ивановича гулять, примерно тогда же уходит гулять и Кроевская.

Бадаев приходит домой с работы — скорее, когда все уже ушли. Проникает в комнату Кроевской, забирает икону. Возможно, кладет ее в рюкзак и с ней идет на убийство, это было бы красиво.

В парке убеждается, что Кроевская села на одну из нужных скамеек — на одну из тех, под которыми припрятан асфальт. Бьет ее по голове, спешит обратно в ЦСКА.

— Думаешь, он без сообщников? — спросил Жунев.

— Не замешан ли тут Голиков, ты имеешь в виду? — переспросил Покровский.

Все разом заговорили: а ведь действительно! Проболтался Бадаев Голикову про икону, тот велел брать…

— Но ведь Иван Брат не замешан? — беспокойно спросила Настя Кох.

Для многих было бы психологическим ударом, если бы Иван Брат велел убить старушку.

— Не думаю, — сказал Покровский.

На самом деле, он думал, и даже знал, что кто угодно может быть замешан в чем угодно, но не хотел Настю Кох расстраивать.

— Говорил, брать надо боксера, — прокомментировал Гога Пирамидин, забыв о Воронеже. — Сегодня бы уж и закончили.

— Но что ты ему предъявишь? — спросил Жунев.

— Да как что! У «Гражданской» крутился… — начал перечислять Гога.

— У нас по закону человек может в любое время суток крутиться там, где душа его пожелает. Не Америка, чай…

— Не, так ключ-то он трогал, а на нем пластилин! — завелся Гога.

— Может, и не трогал, — сказал Жунев.

— У соседки не очень конкретные показания о разговоре про ключ, — согласился Покровский.

Да, прямых улик нет. И косвенные — не улики, а так, круги по воде. Пластилин — сильное доказательство, но как доказать, что от Бадаева пластилин.

— А прямо спросить про ключ или что он там делал в тот день, в Чуксином тупике, — предложила Настя Кох.

— Но он сразу все поймет, — сказал Жунев. — Если имеет отношение к убийству, то все поймет. И примет меры. Заметет следы, если мы его просто допросим и не задержим. А задерживать точно нет оснований.

Покровский думал.

— Так ты его расспрашивал про алиби на все дни? — спросил Покровского Гога Пирамидин.

Покровский пояснил, что нет, впрямую он выяснял только про время смерти Кроевской, а еще приплел час падения кирпича, но как бы случайно.

— Тогда может пока и не догадываться, что мы схему знаем, — сказал Жунев.

— Надо его шугануть и посмотреть, что будет, — сказал Покровский. — Может, выведет сам к иконе.

— Да, шугани! — сказал Гога Пирамидин. — Наблюдать за ним несложно, днем по ЦСКА бегает, вечером по району гуляет. Заценим, что поменяется.

Вспыхнула ненадолго дискуссия, был ли сегодня на месте опознания собственно опознававший, не фантазии ли это все Панасенкины, как ухитрились опознававшего не опознать. Но в целом все понимали интуитивно, что был супертаинственный свидетель где-то совсем рядом.

Все поддержали план понаблюдать еще за Бадаевым и заодно за Голиковым. И теперь, наверное, можно уже вычеркнуть проверку дружков Раи Абаулиной. Нет, Жунев по-прежнему против — пока нет окончательного ответа, мы обязаны идти по всем следам. И Гога Пирамидин вспомнил, что Перевалова назвали цыганистым, то есть может он и бегал в чебурашках, а не кавказец, а Пирамидин, столько сил оставивший на «Соколе», не хотел верить, что гиря на каркасах к делу отношения не имеет.

— И воронежский след не забудь! — это, конечно, тоже Гога. — Боксер может быть связан с Воронежем!

— Воронежский обмозгую, — сказал Покровский.

Полагал, что Гога Пирамидин в дальнейшем о своей смелой версии не вспомнит — так и случилось. Но хахалей придется отрабатывать.

Ладно. Фарцовщика можно прямо в выходные и прижать. С депутатом сложнее, надо еще подумать.

В этот момент Покровскому на несколько секунд — да, всего на несколько секунд, но это были длинные, увесистые секунды — стало скучно. В то, что именно Бадаев контрапупит старушек, он поверил уже несколько дней назад, и волшебный момент щелчка — как собака берет след, зная, что это именно след, а не музыкой навеяло, — этот вдохновенный момент уже растворился в глубине серых папок (никакой гражданский человек в здравом уме не представляет, сколько в угрозыске мусорной писанины).

А дальше — рутина, бумажки, километры допросов… Муторная тупая работа.

Зашел в техотдел, взял пакет с фотографиями Перевалова: даже два раза отщелкали, молодцы. Один раз у «Электроники», другой раз у ипподрома. Покровский полистал фотографии. Такая рожа, типичный паразит, наряд соответствующий… А это что? Женщина со спины в знакомом костюме… и прическа. Быстро-быстро перебрал снимки. Вот здесь видно ее лицо. Она!

Вот так фокус.

Что у них может быть общего?

Что же выходит — неслучайный человек Перевалов в этом деле?

Вернулся в техотдел, застал фотографа Баранова, который снимал Перевалова у ипподрома. Тот рассказал, что с этой женщиной объект имел разговор короткий, но эмоциональный, будто даже ссора вышла у них.

Что за чертовщина.

Вот уже и не так скучно.

Лена Гвоздилина оставила записку — номер телефона, звонка по которому ждет Раиса Абаулина, принадлежит гражданке Седаковой с улицы генерала Глаголева. Покровский встречал эту фамилию, есть в «На Беговой» такая официантка.

Рая Абаулина на сей раз ответила сразу. Напористо, недовольно поведала, что первую ночь после разговора с Покровским о том, что убийца может жить в квартире тринадцать, она наплевала на все и не беспокоилась. Но вчера вечером пришла домой, Бадаев как раз выходил из сортира (по столичному назвала туалет Рая Абаулина; Покровского всегда удивляло, что жуткое «сортир» в Москве считается культурнее, чем «туалет»), и такой у него был страшный взгляд… Новый. Рая Абаулина шмыгнула в комнату, еще через пару минут быстро метнулась через коридор ко входной двери, уже из автомата позвонила Седаковой. В общем, пока живет у подруги, а через неделю может вообще взять недельный отпуск за свой счет да к той же подруге на дачу. Но милиция намерена арестовывать преступника?

Рая Абаулина говорила с Покровским требовательно, с раздражением… Ладно.

Бадаев со страшным взглядом — интересно. Подтверждается наблюдение Семшова-Сенцова — что-то у боксера изменилось в сложную сторону.

Ревнивая подруга Порошиной Софья Петровна Егаева (почти Ягаева!) оказалась на стуле перед строгими стражами порядка заметно после окончания рабочего дня. Ее предупредили, что допрос в это время суток считается ночным, и она имеет право отказаться, перенести на завтра, но Софья Петровна не отказалась.

— Сука, сука эта ваша Порошина, сука драная! Всю жизнь ей все, другим — дулю, дулю! Она пятьсот рублей нашла на улице в сорок восьмом году, просто на улице! Я за Антоном, сколько я за Антоном, он сколько болел, выхаживала его, на себе тащила, а у нее этот ее кретин подох, и она — на Антона, лапами своими грязными… Своего забыла сразу, а на Антона моего норой своей грязной!

И тут же, не останавливаясь, брызги летят изо рта, забыв уже, кто чистый, кто грязный:

— Красивенькая была, чистенькая, в платьишках, а я стирку брала, унитазы драила руками вот этими… Дряньдряньдрянь!

Кравцов (его отправляли домой, там и Мила из санатория вернулась, но он соскучился по Петровке) сидел ошеломленный. Сошла сразу вся наносная опытность-умудренность.

Убить Порошину хотела Егаева, странно ее жалеть… Да, всех людей жалко, заброшенных непонятно кем в этот любопытный, но порой слишком ехидный мир. Но что-то есть тут кроме жалости, мерцает какая-то последняя, как в старину говорили, тяжелая ледяная правда.

Да, так часто бывает: одним все, а другим ничего. Марина Мурашова красивая, Джейн красивая, Лена Гвоздилина симпатичная, а Настя Кох, замечательный человек, похожа на писателя Гоголя. Порошина баловень фортуны, номенклатурная семья, родители высокозадранные, машины, дачи, а репрессии обошли: с особой досадой шумела об этом Егаева на одном из перекатов своей пламенной речи.

С чего это им повезло, с каких коврижек? Номенклатурный муж Порошиной умер своей смертью, подлец, чего только ей не оставил, скотина, а она, Порошина, хвать — и Антона, безвольного, слабохарактерного — цап, и отняла у Софьи Петровны Егаевой, жизнь которой никогда не была сладкой, бараки, нищета и как раз незаконно репрессированные в бедной семье, хотя номенклатурщики явно больше заслуживают репрессий — хоть законных, хоть незаконных.

— Сволочь! Дрянь! Сволочь!

Грозовая туча набухала-набухала — разрядилась. Но мир вот он, стоит блестящий, промытый, а тучи больше нет, никто о ней и не вспомнит.

Говорить Жуневу, кого нашел на фотографии с Переваловым, Покровский пока не стал.

Покровский оказывался в церквях гораздо чаще Насти Кох, даже был крещен в детстве, хотя креста, конечно, не носил. Только что в Свердловске — по уговору сестры — посетил божий дом с краткосрочным визитом. Но в храме на «Соколе» ему оказываться не доводилось. Большая церковь, много людей.

Бога Покровский не сказать что чрезмерно одобрял, скорее не одобрял. Последний раз он его довольно активно не одобрял, допрашивая вчера несчастную Софью Петровну.

А смерти и болезни детей — о чем говорить. Если бог существует и допускает, например, смерть ребенка от голода, то это не бог, а фуфло какое-то, или жестокий режиссер-экспериментатор, карабас мейерхольдович, что противоречит всему, что думают о боге те, кто его норовит написать с большой буквы.

С другой стороны, верит-то человек, если впрямь верит, от всей души, и как в процессе горения выделяется тепло, так и в процессе веры выделяется, наверное, какое-то тоже тепло. Если человек способен согреть им хотя бы себя, то пусть… Не много в жизни тепла-то.

Свечница занята, снует, собирает в паникадилах освечины, тягучая карамельная полутьма, заунывные чтения, чахлые фигурки верующих, одетых большей частью в серое и черное, душный запах ладана. Нужно было, конечно, прийти к окончанию службы, но Покровский не знал точно, когда закончится. Свечница не выразила видимого неудовольствия, согласилась выйти сейчас. Свежий воздух, высокое небо, воробьиный гам, детские голоса с Ленинградки.

— День жаркий будет, — начал Покровский с погоды, затушевывая таким манером свое смущение. — Под тридцать сегодня обещали.

— Если вам непривычно в храм, не надо себя сразу заставлять. В другой раз, может быть, задержитесь дольше, а сегодня зашли — и хорошо, — ответила свечница неожиданно низким, практически мужским голосом.

Покровскому стало стыдно, что маленькие черные глаза свечницы показались ему поначалу слишком цепкими, даже злыми. Говорила свечница Малафеева спокойно, неторопливо, и, если зажмуриться, можно представить, что с тобой беседует какой-то высокий религиозный чин. Незаметно разговорились о житейском, Покровский рассказал, что напротив его дома ремонтировали теплотрассу, оставили бесхозным рулон стекловаты, два пацана в шортах решили рулон пофутболить и даже в больницу в итоге попали — все ноги в крови и стекле. Покровский, получив эту информацию от Эвелины Октябриновны, никому ее не передавал, а тут вдруг само собой вышло.

Свечница согласилась, что безобразия, конечно, случаются в жизни, вот, например, рядом с церковью открылся театр в подвале, и его сотрудники утащили из церковной ограды небольшой колокол, а получить его обратно не получается, поскольку у руководства театра особые отношения с райкомом. «Безбожники там засели, несчастные люди, сами не ведают, что творят». Но число прихожан постоянно растет, и это хорошо, а еще дебатируется вопрос о перекраске храма в красный цвет, более традиционный. Эта новость скорее нейтральная. Сама Малафеева довольна и желтым, но уж как Бог даст.

О смерти Варвары Сергеевны Кроевской свечница не знала. Опечалилась, лицо ее посерело, перекрестилась. Спросила, тихой ли была смерть, спокойной ли. Покровский соврал, что спокойной. А может и не соврал — сам не знал. С религиозной точки зрения может и плохо умерла Кроевская, «без покаяния», а с житейской — не мучилась, а это важнее.

Свечница охарактеризовала Варвару Сергеевну как женщину светлую, кроткую, искренне верующую.

— Детишек ей Бог не дал. И обидели ее еще… Сами, наверное, знаете.

Покровский кивнул, это речь шла о лагерях за просто так.

— Но она не озлобилась, не отвернулась.

— Вообще о ней говорят как о человеке очень нелюдимом.

— Может, эти нелюдимые сами, которые так говорят… — возразила Малафеева.

— Она одна всегда приходила?

— Храм не кабак. Чаще одна, конечно, коли детишек и внучат нету. Приходила как-то с сослуживицей, а еще несколько раз была с подругой… Вот имени сейчас не упомню. Представительная дама.

Ага! «Величественная» — так соседка на Красноармейской подругу Кроевской назвала.

А где величие с представительностью, там и ценности с преступлениями.

— Представительная? Что это значит?

— Видно, при средствах. Зимой была в шубе. Мирское… А они ведь там познакомились, я вспомнила.

— Где? — не понял Покровский, но тут же понял. — А, ясно. А как ее звали — совсем не упомните? Может вспомните?

— Нет, не помню. Но она говорила, что прихожанка Живоначальной Троицы.

— И… — Покровский не сразу сообразил, что это значит.

А значило это, что подруга Варвары Сергеевны живет, вероятно, близ метро «Университет».

Вот это и называется «с божьей помощью»!

Об иконах никаких не говорила? Что у нее, например, ценная икона есть? Нет, такого не помнит свечница.

Зато напоследок то ли вспомнила, то ли померещилось, что вспомнила (сама так и определила статус своего сообщения), что имя у подруги Варвары Сергеевны было простое… Возможно даже тоже Варвара! Но может и ошибаться.

Суббота сегодня. В почтовых отделениях нет, наверное, начальства, или оно до середины дня. Ладно, оперативность не надо путать с суетой, подождут почтовые отделения вокруг «Университета» до понедельника.

Сначала у Покровского был план после церкви нагрянуть в квартиру тринадцать, задать Бадаеву невзначай вопрос, что он делал поздним вечером девятнадцатого мая на месте грядущего убийства Нины Ивановны Ширшиковой. Имени-фамилии жертвы Бадаеву знать было неоткуда, конечно. Вот заодно и узнает. Но Семшов-Сенцов сообщил, что Бадаев придет на игру на «Динамо». Из Хабаровска привезли армейского ветерана, Бадаев к нему приставлен. Ветеран захотел на матч вечных бело-голубых конкурентов, которым он сам незадолго до войны как-то положил две плюхи. Хорошо. Гораздо невзначайнее и, возможно, эффективнее выйдет встретить Бадаева на стадионе.

Так что можно сейчас немножко прогуляться, навести порядок в мозгах. Посмотрел на стенде газету: извержение вулкана на Камчатке, новые отряды москвичей на БАМе, в выставочном зале Союза художников выставлена живопись космонавта А. Леонова (всюду протискиваются покорители бездн!), в МГУ завершилась конференция по миграции птиц, синоптики обещают в столице температурный рекорд (хочется верить, что как всегда облажаются), кондитерско-булочный комбинат «Черемушки» приступил к выпуску нового торта со сладким названием «Чародейка» (хотя чары бывают и горькими), юная советская певица А. Пугачева (Покровский еще не слышал такую) триумфально выступила на «Золотом Орфее», в Новгороде лоси упали в колодец, сельчане их вытащили, требуем освободить также и Л. Корвалана. Заглянул в футуристическое кафе «Сокол», но выходное утро, кафешка полна похмелянтов. Буфетчица та самая, что так мило ворковала с ним всего полторы недели назад, сейчас просто мазнула взглядом по лицу, запурханная.

— Ты не налегай, не налегай! — занята усмирением завсегдатаев.

Ладно, обойдемся.

Чернокожему парню автомат не дал газводы, парень саданул механизм ногой, вода полилась. Значит, наш, москвич, дите фестиваля, пятьсот человек их в столице. Был бы из Лумумбы, вряд ли стал бы ногой.

Вот и знакомые: майор Михаил Никифорович и гидропроектировщик Птушко прогуливаются, высматривают кавказцев. Не очень-то и высматривают, а разговаривают и даже хохочут.

— Вы чего хохочете-то?

— О, товарищ капитан, здравия желаю!

— Я сутки, наверное, уже находил, если в часах считать, — виновато сказал гидропроектировщик. — Только на Ленинградском рынке был шесть раз, от «Аэропорта» до «Сокола» раз двадцать прошелся. Нету его!

— А что смешного-то, поделитесь, я люблю смешное.

— Да он стишок мне рассказал районный, я такого не слышал, — Михаил Никифорович снова засмеялся. Похоже, начал сегодня раньше шести.

— Районный?

— Продекламируй! — майор подтолкнул Птушко.

— У метро у «Сокола» дочку мать укокола, — продекламировал, смущаясь, Птушко. — Это у нас на конкурсе самодеятельности пели.

— Отлично, — сказал Покровский. — На плакат надо!

— Точно! — майор захохотал.

— Только я не запомнил сразу — дочка мать или дочку мать?

— Вообще, и так можно, и эдак, — сказал гидропроектировщик. — Кому как нравится.

Хороший стих, жизненный. И так можно, и эдак.

Другой стишок сам Михаил Никифорович рассказал.

— У метро «Аэропорт» бабка делала аборт. От самого «Сокола» доплелась-дотопала!

Тоже неплохо!

— Доско́кала можно, — сказал Покровский. — Доплелась-доско́кала.

Все расхохотались.

От «Сокола» путь Покровского лежал к «Электронике» на Беговую, в район концентрации фарцовщиков. Проехал по Ленинградке на троллейбусе — довольно плотно набито, детей полно, следуют, возможно, на стадион Юных пионеров. Желающие усвистать на комфортабельном автобусе-экспрессе с нового аэровокзала в московские аэропорты заходят у метро «Аэропорт». Там не очень далеко до аэровокзала, километра полтора, но с чемоданами не попрешься. Ехать две остановки, отлетающие впихиваются в трамвай или троллейбус, многие наивно пытаются преодолеть их бесплатно — две-то, думают, как-нибудь. Но контролеры, конечно, тут как тут. Покровский пронаблюдал в окно за наказанием деревенской четы: она сухонькая, маленькая, в платочке, костерит не слышно какими словами, но явно почем зря большого своего густобородого спутника жизни, а он виновато разматывает узел, достает штраф. В два рубля на двоих им обошлись два перегона троллейбуса. Контролеры крепкие, безразличные, с лицами голубоватого оттенка, похожи на ходячих утопленников.

В припаркованном наискосок от комиссионки газике «Аварийная служба» располагался штаб операции. Обсудили еще раз все детали. Можно было влегкую взять фарцовщика на продаже, но Покровский решил усложнить, спровоцировать Перевалова кинуть Мишу. Фридман заметно нервничал, слишком часто закуривал у приоткрытого окошка. Солнце палило. И покупателей, и продавцов меньше обычного. Может быть, Гена Перевалов и не явится сегодня.

Гога Пирамидин рассказал, что поиски чувака, болтавшего о кирпиче с балкона, успехом пока не увенчались. Многие говорят, что вроде есть тут такой новый хрен, ходит понтуется, но на хвост пока сесть не удалось. Только начали плотную работу с подучетным элементом, как свой форс-мажор приключился, поножовщина между цыганами и конюхами ипподрома. Не до кирпича вчера было местным ментам.

— Клиент! — перебил сам себя Гога Пирамидин, сидевший на переднем сидении рядом с водителем.

Гена Перевалов с помпой, на красной «Яве» — сбросил скорость, подрулил гордо, как яхта. Туфли-плетенки, светлые легкие брюки, гавайская пестрая рубаха, на голове соломенная шляпа, пижонские микроусики. Одному отбил пять, другого покровительственно по плечу шлепнул, отошли в сторону, закурили, болтают о чем-то. Тополя дают пух уже несколько дней, пока больше по воздуху носятся серые клубочки, но вот здесь на тротуаре они уже сбились и в пуховую дорожку.

Перевалов словно мысли Покровского прочел, попросил у товарища спички, поджег, бросил. Сгусток огня побежал вдоль бордюра, покатился, как маленькая шаровая молния, в знойном воздухе огонь бледно-рыжий, призрачный.

— Дерзай, — сказал Покровский Фридману.

Фридман осторожно вышел из фургона. Оделся, молодец, как учили, полоховатее: дедушкины сандалии, под ними носки болотного оттенка. Никто особо на него не смотрит. Искательно глянул на Геннадия Перевалова, будто хочет обратиться, но не решается. Новичок. Возможно, год не завтракал, скопил на заграничные штаны. Потелепался буквально пять минут, Перевалов клюнул, подошел. Спросил, не надо ли чего.

Фридман, старательно заикаясь, сказал, что интересуется приобретением фирменных джинсов.

— По адресу! Только штаны или еще что? Камички есть по сотке — модели этого года.

— Я джинсы хотел…

— Будь спок, организуем. Соцлагерь или фирма-фирма?

— Лучше американские.

— Чешские есть, вайтовые на задвигалах, смотрятся как Голливуд. Всего девяносто.

— А настоящие американские если? — не отступал от партитуры Фридман.

— Америка есть страусы, это сто сорок деревянных, потянешь?

— У меня сто двадцать, — пролепетал Фридман голосом как можно более ягнятистым, чтобы понял Геннадий Перевалов, что совсем легкая перед ним жертва.

— М-м-м… — строго скривился Перевалов.

— Больше нету! — спешно оправдался Фридман. — Два рубля еще есть…

— Ладно, посмотрим, что можно сделать… Помаячь тут немного.

Перевалов неспешно удалился, Фридман начал маячить. Жарища. Встал в тень, выкурил две сигареты, пощупал-проверил казенные деньги в кармане. Пух в нос залетел, апчхи. Вот и наблюдатель: дважды прошелся мимо Миши туда-сюда шкет в зеленых шортах, оглядел, как статую, сзади-спереди.

В сторону «Аварийной службы» Фридман старался не смотреть, но опыта мало, иной раз нет-нет да и косился. Почесал себе живот, потом шею той же рукой.

Минут через двадцать появился Гена, прошел мимо Фридмана, бросил на ходу «Иди за мной чуть сзади». Привел Фридмана на небольшой пустынный участок между гаражами и железной дорогой. От железки отделяла живая изгородь и рифленый забор, а вообще пути совсем рядом, слышалась польская речь, стоял, видимо, на передышке варшавский поезд. Шкет в зеленых шортах тут как тут, Гена Перевалов велел Фридману дать шкету деньги, тот подчинился, но с некоторой задержкой. Глянул сначала вопросительно на шкета, на Перевалова…

— Сироп, одна нога здесь другая там, — сказал Гена.

Фридман отдал деньги, Сироп ушел.

— А долго? — спросил Фридман.

— Да не, минут десять.

В тени под деревом (это была липа, но Фридман не различал деревьев) стоял ящик из-под стеклотары, довольно крепкий, Геннадий Перевалов сел на него, вытянул ноги, закрыл глаза. Фридману сесть было негде, болтался туда-сюда. Прошло двадцать минут, Фридман сообщил об этом Геннадию.

— Ссышь, что ли? — удивился Перевалов. — Ты не ссы. Придет скоро.

Еще минут через пять предложил Фридману перекинуться в картишки. Фридман согласился. Подумал, что опрометчиво так сразу соглашаться, надо бы поменжеваться, но Гена Перевалов ничего не заподозрил. Спросил:

— Во что играем?

— В дурака? — спросил Фридман.

— Фи, в дурака, — презрительно сказал Гена. — В очко давай.

— По сколько?

— По червонцу.

— Не много? — спросил Фридман.

— По мелочи только школьники.

— Так у меня нет с собой.

— Фигня, проиграешь, потом отдашь. Будем ведь, наверно, встречаться?

Сели оба на землю, ящик поставили между. И Гена быстро, даже непонятно, как так вышло, выиграл у Фридмана сто рублей. Фридман ерзал, пыхтел, прикидывался человеком, которому очень хочется отыграться.

— Хватит, — сказал Геннадий, встал, осмотрел штаны, отряхнулся. — Что-то пропал Сироп. Ну все равно ты без манюнь. На тебе два чирика сдачи, сходи в кино.

Полез в карман.

— Ты меня… Ты специально это все провернул, чтобы меня обыграть! — Фридман будто бы только сейчас осознал, что произошло.

— И чё? — спокойно спросил Гена Перевалов.

— Ты… Ты кидала! — взревел Фридман.

— Тихо-тихо.

Мимо гаражей — наверняка не случайно — проходил Витек Панарин, статный юноша, которого и преподаватели в училище, и коллеги по правонарушительной деятельности, и даже любимая девушка Оксана Перепелицына называли не иначе как бугаем, только с разными интонациями.

— Генка, привет! — сказал Витек. — Что ты тут?

— Да вот… — начал Перевалов, и тут Фридман, нарушая сценарий злоумышленников, толкнул Перевалова в грудь.

— Кидала!

Громко кричит Фридман, молодец.

— Да ты… — Витек Панарин пошел к Фридману.

Тот еще раз толканул Геннадия Перевалова: не выдавая еще, что может толкаться гораздо сильнее. Тут и Перевалов толканул Мишу, не дожидаясь, пока Витек преодолеет последние три метра, а Фридман резко присел, одной рукой Перевалова под колена, другой перехватил его руку и сделал мельницу. Перевалов, перелетев через Фридмана, грохнулся на спину. Не перестарался ли Миша… Тут и возник милицейский патруль, на логичных основаниях сопроводивший в отделение и Фридмана, и Перевалова, и Панарина заодно, хотя тот поучаствовать не успел, только руку занес. Но его скоро отпустили.

А с Переваловым даже и придумывать дальше ничего не пришлось, так как запретная ампула у Гены прямо с собой оказалась. Прояснились слова Раи Абаулиной, что он как молниями нашпигован. Дурак этот Гена или потерял контроль, всякую осторожность. Или, скорее, сегодня и купил, а то зачем таскать. Так или иначе, статья прямо в кармане.

Перевалов сначала что-то вяк-вяк, а потом схватился за голову. Осознал серьезность произошедшего. Еще и уделал его Фридман так, что на рожон лезть не хотелось — спина разламывалась. Ампулу не отрицает, дома, видимо, можно еще что-нибудь у него найти интересное. Где купил, правда, врет как сивый мерин: якобы у входа на ипподром гуляет часто кент в красной майке, у которого можно это дело купить, а как его зовут — неизвестно.

— День на день не приходится, — лепетал Геннадий Перевалов. — То он есть, то его нет, то на несколько месяцев пропадет, а то нате вам пожалуйста. Сегодня был с утра.

В общем, по этому пункту врал безбожно — боялся выдать источник. Про все остальное, в том числе про свои досуги в течение последних дней, говорил охотно. Не спросил даже, почему интересуют милицию вечер двадцатого (Гражданская) и день двадцать второго (Петровский парк), перечислил, с кем гулял в компании в ресторане в первую дату, а во вторую вообще отъезжал в Рязань, где, оказывается, состоит заочно в пищевом институте, и улаживал там по академическому отпуску.

А женщина вот эта на фотографии… Покровский показал фото, на котором Перевалов оказался заснят с Ольгой Аркадьевной, дочкой уцелевшей старушки с «Сокола». Перевалов сразу не сообразил. Незнакомая, не знаю… А, все ясно! Да-да, тоже у ипподрома. Гена увидел, что она выходит оттуда средь бела дня, какая-то необычная баба, и одета не как все. И Перевалов и предложил ей свои услуги, чтобы еще интереснее была одета. А она давай выговаривать: лоботряс, спекулянт, комсомолец ли, есть ли приводы в милицию… Еле ноги унес.

Правдоподобно. Странное, конечно, совпадение, но еще и не такие бывают.

Вывод: никаких ниточек к основному делу. Да, свинтили наркомана, помогли Рае Абаулиной избавиться от опасного ухажера… Что, конечно, в прямые обязанности Петровки не входит. Покровский вспомнил дурковатого откинувшегося или лжеоткинувшегося, болтавшего про кирпич, подумал, что можно закоротить напрямую:

— А такого-то знаешь?

Когда описали, оказалось, что знает.

— Чудак лопоухий, недавно тут, — сказал Перевалов. — Тезка мой, Генка. Он в соседнем доме от «Электроники»! Подкатывал к нам знакомиться, типа, дескать, хочет знать, что кто на районе. Хвастался принадлежностью… эта… к блатному миру. А видно, что шавка.

— Давно ты его видел в последний раз?

— Да я не засекал…

— Ну так сейчас засеки, — сказал Пирамидин. — Не засекал он… Защеканец.

— Ну… — с опаской покосился Геннадий Перевалов на Гогу Пирамидина. — Неделю, может и больше. Сначала он каждый день терся, а теперь…

Гога Пирамидин и Фридман повезли Перевалова на Петровку, Покровский, внутренне чертыхаясь, будучи уверенным в бессмысленности следа, пошел в указанный двор. Быстро выспросил, где живет лопоухий бритый Генка. У тетки с дядькой, Козловы фамилия. Похожи лицами, долго вместе живут. Генка, по их словам, сидел за баловство, хотя нет такой статьи в Уголовном кодексе. А было бы удобно. Любого можно упечь. Хотел же Сталин ввести статью «сам знает за что»; скопытился, не успел.

У матери Генки Козлова дома молодой пихарь, вот его сюда и отселили, а что, пусть живет, комната свободная. Парень он балбес, но неплохой. Неделю назад Генка поехал к другу на дачу побалбесничать, а куда — может и говорил, да разве все упомнишь.

Всего не упомнишь, бесспорно.

Можно прямо сейчас и сообщить Рае Абаулиной, если она на месте в ресторане, что Геннадий Перевалов ее в ближайшее время не побеспокоит. Двести двадцать четвертая статья в новой редакции — до трех лет, если без цели сбыта и в первый раз.

Заметил их издалека — Раю Абаулину, ее подругу с высветленными волосами, наверное, Седакову, и двух солидных мужчин в пиджаках в жару. Садились в «Жигули» модного вишневого цвета, с блестящими никелированными колпаками на колесах. Рая Абаулина веселая, задирает толстую ногу, толстячок с мерзейшей коленообразной лысиной придерживает ей дверцу.

Ладно.

Согласно первоначальному плану, он собирался за Сережкой Угловым заехать перед футболом, но Наташа еще вчера позвонила и настояла, что сама привезет Сережку, а пока будет идти матч, посидит с книгой в кафетерии или в парке.

Приехала красивая, накрашенная, в клетчатых самошвейных брюках-клеш, в серой блузке. Клетка на брюках большая, желто-красная. Книга не видно какая, обернута в желтую бумагу.

Прекрасно выглядит, особенно для своей ситуации. Да, зубы, на вкус Покровского, великоваты, или это называется «заячья губа»… Не то что зубы великоваты, просто губа высоко, вот их и видно чрезмерно. Бывают у каждого свои пунктики. Многие считали Наташу красоткой, Покровского она — в силу зубов этих — как раз бы и не прельстила. Но кого-то, конечно, очень даже прельстит. Важно, чтобы не застряла в трауре, не потеряла годы… Тьфу ты, кто его просит лезть, не лезть даже… Ведь это все только внутри у Покровского, рассуждения. Ладно бы еще лезть.

Вон вдалеке и пацаны, уже вместе. Вадик опознал Митяя и Сеньку или они его опознали, Вадик показывает им свою тетрадь с записями и вырезками.

Пошли к стадиону. Народу много, «Динамо» сейчас аншлаг собирает. Праздничное настроение, запах шашлыка, милицейский оркестр играет в Милицейской аллее.

Покровский думал, легко ли сойдется домашний мальчик с чужими, но Вадик уверенно общается, захватил, несмотря на численное меньшинство, инициативу, рассказывает про турнирную таблицу. И Сережку маленького вовлекает, спросил, за кого тот болеет. Сережка не смутился, сказал, что за «Динамо». Их двое нынче за «Динамо», Сережка и Покровский. Вадик всегда за «Торпедо», а пацаны с «Сокола» вообще-то за ЦСКА, значит, против «Динамо», то есть сегодня будут тоже за «Торпедо». Два болельщика в толпе, синхронно оглянувшись, достали из кармана по чекушке, содрали пробки, чокнулись чекушками и выпили их винтом, один заметно быстрее другого; весело им будет на матче. Чекушки в урну, культурно. Сенька рассказывает, что ему гланды вырезали на той неделе.

— А что, правда, когда гланды вырезают, мороженое потом дают? — взволнованно спросил Сережка Углов.

— Правда!

— Ништяк! — воодушевились Вадик и Митяй.

— Медсестра принесла в штуке такой…

— Креманка называется, — сказал Покровский.

И увидел совсем вблизи от себя Бадаева, тот быстро нес, лавируя меж болельщиков, две картонные тарелки, между которыми был зажат шашлык, несколько порций.

— Николай Борисович, — поспешил к нему Покровский, — такая удачная встреча.

— Здравствуйте, — нахмурился Бадаев, не хотел останавливаться.

— У меня к вам буквально один вопрос, — Покровский все же блокировал ему дорогу. — Скажите, вы были девятнадцатого мая поздно вечером в Чуксином тупике? Это за станцией «Гражданская».

— А-а-а…

— А отношение к нашему делу такое, что оттуда кирпич принесли, которым убили Кроевскую-то. Вы же знаете, что ее кирпичом? Не помню, я вам говорил или вы сами знаете. А ведь как-то попал кирпич от Тимирязевского парка в Петровский!

Кадык дернулся у Бадаева. Стрелы ужаса — зигзаги вроде тех, что рисуют на «Не влезай, убьет» — вспыхнули в глазах.

Спасительное «они думают, что кирпичом», предполагал Покровский, перегородило на мгновение косым огромным транспарантом сознание Бадаева, а потом сверху шмяк печать «Издевается!»

Вот такие момент любил Покровский. Да, игра в кошки-мышки — не самая благородная. Не мог иной раз себе в этом низком удовольствии отказать.

Покраснел Бадаев, туго переваривает, скрипя мозгами, поменявший дислокацию кирпич.

— Это понедельник был? — спросил Бадаев.

Покровский кивнул. Бадаев изменил положение рук, шашлык рисковал вывалиться.

Бадаев сказал, что ходил к станции. Потерял на работе квартальное расписание электричек, стибрил кто-то, народишко вороватый, а оно нужно всегда, курьера иной раз удобнее через электричку пустить, чем через метро, и на работу кое-кто добирается железкой. Нужно расписание, в общем.

— Я вечерами гуляю, вот и сходил.

Допустим. Но ведь касса на платформе, а Чуксин тупик — это надо с платформы слезть и в другую от дома сторону почесать.

— Да бабенка там одна, — сплюнул Бадаев. — Такая, блазнивая. Вышла из вагона, я на нее зырю, она улыбнулась. Думаю, податливая. Пошел за ней. Вниз сошли, а там ее какой-то встречает. Ну я уж назад.

И смотрит в сторону, ждут его с шашлыками. Соус красный уже течет.

— Идите-идите, — торопливо сказал Покровский. — У нас же не допрос, что вы, ей-богу…

«Ей-богу» приплел. Посещение религиозного учреждения подействовало.

— А аппендицит у тебя не вырезали? — допытывался у Сеньки Сережка Углов.

До этой секунды Бадаев только подозревал, что его подозревают, а теперь знал точно.

Нашел глазами Бадаева с ветераном, тут же, на верхнем ярусе динамовской трибуны. Ветеран маленький, но решительный, ест шашлык кусок за куском, усы в соусе, Бадаев придерживает перед ним картонную тарелку.

Матч начался в шесть, жара спала, ветерок, прекрасная футбольная погода, тугой звук мяча, динамовские флаги трепещут. Игра сразу завязалась в высоком темпе, энергичные ситуации возникали попеременно и у тех и у других ворот. «Динамо! Динамо!» — присоединились к скандированию Покровский и Сережка Углов. Кто-то из динамовцев попробовал пробить издалека, но слабо и мимо. Лиха беда начало и первый блин! Покровский снова поискал глазами Бадаева: тот поймал взгляд Покровского и мгновенно отвернулся. Выдает себя, сдают нервы. Да, думал Бадаев, что все в порядке: мент пришел пару раз, как пришел, так и ушел… Ан нет. Широкорожий новый центрдеф у «Динамо», совсем молодой, грызет зверем. Отбил головой дальний мяч, да так удачно, что динамовцы очутились в контратаке трое на трое… Неточный чуть-чуть пас, эх. Мальчишки рты открыли, глаза выпучили. И Покровский мог когда-то столь же искренне переживать! Долматов потерял мяч в центре поля, торпедовцы тут же организовали острый выпад и забили — 0:1. Вадик встал и зааплодировал, на него воззрились с соседних мест, трибуна-то динамовская, но он выдержал взгляды. Кричать, правда, не стал. Вновь «Торпедо» лезет через центр… дулю… перевели на фланг, подача… в руки Гонтарю.

Мальчишки всегда мальчишки — вопрос зазудит, сразу надо разрешить. Митяй, вдруг забыв об игре, повернулся к Покровскому и тихо спросил, почему тогда на каркасах, когда следы искали, не использовали служебную собаку. Покровский пояснил, что след выдыхается — несколько часов висит запах, но редко больше пяти. «Динамо» наконец завладело инициативой, прижало соперников к штрафной, в какой-то момент торпедовец чуть не срезал в свои… Нет, только угловой. Попытались разыграть — неудачно.

В перерыве купил всем мороженое у разносчицы, пломбир с масляной розочкой. Сзади болельщики обсуждали слухи, что и как преобразуют к Олимпиаде. Мужчина в добротном пиджаке, но совершенно без зубов, смешно шамкая, утверждал, что стадион «Динамо» снесут, а к Олимпиаде на этом месте построят такой же, только в два раза больше, урезав парк. Ему наперебой возражали. Нашелся болельщик, точно слышавший, что ради пыли в глаза иностранцам везде понаставят автоматы, наливающие виски и ром.

Вадик принес пачечку пластинок жевательной резинки, раздал по одной каждому, в том числе Покровскому, пояснил безо всякого пафоса, что у него родители инженеры, работают в Финляндии, оттуда и привозят. Иной бы это с выделыванием сказал, а у Вадика нейтрально прозвучало.

В Сокольниках в марте юниорская хоккейная сборная России играла с какой-то слабой канадской командой. Каждому канадцу фирма, оплатившая поездку, выдала по пятнадцать килограммов своей жвачки, хоккеисты должны были разбрасывать жвачку во имя дружбы во все стороны после матча. Пришло очень много школьников, возникла давка, половина дверей по обыкновению закрыта, пьяный электрик выключил с перепугу свет, когда пошел шум… погибло двадцать или двадцать пять человек, пацаны в основном. Сейчас Покровский напоминать мальчишкам про этот случай, конечно, не стал, да и они, если вспомнили (историю, конечно, обсуждали во дворах и школах), не стали при Покровском тему муссировать.

Со второго или третьего раза взгляд Покровского задержался на рукаве Сенькиной рубахи. Что-то не то… Вот что!!! — пуговица на рукаве другая, чем по всей рубашке, пришита нитками не такими белыми, а скорее серыми. Но дело не в этом. Главное — остальные пуговицы, со слишком тесно прижатыми друг к другу дырочками — ровно такие, какую Покровский нашел на каркасах.

— Давно пуговицу потерял? — спросил Покровский.

Пару недель назад. А нашли ее на каркасах десять дней назад, совпадает. Начался второй тайм, замелькали туда-сюда синие и белые футболки. Покровскому вдруг представилось, что рушится вся возведенная для Бадаева западня. В мозгу будто короткое замыкание. Тут же успокоился — пуговица в списке улик по делу на последнем неважном месте, вообще ни на каком. Он этого и не забывал, разумеется, но ухитрилась эта пуговица на краткий миг все затмить. «Динамо» подало два подряд угловых, но в первом случае Гершкович запулили неясно куда, а второй мяч торпедовский вратарь уверенно в руки забрал. Трибуны гудят, требуют гола.

— А рубашка откуда у тебя такая? — спросил Покровский. — Что-то я в Москве таких в продаже не видел.

Сенька ответил, что батя, кажется, привез из командировки. Опасный прострел… «Динамо» атаковало уже безостановочно. «Ди-на-мо» неслось над стадионом. Сережка Углов вскочил, прыгает на ножках-пружинках, как воробей.

Петрушин повздорил с белобрысым торпедовцем, грудью на него наседает, торпедовец бухтит, но уступил, отошел. Надо давить! Долматов догнал мяч, уходящий за линию, отправил его в штрафную, а там всех опередил Павленко — 1:1. Ура-а-а! И еще куча времени вырвать победу. Но так вничью и добегали, хотя динамовцы в конце имели еще пару моментов.

С утра Покровский мокрым веником подмел все полы — без поддавков, отодвинув кровать, шкаф и тумбочку. Мыть полы не стал, зато пропылесосил ковер и кресла. На пылесос редко бывает вдохновение, надо вытащить из кладовки, собрать всю эту членистоногую комбинаторику, жужжит, вырывается из рук.

Пошел во двор вытряхивать пыль из нутра пылесоса.

— Костя Раков! — раздался звонкий голос Вадика Чиркова.

Дети во дворе играли в штандер. Красно-синий мяч взмыл в небо, Костя Раков кинулся его ловить, остальные врассыпную от Кости Ракова.

Покровский помахал рукой Вадику, тот подбежал.

Рассказал, как закончились другие вчерашние матчи. «Спартак» победил в Ленинграде. «СКА (Ростов)» снова проиграл.

— У них всего четыре очка, — сказал Вадик. — Шансов остаться нет. Ку-ку Ростов, в общем.

Что-то было связано с «ку-ку…».

Кукуц! Фамилия боксера, которому проиграл Бадаев, несмотря на переписанный возраст.

— Вадик, а ты не слышал про боксера по фамилии Кукуц?

— Слышал! Такую фамилию как не запомнить.

— Да что ты! И что, хороший боксер?

— Известный. Я про бокс мало читаю, но фамилия встречается в «Советском спорте». То ли он даже чемпион Европы…

Кукуц, получается, не был, скорее всего, переписанным, если вышел в знаменитости. То есть Бадаев в семнадцать лет проиграл нокаутом реально шестнадцатилетнему. Серьезный удар не только по физиономии, но и по самолюбию.

Жил да был человек с амбициями, сильный человек — боксер! — а так все сложилось унизительно, нелепо-бесцветно… шашлыки ветерану таскать. Накопилась под спудом обида, энергия ненависти. И вот подвернулась соседка с иконой — и решился подлый раб: была не была.

В гастрономе в мясном отделе неплохая говядина, ну как неплохая — пепельно-фиолетовая пленка на костях отсвечивает не так мрачно, как обычно, и очередь всего человек десять.

Покровский отстоял, попросил кусок килограмма на полтора, мясник бросил на него короткий взгляд, выбрал кусок получше: мужская солидарность в действии. Взвесил, посчитал стоимость — три рубля тридцать копеек — написал ее на двух серых бумажках, одну налепил на кусок, другую протянул Покровскому. Потом Покровский отстоял в молочный отдел: несколько бутылок кефира, взвесил «Пошехонского» сыра, приобрел бы и сметаны, но забыл взять под нее из дома банку. В молочном получил бумажку тоже на три рубля с копейками, потом в хлебобулочный.

В очереди к кассе выделялась пожилая сухонькая женщина с большой хозяйственной сумкой, которая, ни к кому конкретно не обращаясь, громко охарактеризовала президента США Д. Р. Форда-младшего засранцем. Возражающих не нашлось. Покровский тоже не стал дискутировать. Может, она и права, как об этом судить.

Потом надо было выстоять еще три очереди оплативших, во все три отдела, чтобы получить вожделенный товар. Ну, это гораздо быстрее — после одного взвешивания продавец отвлекается на несколько выдач.

В овощном с торца того же здания накупил помидоров, огурцов, лука. Настриг себе салат. Параллельно хотел мясо поставить варить, но что-то удержало.

Пока ел салат, понял, что не сможет усидеть дома. И так почти полдня отдыхает.

Поехал на Красноармейскую. В Петровском парке много лошадиных каштанов — от конной милиции, которая вчера была на игре. Молодая мама в коротком ситцевом платье пытается заставить хнычущего мальчика надеть панамку.

На скамейке имени В. С. Кроевской сидел человек. Покровский издалека почувствовал что-то знакомое. В таких случаях он всегда сразу не просто «чувствовал знакомое», а узнавал человека. А тут такой возник, как красиво говорил Кривокапа, «когнитивный диссонанс»: этот человек с этой скамейкой из всех людей планеты Земля ассоциировался у Покровского плотнее всего, и именно поэтому представить, что он на нее уселся, было странно. Покровский срезал угол, пошел к скамейке напрямик. Николай Борисович Бадаев расположился на том месте, где пару недель назад сидела его жертва.

— Я бы никогда не вернулась на место преступления, если бы была преступницей, — решительно заявила Настя Кох в понедельник, когда Покровский рассказал этот момент на Петровке.

— Разные бывают причины, — важно возразил Миша Фридман. — Один приходит ликвидировать забытую улику, второго терзает чувство вины.

— Силу воли испытывают некоторые, — сказал Кравцов.

Покровский же полагал, что преступник просто-напросто проверяет, существуют ли высшие силы. Должны злодея за наглость на месте преступления мгновенно молнией испепелять. А если не испепеляют, может их и нет, высших… Это успокаивает.

Бадаев вздрогнул, конечно, увидев Покровского. Открыл рот, но Покровский приложил палец к губам. Бадаев от неожиданности закрыл рот. Покровский быстро прошел за скамейку, сделал вид, что выскакивает из кустов, хватает что-то из-под скамейки, размахивается.

— Что такое?! — Бадаев вскочил. — Что вы делаете?

Что происходит сейчас в его черепной коробке, какие там прыгают мысли? Не может быть у них никаких доказательств, подумаешь, видели меня в Чуксином тупике накануне. Я же объяснил. Не могли же они прямо уж догадаться, что и как, ерунду какую-то про кирпич говорили. Этот тип и говорил.

А тут пантомима Покровского с изображением «что и как».

Бадаев старался держаться, но крепкая его фигура показалась теперь мягкой, студенистой, подтекающей, как снеговик по весне.

— Что я делаю? — Покровский с удивлением посмотрел на свои руки. — Пусто же! Чем это я? Удивительно…

И в свою очередь вопросительно посмотрел на Бадаева. Помолчали.

— Воздухом подышать вышли? — спросил Покровский.

— А вы сам… вы… — огрызнулся Бадаев. — Вы меня преследуете!

— Так я всех преследую, кто по делу проходит, — простодушно согласился Покровский. — Даже Василия Ивановича разрабатываю, вдруг это он Варвару Сергеевну тюкнул. У других алиби — вы на работе были, Раиса Абаулина на работе…

Бадаев сглотнул что-то, слово какое-то, или дыхание встало комком. Не может он поддержать, совсем будет дебильно, если поддержит.

— Василий Иванович совсем беспомощный человек, — сказал Бадаев.

— Знаем мы таких беспомощных, — противным голосом протянул Покровский, стараясь смотреть Бадаеву в глаза.

Бадаев спрятал глаза, посмотрел на часы. Старенькая «Слава» у него. Жил бы и жил человек на своем месте, на уровне старенькой «Славы».

— Как вам вчерашний матч? — спросил Покровский.

— Неплохо, — нехотя ответил Бадаев. Покровский ждал продолжения, Бадаев добавил: — Все старались. На полную выкладку.

— Согласен, — согласился Покровский. — А как вам Бубнов? Через пару лет, думаю, в сборную можно.

— Там всё в киевлянах, в сборной-то…

— Надеюсь, не переписанный Бубнов-то, — рассуждал Покровский. — Если всплывет, могут ведь и бортануть от сборной?

Какой-то жук в этот момент залетел Бадаеву за шиворот, и тот начал его доставать, неловко вывернул руку… Предстал в комичном виде.

— Мне показалось, что Маховиков часто недобегал, — продолжал Покровский.

— Вот его и заменили. Я на работу иду. У нас юношеский турнир по борьбе.

— Идите-идите, — сказал Покровский.

Бадаев развернулся и пошел, и не по тропинке, а напрямик через траву, как и сам Покровский сюда пришел. Спина неуверенная, походка напряженная.

— Николай Борисович, — крикнул Покровский. — А вы мне вчера что-то начали говорить про записную книжку Кроевской, где ключ был спрятан? Или я перепутал?

Бадаев резко остановился, оглянулся. Сказал, что Покровский перепутал. Покровский кивнул.

В подъезде на Красноармейской грохот на лестнице — Покровского чуть не сбил с ног пацан, волочащий вниз по ступеням велосипед. И за дверью тринадцатой квартиры гам и грохот.

Дверь распахнула Рая Абаулина. Зашла — как позже выяснилось — забрать кое-что, на всякий случай в компании подруги.

— Василий Иванович с ума сошел! — сказала Рая Абаулина вместо приветствия.

«Разве это новость», — хотел сказать Покровский, но увидел Василия Ивановича. В створе своей двери он быстро-быстро ловил мух, разгонял руки до какого-то совсем уже немыслимого мельтешения, а потом с гортанным писком проносился по коридору и впечатывался в противоположную стену. Впрочем, тормозя перед впечатыванием и руками о стену опираясь. Инстинкт самосохранения полностью отключить трудно.

И тут же назад, наизготовку, и снова мухи, и снова рывок к стене! На появление Покровского внимания не обратил.

Пергидрольная подруга Раи Абаулиной в ужасе застыла на пороге ее комнаты. В руке она держала скалку.

— И давно он так?

— Раз десять уже прыгнул! Сначала сестру звал, кричал на весь дом. Теперь прыгает! А вы как догадались приехать?

Покровский думал сначала съязвить вроде «вы думаете, вас нет, так я и заходить перестал». Не стал язвить, спросил:

— Так Елизавете-то Ивановне звонили?

— Не отвечает! Может, уже сюда едет, сегодня воскресенье.

— Скрутить надо да санитарам звонить! — воззвала к Покровскому с Раиного порога подруга Седакова.

Василий Иванович как раз уселся на пол передохнуть. Но мух ловить не перестал. И что кроме него еще кто-то есть в коридоре, по-прежнему не замечал.

— Василий Иванович… — осторожно позвал Покровский.

Тот активизировался, закричал:

— Лизка плов почуяла! Почуяла Лизка плов!

Метнулся в свою комнату, мгновенно возник с уже знакомым Покровскому зажульканным пакетом «Плова», вдруг разорвал его, высыпал на пол коричневые и белые хлопья, заплясал на них. Рая Абаулина стояла завороженная, Покровский протянул руку к телефонной трубке, Василий Иванович, не объясняя мотивов, молча бросился на Покровского, стал выхватывать трубку, да как цепко. Такое бывает у психов, все скромные силы концентрируются и еще извне откуда-то энергия подгребается. Покровский обхватил Василия Ивановича сзади поперек живота, поднял. Тот сопротивлялся, задрал ноги, куролесил ими во все стороны, попал по выключателю, свет погас, Седакова дирижировала скалкой… Покровский потащил Василия Ивановича в его комнату, прижал к кровати, но рвется Василий Иванович, кричит. Привязать бы его, простыня вот как раз… Потянулся за простыней, а Василий Иванович с новыми силами — отпихнул Покровского, вскочил. Покровский вытащил свисток, огласил квартиру трелью — по наитию так поступил, а подействовало: застыл Василий Иванович, позволил себя связать. Через несколько секунд снова забился в конвульсиях, закричал:

— Лиза! Лиза! Лиза!

Жутко, с нездешними модуляциями, словно по мертвой воет.

Психи — большие интуиты.

Первым звонком Покровский вызвал санитаров. Жалко, конечно, Василия Ивановича, но оставлять его после такого с людьми нельзя.

— Он никогда раньше так, — сказала Рая Абаулина.

Тоже ей жалко стало Василия Ивановича.

— Вам, похоже, еще одна комнатка, — сказал Покровский. — Елизавета Ивановна у себя прописана, прав на жилплощадь Василия Ивановича не имеет. Если его навсегда в стационар…

Рая Абаулина не нашлась, что ответить. Еще не успела осмыслить подобную перспективу.

— А если, допустим, Бадаеву высшую меру, — задумчиво продолжал Покровский, — то и его комнатка освобождается.

Рая Абаулина широко открыла рот. Зубы эти золотые… Вот дура-то.

— Что, доказали вы про Бадаева? — спросила Рая Абаулина, но вопрос ее потонул в новых взревах Василия Ивановича.

Покровский набрал номер Елизаветы Ивановны — есть контакт! Трубку сняла соседка, та тихая, с заплатанными детьми. Испуганное «да».

— Здравствуйте, можно ли услышать Елизавету Ивановну? — спросил Покровский.

— А… А кто ее спрашивает? — очень растерянный голос.

— Я из милиции, помните, к вам приходил… — вылетело из головы, как зовут эту женщину.

— А, это… Это… А ее сосед убил. Он сейчас пока из квартиры выскочил, я из своей комнаты выскочила, дверь в подъезд на щеколду закрыла. Ой, он стучит! Стучит в квартиру! — и дальше голосом безвольной жертвы. — Открывать?

— Ни в коем случае! — скомандовал Покровский, вспомнил имя-отчество Казанцевой. — Марина Владимировна, ни за что не открывайте! Тело где?

Рядом раздался сдавленный звук. Это Рая Абаулина услышала слово «тело». Вторая официантка позеленела, но молча.

Марина Владимировна сказала, что тело вот оно, прямо в коридоре.

Покровский позвонил на Петровку, сообщил Рае Абаулиной в двух словах перед уходом о судьбе Геннадия Перевалова (Рая Абаулина схватилась за сердце), помчался на «Семеновскую». Дежурная группа работала в квартире, скрученный тут же во дворе абсолютно пьяный Занадворов куковал в воронке. Еще больше побледневшая, сжавшаяся до детского размера Казанцева рассказала, что она слышала из-за двери.

Занадворов, ушедший в крутой запой, потерял последние дни всякий человеческий облик. Казанцева из комнаты выходила только макароны сварить, когда Занадворов отрубался и храпел, а детей вообще не выпускала, даже ходили в горшок.

— А куда нам деваться, нам некуда, мы одни.

Вчера Занадворов пил на кухне с двумя страшными людьми, один из них ушел, а второй заснул в комнате Занадворова. Утром они допили недопитое, сходили в магазин, вернулись снова вдвоем, и когда зашли, застали Елизавету Ивановну в коридоре. Занадворов сказал другу, дескать, вот шея Елизаветы Ивановны кажется толстой, а на деле ее так же легко свернуть, как какому-нибудь куренку.

«Туфту лепишь, не так же легко», — возразил собутыльник. Занадворов ответил, что дело двух секунд, тут же Елизавета Ивановна вскрикнула и закашляла, раздался стук, а потом уже крики, из которых следовало, что опытный рефрижераторщик вышел в споре победителем. Потом хлопнула дверь, кто-то выбежал. Потом Казанцева набралась смелости, выскочила из комнаты и защелкнулась от внешнего мира на щеколду, молодец.

Потом Покровский сидел в «Софии», выпил две рюмки коньяку — очень медленно, глотками. Кофе еще пил, пребывал в своих мыслях, иногда прислушивался к разговорам.

— Мясо, говорит, мыть не надо. Ставишь в духовку, допустим, щепки, допустим, счистила с него, а мыть не надо.

— Как так? Почему?

— Потому что с брызгами микробы по кухне разнесутся.

— Конечно, так и поскакали! На тоненьких ножках!

Хохот!

— Говорит, температурная обработка сама микробов уничтожит.

— Микробов-то уничтожит, а грязь не надо, значит, отмыть? Вот дура-то!

— Дура-то дура, а муж ей дубленку привез из этой… Из Монголии.

— Из Болгарии!

— Да всегда она малохольная была, ваша Анютка.

— Там дубленка-то, я не знаю, я через год смотрю, а она вся розовая, вытерлась. Не дубленка, а название одно.

— Для болгарской погоды.

По Садовому пронеслась пожарная машина, громко завывая. Разговор о дубленке растаял в клубах дыма. Доносились фрагменты каких-то других разговоров.

— С резинкой как березу пилишь, а без резинки уже как по маслу…

— Истину глаголешь.

Мог он, Покровский, что-то сделать, как-то предотвратить смерть Елизаветы Ивановны? Увы.

Нет, а Василий Иванович-то каков! Почуял за пару десятков километров.

— Решили, значит. Главное блюдо будет мясо по-французски, а остальное моя фантазия, — говорил нетрезвый женский голос.

В слове «фантазия» ударение женщина делала на «и». И повторила свою мысль, еще раз до Покровского донеслась та же самая реплика про меню какого-то явно великолепного грядущего ужина.

Хорошо не Казанцеву задушил, между прочим. Хотя так думать, конечно, нельзя.

Вечером Покровский долго лежал в ванной, смотрел на свою кожу, еще почти, ну не почти, а относительно молодую. Конечно, не юношескую, но если сравнивать со стариками — то лучше и не сравнивать.

Что вот за слово — старики. Сначала оно относится к другим каким-то людям, есть «я» и есть «старики», а потом глядишь — вот-вот нахлобучится на тебя самого. Наверняка когда-нибудь человечество изобретет комфортные сладкие самоубийства, и старик, подписавший бумажку, проведет последний час жизни в невероятных лекарственных наслаждениях — вместо того, чтобы проводить последние годы в перхоти, коросте, слепой сырости бессонных рассветов. Да многие, кстати, согласятся и без наслаждений — лишь бы все это закончилось… Так называемая жизнь.

Ужасно, с одной стороны, человек планирует что-нибудь захватывающее, бравурное (например, ехать через весь город ухаживать-подтирать за сумасшедшим братом), и тут напрыгнул пьяный подонок, свернул шею. С другой стороны — у палки гуманизма много концов, и не скажешь, какой из них слаще. Что ждало Елизавету Ивановну в комнатке-пенале… Ну хорошо, съехалась бы с братом, могли выменять однушку, но живи с ним, с таким Василием Ивановичем, а потом и без него, и без единой души, слабея с каждыми именинами, с каждым великим Октябрем, с каждым красным Маем, с каждым Новым годом…

Потом слушал пластинки и читал «Науку и жизнь».

Энергетические ресурсы социалистических стран составляют более сорока процентов мировых энергетических ресурсов. Прекрасно. Электронной автоматизированной системе по продаже авиабилетов «Сирена» исполнилось три года. Как летит время! Золотую рыбку, которую длительными тренировками приучили подплывать к кормушке, окруженной горьким раствором хинина, сейчас усыпили наркозом и оперируют под микроскопом. Ладно.

На столе у Жунева странная стеклянная вещь, ваза не ваза, толстая впуклая загогулина мертвенно-зеленоватого оттенка. Внутри загогулины карманный калькулятор производства ГДР, новинка соцлагеря.

— Икебана? — спросил Покровский.

Жунев расцвел.

— Умеешь ты правильное слово найти! Вообще, это взятка. Деньгами-то запрещают, сам знаешь, да и вещами не рекомендуется, а он все сувенир да сувенир, не откажите принять, салатница «Дружная горка» в виде полусферы.

— Дружная горка? С кем дружная?

— Так завод называется, который салатницы делает, а он там работает.

— Дружный горец? Не наш ли?

— Подследственный. Бывший, в смысле, подследственный, которого я отпустил. Уговаривал, уговаривал… Ладно, говорю, сувенир-салатницу возьму. А он туда калькулятор еще. И еще там по мелочи, это я извлек уже. Я думал взятка, а ты точно определил — икебана.

Жунев вытащил калькулятор из икебаны.

— Посчитаем вклад в дело борьбы с преступным миром?

— Попробуй.

Жунев набрал 1 на экране калькулятора.

— Убийство на Большой Семеновской вчера раскрыли по горячим следам… Дальше — этого чудака разоблачили, который тещу в морозилке квасил.

Жунев сделал плюс 1, калькулятор показал 2.

— Работает, — обрадовался Жунев.

— Это я и в уме бы без труда сложил, один плюс один, — заметил Покровский.

— Лучше на пальцах, — Жунев отложил калькулятор, начал загибать пальцы. — Наркоман-кидала, как его…

Стал искать папку с делом на столе, Покровский подсказал:

— Геннадий Перевалов.

— Это три. В больнице смертельное отравление предотвратили — четыре. Кража ордена Трудового Красного знамени с ворот автобазы — пять… Кража овоскопа — шесть. Не все это, увы, на нашу группу записывается. Но кое-что и нам перепадает, и потом — мы же обоссываемся просто от счастья, когда мир становится чище, а не то что за палочки работаем, за звездочки, за премии, так?

— Да, — сказал Покровский. — Мы молодцы. Только я ничего не знаю про овоскоп.

— Подростки овоскоп из генеральского гастронома пытались стырить на «Соколе», а Гога Пирамидин увидел и пресек.

— Горжусь Гогой, — сказал Покровский.

— А Подлубнова мало что министерство атакует, уже из горкома партии звонят и чехвостят, что маньяк на свободе, а мы валяем баклуши.

— Мы, будучи силами добра, должны претерпевать от тщетнобеснующихся злопыхателей, — рассудил Покровский.

— Должны?

— Ты возьми для примера, чтобы далеко не ходить, страну нашу, Советский Союз Социалистических Эр.

— Не очень далеко, — согласился Жунев.

— Фигачим по всей планете дело социальной справедливости и прогресса, а тщетнобеснующиеся злопыхатели из Бонна, Вашингтона и Тель-Авива…

— Эти из горкома, а не из Тель-Авива, — напомнил Жунев. — Ты Бадаева шуганул?

— Дважды. Дал понять, что мы догадались. Должен задергаться. В любой момент может что-нибудь выскочить.

Но так начальству не ответишь. Кроме того, оно активно интересуется линией чебурашки, а у Покровского так выходит, что это левое дело. А он возьмет, чебурашка, да выскочит чертиком, и все смешается. Плюс икона, каким она еще вылезет боком…

— По иконе надо понять. Не знаю, сколько дней. Тепло уже!

— Тепло… — проворчал Жунев. — Медленно! И по чебурашке мы зависли, а это другая версия.

Покровский уверил Жунева, что идет работа и по чебурашке.

Жунев рассказал, как провел выходные. Парк Дзержинского, детское кафе, бассейн, участие в ремонте песочницы во дворе, игра в шахматы дома, разучивание новой мелодии на аккордеоне (Жунев сам играл и детей учил), наблюдение за родами соседской кошки и ассистирование жене при установке банок на спину тещи.

А Покровский кусок говядины не соберется сварить.

Покровский сходил в буфет, выпил кефира. Вспомнил вдруг Василия Ивановича — как мило и умело он охотился на внутренних мух. Вчера его, наверное, избили как следует и усыпили, а сегодня передали профессору. Тот, хищно блеснув моноклем, насквозь Василия Ивановича изучил, пришел к выводу, что настолько его излечить, чтобы сел Василий Иванович за руль, например, комбайна, уже не выйдет, но не ставить же на человеке крест! Еще послужит науке. Полезно понять, какие таблеточки ускорят мельтешение мух, какие замедлят.

Покровский зашел к Лене Гвоздилиной, от нее как раз выходил тот майор… Лапин его фамилия, Покровский знал теперь. Глуповатая фамилия. И в ноздре он зря так открыто при всех ковыряется.

Покровскому иногда казалось, что у Лены Гвоздилиной голова великовата по отношению к телу. Такое бывает у женщин. Совсем чуть-чуть великовата. Иногда так не кажется, а иногда вдруг покажется.

От Семшова-Сенцова информация, что Бадаев вышел на работу. В целом все как обычно, но видно, что еще больше нервничает, чем в конце недели. Логично.

Покровский спросил, не звонили ли Фридман или Настя Кох. Лена сказала, что нет, тут зазвонил телефон, это был Фридман. Лена протянула трубку Покровскому:

— Фридман. Говорит, не может вас застать в кабинете.

Фридман звонил от директора одной из почт, Покровский ему велел перенабрать в кабинет. Лена Гвоздилина сообщила, что привезли июньские заказы, можно приходить за ними с пятнадцати ноль-ноль. Шел по коридору мимо лестницы, показалось, что этажом выше смеется в коридоре Марина Мурашова.

Фридман позвонил, но тут же прервалось — помехи, что ли. Покровский ждал повторного звонка, нервничал. Стол Кравцова напротив завален не пойми чем, стакан из столовой, смятая сигаретная пачка, бумажка от беляша, половина рассыпавшегося УПК, баранка ручного эспандера, гора бумаг — надо надеяться, что нет среди них ничего такого, чему надлежит почивать в сейфе. Миниатюрный кипятильник для стакана, нарушающий правила пожарной безопасности. Покровский даже подошел к столу Кравцова, взял кипятильник, спрятал в шкаф.

У самого Покровского царил, так сказать, полупорядок, несколько (почти) ровных пачек с бумагами, между пачками (примерно) равное расстояние (хотя бы десять минут после того, как выровняешь), стакан для ручек и карандашей. Кроме того, Покровский использовал для своих документов, когда их надо было убрать в папки, не те шершавые, цвета мышиного помета, отвратные и взгляду, и ощупи, что можно было взять у Лены Гвоздилиной, а выпрошенные у Ивана Сергеевича глянцевитые, красные, куда более приятные во всех отношениях.

Звонок наконец! Настя Кох на проводе — по очереди с Мишей, видимо, дозванивались.

Фридман и Настя Кох обработали с утра вдвоем четыре отделения связи, ближайших к Храму Живоначальной Троицы.

Церквей, конечно, в Москве немного, штук что-то около сорока на ходу, а при царях было восемьсот. Потому в Живоначальную, как и в остальные церкви, ходят с большой территории. Но надо двигаться последовательно. Четыре отделения — уже материал.

На четыре отделения пять пятьдесят пятых квартир выписывали в 1972 году «Новый мир», больше одной квартиры на отделение, вдвое выше, чем в среднем по Москве — район интеллигентный.

Итак, фамилии обитателей обновомиренных пятьдесят пятых. На квитанциях, пояснила Настя Кох, иногда только фамилия, иногда с инициалами.

Двое на Х: Харитонов и Хмарова.

Пушков А. С. Очень может быть, что Александр Сергеевич, Пушков-то.

Котов Р. Р. А этот тогда Родион Романович.

Сверкау У. Ю. Тут простор для фантазий.

Покровский велел Насте Кох и Фридману идти по паспортным столам, смотреть прописки по всем адресам.

— Ищем пожилую женщину, которая полтора-два года назад навсегда рассталась со своей тенью.

— Это умерла то есть? — догадалась Настя Кох.

— Да. Хотя она могла и не умереть, а просто перестать общаться с Кроевской, — сказал Покровский.

— Поссорились?

— Мало ли. Заболела. Или уехала в другой город, таких тоже смотрите.

— Мы живых старушек тоже зафиксируем, — сказала Настя Кох.

— Да!

— Хорошо. Вот Миша спрашивает, не надо ли идти в квартиры.

— В паспортные столы идите! И ждите меня через два часа у метро, где круглый выход.

Дверь распахнулась, появился Кравцов.

— Ну? — нетерпеливо спросил Покровский.

Кравцов должен был в Музее древнерусского искусства встретить тепленькую, в том смысле, что только с поезда, сотрудницу Ларису Горшкову, которая разговаривала со Варварой Сергеевной Кроевской по телефону о ее иконе. Но не села Лариса в ночной поезд. В Воронежской области размыло дороги, Лариса не смогла выехать из Дивногорья.

— Как бы Рига не повторилась, типун мне на язык, — сказал Покровский. — Одного свидетеля уже потеряли.

— Она телеграфировала, что завтра доедет любыми путями. Ее очень ждут в музее, там командировочные из Сибири по ее сектору, Лариса нужна.

— Смотри, завтра не появится, полетишь в Воронеж.

— Так точно, кэп!

Кравцов уселся оформлять дело Перевалова. Оно отклеивалось от дела о старушках, выделялось в отдельное производство.

Приехал Гога Пирамидин, рассказал о привычках и расписании дня депутата-директора Юрия Николаевича с «Семеновской». Не так много удалось выяснить за короткий срок, но есть важные сведения. Жены действительно боится как огня — первое. Второе — двадцать второго мая днем, когда убивали Кроевскую, Юрий Николаевич водил хоровод в подшефном детском саду, пел про голубой вертолет. И третье — по понедельникам вечером, а сегодня как раз понедельник, он непременно идет в соседний дом играть в карты. Там живет некий Парфенов, то есть это для Покровского и Гоги Пирамидина он некий, а по отрасли Юрия Николаевича он был большой шишкой, Юрий Николаевич своей должностью, вероятно, этому Парфенову обязан, а сейчас Парфенов хоть и на пенсии, но авторитет имеет немалый, и, помимо Юрия Николаевича, другие директора трестов к нему в понедельник на карты являются, что твои штыки.

Есть наверняка в этих посиделках иной интерес, кроме троек-семерок-тузов.

— Но это уже, видимо, не по нашему профилю, — сказал Гога Пирамидин. — Главное, на Кроевскую у него алиби.

Покровский как старший обязан был возразить, что личное алиби тут не означает невиновности, ибо депутат мог нанять исполнителя, но прозвучало неубедительно.

— Ну-ну, — сказал Гога Пирамидин. — Но Юрий Николаевич не только у жены под каблуком, он вообще трусоват, говорят. Даже ворует, похоже, без эскалации, было бы чем благодетелей подмаслить.

В архиве Петровки сведений ни о ком из тех подписчиков «Нового мира», что с инициалами, не нашлось, а Хмаровых и Харитоновых, напротив, учтено много, неясно, за кого из них хвататься. Покровский поехал на «Университет». Коллеги его ждали на условленном месте. Отошли в скверик, сели на лавочку.

— Смотрите, — сразу указала Настя Кох на одну из записей.

Маховский Вольдемар Эдуардович! Замдиректора из музея, где Кроевская работала, так же зовут.

— Это не может быть простым совпадением! — важно и взволнованно сказала Настя Кох. — Мы уточнили место работы, это точно он.

В списке, продиктованном по телефону, Маховского не было, потому что выписывала журнал его жена, Сверкау Умеда Юнусовна.

— Но старушек там никаких ни тогда, ни сейчас не проживало, — сказал Миша Фридман.

— Маховский мог дать журнал Кроевской, выходит. Тогда величественная старушка тут ни при чем. А у нас ложный след, — сказал Покровский.

— Или след на Маховского! — возразила Настя Кох. — Он же нам сказал, что не знал Варвару Сергеевну.

— Да, занятно, — задумчиво сказал Покровский. — А что с пенсионерками все-таки?

— Живых старушек по этим адресам две, и умерших две, — начала Настя Кох.

— Причем одну живую мы видели, — не выдержал, перебил Фридман.

Покровский хотел нахмуриться, но не стал пока.

— Тогда сначала про нее расскажите.

— Хмарова Анна Ивановна. Бывшая учительница литературы. В паспортном столе ее соседка работает. Сказала, что Анна Ивановна третий год на пенсии, сидит безотлучно на балконе. А там адрес близко совсем. Ну мы и решили зайти.

— Мы ее прямо на балконе и увидели! — встрял опять Фридман. — Сидит такая, головой вертит, как сова.

— Выписывала «Новый мир» и «Наш современник» долгие годы, но сейчас перестала. Ничего уже не читает, только телевизор слушает. Так, говорит, надоели все эти Печорины, Обломовы…

— Сказала, что даже телепрограмму читает с неприязнью. Быстро глянет несколько строчек и отбрасывает.

— Читай, говорит, не читай, все одно.

В известном смысле права, конечно, Анна Ивановна.

— С балкона телевизор слушает? — уточнил Покровский.

— Да, включает, а сама на балкон. Такую разработала индивидуальную методику.

— Про Кроевскую-то спросили?

— Спросили, знать не знает. В тех краях, около «Аэропорта», была, говорит, в сорок первом, баррикаду строила на Ленинградском проспекте, а с тех пор не было случая.

— Значит, и в церкви на «Соколе» не была.

— Мы спросили про религию — бога, говорит, ненавижу больше, чем Гитлера.

— Ясно… А вторая живая?

— Пастернак Сусанна Яковлевна, тысяча восемьсот девяностого года рождения. Прописана с мужем Пушковым и двумя детьми. Это тоже тут совсем близко, на улице Строителей, — сказал Фридман.

— Сходим сейчас. Это две живых, а что неживые?

— И есть две неживые, причем умерли удачно…

— Миша! — укоризненно сказала Настя Кох.

— Я имею в виду, в интересующее нас время. Одна в июне семьдесят третьего, другая осенью, — Фридман уточнил по бумажке. — В ноябре, прямо перед октябрьскими праздниками.

— И обе Варвары, тезки Кроевской! Свечница же говорила, что Варварой ту зовут.

— Отлично! — обрадовался Покровский.

— Одна Харитонова Варвара Александровна. Была прописана вместе с братом, Харитоновым Михаилом Александровичем, его женой и детьми в квартире площадью, товарищ капитан, свыше ста пятидесяти метров, — Настя Кох значительно глянула на Покровского.

— Ч-черт, — сказал Покровский. — Вот что за Харитонов.

— Вы его знаете?!

— Лично нет. Но это, похоже, знаменитый академик Харитонов.

— Да, в паспортном сказали, дом для ученых!

— Очень интересно! А вторая неживая?

— Котова Варвара Андреевна. Там много людей живет на тридцати шести метрах…

Покровский задумался. К академику лучше с кондачка не соваться. А живую с улицы Строителей и родственников мертвой Котовой навестить надо.

Дверь Сусанны Яковлевны обита разодранным дерматином, он весь в заплатах, заплаты тоже некоторые разодраны, лезет это мерзкое, чем дерматин фаршируют. Кнопка звонка почему-то не на косяке, а почти посреди двери укоренена — пришлось долго искать в дерматине. Покровский еще только прикоснулся, первая нота едва-едва дрыгнулась, а Сусанна Яковлевна дверь уже распахнула, более того — уже и громадный рыжий кот вылетел ракетой из щели и метнулся по лестнице вверх.

— Ловите Семеныча! — закричала Сусанна Яковлевна столь командирским голосом, что Фридман немедленно спуртовал за котом, виртуозно свинтил его на следующем же этаже, гордо понес по лестнице, но не знал того, что у кота свои правила. Перед квартирой кот развернулся в руках Фридмана поудобнее и несколькими ударами оставил на каждой из щек молодого милиционера по три полноценных кровавых пореза.

— Семеныч в своем репертуаре, — удовлетворенно прокомментировала Сусанна Яковлевна, перехватывая кота. — Сейчас мы вас йодиком…

Диктор по телевизору рассказывал содержание предыдущих серий. Кроевскую Сусанна Яковлевна никакую не знала, журналов отродясь не выписывала… Как же так, выписывали в семьдесят втором! Легкое непонимание… А, точно, выписывал муж какую-то дрянь, потом ему запретила. Там в шкафу все это так и осталось, посмотрите. Да, стояли в шкафу рядком все двенадцать номеров нужного года. Денег потрачено, а толку шиш.

Ладно.

Сходили и по последнему адресу: по словам соседей Котовых, старушка Варвара Андреевна последние годы с ними не жила, а жила, по состоянию здоровья, у родственников в деревне, там и умерла, там же и похоронили. Следовательно, периодически приезжать на Красноармейскую в порядке дружбы с Кроевской Варварой Сергеевной Варвара Андреевна Котова никак не могла.

Вечер уже. Мише и Насте Покровский велел отдыхать, сам поехал на «Семеновскую».

Юрия Николаевича Покровский встретил у подъезда «некоего» Парфенова.

— Юрий Николаевич! — мягко позвал Покровский, и пока тот вздрагивал и крутил головой, добавил: — Я из милиции, не бойтесь.

— Что значит не бойтесь? — нервно спросил Юрий Николаевич, попытался ухватить удостоверение Покровского.

Покровский в руки не дал, поближе к глазам Юрия Николаевича протянул.

— Из МУРа! — еще более нервно воскликнул Юрий Николаевич. — Я, между прочим, депутат райсовета!

— Я поэтому в неофициальной обстановке, что есть установка уважаемых людей к этому делу поменьше привлекать.

— К какому делу?

— К делу Раисы Абаулиной.

— Куда? — невпопад поставил падеж Юрий Николаевич.

— Вы же знаете Раису?

Было видно, что и не хочет отвечать депутат, и нужно ему, конечно, узнать, что происходит. Решил начать с утверждения своего авторитета:

— А вам-то что до того?

— Мне-то до того ничего. Дело вообще по линии Лубянки, но пока мы туда не все передали…

— Что?!

— Может быть, на скамеечку присядем? — предложил Покровский.

— И присядем! — с вызовом ответил депутат, хотя повода для вызова именно тут не просматривалось.

— Что «не все» мы передали, вы хотели спросить? Не все списки Раисиных, так сказать… — Покровский почесал нос. — Я сформулировать затрудняюсь, но вы понимаете.

— Нет! — решительно сказал Юрий Иванович.

Не может быть, что не догадался, но не часто выпадает возможность так решительно сказать милиционеру «нет». А сам напряженный, флюиды паники отчетливее в вечернем пустом воздухе.

— Списки личных, значит, друзей Абаулиной, так сказать, близких мужского пола. У нас список, понимаете, на шестьдесят человек, а…

— На шестьдесят человек?!

— Поменьше-поменьше, пятьдесят пять.

Юрий Николаевич крякнул.

Чего скрывать, элементы мстительного наслаждения испытывал Покровский, клевеща таким манером на Раю Абаулину. Но сама ведь просила отвадить постылого ухажера.

— И если все фамилии сейчас на Лубянку передавать, то, сами понимаете… — говорил ерунду Покровский. — Работать некому будет в торговом секторе, после Раисы-то. Потому передадим, так сказать, только тех, кто в активной фазе.

— Я в пассивной, — быстро сказал Юрий Николаевич. — Мы расстались. Я, я с ней расстался! Но скажите, а вот Лубянка…

— А у Лубянки семь пятниц на неделе, — сказал Покровский. — То Раиса связана с английской разведкой, то, понимаете, с белогвардейской разведкой, то… — Покровский махнул рукой. Добавил: — Сами не могут понять, что хотят.

Юрий Николаевич логики не искал, где базируется белогвардейская разведка, не уточнил, в праве Петровки передать Лубянке лишь часть «списка» по своему усмотрению не усомнился. Только мелко дрожал и беспрестанно благодарил, что Покровский счел возможным его участие в списке не педалировать. Открытым текстом спросил, не нуждается ли Покровский в какой-либо ответной услуге, Покровский ответил, что сам-то он не нуждается, а вот генерала Автохтонова (такая неожиданная фамилия сама из уст выпрыгнула) спросит — тот обычно нуждается то в одном, то в другом.

Юрий Николаевич обещал всеми силами соответствовать.

Вкусы, конечно, у Раи Абаулиной… Что Гена Перевалов, что этот — такие рыла.

Ладно. Забыть и Перевалова, и депутата. Не думать о галошах с чебурашками, это тоже пустой след. Сосредоточиться на основной версии. Есть интуиция, что «Новый мир» по какой-то кривой да выведет скоро к Бадаеву, загадка склеится. Кандидатами на роль хозяев номер журнала остаются из обитателей пятьдесят пятых квартир только проживающие в хоромах Харитоновы, не считая…

…замдиректора Музея авиации и космонавтики Маховского, который тоже живет у метро «Университет» в пятьдесят пятой квартире и чья жена выписывала в 1972 году «Новый мир». Но тут какой-то нелепый двойной узел.

Могла взять у него Варвара Сергеевна номер журнала? Маховский отрицал знакомство с Кроевской, но все равно могла. Или Маховский почему-то лжет, или напрочь забыл, это случается даже и с молодыми людьми, или действительно валялся журнал где-то в музее, а Варвара Сергеевна его подобрала. Может найтись вариант.

Вот только не нужно тут лишнее связующее звено в лице благородной пенсионерки, проживающей в приходе Храма Живоначальной Троицы.

Маховского Покровский застал у чучел Пчелки и Журки. Музей еще был закрыт, а Маховский наблюдал за плановым обследованием собак-космонавтов, которое производил специалист в ослепительно белом халате. С удовольствием пояснил:

— Раз в месяц осматриваем. Чучела ценные… Да что говорить, Пчелка и Журка!

— Не Болек и Лёлек какие-нибудь, — кивнул Покровский.

Специалист хохотнул, Маховский посмотрел на Покровского с неудовольствием. Удивился, что Покровский отвел его для разговора.

— Я снова насчет Варвары Сергеевны.

— Да, но я уже отвечал, что никогда не общался с этой смотрительницей! Она располагалась далеко за пределами моих служебных компетенций. Вот вы говорите Варвара Сергеевна, а я и не помню ее имени-отчества!

— Теперь, возможно, и запомните, — предположил Покровский. — В прошлый раз повторили, сейчас повторили… Повторение — мать учения.

— А зачем мне запоминать?

— Да может, и незачем. А вот скажите — вы ведь журнал «Новый мир» выписываете? То есть жена ваша выписывает по вашему общему месту проживания?

Этот невинный вопрос произвел на замдиректора совершенно сенсационное впечатление. Маленькие голубоватые глаза отчаянно побелели, все лицо стянула по диагонали чудовищная гримаса.

— А… — с трудом вымолвил Маховский.

— Вам нехорошо? — спросил Покровский, и тут же почувствовал в воздухе вроде и знакомый, но непонятный запах. От того непонятный, что не на своем месте. Но быстро стало понятно — обмочился Маховский. Вот и ногами делает и так, и так, и вот эдак. Сделал вид, что жутко закашлялся, метнулся в дверь туалета.

Везет на трусов — вчера Юрий Александрович, сегодня этот.

Очень неожиданно, конечно.

Пока Маховский журчал кранами, Покровский соображал, что это может значить. Что его так напугало?

Действительно дал Варваре Сергеевне номер? Имел с ней контакты, которые сейчас скрывает? Имея контакты, проведал о ценном предмете, который хранит скромная сотрудница музея? Или она сама ему доверилась, показала икону, вообразив, что зам по науке может петрить… А Маховский хозяйку иконы и обнулил асфальтом по голове?

И Нину Ивановну Ширшикову заодно — рельсом.

Маховский вышел из туалета, глянул затравленно. Пунцовый от стыда, голову вжал настолько глубоко, что полголовы торчит над плечами, не больше. Покровский сказал, так и так, требует прояснения вопрос: в комнате Кроевской найден номер «Нового мира», на обложке номер квартиры — пятьдесят пять.

— С повестью Василия Быкова «Обелиск». Про партизан, знаете?

Пронаблюдал специально: никаких эмоций у Маховского упоминание повести не вызвало, сказал лишь, что не знает.

— Вы ведь в пятьдесят пятой живете?

— Да… — еле слышно ответил Маховский.

— Вот я и подумал, может это ваш журнал?

— Я… Я Варвару Семеновну…

— Сергеевну, — поправил Покровский.

— Сергеевну… — лепетал Маховский. — Вообще никак… Мы едва знакомы… Мы вообще не знакомы!

— А что же вы тогда обоссались-то? — было бы эффектно спросить, но Покровский из деликатности воздержался.

Маховский схватился вдруг за сердце. У специалиста по чучелам оказался с собой нашатырь, но помогло не особенно. Вот уже ноги подкашиваются у Маховского, вот он уже садится к стене. Неотложка приехала быстро, минут через десять, но все равно радости мало, непонятно что с человеком. Чьорт побьери! Покровский узнал, куда везут, позвонил на Петровку, попросил коллег организовать наблюдение за Маховским в больнице.

Чуть было вслух не сказал Покровский сам себе, что это очень-очень странно — приступ из-за журнала. Вовремя осекся. Говорение вслух казалось ему одним из очевидных признаков наступления старости. Вот Жунев. Часто, собирая портфель, похлопывает по нему: «Так, то взял, это взял…» Или: «Не забыть Машке тетрадки эти долбаные купить». Не смущается, что рядом коллеги слышат это личное бормотание. Буквально два-три года назад такого с ним не было. Как безжалостно время — год-два и хряп-хряп. А Жуневу сорок, не так много.

У выхода курили дворник Кулик (самокрутку) и спец по чучелам («Стюардессу»). Возбужденно обсуждали интересное происшествие. Рассказали Покровскому, что Маховский вообще юмористический персонаж, ширинку часто не застегивает. «Но весь на фанабериях, не подступись!» Так выходило по их рассказам, что Маховскому на пустом месте приступ схлопотать — это в его амплуа. То есть жалко его, но как бы с юмором. Покровскому Кулик предложил глотнуть из чекушки, капитан отказался, Кулик сам глотнул.

Из открытого окна Дома офицеров раздавались звуки радио, производственная гимнастика. Таксист остановил свою «Волгу», вышел, сделал несколько упражнений, поехал дальше.

Прохаживается туда-сюда молодой парень в спецовке, дежурный от Гоги Пирамидина. Автолюбитель валяется под машиной — задергал как раз ногой.

Приехал на Петровку. Девушка из музея уже ждала у кабинета, добралась со второй попытки из Воронежа в Москву, а тут уж и на Петровку доставил ее Кравцов.

Треугольное лицо, высокий открытый лоб, ямочка на подбородке, огромные глаза, удивительной белизны небольшие зубы, рыжеватые пряди — настоящего цвета, похоже. Поверх синей кофточки бусы из черешневых косточек, черные кримпленовые брюки — простенько, но необыкновенно ладно.

— Позвонила женщина, сказала, что хочет подарить музею икону. Такие случаи бывают. Редко предлагают что-то ценное, обычно ерунду. Чаще старые люди обращаются. Однажды старушка позвонила и сказала, что хочет передать музею сундук жены Ивана Грозного. А живет она на задворках Воскресенска. Мы вообще в таких ситуациях просим нам привозить, но сундук — огромный объект. Я поехала оценить…

— Одна поехали? — спросил Покровский.

Старался не смотреть Покровский на Ларису, больно уж хороша.

— Нет, не одна, мне помощника выделили, Митю, комсорга нашего, но машину не выделили. У нас завсектором Тамара Юрьевна не очень благосклонна к дарителям. В общем, мы приехали. Электричка, потом автобус, там пешком. Зима была. Митька-то в валенках, а я… — девушка махнула рукой и шмыгнула. — Она нас еще долго домой не пускала, не верила, что мы из музея, на балкон вышла, требовала, чтобы мы удостоверения свои… Она коробочку спустит на веревочке, а мы туда удостоверения должны поставить, чтобы она подняла и прочла. Мы уже и уходить решили, ясно, что не в себе. Тут она согласилась так впустить.

— Жаль, — сказал Покровский.

— Почему?!

— Ну, когда бы еще довелось поставить удостоверения в коробочку.

— А если бы вывалились? Там сугробы!

— Да, этого я не учел. А что сундук?

— Ненастоящий оказался, конечно.

— Не жены Ивана Грозного?

— Его… ее, но нарисованный. Огромная картина, холст-масло. Изображен реальный сундук из Александровской слободы — с фотографии перерисован. Из альбома. Сама бабушка перерисовала. И она не только сундук перерисовала, у нее там полная квартира картин, на которых перерисовано что-то из альбомов. В основном даже не вещи, как сундук, а просто другие картины. «Мона Лиза», например.

— Мишки в лесу? — предположил Покровский.

— Как вы отгадали?!

— Если бы я решил так поступать, то начал бы с мишек, наверное. И альбом не нужен — конфету купил и вперед.

— Да, мишки в лесу! «Утро в сосновом бору» картина называется. То есть представляете, холст, а на нем мишки в лесу, но не копия картины Шишкина, а как бы сама картина изображена — в раме, на стене. Довольно похоже нарисовано, она училась в художке. И еще в углу написано крупными цифрами: дважды два равно четыре.

— Зачем?

— А у нее на всех картинах в углу что-то из таблицы умножения. Авторский знак. Я, говорит, требую, чтобы мои картины забрали в музей. Они, говорит, не хуже того, что на них нарисовано, даже и лучше, потому что выходит сразу две картины в одной — и старая, и новая. И таких людей к нам много обращается.

— И когда позвонила Варвара Сергеевна, вы отнеслись настороженно? Когда она, кстати, позвонила?

— На неделе… — девушка Лариса, чуть прищурившись, посмотрела на календарь за спиной Покровского. — На неделе с двенадцатого по семнадцатое мая, это я последнюю неделю работала перед отпуском. Думаю, во вторник или в среду.

То есть кирпич на голову Юлии Сигизмундовне уже упал, но остальные старушки еще были живы. Коптили, так сказать, вовсю небеса.

— Я стала расспрашивать, — продолжала девушка Лариса. — Говорит, очень ценная вещь, начало пятнадцатого века. Это, конечно, быть не может, пятнадцатого века, это было бы чудо. Я спрашиваю, а как вы узнали, какого века, а она вдруг трубку положила.

Вот оно что. Разговор кто-то мог услышать. Бадаев, например, в квартиру зашел. Или из комнаты вышел. И понял, о чем идет речь.

Инцидент с ключом приключился в разгар праздников, Кроевская испугалась, а когда праздники кончились, сразу позвонила в музей.

— Но вы ведь как-то узнали телефон Кроевской?

— Она же потом пришла в музей.

— Вот что! Когда?

— Это точно было в пятницу, я последний день работала. И тут она мне говорит, что икона у нее — Прохора Чернецова.

Отлично! Бадаев в квартире Ивана Брата о Чернецове как раз спрашивал. Тогда Покровский решил, что Бадаев Чернецова упомянул потому, что других иконописцев не знает, а могла быть причина конкретнее.

— От него и сохранилось-то икон меньше десяти штук, и еще две церкви расписанные в Юрьеве-Польском, там реставрация идет, слава богу.

— И вы не поверили? Что это может быть икона Чернецова?

Можно ли сказать, что красота у Ларисы древняя? Нет, что за чушь, вполне современная красота. На телевидение прогноз погоды вести, на эстраду…

— Тут ведь не в вере дело. Мы как начали говорить, я сразу поняла, что разумная старушка. Не сумасшедшая точно. Но все равно может ошибаться, много больше шансов, что ошибается. Это все-таки довольно специальное знание. Она, кстати, обнаружила знание — икона, говорит, вырублена топором.

— И что же это… Что значит вырублена?

— На бока если посмотреть, они не ровно отрезаны, а отесаны грубым топором. До Петра Первого пил не было.

Это ему, мужчине с пистолетом, про топоры и пилы объясняет девушка с треугольным лицом.

— Я спросила, конечно, откуда у нее такая икона и почему она считает, что это Прохор Чернецов. Подруга, говорит, как узнала, что у нее рак, так и подарила.

— У подруги рак?

— Да. Заболела и подарила. Не хотела своим родственникам-атеистам оставлять, и они вроде все равно богатые люди. Я так поняла, что номенклатурные какие-то. А если номенклатурные, то что угодно может быть, даже и икона Прохора Чернецова.

Номенклатурные, кивнул про себя Покровский.

— Все равно неординарный поступок — подарить такую ценность чужому человеку. Пусть и подруге.

— Да, в это трубно поверить, согласна. Но они это, подруги… — девушка Лариса, говорившая до этого очень гладко, тут замялась. — По особым обстоятельствам подруги.

— Лагерные, — подсказал Покровский.

— Да-да, — Лариса обрадовалась, что милиционер ее так легко понял. — Я тоже удивилась, как и вы, что такой подарок, а она мне и объяснила, что их связывают очень особые отношения. Я сначала не поняла, а она про заключение уточнила.

Разговаривая, Покровский встал, подошел к окну, чтобы Лариса к нему повернулась — глаза рассмотреть на свету. Очень глубокие. Вблизи они темные, а отсюда видно, что ярко-синие, невероятные. Слишком, быть может, худая, чуть-чуть бы нагнать… Да какие ее годы.

Есть ведь какой-то наверняка у нее… Лапает корягами своими. Покровский на сто процентов был уверен, что какой-нибудь жалкий замухрышка.

— Но икону она с собой не принесла, верно?

— Не принесла. Не стала с такой ценностью в метро спускаться.

— И что же вы с ней решили?

— Я на следующий день уезжала в отпуск. Завсектором нашей не было на месте, я оставила ей докладную. Рассчитывала, что поедут к Варваре Сергеевне, посмотрят икону. А там все сошлось — Тамара Юрьевна сначала забюллетенила, потом форс-мажор, крыс в секторе стали травить. В прямом смысле крыс, санэпидемстанция, — уточнила Лариса, хотя Покровский не спрашивал, в прямом крысы или же в каком-либо из переносных. — Кроме того, наша завсектором не такой и фанатик нашего дела. Не спешила, и замылилось это все.

А поспеши завсектором… Журналистке из «Литературной газеты» тема для морально-нравственного очерка: как — нет, не злой умысел! нет, не халатность! нет, не бюрократические рогатки! — как самая элементарная недостаточная любовь простой завсектора к своей работе стоила жизни незнакомым ей Варваре Сергеевне и Нине Ивановне.

Сам Покровский к вопросам причинности-следственности иначе относился. Усматривал не человеческое слабое влияние, а скорее костлявые дыхания судеб. Тусклые пауки скучают в хрустальных коробочках на серебряных лугах за огненной рекой, разматывают нити случайностей.

— А я была у мамы, в Дивногорье. Позвонила по межгороду в музей узнать, нет ли чего срочного, спросила, конечно, и что с иконой. Завсектора мне рассказала и про крыс, и про бюллетень, а потом говорит, что телефон Варвары Сергеевны впопыхах потеряла. Я заново продиктовала. Но, думаю, пока они соберутся, а Варвара Сергеевна, наверное, переживает. Тогда я позвонила сама. И мне мужчина сказал, что она умерла. Я больше и не стала звонить, а вот сегодня приехала в Москву — и тут ваш сотрудник.

Интересно, оценил ли Кравцов красоту Ларисы Горшковой… Тюфяк.

А уж как там на нее в Воронеже смотрят… Или в Дивногорье. Одноклассники, например. Тот, что слыл безнадежным двоечником, теперь передовик производства, член партии, в очереди на машину и на кооператив, замечательный парень, но Лариса… Лариса, например, читает доклад на конференции, указкой показывает на слайд с херувимами. Какой там член партии… А тот одноклассник, который хотел стать артистом, яркий, талантливый, душа компаний, она с ним целовалась на выпускном… Он из армии вернулся без руки и сшибает теперь у магазина пятаки, а у нее по старой памяти стрельнул рубль.

— А она что? Варвара Сергеевна?

Лариса слегка наклонилась и быстро почесала ногу под юбкой. Господи, зачем ты создал нас всех, какого, спрашивается, хрена? Скажи сейчас Ларисе, что чесала только что ногу, она и не вспомнит.

— Действительно умерла. Выясняем обстоятельства. Икону найдем — будем иметь в виду, что она планировала отдать ее вашему музею. Я, правда, не знаю, какие в этом смысле законы. Она, разумеется, останется государству, а вот в какой музей…

Вышел с Ларисой в коридор, там Кравцов — попросил его проводить гостью вниз, до самого поста. Были у Кравцова шансы позаигрывать, пока сюда вез Горшкову. Сейчас особо не успеть, но свидание-то может назначить.

Диву давался Покровский, какие идеи ему иной раз вворачиваются. Кравцов — женат. Да, жена его, Мила, несколько не от мира сего, занимается какой-то гуманитарной наукой, сама иной раз ходит в дырявом чулке, за Кравцовым не следит. Домой Кравцов с работы не очень спешит. Мила, насколько Покровский понимал, от этого не страдает. Отец ее служил на Петровке, недавно на пенсию ушел, и мать ее на Петровке в архиве работала. В семье считается правильным, что мужчина-офицер приходит с работы поздно — служит народу, хранит до посинения честь мундира. По многим пунктам патриархальная семья. Кравцов как-то по пьянке сболтнул: хотел Милу в выходной днем, когда тестя и тещи дома не было, как бы это гуманитарно сказать… на диван уложить. Та наотрез отказалась, это только ночью, ночь ведь на это дана.

Ладно.

Спустились в буфет с Фридманом и Настей Кох выпить кофе, Настя Кох и Фридман еще и по пирожному схарчили. Чашки маленькие, если пирожное туда погрузить, оно вытеснит весь кофе. Покровский только вздохнул про себя. В конце концов, человечество так или иначе обречено, планета наша временна, скурочит ее рано или поздно или потепление, или похолодание, или астероид жахнет прямой наводкой, или вот была чума, треть людей выкосила в Европе. Треть! Что уж там пирожные.

Рассказал про Прохора Чернецова.

— Это знаменитый иконописец, очень дорогая должна быть икона, — авторитетно сказал Миша.

— Наверное, в семье Харитонова могла быть дорогая икона, — предположила Настя Кох. — У него и два деда, и прадед тоже были академиками или ректорами, еще до революции. А у самого двое детей, сын и дочь, поздние, он женился уже в тридцать пять, жена была молодая, умерла рано. Дети живут с ним, и старшая сестра Варвара Александровна жила с ним. У него дача, автомобиль…

— Ты скажи, что сестра сидела, — подсказал Фридман.

— Да. Прошла лагеря по политическому обвинению. Говорят, это был со стороны академика смелый поступок, когда он сестру к себе потом жить забрал. На верхах были этим недовольны. Его прочили в президенты академии наук даже, а из-за сестры остановили это дело.

— Достойно с его стороны, — сказал Фридман.

— В капстраны его не выпускают, — продолжала Настя Кох. — По соцстранам зато часто…

— А с врачами сестры ты говорила? — спросил Покровский.

— Да, она была прикреплена к академической поликлинике. Скончалась действительно от рака. А там не то что в обычных больницах: ей заранее сказали, она знала о ходе болезни.

— А молодая жена академика от чего умерла? — спросил Покровский.

Сейчас выяснится, что подсвечником по голове… Нет.

— Разбилась во время выступления. Она мотогонщицей была, гонки по вертикальной стене.

— Ух ты! — сказал Фридман.

У такого яркого человека, подумал Покровский, и жена, конечно, должна была погибнуть как-нибудь с фанфарами и прожекторами. Но вслух не стал говорить, слишком цинично бы вышло.

— Академик работает в МГУ, заведует кафедрой, а заодно он директор какого-то здоровенного института, который совсем в другом месте. Но и сам науку, по сведениям, продолжает всерьез двигать. Занимается конькобежным спортом, участвовал в автопробеге…

— Академики они такие, — кивнул Покровский. — Заядлые.

Ректор там у них в МГУ, читал Покровский, вообще альпинист, покоряет Эльбрус за Эльбрусом.

— Харитонов любит зеленый чай, — Настя Кох смотрела в блокнот. — Каждый вторник читает лекции в Берлине, представляете?

— Нет, — сказал Покровский.

— Это он, получается, все время летает через границу! — восхитился Фридман.

— Ночует в Берлине? — спросил Покровский.

— Да, улетает из Москвы в понедельник вечером, рано утром читает лекцию и тут же обратно.

— Живут же люди! — сказал Фридман может быть и без зависти, но с восхищением.

— Автопробег тоже был до Берлина. В позапрошлом году в честь выпуска миллионных «Жигулей» был автопробег по соцстранам, и Харитонов ехал прямо за рулем.

— Не академик прямо, а блоха какая-то, — зачем-то съязвил Покровский. Внутренне взъелся на академика, которого никогда в глаза не видел. И науку Покровский уважал, и к академику пока не было никаких претензий, даже наоборот, от сестры не отказался. Но почему-то вот захотелось съязвить.

Лена Гвоздилина пробежала в коротенькой новой юбочке, настолько короткой раньше не было у нее. Погрозила всем пальцем, что заказы не спешат забирать. Жунев появился. Зашли к нему в кабинет.

Про казус с Маховским Жунев уже знал.

— Дать журнал смотрительнице — не преступление, — сказал Жунев. — Значит, что-то серьзное тут. Думаешь, связан с убийством?

— Я уж ничему не удивлюсь. Придет в себя, допросим. Но еще интереснее с академиком. От его сестры, может быть, наш журнал, а не от Маховского…

Рассказал в подробностях. Жунев закурил, нарисовал на листке перекидного календаря карандашом знак вопроса.

Стол у Жунева покрыт плексигласом, под ним фотографии жены и детей разных лет, карандашный портрет певца Бернеса с чинариком во рту (благодарный осужденный из заключения прислал), какие-то документы вроде графика дежурств.

— Сам пойдешь? — спросил Жунев.

— Ты, что ли, хочешь?

— Куда мне к академику. Но он и тебя не пустит.

— Ну… Посмотрим.

— Нет-нет, ты с академиком, пожалуйста, балагана не устраивай. Подожди. — Жунев снял трубку телефона, соединяющего с генералом Подлубновым, тот ответил на вызов. — Товарищ генерал! Мы с Покровским заглянем?

Подлубнов выслушал рассказ Покровского, задал несколько уточняющих вопросов, позвонил академику Цибуле, своему старому, еще с войны, знакомцу, попросил об одолжении. Сказал Жуневу и Покровскому, что позже сообщит результат. Жунев и Покровский ушли, на лестнице встретили Кривокапу, Жунев сразу начал собачиться с ним по поводу каких-то тюков из Марьиной рощи, которые никак не доедут до экспертизы, Кривокапа за словом в карман не полез… Лена Гвоздилина бежит: Подлубнов зовет! Вернулись. Отлично: академик Харитонов готов безотлагательно принять представителя Московского уголовного розыска. Опять зашли к Жуневу, Покровский выпил чуть-чуть коньяка, дежурная часть за это время организовала машину.

Квартир в подъезде академика шесть штук: номера 11, 22, 33, 44, 50 и 55. Панорамные окна в гостиной академика на пять сторон света, видно и нежную зелень Ленинских гор, и искры рубиновых звезд под облаками; серая лента Москва-реки вспыхивает серебром; стройные силуэты высоток. Вид противоречит географии. Может быть, показалось Покровскому, а может, просто волшебный эффект — воздух живой, играет занавеской, дрожит за стеклом в нетерпении, обещает великолепное лето.

У детей академика гости, все как на подбор красавицы и красавцы, девичьи головки как на силуэтах Серебряного века, стройные, уверенные в себе парни, светлые одежды, дорогие ткани, фоновая инструментальная музыка. На столе множество плоских бокалов, две бутылки мартини, вазочка с маслинами, сливочного оттенка салфетки. Строгий юноша в широких по старой моде брюках подбрасывает алое яблоко, высоко, к пятиметровому потолку. В одном углу играют в шахматы, в другом юноша с девушкой наклонились над чертежом, еще в другом листают альбом Сальвадора Дали. Въехал столик с мраморным круглым верхом, медленно вращается вокруг своей оси; расставлены пиалки с зеленым чаем, над пиалками колышется пар. Тонкие сигареты в изящных пальцах, аромат тонких духов.

— Конечно, все едут в Крым. Только мы в августе, а Осетинская в июле, а Рубахины уже в Балаклаве…

— Человек звучит гордо? Знаешь, старик, лично я, к сожалению, звучу недостаточно гордо. Но ты же не станешь утверждать, что я не человек?

— Видеофоны появятся уже через несколько лет. Технически это возможно, это всего лишь два маленьких телевизора, которые смотрят друг друга в прямом эфире. Просто пока это очень затратно…

— Я придумала. Мы все лето будем выходить в сумерках и гулять до утра. Мы проведем это лето в ритмах природы, как растения, как дельфины…

— Просто поменяли полосатые на бесполосые да купили, и вся фигня…

Академик в конце длинного коридора в стеклянной арке, в светлой рубахе с вышитым воротом машет приветственно рукой.

Академику за шестьдесят, но выглядит на сорок пять, седые прядки еще только обживаются в вороной шевелюре, кажутся творческой проделкой парикмахера, и сеть морщин возле умных внимательных глаз не очень видна за очками в золотой оправе. Рот странный, почти безгубый, или они, губы, как-то внутрь завернуты — похож рот на щель.

В кабинете смелые сочетания старинных книжных шкафов, высоких и узких, с навершиями в виде пик и лилий, огромных черных кожаных кресел, в каждом из которых можно утопить по слону, и ультрасовременных конструкций из тонких реечек, дюралевых и алюминиевых планочек; стол с огромной стеклянной столешницей кляксообразной формы, подвижные футуристические светильники все время меняют очертания, а рядом со столом на тумбочке штуковина с экраном — возможно, так и выглядит так называемый «личный компьютер», о котором Покровский читал в «Науке и жизни».

И множество керамических стаканчиков с остро отточенными карандашами, в одном пучок зеленых, в другом красных, в третьем голубых, и машинка для заточки карандашей, к услугам которой академик дважды прибегнул по ходу не слишком длинного разговора.

— Я по поводу вашей покойной сестры, Михаил Александрович.

— От всей души постараюсь помочь. Могу я вам предложить, — академик сделал малозаметный жест, просто, показалось, пальцем пошевелил, и из стены выдвинулась, приятно жужжа, тумба красного дерева, распахнулись створки и заиграли всеми цветами радуги бутылки — пузатые, квадратные, закрученные в спираль, в форме Пизанской и Эйфелевой башен, — немножечко промочить горло? Вы присаживайтесь…

Покровскому почудилось, что академик сделал в слово «горло» ударение на другое «о».

Покровский посмотрел на кресло и сел на стул, тоже антикварный, красного дерева, с прихотливой резьбой, но в нем, во всяком случае, не исчезнешь с макушкой. Согласился на виски с содовой.

— О вас, Михаил Александрович, коллеги глубоко уважительно отзываются в том смысле, что вы взяли к себе жить сестру… в противоречивой ситуации. Не побоялись, так сказать, рискнуть своим положением.

Профессор пожал плечами. Покровскому мгновенно стало стыдно. Профессор говорил приветливо, но все же с элементом легкого снисхождения, как с человеком, который вряд ли может судить об академических положениях.

— «Антисоветская агитация» была у нее статья… — задумчиво сказал профессор. — Как вы сказали, противоречивая ситуация? Дипломатично. Но Варя моя сестра. Что касается отсидки — ее оговорили люди, которые сами…

Не был уверен, что нужны подробности. Спросил только:

— У вас есть сестра?

— Да, — ответил Покровский.

Академик слегка развел руками: о чем тогда спич. То есть он не сказал слова «спич», это в голове у Покровского проскользнуло. Покровский и сам никогда не употреблял этой вульгарной современной фразы, а вот выскочила как знак его неуверенности, некоторой даже и робости перед сиятельным академиком.

— Так с чем же вы пожаловали все-таки, уважаемый товарищ Покровский? — на удостоверение, когда Покровский его показывал, академик, показалось, и глядеть не стал, отмахнулся. А запомнил фамилию.

— Скажите, вам приходилось слышать о Варваре Сергеевне Кроевской?

— Думаю, да, — сразу ответил академик. — То есть сестра никогда не говорила ее фамилии. Но, полагаю, речь идет о женщине откуда-то с севера, с «Сокола», кажется…

— С «Динамо».

— Или с «Динамо». С этой женщиной сестра познакомилась в лагерях, и они много лет дружили. Жива она? — Покровский не ответил, академик продолжил: — Как ее зовут, я хорошо помню, потому что моя сестра тоже Варвара, а моя покойная жена была Сергеевна. Варвара Сергеевна очень помогла моей сестре там, в заключении. Она блатных… гм… блатных женщин остановила, которые на Варвару с ножом пошли. Можно сказать, спасла сестре жизнь. И Варя с ней часто… думаю, не реже раза в месяц. Только странно, я четко помню, что она упоминала церковь на «Соколе»…

Такими несущественными, как бы логичными оговорками, нырками в сторону человек, которому есть что скрывать, часто пытается инсценировать естественность поведения. Довольно часто бывает также, что оперативному работнику это только мерещится.

— Церковь на «Соколе», а жила Кроевская на «Динамо», — пояснил Покровский.

— Ясно. Я спрашивал Варю, почему она не приведет Варвару Сергеевну к нам в гости, я хотел с ней познакомиться. Но Варя отвечала, что Варвара Сергеевна не любит знакомиться с людьми. В каком-то смысле я даже уважаю столь радикальную позицию.

— То есть вы ее никогда не видели?

Академик задумался на мгновение. Благородный профиль, высокий лоб, ясный глубокий взор.

— Думаю, что видел на похоронах. Пожилая незнакомая женщина в черном чуть в стороне. У меня мелькнуло, что это та самая женщина с севера. Не успел к ней подойти, она быстро исчезла. Вы не ответили, жива ли она?

Вежливый, но настойчивый.

— Ее убили, — сказал Покровский.

Академик помолчал. С виду спокойно воспринял.

— Убили… Я, пожалуй, себе налью тоже. Вам?

— Спасибо, у меня еще есть.

— Убили. Прискорбно. Я не будут расспрашивать вас о подробностях. Если они имеют отношение к вашему визиту, вы сами скажете.

— Дело вот в чем: Варвара Сергеевна Кроевская обратилась в Музей древнерусского искусства и предложила в подарок музею икону работы Прохора Чернецова.

Академик взметнул брови — черные, густые, как у генерального секретаря.

— И сказала в музее, что получила ее в подарок от подруги. Не могло ли быть, что она получила ее в подарок от вашей сестры?

— И могло, и не могло, — сказал академик.

— Интересно, — сказал Покровский. — Квантовая механика какая-то. Одновременно и волна, и частица…

— Приятно иметь дело с образованным человеком, — улыбнулся академик. — Сейчас я вам покажу.

Академик подошел к одному из книжных шкафов, вытащил большой предмет, который издалека выглядел как книга, а на деле оказался коробкой из черного картона. Красным шнурком перевязана. Развязал, открыл.

— Вот эта икона, — сказал академик, развернул. Икона еще была завернута в плотную ткань.

Покровский видел такую или похожую… ее несколько раз показывают в фильме о Прохоре Чернецове, глухонемой мальчик прячет ее во время татарского набега, а потом благодаря иконе обретает речь — слезощипательный эпизод! Иконы различать трудно, всегда много золотой и голубой мельтешни, мелких религиозных завитушек, но тут особая резкая композиция. Иисус с раскрытой книгой в руках сидит в кресле на фоне четырех геометрических фигур: прямо за головой золотой круг, за спиной в пол-иконы черный ромб, сам ромб на фоне синего овала, а уж за овалом золотой квадрат. Когда вышел фильм, была даже статья в «Науке и жизни», что этим иконописным сюжетом вдохновились русские авангардисты. Все свое творчество высосали из геометрических фигур. Но они просто воспевали формы, а тут фигуры имеют разные смыслы.

— «Спас в силах» называется этот сюжет, — сказал академик.

— Каждая фигура символизирует какую-то силу, насколько я помню? — спросил Покровский.

— Красное — огонь духа, синее — живая вода, золото — вечность, — пояснил академик. — Это одна из трактовок, есть и другие.

Золото — вечность? Покровский, впрочем, понимал, что по части веры в золото церковные люди от атеистов ушли недалеко.

— Впечатляет? — спросил академик.

— Сложно сказать, — ответил Покровский. — Я в иконах совсем мало понимаю.

— Я тоже, не стану прикидываться. Но вещь очень ценная, признанный шедевр. Я объясню…

Объяснял долго, подбирая слова… Да, эта икона принадлежала лично Варваре Александровне Харитоновой, один из дедов, ведущий химик своего времени, завещание расчертил, как таблицу Менделеева: какому члену семьи какую именно ценность. Поэтому, когда сестра объявила о решении подарить икону подруге, академик Михаил Александрович не счел возможным препятствовать. И оснований не имел, и возможным не счел. Но попросил все же сестру некоторое время подумать, рассмотреть вариант с передачей иконы как раз в музей.

— Только я предлагал Третьяковскую галерею. Такому объекту нужен музей высшего статуса.

— И что же Варвара Александровна?

— Она решительно не хотела иметь дел с государством, не доверяла ему. Будем честны, причины у нее были. Я спорил, говорил, что государство меняется. Сегодня государство одно, и оно не конгруэнтно тому государству, что отправило мою сестру по ничтожному поводу в лагеря, завтра будет другое.

— Но она вас не послушала?

Согласилась немного подумать, время шло. И в какой-то момент Михаил Александрович решился на нравственно неоднозначный, если следовать его собственной формулировке, поступок. Организовал сестре путевку в цэкашный санаторий, вывернув дело так, что сестра не могла отказаться: врач, натасканный Михаилом Александровичем, настоятельно рекомендовал воспользоваться возможностью именно сейчас. За время отдыха сестры Михаил Александрович изготовил копию иконы, которая и уехала на «Динамо». Как изготовил — конечно, от Петровки не утаит.

Тем и объяснялся парадоксальный ответ «и могло, и не могло» быть так, что Харитонова подарила Кроевской Прохора Чернецова. Могло потому, что да, подарила, думая, что дарит Чернецова. А не могло потому, что икона-то была ненастоящая.

А настоящая — вот.

— Вы поймите меня правильно, товарищ Покровский. Для меня это было сложнейшее и в человеческом, и в нравственном, и в моральном, и просто в этическом плане решение. Не подумайте, что я как-то заинтересован. Я человек обеспеченный, — тут Покровскому пришлось кивнуть. — Но икона Чернецова — это, согласитесь, национальное достояние. И я, несомненно, завещаю ее советскому государству.

Тут выскочило торжественное «советскому» — в некотором противоречии с тем, что чуть выше речь шла о том, что сегодня государство одно, а завтра другое.

— Я с вами так откровенен и потому, что давно и бесповоротно решил это, и потому, что вижу в вас известную деликатность, — продолжал академик.

Покровский подумал, что слово «академик» в СССР могло бы писаться с большой буквы.

— Видите, Кроевская тоже решила передать икону музею, — заметил Покровский.

— И что же, передала? Уже провели экспертизу?

— Не передала, — признался Покровский. — Икону украли.

Лицо академика озарило чувство глубокого удовлетворения.

— Вот видите, я был прав. Копию украли! А икона в целости и сохранности.

Покровский промолчал, академик воспринял это как знак согласия. Уже прямо весело начал говорить:

— Не скрою, для меня это гора с плеч. Конечно, мне было неловко перед памятью Вари, но теперь ясно, что я все делал правильно. Давайте все же я еще чуть-чуть вам налью. Вот не хотите ли попробовать, например… Например…

Профессор отвернулся к бару, а Покровский, воспользовавшись секундой, не по рассуждению, а вдруг увидев в иконе трещину, взял да воткнул туда свой ноготь. Очень больно, но с удовлетворением заметил, что под ногтем остались фрагменты краски.

Выпили из бутылки в форме Эйфелевой башни что-то темное со вкусом дегтя. Академик опомнился, что есть же еще тема убитой женщины, и, наверное, коли Покровский пришел, это как-то связано с иконой, и, конечно, он, академик, отреагировал, возможно, не так остро, как должно, на ее смерть… Покровский успокоил — все в порядке, ему, Покровскому, важно, что прояснилось важнейшее обстоятельство про ценный раритет, а убийство, что убийство, знал бы академик, сколько в Москве убийств… Лучше пусть не знает и спит спокойно.

— Прозит!

Дзын-н-нь.

— Можно убрать икону?

Тщательно обернул, долго возился. Налил еще символически из Эйфелевой башни. На стене возле окна огромное художественное фото той же Эйфелевой башни — золотые осенние листья на фоне ажурной громады.

— Красивое, вы считаете, сооружение? — спросил Покровский.

— Я живьем никогда не видел, — сказал академик.

— Простите, — сказал Покровский. — Я забыл, вам ведь нельзя в капстраны.

— Боятся, что меня тут же украдет вражеская разведка. Правильно боятся. Я бы и сам себя украл. Мозги, — постучал себя пальцем по черепной коробке, — вот главное достояние человечества.

Интонации академика резко изменились, стали желчными, неприятными. Усмехнулся эдак несколько кривовато, нехорошо. Покровский удивился — не шло академику.

— Если это Сена, — профессор бросил на стол красный шнурок, которым забыл обвязать пакет с иконой, шнурок ловко развернулся почти в полную длину, с извивами, действительно, как река, огибает Эйфелеву бутылку. — Если это Сена, то вот здесь Дом инвалидов, а вот здесь Нотр-Дам.

Пустые стаканы сыграли роль этих известных сооружений на импровизированной карте. Покровский молчал, выдерживал паузу.

— Конечно, обидно, что нельзя глянуть хоть краем глаза, — сказал Харитонов нормальным тоном. — Но человек — это осознанное животное. Что мне там делать? Запрут в золотой клетке, заставят делать что-нибудь… совсем военное. Так что я не жалуюсь. Здесь у меня есть то, чего нет у других, есть вообще все, понимаете? А дух свободы — это только пропаганда.

Странный монолог. Будто Покровский подбивал академика жить в капстране. Не выдержал академик тона, сфальшивил. На прощание говорил с Покровским избыточно вежливо.

— Очень рад был познакомиться. Был уверен, что на Петровке культурный контингент, имел сейчас возможность убедиться…

Покровский примчался на Петровку — сразу к Кривокапе, протянул палец:

— Возьми вот.

— Что это у тебя?

— Краска с иконы. Какой век, надо выяснить. Утверждают, что начало пятнадцатого.

— Сдохнешь, Покровский! Микробы из пятнадцатого века, ты ошалел! Сейчас… Эй, кто-нибудь! Позвоните Мурашовой, я ее видел!

— От иконы не сдохну, там святой дух.

— Это если ты верующий. А если ты простой балбес, какой там святой дух.

Прибежала Марина Мурашова. В янтарном ожерелье, которое ей Покровский год назад сам случайно и подарил. Обработала ему палец разной вонючей дрянью, перевязала.

— Укол в задницу влепи! — посоветовал Кривокапа. — Ему приятно будет.

— Перетопчется.

Какая насмешка: эта небесная женщина перевязывает ему палец. Покровский вспомнил, что говорила Джейн про пальцы… Смутился.

— Ну все, Покровский! — сказал Марина Мурашова. — Теперь мы будем видеться чаще. Завтра с утра на перевязку.

— Я еще у Жунева сейчас изнутри продезинфицируюсь.

— Не сомневаюсь.

— Ордено, блин, носец! — крякнул Жунев. — Гордость советской науки. У сестры икону подрезал. Бар, говоришь, сам прикатился?

— Да. Там не видно, но думаю, что радиоуправляемая основа на колесиках.

— На колесиках, сука! А иконку цап-царап. У родной сеструхи! Ученый в говне моченый.

Остававшийся коньяк Жунев сразу весь разлил, примерно по полстакана. И по ходу разговора еще пару раз воскликнул что-то вроде «ай да ученый, а ты тут взятку лишнюю не возьми!»

— А копии иконы — ты узнал, где он сделал?

— Через посредника, говорит, заказывал. Телефон посредника дал. — Покровский вытащил бумажку, прочел. — Пендерецкий Вацлав Станиславович.

Подумал, что Жунев сейчас что-нибудь язвительное выдаст про поляков. В прошлом году, когда по телевизору напропалую танцевали краковяк, Жунев постоянно Тараса Бульбу поминал. Но нет.

— Известная личность, — сказал Жунев и поднял стакан. — Антиквар с Арбата.

— А! Известная? Что-то прошло мимо меня…

— Дубу дал на той неделе.

— Да что ты!

— Костью за ужином подавился.

Покровский почесал нос.

— Слушай, ну это странно. Известный антиквар, рыло наверняка пухлое, со всеми наверняка знаком.

— Из ЦК к нему приходили, — подтвердил Жунев. — За мебелями.

— Я и говорю! А умер от кости в горло, подозрительно!

— У всех такие же подозрения. Лубянка даже проверяла. Пришли к выводу, что все чисто.

— Можно академику анонимно позвонить будто бы по просьбе этого Пендерецкого, послушать реакцию. Вправду не знает, что антиквар умер, или прикидывается.

— Нужно ли? — спросил Жунев. — Признался же он, что иконку-то подменил. Это главное. То есть, по-твоему, как оно все было? Старушка старушке подарила поддельную икону, думая, что она настоящая. Боксер об этом как-то пронюхал. Мог видеть в комнате Кроевской, когда трубу прорвало. Но вряд ли он понял, что это пятнадцатый век.

— Тем более что это не пятнадцатый, — согласился Покровский. — Но как-то решил, что вещь ценная.

— Почему активизировался только сейчас?

— Получается, он знал, что у соседки есть какая-то икона, — Покровский говорил медленно, будто думал вслух, хотя, конечно, уже неоднократно прогонял через себя эту логическую цепочку. — Некоторое время назад получил дополнительное подтверждение о ее ценности…

— В гостях у генерала! — воскликнул Жунев.

— Да. Зашел разговор о коллекции, у Бадаева щелкнуло. Он же тугодум.

— У тебя, Покровский, теория, что он молотьбу по старушкам устроил такую замороченную, что Альберт Эйнштейн не додумался бы при всем своем нюхе.

Жунев показал рукой большой нос.

— Это часто сочетается, — не согласился Покровский. — Тугодумие и хитрожопость.

Получается, в гостях у генерала Бадаеву подтвердили, генерал и подтвердил, ценность икон Прохора Чернецова. Но как с Прохором Чернецовым соединилась в бадаевской голове икона Варвары Сергеевны? Пока неясно.

Новости из ЦСКА. Семшов-Сенцов нашел свидетеля, который видел, как Бадаев пятого июня вышел из кабинета Голикова сам не свой, имея в руках завернутый в «Советский спорт» прямоугольный предмет. Выглядел нездоровым, на вопросы не отвечал, не крутился вечером с деловитым видом за кулисами по ходу просмотра новых гимнасток, хотя обычно этого мероприятия не пропускал. Плохое настроение Бадаева в этот и следующие дни уже зафиксировано в деле, а новая информация проливает свет на то, когда именно настроение испортилось. И, возможно, почему испортилось.

— С иконой вышел? Давал Голикову, а тот вернул ему назад? Зачем давал, зачем вернул?

— Мог Голиков быть заказчиком? — спросил Жунев.

Включил и выключил вентилятор.

— Заказчиком всей истории? Сомневаюсь. У Голикова сегодня Канада, завтра Швеция, икры полный холодильник, что ему на убийство идти. Скорее так получается, что Бадаев по своей инициативе завладел иконой.

По этой логике выходит, что икона сейчас у Бадаева, если, конечно, именно она была в «Советском спорте». Пора просить ордер на обыск? Или побродить еще вокруг?

— Давай я поговорю с Голиковым, — предложил Покровский.

— Нет. Ляпнешь что-нибудь слишком веселенькое. Я сам поговорю.

— Ничего я не ляпну!

— Я поговорю, сказал, — нахмурился Жунев. — Нужно чтобы человек был посолиднее, званием повыше. Максимальное уважение проявить.

«Званием повыше». Майором Жунев стал прошлой осенью, а туда же.

Стук в дверь. Настя Кох. Удивились — время-то уже… спать пора.

— Я следы от галоши нашла во дворе у циркачей. Похожие, как от той галоши. Вроде подходящий размер. Я замерила линейкой.

— Где след? — нахмурился Жунев.

Покровский тоже нахмурился. Первая мысль, конечно, мало ли по Москве следов от галош, и вторая мысль такая же, что вряд ли это наш след, и третья мысль все та же, что на каждую галошу не начихаешься.

— На объявлении, на доске объявлений.

— На доске объявлений?

Представился маленький мультипликационный Бадаев, врывающийся в цирковой двор: подпрыгивает, как каратист, и бьет ступней в галоше по доске объявлений.

— Объявление о собрании кооператива на ватмане. У них же там кооператив циркачей…

— Ну!

— Вот, а на объявлении след.

Маховский, заместитель директора Музея авиации и космонавтики по научной работе, физически в себя в больнице пришел, но морально не оклемался. Был уверен, что вот-вот умрет, потребовал священника для решающей исповеди. По мнению врачей, никуда он не умрет еще может и полвека, просто паникер, но глупо ведь не воспользоваться ситуацией.

Покровский спросил врача, часто ли умирающие взыскуют исповеди. Встречаются, оказывается, такие оригиналы, что даже перед смертью продолжают верить в бога. На подобные просьбы внимания стараются не обращать. Но за Маховским наблюдение, в больнице сидел милиционер, оперативно сигнализировал. Решили пойти Маховскому навстречу.

— Темные средневековые предрассудки на службе социалистическому правопорядку! — так сформулировал Покровский.

Он предлагал нарядить попом Гогу Пирамидина, комплекция солидная, но тот сказал, что может не выдержать и загогоготать. И тут же так убедительно загогоготал, что кандидатура его сама отвалилась.

Пришлось Покровскому брать на себя кощунственную роль. Рясу и здоровенный картонный, выкрашенный в золото крест быстро притащил откуда-то Иван Сергеевич. Ряса огромная, на пять размеров больше, священнослужители зачастую люди изрядные — но Маховский все равно лежит в койке, не заметит. Покровский критически оглядел себя в зеркало. Для полноты картины привязали черную бороду.

— Сама Живоначальная Троица от настоящего не отличит, — одобрил Гога Пирамидин.

— Лоб недостаточно толоконный, — сказал Покровский.

— Это можно поправить, — Гога Пирамидин вознес для щелчка десницу.

— По зеркалу щелбани, — сказал Покровский. — Спорим, не разобьешь.

Проверять не стали.

Больной импровизированному священнообязанному обрадовался, попробовал сесть в постели, трясясь от бодрящего сочетания страха и решимости. Но сразу лег обратно.

— Как вас величать, отче?

— Отец Пигидий.

— Я слышал о вас!

— Возможно, сын мой, возможно…

Было ли Покровскому стыдно?

Пользоваться слабостями верующего человека — стыдно, конечно. Но это рассуждение вообще, в безвоздушном пространстве.

За конкретного Маховского Покровского совесть если и угрызала, то невсерьез. Покровский чувствовал в эскападе Маховского что-то клоунское, взбдык безвольного человека, который отчаянно отдается ненароком заскочившей в голову ерунде. Позже выяснилось, что Покровский прав, что Маховский и крещен-то не был, пытался сам себя обмануть, признаться в преступлении через потайной ход. А не признаться ему было страшно, потому что когда сами раскопают, то больнее накажут.

Маховский каялся энергично, перескакивая с пятое на десятое. Большое впечатление произвел на Покровского пункт о поездке Маховского в туристическую поездку в ЧССР два года назад. Маховский страдал простатитом, в периоды обострений мочился по три-четыре раза в час. В ходе экскурсии по красавице Братиславе случилось как раз обострение, инспирированное высокими потребительскими свойствами тамошнего пива. Терпел-терпел, а паузы не было, в музей не заходили, в скверах толпа, разгар солнечного дня. В Дунай с моста — международный скандал. В кафе у них, говорят, незазорно проситься в таких ситуациях, но боязно, и непонятно на каком языке. Русского могли и погнать («забросать кнедликами», глупо пошутил про себя Покровский), слишком свежа память о шестьдесят восьмом.

Маховский заскочил в ближайший собор. Открытый, пустой, никакого вахтера. И там — скок за какой-то занавес, и там уж, за занавесом, от души помочился в какой-то архитектурной выемке. И никто не помешал, не заглянул! Так же незаметно, не встретив в соборе ни одного человека, вышел на улицу, присоединился к группе. Очень стыдно. Но дважды подчеркнул, что собор этот был католическим.

Среди прочих грехов были супружеские измены, но сколько их было и с кем, Маховский твердым тоном попросил отца Пигидия не уточнять.

— Будь по-твоему, сын мой, — пробасил Покровский.

Его, конечно, интересовало вчерашнее происшествие. Стоявший за ним грех был самый большой, настоящее преступление. Замдиректора загнал за круглую сумму некоему коллекционеру письма Гагарина Папанину из архива Музея авиации и космонавтики.

— Да-да! Вы не ослышались! — трагическим баритоном прохрипел Маховский.

Свою переписку с Гагариным выдающийся полярник после трагической гибели выдающегося космонавта передал в музей. Два письма, содержащие близкие к сенсационным подробности, Маховский и пустил налево. Черт его дернул, во-первых, за руку, во-вторых, деньги были нужны, нацелился на небольшую дачку, и искуситель-коллекционер, в-третьих, был необыкновенно велеречив. Будучи неопытным злоумышленником, Маховский посчитал хорошей конспирацией следующую: пришел на службу с журналом (номер за прошлый, а вовсе не за семьдесят второй, год; жена продолжала выписывать «Новый мир»), сунул туда письма, потом вышел в Петровский парк, сел на скамейку, где уже сидел коллекционер, и будто бы случайно забыл там журнал.

— Исповедался и заснул, отрубился и захрапел, — закончил свой рассказ Покровский.

— А адрес-телефон коллекционера?

— Это странный был бы вопрос в устах духовного лица. Нетрудно будет выяснить в рабочем порядке. Оклемается — допросим. Сейчас пока надо пропажу в музее зафиксировать.

— Так ты ему грехи отпустил?

— Не успел! Хотел сказать, что Гагарин с Папаниным против бога шли, потому не так страшен грех, но он заснул.

— Ну, считай, еще одно преступление раскрыли, — сказал Жунев, — палочка за палочку. Ой, слушай, тебе коньяк полагается. Бутылочек пять.

Покровский не понял.

— С автобазы два ящика нам отгрузили. В надежном месте ждут.

— С какой автобазы?

— Которой мы орден нашли и дела заводить не стали. Знаешь, орден Трудового Красного знамени — если ты свой настоящий потерял, это твои проблемы, а если символический с ворот предприятия, это, считай, партбилет задымился. За партбилет пара ящиков — ерунда. Могли бы и три отгрузить.

— Тут я некомпетентен, — сказал Покровский. — Тебе, как члену партии, виднее.

— На днях пошлем кого-нибудь развезти, Подлубнову закинем, тебе… Я Фридмана хотел послать. А он, мерзавец, машину брату отдал, а теперь еще глаз.

Покровский не знал про глаз. Новость не очень. Вчерашний Семёныч, оказывается, угодил Мише когтем в том числе и в край глаза, а ночью началось воспаление. Ч-черт.

Кривокапа сам пришел с результатами экспертиз. В таком порядке: сначала запах табака, потом кашель Кривокапы, потом кольцо из трубки, а потом уж и сам Кривокапа. По галоше — утром эксперт Чоботов съездил вместе с Настей во двор циркового кооператива, снял ватман. Какой результат? Такой результат, что размер совпадает, а индивидуальных признаков снова не просмотрелось.

— А как след на объявлении ухитрились оставить? — спросил Кравцов. Он только что появился и не знал подробностей, которые Настя Кох утром, конечно, выяснила.

Альбина Афанасьевна, зампред кооператива, тщательно вывела тушью объявление (среди пунктов повестки был строгий разговор с кобровиком Рахимовым, у которого питомцы расползлись по канализации), а на другой день утром увидела, что оно упало на землю. Она его развесила обратно на доску, а для надежности примотала изолентой.

А то, что там был след ноги, Альбина Афанасьевна, будучи женщиной со зрением, угробленным за годы работы в бухгалтерии цирка, внимания не обратила.

— Она говорит, что никто в их дворе галош не носит, не видела, дескать, таких.

— Разумеется, мог зайти любой человек с улицы, — кивнул Покровский.

— Все равно надо поискать, — возразил Жунев. — Настя, ты к циркачам опять, расспрашивай про галоши.

— А по краске с иконы-то вам интересна экспертиза? — раздался голос Кривокапы.

На протяжении всего разговора про циркачей он стоял у окна, сложив руки на груди, и меланхолично выпускал из трубки огромные кольца.

— Ну, по иконе какой фокус? — спросил Жунев.

— Не по иконе, по краске с иконы, — назидательно заговорил Кривокапа. — Иконы вы никакой нам не передавали, а лишь фрагменты краски из-под ногтя Покровского, которая якобы…

Жунев его поторопил:

— Фальшивая, что ли, краска?

— Сам ты фальшивый! Что значит «фальшивая краска»? Хорошая немецкая краска, но произведена она максимум пять лет назад. Поскольку содержит…

Пока Кривокапа рассказывал, какие содержит эта краска сверхновые химические соединения, Покровский пытался сообразить, что же это значит. Или… С первым из «или» выступил Жунев:

— То есть брешет в говне моченый?

— Или Варвара Александровна братца облапошила, — сказал Покровский. — Поняла, что он икону подменил, а сама снова ее подменила, в другую сторону.

— Хорошо бы так! — воскликнула Настя Кох.

— Да, если так, молодец старушенция! — оживился Жунев.

— Чего ж хорошего, если бабку грохнули потом, — не согласился Кривокапа.

Прием по личным вопросам у районного депутата Юрия Николаевича у метро «Семеновская» скоро заканчивается. Покровский еще раз горячо напутствовал Жунева и Гогу Пирамидина, что и как, по его мнению, надо говорить Голикову. Гога Пирамидин и Жунев вежливо ответили в том смысле, что и сами они не дебилы.

С Казанцевой и ее детьми встретился на углу близ райисполкома. Запыхался, чуть-чуть опоздал.

Терпеливо ждали и были, видимо, готовы, что не придет — забудет или обманет. Мальчик в школьной форме, в новой, синей, с накладными кармашками, резиновой эмблемой и металлическими серыми пуговицами. Жарко, но это самое нарядное, что есть, собрала мама ему деньги на форму, гордится. И девочка в чистеньком выгоревшем платьице. Покровский спросил:

— Заявление написали?

— Да. Вот оно, — Казанцева торопливо вытащила из продуктовой сумки в газету, чтобы не смялось, спрятанное заявление. — Только, может быть, не надо, что мы будем человека отвлекать.

«Человека отвлекать».

Иной раз и милиционеру хочется выть, хотя и не все в это, конечно, поверят. Будто бы что-то короткое и холодное притыкивается снизу к сердцу и стремительно высасывает его в никуда, с грубым всхлюпом, как дырявый вантуз.

Прием уже закончился, но депутат, как и пообещал, дождался Покровского, радостно выпрыгнул из-за стола, долго жал руки Покровскому и ошеломленной Казанцевой, а ребятишек потрепал по макушкам и даже выдал им по батончику «Рот-Фронт».

Покровский сам изложил суть вопроса. Освобождается комната в коммуналке поводом смерти ответственной съемщицы, а в той же квартире проживает одинокая женщина с двумя детьми. Конечно, она может претендовать по закону, но сами знаете, как у нас все, поэтому просьба к депутату проследить за законностью-справедливостью.

Юрий Николаевич расцвел, снова потрепал по макушкам детей, еще раз из-за стола для этого вышел. Внимательно прочел заявление. Обнаружил осведомленность в предмете, усадил Казанцеву переписать, сам продиктовал с громоздкими бюрократическими формулировками. Сказал, что намерен твердо добиться положительного решения, все условия-обстоятельства к такому решению располагают.

— Не подведите уж, Юрий Николаевич, — сказал Покровский, пожимая депутату на прощание руку.

— Как можно, товарищ капитан, — ответил Юрий Николаевич простым человеческим тоном. — У меня свои такие же были. Теперь они, конечно, другие…

Покровский, конечно, проверит-проконтролирует, депутату так просто лучше не доверять, сегодня он сентиментальничает, а завтра в райкоме пальцем погрозят — имеют, может быть, свои виды на комнату — и мнение депутата изменится, как ветер мая. И Покровский позже, за пределами этой истории, вернувшись уже из Берлина (Жуневу он привезет оттуда в подарок щипчики — из носа волоски выщипывать, Марине Мурашовой — платок с изображением телевышки, Джейн — помаду), проверил и узнал, что комнатку Казанцевы получили.

На Петровку вернулся раньше Жунева и Гоги Пирамидина. Тревожно… Ходил по этажам, ждал. Важный, конечно, разговор у них с Голиковым. Вдруг Голиков соучастник, как еще оно развернется.

От ментов с Беговой докладная: нашли свидетеля по кирпичу. Все верно: пустышка. Бухарик, слышавший разговор, на который ссылался предыдущий бухарик, утверждает, что никакой осведомленности в подробностях падения кирпича «новый лысый парень» Гена не выказал. Ровно напротив: сам любопытствовал. Все с ног на голову.

Ладно, хорошо, что проехали и этого Гену.

Присел в холле у фикуса, прикрыл глаза, задремал… Что-то капнуло с фикуса, мелькнуло, что это кровь Миши Фридмана, свет в коридоре погас, и выплыл из-за поворота коридора в метре-полутора от пола стеклянный светящийся гроб, в котором сидела, скалясь адской улыбкой, Марина Мурашова — в чем, так сказать, мать родила. Какие у нее груди острые, оказывается, соски длиннющие торчат…

Свет вдруг зажегся, идут Жунев с Гогой Пирамидиным, возбужденные, торопливые. Покровский за ними. Жунев сразу к шкафу, вытащил початый коньяк, разлил три по полстакана.

— Что случилось? — это, конечно, Покровский спросил.

— Привезли, — сказал Жунев. Сел, хотел закурить, но передумал.

Гога Пирамидин тоже сел, на свое любимое место, ровно напротив Жунева, на другой стороне длинного стола. Не очень, на самом деле, длинного, кабинет у Жунева небольшой, длинный стол скорее короткий, но — стоит перпендикулярно основному, как это принято у начальников. Стакан с половиной коньяка Жунев запустил по столу — ровно в руки Гоге.

— Кого? — Покровский понял, что речь о человеке, но не могли же они Голикова привезти.

— Да удмурта этого твоего.

— Какого удмурта? — не понял Покровский.

— Бадаева.

— Да он вроде не удмурт… Подожди, как привезли?!! Куда?!

— Здесь он, у нас в КПЗ, — сказал Гога Пирамидин.

Вот это поворот. Какие Жунев нашел основания? Да, Жунев верил в вину боксера, но чтобы задержать… Что там такое выяснилось?

Сначала, значит, встретились с Голиковым. Офицеры со всем уважением — и Голиков со всем уважением, разговор прямо джентльменский. Рассказал, что да, в двадцатых числах мая Бадаев передал ему, Голикову, для консультации икону, которую Бадаев, в свою очередь и по его словам, получил от знакомого актера, соседа по метро «Аэропорт».

— Актеру кто-то сказал, что это икона Прохора Чернецова, — сказал Голиков. — И он решил ее продать.

— И не побоялся вот так просто отдать ее в чужие руки?

— Почему в чужие? — не согласился Голиков. — Николай Борисович его сосед, они друг друга отлично знают. Актер знает, что Коля армеец! И друзья Колины, с которыми он решил посоветоваться, армейцы!

Они разговаривали на трибуне катка, внизу шла тренировка юных фигуристов, разноцветные карапузы разучивали вращение на одной ноге. Часть из них сразу падала, часть продолжала крутиться. Малыша, который падал трижды, удаляли со льда, на его место выкатывался новый.

Жунев продолжил сомневаться. Если человек актер, то и в его собственном актерском доме могли коллекционеры найтись. Голиков ответил, что тут как раз понятно: соседей своих актер, видимо, хорошо знает, а потому не доверяет им. Логика ущербная, своим не доверяет, потому что знает, а Бадаеву, дурак, получается, доверился. Но эту логику сложно ставить в вину Гоге и Жуневу, даже и они не могли поставить ее в вину Голикову, который лишь предполагал, чем руководствовался актер… Которого при этом, кстати, ведь и не существовало.

— А почему Бадаев — вам? Консультация по иконе — очень специфическая область.

— Бадаев знал, что у меня есть знакомые. Собственно, к одному из таких знакомых я и обратился. Пендерецкий Вацлав Станиславович такой знаток. Он, правда, скончался, к сожалению, на прошлой неделе в результате трагической совершенно истории…

И какое впечатление — правду говорит Голиков? Трудно оценить, калач тертый. Мог тертый калач басне про актера поверить? Ну, он ничем не рисковал. Ну фальшивка… Решил, что отчего не проверить, вдруг не фальшивка.

Знает ли Голиков про гибель соседки Бадаева? Знает. Совсем, говорит, люди озверели. Стал спрашивать, не поймали ли виновника.

А когда узнал? Даты не скажет точно. Где-то на той же неделе ему Бадаев о таком ужасе сообщил.

А когда икону от Бадаева получил, значит, тоже расплывчато, «в двадцатых числах»? Тут уточнили совместными усилиями. Голиков двадцать пятогого улетел в командировку, сопровождал Ивана Брата в Канаду. Накануне отдал икону Пендерецкому на экспертизу — как раз встречался с ним по другим делам, ломберный столик был нужен. А икону получил еще накануне или за день, то есть двадцать третьего или двадцать второго, но поскольку это точно было утром, то получается, что двадцать третьего, поскольку утром двадцать второго хозяйка иконы еще была жива.

Вернулись из Канады в начале июня. Вацлав Станиславович сам завез икону, сказал, что фальшивая. Какого числа, точно не помнит. Когда отдал Бадаеву? Сразу и отдал тогда.

— Вот Бадаев и задергался на той неделе, — сказал Покровский. — Узнал, что грохнул Кроевскую за фальшак.

Замечательно. Но что же это выходит. У Бадаева фальшивая, у академика фальшивая. А где настоящая?

— Где сейчас эта икона, вторая, от Кроевской? — спросил Покровский.

— У экспертов, но сегодня экспертизы не будет, они все в разгонах.

— То есть вы у Бадаева икону нашли? Вот уж не думал, что ты его скрутишь… — продолжал удивляться Покровский.

— Не, ну а что, — Жунев вытащил из шкафа новый непочатый коньяк. — Будто не ты меня с пеной у рта убеждал, что Бадаев убийца.

— Без пены.

— С пеной.

— Но ты не верил.

— Если этот хрен прячет в подсобке икону убитой соседки… Я и задержал!

Икона была спрятана в олимпийском кольце, в левом верхнем, что символизирует Европу, в голубом. Кольца принято раскрашивать по цветам континентов — Африка черная (негры), Америка красная (индейцы), Азия желтая (азиаты), Австралия зеленая («зеленый континент»), а Европа неясно, почему голубая.

Когда в конце прошлого года стало известно, что Москва примет Олимпиаду-80, оживились неравнодушные самоучки-затейники. Один такой сварганил и привез в подарок любимому ЦСКА дюралевые, полые внутри олимпийские кольца, и в каждом из них дверка, чтобы можно было засыпать ту или иную символическую ценность, зерна пшеницы, например, как на гербе СССР. ЦСКА подарок не принял, ибо кольца вышли кривыми и травмоопасными, с острыми краями, но энтузиаст сгрузил подарок на территории спортивного комплекса и был таков. Бадаев же имел под своим началом хозяйственный сарайчик, куда эти кольца на всякий случай и приберег.

Там, в Европе, икона и лежала, сам показал.

Что же, спрятанная икона с убийства — повод забрать хозяина тайника на Петровку. Хотя в среднем случае опытный Жунев не спешил задерживать подозреваемых. Подозреваемый часто полезнее на свободе, где можно наблюдать за его поведением. Сейчас имело бы смысл проследить, как бы он вел теперь себя с Голиковым.

Но Жунев, оказывается, увидел, как Бадаев напал на подростка, который конфетный фантик мимо урны бросил, стал ему ухо выкручивать. И со злости тут же Бадаева и ухапсил, как говорит Кривокапа.

— Когда будем допрашивать? — глянул на часы Покровский.

— Через часик давай. Мне тут кое-что надо, а вы пока подумайте, как разговаривать будем.

Посидели под фикусом, подумали. Жунев бах — и обострил, и вот сейчас будет первый допрос убийцы. Пробежались еще раз по уликам — все совсем косвенные. Так что понятна тактика на допрос: ломать боксера.

Гроб с голой Мариной увидеть — это ж надо… Вроде только что из отпуска. В бассейн чтобы пойти, нужно взять справку в медпункте. Вывернули из-за угла два приятеля-капитана, Бараблин и Жерубнов, обсуждают земные средства передвижения.

— Чую, что-то не то. А это от самого гаишника перегаром пахнет! Тут уж я достал удостоверение.

— Да, смешно. Слушай, мне Вовчик дважды уже смотрел амортизатор, а через неделю снова дребезжит. У тебя не было с Вовчиком проблем?

— О, хорошо, что ты спросил! У меня зеркало, которое он на крыло мне впендюрил, отходит.

Сели в лифт, уехали. Вопросы, похоже, назрели к неизвестному Вовчику.

А уж к Бадаеву сколько назрело.

Выглядел боксер помято. Видно, что настраивается, пыжится, готов дать бой, о котором не раз уже думал, прокручивал про себя. Но сбился, увидев противников.

В полутьме стол следователя, за столом Жунев, лампа с зеленым металлическим абажуром, в ярком круге света на столе магнитофон, черная и белая пластмасса в решетку, будто оскал, сбоку в темноте за маленьким столиком Покровский, на этом столике тоже лампа, но обращена в угол, где стоит, расставив ноги, огромный Гога Пирамидин в белой рубахе без пиджака: портупея, пистолет.

Бадаев, конечно, посражается, ставка у него высокая.

— Что стоишь, как кое-что у макаки, садись! — Жунев не «кое-что» сказал, прямее свою мысль высказал.

Бадаев сел. Все смотрели на него внимательно, цепко, Бадаеву было сложно поднимать глаза, хотя он несколько раз и попробовал это сделать.

Все молчали. Гога Пирамидин почесал яйца через штаны. Жунев нажал кнопку связи, резко сказал заглянувшему сержанту, что графин пустой.

Потом вытащил зажигалку, пощелкал, не дала огня. Вытащил спички из того же кармана, закурил. Гога Пирамидин сказал:

— Кинь в меня тоже спичками.

Жунев кинул, не глядя, через плечо, Гога Пирамдин поймал, прикурил, сунул спички в карман.

— Отдай спички, — сказал Жунев.

Гога кинул спички на стол, они поползли к краю, Жунев остановил их. Серия «Гербы городов Московской области», Волоколамск. Зеленый треугольник, на каждой из вершин которого еще по треугольнику, необычный герб.

Покровский вытянул ноги, отодвинулся со стулом, скрежет… Бадаев пошевелился. Сержант принес графин и стаканы на подносе, поставил перед Жуневым, тот налил себе воды, отпил немного.

— К девкам хотели сегодня, — сказал Жунев.

— Поздно уж будет, — сказал Гога Пирамидин.

— Я могу и без вас пойти через пару часиков, — сказал Покровский. — А вы тут продолжите.

Бадаев снова еле заметно шевельнулся. Наблюдал, старался не суетиться, оценить ситуацию. Он дурачок, конечно, но есть ведь чуйка, богатый жизненный опыт.

Все-таки Бадаев не выдержал, закашлялся. Жунев жестом предложил ему сигарету. Бадаев сказал, что не курит.

— За уши возьми пару штук, дашь кому-нибудь в камере, чтобы ночью не обижали.

— Что же, я тут сегодня ночевать буду?

Покровский и Жунев переглянулись. Еще чуть-чуть помолчали.

— Вы какого числа икону Голикову передали и в котором часу? — спросил Покровский.

Бадаев вздрогнул. Вопрос вроде не самый опасный. Пожевал губами.

— Икону для консультации Голикову я передал двадцать третьего мая утром, это была пятница. Хотел раньше, в начале недели, но сначала я забыл ее принести, потом Мирослав Анатольевич был плотно занят. А утром в пятницу я пришел к нему в десять часов, рассказал, так и так. Он согласился показать специалисту.

Сразу ошибся Бадаев, дурак он и есть дурак, слишком подробный ответ, заготовленная обмусоленная информация — слишком гладко.

— Рассказал, как грохнул бабушку? — спросил Гога Пирамидин.

— Я не имею отношения к смерти Варвары Сергеевны, — сказал Бадаев и быстро облизнулся. — Она мне икону раньше дала.

Переглянулись. Жунев очень выразительную рожу скорчил.

— Когда? — спросил Покровский.

— Девятнадцатого, в понедельник. Кроевская сказала, что у нее есть ценная икона, которую она хочет продать, и попросила меня посодействовать.

Жунев усмехнулся.

— Яйца к чему чешутся, к мордобою? — спросил Гога Пирамидин и снова почесал, но уже не через штаны, а рукой залез.

Покровский поинтересовался, почему Бадаев не передал тут же икону следствию. Бадаев замешкался. Старался обдумывать ответы.

— Почему не сказал нам про икону, тебя спрашивают! — прикрикнул Гога.

— Я решил, что могу оставить ее себе, — так сформулировал Бадаев.

— Он решил, — наклонил голову Жунев. — Решительный.

— У Кроевской не было родственников. А икону я получил без умысла, она сама мне дала, — сказал Бадаев с упрямством в голосе. — Я ее не воровал и не брал без спроса.

— Ты вообще давно иконами интересуешься?

— Я… Нет. Совсем не интересуюсь.

— А что ты второго мая у Ивана Брата спрашивал о Прохоре Чернецове?

Бадаев заерзал, а Жунев затянулся поглубже да выпустил в лицо Бадаеву густую струю дыма. Тот раскашлялся.

— Хрен ли про икону Брата расспрашивал?

— Это я из вежливости.

— Ты думаешь, Ивану Брату интересна твоя вежливость? Ты кусок говна, а он олимпийский чемпион.

— Вы почему меня оскорбляете…

Попытался плечи расправить. Ответа не дождался, только следующего вопроса:

— Откуда о Чернецове знаешь?

— Фильм был.

— Ты видел?

— Нет. В «Кинопанораме» показывали отрывки. А тут вдруг Кроевская говорит, что у нее древняя икона. Я говорю: вы, возможно, заблуждаетесь, Варвара Сергеевна, это нужно проверить.

— Как дала икону, расскажите подробнее, — велел Покровский.

— Я чайник грел на кухне, она вышла…

— Во сколько?

— Во сколько… Часов в девять вечера. Я только пришел с ЦСКА — в бассейне был.

В бассейн, Покровский, в бассейн! На Урале плавал каждый день, думал, что вернется в Москву, и там сразу в бассейн, установит расписание, хоть раз в неделю. Невесомость и прохлада…

— Записан в бассейн? — спросил Жунев.

— Н-нет… Мы можем неофициально, сотрудники.

— Все?

— Нет, только из руководства.

— Ты разве руководство? — спросил Жунев.

— Конечно! Я контролирующая инстанция, на мне такое хозяйство, все проверь…

Вроде успокоился Бадаев, а как лоб решил почесать — видно, руки трясутся.

— А что сказала? По порядку, что она сказала, буквально. «Колян, — сказала, — дельце есть?» Или как?

— Сказала: «Николай, у меня к вам дело». Что у нее есть древняя икона, а сейчас ей понадобились деньги, и не знаю ли я, через кого продать.

— А почему она именно к вам обратилась?

— Она же знает, что я на хозяйственной должности. Я вот унитаз нам какой достал. Не обратили внимания?

Это было фиаско. Покровский решительно не заметил, что в квартире номер тринадцать особый унитаз. Пропустить такую деталь!

— Это я достал, — продолжал Бадаев.

Даже элементы какие-то победительного хвастовства промелькнули, совсем неуместные в его грустном положении. Как все-таки человек одновременно трогателен и ничтожен. Животные-птицы тоже трогательные, часто бывают бессильными, но такими ничтожными не бывают.

— И зачем же она решила продать икону?

— Сказала, нужны деньги.

— Тихой старушенции? — это Гога Пирамидин спросил.

— Я не знаю, на что, она не сказала.

— А вы были уверены, что Голиков разбирается?

— Мирослав Анатольевич во всем разбирается, — и снова в интонации удивительные чудеса, момент гордости, тайной уверенности в том, что мой хозяин тебе не чета.

— И что вы ему сказали? Старуха дала икону и гикнулась, можно теперь целиком деньги забрать? — спросил Жунев.

— Нет… — начал Бадаев.

— Или правду сказал: дескать, грохнул соседку, а у нее икона.

Тут Бадаев сбился.

— Залупу проглотил? — спросил Гога Пирамидин.

Бадаев молчал, подбирал слова.

— Вас спросили, не проглотили ли вы чего-то лишнего, — с нажимом сказал Покровский.

— Нет. Я сказал Мирославу Анатольевичу неправду. Подумал, если я скажу про убитую соседку, он не захочет связываться. Поэтому я сказал, что получил икону от знакомого артиста.

— И Голиков тебе поверил?

— Да… — чуть-чуть неуверенный ответ.

Если действительно Бадаев Голикову наплел про актера, то хрен, конечно, опытный Голиков своему облупленному соратнику поверил. Просто решил не суетиться, не разоблачать вранья, проверить.

— А спрятать икону подальше, подождать, пока шухер с соседкой пройдет, а потом уж попробовать реализовать ее? — спросил Покровский. — Тогда бы никто не связал икону с убийством.

— Они и не связаны, — быстро сказал Бадаев.

— Что ты за него страдаешь, Покровский! — удивился Гога. — Если бы затихарился, мы бы икону сейчас не нашли.

— Покровский гуманист у нас, ты забыл, — сказал Жунев.

— Я не гуманист, мне просто обидно за логику.

— Нет, ты, сука, гуманист! — рявкнул Жунев и саданул кулаком по железной столешнице, она загудела.

— Хорошо-хорошо, гуманист, — согласился Покровский. — Но Голиков разве гуманист? Он ведь мог обмануть вас, Бадаев.

— Э-э-э…

— Икону настоящую, Прохора Чернецова, себе забрал, а вам вернул копию, — пояснил Покровский.

— Не может быть. Мирослав Анатольевич — честный человек.

— Армеец, хрен ли! — хохотнул Гога.

— Как бы он копию сделал? — забеспокоился Бадаев. Хотя не об этом бы ему сейчас беспокоиться.

— Он не сам, конечно, — сказал Покровский. — Он отдал Пендерецкому.

Фамилии «Пендерецкий» Бадаев, может быть, и не слышал, но она произвела впечатление.

Одно дело отпираться от убийства в отсутствии прямых улик. Другое дело — мысль, что друг Голиков кинул, увел главную добычу, спрятал до лучших времен в надежном месте.

Стал бы Голиков так жестоко обманывать верного слугу? Осведомленного человека… Много о нем узнал Бадаев за годы плотного взаимовыгодного сотрудничества.

В любом случае, куда было идти простому хозяйственнику с окровавленным Прохором Чернецовым в руках? Просто с улицы на тот же Арбат к антиквару? Там бы с большей вероятностью, мягко говоря, надули.

— Вы уверены, что получили назад ту же самую икону, — спросил Покровский, — хорошо ее рассмотрели?

В глазах Бадаева мелькнуло сомнение. Да и у Покровского, между прочим, оно зашевелилось: да, по логике не должен Голиков полезную осведомленную шестерку кидать, но не всегда логика срабатывает. Бадаев первым преодолел сомнение… Или сделал вид:

— Я верю Мирославу Анатольевичу.

— А мы тебе нет, — сообщил Жунев. — Ты сечешь вообще расклад? Нам от тебя нужно признание.

— Я вас понимаю, я сосед, ее убили, а у меня икона, это подозрительно. Но я не имею отношения к ее смерти, и…

— Не сечешь, — резюмировал Жунев и, перегнувшись через стол, вмазал Бадаеву коротко слева, тот не ожидал, полетел на пол. Упал, тут же сел, за скулу держится, лицо ошеломленное.

— Ты чего так раскрываешься, боксер? — удивленно спросил Гога Пирамидин.

Бадаев сидел на полу, ощупывал лицо. Крови нет, только покраснело.

— Сядь обратно, — скомандовал Гога Пирамидин.

Бадаев промедлил, Гога сделал к нему пару шагов, пнул коротко в район печени. Бадаев быстро вскочил, вернулся на стул.

— Я буду жа… — начал, но тут же получил от Гоги Пирамидина затрещину. Замолчал.

Осмыслял расклады.

— Вот вы в майские с Кроевской из-за ключа спорили, — сказал Покровский. — Что там было? Слепок хотели сделать?

— Не было такого, ложь, — быстро сказал Бадаев.

Глаза злые стали. «Это вам официантка наплела?» Покатил на Раю. Высказал резонное с точки зрения формальной логики предположение, что раз уж Рая плетет, то сама, получается… Он раньше ничего такого не думал, но сейчас ему ясно, что Абаулина и есть убийца, если на Бадаева валит. А по ходу разворачивания логики сам себя перебил и вскрикнул:

— Я не виноват!

— Экспертиза обнаружила следы пластилина на ключе Кроевской, — сообщил Покровский. — Мы у вас обыск будем делать. Найдем такой пластилин?

Бадаев снова ответил не сразу. Подумывал — так показалось Покровскому — не сдать ли позицию, отступить на шажок, на более твердый плацдарм? Признаться в воровстве, но не в убийстве. Ключ припас заранее, узнал, что соседка мертва, кинулся за иконой… Только вот не было у него на это времени. Когда он вечером двадцать второго пришел с работы, дверь Кроевской была уже опечатана. Так что не стал отступать:

— Пластилина один вид в магазине. Он у всех одинаковый.

Пластилина два вида, клевещет боксер. Два — это в два раза больше, чем один.

Но пора и о протоколе подумать.

Жунев налил в стакан воды, плеснул в лицо Бадаеву. Спросил:

— Фамилия-имя-отчество?

Прошлись неспешно по анкетным данным и биографии. Покровский спросил, как так вышло в 1963-м в Липецке, что сведения о переписанных оказались в руках судейской коллегии. Бадаев сказал, что все это было как обухом по голове, неизвестно, откуда вывалился документ. «Какие-то провокаторы!» Выяснилось заодно, что еще до армии Бадаев на тренировке получил травму головы — до сих пор иногда боли, даже машину нельзя водить. Объяснились по-новому все поражения Бадаева в первых же раундах всех армейских турниров. Заявлять его заявляли, чтобы оставался в системе СКА, но, выйдя на ринг, он всегда почти сразу, после первого-второго обмена ударами, снимался с боя.

— За какое же дерьмо тебя держит твой Голиков? — спросил Гога Пирамидин.

Бадаев шмыгнул, промолчал.

Поговорили потом про Чуксин тупик, что делал там в поздний час, почему. Бадаев повторил свою версию про квартальное расписание электричек, про податливую бабенку. Тут отвечал увереннее, но все равно напряженно, конечно. Не понимал, что знают менты, чего не знают, какой дальше ковырнут жизненный пласт. Поговорили про следующий день, когда в Чуксине произошло убийство. Алиби у Бадаева не было: гулял, дома сидел. Пошел в парикмахерскую на Черняховского, она вообще до десяти, но в тот день закрылась раньше, в девять с небольшим уже не работала.

— Рюкзак где? — проявил вдруг инициативу Гога Пирамидин.

Бадаев удивленно глянул на него.

— Ты глаза-то не таращь, — тут уж Покровский разозлился. — Был у тебя рюкзак. Все соседи знают, что ты с ним на рынок ходил. И асфальт в нем носил, Кроевскую грохнуть.

— Я никого не убивал, — сказал Бадаев в пространство.

— Рюкзак где, тебя, падлу, спросили, — вступил Гога Пирамидин.

— Я…

— Головка от… Где рюкзак?

— Так где… На работе. Лежит в сарае.

— Постирал рюкзак-то? — спросил Жунев.

Экает, мекает… Постирал или нет? Когда? Когда, сука, недавно, на днях? Да, стирал недавно. Иногда стирает потому что…

Заскрежетала дверь. Сержант заглянул, подал знак Покровскому, тот вышел. Когда проходил мимо подозреваемого, Бадаев сжался. Пока Покровского не было, Жунев и Гога Пирамидин о Бадаеве будто забыли, демонстративно обсуждали, что Подлубнову на день рождения подарить. Покровский вернулся довольно быстро.

— Что там? — спросил Жунев.

— Из Красноурицка звонили, — сказал Покровский. — Троебутов согласился дать показания.

Бадаев вздернулся.

— И славненько, — сказал Жунев.

— Что, симпотная таджичка была? — спросил Гога Пирамидин Бадаева.

— Как-кая т-таджичка… — вот Бадаев и заикаться уже начал.

— За которую вам с Троебутовым сто семнадцатая катила?

— Не было такого, — Бадаев попытался вскочить, но сел, увидев, что Жунев поднимает руку. — Троебутов не мог так сказать! Нас там не было, есть свидетели.

— Свидетель, — уточнил Жунев. — Все тот же Голиков.

— Не по сто семнадцатой поет Троебутов, — сказал Покровский. — Там у вас, мерзавцев, срок давности вышел. А по эпизоду с документом на переписанных. Он видел, Николай Борисович, что это вы документ подбросили. Чтобы руководство ваше сняли. А новое с Голиковым — чтобы к власти…

— Нет, не я, не я… — голос Бадаева сорвался, превратился в писк.

— Что ты визжишь, это вообще не криминал, а наоборот, — сказал Жунев. — Если ты список подкинул — хорошее дело сделал. Явка с повинной, можно сказать.

Бадаев не нашелся, что ответить.

Действительно, почему он с таким волнением отрицает неподсудную древнюю историю. Голикова боится, подумал Покровский.

— А час между тем поздний, твою мать, — сказал Жунев.

Желтый Бадаев, размякший… Не должен долго продержаться.

— Николай Борисович, — сказал Покровский. — Вы деловой человек. Давайте порассуждаем. Мы знаем точно, что на вас Чуксин тупик и Петровский парк. Две старушки — это высшая мера, уж извините. Обе с медалями, в дни великого праздника…

Бадаев издал какой-то звук. Покровский продолжал:

— А у нас еще пять старушек кокнуто по району. Возьмете их на себя? А мы вам все трое лично пообещаем, что пока вы будете ждать наказания… Знаете, есть потеха, смертников сгоняют вместе, заставляют их гадить друг на друга, на пленку записывают для архива Академии наук. Ну, это невинное. Это делают для начала, — «для начала» Покровский выделил, со значением произнес. — И мы обещаем, что с вами этого не будет. А что еще со смертниками бывает, даже и не услышите.

— Последняя операция, между прочим, тоже по-разному производится, — сказал Гога Пирамидин. — Если кого хочется дополнительно побольнее наказать, есть способы.

Бадаев вздрогнул.

— Мужики, не накручивайте поперек паровоза, — сказал Жунев. — Может, он еще в дурку уедет. В дурку хочешь, ублюдок?

Бадаев не нашел сил ответить, тяжело дышал.

— В дурке полная залупа, сто человек в палате, — сказал Гога Пирамидин. — Храпят, пердят. В шесть утра гимн по радио. В гробу ты хоть один — тихо, спокойно.

Бадаев руками лицо было закрыл, Гога резко крикнул «Руки вниз!», Бадаев отдернул — веки дергаются, щека трясется. Страшное дело — признаться в убийстве, но ночные планомерные уговоры… Опыт показывает, что через неделю признаются даже невиноватые. Бадаев пока об этом не знает.

— А ты пацана за ухо схватил, тебе не стыдно? — спросил Жунев.

Бадаев моргнул.

— Он даже не понял, какого пацана, — сказал Гога Пирамидин, двинулся к Бадаеву, Жунев его остановил жестом.

— Так стыдно или нет? — спросил Жунев.

— Стыдно, — сказал Бадаев.

Не сразу ответил. Не нашелся, что другое сказать.

— Говоришь неправду, — оценил Жунев.

Помолчали, попили воды, Бадаеву дали. Тот махом опустошил стакан. Жунев позвонил, чтобы новый графин принесли.

— Пиф-паф, — сказал вдруг Гога, целясь в Бадаева из воображаемого ружья.

— Молчит, — сказал Жунев.

— Я не убивал!

— Заладил, придурок…

Прошлись еще раз по алиби Бадаева на день убийства Кроевской. И пятое-то он делал на территории ЦСКА, и седьмое с восьмым и десятым. Говорил уже очень медленно, как заржавевший, не понимая, похоже, зачем об этом расспрашивают, зачем о том…

Машине заливки льда меняли колеса. Потом от геодезистов приезжал человек, будут обследовать участок, предназначенный для строительства нового большого объекта, крытого стадиона для футбола и легкой атлетики. С ним Бадаев взаимодействовал.

Но по минутам, конечно, не фиксировал.

В какой-то момент Бадаев успокоился. Одно спросят, другое спросят, в том числе ерунду какую-то, а признание прямо выпрашивают, а значит все верно он рассчитал, нет на него улик.

Тут Жунев врезал с правой. Бадаев снова слетел со стула, снова сидел на полу, щупал лицо. Зуб пощупал, не шатается ли.

— Аккуратнее, — сказал Покровский.

Имея в виду, что не оставлять следов побоев. Но Гога опытный страж порядка, не его учить. Сделал шаг в темноту и вновь возник в круге света с валенком в руке, с кирпичом в другой — не с таким большим и красным, как на Скаковой улице, поменьше и порыжее. Но кирпич есть кирпич. На глазах Бадаева засунул кирпич в валенок, пинками заставил Бадаева подняться, встать к стене и начал охаживать его валенком по почкам — раз, два… пять. Бадаев упал на пол. Пытался закрываться руками. Жунев сказал, что хватит.

Вернули Бадаева на стул.

— Признаешься?

— Я никого не убивал… — глухой голос.

Говорил уже.

— Почему вы мне не верите?! — такой порыв, такое отчаяние в голосе, что и невиновный мог спросить с таким отчаянием и порывом.

— Потому что ты (…) (…) (…), — Гога Пирамидин очень выразительно объяснил Бадаеву почему.

Поговорили о перчатках, о записной книжке, еще раз о ключе от комнаты Кроевской, о Прохоре Чернецове, Бадаев все отрицал, конечно, но было видно, что силы из него вытекают. Еще чуть-чуть, пара точных движений — и лопнет, поплывет. Но не лопался, не плыл. В паузах Гога включал валенок. Бадаев пытался падать, скрючиваться в клубок, Гога поднимал его за шкирку, ставил к стене, снова бил по почкам, от души. Валенок следов не оставляет. Бадаев валился — если понимаешь, что ногами пинать не намерены, разумно валиться. Гога его опять поднимал. Пару раз ногой пнул, конечно, но не сильно. А валенком работал на совесть. Бадаев довольно толково прикрывался руками. Еще через час Покровский понял, что сегодня Бадаев дотерпит… И он дотерпел — до того, что реально начал терять сознание, падал и падал. Пришлось прерваться.

— Зачем тебя дежурный звал? — спросил Жунев, пока шли в его кабинет выпить по прощальной рюмке.

Покровский рассказал.

— Гы! — сказал Гога Пирамидин. — Опять в деле новый поворот?

— Вот ведь Мцыри недоделанный, — сказал Жунев.

— Доделанный, — возразил Гога Пирамидин.

— Да… — согласился Жунев. — Я видел его в цирке. Зверь прямо. Но что это значит?

В камере Бадаеву ночью ничего не делали. Лежал, вздрагивал от всякого шороха. О чем думает человек в такую секунду? Можно, конечно, мечтать о чудесном спасении, чуть-чуть утешает, наверное.

После завтрака Бадаева привели к Жуневу в кабинет, тот спросил, готов ли Бадаев сознаться, Бадаев сказал, что ни в чем не виноват. Его отвели в комнату для допросов и там другие сотрудники долго технично — больно и без следов — били. Вопросов новых не задавали, просто дали понять, что будут бить, пока не признается, неделю так неделю. Бадаев выл, терпел. Понятно, вышка за фальшивую икону — обидно. Будет отрицать до конца, но признается.

Один из ста, может быть, не признается и умрет, девяносто девять признаются. Не вкрутился бы ЦСКА только. Если Голиков, например, участвует в комбинации и захочет вытащить Бадаева, что ему снова помешает лжесвидетельствовать, будто он лично видел его на работе в минуты убийства? То и помешает, что один раз уже точно лжесвидетельствовал. Это слишком, снова лично врать. Иван Брат может сказать: «Да ты, брат, что-то того… этого!» И оппоненты тут другие: МУР, а не прикормленные красноурчане.

Но можно найти вариант, другую шестерку в свидетели выдвинуть. Шестерок, что ли, мало в очереди пошестерить.

С другой стороны, Голиков ведь не знает, что улик нет. Потому не может рисковать, тащить из рукава лжесвидетеля.

У метро «Аэропорт» огромная площадь с большими пятнами зелени, тут планировали пробивать Парковое — в рифму к Бульварному и Садовому — кольцо, да раздумали, а размах остался. В палатке «Торты» тортов нет, только рожки за пять копеек, Покровский купил — птиц покормить. Сел на лавочку в тени акаций. Цветы уже сошли, но остался приятный медовый запах. Девочки играют в классики — одна в розовом, другая в голубом. Толстые голуби смешно наскакивают друг на друга, промахиваются мимо крошек, маневренные воробьи успевают быстрее — схватил и в-в-вш-ш-ш… только и видели. Близ скамейки на асфальте написано мелом: FANTOMAS.

Настя Кох и Кравцов идут от метро: в управление заезжали, чтобы получить табельное оружие. А Покровскому было лень, поспал лишний час, сразу отправился на «Аэропорт». Выслушал от Кравцова, что там с Бадаевым, кивнул.

Нашла вчера Настя Кох свидетеля. Приболевшего пожилого шпрехшталмейстера навещала дочь, пошла уже в темноте домой, а во дворе человек. Не просто человек! Знаменитый, всесоюзно обэкраненный метатель ножей Тимур Сулейманов — в галошах с чебурашками, с кинжалами в руке и опасным блуждающим взором — предложил ей встать у дерева с яблоком на голове. Еле ноги унесла дочь шпрехшталмейстера. Стоит теперь с метателем этот эпизод обсудить.

Тимур «Мцыри» Сулейманов встретил гостей настороженно — резкий тип, горячий черный глаз прямо кинжалом пронзает, комок энергии, пластика ягуара. Похож ли на хорька… Покровский не сказал бы, что надо их сравнивать, лицо разве что узкое.

Выслушав вопросы, Мцыри оттаял. Отказался беседовать, прежде чем заварил чай — невероятного аромата. Варенье разное в вазочках, из инжира, из грецких орехов. Покровский не торопил события, позволил хозяину действовать в своей логике. Осматривал пока жилище: ковры, кинжалы. Голова оленя с рогами на стене — этого Покровский не понимал. Кусок мертвого тела дома хранить. Плакат — не на стене, а на одном из диванов — развернут, рукотворный: Сулейманов в черных перчатках, с веером кинжалов, а под его ногами трупы Джона Леннона, Дина Рида, Олега Попова, у каждого по кинжалу в сердце.

— Человек сделал один в Туле, а? Фотомонтаж. Хорошо сделал, да? А смотри, что еще сделал один… А вот еще…

Выяснилось, что Тимур затеял ревизию подарков от поклонников, что накопились за годы славной карьеры — лежали в коробках, ждали своей минуты. Кинжал из слоновой кости. Ожерелье из сушеных сердец верблюдов. Выжигания, вышивки. Одна художница в Иркутске даже подарила свой голый автопортрет… Ню. Тимур уже было стал разворачивать стоявшую лицом к стене картину, потом глянул на Настю Кох, сказал:

— Не покажу!

Что побудило Тимура к разбору завалов? Скука и бессмысленное ожидание. Дело в том, что Тимура коварно ущучили на контрабанде.

— Если бы наркотики, да? Если бы оружие! Шуба хотя бы, да? — возмущался Тимур.

Погорел на ерунде. Купил во Франции две тысячи газовых платочков. Они не весят ни черта, заняли четверть чемодана, под двойным дном. Примерно четыреста долларов в Париже Сулейманов за них заплатил, а тут имел договоренность, что сразу отдаст за полторы. Тонкое, между прочим, решение, газовые платочки, остроумное. Но попался ушлый принципиальный таможенник.

— Делать нечего ему там на таможне, лучше бы девок драл, да? Извините, конечно…

Покровский про себя подумал, что девкам, разумеется, было бы лучше, а для государства удобнее как раз, что таможенник бдит на таможне.

С другой стороны, если бы государство не отнимало у циркачей и прочих артистов девяносто с лишним процентов зарубежных заработков, они, может, и не возили бы платочки.

Дело не заведено, правоохранительные органы и Госцирк совместно ищут сейчас выход, чтобы и порок не оказался безнаказанным, и публика не лишилась счастья лицезреть виртуоза. У Сулейманова уже гикнулись гастроли в Австрии, под угрозой осенний Ленинград, а…

— А, твою… — пнул с размаху Сулейманов одну из подарочных коробок, там что-то зазвенело.

— Сочувствую, — сказал Покровский.

— Платочки вез! Платочки! — и тут Сулейманов выругался на каком-то из языков, на каком точно — неизвестно. У него, как Покровский позже из любопытства выяснил, были предки из разных кавказских племен, даже разных религий.

— Может, я бабам своим платочки привез, а? — с возмущением обратился Сулейманов к Насте Кох. — У меня много баб.

Вел он себя как бы дружелюбно, но слишком нервно. Кравцов ни на секунду не расслаблялся, следил за всеми движениями хозяина, периодически фиксировал пистолет под мышкой. Покровский тоже бдел, особенно, когда Мцыри в своих хаотичных перемещениях оказывался рядом с выводком кинжалов на стене.

Чай чаем, однако, платочки платочками, но вопросы-то висят. Не ходил ли знаменитый циркач двадцать пятого мая вечером по двору с кинжалами и в галошах с чебурашкой? Не хотел ли девушку под дерево поставить с яблоком на голове?

Сулейманов сказал, что хотел, было дело.

Вытащил из коробки эти галоши дебильные, давно их ему подарили, не помнит где. Дебил какой-то тонкой кисточкой чебурашек на них нарисовал. Подарил вот, от чистого сердца. Дебил, да? А Тимур галош не надевал в жизни ни разу. Ну, решил попробовать. Великоваты, не мог дебил размер узнать. Обул да забыл, потому и вышел прямо в них.

Нервничал, не находил себе места!

Где галоши? Да вот они под столом.

Выпнул их наружу. Действительно, абсурд. Огромные черные галоши с яркими жизнерадостными чебурашками на корме. Один чебурашка нарисован нормально, а другой кривенький, кажется одноглазым.

— Выпивали в тот день? — спросил Покровский.

Тимур резко повернулся, цепко и колко глянул в глаза Покровскому. Тут как раз порыв ветра, хлопнула неприкрытая дверь комнаты, распахнулась дверь балкона, а по полу покатилась из-под шторы пустая иностранная бутылка, и Покровский перевел глаза на бутылку.

— Нет, не выпивал. Трезвый был. Нервничал просто. И больше такого не спрашивай, — сказал Тимур.

Хорошо. Взял, значит, яблоко, ножи, пошел во двор… И там предложил дочери шпрехшталмейстера… Не знал, чья дочь, а предлагал девушке. Она завизжала. Вернулся от греха подальше домой.

Дома гиря на глаза попалась, стояла на шкафу. Откуда гиря? Подвозил каких-то чумазых на машине в прошлом году. Проверили, все сходится, в день Циолковского как раз посадил Сулейманов, если ему верить, близ Калуги голосующих до Москвы. А они вонючие, не мылись пять дней. Высадил на хрен, пусть идут пешком. А потом смотрит — гиря в машине, на заднем сидении. Вывалилась, вряд ли специально оставили. Ну и валялась с тех пор дома. Думал как-нибудь при случае ею куда-нибудь запулить.

Взял гирю, вышел снова на улицу…

— В перчатках? — догадался Покровский. Увидел на тумбочке черные блестящие перчатки.

Конечно, в перчатках! Как с ножами еще пошел в первый раз — надел перчатки. Как на арену. Ну да, понятно. Свежих отпечатков потому и не было на гире, а что вообще никаких на ней не было — так Сулейманову наверняка помогает по хозяйству какая-нибудь тщательная женщина.

Почему на каркасы проследовал? Киношники хотят там трюки снимать, Тимура пригласить в фильм, водили его туда, показывали место, советовались. Интересное место. А тут вспомнил. Злость кипит, пар выхода требует. Ну и пошел туда, думал шугануть кого-нибудь. Ждал долго, никого. А тут бабки идут. Не стыдно бабок пугать?

— Ты мне объяснять будешь, что стыдно? — встал резко Тимур, пошел на Кравцова, но Кравцов ноги расставил и такое движение сделал, плавно качнулся, что циркач обострять передумал.

Принимает что-то, возможно, поувесистее алкоголя. Не мешало бы Сулейманову полгодика в санатории на Черном или, напротив, Балтийском море. Может себе страна позволить такой расход на выдающегося циркача.

Мцыри, будто мысли прочитал, развернулся:

— Капитан, я себя контролирую! Мне знаешь сколько лет? Сорок, капитан. Мне насрать, что ты там думаешь в голове.

И объяснил про бабок. Конечно, планировал пугнуть каких-нибудь лоботрясов или алкашей. Никак уж не божьих одуванчиков. Согласен, западло вышло. Согласен! Он не собирался, а одна бабка другой вдруг начала говорить, как много в Москве черножопых стало. Ну и не выдержал, ахнул гирей. Вот оно что.

Можно понять Сулейманова. Но «я себя контролирую» — явное преувеличение.

Почему с каркасов не прямо к Ленинградке пошел, а кругом через Песчаные? Тут циркач удивился, как его вычислили. Кругом пошел потому, что пройтись хотелось, скорости хотелось, разгона. А шарабан в ремонте. Так бы по Москве погонял. В рогатого сел потому, что он прямо вдруг перед носом остановился и двери, как занавес, распахнул.

А не был ли циркач на каркасах, на той же площадке за пару недель до события? Был. Когда тогда с киношниками ходили, запомнил эту площадку, а потом однажды сам ходил, да. Смотрел, примеривался, кинжалами думал в то же самое дерево попробовать.

— Места себе не нахожу, места, ты понимаешь, капитан, места не нахожу!

Чего тут не понимать.

— А вы не испугались тогда в машине?

Тут Тимур не понял. Настя Кох имела в виду, что если люди гирю оставили на заднем сидении, то не планировали ли они этой гирей-то водителя по голове. Тимур глянул на Настю Кох с легким презрением.

Но на прощание поцеловал ей руку. Пытался подарить кинжал. Настя Кох испуганно отказалась. Сулейманов тогда совершил незаметное движение, и кинжал, лежавший на протянутой ладони, полетел вдруг ему за спину и вонзился в олений лоб.

— Давно хотел выбросить, — сказал Сулейманов. — Идем, да? Провожу вас, выброшу.

Резко содрал со стены голову, вывернув шурупы со штукатуркой, сунул ноги в галоши с чебурашками, мгновенно натянул перчатки, подхватил голову… Кинжал изо лба все же вытащил, оставил дома.

Во дворе встретилась чета лилипутов, оба в желтом. Сулейманов пуганул их оленьими рогами, лилипуты шарахнулись, залепетали, Сулейманов подмигнул Насте Кох.

— Нехорошо, — сказал Покровский.

Хотел сказать «братьев наших меньших», но осекся, это тоже вышло бы нехорошо.

Сулейманов осклабился:

— Это друзья мои. Мы тут знаем, что хорошо, что нехорошо.

— Мог ведь впрямь угробить старушек, по голове попасть, — сказала Настя Кох, когда вышли из ворот.

Девочки прыгали по клеткам, одна в синем, другая в красном, другие девочки. Подъехала маршрутка от рынка, оттуда выгрузились горожане с сумками и авоськами, на их место загрузились порожние горожане.

— Опасная личность, — согласился Покровский. — Скажу Жуневу, пусть скажет Подлубнову, чтобы сказал кому-нибудь наверху, что неплохо бы циркачу экспертизу… А нам главное, что нет больше дела на каркасах, ура.

Бочка с квасом у метро «Аэропорт». Циркулировал слух, что среди наливальщиц кваса распространена забава дохлых кошек в бочки кидать, мстить на такой манер покупателям за свои зачастую незадавшиеся судьбы. Покровский изучил вопрос, про кошек оказалось неправдой, и технология периодической пропарки бочек в Москве вроде бы соблюдалась. Дальше, однако, разматывалась целая цепочка «однако»: однако не только внутренности бочки, но и кружки… не очень чисто их можно вымыть — однако иной раз Покровский все же позволял себе кружку, в жару очень приятно бывает, а когда положительная эмоция против вируса, то не факт, что вирус ее сборет, — однако сейчас не стал пить квас Покровский. Не так жарко, как в начале недели.

Кравцов и Настя Кох, однако, в удовольствии себе не отказали, Кравцов уговорил кружку за пять копеек, Настя Кох за три. Покровский глазел по сторонам. Ба, снова Птушко из «Гидропроекта», на сей раз с незнакомым милиционером. Идут-хохочут.

— Чего хохочете? — спросил Покровский.

Милиционер набычился было, но Птушко его опередил:

— Товарищ следователь!

Покровский не стал поправлять, что он не следователь.

— Анекдот про Штирлица! — сиял гидропроектировщик. — Штирлиц выстрелил в Мюллера, а пуля отскочила. «Броневой!» — подумал Штирлиц.

И сам по новому кругу захохотал, и милиционер заулыбался тоже.

Покровский обрадовал Птушко, что миссия его окончена, ибо чебурашка найден.

— Ух! Прямо как в рассказе «Честное слово». Вы меня с поста снимаете! А кто он? Молчу-молчу.

— А правда, что анекдоты про Штирлица специально в КГБ сочиняли, чтобы не было к апрелю новых анекдотов про Ленина? — спросила Настя Кох, пока ждали на стоянке такси.

— Это тебе кто рассказал?

— Лапин, знаете? Новый майор. Дядя Лены Гвоздилиной.

— Дядя?!

— Да, он дядя ее. Вы не знали?

Покровский не знал.

Приехали на Петровку, Жунева нет, Покровский спустился в столовую, съел морковный салат, стакан сметаны, пирожок с капустой (сухой, не доел). Обратил внимание, что Чуров, не дождавшись в лотке у раздачи маленьких ложечек, взял для своей сметаны большую. Напомнил Ивану Сергеевичу про подполковника Сиднева, который все ел ложкой, а тот, оказывается, созванивается с Сидневым, не забывает. Сиднев увлекся на пенсии рыбками, три аквариума завел. Покровский представил, как Сиднев из аквариума рыбок ложкой вылавливает… врасплох. В кабинете на столе большой конверт из архива — номер «Огонька» с интервью академика Харитонова об автопробеге. Ну да, как и говорили: ВАЗ выпустил миллионные «Жигули» в 1973-м, устроил автопробег, привлек знаменитостей. На ВАЗе по странам СЭВ! Академик Харитонов с сыном, сменяя друг друга за рулем ослепительно белой модели, домчали от Москвы до Берлина за два дня. С ветерком! Открыты братские границы для «Жигулей» — ну, это журналистская метафора. Границы, конечно, не открыты, но… Интересная, кстати, тема!

Заглянул к экспертам: вот те нате, Чернецов в томате. Да, как и сказал Голиков, и вторая икона фальшивая. А краска та же самая — в одной мастерской изладили обе копии. Хорошо. Но где оригинал? И был ли он? Можно ведь просто стилизовать икону в похожем стиле.

Расположился под фикусом, долго листал записную книжку. Очень далеки все знакомые от волшебного мира религиозной живописи… Ага, вот юристконсульт Ефремов, не самый близкий товарищ, но парень хороший и понимает кое-что в антикварах. Сразу ответил на звонок, не отказался пересечься прямо сегодня, отлично. Договорились ближе к вечеру покалякать в «Софии».

Жунев появился, сидел мрачный. Покровский догадался: давление из ЦСКА? Пришлось брать выше: Подлубнову звонили из Министерства обороны, интересовались судьбой Бадаева. Выразили уверенность, что в его отношении соблюдаются все меры социалистической законности.

— Смотри, как сразу Голиков вздрючился, — сказал Покровский. — Но ты знаешь ведь уже про экспертизу?

Жунев знал, конечно. В то, что Голиков мог Бадаева обмануть с иконой, он сразу не верил. Столько лет предан. Проще заплатить ему немножко, чем кидать. А теперь вот пытается Голиков Бадаева защищать.

— За себя боится Голиков! Если в иконе замазан, так вообще… Да и без того боится: Бадаев много про махинации знает. Говно в том, что они звонят по всем инстанциям. Проверяющие нагрянут, Бадаева придется им показывать. Он начнет заявлять…

— Наклевещет, что невежливо разговаривали, — предположил Покровский.

— Это ладно, кто ему поверит. Другое плохо: потребуют отпустить или предъявить обвинение, а мы не готовы.

— Так не надо было его задерживать!

— Иди ты знаешь куда, Покровский!

— Куда?

— А вот, кстати, со Скаковой новости.

Ну? Хватит уже вроде со Скаковой-то.

Оказалось, что постовой милиционер рано утром видел, как из двора тети и дяди Козлова украдкой выскочил, мелко оглядываясь, какой-то парень, на оклик не остановился, а припустил и исчез. По приметам похож на Козлова. Чуть позже местные менты зашли к дяде-тете, те насмерть перепугались, утверждали, что Генка не появлялся. Подозрительно?

— Ни хрена не подозрительно, — сказал Покровский. — Не наш клиент, бегает по огородам по каким-то мелким делишкам.

— Согласен, не наш, — вздохнул Жунев. — Но придут проверяющие. У нас нить на Козлова, а мы мало того, что не идем по нити, мы еще и прямой сигнал игнорируем. Надо проверять, короче. Ты чем занят?

— По иконе пытаюсь шарить. Договорился уже сегодня попозже.

— Может сгоняешь пока на Беговую, а? Давай уж добьем тему.

Покровский вздохнул. Спросил, не хочет ли Жунев узнать, чем закончилась поездка к джигиту. А Жунев, оказывается, уже успел все выспросить у Кравцова, информацию переварить и забыть. Сейчас бы на Беговую…

Ладно.

Покровский удачно был небрит и взлохмачен, попросил еще Марину Мурашову нарисовать ему под глазом синяк, взял у Ивана Сергеевича одежду — парусиновые штаны, старые свитер, куртку, кепку.

— Кто? — спросила тетка Козлова из-за двери.

— От Генки! Он книгу забыл!

Слово «книга» было призвано убедить тетку, что тут какая-то путаница скорее, чем опасность. Помолчала некоторое время. Потом:

— А Геннадия нет. Он к товарищу уехал на дачу, а куда не знаю.

— Да это я товарищ, я, — захрипел Покровский. — Саша, друг его. Он сегодня ночью приезжал за книгами. Зеленую забрал, а синюю, говорит, забыл на столе у себя!

Тетка замолчала. Осмысляла. Потом:

— Не было у него книг никогда!

— Да это мои! — хрипел Покровский. — Мои книги-то! Нужны срочно на даче. Синяя и зеленая. Генка специально за ними ночью приезжал, а одну не привез, забыл!

— А что он сам тогда опять не приехал? — спросила тетка.

— Да я на машине все равно в Москву ехал. Сосед мой, Мишка Фридман, ехал в Москву, и меня прихватил, — вот так пригодилась еще машина Фридмана, хотя и не сама по себе. — Ему надо все равно, Мишке, в вечернюю школу, а потом к тестю.

Обилие бессмысленной и потому правдоподобной информации сыграло свою роль.

— Не видала я книг-то у него. Могу глянуть.

— Да вы у него на столе посмотрите, синяя! Дайте мне ее просто! Дверь даже не открывайте. Просто синяя книга, он ночью зеленую взял, а эту забыл.

— Щас, — недовольно сказала тетка. Закрыла дверь, шаги удалились.

Потом приблизились. Дверь открылась. На цепочке, конечно.

— Ничего там нет!

— Алевтина Петровна, — сказал Покровский другим, нормальным своим голосом и вышел на свет. Теперь Алевтина Петровна его узнала. — Был, значит, Геннадий ночью. Вы цепочку-то снимите.

Отпираться было бесполезно, да и своего собственного смысла Алевтина Петровна в этом явно не видела. Сказал племянник молчать, ну и молчала, а если он сам себя где-то засветил, тут она не виноватая.

Но не знает она, не знает, на какой он даче. Вчера да, появился, поздно, заполночь. Секретно, сказал. Сказал, что взять кое-что надо. Но книг у него не было.

Пол нещадно скрипит, из старых паркетин торчат гвозди, дряхлая мебель. Облезлая табуретка с наимерзейшим усовершенствованием, с дыркой в форме рожка посередине седалища, чтобы удобно было переносить. Покровского всегда тошнило при виде такой конструкции.

— Ночью ничего не оставил?

— Да что ему оставлять!

— Портки-то постирать оставил, — донесся вдруг из приоткрытой двери в другую комнату мужской голос.

— Штаны… Я сама сказала, оставь штаны-то, вторые возьми. Он и рубашку переменил.

— А можно на них глянуть? — спросил Покровский.

— Глядайте, не замачивала еще, — тетка отлучилась в ванную и тут появилась со штанами и рубашкой.

Покровский пощупал ткань — есть что-то в кармане, картоночка перспективной формы… Билет на электричку! «Карманов — Москва-Ярославский», вчера в 23:30, а от Карманова до Москвы, наверное, минут сорок. В общем, к началу первого приехал, успел на метро домой, а с утра пораньше…

Ясно. В Карманов уж Покровский не поедет, отправит завтра коллег.

Доехал трамваем до Белорусского вокзала, медленно дошел пешком до «Софии». Козлов выпал из головы на втором же шаге, сознание заволокла икона, развалилась там, как Иисус на троне. Настоящая икона могла сгинуть у покойного антиквара, у мастера, которому антиквар отдал ее скопировать, у академика Харитонова, у Голикова… Или Харитонов и его сестра думали, что подлинный у них в семье Чернецов, а был у них — поддельный. Или только Харитонов думал, что настоящий, а сестра знала, что поддельный. Или сама подделала, понимая, что брат лапу наложит.

Многовато вариантов.

Ефремов оказался под курсом антибиотиков, алкоголя не пил, потому посидели недолго, какой-то час. Ефремов в общих чертах пояснил, что и как в Москве с антикварами. Про Пендерецкого сказал, что тот, разумеется, ничего подделать не мог — не те отношения в этих сферах, чтобы взять оригинал иконы, а вернуть пустышку. С какими мастерами Пендерецкий был связан, Ефремов не знал, вопрос деликатный, но можно исподволь что-то как-то попробовать провентилировать. О том, что какой-то неизвестный Чернецов на рынке всплыл, такого не слышно. Было бы слышно, тема громкая, еще разные детали… Что же, примерно ясно, в какую сторону рыть. Даже и версия начала складываться. По всему, это уже другое дело, в котором Бадаев фигурировать не будет.

Вечером слушал пластинки. Начал читать статью про полимеры, но быстро бросил. Так под музыку и заснул.

Бадаева до предъявления обвинения Подлубнов категорически велел допрашивать теперь только в присутствии министерских. А как предъявишь, появится адвокат из ЦСКА.

Дурацкая ситуация.

— Мы его пальцем не трогали, сами понимаете, — объяснил Жунев Подлубнову.

— Да хрен с ним с пальцем, — сказал Подлубнов. — Икону теперь с нас требуют. Прохор Чернецов у всех на слуху из-за фильма. Ну и потом, икона действительно сверхценная, подлинная реликвия.

— Следственные действия, значит, затрудняют, а икону требуют?

— С адвокатом, конечно, боксер больше правды про икону расскажет, ага.

Покровский с Жуневым возмущались, а Подлубнов не был склонен рассусоливать:

— Мужики, я такую слышал в министерстве формулировку, что икона в некотором смысле даже важнее ветеранок.

Жунев выматерился, Покровский этого не позволял себе в кабинете Подлубнова.

Всегда есть некоторый смысл, в котором что-нибудь одно важнее чего-нибудь другого, а есть другой некоторый смысл, в котором наоборот. Да, война отойдет в прошлое, тема ветеранов не будет стоять столь остро. Сейчас еще усугубляется тем, что льготы им налаживают параллельно с усилением дефицита, и зафиксированы уже в областных городах случаи, когда ветеранов гнали. Тех, кто пытался по льготам вне очереди. Вряд ли так же пышно будут отмечать пятидесятилетие Победы, столько воды утечет. А исторический православный супершедевр Прохора Чернецова — его ценность от эпох не зависит.

Но эпохи — пыль, искусство — тлен, религия — мрачный пережиток, а за старушек обидно.

Рассказать Подлубнову и Жуневу, что уже свинтилась версия судьбы настоящей иконы? Четкая рабочая идея, объясняющая все имеющиеся факты. Без единого доказательства, но оно так всегда поначалу.

Нет, рано рассказывать, и свинтилась не до конца, и Бадаев Покровского интересовал куда больше судьбы шедевра.

— Работаем — сказал Покровский. — Закинули пару удочек… День-два надо, чтобы понять, куда двигаться. Но вообще у нас убийца в камере, это тоже имеет значение.

— Согласен, — Подлубнов сунул в рот трубку. — Отпускать мы его не хотим, правильно? Значит, надо понять, что предъявлять.

Подлубнов трубку во рту пустую часами грызет и посасывает, воздух по ней туда-сюда гоняет — там же вся, так сказать, память трубки миллион раз выдута, все запахи вынюханы…

— Сто пятьдесят третью?

До пятерки с конфискацией, если доказать «коммерческое посредничество». Но не из чего пока не вытекает, что Бадаев хотел нажиться на продаже иконы, а не просто соседке помогал. По умолчанию советский человек соседке всегда помогает бесплатно, в иное суд не поверит.

— Сто восемьдесят первую?

Заведомо ложное показание — да. На прямой вопрос, были ли у Кроевской ценные вещи, ответил, что не знает, а сам в это время уже химичил с иконой. Часть первая, до одного года. Но на этот вопрос Бадаев отвечал давно: без протокола, без подписи. Считай, что и не отвечал.

— Сто сорок седьмая еще…

Мошенничество, завладение личным имуществом граждан или приобретение прав на имущество путем обмана или злоупотребления доверием.

Это зятю мертвой тещи впору пришлось: пытался приобрести права на квартиру путем обмана. А Бадаев, если ему Кроевская дала икону, доверием не злоупотреблял, по ее же просьбе переправил на экспертизу. То есть это не так, но тут-то нет свидетельств, кроме его слов.

Ничего, в общем, не решили.

Покровский не понял сразу, что это и есть Рейхстаг. Подумал, какой-нибудь бывший королевский дворец с повисшими перебитыми крылами — и почему-то огромный дощатый короб почти прямо по фасаду. Купола нет, вот что! Потому и не узнал, что нет купола. Отец видел его с куполом, в огне и дыму… Если видел, конечно. Покровский не знал, в какой момент штурма Берлина въехал в глаза отцу жаркий оранжевый шар, может быть, он и не увидел Рейхстаг… Или его надо писать с маленькой буквы? Да, лучше так: рейхстаг. За стеной, за проволокой… за границей. Зря «брали»? Видит око, да зуб неймет.

Фигурки постовых на фоне стены… Или Стены? Точеный силуэт собаки, уши торчком, спокойно сидит, ждет команды. Думает, что будет на ужин. А что там думать, каждый день одно и тоже — мясо, мясо… Порция мяса пожирнее уж, наверное, у служебной овчарки, чем у гэдээровского рабочего.

Предатель… пусть просто преступник. Преступник, который в этот момент точил карандаши, сидя на скамейке на Липовом бульваре, не раз, не два и не три в последние годы подходил к этой же точке близ Бранденбургских ворот, всматривался в Стену (совсем, кстати, невысокую, перемахнуть — полраза плюнуть, только дальше автоматчики), в серое и черное, сливающееся с горизонтом, здание рейхстага. Он знал, что на той, западной, стороне все меняется мгновенно.

Сразу, мгновенно, абсолютно и навсегда.

Начиная с того, что с той стороны можно подойти к рейхстагу вплотную. Вот он скоро и подойдет. Неизвестно зачем, конечно, но просто подойдет, символически подойдет, просто потому, что подойти — можно. Любимый канцелярский магазин прямо на Липовом бульваре, рядом с витриной Комитета свободной немецкой молодежи, который выставил свои «новые обязательства». Преступник проверил, проходя мимо, не затруднит ли его этот экзотический срез немецкого языка — нет, все яснее ясного, такие же дурачки, как советская «свободная молодежь». Советская-то еще и поумнее, не называет себя хотя бы свободной, называет коммунистической. Карандаши здесь на любой вкус, мягкие, твердые, любой длины, любого оттенка, сбегает по стеллажу полсотни градаций черного. Но преступник знал, что на той стороне, за Стеной этих оттенков — полтыщи.

Покровский в этот момент любовался зеленной лавкой. Помидоры и такие, и сякие, и третьи. Яблоки красные, розовые, белые, зеленые, золотые. Темно-фиолетовая капуста, неприятный цвет, не наследие ли фашизма… Но мы же в ГДР. Ящички аккуратные, как витрины в музее. Это вообще непонятно, что за овощ, каждая штучка при этом в отдельной бумажке, и может не овощ, а фрукт.

Преступник купил два разных черных и красный, точилку в форме свинки, пошел на бульвар, остро оточил все три карандаша. Этот странный липовый цвет, запах меда и одновременно навоза, летний дурман. Вытряхнул очистки из точилки, несколько штук отнес ветер. Покровский — ему через несколько минут передадут преступника Томас и Лукас — пройдет тут и не заметит, что наступил на карандашную стружку.

— То есть ты предателем его не считаешь? — нервно спрашивал накануне отлета Покровского из Москвы Жунев, запускал зажигалку крутиться на плексигласе стола. Сильно закрутил, со свистом, она даже воздух, показалось, гоняла вместо вентилятора.

— Ну… Предатель это все-таки что-то другое, — пожал плечами Покровский. — Мы так все слова истреплем.

— Тебе предателя жалко?

— Я просто о слове!

— Будь твоя, твою мать, воля, Покровский, ты бы вообще ему позволил исчезнуть!

Скрыться-раствориться. В небе над Берлином, в струях фонтана на Александровской площади… Ах, нет, в струях какого-то другого фонтана. Это для Покровского Берлин начнется и закончится на восточной стороне. Оранжевые мусорные баки, смешные красные и зеленые человечки в глазницах светофора. Те же скамейки, элементарная вещь, а как ловко усовершенствованы: нет, в сравнении с нашими, одной или двух поперечных балясин. Садишься и понимаешь, что правильно нет, спина на это место не опирается, лишний расход древесины. Люди одеты поразноцветнее. Афиши певца, какой-то Schöbel… почти шнобель. Покровский не станет интересоваться, что он поет, а купит себе в Москву две-три классические пластинки.

Посмотрели (преступник вблизи, Покровский с бульвара из-под липы) на смену караула у Новой Караульни. Мелькают белые перчатки, синхронно взлетают ноги в вороных сапогах, раздается почему-то звон колокольчиков, два солдата выдвигаются из строя так четко и резко, будто их выдернули оттуда резинкой, идут, как плывут-летят, по невидимой линии, тормозят йота в йоту, даже и тютелька в тютельку перед носками сапог часового. В темной глубине Караульни мерцает на могиле неизвестного узника концлагеря Вечный огонь. Сейчас Покровский огня не видел, поскольку смотрел наискосок, но утром он уже проходил мимо Караульни.

Не все тут так строго и торжественно. Ребята из полиции ГДР, напротив, практически все с расстегнутыми верхними пуговицами, улыбчивые, расслабленные. Были рады советскому коллеге. Сначала, конечно, сдержанно встретили, но быстро поняли, что нормальный парень. Кто-то высоко наверху решил, что дело закончат не КГБ со «Штази», а наше МВД в сотрудничестве с восточногерманским. Из рекламных соображений: собираются в газетах освещать эту поучительную историю. Задержать злоумышленника поручили простому капитану с Петровки, который начинал эту охоту в Москве и чей отец штурмовал этот город тридцать лет назад. От «Штази» парень, конечно, приставлен, балагур Томас, все время рядом, но формально руководит операцией полиция. Лифты у них там в министерстве без дверей, едут открытые кабинки одна за другой, на ходу в нее заходишь, забавно, а сотрудницы все в юбках короче, чем самая короткая у Лены Гвоздилиной. Зато при такой конструкции некуда кабинке провалиться, а вот недавно в Марьиной роще в новом доме… Ладно.

Несколько фотографий во внутреннем кармане пиджака, кто-то из этих людей должен выйти на связь с объектом. Лотар Вигерт, Петер Шмидт, Дитмар Кепке. Как на подбор — скуластые блондины с решительным взором, хоть завтра на работу в гестапо. Проводники. Не в нашем, конечно, железнодорожном смысле. Переправляют беглецов через стену, с Востока на Запад. Десятки у них, оказывается, способов — по земле под капотом автомобиля, по воздуху в метеозонде, под землей по заброшенным коммуникациям. Коллеги не очень подробно рассказывали, тут Покровский их понимал. Вообще, если любой человек приблизится к объекту на улице — возможно, это связной от проводников… Боевая готовность. Никто пока не приближался.

Будь его, Покровского, воля, стал бы он ловить такого, и даже не «такого», а конкретно этого преступника? Может и прав Жунев, мог смалодушничать Покровский. Как минимум, долго бы думал, прежде чем решил, что надо ловить.

— Это же глупость, что человек не может жить там, где хочет, — сказал тогда Покровский. — Ленин вон в Швейцарии жил, это тебе как-то навредило?

— А то! Два процента партвзносов каждый месяц с зарплаты отстегиваю, — ответил Жунев, доставая коньяк. — И хорошо, что кроме меня тебя никто не слышит.

— Ты сам посуди…

— Я бы, может, и посудил, — перебил Жунев, — если бы он один побежал, без Прохора Чернецова. Как тот индивидуум, что с парохода прыгнул и вплавь сто километров, никакой иконы в трусах. Это я понимаю, мужик. А этот в говне, главное, моченый, не останется там без работы… Не останется?

— Нет, конечно! Он очень ценный специалист.

— И бежал бы без иконы! А ты его, скота долбаного, защищаешь.

— Я не то что защищаю…

В общем, да, что защищать. Не им принимать решение. И насчет иконы Жунев прав.

Высокое чистое небо, все шло по плану — по харитоновскому плану, о котором Покровскому и коллегам уже было известно от профессора Хорста Кляйна. У этого Кляйна дома хранился портфель с подлинной иконой Прохора Чернецова, которую академик вывез в ГДР давно: под сидением юбилейных «Жигулей» по ходу автопробега.

Передача портфеля, вернее, обмен одного на другой точно такой же. По классическому сценарию: почтовое отделение, заполнение телеграммы. Поставил Кляйн портфель рядом с Харитоновым, а ушел с другим портфелем, будто бы перепутал. Молодец Кляйн, долго потом еще будет приносить пользу демократическому отечеству, сначала живым, выполняя разные полезные поручения, потом полуживым от страха, когда ему скажут, что надо поучаствовать в съемках учебных фильмов на благо народа в клинике «Шарите», потом, по ходу этих довольно-таки смелых в медицинском смысле экспериментальных съемок, полумертвым. Наверное, и мертвым как-нибудь послужил, не выкинули же просто тело практичные немцы. Впрочем, это все уже за пределами компетенции Покровского.

Вечером, после успешного завершения операции (а допрос преступника немецкие товарищи, начав в половине шестого, в шесть с окончанием рабочего дня аккуратно обрубят, не успев даже пройти объективку, формальные вопросы), Покровский с Томасом и Лукасом пойдут в пивную есть сосиски с капустой и пить пиво, которого Покровский в целом не уважал, но тут присоединился с большим удовольствием. И там будет в туалете висеть плакат фильма про Джеймса Бонда, агента 007, и на плакате агент стоит, расправив плечи, из-под пиджака выглядывает рукоять пистолета, вид у него очень презрительный, но лоб высокий, что у твоего Аристотеля. Вот таким себе представлялся, наверное, идя по Берлину с драгоценным портфелем, академик М. А. Харитонов.

Но когда академик увидел вдруг перед собой Покровского на фоне памятника мужику на коне, примерно напротив которого во дворе университета фашисты жгли книги, он выглядел совсем по-другому.

Шея оказалась какая-то птичья у него вдруг, и щеки стали прямо на глазах отвисать, и язык даже полез изо рта. Попытался пихнуть портфель в руки «проводника», но тот, человек более опытный, уже зафиксировавший, как много возникает специфических людей по всем краям зрения, решал свои проблемы: презрительно оттолкнул портфель, посмотрел с недоумением: кто этот, чего надо…

— Hast du die Münze fallen lassen? — спросил он академика буквально три минуты назад.

Академик вздрогнул, хотя ждал этого вопроса. Похлопал себя по карманам, ответил по-немецки, что, возможно, и уронил ничтожную эту монету, die Münze.

— Вы русский СССР? Я говорить по-русски! Показать вам наш великолепнеше хаупштадт? — обрадовался проводник и добавил шепотом: — Просто изображайте туриста.

Прошли они вместе не более двадцати шагов. Fallen lassen! Не «уронили» монету, а «позволили падать», «освободили упасть»… До чего же красивый язык!

Волна адреналина, неимоверный Липовый бульвар, настоящий суперпроводник рядом, ручка портфеля, как рукоятка кинжала… И бздымс, и все. Сантиметров на десять ниже стал за полсекунды знаменитый академик. Так что же, пожалел Покровский предателя в этот момент?

Наоборот, уже не пожалел. Уговорил себя ученый, что можно украсть у сестры икону, а теперь скукожился, согнул плечи, а не расправил. Ладно украл, ладно скукожился, но ведь и то и другое. Один раз — бывает. Два раза — извини, академик.

Покровский в глубине души был жестоким человеком, но утешал себя тем, что помнил об этом, а также тем, что знал, что это лукавое утешение.

В этот момент академик все же расправил плечи. Смотрит и на проводника, и на Покровского, и на приближающихся сероглазых молодых людей с гордостью и презрением. Трясется весь от страха, а голову старается держать высоко. Сплюнул бы, да не привык так поступать — воспитанный.

Понял, как выглядит со стороны, эстетическое чувство взыграло. И мировой шедевр в портфеле… Перед Прохором стыдно.

Или понял, что согбенная поза ничего не изменит.

Да, так лучше. В конце концов, какая кара ждет опростоволосившегося академика? Он по-прежнему наверняка будет заниматься любимой наукой, густо есть и сладко спать, мозг его нужен Стране Советов, и потому его не лишат витаминов. Поселят его в худшем случае в уютной шарашке, а то и в просторной квартире на окраине какого-нибудь большого города, а то и на правительственной даче, зависит, насколько важные для государства задачи наловчился щелкать академик Харитонов. Да, из шарашки не выпустит вахтер, из квартиры неприметный человек, круглосуточно дежурящий на лестничной клетке, с территории дачи — злая собака. Но баланды с протухшим мясом, ручной пилы на сорокаградусном морозе и унижения, которому всякий уважающий себя уголовник обязан подвергать в тюрьме вшивого интеллигента — этого не узнает академик М. А. Харитонов.

Жалко академика или не жалко, после того как он расправил — попытался хотя бы! — плечи, скажи, Покровский! Жалко, конечно, что за дурацкий вопрос. И без того было жалко. Всех людей жалко.

Икона… Что икона? Да, Покровский тоже, разумеется, полюбовался, подержал в руках, даже понюхал краску, вот он, наконец, подлинник Спаса в силах, из-за которого пролито столько крови.

Золотой круг, синий овал, черный ромб, красный квадрат, светлое чело… Книга, лопающаяся от вековой мудрости. Прислушался изо всех сил к себе Покровский, не ёкнет ли, не звякнет ли… Нет, не ёкнуло и не звякнуло.