…Неспокойная голубая волна

Всё бежит, всё бежит, не кончается.

Море Белое, словно чаша вина,

На ладони моей качается…

Да, знаю, в оригинале поётся про Чёрное море. Но что я могу сделать, если сейчас за бревенчатыми стенами, в какой-то сотне метров бьются в серые покатые валуны берега волны, и мерный их плеск отзывается в дешёвенькой ленинградской гитаре едва уловимым гулом, который можно почувствовать, лишь положив ладонь на фанерную деку? Так что — да, именно Белое море, а точнее — Ругозерской губы, глубоко врезающейся в карельский берег со стороны Кандалакшского залива, где в крошечной бухточке, на высоком, взбегающем к сопкам, берегу расположились домики Беломорской Биостанции МГУ.

Мы — я и Володя Зинченко, мой матрос, сидим в предбаннике и предаёмся самому, что ни на есть, безудержному кейфу. Баня вообще-то, немаленькая — в ней ежевечерне услаждают свои утомлённые телеса горячей водой и мочалами сотрудники ББС и многочисленные студенты, приехавшие сюда на полевую практику. Обычно помывочные процедуры продолжаются часов до одиннадцати вечера, после чего баньку запирают — но сегодня персонально для нас сделали исключение. Мы пришли из Нильмогубы, куда возили группу второкурсников с аспирантом — собирать образцы беспозвоночных. Вода там –как, впрочем, и вдоль всего побережья — такая прозрачная, что с борта судна свободно видны на глубине десятка метров маленькие морские звёзды, струящиеся многометровые чёрно-зелёные полосы ламинарий, слегка колышущиеся в придонном течении, а так же висящие в толще воды странные прозрачно-хрустальные создания длиной примерно в палец. Их студенты вылавливали сачками на длинных ручках и помещали со всеми предосторожностями в банки морской водой.

За этим увлекательным занятием мы немного позабыли о течении времени — здесь, на Беломорье, ближе к концу лета сделать это особенно легко, поскольку солнце висит над горизонтом чуть ли не круглые сутки, и восемь вечера в плане освещённости мало отличается от половины одиннадцатого. В итоге на ББС мы пришли только к десяти вечера — пришвартовались, выпустили на пирс уморенных качкой студентов, а сами без перерыва на ужин принялись таскать из прибрежного сарайчика коробки, ящики с запасом провианта для наших «отпускников» на острове Костьян. Назавтра, рано утром, «Штральзунд» отправится туда. Не самый долгий и сложный переход — однако подготовиться, загрузиться, долить в бак запас солярки, проверить масло в дизеле следовало с вечера. В итоге, когда мы, наконец, добрались до студенческой столовой и проглотили оставленный для нас дежурными девчонками-второкурсницами ужин, банька уже опустела, и пришлось долго уговаривать истопника Макарыча, чтобы он пустил двух усталых пахарей моря погреть после трудового дня свои косточки. И не только паром — не имея никакого алкогольного профита с планово омывающихся в бане студентов (сухой закон на ББС не то, чтобы строг, скорее, избирателен), резонно рассчитывал получить недостающее от нас. А я что, я ничего -как говорил Александр Васильевич Суворов, «Портки последние продай, а после бани выпей!» А нам и продавать ничего не надо: в настенном шкафчике, в крошечной каютке «Штральзунда» припрятаны две бутылки буржуинского питьевого спирта «Рояль» — и мы, отправляясь на берег, конечно, не забыли прихватить ту, что была уже почата.

…Я все думаю об одном, об одном,

Словно берег надежды покинувши.

Море Белое, словно чашу с вином,

Пью во имя твоё, запрокинувши…

Гитара в моих руках умолкла — я потянулся за стаканом и обнаружил, что он пуст. Володька встряхнул бутыль — там прозрачная девяностошестиградусная отрава плескалась на самом донце. Рядом в большом стеклянном графине ядовито желтела запивка, набодяженная из трёх пакетиков лимонадного порошка «Зуко» — вся наша роскошь на сегодняшний вечер, если не считать открытой банки с килькой в томате и половины буханки серого хлеба, накромсанного толстыми неровными ломтями. Нож, которым была проделана эта операция, лежал тут же — характерная зоновская финка с наборной ручкой из цветного плексигласа и вогнутого от частых заточек лезвия. Её я выменял неделю назад у рыбака в Пояконде на две бутыли «Рояля», и теперь она выполняла, за неимением другого инвентаря роль четырёх столовых приборов, а заодно, и открывашки.

Нет, не подумайте, что мы вчетвером (компанию нам составили две нимфы-лаборантки, закутанные в экономные простынки) вот так, с ходу одолели три четверти литра чистого –почти половину пришлось отлить упомянутому Макарычу, и теперь Володька, под обиженными взглядами «собутыльниц» разливал оставшиеся крохи огненной воды по стаканам.

Нет, ну это никуда не годится — так хорошо сидели, и на тебе!.. Я отложил гитану и зашарил вокруг в поисках одежды, более существенной, чем махровое полотенце, обмотанное вокруг чресел.

— Сиди уж! — буркнул Володька и встал. Полотенце его при этом свалилось на пол, вызвав хихиканье нимф, но он не обратил на это внимания — натянул на голяк брезентовые рабочие штаны и босиком пошлёпал к выходу.

Баня была спланирована по-дурацки — чтобы попасть на улицу из маленькой «комнаты отдыха», где мы предавались излишествам нехорошим, надо было миновать помывочную, а потом и предбанник. Туда-то и направился мой напарник, а парой секунд спустя из-за двери донёсся гулкий шлепок, болезненный вопль и рассыпчатая матерная тирада.

В помывочной нашим глазам (нимфы, разумеется, кинулись вслед за мной) предстало прискорбное зрелище: Володька сидел на залитом водой кафельном полу и обеими руками держался за голень. Обмылок, на котором он поскользнулся, валялся тут же, рядом.

— Кажется, ногу сломал. — виновато сказал он. — Помогите добраться до медпункта, а?

Я не представился? Меня зовут Сергей, Сергей Баранцев. Москвич, неполные двадцать восемь лет, закончил один из столичных технических ВУЗов по специальности, которая не имеет отношения к тому, о чём дальше пойдёт речь. Ещё в школе увлёкся фантастикой — перечитал всё, до чего смог дотянуться дома, у многочисленных приятелей и даже в читальном зале столичной Некрасовской библиотеки, куда специально записался специально ради этого. Параллельно занимался всякой ерундой — с точки зрения моих родителей, разумеется: ездил на слёты КСП, позанимался в институтской парусной секции, и даже приобрёл на деньги, заработанные в абаканском стройотряде после третьего курса парусный разборный катамаран. На нём я каждое лето выбирался сначала на Московское море, потом на Селигер, Ладогу, Онегу, а там дело дошло и до вылазок посерьёзнее, вроде Белого моря. Параллельно со своими друзьями по московскому КЛФ-у (если кто не в курсе, это расшифровывается, как 'Клуб любителей фантастики) совершил несколько походов на ялах — больших парусных шлюпках, оснастка которых, как мне объяснили, не менялась последние лет двести. Друзья руководили подростковым парусно-туристическим кружком, так что уже к концу первой полуторанедельной вылазки я управлялся с раритетными снастями и тяжёлыми вёслами, рукоятки которых были залиты для баланса свинцом, не хуже их несовершеннолетних подопечных.

Время шло; институт я закончил и даже год поработал по распределению в одном из московских «ящиков» — так, если кто не помнит, именовались тогда разного рода секретные НИИИ, работавшие на нужды оборонки. Страна успела измениться до неузнаваемости — сначала грянула перестройка с её антиалкогольной кампанией, кооперацией и прочими радостями демократизации и ускорения. Что до меня — то я к тому времени успел накопить немалый опыт в «самиздате», и не в том его сегменте, что был посвящён Солженцыну, Шаламову, «Доктору Живаго» и прочим светочам демократии — а в другом, тиражировавшем на тех же полупрозрачных листочках под множество слоёв копирки шедевры западной фантастики в самопальных переводах: «Звёздных королей» Гамильтона', «Дюну», Фрэнка Херберта, «Хроники Эмбера» Роджера Желязны, толкиеновского «Властелина Колец», причём в полном варианте, все три книги, а не одни только вышедшие в 83-м в Детгизе «Хранители», и много ещё чего другого. Особых прибылей я на этом полуподпольном бизнесе не имел, да и не стремился — занимался им для того, чтобы иметь возможность самому читать без особых затрат. Но теперь, когда понятия о законности неожиданно сместились, и книгоиздательство из государственной монополии и столпа идеологии неожиданно сделалось вотчиной кооператоров — я сбежал из своего «ящика» и очертя голову кинулся в мутный омут нарождающегося книжного бизнеса.

Чего только не выпало тогда на мою долю: и лотки на Кузнецком мосту, где торговали самопальными изданиями на скверной бумаге и с ещё более скверными переводами; и пересылки пачек книг из алма-атинских, ташкентских и кишинёвских издательств с проводниками плацкартных вагонов; и торговая точка на стадионе «Динамо», превращённом в самый крупный в столице оптовый книжный рынок. Каюсь, закрутившись в этих своих заботах, я совершенно пропустил и разгул демократии конца восьмидесятых, и путч девяносто первого, и танки на Тверской и последовавший за всем этим крах СССР. В итоге, претерпев несколько обидных фиаско на книжно-коммерческом поприще, едва не лишился за долги квартиры, к девяносто третьему я прочно осел в одном из только-только народившихся частных книжных издательств. Здесь и начинается дорожка, приведшая меня через два с половиной года в баньку на берегу Ругозерской губы Кандалакшского залива Белого моря.

Издательство, носившее название «Аргус», было совсем маленькое и занимало один этаж неприметного особнячка где-то в районе Новосущёвской улицы. Коллектив его состоял на две трети из хорошо знакомых друг с другом людей — сплошь выпускников МГУ, по большей части, Физфака и Биофака. Я же, закончивший другой ВУЗ, был в этом сообществе своего рода белой вороной, прибившись туда благодаря старым КСП-шным знакомствам — однако, неплохо вписавшийся в эту своеобразную среду. Как это ещё случалось в начале девяностых, директор и владелец издательства был полон прекраснодушных идей насчёт коллектива единомышленников, общих целей, заключающихся в издании самых качественных книг с наилучшей редактурой, замечательно оформленных, уложенных в тщательно подобранные серии. И никакой погони за прибылью, а одно только стремление нести разумное доброе, вечное — продолжать, или сами дополните список? Всякий, кто хотя бы в общих чертах помнит состояние тогдашнего книжного рынка, сразу скажет, что всё вышеперечисленное есть верный путь к разорению. Так, в итоге, надо полагать, и вышло; однако некоторое время «Аргус» вполне себе безбедно существовал и действительно выпускал замечательные книги. Сборники поэтов-бардов, сказки и мифы в чудесных иллюстрациях, отечественные фантасты вроде мало кому известных тогда Лукьяненко и Олди — а ведь это мы, помнится, чуть ли первыми выпустили «Путь меча», «Рыцарей сорока островов» и «Лорда с планеты Земля»…

Издательство, как я уже упоминал, было маленьким, камерным, сотрудники в массе своей люди молодые, неженатые, не растерявшие романтических иллюзий — соответственно, инравы там царили самые, что ни на есть, дружеские. Каждый занимался тем, что под руку попадалось — мне, например, кроме основных обязанностей редактора приходилось одно время заведовать складом готовой продукции. Свободное же время нередко проводили вместе — не в буйных вечеринках с водкой и девицами, а в традициях своей студенческой юности, на КСПшных слётах, бардовских концертах-квартирниках и, конечно, в турпоходах, в том числе, водных. Во время одного из кратких периодов благоденствия гендиректор Аргуса' Лёша Волков вбухал изрядную часть заработанных деньги — куда бы вы думали? Нет, не в новую иномарку, не на личный банковский счёт, и даже не в расширение дела — а в приобретение на судоверфи в беломорском городке Соломбала двух прогулочных парусно-моторных ботов «СОЛ-860». Эти небольшие, но очень ладные судёнышки, длиной одиннадцать метров с практическим водоизмещением около пяти тонн, несущие кроме слабосильного дизелька парусную оснастку, стилизованную под старину, строились на основе проекта беломорского рабочего баркаса типа «дори», и вмещали по пять-шесть человек команды и пассажиров. Стояли купленные дорки на Беломорской биостанции МГУ, знаменитой ББС, где у многих наших имелись прочные дружеские, а то и семейные связи — и согласно директорской задумке именно там должны были проводить летние отпуска большая часть сотрудников. Так оно и получалось уже два года: к концу июля издательство вымирало, и вся наша братия во главе с гендиректором отправлялись на Белое Море наслаждаться жизнью — как это следует делать в понимании советского интеллигента разлива восьмидесятых годов. То есть: парусные походы, песни под гитару, рыбалка, грибы и ягоды на бесчисленных островах-лудах Кольского берега, и прочие удовольствия. Сейчас, пока мы предаёмся излишествам в баньке, наши «отпускники» сидят на островке Костьян, самом, наверное, примечательном и живописном в проливе Великая Салма. Место это, и впрямь, замечательное — берег собственно Костьяна нависает над узким проливом скальной стеной высотой с шестиэтажный дом; если подняться наверх, то взорам твоим откроется потрясающий вид, и к тому же, можно будет утолить жажду чистейшей дождевой водой, скапливающейся в каменных ваннах. Противоположный берег безымянного островка прогибался крошечной бухточкой, оконтуренной песчаными пляжами, и если переплыть туда на резиновой лодке — можно вволю побродить в отлив по серому песку литорали, поковырять палкой песчаные пирамидки червей-пескожилов, пособирать для дальнейшего высушивания на нагретых солнцем валунах морские звёзды.

На самих островах черники; вдоль кромки воды, там, куда доходит прилив, волны выбрасывают на сушу брёвна, вынесенные в Белое море Северной Двиной. Древесина их за долгие годы и даже десятилетия превратились в труху, и на этом питательном слое произрастает прорва подосиновиков — их столько, что мы в какой-то момент стали брать только шляпки. А если зайти подальше вглубь острова, то в поросших сосенками низинках между каменными замшелыми лбами попадаются полянки лисичек, эдакие рыжие лужицы, и с парочки таких можно заполнить доверху ведёрко. Так что отпускники наши оттягиваются от души: гуляют, рыбачат, собирают грибы, ягоды, вечерами поют у костра под гитару. А я с удовольствием выполняю при них функции извозчика на одной из дорок, «Штральзунде» (вторая в соответствии с известной балладой, носит имя «Сполох») хожу на ББС и в Пояконду, перевозя тех, у кого отпуск закончился или, наоборот, новоприбывших, а так же доставляю припасы. Вот, как сейчас, когда в трюме «Штральзунда» дожидаются завтрашнего рейса два мешка картошки, третий, бумажный, на двадцать кило, с вермишелью, рогожный мешок, полный рыхлых кирпичей серого хлеба скверной местной выпечки, ящик китайской тушёнки «Великая стена» — и, конечно же, дюжина литровых бутылей упомянутого уже «Рояля». Спирт, надо сказать, я вёз не только и не столько для употребления вовнутрь (народ в 'Аргусе подобрался на удивление непьющий), сколько в качестве обменного фонда при расчётах с местными рыбаками, у которых мы брали треску в бочонках, слоями переложенных каменной солью и лаврушкой, и свежеподсоленную красную рыбу. Эти деликатесы и составляли вместе с грибами основу нашего белкового рациона — остродефицитную тушёнку везли больше по инерции, для немногих имевшихся противников рыбного меню.

И вот, называется, сходили, доставили провиант! Володька угодил на больничную койку всерьёз и надолго — ББСовская врачиха после краткого осмотра покачала головой и заявила, что голень сломана в двух местах, причём один из переломов очень скверный, так что пациента требуется срочно доставить в райбольницу, в Кандалакшу. Ну, это была уже не моя забота — туда раз в три-четыре дня бегал катер-буксир, приписанный к ББС, о Володьке позаботятся. Но груз на острова следовало доставить, причём, чем скорее, тем лучше. «Сполох» стоит в Пояконде на переборке дизеля, имевшаяся на «Штральзунде» карманная рация до Костьяна не добивает, а мы и так уже задержались на сутки с лишним, выполняя просьбу ББСовского начальства сходить со студентами в Нильмогубу, на отбор придонной живности. Лёша Волков, надо полагать, уже начал волноваться, так что идти, несмотря на вопиющий недокомплект личного состава всё же придётся. По всем правилам, такому судну требуется не меньше трёх человек команды, и можно, конечно, поискать добровольца среди студентов. Таковой, несомненно, найдётся, ещё и очередь выстроится из желающих, да доцент, руководитель студенческой практики наверняка пошёл бы навстречу, отпустив счастливчика денька на три-четыре. Но увы, подходящей кандидатуры вот чтобы так, с ходу, у меня не было, а брать кого попало не хочется — если что, потом себе же дороже выйдет.

Ну, это не беда, случалось мне ходить на дорках и в одиночку — не самое простое занятие, но днём, в хорошую погоду, если не ставить паруса, а обойтись дизелем, справлюсь. Местный фарватер, весьма, надо сказать, переменчивый из-за приливных и отливных течений, я выучил неплохо, к тому же наиболее хитрые места были, как положено, обставлены вешками и створовыми знаками в виде обрешеченных деревянных пирамид и треугольников, высящихся на берегу.

Всё, решено, иду! Я попрощался с нимфами — чуть более, чем братский поцелуй (увы, сейчас мне не до любовных утех, надо выспаться хорошенько) — и я, зажав под мышкой гитару, бреду, мурлыча под нос недопетую давеча песенку, к пристани — там, на мелкой приливной зыби покачивается и поскрипывает кранцами о края пирса верный «Штральзунд».

…Неизменное среди стольких морей,

Как расстаться с тобой, не отчаяться?

Море Белое на ладони моей,

Как баркас уходящий, качается…

Ну, люблю я Окуджаву, что тут поделаешь!..

Веха, гладко обструганный длинный шест, наискось торчащий из воды, неторопливо удалился назад — между ним и правой скулой «Штральзунда» осталось не больше метра чистой воды. Судя по остатка чёрно-белой разметки, сохранившейся на шесте, прилив сегодня был довольно высокий и находился, похоже, на самом пике. С одной стороны это было хорошо — приливные течения в салмах (так на Беломорье называют проливы между бесчисленными островками и материком) сейчас ослабли, глубина на фарватерах наибольшая, а значит, риск сесть на мель минимален. Если, конечно, не зевать, и в точности следовать указаниям самопальной карты и навигационных створовых знаков, то и дело мелькающих по берегам. Что я и делал, причём весьма старательно — меньше всего мне хотелось сейчас подобных приключений. Конечно, скорость у дорки невелика, узлов шесть от силы, и днище скорее всего, не повредишь, но если киль увязнет в донном песке, и не удастся сразу же, дав задний ход, освободиться — всё, пиши пропало. Придётся в течение многих часов дожидаться нового прилива, который снимет увязшее судёнышко с мели — а перед этим надо будет ещё и выпрыгнуть за борт и по грудь в воде подпирать судно с боков специально заготовленными на такой случай жердями. Если не сделать этого — на пике отлива судно ляжет на борт, а подобные фокусы никогда не заканчиваются ничем хорошим — срывается с мест всё, что не было прикручено, приколочено или привязано; перемещаться по палубе становится возможно лишь на четырёх точках, на обезьяний манер, и к тому же, стоит подняться хотя бы небольшой волне — беспомощное, подобное выброшенному на берег дельфину, судёнышко начинает нещадно колотить и швырять о песок и донные камни.

Установить подпорки в одиночку нелегко; вода даже сейчас, в конце июля, прогревается в лучшем случае градусов до десяти, а провести в ней придётся часа полтора. Единственный шанс не свалиться после этого с жесточайшей простудой — это как можно скорее переодеться в сухое, выцедить полную кружку коктейля «Кровавый Мороз» (адская смесь спирта «Рояль» и кетчупа, приправленная четвертью ложки молотого красного перца), после чего завалиться в каюту спать — потому как до начала прилива заняться всё равно нечем…

Но я отвлёкся, простите. Итак, сначала из-за сосенок, выплыла решётчатая пирамида высотой примерно в два человеческих роста, сколоченная из узких реек. Несколькими секундами позже появилась и вторая, метрах в ста в глубине острова, на высоком каменный лбу. Как и первая пирамида, эта когда-то была выкрашена чёрными и белыми полосами, но теперь облупившаяся и под действием беломорских дождей и ветров приобрела равномерный грязно-серый цвет.

Так, теперь важно не пропустить момент… я выждал, когда нижняя и верхняя пирамиды почти совместились в линию, так, что одна стала точно над второй, и налёг на румпель. Надо сказать, что штурвала на дорке нет — большим деревянным пером руля управляют при помощи длинного, прихотливо изогнутого румпеля, в который рулевой упирается обычно пятой точкой и правит непринуждёнными движениями бёдер. Так и поступил сейчас — нос «Штральзунда» быстро покатился влево, я чуть подправил курс так, чтобы пирамиды удерживались на одной линии, «состворенными», и бросил взгляд на карту.

Если кто-то полагает, что это нормальная судоходная карта, с отмеченным крестиками шельфом, проставленными глубинами и прочими навигационными премудростями — то он слишком хорошо о нас думает. Нет, это был обычный лист бумаги, на котором то карандашом, то ручкой были старательно нанесены конфигурации фарватера, контуры луд (так тут называют небольшие островки, порой просто каменные плеши, уходящие под воду в приливе) и линии близкого берега. Вехи и створовые знаки нанесены на эту карту с особой тщательностью' пачка таких листов, запаянных при помощи электрического утюга в полиэтилен, и составляет нашу «лоцию», а вместе с простеньким ученическим компасом (который, впрочем, ни разу ещё не понадобился) и туристическим биноклем «Беркут-10» салаватскогооптико-механического завода — весь наш набор навигационных инструментов. Никаких тебе радиолокаторов, эхолотов и прочих технических премудростей — одна только книга англичанина Боба Бонда, что хранилась в каюте, на особой полочке рядом с толстым томиком «Моби Дика» — в свободное время я частенько листал этот справочник, оставляя бессмертное творение Германа Мелвилла на вечер, когда выкраивал полчасика перед сном на чтение.

Была, правда, ещё рация, даже две. Одна армейская, переносная, в зелёном металлическом ящичке, с длинной коленчатой антенной, а другая — пластиковая мыльница японского переговорника «Панасоник», составлявшая нашу гордость. Армейская рация почти работала — то есть её можно было заставить действовать, но это выходило далеко за рамки моего знакомства с радиоделом. Японская же игрушка плохо ловила среди луд и береговых сопок, а потому практически всё время приходилось обходиться без связи. Впрочем, я не жаловался — привык, и даже находил в этом некую прелесть. Молчащие рации лишний раз подчёркивали почти полную оторванность от цивилизации — можно было идти вот так час, два, сутки, и за это время не встретить следов человеческой деятельности, за исключением редких низеньких избушек рыбаков, сколоченных из жердей рам, на которых сушат ламинарии, да упомянутых уже вех и створовых знаков. Кое-где попадались высокие, потемневшие от времени кресты, так же старательно обозначенные в нашей «лоции». Стояли они всегда на открытом месте, старательно закреплённые пирамидами из мелких валунов. Впервые увидав крест на берегу, я решил, что это своего рода знак, отмечающий место где кто-то утонул, разбился на камнях — вроде тех сваренных из водопроводных труб крестов, что нет-нет, да и встречаются на обочинах шоссе. Оказалось — нет; кресты эти спокон веку играли роль именно навигационных знаков; по ним местные рыбаки и прочий водоплавающий люд ходил ещё в те времена, когда здесь плавали ладьи новгородцев и парусные карбасы поморов.

Как раз один из таких крестов открылся мне справа по бортув полном соответствии с «лоцией», когда я, приблизившись к паре створовых знаков, уже собрался переложить румпель — и в этот самый момент заметил на берегу человека, размахивающего большой белой тряпкой.

Побережья и многочисленные островки Кандалакшского залива, как и морские тропки, их разделяющие — это вам не подмосковное шоссе, где можно, и даже порой показано здравым смыслом пролететь мимо голосующего на обочине человека. Нет, тут порядки другие: если машет кто-то с берега, и не с материкового, а с островка-луды — значит, в самом деле нужно. И твоё дело маленькое: заглушить движок, остановиться и поинтересоваться, в чём дело и не нужна ли человеку помощь. стряслось. Отказывать или требовать плату здесь не принято, хотя если «голосующий» сам предложит что-то (как правило, не в денежном, а в сугубо товарном выражении, скажем, пачку сигарет, банку консервов или полбутылки «беленькой») — не откажутся.

Причины подобного «автостопа» могут быть самые разные: от настоятельной необходимости передать что-то куму в деревне за соседним мыском, до самого настоящего несчастного случая — скажем, лодка перевернулась, напарник ногу сломал, или какой-нибудь приступ аппендицита ни с того, ни с сего свалил человека с ног. В подобных случаях единственная надежда на проходящие мимо лодки и суда, и попробуй только не остановись! Секретов здесь нет, весть о неблаговидном поступке быстро разнесётся по всему побережью, и нарушитель этикета рискует столкнуться с весьма неприятными проявлениями общественного осуждения — от угрюмого взгляда и отказа в мелкой просьбе, до прямого мордобоя. И в любом случае, отношение к вам будет не как к приличному человеку, а как к типу сомнительному и насквозь ненадёжному — чем быстрее уберётся такой отсюда, тем лучше, а пока стоит держаться от него подальше.

В общем, я заглушил дизелёк — дорка не остановилась, а продолжила неторопливо дрейфовать, увлекаемая приливным течением, — выбрался из углубления кокпита и встал в полный рост у низеньких лееров, держась за ванты.

— Тебе чего, дядя? Стряслось что, помощь нужна?

Человек на берегу что-то крикнул в ответ, но что именно — я не расслышал. Ветер к тому моменту уже разошёлся баллов до трёх, и хоть в салме, прикрытой от его бега грядой невысоких островков-луд, движение воздуха ощущалось слабо, сосёнки и кривые берёзки на берегу шумели так, что напрочь заглушили слова. Я поднял к глазам бинокль — на разделявшей нас дистанции в полторы сотни метров «Беркут» со своим десятикратным увеличением позволял разглядеть незнакомца во всех деталях, словно бы я не торчал сейчас на палубе дорки, а сидел напротив него, скажем, за столиком в кафе.

Итак. Крепкий мужчина среднего роста, с тёмным, словно продубленным лицом и короткой шкиперской, на норвежский манер, бородкой, совершенно седой. На глаз ему было лет пятьдесят пять; тёмное, словно выдубленное ветрами лицо не позволяло уверенно определить возраст — с тем же успехом ему могло быть и сорок, и шестьдесят. По внешности — типичный беломорский рыбак, даже, пожалуй, слишком типичный, словно сошедший со страниц книжки. В особенности, одежда — рыбацкие сапоги-бахилы, просторная брезентовая куртка расстёгнута, под ней свитер вроде водолазного, с широким воротником, прикрывающим шею. Больше всего меня удивил головной убор — самая настоящая шляпа-зюйдвестка, как их рисуют в детских книжках про морские приключения — насколько мне помнится, вживую я здесь таких ни разу не встречал. Сигналы в мой адрес он подавал, размахивая большой белой тряпкой — интересно, где только её взял? Если это майка или, скажем, портянка, тогда стоял бы в куртке на голое тело или без сапога… разве что, заранее заготовил, на случай, если кто-то проплывёт мимо? Но тогда логично было бы развести ещё и костёр, чтобы уж точно заметили…

Всё это я додумывал уже на ходу. Подходить к берегу ближе не хотелось. Какие тут глубины я не знаю, а чтобы подползать на дизеле с промерами, нужен кто-то на носу, с мерным шестом — а его-то у меня и не было. Так что я сбегал на нос, сбросил в воду маленький якорь, подождал, когда судно снесёт немного течением, подёргал якорный канат, чтобы убедиться что лапы надёжно взяли дно — и стал спускать на воду надувную лодку. Обычно мы таскали её на буксире, но вчера вечером я поднял посудинку из воды и закрепил на крыше рубки, и вот теперь пришлось повозиться несколько лишних минут. Впрочем, не беда — я убедился, что якорь держит (по-хорошему надо бы отдать и второй, с кормы, ну да ладно, сойдёт и так…) спустил в резинку пару коротких вёсел из дюралевых трубок с пластиковыми лопастями, слез сам и, оттолкнувшись от борта, погрёб к берегу.

Вблизи «голосующий» оказался таким же, как и издали — разве что, получше можно было разглядеть плачевное состояние его одежды, вся в прорехах, причём часть дыр была грубо, но умело заштопана толстой парусной нитью. Дополняла картину печать застарелой усталости на выдубленном морскими верами лице, а когда он протянул мне руку и ответил, я вздрогнул от неожиданности — в речи его явственно угадывался акцент, определить происхождение которого я был не в состоянии. Нам приходилось общаться с норвежскими и шведскими моряками, манера речи жителей страны Суоми тоже была мне знакома — но нет, здесь не было ничего похожего. Акцент был европейским, это да… испанский? Португальский? Может, какая-нибудь экзотика, вроде валлийского или языка Страны Басков? Понятия не имею, но согласитесь: встретить подобную лингвистическую аномалию здесь, на островах Белого моря, да ещё и в исполнении столь колоритного и не похожего на обитателя Пиренеев персонажа — такое способно поставить в тупик…

Сама беседа тоже оставила больше вопросов, чем ответов. Незнакомец не отреагировал ни на одно из названий близлежащих островов или населённых пунктов; все мои попытки узнать, как он оказался на острове, да ещё в столь плачевном состоянии, натыкались на какое-то невнятное бормотание, сводившиеся к повторяемому каждый раз вопросу: «Вы можете забрать меня отсюда, капитан?» Капитаном он упорно именовал меня, и это тоже было крайне непривычно, отдавая каким-нибудь приключенческим романом Жюля Верна или Джека Лондона, но уж никак не беломорской действительностью 1993-го года разлива. Имя своё назвать он тоже не удосужился — всякий раз, когда я спрашивал, он словно бы не слышал, перескакивал на что-нибудь другое.

Странно? Ещё как!

Но все эти странности мало что меняли. Ясно было, что незнакомец, кем бы он ни был, попал в беду, и как бы не потерпел кораблекрушение — в стороне, возле береговых валунов, я заметил измочаленный остов небольшой шлюпки. Что там случилось у него с головой, какие трансформации претерпела психика (всё остальное у него вроде, было в порядке, во всяком случае, на первый взгляд) — это не мне разбираться. А пока — не мог же я бросить этого бедолагу тут, на острове, одного и, похоже, без припасов? Поэтому я прекратил бесполезные разговоры, заявив, что заберу его с собой, на Костьян. Это недалеко, объяснил я, за пару часов дойдём; на острове люди, есть врач, он вас осмотрит, а там решим, что делать дальше.

Насчёт врача — это, пожалуй, громко сказано; Лёшкина жена Катя до поступления на биофак выучилась на фельдшера и даже несколько лет работала в «Скорой Помощи», и успешно закрывала потребности нашего коллектива по части походно-полевой медицины. Пусть отсмотрит моего найдёныша, решил я, а там и в самом деле, видно будет…

Я сделал приглашающий жест, указывая на надувнушку — и тут незнакомец снова меня удивил. Он повернулся к кустам, резко свистнул, и на зов оттуда выскочила небольшая, размером с сибирскую лайку, собака. Она и внешне была похожа на западно-сибирскую лайку — небольшенькая, белая с серо-дымчатым чепраком, стоячими ушками и хвостом, загнутым в колечко. Коротко тявкнув в ответ, собачонка без церемоний запрыгнула в лодку и уселась между банками. На меня она внимания не обратила — один раз только глянула и сразу перевела преданный взгляд на хозяина.

Я недоумённо поднял брови, рассчитывая на объяснения, но их не последовало. Ну… не бросать же собачендру одну на острове, не разлучать с явно любимым хозяином? На такую жестокость я способен не был — а потому мы вдвоём взялись за пропущенный вдоль бортов шнур, сдёрнули надувнушку с песка (собака при этом ещё раз коротко тявкнула и улеглась на дно лодки, положив морду на подобранные лапы), забрались сами. При этом незнакомцу пришлось откинуть полу своего брезентового плаща, и я увидел на ремне поясе что-то вроде поясной кожаной сумки — тонкой работы, украшенной тиснёным узором и снабжённой позеленевшими от морской воды медными застёжками и такими же медными ободками по кромкам. Крышка её была украшена накладной чеканной фигурой, тоже медной; в изображении я, приглядевшись, узнал стилизованный силуэт кальмара с хвостом, похожим на зазубренный наконечник копья и, раскинутыми в стороны усаженными присосками щупальца. Формой сумочка была полукруглой, размер позволял вместить парочку не слишком толстых книг обычного формата или, скажем, несколько алюминиевых тарелок, вложенных одна в другую. Вещь была крайне необычной, и так же слабо вязалась с прочим обликом «спасённого» — подобным изделиям место на фестивале ролевиков-толкиенистов или, скажем, исторических реконструкторов, которые начали с некоторых пор появляться на просторах нашей родины, но уж никак не на поясе беломорского рыбака…

Пока я гадал над очередной странностью, незнакомец устроился на центральной банке, потрепал собачонку по загривку (та довольно заурчала в ответ и лизнула его руку) и взялся за вёсла. Я одобрительно кивнул — есть желание, пусть гребёт, препятствовать не буду, — и указал на покачивающийся на мелкой волне метрах в двухстах от берега «Штральзунд».

Контур острова Костьян выплыл и-за береговой сопки примерно через полтора часа — высокий, изломанный, в отличие от плоских луд, которыми изобиловали прибрежные салмы. Дошли мы несколько быстрее, чем я ожидал, и всё благодаря моему новому попутчику. Посидев примерно с четверть часа без дела, он предложил мне поставить в помощь движку паруса. «Ветер попутный, сказал он, побежим быстрее, а со снастями я управиться помогу.» Я согласился — остаток пути предстояло проделать без метаний по вехам и створовым знакам, почти что по прямой, одним, левым галсом — а ветерок, разошедшийся к баллов до четырёх и задувал в полный бакштаг, веселя мое сердце убеждённого марсофлота.

«Штральзунд», как и прочие боты серии «СОЛ-800» нёс на двух своих мачтах парусное вооружение гафельного кеча, состоящее из четырёх парусов. Основной, грот, верхняя и нижняя шкаторины которого крепились к гафелю и гику; большой стаксель в виде узкого треугольника, острым концом обращённого вверх и ставящийся на грота-штаге, снасти, оттягивающей к носу грот-мачту; кливере — ещё одного треугольного паруса, который полагалось ставить на кливер-штаге, идущем от топа мачты к кончику бушприта, и наконец, вспомогательной бермудской бизани, которую ставят довольно редко, когда предстоят частые лавировки при слабом ветре. Сейчас я решил обойтись гротом и стакселем, о чём и сообщил попутчику. Он кивнул и на удивление ловко взялся за дело — распустил штертики, притягивающие гафель вместе с уложенным складками парусом к гику,отдал и в несколько рывков выбрал грота-фал, подтягивая гафель вверх. Грот, трапециевидный парус площадью примерно в пятнадцать квадратов заполоскал, перекинув гик на подветренный борт, пока «попутчик» не выбрал втугую топенант-гик и грота-шкот. Вообще-то на яхтах современной постройки для этого служат особые лебёдки, прилично экономящие силы и позволяющие при необходимости работать одной рукой, но «Штральзунд», как и его систер-шипы был оснащён с претензией на стиль «ретро» — а потому снасти приходилось тянуть по старинки, а крепить на обычные деревянные утки и кофель-нагели. Незнакомец управился с этим буквально в несколько движений, так что я не мог не оценить его опыт в обращении с парусной оснасткой и особенно искусство в вязании узлов — они словно сами возникали под его заскорузлыми жёсткими даже на вид пальцами.

«Штральзунд» вздрогнул всем корпусом, накренился на правый борт и пошёл быстрее — энергия ветра прибавилась к невеликим лошадиным силам дизелька. Я одобрительно крякнул и убавил обороты.

Выбрав слабину так, чтобы полотнище грота не полоскало, мой попутчик взялся за стаксель и обошёлся с ним так же быстро и умело. После чего завёл оба шкота на утки и уселся на наветренный борт, и я заметил, что место он выбрал так, чтобы иметь возможность видеть, что происходит у нас по курсу, на пару кабельтовых вперёд — мне-то обзор закрывала рубка и задранный полубак с бушпритом и висящей под ним верёвочной сеткой. Что ж, предосторожность нелишняя — отлив уже в самом разгаре, и не хватало ещё налететь на полном ходу на притаившийся под водой камень, или притопленное бревно, из числа тех, что десятками тысяч выносит каждый год в море Северная Двина. Впрочем, торопиться особо некуда — «Штральзунд» весело бежит в нужную сторону, никаких видимых препятствий не было, и я уже начал прикидывать, как лучше будет заходить в бухточку за островом, где располагалась наша якорная стоянка. Пожалуй, стоит обогнуть Костьян мористее — так получится слегка дольше, но зато не придётся лавировать среди луд, во множестве рассыпанных под берегом, обращённым к материку. И тогда можно будет, выйдя на открытый простор, обращённый с сторону залива, сделать поворот оверштаг, потом привестись к ветру — и добежать до места красуясь собой, в крутой бейдевинд, с сильным креном, неся на форштевне высокий белопенный бурун. Я ещё раз прикинул расстояние и направления ветра и течений: так, этим галсом мы будем идти ещё четверть часа, а потом надо готовиться к повороту. Учитывая недостаток рабочих рук на судне — операция не самая простая. Но беспокоиться не о чем — добровольный матрос уже доказал свою высокую квалификацию.

— Вижу, вам приходилось ходить на парусных судах? — спросил я, вынужденно повысив голос — приходилось перекрикивать громкое шипение и барабанные удары волн в деревянный корпус. — На крейсерских яхтах, или на чём-то посерьёзнее?

— Мне на всём приходилось ходить. — отозвался он. «Штральзунд» как раз вырезался за Костьян, и ветер резко зашёл к норду. Грот захлопал, заполоскал — я налёг пятой точкой на румпель, а мой попутчик принялся торопливо выбирать шкоты. Теперь мы шли по-прежнему, левым галсом, но гораздо круче к ветру — соответственно, увеличился крен, и волны нет-нет, да захлёстывали планширь.

— А это что, там, маяк? — внезапно спросил он и вытянул руку в сторону дальнего берега. Собака при этом его жесте выскочила на крышу рубки и сделала в указанном направлении стойку — точь-в-точь, как сеттер на дичь, ушки торчком и даже свёрнутый бубликом хвост немного распрямился, и нервно подрагивает. Я пригляделся — далеко, на фоне острова Великий, что отделяет Великую Салму от Кандалакшского пролива, мигала крошечная световая точка.

— Маячный буй, автоматический. — я искоса глянул на карту, которая лежала на откидном столике, придавленная пружинным зажимом, буй был помечен на ней красным крестиком с трёхзначным номером. — Отмечает судовой ход для крупнотоннажных судов. Ходя тут иногда до Пояконды и обратно — хотя, какие они крупнотоннажные, смех один. Вот в Кандалакшу здоровенные дуры тянутся, но не здесь, далеко, по ту сторону островов.

Он помолчал несколько секунд, словно оценивая сказанное, проверил, надёжно ли крепится на утке шкоты, и полез под полу плаща — в ту самую замеченную мною давеча поясную сумочку. Наощупь открыл и, зацепив тремя пальцами, извлёк на свет небольшой предмет, блеснувший на солнышке хрустальным оптическим стеклом и полированной тёмной, старинной даже на вид, бронзой.

Я собрался, было спросить, что это такое, но тут стало не до вопросов: «попутчик» пристроил непонятную штуку на колене (теперь она всё больше напоминала старинную астролябию) и стал ловко перещёлкивать лимбы, то проворачивая на несколько делений, то совмещая с подвижными выступами, то бросая зачем-то взгляд на неяркое солнце. Подожду, что будет дальше, решил я, вытягивая всё же шею, так чтобы лучше разглядеть все эти необычные манипуляции, сопровождавшиеся звонкими металлическими щелчками.

«Попутчик» первым прервал молчание, нарушавшееся до сих пор только шипением воды у скулы да тоскливыми криками чаек.

— Вам, случайно, не известны наши нынешние координаты? Желательно, как можно точнее?

Я едва не поперхнулся от неожиданности.

— Только Костьяна. Шестьдесят шесть градусов двадцать девять минут сорок… нет, сорок одна секунда северной широты, Тридцать три — двадцать три и… то ли пятнадцать, то ли семнадцать секунд восточной долготы. Точнее, извините, не знаю, тут на стёрто…

Думаете, я помнил координаты Костьяна наизусть? Как бы не так — просто Лёша Волков, набрасывая на меня кроки, зачем-то пометил их совсем крошечными цифирками ниже названия островка. На моей памяти они понадобились впервые — и, что характерно, не мне…

— Благодарю.

Новая серия металлических щелчков. «Попутчик всмотрелся в испещрённые неразличимыми с такого расстояния значками металлические кольца и ползунки, удовлетворённо крякну и убрал 'астролябию» в поясную сумочку. Когда он снова заговорил, голос его был сухим, резким; незнакомый акцент усилился ещё больше.

— Поворачивайте на маячный буй. — распорядился он.

…вот-те — нате, хрен в томате!..

— Это с какого такого перепугу? — осведомился я. Нам к тому берегу не надо. Сейчас вот увалимся под ветер и пойдём в проливчик между Костьяном и во-он теми маленькими островками.

И для убедительности махнул рукой.

— Мне надо. — голос стал ещё суше, ещё резче.

— Вам надо — вы и добирайтесь, А меня люди ждут.

Происходящее стало меня раздражать. Что за наглость, в самом деле? Нет, я понимаю, старших надо уважать, к тому же у человека неприятность — но всему же есть предел!

Однако, совсем уж обострять ситуацию не хотелось.

— Да вы не переживайте, за сутки-двое наверняка найдёте оказию. Мимо Костьяна много рыбаков ходит, и туристы тоже. Договоритесь — они вас подбросят на Великий, а меня люди ждут.

Он поднялся, держась за вантину, запустил руку в складки плаща, а когда вытащил её — в ладони оказался большой револьвер с массивным стволом. Чёрная дырка дула смотрела точнёхонько мне между глаз.

— Я уже нашёл… оказию И лучше бы тебе, парень, не упрямиться.

Я немного разбираюсь в оружии — крупноформатная толстая книга «Пистолеты и револьверы» некоего Жука, слыхали? Чудище, которое «попутчик» извлёк из-под своего плаща, нисколько не походило на наган, зато до чрезвычайности напоминало британский «Веблей-Скотт», вроде того, что мелькает пару раз в бессмертных «Приключениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона». Прямо скажем. Не самый распространённый в наших краях образец огнестрела — гранёный длинный ствол, как и полагается армейской, офицерской модели, прихотливо вырезанная гребенчатая мушка. Пугач? Игрушка, испанская копия исторического образца, какие в последнее время во множестве мелькают на полках сувенирных магазинчиков? Ох, не похоже — вон, тёмно-серые кончики пуль выглядывают из каналов ребристого барабана, воронение на металле кое-где вытерто до белизны, надо полагать, от частого использования — да и не держат копии вот так твёрдо, уверенно.

А ещё — почему-то мне не было страшно. Вот нисколечко! Сиди я сейчас в салоне пассажирского лайнера, в проходе которого размахивает какой-нибудь «Береттой» или «Узи» смуглый тип с физиономией, до глаз прикрытой платком-арафаткой — я бы наверное, обмочился от страха. Знаем, читали, видели по телевизору… А тут — ситуация настолько дикая, настолько неправдоподобная, что поневоле воспринимаешь её, как эпизод из книжки — вроде «Повестей-сказок» Виталия Губарева, где трое пионеров попадают на тропический остров с пиратами.

…во что это ты вляпался, парень?..

— Говорю последний раз: поворачивай к маячному бую. — повторил «попутчик», и собака, свернувшаяся калачиком на решётчатых пайолах у его ног, подняла на меня взгляд и коротко тявкнула. — И не надо бояться, я не пират, грабить или убивать никого не собираюсь. Но если будешь и дальше упрямиться — придётся справиться без тебя. Ты как, сам за борт выпрыгнешь, или помочь?

«А ведь он не шутит, — понял я. Конечно, сейчас не осень, температура воды — градусов десять, но всё равно — заплыв до берега, пусть и в спасательном жилете (вот он, лежит на банке под рукой) меня нисколько не привлекает…»

— Хорошо, как скажете. К бую, так к бую

Я вильнул поясом (кончик румпеля по-прежнему уютно устроился у меня между…э-э-э… чуть ниже спины) и нос «Штральзунда» покатился влево, нацеливая стрелу бушприта на буй. Грот при этом слегка заполоскал, и мой террорист (или вернее, всё же, назвать его пиратом? Сам он только что открестился от этого высокого звания, хотя, если честно, верится с трудом…) ловко, одной рукой, распустил гика-шкот, выбрал слабину, и снова закрепил его на утке — и это ни на миг не отводя в сторону уставленным мне в лоб ствол своего «Веблея». Несмотря на дикость своего положения, я не мог не восхититься — действовал он отточено, автоматически, так, что чувствовалась даже не многолетняя — много-десятилетняя практика настоящего моряка. И есть у меня подозрение, что с револьвером он, как и положено настоящему пирату, управляется ничуть не менее ловко, нежели с такелажем и парусами.

…чёрт бы побрал эту его ловкость…

Итак, что мы имеем? «Штральзунд» бодро бежит на ост, чуть забирая к норду. Форштевень режет воду, паруса упруго выгнуты, дизелёк молчит — примерно за полчаса до «пиратского захвата» я заглушил его, осознав, что и ветер и так разгоняет дорку до требуемых шести узлов. До буя, если верить карте — около семи километров по прямой. Это больше часа хода, а когда мы вырежемся из-за островов на большую воду, волна разойдётся, и скорость неизбежно снизится. Или снова запустить дизель? Нет, не стоит. Мне торопиться некуда, а мой «пират» — ничего, потерпит. Он, кстати, ни на секунду не теряет концентрации — положил руку с револьвером на колено так, чтобы ствол по-прежнему смотрел в мою сторону, а сам ухитряется косить глазом то на полотнище грота, то по курсу вперёд, то на меня. Собака, видимо, окончательно осознав ситуацию, перебралась ко мне поближе, и уже не лежит — сидит и смотрит снизу вверх, прямо в глаза, то и дело издавая низкое ворчание. Я в свою очередь кошусь на неё с некоторой опаской — зверь, конечно, не самый крупный, это вам не немецкая овчарка или ротвейлер, но я-то знаю, какими стремительными могут быть при необходимости лайки, и насколько точные их броски. Уж вооружённую-то руку перехватить всяко успеет, а большего от неё и не требуется.

Да-да, оружие у меня имеется, и даже много. Револьвера, правда, нет, и пистолета тоже, зато в кормовом кокпите, где я стою, выполняя функции рулевого, в выдвижном ящичке (близко, рукой дотянуться) лежит заряженная ракетница. Не боевой ствол, конечно, но если влепить с дистанции два метра — мало никому не покажется. На поясе, прикрытый полой штормовки висит охотничий нож в кожаных, перехваченных узким ремешком ножнах, и если опустить правую руку — можно незаметно извлечь его наружу. А ещё — в каютке, в рундуке под койкой припрятан охотничий карабин с патронами, который, если исхитриться как-нибудь добраться до него, способен враз изменить расклады в нашем дружном коллективе.

Я покосился на собаку — ох, не хотелось бы в тебя стрелять, а ведь придётся, если что… Она словно угадала мои мысли –глухо заворчала, шерсть на загривке встала дыбом, верхняя губа дрогнула, обнажая жёлтые слюнявые клыки. Соображает, пустолаечка, бдит… Нет уж, для подобных трюков нужен навык, готовность применить оружие против живого человека — А у меня они есть? Ох, сомнительно, судя по унизительной дрожи в коленках. А вот «пират», судя по всему, подобными комплексами не страдает — вон как умело держит револьвер! Нет уж, лучше выждать, потянуть время. За час–полтора, которые мы будем идти к бую, много чего может произойти — появится, например, катер пограничников, и тогда можно будет подать сигнал, при них мой «пират» стрелять не решится. На бандита, беглого зэка, он, вроде, не похож, и на маньяка или серийного убийцу — тоже, не бывает таких маньяков…

Есть и другое соображение: ну, ладно, пущу я в ход нож или ракетницу, покалечу его, или вовсе убью — а дальше что? Доказывать, что действовал в пределах необходимой самообороны? Это ещё бабушка надвое сказала, получится ли. Привязать к ногам трупа запасной якорь, да и спустить за борт? Брось, парень, не решишься ты на такое, не то воспитание, интеллигентское, московское…

Нет уж, лучше подождать развития событий. На противоположном берегу расположен пограничный пост, если встретится мотобот пограничников — можно подать сигнал сиреной (вон она, рукоятка), и тогда «пират» наверняка не решится стрелять, пограничники догонят и будут разбираться, что к чему.

Значит — решено, ждём и не геройствуем. Любопытно только, зачем ему понадобился этот несчастный буй? Если хочет высадиться на острове Великий, так куда быстрее пересечь пролив поперёк. Собирается в Кандалакшский залив? Вроде бы логично, но буй тогда ни к чему, осадка у дорки небольшая, можно идти и под берегом… Ну, хорошо, прошли, миновали оконечность Великого — а дальше куда? Через весь залив, открытой водой, вдали от берегов — и дальше, к гирлу Белого моря? Солярки хватит километров на сто, не больше, а если идти как сейчас, на парусах, то на такой переход понадобится никак не меньше недели. А как с отдыхом и сном, с вахтами, которые придётся нести по очереди? В таких условиях не получится всё время держать невольного напарника под прицелом, и даже собака не очень-то поможет. А если испортится погода? Сейчас небо, вроде, чистое, но у западного края горизонта видны какие-то подозрительные облака, вызывающие в памяти известный всякому моряку «метеорологический» стишок:

'…Если тучи громоздятся

В виде башен или скал,

Скоро ливни разразятся,

Налетит жестокий шквал…'

Ну, положим, в ближайшие три-четыре часа особые катаклизмы нам не угрожают — а вот дальше что? Погода на Беломорье капризна и богата на поганые сюрпризы…

Или кто-то ждёт его в заливе, неподалёку — и тогда, миновав буй, он укажет мне курс, к точке рандеву? Вопросы, вопросы… и ни малейшего намёка на ответ. А значит — пора перевести дух, сосчитать до двадцати пяти и попробовать наладить со странным террористом хоть какие-то отношения.

Увы, разговора не получилось. «Пират» выслушал мои вступительные сентенции, буркнул: "помолчи, парень, вот пройдём буй, и сам всё увидишь…' — и поворочался, устраиваясь поудобнее. Я, хотел, было, спросить, что это именно я там увижу, но вовремя прикусил язык — дальнейшие расспросы после такой отповеди тянули уже на потерю лица, да и к результатам вряд ли привели бы. Собака по-прежнему не отводила от меня внимательных орехового цвета глаз, и хоть ствол «Веблея» уже не смотрел мне в лоб — желание продолжать беседу куда-то испарилось. Ветер тем временем усилился, но скорость, против ожиданий не снизилась, а даже выросла. У меня мелькнула даже мысль предложить поставить кливер, но в итоге я воздержался. Ему надо — пусть и торопится, а я пока посижу, подожду, что будет дальше.

Когда до буя, здоровенной плоской бочки, сплошь покрытой рыжими подтёками ржавчины, с решётчатой конструкцией, наверху, на которой мигала в определённом, несомненно, указанном в лоциях ритме яркая жёлтая лампа, осталось не более километра, «пират» засунул револьвер под мышку и снова полез в сумочку. При этом он забыл бросить на меня многозначительный взгляд — «не дури, парень, я за тобой слежу…» Я и не дурил — наоборот, принялся наблюдать, как он возится со своим диковинным устройством. На этот раз на это ушло не больше минуты; буй за это время заметно приблизился, и «пират», спрятав «астролябию» на место, перехватил револьвер и распорядился обходить буй так, чтобы оставить его слева — «со штирборта», как он выразился. Я послушно налёг известным местом на румпель, грот захлопал, «пират» торопливо заскрипел шкотами, и в этот момент на нас — на меня, на дорку, на пирата вместе с его собакой — навалилась темнота.

…тьма, непроницаемая, пахнувшая ледяным холодом, мгновенная слепота, сопровождавшаяся мгновенным онемением всех прочих органов чувств — навалилась и тут же пропала, словно её и не было вовсе. Но то, что пришло ей на смену, не было похоже на привычный пейзаж Великой Салмы — ни островов по бортам, ни мелкой серо-голубой ряби, отражающей бледное беломорское небо с редкими облачками. Полоса волнующегося моря, взвихренная барашками, какие появляются, когда ветер перескакивает отметку в шесть баллов по шкале Бофорта, а возле снастей стоячего такелажа раздаётся, сначала лишь в порывах, а потом и на одной ноте тонкий свист. Только сейчас порывов не было — ровно задувало в корму, в классический фордевинд, и дорку несло по этой прямой, как стрела, морской дороге. Нет, не дороге даже, а по тоннелю, края которого, разлинованные гребнями волн и пестрящие барашками сначала плавно, а потом круче и круче загибались вверх, сливаясь где-то там с полосами туч, стремительно несущихся по небу. И не осталось в мире больше ничего, кроме этой грандиозной трубы, ряби волн, переходящую в рябь облаков — а ещё заунывного, протяжного, порой свиста возле вант на мачтах «Штральзунда»…

Волны поддавали в корму с регулярностью метронома и с силой парового молота, заставляя многострадальное судёнышко дорку нелепо «козлить» на манер задурившей лошади. Бушприт при каждом таком «пинке» зарывался в волны, а перо руля, наоборот, поднималось из воды почти целиком. Мне, впрочем, некогда было свешиваться с кормы, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Румпель словно сошёл с ума — он рвался из стороны в сторону, словно живой, и пришлось оставить привычную фривольную позу и вцепиться в него обеими руками.

Удивительно, но ветер продолжал ровно дуть всё в том же направлении, гоня дорку вдоль тоннеля — толчки, вырывающие румпель из моих рук, создавали одни лишь волны. Барашки росли, сливаясь с сплошные пенные полосы, однако волны не увеличивались, и только шестибалльный свист ветра перерастал постепенно в вой — грот угрожающе выгибался под напором ветра, стаксель последовал его примеру, и я отстранённо, словно и не было меня здесь вовсе, словно речь шла о вычитанной в морском романе сцене буйства стихий, прикидывал, что случится раньше — лопнет вантина, не выдержит грота-штаг, или разлетится клочьями прочнейший дакрон?..

— Рифы! Рифы брать! — заорал, перекрывая вой ветра «пират». Не дожидаясь моего ответа, он отдал гафель-гардель, прослабил дирик-фал, и тут же, под оглушительных хлопки заполоскавшего грота, принялся обоими руками собирать парусину складками к гику и притягивать его риф-сезнями. Я замешкался, крепя оттяжки на румпель (вообще-то это следовало сделать сразу, как только мы оказались посреди этого космического безобразия стихий, заключённого в невозможную трубу), а когда затянул последний узел — кинулся на помощь. Вдвоём мы взяли три рифа; я подтянул повыше гафель, накрепко закрепил снасти на утках; «пират» к тому времени закончил возиться с яростно сопротивляющимся гиком, и я видел как шкотовый угол, мечущийся по ветру, припечатал его по лбу массивным железным люверсом, но он только отмахнулся от удара, словно от надоедливой мошки. «Штральзунд» швыряло из стороны в сторону, зафиксированный в диаметральной плоскости руль не справлялся, румпель мотало из стороны в сторону, и я, сбивая пальцы, полез обратно в кормовой кокпит. Оттяжки уже успели разболтаться под напором волн, и я не стал их сбрасывать — животом навалился на изогнутый, выклеенные из нескольких слоёв дерева, румпель и стал править вдоль ветровой трубы, стены которой уже окончательно слились в сплошную бурлящую поверхность, и нельзя было разобрать, где заканчиваются волны, и начинаются рваные клочки туч.

— Может, движок запустить? — крикнул я. Это были первые слова, сказанные мной с того момента, как «Штральзунд» обогнул треклятый буй.

— Незачем! — долетело из второго кокпита. — Здесь всегда так: дует в фордевинд или полный бакштаг, волны бьют в корму, и от винта мало проку. Но ты не трусь, тяжко только у входа в Фарватер, дальше станет легче…

Он так и сказал — «на Фарватере», с большой буквы.

— А что за фарватер, куда он?..

— Заткнись! — прорвалось сквозь вой. — Правь на маяк, парень!

— На маяк? Какой ещё?..

— Ты что, совсем ослеп? — на этот раз гневный рык перекрыл порывы ветра. — Глаза протри, не видишь, что ли?..

И я увидел.

Оставалось удивляться, как я не замечал её раньше — ослепительная точка в перспективе тоннеля, в самом его центре. И она разгоралась, испуская колючие лучи, то переливаясь всеми цветами радуги, то выдавая, как настоящий маяк, серии одноцветных вспышек — интересно, в какой лоции они обозначены?.. Раз поймав её глазами, было очень трудно отвести взгляд, да это и не требовалось — наоборот, как будто стало легче править судном, толчки под корму стали не столь яростными, румпель теперь не рвался из рук, как бешеный, а словно бы предупреждал о своих намерениях лёгкими нажатиями на ладонь, которые ничего не стоило вовремя парировать, удерживая огонь таинственного маяка в той самой единственной точке, куда был нацелен сейчас бушприт «Штральзунда».

Вихревые стены тоннеля вроде раздвинулись, открывая больше простора, и одновременно успокоился ветер — теперь он не завывал, а тонко посвистывал в отдельных порывах. Мой попутчик что-то удовлетворённо буркнул под нос и полез отдавать рифы — мою попытку дёрнуться на помощь он пресёк коротким взмахом ладони: «стой, мол, где стоишь, сам справлюсь…» И ведь справился: приняв ветер полной грудью надувшегося грота, дорка побежала резвее, а «пират» полез на нос и принялся распускать кливер. Минуты не прошло, как и он взлетел по кливер-штагу, «Штральзунд» прибавил хода, а выгнутые стены волн и облачных полос словно ещё сильнее разошлись в стороны, открывая бесконечный простор, в дальнем далеке которого всё так же сиял огонь неведомого маяка.

Я потянулся к футляру бинокля, висевшему на стенке кокпита, но «пират», увидав это моё движение, недовольно каркнул: «Не отвлекайся, парень! Выскочишь с Фарватера — хлопот потом не оберёшься, надо править точно по оси, чем точнее её придерживаться…» Разрывы туч уже сомкнулись, скрывая летучий корабль — и оставалось лишь гадать, что это было — видение, галлюцинация, или, в самом деле, встреча с другим одиноким странником на этом невозможном пути?

Попутчик оказался прав. Когда я приноровился держать курс точно по оси, направленной на огонь маяка, стихии вокруг поумерили своё буйство. А может, дело было в том, что мы наконец удалились на достаточное расстояние от устья (Горловины? Входа? Понятия не имею, как правильно называть место, где мы вышли на этот невозможный фарватер…) Стены раздвигались всё сильнее. Тоннель превращался из узкой, почти круглой в сечении трубы в сплюснутый снизу и сверху эллипс. То справа, то слева стали появляться своего рода неровности, ниши, провалы — то узкие, то наоборот, широченные. В одном из таких провалов я разглядел ровную морскую гладь со стайкой резвящихся дельфинов; за другим, простирался скалистый берег, покрытый буйной тропической растительностью; в третьем, самом узком, промелькнула и тут же пропала корма большого судна с высокими мачтами — паруса на них были свёрнуты и притянуты к реям, по борту, низко над водой стлался шлейф угольного дыма из длинной тонкой трубы, торчащей посреди палубы, и пара больших колёс с красными плицами старательно перемалывали воду. Было очевидно, что пароход только что свернул отсюда, из тоннеля-фарватера — и теперь шлёпает куда-то по своим пароходным делам, не усматривая в подобном способе навигации ничего экстраординарного…

Я покосился на попутчика. Одной рукой он сжимал пропущенный через блок гика-шкот (стаксель-шкот был, как положено, заведён на утку), а вот второй, локтем, придерживал на колене давешнюю астролябию и как-то ухитрялся в этой крайне неудобной позе перещёлкивать её лимбы. При этом он бросал коротки взгляды на небо, на проплывающие мимо проходы-ниши — у меня создалось стойкое впечатление, что он не просто определяет наше местоположение в этом диковинном месте, а… управляет им, что ли, формирует по мере на нашего продвижения вперёд? Да нет, ерунда, пресёк я эту крамольную с любой точки зрения мысль, как такое может быть? А с другой стороны, всё остальное, что творится вокруг — оно что, может быть?

И вдруг всё закончилось. Снова мгновенно навалилась тьма — и перед носом «Штральзунда» раскинулась незнакомая бухта. Небо над ней словно хлестнуло меня по глазам яркой субтропической какой-то голубизной; справа и слева возвышались неровные контуры прибрежных скал, и в основании их угадывалась россыпь белых домиков. Море было испещрено белыми, жёлтыми, даже коричневыми мазками — паруса, паруса, паруса, — кое-где поднимались к небу дымки пароходных труб, а впереди на кончике далеко выдающегося в море мыса громоздилась скала, увенчанная маячной башней. Фонарь на ней ритмично вспыхивал, несмотря на солнечный день — и я сразу, с первого взгляда понял, что именно он вёл нас сюда через тоннель-фарватер.

— Всё, парень, можешь расслабиться, пришли. — над обрезом кокпита показалась голова моего попутчика. Астролябию он уже успел убрать, как и избавиться от своей зюйдвестки, заменив её на помятую капитанскую фуражку с позеленевшей от морской воды латунной кокардой-«крабом» — и где это он ухитрялся её прятать всё это время?

— Пришли. — повторил он. — Видишь судно без мачт возле брекватера? Правь на него — это таможенная брандвахта, надо представиться, как положено.

Я хотел, было, спросить, куда именно мы пришли, что это за брандвахта, и зачем она торчит, загораживая, по меньшей мере, половину прохода в волноломе, который «пират» обозвал малознакомым термином «брекватер», но вовремя сдержался. Зачем, как говорят профессиональные актёры, «хлопотать лицом», задавая вопросы, на которые и без того скоро получишь ответы?

Зато не стала молчать наша хвостатая спутница. Собака по имени Кора (а я-то и забыл о ней!) выбралась из каюты, где пряталась, пока мы шли через тоннель-фарватер, почесалась, как ни в чём не бывало, шумно втянула носом воздух. Потом вскочила на крышу рубки и весёлым лаем поприветствовала этот очевидно, хорошо знакомый ей пейзаж.

…И заревел морской сигнал, завыл браконьерский рог,

И мрачную «Балтику» воротил, что в тумане шла на восток.

Вслепую ползли обратно в залив меж водоворотов и скал,

И вот услыхали: грохочет цепь — «Штральзунд» якоря выбирал…

— Хорошая песня. — одобрил пират. — Сам сочинил?

— Куда мне… — хмыкнул я, затягивая узлы, крепящие якорь на полубаке. Сейчас в нём необходимости не было — «Штральзунд» стоял возле низкого, длинного пирса, почти упираясь бушпритом в зелёную облупленную корму парусной шхуны. — Поэт один, он давно умер. У него много такого, про моря, войны, Империи… всякого, одним словом.

— Ясно. — он снял фуражку и поскрёб пятернёй в шевелюре, и я заметил, что она вся серебряно-седая, с редкими тёмными прядками. — А я-то решил, что ты, раз название судна то же самое…

— Так отсюда и взяли. Есть и второе такое же, оно «Сполох» называется — третья котиколовная шхуна из этой баллады[1]. А вот «Балтики» у нас пока нет… и теперь, наверное, не будет.

Он покосился на меня с насмешкой.

— Полагаешь, что уже не сможешь вернуться домой? Брось, парень, не такой уж я злыдень. Просто выхода другого не было. Если верить третьему и седьмому лимбам, время у меня оставалось всего ничего, а там фарватер закрылся бы, и я застрял бы у вас надолго. А оно мне надо?

— Мне тоже не надо. — согласился я. — В смысле, незачем торчать здесь, у вас, хотя погода, вроде хорошая, солнышко вон… Так что насчёт возвращения, обсудим? Меня, если не забыли, там люди ждут.

Первое, что сделал «пират» после того, как я выполняя его указания, направил «Штральзунд» к брандвахтенному судну — это многословно и витиевато попросил прощения за учинённое надо мной насилие. С тех пор он повторил свои извинения раза три, не меньше, и каждый раз в новых вариациях.

— Может, тебе ещё и за перевоз заплатить? — ухмыльнулся попутчик. — А что, и заплачу — и за работу, и за беспокойство. А вот чем и как — это мы с тобой, парень, обсудим. А сейчас — давай-ка поторопимся, мы и так вон сколько провозились… Кора, пошла!

Он с кряхтеньем встал на ноги. Собака, которую, оказывается, звали Корой, одним прыжком преодолела узкий просвет между бортом и дощатой кромкой пирса и встала, весело помахивая хвостиком-колечком. Морда у неё при этом была улыбающаяся, широкий розовый язык свешивался из пасти, в карих глазах светилось неподдельное собачье дружелюбие.

— Сходни на корме принайтовлены. — сказал я. — Спустить, или?..

— Обойдусь. — буркнул он и прыгнул вслед за своей хвостатой напарницей. Плащ его при этом распахнулся, и я увидел торчащую из-за пояса рукоятку знакомого револьвера — как раз рядом с сумочкой, в которой, надо полагать, скрывалась таинственная астролябия. Дорка от толчка слегка качнулась, кранцы заскрипели о доски. — Ну что, долго ты там будешь ещё копаться? Нас ждут, не забыл? И, кстати… — он поскрёб пальцами, но на этот раз не в шевелюре, а в короткой шкиперской бородке, тоже седой, с редкими тёмными прядками. — Может, пора уже познакомиться? Тебя как звать?

— Вообще-то гостям положено представляться первыми. — не удержался я. — Но, учитывая наш способ знакомства, придётся мне. Баранцев, Сергей Дмитриевич, шкипер этого вот дырявого корыта. — я похлопал рукой по планширю, — По совместительству ещё и литературный редактор, но это вам вряд ли интересно…

— Не интересно. — с готовностью согласился «пират». — Кстати, Серж… можно ведь тебя называть Серж?

Я кивнул. Отчего бы и нет? Спасибо, не какой-нибудь «Серхио», «Серёнька», или, хуже того, «Гуня», «Гунька». Тоже, между прочим, вариант имени «Сергей» — хотя мало кто его встречал где-нибудь, кроме носовского «Незнайки и его друзей»…

— Меня можешь называть… ну, скажем, мастер Валу. Вообще-то меня зовут Валуэр, Эсмен дорр Валуэр — но ко мне так редко обращаются, разве что по совсем уж официальным поводам, и лишь на собраниях Ложи или когда мне случается забрести по каким-то делам в Магистрат или в Гильдию Лоцманов. И зря ты так уничижительно о своём «Штральзунде», Серж. Дырявое корыто, надо же! Это доброе судёнышко, не всякое вот так, без подготовки смогло бы миновать Фарватер. Ты мне верь, я знаю, что говорю. Корабли, даже маленькие — у них ведь живая душа есть, и не стоит их обижать, тем более, незаслуженно.

— Верю вам на слово, мастер… Балу?

…Честное слово, невозможно же удержаться!..

— Валу. — он покосился на меня с нескрываемым подозрением. — Это сокращение от имени «Валуэр» — Валу, мастер Валу. Несложно запомнить, верно?

— Хорошо-хорошо, извините… мастер Валу. Я запомню.

Я снова склонился к якорю, пропустил под лапой репшнур и принялся затягивать его, хотя особой необходимости в дополнительном креплении и не было. На самом деле, я просто старался выиграть несколько лишних секунд, чтобы обдумать услышанное. Магистрат, Гильдия какая-то, Ложа они тут что, масоны? Сплошь загадки, возможно и содержащие какие-то подсказки, но расшифровать их я пока не мог. Вот и имя нового знакомого — Валуэр, и не просто, а ещё и «Эсмен дорр…» Голландское? Не шибко похоже и непривычно слуху… Что-то такое мелькало в памяти — где то я уже встречал это «Валуэр»… в какой-то книге? Наверняка так, но вот в какой именно — нет, вот так, с ходу, не вспомнить…

Всё, последний узел готов, затянут, якорь закреплён надёжно, и возиться с ним дальше не стоит, это уже начинает выглядеть подозрительно. Вон как старательно Кора наблюдает за моими руками, прямо ни единого движения не упускает…

Я поднялся, отряхнул колени.

— Ну вот, я в полнейшем вашем распоряжении, мастер Валу. Пойдёмте?

— Пошли. — кивнул он. Кара, сторожи!

Собака понятливо тявкнула и перелетела назад, на 'Штральзунд, где и уселась на крыше каюты неподвижной точёной статуэткой. Я удивлённо поднял брось — не доверят мне, что ли, подозревает в намерении устроить побег? Нет, вряд ли — это было бы уж совсем глупо, куда я денусь отсюда? А собака — что ж, пусть сидит, барахло на судне целее будет. Откуда мне знать, что на нравы тут у них в порту?

Валуэр повернулся зашагал вслед за ним по пирсу. над пристанями, над бухтой вздымался лес мачт в паутинах снастей; кое-где с перекошенных реев тряпками свисали паруса, и крошеные чёрные фигурки копошились на их фоне. За всем этим портовым великолепием проглядывали на фоне густо-голубого, крымского какого-то неба и зелёных холмов красные черепичные крыши близлежащего городка. Я шагал себе с независимым видом, заложив руки в карманы штормовки, и мурлыкал под нос:

…По рыбам, по звёздам, проносит шаланду,

Три грека в Одессу везут контрабанду,

На правом борту, что над пропастью вырос,

Енакий, Ставракис и Папасатырос.

А ветер как гикнет, как мимо просвищет,

Как двинет барашком под звонкое днище,

Чтоб гвозди звенели,

Чтоб мачта гудела:

«Доброе дело! Хорошее дело!»…

Провожатый обернулся на моё пение, и состроил ухмылку — на его обветренной коричневой физиономии она выглядела, пожалуй, одобрительной.

…может, ему тоже случалось возить контрабанду в Одессу? После событий последних часов — честное слово, не удивлюсь… Или всё проще, и новый знакомый просто любит, как и я, Багрицкого?..

— Между прочим, а как называется этот город, мастер Валу? — осведомился я. Походя осведомился, как бы между делом — других, куда более актуальных, нежели географические названия, вопросов, было море, но надо же с чего-то начинать?

— А я разве не сказал? — «пират» изобразил удивление. — Ну, извини, парень, из головы вылетело. Город, как и порт, носит имя Зурбаган.

[1] Речь о стихотворении Р. Киплинга «Баллада о трёх котиколовах».

Я споткнулся на ровном месте и едва не приложился носом о доски пристани — чтобы удержаться на ногах пришлось бы совершить унизительную пробежку, не подхвати меня спутник вовремя под локоть. Конечно, я сразу вспомнил, где встречал его имя — Валуэр, главный герой «Зурбаганского стрелка» Александра Грина, от чьего имени ведётся повествование. Правда, насчёт «Эрмен доор» не уверен, но вот остальное…

— Что-то не так? — забеспокоился провожатый.

— Нет-нет… я постарался, чтобы голос мой звучал безразлично. — Название и название, не хуже любого другого. А вот остальное — труба… тоннель этот, фарватеры, маяк — что всё это значит?

Мастер Валу посмотрел на меня с интересом.

— Я всё гадал, дождёшься ты, когда мы дойдём до гостиницы, или примешься расспрашивать на ходу?

— Так мы идём в гостиницу? — ответил я вопросом на вопрос. — Я-то думал, вы хотите представить меня кому-то… официальному?

— Не такая уж ты важная птица, парень… — хмыкнул он, не скрывая иронии. — Чего-чего, а чужаков всякого рода в Зурбагане хоть пруд пруди, и представлять каждого членам Магистрата — так никакого времени не хватит. Нет, нас с тобой дожидается тётушка Гвинкль — тот малый, с которым я договаривался её племянник, мы немного знакомы. Гостиницы в городе переполнены, а он сказал, что в «Белом Дельфине» есть ещё парочка комнат, и надо поторопиться, пока их не заняли!

Действительно, когда «Штральзунд» проходил мимо брандвахтенного фрегата (обшарпанная деревянная посудина с обрубками мачт, торчащих из плоской палубы и наглухо запечатанными орудийными портами в крутых боках, часть их которых были застеклены и превращены в окна) мастер Валу обменялся несколькими фразами со стоящим на палубе матросом. Судя по карабину, на который тот небрежно опирался, это был часовой; после короткой беседы, из которой я не понял ни слова, матрос махнул рукой в сторону пирсов; мой попутчик в ответ приподнял капитанскую фуражку, и на этом таможенный досмотр был закончен.

— А что, здесь действительно приходит так много кораблей… не отсюда? — спросил я. — Вопрос был скорее риторическим — мы как раз шагали вдоль улицы, с одной стороны которой тесно, без единого просвета между узкими фасадами, выстроились трёх-четырёх этажные дома, а с другой, превращённой в пристань, бок к боку стояли разномастные суда. За ними, на внутреннем рейде теснились бесчисленные шхуны, барки, бриги, баркентины, пароходы, в том числе и колёсные, с огромными горбатыми кожухами по бортам. А ещё дальше, у самого волнолома угрюмо чернел на воде плоский утюг двухмачтового броненосца — с парусной оснасткой на двух мачтах, короткой, словно обрезанной трубой, двумя огромными пушками в открытых барбетах и безжизненно обвисшим на корме флагом неразличимой с такой дистанции расцветки.

— Флот, как всегда, бдит. — прокомментировал не без оттенка иронии мастер Валу. — Это «Хассавер», флагман гросс-адмирала Брена. Он только вчера пришёл в Зурбаган. Официально — с инспекцией, но все в городе отличнейше знают, что прибыл он, чтобы поприсутствовать на выпускном балу своей любимой племянницы, что состоится завтра в Морском Лицее. Что до остальных судов, то да, почти все оттуда, из-за Внешних Морей — кто берёт груз, кто, наоборот привёз что-то, а кто отстаивается перед дальней дорогой. Да вон, хоть вокруг посмотри, неужели ничего не замечаешь?

Я огляделся — и сразу понял, что имел в виду мой спутник. В глазах рябило от разнообразия головных уборов, матросских курток разных фасонов и расцветок — как и от цветов шевелюр и кожи их обладателей. Что почти все встречные явились в Зурбаган на одном из этих кораблей, было понятно и без объяснений — даже мне, впервые здесь оказавшемуся, нетрудно было выделить в пёстрой толпе собственно, горожан — и по одежде, и по особым, настороженным взглядам, которыми они одаривали гостей и… уж не знаю по каким ещё признакам. Через толпу то здесь, то там пробирались экипажи, пароконные фургоны, повозки, ломовые платформы, нагруженные пирамидами бочек, тюков, ящиков. Из открытых дверей многочисленных заведений, выходящих прямо на пирс, доносилась музыка, пьяные крики, кое-где дрались или били посуду, рядом пели что-то застольное, отстукивая ритм по столешницам кружками — наверное, тяжёлыми, оловянными, вмещающими не меньше пинты…

— Ладно, уговорили, гостиница, так гостиница. — согласился я. Но учтите, мастер Валу — когда мы придём туда — я насяду на вас с расспросами и не отстану, пока не выясню всё, что мне нужно!

— Договорились. — он довольно осклабился. — надеюсь, Серж, ты не будешь против парочки пинт чёрного эля и двух-трёх дорадо в хрустящей корочке, с картофелем, базиликом и розмарином, которые так замечательно запекает тётушка Гвинкль?

— ВЫ так вкусно рассказываете, что у меня аж слюнки текут. — честно признался я. — тем более, что в последний раз я что-то съел… часов семь-восемь? Да, примерно восемь часов назад. Так что не ждите, и не подумаю отказываться.

— Вот и хорошо. — кивнул он. — Разговор нам предстоит долгий, и вести его на пустой желудок, да ещё и всухомятку — дело последнее, уж поверь старому мореходу, который знает толк в простых удовольствиях.

В обеденном зале таверны «Белый дельфин» было всё, что только могла вообразить моя романтическая натура, истосковавшаяся по романтике натура потомственного московского интеллигента: низкие, из цельных дубовых досок столы и скамьи; кружки — разнообразные, глиняные, оловянные, стеклянные, полные пенящимся пивом, сидром или рубиново-красным вином. В огромном, в половину стены, очаге на жаровнях и в глиняных горшочках жарились, запекались тушились на угольях присмотром шустрых поварят разнообразные деликатесы — по большей части морского происхождения, выловленные из естественной своей среды не далее, как сегодня утром. Низкий потолок поддерживают закопченные балки, похожие на бимсы старых кораблей; с них свисают рыболовные сети и масляные светильники. Публика, в таверне подобралась под стать всему этому — рыбаки, матросы, молодые люди в форме с якорьками и золочёными шевронами (курсанты Морского Лицея, как пояснил мне спутник), и даже скрипач, будто сошедший со страниц купринского «Гамбринуса». На печально-трогательного еврея Сашку он, правда, не слишком похож, скорее, на чернявого грека — зато мелодии из-под его смычка вылетают порой очень даже узнаваемые, такие признали бы своими и на Молдаванке, и в тавернах Неаполя, где звучат палумеллы и тарантеллы, и даже на концертах американского дуэта «Сёстры Бэрри», певших на идиш. То печальные, хватающие за душу, то весёлые заводные, дёргающие за руки и ноги так, что невозможно удержаться и не пуститься в пляс…

На стенах, тоже тёмных, закопченных дымом масляных ламп, трубок и очага — несколько морских пейзажей; на самом же видном месте, в простенькой раме портрет мужчины с длинным лицом из разряда тех, которые принято называть лошадиными, и в капитанской фуражке. Я узнал его с первого взгляда — Александр Гриневский, литературный псевдоним «Александр Грин», — и не то, чтобы сильно удивился. С тех пор, как прозвучало название города, «Зурбаган», я ежеминутно ожидал чего-то подобного. Ожидания эти, видимо, были написаны у меня на физиономии, потому что мой провожатый, стоило нам усесться за столик в углу, подозвал к себе хозяйку заведения, и, договорившись о комнате для меня, стал расспрашивать её о человеке, с которого этот портрет был написан. Тётушка Гвинкль, румяная, дебелая, в крахмальном фартуке поверх весёленького голубого платья и чепце, не обманула моих ожиданий — послав поварёнка за нашим заказом (обещанные мастером Валу запечённые дорадо с картошкой и два кувшина «Капитанского» эля) она уселась к нашему столику и принялась рассказывать. Сама она его, конечно, не знала, дело было давно, ещё когда её мать состояла в «Белом дельфине» девчонкой-посудомойкой — она-то и рассказала дочери о госте из-за одного из Внешних Морей, который то ли год, то ли два прожил в Зурбагане, и частенько бывал здесь в таверне. По словам тётушки Гвинкль он был замечательным рассказчиком — послушать его повествования каждый вечер собиралось множество народа, и гостю, как она образно выразилась, «редко когда приходилось платить за свой эль». Рассказы его были простые, но берущие за душу местных завсегдатаев — про таких же, как они, рыбаков, грузчиков, судовых плотников и прочих тружеников моря; про моряков с кораблей, прибывающих в Маячную гавань — так здесь называют огромный залив, на берегах которых стоит Зурбаган и с полдюжины других городков и рыбацких деревушек — и про далёкие страны, откуда эти корабли прибыли и куда они отправятся, когда придёт срок.

Говорила хозяйка на незнакомом мне языке, и если бы не мастер Валу, взявший на себя роль синхронного переводчика — я не понял из всего этого повествования ни единого слова. Чего никак не скажешь о посетителях «Белого дельфина» — видимо, рассказ свой тётушка Гвинкль повторяла не один раз, но уже после первых её слов от соседних столов к нашему стали перекочёвывать слушатели. Кто-то выставил кувшин эля, кто-то принялся дополнять рассказ трактирщицы подробностями, о содержании которых я мог только догадываться, поскольку «переводчик» неизменно их игнорировал. В итоге, когда трактирщица, наконец, выдохлась, а мы с мастером Валу (сам он, если не считать перевода, за всё это время не вставил и десятка фраз) покончили с заказанными блюдами, вокруг нашего стола собралось не меньше двух дюжин человек. Они спорили, галдели, перебивали друг друга, размахивали руками, и мне оставалось только пожалеть, что я по-прежнему не понимаю ни слова — наверняка из этого многоголосья можно было бы вычленить немало полезного, позволившего бы разобраться: где я оказался, и что, чёрт возьми, со мной приключилось за этот безумный день? И так бы оно всё и закончилось — усталостью, восхитительно полным желудком, гулом в ушах, то ли от выпивки, то ли от непонятного многоголосья, если бы мастер Валу не вытащил меня из-за стола, вокруг которого к тому времени творилось уже что-то среднее между бурно развивающейся кабацкой склокой и вечером ностальгических воспоминаний. Отыскав местечко поукромнее, он заказал пару пинт «Капитанский», большую тарелку мелких, восхитительно хрустящих обжаренных рыбёшек, вроде черноморских барабулек, и устроился на скамье поудобнее. Я последовал его примеру — разговор, судя по всему, предстоял долгий.

— Только учти, Серж, подробного рассказа не получится. –мастер Валу отхлебнул эля из большой оловянной кружки и предупреждающе поднял палец. — Нет, я не собираюсь ничего от тебя скрывать, только… очень уж всё сложно. Наши ученики, только на то, чтобы постичь самые азы мироустройства и структуры Фарватеров, тратят по нескольку месяцев — и не каждому, заметь, эти материи даются с первого раза!

Я последовал его примеру, приложившись к кружке. На этот раз тётушка Гвинкль подала эль подогретым, сдобрив щепоткой разнообразных пряностей, среди которых угадывались мускатный орех и корица.

— — Ничего,разберусь. Подготовка какая-никакая у меня имеется, случалось интересоваться подобными… хм… материями. Насколько я успел понять, вы — вот вы конкретно, и ваши коллеги, что ходят на тех кораблях, — совершаете путешествия между… назовём их «параллельными мирами», вполне подходяще… А маяки каким-то образом служат вам ориентирами?

— Приятно иметь дело с образованным человеком. –собеседник довольно крякнул и снова отхлебнул эля. — В общем, так оно и есть, но… не совсем так. Представь себе колесо. Обычное такое, от телеги, с ободом, спицами и ступицей. Представил?

Для убедительности он стал что-то чертить рукояткой ножа на столешнице. Следа на тёмном потрескавшемся дубе не оставалось, но рассказчика этот факт нисколько не смущал.

— Мы сейчас здесь, — он ткнул ножом в центр воображаемого круга, — в ступице этого колеса. Попали мы сюда из мира, откуда я тебя забрал, — ну хорошо-хорошо, похитил, я ведь уже попросил извинения! — вот отсюда, с обода…

Новый тычок острием ножа в безответную столешницу.

—…а здесь мы оказались, пройдя по Фарватеру, то есть по спице — вот так, смотри…

Острие прочертило линию между воображаемой ступицей и точкой на ободе, где, по словам мастера Валу, находится мой родной мир, Земля.

— Все миры, те, которые ты назвал «параллельными» — мы-то называем их Внешними — расположены на ободе этого воображаемого колеса. Некоторые из них соседствуют, некоторые разделяют один-два мира, другие находятся на противоположном краю обода. Но все объединяет одно: попасть из одного мира в другой, где бы они не находились, можно только пройдя по спице-фарватеру, миновав по пути ступицу. Вот этот самый центральный, или Маячный Мир, в котором мы с тобой сейчас и находимся. Это понятно?

И он с размаху воткнул нож в центр воображаемого «мирового колеса». Устроившиеся за соседним столом посетители таверны покосились на звук удара, но больше никак не отреагировали.

— Понятно. — кивнул я. — Примерно так я себе всё и представлял, с некоторыми расхождениями, разумеется. Значит, корабли путешествуют между мирами… надо полагать, торговля? А ваш мир, центральный, ступица, с этой торговли и живёт, предоставляя проходящим, транзитникам, разные услуги, верно?

— Всё-то ты понимаешь… — буркнул мастер Валу. — Удивительно прямо!

— А какую роль во всём этом играют маяки? — я сделал вид, что пропустил его комментарий мимо ушей. — Как я успел заметить, у вас к ним, к маякам, особая склонность?

— Маяк только один! — указующий коричневый, с обгрызенным ногтем, в заусенцах перст уставился в потолок. — Истинный, главный маяк, который ведёт моряков, странствующих по Фарватерам, не давая им сбиться с курса. Да ты сам его сегодня видел, на мысу, не забыл?

— Такое забудешь… — я покачал головой, припомнив гигантскую башню маяка, возносящуюся над гаванью, казалось, до самого зенита. — И что же, это его огонь мы видели в тоннеле?

— На Фарватере. — поправил меня мастер Валу. — Приучайся к правильным терминам, парень. Любой маячный фонарь в любом, самом занюханном, окраинном мире светит его отражённым светом, и неважно, где стоят эти фонари — на каменных башнях, на плавучих маячных буях, или вовсе на конце жерди, воткнутой в землю на верхушке прибрежного холма. Любой из маяков может послужить ориентиром для входа на Фарватер. Некоторые из них специально настроены так, чтобы как можно сильнее отражать свет Истинного Маяка — их смотрители знают о своей роли и поддерживают фонари в нужном состоянии. Такие маяки занесены в Маячный Реестр, известный всякому Лоцману, проходить через них на Фарватеры просто и безопасно. Другие же, и их огромное большинство, сами по себе — вроде того буя, которым воспользовались мы с тобой. И делать это, как ты, полагаю, заметил, порой весьма рискованно и всегда очень, очень непросто. Помнишь, какая свистопляска встретила «Штральзунд» на входе в Фарватер?

— Ещё бы! — хмыкнул я. — До сих пор не могу понять, как нас не разнесло в щепки?

— Могло бы и разнести. — назидательно сказал он. — С «дикими» маяками — так мы называем те, что не занесены в Реестр — никогда не знаешь, чем дело закончится. И, тем не менее, их свет тоже содержит отражённые лучи Истинного маяка, того, на который ориентируются Лоцмана, ведя корабли по Фарватерам между мирами!

Окончание фразы прозвучало особенно торжественно. Гул голосов в таверне стих, взгляды сидящих за соседними столиками обратились к нам, кружки застыли в руках, а разговоры смолкли сами собой. Продолжалось это недолго, не больше пяти секунд — снова оловянные донца застучали о столешницы, снова заскрипели скамьи, зазвучали со всех сторон обрывки фраз на незнакомом языке. Я помотал головой, отгоняя наваждение.

— Ну, хорошо, допустим. И вы, насколько я понял, мастер Валу, и есть один из таких Лоцманов?

Я постарался, чтобы это слово, «Лоцмана», прозвучало в моём исполнении так же, как и у собеседника — подчёркнуто-пафосно, с большой как бы буквы. Мастер Валу кивнул.

— Верно. Только мы знаем, как вывести судно на Фарватер и как управлять им, чтобы не оказаться выброшенным прочь.

— Эта ваша бронзовая штучка, вроде астролябии? — припомнил я. — Я так и подумал, что это какой-то навигационный инструмент, связанный с такими вот перемещениями!

— Правильно подумал. — кивнул мастер Валу. — Астролябии — они, кстати, именно так и называются, — есть у каждого Лоцмана.

Он похлопал себя по боку, где под полой плаща, рядом с заткнутым за пояс револьвером висела узорчатая сумочка.

— И у тебя, парень, будет такая же — если ты, конечно, примешь моё предложение.

Я откинулся на спинку скамьи и поиграл в пальцах двузубой вилкой с насаженной на ней жареной рыбёшкой.

— Видимо, предполагается, что я сейчас заору от восторга и вскочу с криком «Да! Да! Согласен! Давайте поскорее?..»

Он посмотрел на меня с интересом.

— А ты что, не согласен? Стать Лоцманом — настоящим Лоцманом, которому могут открыться все тайны Фарватеров и маяков — может далеко не каждый, а в тебе я вижу нужные способности.

…опаньки! Вот это новость!…

— Какие именно, не секрет?

— Не секрет. Но сейчас объяснять бесполезно, пока ты слишком мало знаешь, да и не всё можно объяснить, надо почувствовать. Если согласишься — сам всё поймёшь. Учти, такие предложения…

— Да-да, знаю, делаются один раз в жизни. — я сжевал остатки рыбёшки и глотнул эля. — Но у меня вообще-то свой дом, своя жизнь, родители, друзья — с ними как? Предлагаете забыть и начать всё с чистого листа?

Он со стуком положил нож на воображаемый рисунок «мирового колеса» — от него на столешнице осталась лишь крошечная зарубка на месте ступицы, куда он, разгорячившись, воткнул острие.

— Я понимаю, всё это крайне неожиданно. Ты устал, потрясён, тебе надо всё обдумать, переварить… погоди! — он вскинул ладони, увидев, что я собираюсь возразить. — отправляйся сейчас в свою комнату, тётушка Гвинкль уже всё приготовила, а завтра с утра я за тобой зайду. Мы отправимся в Гильдию Лоцманов и там закончим наш разговор.

И, не слушая больше возражений, мастер Валу встал из-за стола и жестом подозвал хозяйку трактира. А я вдруг ощутил колоссальную усталость, оставившую мне единственное желание: прямо сейчас наскоро ополоснуться — хоть холодной водой из кувшина, если здесь не найдётся нормального душа, — а потом завалиться в постель. А там, и правда, видно будет — утро вечера мудренее, не зря ведь предки сочинили эту поговорку?

Ночь. Жаркая, душная — от накинутого ею горячего, влажного одеяла не спасает даже вливающаяся в окно морская свежесть, сдобренная запахами солёной рыбы, угольной копоти, смолы и прочими ароматами порта. В маленькое окошко заглядывает большая масляно-жёлтая луна; я лежу в крошечной комнате, где из всей меблировки только узкая кровать с высокими деревянными спинками, хромоногий табурет да кувшин с водой — прочие удобства в коридоре.

Когда я поднимался по узкой лестничке на второй этаж, казалось, что провалюсь в сон, стоит только прикоснуться ухом к подушке. Но нет, не получается: сколько ни пытался, сколько не ворочался с боку на бок — сон никак не шёл, и мысли упорно возвращались, к тому, что я узнал за этот безумный — наверное, самый безумный за всю мою не такую уж и короткую жизнь. А потому, когда дверь моей комнаты начала с лёгким скрипом приоткрываться — подскочил, словно подброшенный пружиной, сел на кровати и зашарил рукой по спинке стула, где на продетом в джинсы ремне висел нож в перехваченных узким ремешком ножнах.

Не то, чтобы я ожидал нападения — просто я всё не мог забыть гранёного ствола его револьвера, уставленного мне между глаз, а так же отвратительное чувство беспомощности, зависимости от чужой воли, охватившее меня в этот момент. Да, потом он извинялся и проявлял, как мог, дружелюбие и всяческое расположение по моему адресу, и отвечал охотно на все (ну хорошо, почти все) вопросы, и даже сунул на прощание увесистый, глухо звякнувший мешочек с монетами — но осадочек, как говорится, остался. Кстати, перед тем, как лечь, я высыпал его содержимое на ладонь — не меньше трёх десятков увесистых кругляшей, тускло блеснувших в свете свечи тёмным жёлтым металлом. Я едва удержался, чтобы не попробовать одну из них на зуб — золото, конечно, что ж ещё? Изображения на аверсах и реверсах монет были мне, по большей части, незнакомы, разве что на полудюжине встречались арабские и римские цифры. Размеры монет впечатляли — мне приходилось держать в руках николаевские червонцы, и самая мелкая из этих была больше как минимум, вдвое. Солидная плата за беспокойство, ничего не скажешь, не обманул «пират». Вот, кстати, ещё причина, чтобы кто-то настроенный не слишком дружелюбно побеспокоил меня ночью…

Но дело, конечно, было не в опасении грабителя — я не допускал такой возможности всерьёз. Я был один, в незнакомом, совершенно невозможном с точки зрения имевшихся у меня представлений об устройстве Мироздания месте, и рассчитывать мне было не на кого, кроме как на самого себя. И на этот вот нож, купленный в Москве, в магазине «Охота», привлёкший меня претензией на знаменитый «Ка-бар». На рыжих кожаных ножнах, как и на чёрном оксидированном клинке даже маркировка соответствующая имелась — «USMS», сиречь «Корпус Морской пехоты США» — чтобы легковерный покупатель вроде меня не заподозрил (совершенно, надо сказать, справедливо) в ноже не слишком дорогую китайскую подделку. Впрочем, заточку он держал неплохо, ладони сидел удобно, и вид имел достаточно грозный — а что ещё, если подумать, нужно от такого ножа?

Но не об этом я думал, конечно, нащупывая в темноте рубчатую рукоять. Дверь всё скрипела, открываясь с неестественной какой-то медлительностью, и я успел не только высвободить нож из ножен, но и перевернуть его лезвием вверх, так, чтобы плоское стальное навершие легло в пальцы, а сам клинок полностью скрылся за предплечьем. Я люблю ножи, успел вволю поупражняться с приобретением, и теперь был уверен, что сумею одним движением перехватить нож, неважно, прямым или обратных хватом — и даже, если понадобится, метнуть, не вставая с койки — резким взмахом, на пол-оборота клинка.

Дверь тем временем распахнулась почти наполовину, но в комнату никто входить не торопился. В коридоре, в самом конце горела масляная лампа, е свет пробивался в комнату под дверью узкой полоской — и теперь, когда дверь чуть приоткрылась, я угадывал фигуру, притаившуюся сбоку, за косяком. Да, так и есть — вот тень на стене шевельнулась, и мне стало ясно, что роста визитёр небольшого, сложение имеет субтильное, и вообще…

…да, так и есть — короткая фраза с вопросительными интонациями, прозвучавшая из-за двери, была произнесена женским голосом, причём очень тихо, почти шёпотом. Слов я, разумеется, не понял, но и без перевода было ясно, что ночной гость — вернее гостья — просит позволения войти. Я торопливо прикрыл голые ноги свисающим с койки одеялом, покосился на окошко — не ждать ли и оттуда каких-нибудь сюрпризов? — и лишь тогда на чистейшем русском языке, стараясь, чтобы голос звучал, по возможности, непринуждённо и не выдал бы меня невольной дрожью, сказал: «Войдите!»

Дверь ещё немного приоткрылась, в образовавшуюся щель проскользнула тёмная фигура — и замерла в шаге от порога. Тусклый свет из коридора падал на стену узким прямоугольником, и на его фоне я не мог различить ни цвета волос, глаз, ни даже черт лица визитёра — но очертания силуэта вместе с лёгкой, почти неслышной поступью давали понять, что я не ошибся. Незваный гость, вернее, гостья — женщина, причём молодая.

— Чему обязан удовольствием видеть вас, сударыня? — осведомился, и тут же выругал себя за очевидный идиотизм, содержащийся. Во-первых, таверна «Белого дельфина» мало походит на великосветский салон, а во-вторых — ночная посетительница наверняка ни слова не поняла из сказанного, и не сможет ответить, как бы того не желала.

Но, видимо, вопросительные интонации говорили сами за себя: она сделала ещё шаг, оказавшись на середине комнаты, и заговорила — горячо, сбивчиво, помогая себе жестами. При этом она попала в косую полосу лунного света, что лежал поперёк моей комнаты бледной косой полосой — о теперь я мог разглядывать её в полное своё удовольствие.

А посмотреть было на что: невысокая, изящно сложённая, с правильными чертами лица, которые при иных обстоятельствах натолкнули бы на мысль о некоторой доле латиноамериканской крови, она сразу удивила меня своим гардеробом. Все женщины, независимо от возраста, которых я встречал за недолгие часы своего пребывания в Зурбагане (да какое пребывание, так, четыре с лишним сотни метров от пирса до «Белого дельфина»!), были одеты в консервативном, патриархальном стиле: длинные, до пят юбки и платья, накидки, плащи, практически целиком скрывающие фигуры, на головах — обязательные чепцы или шляпки, в зависимости от статуса. Служанки в таверне носили светлые блузы, а на головах имели что-то вроде кружевных наколок под пару к кружевным же фартучкам. Старая добрая Европа конца прошлого, девятнадцатого века — как, впрочем, и почти всё остальное, что я успел тут подглядеть.

Костюм же ночной гостьи пребывал в разительном несоответствии с этой, видимо, общепринятой здесь манерой одеваться. Она была в форме курсантов Морского Лицея — целая их компания, человек в пять-шесть занимала один из угловых столов в зале «Белого дельфина»; мастер Валу почему-то счёл нужным обратить на них моё внимание, так что разглядел я их довольно подробно. Эти молодые ребята, младшему из которых не исполнилось и шестнадцати, а старший вряд ли перевалил за двадцать, щеголяли во фланелевых, густо-синего цвета форменках с полосатыми воротниками-гюйсами, узкими, в отличие от наших, матросских. Брюки, слегка мешковатые, с пуговицами по бокам, широкими кожаными ремнями, на ногах тяжёлые матросские башмаки, поверх них икры затянуты белыми, с латунными пуговицами то ли гетрами, то ли гамашами — бог знает, как называется эта деталь гардероба! На ремнях болтались в чёрных кожаных ножнах то ли кортики, то ли прямые тесаки с массивными трёхдужными эфесами — впрочем, большинство «курсантов» избавились от этих аксессуаров, и теперь тесаки валялись на скамьях вперемешку с белыми с узкой чёрной тульёй, то ли шапочками, то ли бескозырками, украшенными на макушке легкомысленными ярко-зелёными помпонами.

Между прочим, я обратил внимание, что эти парни бросают на моего провожатого весьма настороженные, если не сказать, неодобрительные взгляды. Вот с чего бы это, а? Ладно, потом будем гадать…

Ну да ладно, не будем отвлекаться. Ночная гостья была одета в точности, как «морские лицеисты», включая кортик-тесак и форменный головной убор с помпоном. Держала она его в правой руке и энергично им размахивала, видимо, полагая, что сделает этим свои слова понятнее для бестолкового иностранца. Напрасно, разумеется — я не разобрал ни единого слова, зато убедился, что волосы у незнакомки рыжевато-каштановые, то ли коротко подстрижены, то ли собраны на затылке, шея — весьма изящная, чистая и очень красиво смотрится в вырезе белой блузы, поддетой под форменку. С этой шеи свисала тонкая, кажется, серебряная, цепочка, но что именно на ней висит — я видеть не мог, зато отлично разглядел, что скрытые под сукном формы имеют размер никак не меньше второго и в иной ситуации заслуживали бы куда более пристального внимания.

Видимо, она перехватила мой взгляд, потому что мило порозовела (лунный свет позволял разглядеть это вполне отчётливо), шагнула к окну и снова сбивчиво заговорила. Раза два или три она переходила с одного языка на другой — причём говорила то увереннее, то сбивалась, то вообще выговаривала слова старательно, по одному, видимо, скверно владея выбранным наречием.Увы — всё это с известным уже результатом.

При этом посетительница тыкала рукой с зажатой в ней бескозыркой вниз, в невидимую мне с койки крышу одноэтажной пристройки, которая, как я успел увидеть, пока обустраивался в комнатёнке, стоит как раз под окном.

…Она что, хочет, чтобы я вылез наружу? Или же — мы оба? А ведь похоже на то…

Тем не менее, я ответил, стараясь, чтобы слова мои звучали как можно убедительнее:

— Извините, барышня, я вас не понимаю. Вот нисколечко!

И развёл руками, изо всех сил придавая себе виноватый вид. При этом жесте одеяло сползло на пол, открывая собеседнице мои голые коленки, и я торопливо принялся его поправлять, смущённо что-то бормоча в своё оправдание. Выглядело это, надо полагать, комически; девица насмешливо фыркнула, указала на мою одежду, висящую на спинке стула, и демонстративно отвернулась к окну. Сзади, на фоне луны, которая сейчас была видна целиком, её фигурка выглядела ещё привлекательнее. С чего, это, подуман невольно я, она вздумала затянуть эту прелесть в явно казённое обмундирование? Не хочет быть узнанной?Или у них тут девушки учатся морскому делу наравне с парнями?

Ладно, гадать — как и по поводу массы других, столь же непонятных предметов — будем потом, когда выпадет свободная минутка. А пока я ответил «да-да, конечно, сейчас…» и принялся облачаться. Сон как рукой сняло — наоборот, меня потряхивало от внезапного всплеска адреналина. Да, пока ясно лишь одно: сегодняшние мои приключения ещё далеко не закончены.

Ночной Зурбаган разительно отличался от дневного. Исчезли толпы матросов, рыбаков, докеров и прочей просоленной морем публики — вероятно, распределились равномерно по питейным заведениям, коих в припортовых кварталах было хоть пруд пруди. Мы же с моей внезапной спутницей, преодолев пару переулков, выскочили на бульвар — неожиданно широкий, напомнивший мне о курортных городках Крыма — с каштанами, акациями и ещё какой-то одуряюще пахнущей растительностью, зато без обязательного столпотворения отдыхающих и огней увеселительных заведений. Народу вообще было не так уж много; время от времени попадались навстречу парочки вполне приличного вида (все мужчины были в шляпах, порой соломенных, плоских, на итальянский манер, и при тросточках, женщины же в лёгких кружевных накидках); несколько раз попадались навстречу блюстители порядка — все, как один, усатые, в скошенных ко лбу кепи с козырьками, солидные, немолодые и при саблях в блестящих металлических ножнах. Проходя мимо «городовых» (а как их ещё называть? Понятия не имею…), моя провожатая брала «под козырёк»; служивые отвечали ей тем же, щёлкая иногда каблуками.

Ночь давно уже вступила в свои права, но на бульваре не было темно — через каждые пару десятков шагов высились чугунные столбы, скоторых свешивались узорчатые железные фонари; на моих глазах к одному из них как раз карабкался по приставленной деревянной лесенке мужчина в казённого вида кепи и куртке с блестящимиметаллическими пуговицами. Он со скрипом сдвинул щеколду, открыл застеклённую дверку и засунул внутрь изогнутый стержень с язычком пламени на кончике, одновременно повернув ручку торчащего прямо из верхушки столба крана. Фонарь тут же осветился изнутри ровным жёлтым светом; до меня долетел несильный, но вполне узнаваемый запах — светильный газ, ну конечно… Работник местного коммунхоза подкрутил ручку, слез на землю, взгромоздил лестницу на плечо и пошёл дальше; огонёк на кончике его рабочего инструмента отбрасывал на мостовую неровное пятно света.

На ходу я озирался по сторонам, стараясь запомнить дорогу, но довольно скоро бросил это занятие — дома, углы бульваров, переулки, подворотни, даже сверкающие из них жёлтыми глазами коты, которых здесь было какое-то нездоровое количество, очень скоро слились у меня в голове в некую сплошную пёструю ленту. С некоторым опозданием я сообразил, что не смогу даже спросить дорогу у тех же «городовых», поскольку понятия не имею, как сказать по-здешнему «Белый дельфин» — разве что, они отреагируют на имя хозяйки заведения?Нет, следует смириться с очевидным:куда бы не увлекала меня девица-курсант- а делала она это с упорством муравья, волокущего дохлую жужелицу — обратной дороги я без её помощи найти не смогу. Разве что… да, можно вернуться в порт, благо мачты и сейчас хорошо просматриваются над крышами домов, разыскать пришвартованный «Штральзунд» и начать поиски оттуда. Но если это получится, то ни к чему и не возвращаться в таверну — ничего ценного я там не оставил, а мастер Валу наверняка сообразит, где меня искать, когда утром не застанет в комнате.

И тут наш бег по улочкам закончился. Девица остановилась возле небольшого домика из красного кирпича. Фасад его, зажатый между двумя соседними зданиями, был отделён от мостовой крошечным палисадником, и от низкой кованой калитки вела к ступеням белого известняка короткая, вымощенная истёртыми каменными плитами дорожка. Пока я осматривал дом, моя провожатая поднялась на крылечко и, повелительно махнув мне рукой, взялась за массивное кольцо, висящее на двери на уровне груди.

В своё время я искренне полагал, что «дверной молоток» обозначает именно что молоток — свисающий со вделанного в косяк двери на цепочке, которыми и надо стучать в точности, как обычным молотком по шляпке гвоздя. Но нет, на самом деле, сот он — настоящий дверной молоток — большое кольцо, верхний край которого укреплён к двери на петле, а нижний снабжён массивным утолщением, под которым в доски вделан массивный металлический диск, играющий роль своего рода гонга. Если приподнять кольцо и ударить утолщением по диску –звук этот привлечёт внимание обитателей жилища не хуже дверного колокольчика или же ещё не изобретённого здесь электрического звонка.

Стоит ли упоминать, что подобные приспособления иметь самую разнообразную, порой весьма изысканную отделку — например, кольцо могла держать в пасти львиная голова, или оно могло иметь вид не кольца даже, а свернувшейся в замысловатую фигуру змеи. То, которым воспользовалась моя спутница, было отлито из тёмной, почти чёрной бронзы, а утолщение, играющее роль собственно, молотка, имело вид гребнястой драконьей головы, вцепившейся оскаленными длинными клыками в собственный хвост. Этой головой она и нанесла подряд три удара, которые отозвались в глубине жилища протяжным, густым медным звоном.

Несколько секунд ничего не происходило; потом изнутри донеслись шаркающие шаги, в двери приоткрылась заслонка и за бронзовой решёткой мелькнул огонёк свечи, а потом и глаз на старческом морщинистом лице. Дверь с протяжным скрипом провернулась на петлях, и перед нами предстала женщина — типичная то ли служанка, в большом крахмальном чепце, переднике, с измождённым лошадиным лицом. В руке она держала большую свечу на медной подставке с ручкой; судя по запаху, свеча была не стеариновая, а сальная.

Моя провожатая обменялась с «экономкой» несколькими непонятными словами, после чего та повернулась и принялась карабкаться вверх по крутой, очень узкой лестнице; мы последовали за ней. Восхождение закончилось на крошечной площадке, с которой вели три двери. «Экономка» постучала в одну из них и, не дождавшись ответа, толкнула дверь, пропуская нас вперёд.

Комната, в которую мы зашли, для начала оглушила моё обоняние густой смесью запахов — пыльной бумаги и пергаментов, химических реактивов, свечного сала, пряностей; поверх этого витали ароматы прогорклого пива и свежесваренного кофе. Кофейник как раз и дымился на краю стола — и этот был чуть ли не единственный привычный глазу предмет, который я тут обнаружил.

В остальном комната — нет, не комната, рабочий кабинет, лаборатория — — походила на обиталище то ли на обиталище средневекового учёного, то ли упорного адепта стимпанка, в равной степени увлечённого естествознанием, алхимией, астрологией, а то и вовсе черной магией. Угли тлели в низком, утопленном в стену очаге; столы были уставлены непонятными приборами и приспособлениями из меди и стекла, среди которых я заметил несколько разноцветных кристаллов и хрустальных шаров, помещённым в бронзовые и серебряные штативы. Стояли спиртовые и газовые горелки, изготовленные из бронзы и стекла, и соединённые извивающимися шлангами с медными, усаженными вентилями баллонами; на верхушке одного из них чуть подрагивала стрелка на круглой шкале прибора, скорее всего, манометра. Множество колб и пробирок с разноцветными растворами, некоторые из которых подозрительно булькали и исходили белёсыми смрадными парами. Стопки окованных медью и обтянутых в бугристую кожу томов-инкунабул, свитки, намотанные на почерневшие от времени деревянных рукояти, ряд черепов, среди которых были и откровенно нечеловеческие. Бросился в глаза один — с вытянутыми лицевыми костями, образующими что-то среднее между черепом и клювом, с глубокими, непривычной формы глазницами, весь в гребнях-наростах на височных долях, на макушке, даже на затылочной кости. Высокий, смахивающий на цаплю телескоп на деревянной треноге примостился в углу, рядом — батарея глобусов, часть из которых выпячивала на крутых своих боках очертания незнакомых материков, а другие состояли из множества узких и широких бронзовых колец, покрытых загадочными символами. Имелась тут, кстати, и полочка с лежащими на ней астролябиями — такими же, или очень похожими на то устройство, которым мастер Валуэр пользовался на Фарватере.

Что ещё? Низкий каменный потолок нависал закопченными сводами — с них свисали цепи, поддерживающие полки, уставленные совсем уж загадочными приспособлениями, среди которых бросались в глаза несколько стеклянных шаров, соединённых массивными, явно серебряными цепочками. Внутри шаров плавали крошечные, переливающиеся всеми цветами радуги искорки — подобно тому, как плавают снежинки в наполненных глицерином «рождественских» шарах; сталкиваясь друг с другом, они издавали легчайший, на самой грани слышимости, но очень мелодичный звон. Рядом стоял металлический в форме усаженного трубчатыми выступами яйца, предмет — один-в-один гравицапа из бессмертного фильма Данелии. Я даже на миг прикинул, как бы улучить момент, когда спутница моя отвернётся, и сунуть загадочную штуку в карман. Глядишь, и пригодится, а то ведь: «Как же это вы пепелац без гравицапы выкатываете из гаража? Это непорядок…»

Разумеется, я тут же сдержал свои мародёрские инстинкты и переключился на иные предметы интерьера, ничуть не менее примечательные. К примеру, мне подумалось, что здесь явно не хватает одной характерной детали, а именно: чучела крокодила, которое могло бы висеть под самым потолком, словно в пещере злой волшебницы Гингемы из волковского «Волшебника Изумрудного Города». Поозиравшись, не нигде не увидел серебряных башмачков, зато некая замена крокодилу обнаружилась — искомый аксессуар стоял на длинной потемневшей от копоти полке, прикреплённой к дальней стене. Правда, при ближайшем рассмотрении это оказался не крокодил, а гигантская ящерица с головой варана, весёленького голубого цвета с высоченным гребнем из ярко-синих длинных игл с алыми, очень острыми кончиками.

Я рассматривал чучело непонятного создания, когда позади скрипнуло, и прозвучала фраза на незнакомом языке, произнесённая старческим надтреснутым голосом. Я торопливо обернулся, изо всех сил стараясь не смахнуть локтем с края стола батарею пробирок — и оказался лицом к лицу с владельцем кабинета-лаборатории.

Это был типичный гном, едва полутора метров ростом, но не такой, каким их изображают обыкновенно поклонники творчества Толкиена — без характерной гномьей коренастости и основательности — наоборот, сухонький, даже в некотором роде субтильный. На лице его, изборождённом глубокими морщинами, выдавался вперёд огромный крючковатый нос, украшенный очками в массивной роговой оправе и со стёклами такими толстыми и выпуклыми, что они едва позволяли различить за ними глаза — зеленовато-карие, прищуренные с хитроватым прищуром и сеткой глубоких морщин, разбегающихся от внешних уголков. Поверх оправы густо топорщились кустистые, седые, обильно сдобренныерадикально-чёрными волосками брови; что касается цвета шевелюры владельца кабинета, то его определить было невозможно, поскольку на голову низко, по самые уши, был натянут фланелевый ночной колпак со свисающей до плеча кисточкой. Наряд гнома дополняла фланелевая же ночная рубашка до пят, а в руке имела место маленькая масляная лампа — похоже, наш неурочный визит поднял его с постели.

Последовал быстрый обмен репликами — раздражёнными, в пулемётном темпе, со стороны гнома и примирительно-настойчивыми от моей спутницы. Кстати, я выяснил, наконец, как её зовут — Дара ван Кишлерр. В ответ я назвался — и был, похоже, понят, поскольку она несколько раз повторила «Серж», а вслед за ней это проделал и владелец кабинета. Его имя, кстати, пока оставалось для меня загадкой, а вот фамилию девушки, весьма надо сказать, примерную, я точно слышал, причём совсем недавно — но никак не мог вспомнитть, где и при каких обстоятельствах…

Выяснив отношения с девушкой, на что ушло около пяти минут, гном переключился на меня. Теперь он говорил медленно, явно чередуя разные языки — и тут выбор у него был куда как пошире, чем у моей спутницы. Я насчитал не меньше десяти наречий, разительно отливающихся одно от другого и в плане фонетики и в плане лингвистики; после чего гром сдался, порылся в ящике стола, извлёк оттуда большую глиняную трубку и принялся неторопливо её набивать. Собственно, трубок было две; вторую, размерами поменьше, он протянул мне вместе с круглой жестяной коробкой табака, а когда я отказался — кивнул, уселся в низенькое, сильно потёртое плюшевое кресло, раскурил трубку от лампы и задумался, пуская облачка ароматного дыма. Предложить присесть нам гном за этими хлопотами забыл; некоторое время мы покорно стояли, потом Дара пожала плечами и вытащила из-под лабораторного стола два низеньких табурета; на них мы и уселись, терпеливо дожидаясь развития событий.

Сбоку зашуршало, и большой чёрный кот вспрыгнул, как ни в чём не бывало, ко мне на колени и принялся умываться. Дара шикнула на него, но зверь не обратил на девушку ни малейшего внимания; я же не решился даже погладить его, дабы не нарушать этот, несомненно, архиважный процесс.

Долго нам троим ждать не пришлось: видимо, табак оказал на мыслительный процесс гнома ожидаемо стимулирующее действие, потому что он крякнул, отложил трубку, и извлёк из ящика листок плотной желтоватой бумаги и книгу. Один из них он протянул мне (кот при этом недовольно дёрнул хвостом, соскочил с моих коленей и величественно удалился в соседнюю комнату)другим изобразил на верхнем листе несколько значков, и тыча грифелем по очереди в каждый из них, стал издавать звуки. Очевидно, это были буквы — и не иероглифы, а значки фонетического алфавита, мне незнакомого. Я сразу понял, что он от меня хочет, и стал повторять за ним звуки, рисуя под каждым из значков букву кириллицы. Гном, явно удовлетворённый моей сообразительностью, порылся на полке и извлёк большую, переплетённую в кожу книгу и раскрыл её. При ближайшем рассмотрении это оказался букварь, и дальнейшая работа шла уже с его помощью — причём гном тут же изображал на листке пары букв. Всего в его алфавите букв оказалось двадцать девять, и примерно полчаса ушло у нас на то, чтобы установить соответствие между ними и буквами русского алфавита.

Дара наблюдала за нами сидя тихо, как мышка. Когда с алфавитом было, наконец, покончено, гном сгонял её, видимо, на кухню, за кувшином пива, наполнил две глиняных кружки и предложил одну мне. Я ожидал, что утолив жажду, мы перейдём к следующему этапу освоения языка, то есть знакомству с простейшими словами и понятиями. Но вместо этого гном согнал Дару с табурета, с кряхтением взгромоздился на него обеими ногами — с нашей помощью, мы с девушкой поддерживали его во время этой акробатической операции под локти — и принялся шарить на одной из полок, свисающих с потолка на цепях. Это дало сразу двойной результат: во-первых, лаборатория наполнилась клубами сухой едкой пыли, от которой мы трое наперегонки зачихали, а во-вторых гном вытащил с полки прямоугольную доску. При ближайшем рассмотрении это оказалась не доска даже, а нечто вроде дубового багета, рамки, в которую был заключён прямоугольник неизвестного мне материала, более всего напоминающего камень, вроде тёмно-серого сланца. Сползши с табурета (опять-таки с нашей помощью) владелец кабинета вытер доску рукавом ночной рубашки и приложил к ней лист с местным и русским алфавитом, буквами вниз. Подержал его так около минуты, после чего небрежно отшвырнул бумагу, извлёк неведомо откуда кусочек мела и стал старательно выписывать на камне составленные из чужих букв слова. Я ожидал, что он станет произносить их, возможно, показывая жестами или рисунками значение того или иного слова — но вместо этого увидел такое, от чего у меня глаза полезли на лоб.

Вернее сказать — сначала я испытал лёгкое давление внутри черепа, где-то чуть выше надбровных дуг, но не успел встревожиться этому новому и не слишком приятному ощущению, как оно пропало. Зато буквы на грифельной доске расплылись, будто составляющие их следы мела одновременно поползли в разные стороны, заставляя слова сливаться в бесформенные пятна — а когда они, спустя несколько секунд стянулись назад, на тёмно-сером сланце проступили слова: «Можешь прочесть, что тут написано? Если да — напиши ответ на своём языке». Я ошарашенно посмотрел на гнома — тот состроил ободряющую гримасу и протянул мне мокрую тряпку. Я взял — сколько раз я пользовался такими же, стирая написанное с доски в школьных классах или ВУЗовских аудиториях… Гном повторил своё мимическое упражнение и ткнул пальцем в сланец: «давай, малый, не тушуйся, действуй…»

Я так и поступил. Двумя движениями убрал следы прежней надписи и старательно, печатными буквами, вывел: «Да, вижу и понимаю всё хорошо». Гром забрал у меня доску и нахмурился, вглядываясь в надпись; Дара, вытянув шею, заглядывала ему через плечо. Тогда он решительно стёр русские слова и протянул доску Даре. Девушка взяла её не слишком-то уверенно, процедура, похоже, была ей незнакома — и быстро, крупными, по-прежнему незнакомыми мне буквами, написала короткую фразу. Трансформация повторилась, и спустя секунды три-четыре, я уже читал: «Что ты собираешься делать дальше?»

Это же магия, осознал я внезапно. Самая настоящая, без подделок, а никакое не хитрое устройство-смыслоуловитель, формирующее надписи-переводы с помощью, скажем, тонко ориентированных магнитных или ещё каких-нибудь физических полей. Магия, волшебство, паранормальные силы, сверхъестественные проявления то ли способностей человека, то ли глубинных, скрытых пластов Мироздания — называйте, как хотите, суть явления от этого не меняется нисколечко, а меняются лишь символы, используемые для обозначения этой самой сути. И она, магия, тут повсюду — в пробирках, стеклянных шарах и инкунабулах этой лаборатории; она разлита в самом воздухе Зурбагана, пронзает Фарватеры лучом Истинного Маяка, бросая отсветы в неисчислимое количество других миров (если не соврал, конечно, мастер Валу) щёлкает в зубчатых лимбов лоцманских астролябий… Отрицать этот факт, закрывать на него глаза, прячась за вымученное «некие незнакомые нашей науке законы природы» — означает уподобляться известной всем нелетающей птице с длинной шеей. И тогда объяснение получает и нарочитая, бросающаяся в глаза техническая отсталость этого мира — они и так прекрасно обходятся. Нет, разумеется, имеются и иные факторы, обстоятельства, сосуществующие и дополняющие факт существования магии, но…

Волшебство. Здесь есть волшебство, парень. На самом деле, как в сказках, как книгах обожаемого тобой жанра фэнтези. И тяжёлая пластина из сланца, обрамлённая в простенькую деревянную рамку, на которую ты, парень пялишься прямо сейчас — наглядное этому доказательство. А ещё — оно, Волшебство, магия, существует и на твоём мире, на твоей Земле — ведь действовала же там астролябия мастера Валу, и пробивался туда луч Истинного Маяка, указывая входы на Фарватеры?

…Вот и живи теперь с осознанием этого факта как хочешь, парень. И — как сможешь, разумеется…

Заданный вопрос, тем не менее, нуждался в немедленном и, желательно, развёрнутом ответе. Крючконосый гном, обеспечив нас средством коммуникации, по всей видимости, счёл свои обязанности исполненными, потому что устроился в кресле, закутался в клетчатый зелёно-коричневый плед, раскурил погасшую, было, трубку и, казалось, утратил к нам всякий интерес. Чёрный хот явно разделял чувства хозяина — он забрался к нему на колени, подсунул под пальцы пушистый загривок и принялся оглашать комнату урчанием, громким и отчётливым, словно заработал рядом крошечный тракторный моторчик. Мы с Дарой вопросительно посмотрели на гнома; тот расслабленно махнул нам рукой — «идите мол», и я, испытывая некоторое облегчение, проследовал за девушкой в гостиную, располагавшуюся этажом ниже под лабораторией. Там ждал уже серебряный кофейник, исходящий ароматным дымком, и полный поднос горячих даже на вид плюшек, густо посыпанных корицей. Очень кстати, подумал я — обеденный зал «Белого Дельфина» я покинул… постойте, уже два часа назад! Такими темпами, не пройдёт и получаса, как усталость и нервное напряжением срубят меня вернее, чем удар дубиной по затылку. Мы набулькали по большой фаянсовой чашке восхитительно горячего кофе, Дара протянула мне предусмотрительно прихваченный с собой кусочек мела, и началась наша беседа, первый для меня осмысленный разговор с обитателем Зурбагана — если не считать, конечно, давешней беседы с мастером Валуэром.

Пересказывать наш «разговор», этот набор рваных фраз, каждую из которых мы по очереди осмысливали, а потом подолгу подбирали ответ, смысла не имеет. Если совсем вкратце — то Дара пришла предупредить меня о грозящей мне опасности. Нет, не пришла — примчалась, бросив прочие свои дела, которых у неё, как у курсанта последнего, четвёртого курса Морского Лицея было предостаточно, особенно накануне выпуска, назначенного, между прочим, назавтра. Здесь что-то ворохнулось у меня в памяти — уж не о этой ли взбалмошной девчонке, дочке родной сестры гросс-адмирала Кишлерра, упоминал сегодня днём, на пристани мастер Валу? Если да — то тогда я имею дело ни много ни мало, как с гросс-адмиральской племянницей, да ещё и любимой, а это уже совсем другой коленкор…

Но — оставим высокие чины и не менее высокие должности родича моей собеседницы, тем более, что она не сочла нужным об этом упомянуть. Ей было попросту некогда — изо всех сил, кроша мелок, пачкая рукава форменной фланельки в белой пыли, она пыталась убедить меня, не верить, ни на грош, ни в коем случае не верить мастеру Валуэру!

Этот человек, повторяла она, ни кто иной, как один из заправил Ложи Лоцманов, самой закрытой, самой влиятельной организации Маячного Мира, а подобные люди никогда и ничего не делают просто так. И то, что он, внезапно бросив туго закручивающийся сейчас в Зурбагане узел интриг и взаимно исключающих интересов городских Гильдий, Военного Флота, Магистрата и ещё Бог знает каких могущественных сил, и отправился в далёкий, редко посещаемый мир, чтобы вытащить оттуда никому не известного типа — уж наверное, имеет под собой крайне серьёзные основания. И не было никакой случайности в том, что ты, Серж, встретился с ним на берегу крошечного островка, и не терпел мастер Валу никакого крушения — всё было точно рассчитано и, конечно, сработало бы, как и было намечено. Да оно ведь и сработало, и уже завтра лишило бы меня даже видимости выбора, оставив единственную возможность: следовать по пути, намеченном для меня под сумрачными сводами Ложи, не узнай об этом она, Дара Кишлерр и её друзья. И не пойди они в самый последний момент на отчаянные меры, а именно, — утащить тебя, Серж, из-под самого носа упомянутого Эсмен дорр Валуэра, человека, по-настоящему опасного, которому мало кто решается встать поперёк дороги. А вот они и решились, и встали, а всё ради того, чтобы помочь тебе сохранить свободу принимать решения, чтобы ты смог, если захочу, конечно, вернуться домой, в свой родной мир, откуда тебя столь коварно выдернули и, конечно, не собираются возвращать?

Путано? Невнятно? Бредово даже? Никаких сомнений, именно так оно и было…. Я почти ничего не понял, за исключением, пожалуй, самого главного — милейший мастер Валу играет в какую-то свою игру, совершенно мне непонятную, и мне в этой партии отведена малопочтенная роль пешки. Уж не знаю, на какой размен меня предназначили, и в какие ферзи собираются провести, но вот что с Землёй, с домом, с друзьями, с привычной жизнью придётся распрощаться, видимо, навсегда — это я уловил. И решение это принято кем-то за меня, причём мнением моим никто при этом не удосужился поинтересоваться — по-вашему, это недостаточный повод, чтобы изрядно разозлиться?

Не знаю точно, почему я ей поверил. Может, потому, что говорила она проникновенно, с такими завораживающими обертонами в голосе, что у меня моментами голова шла кругом, несмотря на то, что из сказанного я не понимал ни слова? Или дело в том, что Дара на верных лет восемь младше меня, и вообще, симпатичная девчонка с каштаново-рыжими волосами? А может, из-за неподдельной искренности, угадывавшейся — да что там, угадывавшей, фонтанировавшей, словно из перебитого пожарного рукава! — во всём: и в отчаянном взгляде серо-зелёных больших глаз, и в сбивчивой незнакомой речи, которой она сопровождала торопливые черкания мелом по сланцу? А потому, когда прозвучал вопрос: решусь ли я рискнуть, возможно, жизнью ради попытки вернуться туда, откуда меня столь бесцеремонно похитили — я ответил сразу и без малейших колебаний. При этом ладонь моя, уж не знаю сам почему, легла на рукоять ка-бара — девушка, заметив этот жест невольно вздрогнула, и рука её чуть заметно дёрнулась к эфесу кортика. Я успокоительно улыбнулся — всё в порядке, не обращай внимания, — и она расслабилась. Мне же прикосновение к холодной стали навершия дало то, чего мне так не хватало в этот самый момент — уверенность в себе, в том, что решение моё — единственно верное, и другого попросту быть не может…

Магия, маяки, Фарватеры, чудесный город Зурбаган — это всё, конечно, захватывающе и поразительно, мастер Валуэр, Эсмен дорр, или как вас там?.. В иной ситуации я, возможно, и пошёл бы за вами, закрыв глаза и полностью доверившись вашим словам и намерениям. Возможно… если бы вы не сочли возможным превратить меня в игрушку, в винтик своих непонятных, и теперь уже неинтересных мне замыслов. Нет, мастер Валу. На такое я не подписывался и не соглашусь. Хотя бы — из упрямства, которого у меня в характере всегда было хоть отбавляй…

Всё это я додумывал уже на бегу, потому что сразу, как только Дара прочла моё «Хорошо, я согласен» — она без лишней писанины засунула за перетягивавший форменку ремень небольшой предмет, то ли свёрток, то ли коробку, ещё раньше позаимствованный ею в кабинете-лаборатории, и кинулась прочь, не удосужившись попрощаться с владельцем дома или хотя бы с экономкой. Я покорно устремился за ней, на бегу гадая — чем же закончится, наконец, этот безумный день, полный невероятных, фантастических, событий? Вернее, не день уже, а утро — небо за скалистым мысом быстро светлело, наливаясь голубизной, и на его фоне, за лесом снастей, мачт, реев, высящихся над прянично-красными крышами Зурбагана, угольно-чёрным силуэтом рисовалась башня Истинного Маяка.

До порта мы долетели, не переведя ни разу духа, и выскочили на пристань точно напротив того места, где был пришвартован «Штральзунд». Я ожидал, что его будут охранять, придётся объясняться, выкручиваться, возможно, пробиваться силой, но нет — с крыши каюты навстречу нам лениво тявкнула Кара, и этим приветствия и ограничились. За время отсутствия кто-то пристроил на борт сходни — довольно-таки солидное сооружение в две широкие крашеные шаровой краской доски о столбиками-леерами по бокам; держась за них, мы и поднялись на борт. Дара, впрочем, тут же выскочила обратно и, ни слова не говоря, нырнула в мешанину лодчонок, шлюпок, яликов теснящихся возле наплавного пирса шагах в двадцати от нас. Я окликнул её — безрезультатно; Кара лениво тявкнула, обозначая своё присутствие, и тут Дара возникла снова — она стояла в рост в небольшой парусной лодочке и, перебирая руками за кромку пристани, направляла эту посудинку к нам. Подвела под корму, перекинула буксирный конец, жестом показав, чтобы я его закрепил хорошенько, а сама вскарабкалась на борт.

Я совсем, было, собрался задать вопрос о дальнейших наших планах, но тут сообразил, что чудесная грифельная доска осталась в домике давешнего гнома — и, следовательно, из всех форм общения нам остаётся только язык жестов. Впрочем, хватило и того — девушка решительным жестом велела мне заткнуться, а сама извлекла из-за пояса фланельки предмет, который она давеча утащила из лаборатории. Это оказалась плоская сумочка знакомого мне вида — точно такая же, только побогаче отделанная, красовалась на поясе у мастера Валу. Дара щёлкнула кнопкой, выдернула придерживающий крышку ремешок… и надо ли говорить, что внутри оказалось именно то, что я и ожидал?

Колдовская астролябия, очень похожая на ту, с помощью которой Лоцман отыскивал вход на Фарватер — уже почти сутки назад, в проливе Великая Салма, на моей Земле. А может, и в точности такая — артефакт устройство имел весьма сложное, да и видел я его чересчур мимолётно, чтобы что-то утверждать наверняка. Я стал приглядываться; спутница моя тем временем ловко, что несомненно, свидетельствовало о немалом опыте, разняла астролябию надвое, вынув из неё несколько сцепленных один с другим лимбов. После чего при помощи бронзовых защёлок соединила две половинки в фигуру вроде восьмёрки или знака бесконечности — причём образовавшие её кольца не находились в одной плоскости, а были развёрнуты одно по отношению к другому градусов примерно на пятнадцать. Глядя на это изделие, я испытал такой же мгновенный приступ давления за надбровными дугами, как в тот раз, когда я впервые прикоснулся к доске-переводчику; впрочем, как и тогда, чувство это сразу пропало без следа. Дара принялась проворачивать лимбы, щёлкать ползунками и рычажками — а я стоял, держась за ванту, на борту дорки и терпеливо ждал. ощущал,

Астролябия в последний раз щёлкнула; Дара закрепила её ремешком на обратной стороне сумочки и устроила на краю прокладочного столика. После чего встала — и решительно ткнула пальцем в собранный складками грот. Что ж, всё ясно без перевода — пора, поднимай паруса, в путь!

Оставался вопрос — а куда, собственно, она предлагает отправиться? Наваждение, погнавшее меня, подобно таракану по горячей сковородке, из гномова пристанища сюда, в порт, постепенно рассеивалось, и я обнаружил, что приобретаю способность рассуждать здраво.

В самом деле — ну куда меня понесло? Ну, наговорила симпатичная девчонка каких-то ужасов, ну была до крайности убедительна — и что, это повод, чтобы бросаться неизвестно зачем в неизвестно кем затеянные игры? Нет, тут стоит разобраться, вдумчиво, старательно, а пока…

Она схватила меня за руку и снова заговорила — на этот раз, тыча пальцем вдоль пристани. Я посмотрел в указанном направлении, и увидел шагах в двухстах от «Штральзунда» патруль. Это были не городовые, которых мы встречали в городе. Патрульных было пятеро: впереди шагал офицер с длинным палашом на боку, за ним, выстроившись по двое, шагали четверо солдат — штыки на их винтовках тускло поблёскивали в лучах утреннего солнца.

Это зрелище разом всколыхнуло во мне прежние страхи — схватят! Заставят! Принулят! — и я уже без возражений спихнул на пристань сходни и стал сматывать с уток швартовые концы. Кара, увидав это, тявкнула; я жестом показал ей — давай, прыгай, чеши отсюда! — но собака совершенно по человечески помотала головой и перебралась на полубак, оказавшись таким образом вне зоны моей досягаемости. Дара подхватила отпорный крюк и упёрлась им в пирс. Я последовал её примеру, не забывая воровато оглядываться на патруль — по счастью, пришвартованная позади «Штральзунда» трёхмачтовая шхуна почти совершенно скрывала нас от их глаз своей высокой кормой, и мы могли заниматься своим делом без помех.

Когда полоса чистой воды между ним и бортом увеличилась метров до полутора, мы оставили шесты и занялись парусами. Несколько рывков грота-фала, гафель взлетает к салингу… так, закрепить, подтянуть топенант-гик, закрепить… руки сами, без участия разума, выполняют привычные движения. Краем глаза я вижу, как дара на полубаке не менее ловко управляется со стакселем — а неплохо их учат в этом Морском Лицее… Порыв ласкового берегового бриза наполнил паруса, Дара в последний раз, посильнее оттолкнулась шестом от пирса, и «Штральзунд» сначала неторопливо, а потом всё быстрее и быстрее заскользил ко выходу с внутреннего рейда Зурбагана.

На внешний рейд Зурбагана мы вышли, просочившись в узкий промежуток между наплавным молом, служившим продолжением брекватера, и берегом. Основной проход по-прежнему стерёг брандвахтенный фрегат, и хотя признаков какой-либо сторожевой активности на его палубе я не разглядел — порядки в Зурбагане царили вполне пасторальные, — Дара решила не расковать. Что ж, ей виднее: в конце концов, кто из нас учится в Морском Лицее и состоит в близких родственницах с военно-морским начальством?

Выйдя из береговой тени, «Штральзунд» принял в паруса новую порцию ветра, и весело побежал к середине внешнего рейда. Я довольно смутно представлял себе его конфигурацию, однако уже успел выяснить (на стене «Белого Дельфина» висела потрёпанная карта Зурбагана с его морскими и сухопутными окрестностями) и уже представлял, что мыс, на котором высится маяк — на самом деле относится к большому острову, замыкающему акваторию рейда с северо-востока. С севера и северо-запада гряда скалистых островов, сливающихся сплошной зубчатый контур; солнце, успевшее выглянуть из-за горизонта на востоке, золотит первыми лучами цепочку вершин горного хребта, обнимающего Зурбаган с юга и с востока — интересно, здесь он носит то же название, что и у Грина, или то был целиком плод его фантазии? На висевшей в таверне карте, конечно, были нанесены названия городов, горных цепей, островов и разделяющих их проливов — но все надписи были сделаны на незнакомом языке, и ничего мне не давали…

Рейд постепенно оживал. На большом четырёхмачтовом барке, корпус которого исполосован неопрятными полосами ржавых подтёков (настоящий «винджаммер» с железным корпусом, такие у нас ходили вокруг мыса Горн с грузами селитры, гуано и медной руды, везли из Бразилии экзотические породы дерева, джут и рис из Азии, копру с островов Океании) пробили склянки, а вслед за этим раздались зычные крики боцмана, подгоняющего матросов на незнакомом языке, подозрительно смахивающем на испанский. Чуть дальше в Маячный Пролив неспешно вытягивается с рейда большой колёсный пароход с тремя мачтами, густо дымящий тонкой, длинной трубой. Дара махнула рукой, и я, повинуясь этому её жесту, тронул румпель, подправляя курс так, чтобы следовать за пароходом на отдалении примерно полукилометра. Лодочка по-прежнему бежала за нами, словно собачонка на хозяйском поводке; утлую скорлупку мотало на разведённых другими судами волнах, и я разглядел, что на дне, на решётках-пайолах были уложены пара вёсел, выкрашенных в ярко-красный цвет, а так же парус, намотанный на реёк.

Дара тем временем снова занялась астролябией. Она подняла её на уровень глаз, поймала в прорезь верхушку маяка и в таком положении ещё несколько раз щёлкнула лимбами. После этого вернула прибор на прокладочный столик, а я махнул ладонью, привлекая её внимание — и ткнул пальцем в узкие полосы риф-бантов, пришитых в три ряда по всей ширине грота.

На этот раз она поняла меня с сразу. Конечно, утренний бриз позволяет поставить все паруса и наслаждаться лёгкой прогулкой — но я-то помнил, какое буйство стихий встретило нас в прошлый раз на входе в Фарватер! А раз так — лучше заранее принять меры предосторожности, зарифив и грот и стаксель — по полной программе, словно ярятся за бортом волны, и срывает с их гребней клочья пены ветер, бешеный в своём бесконечном разбеге над Фарватером.

С рифами мы справились минут за пять; я закрепил румпель парой штертов (помню, помню, как он вырывался из ладоней в тот, прошлый раз!) Дара, увидав это, одобрительно кивнула, встала и указала на румпель, потом на бушприт «Штральзунда», а потом на фонарь, сияющий на маячной башне. Что ж, ясно без слов: мне предлагалось править на свет маяка, уповая на то, что таинственная магия астролябии поможет мне взять верный курс, ведущий домой, на Землю. А если что-то пойдёт не так? Скажем, девчонка напутала с «навигационными расчётами», или мне не удастся пробиться через чёрный вихрь на входе в Фарватер?

Видимо, вся эта гамма чувств отразилась на моей физиономии, и Дара считала её так же уверенно, как считывала смысл моих слов с волшебной грифельной доски. Она одобрительно похлопала меня по плечу, потом, поднявшись на цыпочки (я всё же был выше её почти на голову) поцеловала в щёку, угодив в уголок губ — и, прежде, чем я успел среагировать, спрыгнула в заранее подтянутую под корму лодку. Зазмеился, плюхнулся в воду отданный буксир, прощальный взмах тонкой девичьей руки — и вот я уже один, и бушприт «Штральзунда» смотрит на фонарь Истинного Маяка, и…знать бы ещё — что за «и» ждёт меня там, за гранью этого поразительного мира? И не пожалею ли я о своём решении вернуться, а если совсем уж честно — то попросту сбежать отсюда, из пугающей, но такой притягательной неизвестности в знакомую до зубовного скрежета повседневность?

Из переднего кокпита раздался лёгкий взвизг. Я вытянул шею — так и есть, Кора! А я–то и забыл о ней, надо было спустить в лодку, пусть возвращается…

— Ну, и куда ты собралась? — осведомился я. — Я ведь насовсем отсюда ухожу, если кто-то не понял. Что делать-то будешь в чужом мире? Прыгай, вон, за борт, догонишь ещё, бестолочь хвостатая!

И махнул рукой, указывая на неторопливо удаляющуюся лодочку.

В ответ она улыбнулась, по-своему, по-собачьи, вывесив вбок влажный розовый язык, и улеглась на решётки, вытянув вперёд лапы и пристроив на них острую мордочку. Никуда прыгать она не собиралась, её и тут было хорошо…

А ведь сейчас ещё не поздно обратить всё в шутку: вернуться в гавань, пришвартовать «Штральзунд на прежнем месте… Я даже попаду туда раньше Дары, и смогу избежать нового объяснения — а потом можно будет отправиться в 'Белый дельфин», в свою комнату, лечь, и досыпать, как ни чём ни бывало, ожидая утреннего визита мастера Валуэра.

…нет уж, отступать вот так, в последний момент — это не наш выбор. Попала собака в колесо — пищи, а беги…

Не было чёрного ничто; не было и бешеного штормового порыва. Может, мастер Валу и намеревался использовать меня против моей воли, но своё лоцманское дело он знал туго — как он и упоминал, при выходе на Фарватер, следуя свету одного из постоянных маяков, судну не угрожают никакие катаклизмы. Да, была вуаль мрака, через которую «Штральзунд» прорвался за какие-то секунды; да, ветер, дующий теперь в корму, заметно посвежел, но никакой реальной угрозы это не несло. Я распустил узлы, удерживающие румпель-штерты, и принял излюбленную позу, оседлав кормой (своей, не дорки!) деревянное коромысло так, что снова мог подправлять курс фривольным движением бёдер. «Штральзунд» ходко бежит при протравленных грота- и стаксель шкотах, астролябия поблёскивает на прокладочном столике, волны нагоняют судно и игриво поддают под корму, так что меня каждый раз окатывает обильным душем из солёных брызг. Стены тоннеля-Фарватера, как и в прошлый раз загибаются вверх, сливаясь со стремительно несущимися по небу облачными полосами, но это уже не страшно — пусть сама башня Истинного Маяка и сгинула где-то в сумрачном мареве, но отсветы её фонаря по прежнему ведут меня, и остаётся только чуть подправлять курс, чтобы бушприт указывал на яркую точку, сияющую где-то в невообразимом далеке, где закручивается в единую спираль и море, тучи, пенные гребни и туманные вихри — и где для меня, надо полагать, откроется вожделенная дверь домой.

Кстати, а куда именно откроется эта дверь? До сих пор я не задавал себе этого самого в общем-то естественного вопроса, но теперь сомнения стали одолевать меня. Мастер Валу не раз говорил, что отсветы Истинного Маяка есть в любом из маяков, которые только существуют в каждом из миров, но опытный Лоцман может проложить курс так, чтобы вывести судно к одному-единственному, намеченному заранее. Так оно, наверное, и есть — но то опытный Лоцман, а мне-то курс прокладывала девчонка, только-только выбравшаяся из-за парты в этом их Морском лицее, и где гарантия, что она была достаточно внимательна на лекциях и практических занятиях по меж-мировой навигации? Чего-чего, а маяков в морях-океанах нашей планеты хватает, и это не считая тех, что стоят на озёрах и реках — и кто знает, где я вынырну из туманного устья Фарватера? Хорошо, если снова на Белом море, и пусть даже не у маячного буя в беломорском проливе Великой Салме — а если у каких-нибудь Фаррерских островов, на озере Виктория, или вообще возле Большого Барьерного Рифа? Нет, я ничего не имею против Австралии — кенгуру, недурной климат, эвкалиптовые рощи — но что я будут там делать с моим паспортом советского образца, просроченной книжкой яхтенного рулевого да жиденькой пачкой зелёных американских бумажек, которые Лёша Волков держит в железном ящике, в каюте в качестве запаса на крайний случай?

Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения. А пока в окружающем «Штральзунд» пространстве что-то произошло. Сначала зазвенела астролябия, и по её лимбам пробежали словно бы стремительные солнечные блики — хотя, откуда им взяться, если солнца, как и ещё каких-нибудь светил в тоннеле-Фарватере не наблюдается? Потом путеводный огонёк резко, скачком, сместился в сторону, уйдя в сторону сразу градусов на пятнадцать, и я машинально вильнул нижним бюстом, подправляя курс. Бушприт покатился вправо, грот заполоскал — теперь она шла кормой к волне при ветре в раковину с лёгким креном, и управлять ею сразу стало сложнее. Я потянулся, перехватил румпель обеими руками — всё, не время расслабляться — и тут вслед за очередным пинком под корму, окатившим меня с ног до головы и захлестнувшим пеной крышу каюты, на «Штральзунд» снова навалилась тьма.

…и снова отпустила. Сколько прошло времени — минуты, часты, дни — я не знал; чувство времени, на которое я привык полагаться, было словно контужено новым испытанием. Да и другим органам чувств досталось — достаточно, чтобы сразу и безоговорочно понять, что худшие мои опасения подтвердились. Мир, в котором я оказался, вынырнув из Фарватера, не имел ничего общего с моей Землёй. Разве что, море было сколько-нибудь знакомым — но не серо-стальные воды Кандалакшского залива, а, скорее, ультрамариново-голубая тропическая рябь, коей место где-нибудь на Карибах, в Наветренном проливе, или, скажем, на Адриатике. Небо же… я чуть навзничь не грохнулся, когда увидал этого высоченный зелёный купол, исчерченный жёлтыми, оранжевыми и какими-то пурпурными полосами — вероятно, здешними облаками. Впрочем, вели они себя вполне пристойно, ничуть не хуже, чем привычные снежно-белые кучевые барашки того, нашего неба — бежали себе по небосводу, то нагоняя друг друга, то сливаясь, то расходясь, и тени их длинными полосами ложились на волны и на угадывающуюся впереди гряду островов покрытую растительностью какого-то невозможного ярко-фиолетового цвета. Нет, в мире таких красок долго не протянешь, обречённо подумал я, свихнёшься, не выдержит психика, и тогда…

…отпустило — так же внезапно, как накрыла меня эта безумная цветовая палитра. Небо приобрело более-менее привычный цвет, облака из акварельно-оранжевых и фиолетовых снова стали белыми, и даже щетина леса на склонах горы, увенчивающей ближайший остров, приобрела более-менее вменяемые оттенки зелёного с вкраплениями желтизны и бурых цветов. Что это было — попытка зрения приспособиться к иному, непривычному спектру излучения чужого светила?: Или какое-то явление позамысловатее, но тоже носящее несомненно физиологический характер? А ведь похоже, не меня одного этот мир встречает столь… шокирующе: Кора выскочила на крышу каюты, встрёпанная, шерстю на холке дыбом, вскинула лобастую башку к здешнему небу и издала длинный, заунывный, совершенно волчий вой. А потом — словно какой-то дворовый пёс шарик облаяла повисшие над горизонтом луны, числом три — то ещё, между прочим, зрелище, а я-то и не заметил сразу, отвлечённый бешеной свистопляской цветов и спектров…

Лёгкий бриз по-прежнему подгонял «Штральзунд» — теперь он задувал в раковину, в крутой бакштаг, и мне пришлось торопливо выбирать шкоты. Заодно я отдал ненужные теперь рифы — паруса приняли ветер полной грудью, дорка наклонилась и побежала вперёд со скоростью узлов примерно восьми. Я прикинул, стоит ли поставить заодно и кливер, но потом решил отказаться от этой затеи. Кто её знает, здешнюю погоду: вот налетит из-за островов рябая полоса шквала, рванёт шестибалльным порывом, накроет секущими, словно плети, струями дождя — хорош же я буду тогда…

Тем более, торопиться некуда: даже без бинокля с палубы отчётливо различалась небольшая бухта, врезающаяся в побережье ближайшего островка, того, что с горой. Вот туда, пожалуй, и направимся: надо найти удобную якорную стоянку, высадиться на берег, подняться на гору, вообще — осмотреться. И хотя бы в общих чертах понять, куда стараниями Дары и благодаря собственной (чего уж там, давайте называть вещи своими именами!) дурости и подозрительности — или, наоборот, излишней доверчивости, — занесло меня на этот раз?

Спросите, с чего я так вот, сразу решил, что это именно остров, а не оконечность материка? Вынужден вас разочаровать — внятного ответа у меня нет. Показалось. Почудилось. Интуиция, если хотите. И пока не будет ясных доказательств противоположного, буду считать эту сушу именно островом. А там видно будет — хотя уже сейчас я готов спорить, что не ошибаюсь, и большой сушей поблизости не пахнет. Причём — не пахнет в буквальном смысле: слишком много в окружающем пространстве разлито запахов морской воды, гниющих на литорали водорослей, раскалённого под солнцем кораллового песка и прочих атрибутов именно тропических островов…

Мысок, отделяющий бухту от океана (в том, что это именно океан я почему-то не сомневался) выглядел достаточно подозрительно — узкая, длинная коса, сложенная из белого песка — такая низкая, что кое-где через неё перекатывались волны. Возможно, я явился сюда во время прилива, когда тот подходит к своему максимуму; в любом случае, в бухту лучше входить медленно, на мягких лапках, ни в коем случае не рискуя сесть на мель. Тем более, что акватория чем дальше, тем сильнее напоминала не бухту даже, а лагуну, характерную для коралловых островов — здесь вам и белый, сияющий на солнце песок, кучки высоких деревьев с длинными гладкими стволами и кронами, напоминающими растрёпанные перьевые метёлки для пыли, лишь усиливали это сходство.

По хорошему, следовало бы поставить на носу матроса с шестом и ползти вперёд еле-еле, то и дело производя промеры глубин. По понятным причинам я был лишён такой возможности — Кора, конечно, умная псина, но не настолько, — а потому метрах в ста мористее входа в лагуну я лёг в дрейф, убрал паруса и запустил дизель. Предварительно я не забыл проверить уровень масла; с этим всё было в порядке, а вот склянка указателя топлива показывала хорошо, если треть бака, так что имеет смысл экономить. Возможно, прикинул я, стоит даже бросить якорь прямо здесь и отправиться промерить фарватер на надувнушке — но уж очень страшно было оставить судно вот так, открытым всем ветрам в незнакомом месте, где оно — единственный залог моего выживания, и другого пока не просматривается…

Дизель застучал, вода под кормой вспенилась, «Штральзунд» дрогнул и по-черепашьи пополз вперёд. Я стоял, вытянув шею, рука на ручке газа — в полной готовности, как только раздастся под килем скрип песка. Пройдя метров пятнадцать, я дал задний, совершенно остановив судно, и сбегал на нос, где заранее был заготовлен промерочный шест. Порядок, глубина достаточная, я даже не смог дотянуться его кончиком до дна — вот оно, превосходно просматривается, всё покрыто овальными, налезающими друг на друга блямбами, среди которых снуют разноцветные рыбёшки, колышутся медузы, кусты водорослей, да снуёт по ярко-белому песку всяческая донная живность.

На то, чтобы войти в лагуну таким вот неторопливым способом, у меня ушло три четверти часа. Время я засекал по наручным часам — кстати, ещё в Зурбагане я обратил внимание, что они не соответствуют тамошней временной шкале. Циферблаты их часов были разделены на двадцать шесть долей; длительность каждого часа была больше нашего на одиннадцать секунд. И уж тем более, не стоит ожидать, что здешняя продолжительность суток будет соответствовать земной, но какая-то точка отсчёта всё же необходима, и я старательно завёл все имеющиеся на судне часы — будильник, настенные, в каюте, и, конечно, свои, наручные, «Командирские».

Подходящее место нашлось почти сразу: невысокая песчаная дюна скрывала будущую стоянку от океанских ветров, шест достал дно на глубине чуть больше двух метров, дно на глаз было ровным, якоря возьмут такое легко и держать будут крепко. Тем не менее, я постарался принять все мыслимые меры предосторожности — сначала отдал один якорь с кормы, дал самый слабый ход, дождался, когда он хорошенько вцепится лапами в коралловый песок. После этого сбросил на воду надувнушку и по очереди завёз уже снова два якоря, со створом градусов в тридцать по курсу. Потом выбрался на палубу и выбрал якорные канаты так, чтобы и они хорошенько взяли дно. Один из якорей, правый, пришлось заводить целых три раза, но зато итоговый результат вполне меня удовлетворил — судно стояло по-настоящему надёжно, и если не случится тропического урагана) который в подобных местах вполне даже возможен) — беспокоиться пока не о чем.

Ну, кажется всё? Вода в лагуне спокойная, как зеркало, лишь изредка прокатывается по ней лёгкая рябь; «Штральзунд» лежит на ней, словно огромная нарядная игрушка, привязанные к вантам «колдунки» — обрывки магнитофонной ленты, позаимствованные из распатроненной аудиокассеты — лишь едва колышутся, реагируя на ленивый ветерок, долетающий со стороны океана. Однако, совсем уж расслабляться не стоит — я здесь впервые, и что ждёт меня за этим благодатным с виду фасадом тропического рая — это надо ещё посмотреть… Оставив лодку покачиваться у борта, я спустился в каюту и извлёк из рундука карабин — обычный, трёхлинейный, сорок образца четвёртого года, только без откидного штыка, с брезентовым ремнём. Карабин был законно приобретён в охотничьем магазине под видом промыслового — и, насколько мне известно, до сих пор единственным его применением была стрельба по консервным банкам. Впрочем, жаловаться грех: оружие в отличном состоянии, и это очень даже сейчас кстати…

Я вынул затвор, протёр его промасленной тряпочкой — все необходимые принадлежности нашлись тут же, упакованные в плоскую сумочку из-под велосипедных ключей, — вставил на место и передёрнул раза два. Так, порядок; теперь извлечь из коробки горсть патронов, вщёлкнуть их по одному в магазин, надавливая сверху большим пальцем на медные бутылочки с закраинами и хищно-остроконечными пулями; ещё десяток высыпать в карман (эх, обойм нет, чтоб уж всё по правилам, да и оптика, пожалуй, не помешала бы…) Ну вот, всё, кажется, готово — я конквистадор в панцире железном и готов отправляться покорять можно неведомые земли!

Взобравшись на крышу каюты, я встал в полный рост с биноклем в руках. Карабин висел у меня на плече; Кора устроилась у моих ног и улеглась, свернувшись калачиком — надо бы покормить зверюгу, подумал я, да и самому перекусить не мешает. Сколько я уже не ел — семь часов, десять? А не спал толком так и вовсе больше суток, и что это были за сутки… совсем скоро меня неизбежно свалит с ног свинцовая усталость, она уже сейчас медленно, но неотвратимо наливается в руках и ногах, затуманивает взгляд, мешает сосредоточиться, ведь на всплеске адреналина невозможно протянуть до бесконечности… Так что — да, действительно, имеет смысл перекусить и хорошенько выспаться, а учитывая стоящие погоды, сделать это можно прямо в кокпите. Ну и Кора, конечно — пусть отрабатывает свою собачью пайку, подавая голос, если появиться что-нибудь подозрительное.

Но это всё потом. А пока я поднял к глазам бинокль и с видом первооткрывателя, приготовившегося сойти на только что открытый остров, принялся осматривать берег. В общем, всё то, что было видно и невооружённым глазом — кустики, обломки странных дисковидных кораллов, торчащие из песка, купы пальм, тех самых, смахивающих на метёлки из перьев, вдали — склон, поднимающийся в гору, весь заросший густым кустарником… стоп, а это что?

Я опустил бинокль, сощурился, снова поднял к глазам. Похоже, обломки — то ли лодки, то ли небольшого судна, почти целиком занесённые песком. А может и не обломки, а скелет какого-нибудь диковинного морского зверя — вон, как торчат из песка чёрные рёбра-шпангоуты! Большего я, как ни старался, не разглядел — что ж, именно этот «объект» и станет первым, который я обследую, когда выберусь на берег. И ещё кое-что подозрительное обнаружилось — дальше, по берегу, за мыском, очерчивающим акваторию лагуны. То ли скелет деревянной башенки, то ли руины здания… маяк? А что, не удивлюсь — говорил же мастер Валу, что только маяки ведут суда по Фарватерам, и только ориентируясь на их свет, можно находить дорогу — верную или обманную, это уже другой вопрос.

Нет, не уснуть мне сейчас. И кусок в горло не полезет — надо хотя бы ступить на этот берег, ощутить его твердь ступнёй, почувствовать кожей чистейший, горячий на вид песок, перемешанный с острыми кусочками кораллов и ракушками, зачерпнуть ладонью воды — и вот тогда можно возвращаться на судно и с чистой совестью предаваться отдыху.

Я вздохнул, закинул за спину карабин и потянулся к тросу, удерживающему у борта лодку. Бриз ласково шевелил мне волосы, донося с берега незнакомые тропические ароматы, палуба мягко покачивалась под ногами, брезентовый ремень успокоительно оттягивал плечо.

…Двадцать дней, как плыли каравеллы,

Встречных волн проламывая грудь;

Двадцать дней, как компасные стрелы

Вместо карт указывали путь… [1]

…Значит, вот так он и начинается — мой путь конкистадоров?..

Конец первой части

[1] Николай Гумилёв. «Открытие Америки».

Кара выскочила на берег, шумно втянула носом воздух и принялась озираться. Я же оттащил надувнушку подальше от воды — наивысшая граница прилива отпечаталась на песке вполнеотчётливо — и поискал глазами подходящий валун, чтобы завести швартовый конец. Валуна, правда, не нашлось, зато повсюду были разбросаны песка стопки коралловых «блинов» диаметром от полуметра до трёх, вокруг одного из них я и завёл трос.

Собака к тому времени уж добралась до торчащих из песка обломков и старательно их обнюхивала. Первое впечатление оказалось верным: даже теперь, с близкого расстояния, я не мог сказать, что именно передо мной — то ли рёбра очень большого морского зверя, упокоившегося на берегу лагуны, то ли шпангоуты судёнышка, которому не повезло найти здесь своё последнее пристанище. Я присел на корточки и поковырял ножом одно из круто изогнутых рёбер. На дерево не похоже, скорее, кость — когда лезвие соскоблило поверхностный тёмный слой, под ним обнаружилась беловато-жёлтая плотная масса. Всё-таки скелет? Но к чему тогда отверстия, с равными интервалами просверленные в «ребре», причём в некоторых до сих пор торчат куски то ли окаменевших жил, то ли каких-то растительных волокон. Из песка рядом торчат куски досок, из того же чрезвычайно похожего на кость материала — они, которые, похоже, и были притянуты этими «жилами» к ребру-шпангоуту? И нигде ни следа металла — ни съеденного ржавого гвоздя, ни ввинченного в доску медного рым-болта, ничего! Впрочем, это ещё ни о чём не говорит — те же викинги, к примеру, собирали свои драккары и кнорры на деревянных шпонках и кожаных, просмоленных ремешках, и ничего, не жаловались…

Поковырявшись в песке ещё с четверть часа, я встал и отряхнул колени. Странная штука, конечно, странная и загадочная — но здесь и без неё есть, что осмотреть. Оставим, пожалуй, на потом; приняв это решение, я убрал нож, вскинул карабин на плечо, поддал носком ботинка крупного оранжевого в тёмных полосках краба, проявившего интерес к расчищенному мною фронт работ, и совсем, было, собрался идти к ближайшей купе «пальм» — когда Кара, поковыряв лапой в песке, вдруг глухо залаяла.

Это был череп, совершенно нечеловеческий. С вытянутой затылочной частью, исполосованный продольными пупырчатыми бороздками, сверху и на височных долях разрастающимися до невысоких гребней. Глазницы — непривычно глубокие, с нависающими над ними гребнястыми же надбровными дугами; челюсти сильно выдаются вперёд и переходят в подобия режущих костяных пластин, заменявших, похоже, существу зубы. Череп был чужой, незнакомый — и вместе с тем, меня с первого взгляда не оставляло ощущение, что я видел нечто подобное, причём совсем недавно. Вспомнить бы ещё — где и при каких обстоятельствах…

Я разгрёб песок ногой; Кара стала помогать мне передними лапами, и вскорости на свет появились остатки грудной клетки — в общем, напоминающей человеческую, но узкой, и сильно сплющенной с боков. Потом собака извлекла из-под песка скелет руки — три очень длинных пальца с четырьмя фалангами каждый, оканчивающиеся довольно-таки устрашающими когтями. Кисть это больше походила на клешню, и я невольно вздрогнул, представив себе общий облик существа, нашедшего себе могилу здесь, в песке.

Откуда оно взялось? Жило здесь всегда, спокон веку? Приплыло на костяной лодке, чтобы погибнуть от ран, полученных во время кораблекрушения? Или рассталось с жизнью в схватке с выбравшейся из моря тварью, скелет которой я по наивности своей и незнанию принимаю сейчас за остов судна? Можно, конечно, покопаться в песке, расчистить место давней трагедии и попробовать восстановить ход событий. Наверное, именно так я и поступлю — но потом. А пока я выковырял из песка череп и водрузил его на большой коралловый блин с тем, чтобы на обратном пути забрать с собой на «Штральзунд». И в этот самый последний момент я вспомнил, где же видел точно такой же! Ну, разумеется — полка с разнообразными черепами в кабинете-лаборатории старого гнома, владельца чудесной грифельной доски-смыслоуловителя! Тогда он бросился мне в глаза, как самый необычный из трёх или четырёх экспонатов, и крепко отпечатался своим экзотическим и зловещим обликом в памяти — чтобы снова попасться на глаза здесь, на белом коралловом песке под тремя чужими лунами.

Н-да, своеобразно, зловеще, встречает меня этот остров. Кстати, любопытно — могу я дать ему название на правах первооткрывателя, или оно уже принадлежит тому загадочному существу, чьи бренные останки мы столь бесцеремонно потревожили? Пожалуй, пусть называется Остров Скелета — кажется, так назывался какой-то островок то ли у Стивенсона, то ли в «Пиратах Америки» Александра Эксвемелина. Впрочем, я могу и ошибаться; мало ли где могло мелькнуть такое название? Может, и вовсе нигде не мелькало, а возникло прямо сейчас, порождённое моим собственным воображением? Так что да, пусть будет Остров Скелета — ну а пока следует принять все мыслимые и немыслимые меры для того, чтобы наши с Карой косточки и черепушки не упокоились однажды в этом песке рядом с источенными жучками-древоточцами обломками «Штральзунда».

К подножию горы я не пошёл — хотя и имел поначалу такое намерение. Побродил под пальмами, подобрал пару плодов, чем-то напоминающих кокосовые орехи, только покрытые ярко-жёлтой, мягкой скорлупой — потом изучу поподробнее. Полюбовался на дельфинов на вид совершенно не отличающихся от знакомых черноморских афалин — они резвились за низким песчаным мысом, отделяющим лагуну от океана, гоняясь за косяком местных летучих рыб. Повалялся на горячем песке, едва удержавшись от того, чтобы заснуть прямо тут же, прошёлся вдоль линии прибоя. Пляж облюбовала разнообразная мелкая живность — крабы самых невообразимых расцветок, размерами от пятикопеечной монеты до суповой тарелки, рачки-отшельники и масса мелких птичек, похожих на уменьшенных в несколько раз цапель. Эти микро-цапли расхаживали с важным видом по колено в воде, между округлых коралловых глыб и колышущихся разноцветных водорослей — они были заняты тем, что вылавливали своими длинными клювами мальков и рачков-бокоплавов., и тут же глотали, закинул вверх узкие головы.

От места высадки я решил пока не отдаляться — ограничился тем, что осмотрен недалёкую полоску густых и весьма колючих кустов, приглядев подходящее место, где можно разбить палатку. Она имелась на дорке, в одном из рундуков, трёхместная, крепкая, жёлто-синяя, польского производства — но и эту операцию я решил оставить на потом. Ближайшие несколько ночей я точно проведу на судне — так спокойнее, да и доверия здешняя погода пока что не внушает. Хотя — следов внезапно налетающих штормов вроде поломанных кораллов, вывернутых пальм и кустов, выброшенных морем обломков, я пока что-то не замечал. Ну, да бережёного бог бережёт; к тому же, в тесной каютке вполне удобно, а качка в закрытой лагуне практически не ощущается.

А пока — обедать (или ужинать, счёт времени я уже потерял…) и спать, спать, спать! Последние часов пять-семь я держусь исключительно на адреналине и кураже, и долго это продолжаться, конечно, не может. В итоге мы с Карой по-братски разделили банку «Великой стены», наскоро разогретой на газовой горелке, пристроенной прямо в каюте, на крошечном кухонном столике. Обжарил в сковородке на жире от тушёнки две накрошенные луковицы, добавил картошки, и мы на пару умяли это непритязательное блюдо прямо в растаявший жир, две луковицы, заедая ломтями, отрезанными от кирпича изрядно уже зачерствевшего хлеба. Тоже, между прочим, проблема, хотя и не сиюминутная — неизвестно, как и с чьей помощью мы будем отсюда выбираться, а запаса провизии, что имеется на борту, хватит ненадолго. Так что хочешь-не хочешь, а придётся переходить на подножный корм. Для начала, скажем, орехи эти попробовать, или наловить крабов и сварить, а то и запечь на угольях, должно получиться недурственно…

Ладно, всё потом. Я нацедил из початой бутыли граммов пятьдесят «Рояля», опрокинул, задержав дыхание, огненную ядовитую жидкость, зажевав вымазанной в жире коркой — и принялся устраиваться ко сну. Пожалуй, в каюту забираться незачем — я вытащил наверх надувной матрац, закрепив его парой штертиков к леерам, расстелил спальник и вытянулся во весь рост, заложив руки за голову. Небо по-прежнему сияло бездонной голубизной, солнце, непривычно-белое, словно коралловый песок на пляже, припекало, но мне это не мешало совершенно. Кара уютно свернулась калачиком у меня под боком. А я, напоследок нашарив рукой шейку приклада карабина, засунул под край матраца «Ка-бар» в ножнах — и вскоре уже нахрапывал — так безмятежно, будто лежал на койке, в щитовом домике на ББС, а не под чужими небесами, посреди не менее чужого океана, отделённый от родной планеты неизвестно сколькими измерениями…

Первый дальний поход состоялся на следующее утро, в сторону предгорий — если можно обозвать так отрог, тянущийся к лагуне от склона горы, главной географической, топографической и вообще ландшафтной достопримечательности острова. На глаз высоты в ней было метров триста; хотя в подобных оценках всегда легко ошибиться, накинув, или наоборот, убавив изрядный кусок. В любом случае лезть на гору придётся, и чем скорее, тем лучше — хотя бы для того, чтобы хорошенько осмотреться по сторонам. Ещё на подходах к острову я заметил вблизи него несколько островков поменьше — по большей части, плоские, едва заметные над уровнем моря. Не исключено, что это точно такие же коралловые кольца-лагуны, как восточная часть моего собственного островка, или некоторые из них вовсе скрываются под водой в часты отлива. Западнее, на расстоянии километра в три, я обнаружил длинную, сколько глаз хватало, белопенную полосу в волнах, прерываемую кое-где острыми зубчатыми гребёнками — судя по белому, местами розоватому цвету, сложенному из кораллов.Нечто вроде Большого Барьерного Рифа, разве что масштабами поскромнее.

В поход мы отправились вдвоём с Карой; сперва у меня мелькнула мысль оставить собаку в привычной роли сторожа на дорке, но хорошенько обдумав ситуацию, я от этой мысли отказался. Вряд ли стоит опасаться, что какая-нибудь крупная местная живность вздумает в наше отсутствие нанести визит на борт; что касается двуногих, то, если не считать давешнего подозрительного черепа, следов разумной деятельности я пока не заметил. Тем не менее — постараюсь выбирать маршрут так, чтобы видеть ту часть лагуны, в которой стоит «Штральзунд», а собака пригодится мне в этом походе. Людей (или иных гуманоидов) на острове, может, и нет, а вот дикие звери имеются наверняка, доказательством чему стала узкая, явно звериная тропа, на которую мы наткнулись, стоило удалиться от берега на полкилометра. Кара старательно обнюхала утоптанную звериными лапами землю. Я последовал её примеру — встал на корточки и осмотрел тропу, за что немедленно был вознаграждён россыпью следов какого-то мелкого животного, судя по острым раздвоенным копытцам — родственника нашей дикой свиньи или южноамериканских пекари. Что ж, хорошая новость — ни я сам, ни собака не откажемся от свинины, поджаренной на угольях.

Кара тем временем закончила обнюхивать тропу и потрусила по ней, не отрывая, впрочем, носа от травы. Время от времени она замирала в классической охотничьей стойке — вытянувшись в нитку от нервно подрагивающего носа, до кончика хвоста, и даже приподнимала переднюю лапу. Раз или два в том направлении, на которое она указывала, снималась стайка довольно крупных пёстрых птиц — на мой не слишком-то квалифицированный взгляд, нечто, сильно напоминающее фазанов.

Тропа, петляя, привела нас к берегу ручейка — и это был по-настоящему хороший сюрприз. Не ручеёк даже, а небольшая речка — очень мелкая, мало где глубже, чем по колено, зато довольно широкая, два-два с половиной десятка метров. Речка, жизнерадостно журча, сбегала с горного отрога по скальным ступеням; по берегам росли низкие деревца и уже знакомые мне колючие кусты, в прозрачной воде резвились мелкие рыбёшки, серые складчатые булыжники покрывал налёт склизких зеленоватых водорослей.

Что ж, кое-что проясняется — обнаруженная тропа — это, несомненно, путь к водопою, и даже можно различить место, где местная живность предпочитает спускаться к воде — крошечный заливчик с берегом из мелкого щебня. Ценное наблюдение — здесь, на этой тропе имеет смысл устроить какие-нибудь ловушки или силки, чтобы не тратить патроны к карабину, которых у меня не так уж и много.

Но — пока это всё планы, надо для начала увидеть хоть одного из «пекари» своими глазами. Я поискал взглядом подходящий наблюдательный пункт — им оказался большой серый валун, громоздящийся на противоположной стороне водного потока. Я стащил кеды, по плоским склизким, заросшим зеленоватыми водорослями камням перебрался на другой берег; Кара запрыгала вслед за мной, не забывая на ходу шумно лакать воду. Я тоже не сдержался — вылил из фляжки тепловатую воду, набранную из бачка ещё на дорке, и наполнил её речной, холодной, до ломоты зубов, и необыкновенно вкусной. Кстати, судя по тому, что вода в речке не успевает нагреться под солнцем — там, выше, в скалах, откуда она вытекает, есть то ли ледник, то ли снежная пещера — а значит, гора может, в самом деле, оказаться куда выше, чем показалось мне поначалу…

Я забрался на валун и улёгся на тёплом, почти горячем камне так, чтобы видеть и место водопоя, и часть ведущей к нему тропы. Отсюда прекрасно была видна и лагуна, и лежащий на её нереально-голубой глади «Штральзунд», и надувнушка на берегу, и даже чернели крошечными чёрточками наполовину занесённые песком останки' гребнеговлового гуманоида и его странного транспортного средства. Рай, да и только — так бы и лежал, и никуда не уходил, и грелся на солнышке, и наслаждался бы красотами тропической природы, подобные которым видел раньше разве что, в «Клубе кинопутешествий» с его незаменимым Сенкевичем…

Кара, лежащая рядом со мной, тихо рыкнула и словно вжалась в валун, вытянувшись в струнку — шерсть у неё на загривке встала дыбом, острые ушки настороженно поднялись. Кусты на другом берегу речки, у водопоя зашевелились. Я очень медленно, чтобы не звякнул о камень металл, подтянул к себе карабин и взял его наизготовку. Патрон заранее дослан в ствол, дистанция до водопоя — шагов двадцать пять не больше, промахнуться на такой дистанции даже по цели, размером с крупного зайца — дело немыслимое…

Появившийся зверь был заметно крупнее даже самого отожравшегося на сочной летней травке зайца. Это действительно оказался пекари, некрупная, размером с большую собаку — сантиметров сорока в холке, около метра от пятачка до крошечного, едва угадывающегося в густой бурой щетине хвостика. Свинья — она и есть свинья, пускай и дикая; помнится, герои «Таинственного острова» добывали таких, или очень на них похожих, для пропитания, а позже сумели даже одомашнить. Ну, передо мной такая задача, надеюсь, не встанет; хотя, не помешает соорудить несколько ловушек хотя бы на этой самой тропе. Проволоки, толстой лески, капроновой нитки для починки парусов на дорке хватает, конструкцию я себе примерно представляю. Но это — дело будущего, а пока что откроем сезон охоты более традиционными методами.

Я дождался, когда пекари повернётся ко мне боком, поймал в прорезь прицела лопатку и, задержав дыхание, плавно потянул спусковой крючок. Карабин чувствительно лягнул в плечо, и не успело эхо выстрела отразиться от скал, что нависали над речкой выше по течению, а пекари уже свалился в воду. Упал, дрыгнув задними ногами, дёрнулся несколько раз, подняв фонтаны брызг, и затих. От недвижной тушки по воде стало медленно расплываться красное пятно. Кара вскочила и прямо с камня метнулась в воду, подняв тучу брызг. Секунда — и она уже обнюхивает подстреленную добычу. Я передёрнул затвор, подобрал вылетевшую гильзу — сам не знаю зачем, просто так, на всякий случай, — и полез вниз, чтобы забрать свой первый на Острове Скелета охотничий трофей.

Я взвалил пекари (кажется, этих созданий называют ещё мускусными свиньями? Если так, то за дело, вонь от вполне характерная….) на плечо. Теперь стоит подумать, как буду свежевать добычу, как лучше приготовить мясо, чтобы сохранилось подольше — закоптить, провялить на солнце, или рискнуть попробовать изготовить что-то типа солонины, благо запас каменной соли, перца и лаврового листа на «Штральзунде» имеется изрядный? В любом случае, исследовательским прогулкам на сегодня конец; я повернулся, ища глазами тропу, ведущую вниз, к берегу лагуны — и тут в просвете между деревьями, по другую сторону недлинного мыска, сбегающего в океан со скалистого отрога, что-то мелькнуло. Я достал из футляра бинокль, подкрутил колёсико регулировки, и…

Решётчатая башенка — скорее, даже высоченная тренога с парой-тройкой поперечина на каждой из граней. Будь дело где-нибудь в Кандалакшском заливе — я бы без колебаний сказал, что это створовый знак, давно не подновлявшийся. Но… что это за яркая точка на верхушке шеста, увенчивающего всю конструкцию? На фонарь не похоже — скорее уж, что-то вроде зеркала, отражающего яркие лучи местного солнца. И, тем не менее — маяк, а значит, и этот странный мир (три луны, из которых две сейчас рисуются призрачными полушариями над самым горизонтом, не дают ни на миг забыть о его и чуждости) тоже имеет выход на Фарватеры. Собственно, так я сюда и попал — а раз есть выход, то, значит, имеется и вход, так? Жаль только, для того, чтобы пройти через него надо, как минимум, уметь обращаться с астролябией — вон какие хитрые, и явно точно рассчитанные манипуляции совершала с ней Дара для того, чтобы сознательно (теперь у меня уже нет в этом никаких сомнений) отправить меня в этот дальний закуток системы Фарватеров. Рискнуть, выйти в море и взять курс на маяк, уповая на то, что загадочное устройство сработает в обе стороны? Вздор, чушь, безумие -на такое если и стоит пойти, то лишь от полной безнадёги, с отчаяния, когда станет окончательно ясно, что иного исхода отсюда нет, и не предвидится.

Н-да, что ни говори, а отпуск у меня в этом году вышел увлекательный. И тебе охота, причём без всяких там лицензий, ограничений на добытую дичь и прочих уродливых гримас цивилизации, и путешествия под парусами к экзотическим островам с захватывающими дух видами, коралловыми рифами, и даже маячащие на горизонте тайны, которых не постыдились бы Жюль Верн и Луи Буссенар.

…Понять бы ещё, как из всего этого выкручиваться…

'День третий. Я решил вести дневник. Оснований для этого немало, но главное состоит в том, что здешняя продолжительность суток изрядно отличается как от земной, так и от зурбаганской. Следовательно, единственный способ не сбиться со счёта времени — это ввести какую-то систему фиксации пройденного времени и придерживаться её по возможности аккуратно. Ею и станет дневник — ежедневная запись в одно и то же время, а так же чёрточки в на последней страничке общей тетради — по числу прошедших земных двадцатичетырёхчасовых суток помогут мне не сбиться со счёта.

Итак, кроме упомянутой уже тетради, моя «Гринвичская обсерватория» имеет следующее оснащение. Первое и, наверное, самое ценное — это висящие на переборке в каюте навигационные часы с циферблатом, разделённым на двадцать четыре доли. В них встроен таймер-будильник, и я придумал, как его использовать: ровно в 18.00 по Москве (так часы были выставлены изначально) они дают мне сигнал, и я перевожу стрелку на два часа тридцать три минуты назад. Почему именно на этот интервал? Да потому что примерно столько и составляет разница между здешними длинными и привычными земными сутками. Таким образом, к полуночи (местной, разумеется) стрелки подходят вовремя, и я делаю на последней странице дневника отметку о том, что миновали ещё одни здешние сутки.

На предпоследней странице я тоже ставлю чёрточки, но их — по числу прошедших земных суток. Их я отмеряю по другим часам, уже обычным, двенадцатичасовым — они вделаны в приборный щиток кормового кокпита, и я тщательно подзавожу их каждый день, особо следя за тем, чтобы не сбить стрелки. Отметку в дневнике ставлю в полдень — так я веду счёт убегающему земному времени. Зачем мне это, спросите вы? Не могу толком ответить на этот вопрос; регулярных астрономических наблюдений я не произвожу, сравнивать периоды обращения планеты вокруг своей оси с периодами обращения Земли в состоянии лишь очень-очень приблизительно. Скорее всего, дело тут в психике, в том, что разум нуждается в какой-то неизменной шкале, точке отсчёта — ею-то и стало для меня земное время.

Ну и третий инструмент — наручные часы, «Командирские», водонепроницаемые, с автоподзаводом. Это мой повседневный инструмент для отсчёта времени — я переставляю стрелку на полдень, когда делаю в дневнике отметку о миновавших очередных земных сутках, получая таким образом сугубо практический инструмент для отсчёта времени.

Помнится, самым сложным для меня стало вычислить, хотя бы и грубо, длительность местных суток. Я не раз встречал в фантастических повестях-робинзонадах описания того, как это можно сделать при помощи подручных средств — но, каюсь, всякий раз проглядывал подобные инструкции наискось, а проглядев — немедленно выбрасывал из головы. Мои познания в области астрономии не слишком выходят за границы того, что было подчерпнуто в школе и кое-каких научно популярных книжках, проглоченных в те же годы, а потому, надеяться пришлось, по большей части, на здравый смысл. Я выбрал на берегу приметную скалу, вкопал в песок длинный шест, выбрав место, с которого он совмещался с верхушкой скалы и дотягивался до солнечного диска. Потом засёк по настенным двадцатичетырёхчасовым часам момент прохождения местного светила точно над её верхушкой — и, повторив ту же операцию на следующий день, получил вожделенный интервал. Простая добросовестность требует проделать это наблюдение ещё хотя бы раза два-три, но вряд ли разброс полученных данных будет так уж велик. А потому — первая запись в моём дневнике появилась именно сегодня, и с неё я начинаю регулярный отсчёт своего существования на Острове Скелета.

Кроме солнца (будем пока так называть эту звезду, на глаз несколько менее жёлтую привычного дневного светила) на небосводе имеются ещё и три луны. Самая крупная из них превышает размер нашего «волчьего солнышка» примерно втрое; цвет она имеет бело-голубоватый, и когда выползает из-за горизонта зрелище выходит поистине умопомрачительное. Средняя по размерам, крупнее нашей Луны примерно на четверть, цвет имеет кирпично-красный, передвигается по своему небесному пути заметно быстрее двух своих товарок. Самая мелкая вдове мельче Луны; она висит в небе почти постоянно, из чего я делаю вывод, что орбита её подобна орбитам наших геостационарных спутников и, следовательно, она, скорее всего, ближе всех к планете. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь — в моих планах значится такой пункт, как попытка восстановить в памяти нужные знания по астрономии, дополнив то, чего не хватит, здравым смыслом — но это всё в будущем. Пока же стоит отметить, что в любой отдельно взятый момент времени на небосклоне находятся минимум два спутника планеты, а примерно две трети суток их три — особенно завораживающе это смотрится по ночам, когда тени от трёх разноцветных лун ложатся в разные стороны — или, наоборот, когда один призрачный горб скрывается за другим, производя таким образом лунные затмения, полные или частичные, по несколько раз за ночь…'

'День четвёртый. Астрономия — астрономией, но надо же и о хлебе насущном позаботиться! Собственно, этим я и занимался последние три дня, всякий раз откладывая очередную вылазку на разведку острова. Понимаю, звучит легкомысленно и недальновидно — но, правда, текущих забот полон рот, и оторваться от них нет никакой возможности.

Мясо пекари, добытого у водопоя, я разделил на три равные части. Одну треть, включая заднюю ногу и филейную часть, сразу же запёк в угольях с картошкой и вкуснейшим обедом, причём осталось ещё и на ужин. Другую часть попробовал закоптить в самодельной, сооружённой из камней и старого железного ящика, найденного в машинном отделении дорки, коптильне. Результатом остался недоволен, и мясо в итоге досталось Каре. Что ж, будем считать это тем самым первым блином, который комом; некоторые соображения по поводу того, что я сделал не так, имеются, и эксперимент рано или поздно надо будет повторить.

Оставшуюся треть я решил провялить — нарезал мясо узкими тонкими полосами, подсушил, выложив на раскалённые полуденным солнцем валуны — пришлось караулить, вооружившись крепким суком, отгоняя крабов, птиц и прочую, охочую до чужого добра живность,- после чего повесил на специально сооружённой рогульке вялиться на ветру, не забыв хорошенько натереть перцем и солью. Тут наметился некоторый успех — полосы вяленого мяса, обильно посыпанные перцем и солью, оказались вполне съедобны и, надо надеяться, смогут пролежать какое-то время. Достаточно холодного места тут нет; пока что спустил коробку с вяленым мясом в трюм, где у меня хранится тушняк. Может, стоит обложить ценный продукт парой мешков с песком, и время от времени поливать их водой? Возня, конечно, но хоть какой естественный холодильник…

Попробовал ловить рыбу. Не то, чтобы я остро в этом нуждался — запечённого мяса пекари вполне пока достаточно, но ведь интересно же! Так что я извлёк из рундука лески, крючки и принялся ладить снасть, но потом, пройдясь по берегу, обнаружил остающиеся после отлива естественные ванны с морской водой, в которой застряло до прилива немало рыбы, бросил заниматься ерундой. Думал соорудить острогу, но даже этого не понадобилось — довольно крупных рыбин можно ловить руками, в крайнем случае — приспособленной на роль невода старой драной футболкой. Так я и поступил, выбирая из улова тех, что выглядят попривычнее для моего не слишком искушённого в морской зоологии, старательно избегая пёстрых тропических созданий самых разнообразных форм и расцветок — взгляду — не хватало ещё травануться какой-нибудь местной рыбой-фугу…

Пару отобранных рыбин, внешне более всего напоминающих обычную треску, я старательно выпотрошил, ободрал чешую и по примеру мяса пекари запёк в угольях. Готовое блюдо было на пробу отдано Каре; собака довольно схрумкала подношение и попросила ещё, так что мы разделили оставшуюся рыбу по-братски. Что ж, сперцем, лаврушкой и печёным картофелем — приятное дополнение к мясной кухне, да и сама рыбная ловля особых усилий и затрат не требует, знай, ходи по приливной полосе, да выбирай в яминах экземпляры попривлекательнее.

Кстати, именно в процессе ловли я едва не получил жестокий урок. Удар длинного шипа на хвосте какой-то плоской буро-коричневой твари, более всего напоминающей некрупного ската, увяз в резине сапога — и как я только догадался надеть его вместо привычных кроссовок! Тварь пряталась в мокром песке; шип её, с опозданием сообразил я, вполне мог оказаться ядовитым. Это был чуть ли не первый подобный урок преподнесённый мне островом — и, боюсь, далеко не последний. Так что на будущее — непреложное правило: по литорали ходить только в резиновых сапогах, что до купания — лучше ограничиться пока каменными ваннами, дно которых предварительно можно обшарить шестом. Хочется, конечно, поплавать, понырять в волнах здешнего роскошного прибоя — но где гарантия, что здесь не водятся и другие ядовитые, а то и вовсе электрические гады?..

Завтра займусь крабами моллюсками. С крабами проще всего — в своё время мне немало пришлось варить раков, так что технология знакома и вряд ли существенно отличается. Вскипятить ведро воды, сдобрить пряностями, травками (нашёл я тут кое-что, в меру духовитое), лавровым листом — и вперёд, по появления характерно красного цвета. Пива нет, конечно — ну да ничего, пойдёт и разбавленный градусов до сорока «Рояль» с добавкой кетчупа — ни в одном баре вам такого не подадут, гарантия… Что до моллюсков, то во время рыбной ловли на мелководье заметил россыпи раковин, напоминающих устрицы — почему бы не попробовать? Недурно, правда, для такой цели добыть среди местных плодов чего-нибудь цитрусоподобного, но это дело будущего, а пока можно обойтись пузырьком уксусом из литровой бутылки — тоже вполне себе ничего, особенно если замариновать в нём местных устриц или гребешков…'

И, конечно, орехи, найденные ещё в первый день — точно такие гроздьями свисают с местных, похожие на метёлки из перьев пальмы. Они оказались настоящим подарком: под тонкой и мягкой кожурой мякоть желтоватого цвета, пронизанная тонкими волокнами, довольно сочная. Кара, которой я бросил кусочек, охотно его схрумкала; я последовал её примеру, и обнаружил, что мякоть не имеет выраженного фруктового запаха, не слишком сочная, зато явно богата крахмалом. Я никогда не пробовал плодов хлебного дерева, только читал о них (кажется, в том же Таинственном острове) — но эти штуки весьма на них похожи. Припомнив всё, что я слышал об этом продукте, я попробовал нарезать мякоть ломтиками и поджарить на сковородке, на подсолнечном масле — в запасе есть три литровые бутыли и ещё одна, порожняя примерно на две трети. А ничего так; вкусно; можно будет запечь вместе с рыбой или, когда добуду в следующий раз пекари, попробовать поджарить экзотический плод на её жире…'

«Пятый день. Вот я и выбрался, наконец, в поход. И эти строки пишу не как привык, на откидном столике в тесной каютке 'Штральзунда» — а на плоском камне, пристроившись в закрытой от сквозных океанских ветров лощинке, разделяющей две макушки горы, венчающей остров. В самом деле, сколько можно откладывать — уже который день я здесь, и только сегодня удосужился оторваться от повседневной текучки и окинуть, наконец, царственным взором свои новые владения…

Шучу, конечно, и шутки эти не слишком весёлые. Весь энтузиазм, которыми пропитаны записи предыдущих двух дней (я перечитал их, прежде, чем взяться за перо) проистекает, по сути, от сильнейшей неуверенности в собственном будущем. Необитаемый тропический остров, где можно пожить жизнью самого настоящего Робинзона — это замечательно, если твёрдо знаешь, что где-то за горизонтом пролетают рейсовые самолёты и пролегают маршруты судов, а под рукой всегда надёжная рация, по которой можно обратиться за помощью. А вот когда небеса над головой словно сошли с картин жанра фантастической живописи, и нет ни малейшей уверенности, что получится выбраться из этого обретённого нечаянно райка, неважно с чьей-то помощью, или собственными силами — вот тогда да, тогда нервишки начинают пошаливать. И принимаешься всячески убеждать себя, что это явление сугубо временное, и надо всего лишь не психовать раньше времени, и всё тогда будет хорошо — рано или поздно оживёт морзянкой эфир, или появится на горизонте парус, а то и сядет на волны лагуны маленький, похожий на стрекозу гидроплан…

В общем, вы меня поняли. И астрономические изыскания вкупе с гастрономическими экспериментами — не самый худший способ сбежать от действительности. Как и исследовательский поход до вершины горы, который я-таки заставил себя предпринять. Дело-то в любом случае полезное — сколько бы мне не пришлось здесь провести, изучить ближайшие окрестности лишним не будет. Как и осмотреться в дальних — нисколько не сомневаюсь, что с вершины горы просматривается и замеченный мной Барьерный Риф, и цепочки островов, которых сейчас дают знать о себе лишь выглядывающими над горизонтом верхушками гор. И, кстати, обратный склон моей собственной горы, куда иначе пришлось бы добираться по воде, поскольку с обеих сторон она обрывается к морю отвесными скалами.

Но — к делу. Добравшись до знакомой речки с водопоем — по пути я расставил на тропе полдюжины заранее заготовленных силков из проволоки и толстой лески, — я огляделся и стал подниматься вверх, придерживаясь русла реки. К счастью, петляет она не то, чтобы сильно; кое-где, правда, скалы подходят к воде вплотную, но обойти их не составляет особого труда, пользуясь всё теми же звериными тропами. Местный животный мир, четвероногие его представители, непуганы и не опасаются человека — несколько раз я замечал мелких то ли оленей, то ли косуль, попадались пекари, а один раз на тропу передо мной, шагах в десяти, вышел некрупный леопард. Я замер, не столько от страха, сколько от восхищения — карабин под мышкой, патрон в стволе, чего бояться? — и минуту-другую мы с пятнистой кошкой гипнотизировали друг друга взглядами. Видимо, зверь по достоинству оценил размеры визави счёл, что имеет смысл поискать добычу помельче. А может, он просто не был голоден, потому что негромко взрыкнул, хлестнул себя по бокам толстым, как труба, хвостом (я машинально отметил, что такой больше подошёл бы, пожалуй, снежному барсу) и беззвучно скрылся в чаще. Кара, замершая при появлении гостя, тявкнула ему вслед, и мы отправились дальше.

Никакой необходимости в дополнительных мерах предосторожности я не испытывал — собака трусит рядом и, уж конечно, обнаружит любую угрозу, дав мне достаточно времени, чтобы на неё среагировать. Смущало другое — практически все обнаруженные мною до сих пор живые существа так или иначе очень похожи на земных, знакомых ещё по «Жизни животных» Брема, которые я так любил листать в детстве. И это, прошу заметить — при совершенно чужой космогонии над головой, и даже на глаз спектр местного светила неслабо отличается от нашего Солнца — а значит, и набор излучений, в немалой степени определяющих пути развития местной живности, должен быть какой-то иной…

За этими рассуждениями я добрался до расселины, скорее, даже узкого ущелья с почти отвесными скальными стенами, из которого и вытекал мой путеводный поток. Если продолжать следовать ему — придётся прыгать по камням, а то и вовсе шагать по пояс в ледяной, с сильным течением воде, но дну, заваленному булыжниками. Ну ладно, я при крайней необходимости может, и справлюсь — а вот каково будет Каре? Собаку просто унесёт течением, так что придётся тащить её на себе… нет, товарищи, это не наш выбор! Конечно, интересно осмотреть истоки этой речки — мне почему-то кажется, что там, в глубине этого ущелья таится вход в самую настоящую ледяную пещеру, — но с этим придётся повременить. Как минимум — до того времени, когда я явлюсь сюда снаряжённым получше, с верёвкой, какими-нибудь самодельными крючьями и прочим инвентарём, который может пригодиться самодеятельному спелеологу. А пока — мы передохнули на лужайке у подножия скал, и стали карабкаться по узкой расселине вверх, огибая выходы скальных пород. Туда, где в просветах между деревьями призывно голубело небо над крутым скальным отрогом, поросшим ползучим кустарником. Тропа вскоре расширилась (интересно, что за звери развлекаются тут горными восхождениями?), и не прошло и получаса, как она, петляя между остроконечными гранитными глыбами, вывела меня в седловинку между двумя вершинами горы, где я сижу теперь на подходящем камушке, подложив под себя сложенную вчетверо куртку, перевожу дух и делюсь путевыми впечатлениями в письменном виде. Кара без устали наворачивает круги вокруг нашей временной стоянке и уже успела спугнуть заливистым лаем какую-то зашуршавшую в кустах живность. В общем, товарищи, не так всё плохо и безнадёжно — пока, во всяком случае. А дальше, как говорят в Одессе — будем посмотреть…'

Вид с вершины горы открывается потрясающий, как на сам остров, так и на океан. И не просто вид, а целый букет географических открытий местного значения, заставивших меня полностью переоценить масштабы моего временного (надеюсь, что временного!) убежища.

На деле остров оказался гораздо больше, чем мне это представлялось, когда я глядел на него с палубы «Штральзунда». За горой, примерно на трети её высоты, раскинулось обширное, не менее километра в поперечнике, плато, немалую часть которого занимает озеро — очень глубокое, если судить по густо-синему цвету воды,. Как я не старался, сколько не вглядывался в бинокль — никаких следов что речки, что ущелья, по которому она сбегает по другую сторону стороне горы, обнаружить не сумел. Что ж, возможно, верной оказалась самая первая версия — вода просачивается через пещеры в горе, проходит скальный массив насквозь — и очень даже не исключено, что там, в глубине, имеются естественные залежи льда, из-за которой она такая холодная. А может, лёд и вовсе на дне озера — такое случается, хотя и нечасто, но, чтобы в этом убедиться, надо, как минимум, спуститься к воде.

Дальше, за плато, склон плавно сбегает к океану, образуя длинный извилистый мыс, и мне сразу же пришло на ум название «мыс Змеиный» из «Таинственного острова» Жюля Верна. Эти два острова вообще чем-то напоминают друг друга — мой, правда, поменьше, не несёт столь явно выраженного вулканического происхождения, да лагуны с коралловым песком на острове Линкольна, помнится, не было…

И мыс, и дальняя оконечность плато густо поросли лесом, и отсюда, с вершины не просматривались совершенно. Вниз, к озеру, среди скал петляла звериная тропа, но от мысли спуститься туда и исследовать остров вплоть до дальней его оконечности я отказался. Ясно, что подобная экспедиция займёт не одни сутки, и если решаться на неё — лучше уж обогнуть остров на «Штральзунде», высадиться где-нибудь на дальнем мысу и предпринимать вылазки уже оттуда.

Ну, это уж точно дело отдалённого будущего, а пока я стал осматривать океанские просторы.

Прежде всего — островки, составляющие ближайшее «окружение». Их было с полдюжины или немного больше, разных размеров, включая три коралловых кольца с голубеющими лагунами и чахлыми пальмовыми рощицами. А вот Барьерный Риф подбросил мне сюрприз, да ещё какой! Километрах в пяти от берега острова я засёк тёмное пятно, а когда навёл на него бинокль — взору моему открылся остов судна, потерпевшего кораблекрушение! Это был трёхмачтовый корабль, лежащий на боку; огрызки мачт и сейчас торчали из палубы, и с них в воду свешивались неопрятные вуали снастей. По всему было ясно, что печальное происшествие случилось не так-то и давно — накатывающиеся со стороны океана валы не успели разнести остов в щепки, что, несомненно, случилось бы при сколько-нибудь серьёзном шторме. Вот туда и следует отправиться в первую очередь, пока непогода не лишила меня шанса на изучение такого вкусного, такого загадочного объекта.

Я вытащил компас — самый обычный, магнитный, туристический, — и, как мог, сделал засечки, ориентируясь на острова и приметные береговые ориентиры. Ещё раньше я набросал тетради-дневнике общие контуры острова с основными приметными деталями рельефа, и оставалось надеяться, что этого хватит для того, чтобы выйдя в море, отыскать место крушения. Заодно я сделал засечки на мыс, на котором торчала тренога-маяк; с вершины горы он просматривался еле-еле, и его я решил отложить на обратный путь. А пока я присел на камень, дополнил свои топографические изыскания несколькими дополнительными штришками и, спрятав дневник в боковой кармашек рюкзака, стал спускаться вниз по тропе. Солнце уже давно перевалило на местный полдень, путь предстоит неблизкий, а в планах у меня ещё значится обследование маяка, что наверняка потребует времени.

Камешек вылетел из-под моей подошвы и заскакал вниз по склону, вызвав попутно небольшой камнепад. Кара опасливо покосилась вниз — по обе стороны хребтика, ведущего к площадке с маяком, к морю спускались крутые, усыпанные каменными обломками склоны. Метрах в десяти над водой они обрывались отвесными скалами; ничего даже отдалённо напоминающего тропу тут не было, только острый, усаженный каменными зубьями гребень, похожий на спину доисторического ящера с многочисленными шипами, и приходилось осторожно, каждый раз выбирая место, куда поставить ногу — или лапу, — карабкаться вниз. Утешала мысль, что наверх, скорее всего, подниматься будет проще — если, конечно, не придётся проделывать это уже в сумерках. А дело к тому шло — спускаясь от вершины к реке, мы случайно свернули не туда в лабиринте крохотных ущелий, и больше двух часов блуждали, утыкаясь в непроходимые осыпи и скальные обрывы, пока не вышли, наконец, к реке. Ещё не меньше часа занял спуск к водопою; здесь мы присели отдохнуть и я к своему удивлению понял, что совершенно вымотан, и более всего хочу поскорее вернуться на коралловый пляж, оказаться в каюте «Штральзунда» и заснуть, забравшись с головой в спальник.

Это был приступ малодушия, разумеется, и я его подавил. До маяка так и так требовалось добраться — откладывать это было никак нельзя, первым пунктом в ближайших планах стояло плаванье к обломкам кораблекрушения, а значит, сюда я попаду не раньше, чем дня через два. К тому же, с маячной площадки я рассчитывал получше рассмотреть подходы к барьерному рифу — а значит, хочешь-не хочешь, вскидывай на плечи потяжелевший внезапно рюкзак и топай вниз по сыпучему гребню, тщательно рассчитывая каждый шаг.

Спуск занял часа полтора, и я десять раз похвалил себя за то, что перед тем, как отправиться вниз, догадался срезать двухметровый шест, потратив на это лишние четверть часа — без этой подпорки я бы, пожалуй, уже не раз ухнул вниз по каменистой осыпи. Кара, чьим лапам тоже изрядно доставалось на россыпях острых камнях, не пыталась скакать вокруг — послушно следовала за мной шаг в шаг, замирая на месте всякий раз, когда я останавливался.

Но всё когда-нибудь заканчивается; закончился и этот выматывающий душу спуск. Гребень стал пологим, осыпи по обе его стороны — не столь крутыми, на них кое-где проклюнулись кустики и пучки остролистой жёсткой травы. По камням заскакала мелкая живность, и вскоре мы выбрались на длинную узкую площадку, поросшую по краям густым кустарником. В дальнем, нависшем метрах в сорока над прибоем, краю и возвышалось то, ради чего я предпринял эту рискованную вылазку.

Это действительно оказалась тренога. Поначалу я решил, что она сооружена из очищенных от коры древесных стволов, но приглядевшись поближе, понял, что ошибся — материалом для импровизированного маяка послужили части судового рангоута, то ли реи, то ли лисель-спирты, то ли выстрелы, с помощью которых выносят за борт верёвочные трапы и грузовые сетки. Потемневшая от времени древесина носила следы смолы, кое-где можно было заметить канавки, оставленные канатами и проушины-рымы то ли из бронзы, то ли из латуни, за которые крепились блоки. Поперечины были изготовлены из таких же рангоутных деревьев, только распиленных на части; скрепляли их между собой толстые, кажется, пеньковые канаты, покрытые слоем закаменевшей смолы. Я подивился, что кому-то не лень было тащить сюда всё это хозяйство по гребень, по осыпям, от самого водопоя, но потом осмотрел края площадки получше, и понял, как этот строительный материал сюда попал — его попросту подняли снизу на длинных канатах, подойдя на шлюпке вплотную к скале. Что ж, работа проделана основательная, и в ней чувствуется рука моряка — причём такого, чьи навыки в обращении со снастями не слишком отличаются от тех, что знакомы мне самому.

Куда интереснее оказалось устройство, увенчивающее эту пятиметровую пирамиду. Я забрался наверх и тщательно его осмотрел — настоящая система зеркал, плоских и вогнутых, отлитых из толстого стекла, и покрытых с обратной стороны слоем серебряной — или из чего она там изготавливается? — амальгамы. А вот следов какого-то источника света — фонаря, крепления для лампы, да хоть плошки, в которое наливают масло — я, как ни старался, не обнаружил. Похоже, этот «маячный фонарь» отбрасывает солнечные лучи — или же тут действует какой-то вовсе неведомый мне принцип, вроде магического огонька, который сам собой вспыхивает в фокусе одного из зеркал…

Зеркальные пластины и чаши крепились на общем основании в виде массивного кольца, изготовленного из чёрного, кое-где тронутого зелёным окислом металла. Я поскрёб кольцо острием ножа и убедился, что это — бронза, причём весьма высокого качества, из которой изготавливали когда-то детали астрономических инструментов. Из бронзы же были кронштейны, винты и зубчатые колёса, которыми зеркала крепились к основанию; всё это, судя по толстому слою птичьего помёта, покрывающему устройство, находилось здесь уже довольно давно и никто совершенно за этим хозяйством не присматривал — густо разросшаяся у основания маячной треноги трава не носила отпечатков человеческих ног. Я спустился, присел, привалившись к камню, и стал рассматривать маяк, прикидывая — что же вытекает из этой находки, и как дальше с ней поступить? Пожалуй, решил я, для начала надо очистить от продуктов жизнедеятельности местных пернатых зеркала и сам механизм. В скалах, на краю площадки нашлось что-то типа каменной ванны, полной дождевой воды; я я порылся в рюкзаке, достал запасную футболку, разорвал её на три полосы, и смочив обильно одну из них, снова полез наверх.

С края маячной площадки место кораблекрушения просматривалось превосходно — настолько, что невольно возникает мысль: а не на этот ли маяк правил неведомый рулевой, прежде, чем напороться на рифы? Конечно, прежде чем делать выводы, следует посмотреть на эту башенку с моря, да ещё и выбрать такой момент, когда зеркала будут отражать солнечный свет — если они действительно рассчитаны именно на такое использование, и волшебный огонь тут не при чём. Но из того, что я увидел до сих пор, складывается стойкое впечатление, что тренога-маяк какая-то… самодостаточная, что ли? Она не отмечает никакой там проход или пролив, торчит себе и торчит на утёсе, и единственная её задача — быть видимой из определённого сектора морского пространства. Как раз из того, где невысокая волна мотает сейчас обломки неведомого парусника…

Кстати, ничего необычного на палубе я не разглядел. Брашпиль, разбросанные обломки рангоута, световые люки, почти все зияющие проломами. Пустые кильблоки, на которых стояли когда-то шлюпки, рядом — вывешенные за борт шлюпбалки, на которых до самой воды свисают концы. Выходит, команда покинула судно и, вероятно, попыталась добраться до берега — но куда же они делись после этого? Примерно этот участок кораллового пляжа я обследовал довольно тщательно, и ничего похожего, на следы высадки не нашёл, и даже скелет гуманоида и обломки его лодки находятся достаточно далеко, на другой стороне лагуны. Остаётся предположить, что потерпевшие крушение моряки и не пытались добраться до острова — к примеру, их подобрало другое судно. А что, версия вполне рабочая — вот только чтобы уточнить её, так и так придётся добираться до обломков кораблекрушения. Я ещё раз прикинул, как буду подходить к ним — да, лучше всего, выйдя из лагуны, взять пеленг на маяк и идти вдоль рифа, пока по правому борту не откроется сидящее на камнях судно. Дальше придётся действовать по обстановке — судя по цвету воды, глубины там совсем небольшие, можно будет встать на якоря и добраться до места на надувнушке, а потом завести буксирный конец, отдать якоря и подтянуть «Штральзунд» к борту вручную. А то и вовсе подойти на дизеле и встать борт-о-борт — судя по размерам, осадка у незадачливой посудины достаточно солидная, и если идти на минимальных оборотах, с промерами, да ещё и выбрать время, когда вода прибывает, но до пика прилива остаётся ещё часа два — риск будет минимален.

Кстати, о приливах: я каждый день втыкал в песок ветки, фиксируя уровень подъёма и спада воды, и понял только одно: приливной режим здесь чрезвычайно сложен и запутан. Происходит это, вероятно, из-за трёх лун, одна из которых весьма массивна, и для того, чтобы составить сколько-нибудь точный график приливов, уйдёт не один месяц кропотливых и скрупулёзных наблюдений. Тем не менее, кое-чего я добился, научившись предсказывать, хотя и неточно, максимум прилива — чем обязательно воспользуюсь во время завтрашней вылазки.

Тем временем начало смеркаться. Солнце уже готово было нырнуть а горизонт; все три луны, напротив, выползли на небосклон и заняли на нём своё достойное место. На этот раз Бета — так я назвал среднюю из лун, — примерно наполовину спряталась за Альфу, самую крупную из трёх, и торчала теперь над её диском эдаким великанским пупырём, на котором даже без бинокля просматривались вполне себе лунные кратеры. Небо было бледным, без интуитивно ожидаемого тропического мрака — похоже, бархатно-чёрных ночей здесь вообще не случается, и лишь кое-где проглядывали россыпи звёзд, совершенно неузнаваемых очертаний. Часы показывали половину девятого вечера; я прикинул шансы достаточно быстро проделать обратный путь и добраться до водопоя — и отказался от этой идеи. Лучше переночевать прямо здесь, на маячной площадке, благо все необходимые удобства имеются: дождевая вода в каменных ваннах чистейшая и не слишком холодная; у основания скального гребня обнаружился небольшой, но вполне уютный грот, защищённый густым кустарником от ветров со стороны океана. Животных, неважно, крупных или мелких, можно не опасаться — Кара бдит и не подпустит к месту ночёвки никакую тварь. В рюкзаке — завёрнутые в пальмовые листья куски вяленого мяса пекари и остатки запечённой вчера рыбы, смешанной с ломтиками плодов хлебного ореха. Костёр, разведённый из сухих веток кустарника уютно потрескивает, спальник расстелен на свеженарезанных ветвях, а чтобы окончательно смириться с перспективой незапланированной ночёвки, я вытащил из бокового кармана плоскую фляжку из нержавейки, по самую крышку наполненную спиртом. Я кинул собаке полоску вяленого мяса, а сам сделал два маленьких глотка, зажевав огненную жидкость кусочками печёной рыбы. Закинул руки за голову и лёг, бездумно глядя в здешние невозможные небеса.

Уж не знаю, что там будет дальше, но если мне удастся-таки выбраться с этого острова без особых потерь — мне определённо захочется сюда вернуться. Непонятно, как это делать, непонятно вообще, возможно что-то подобное, или проходит по разряду иллюзий, но видит бог, я сделаю для этого всё, что смогу. А в идеале — попробовать вернуться сюда не в одиночку, а с небольшой, но тщательно подобранной компанией единомышленников, и вместе с ними попробовать осуществить детскую мечту — попробовать всерьёз сыграть в колонистов острова Линкольна. Я даже размечтался, кто бы это мог быть — например, мои нынешние коллеги из «Аргуса»; трое или четверо любителей фантастики из небольшого самодеятельного сообщества, с которыми мы в течение нескольких последних летразвлекались самостоятельно придуманными словесными играми, которые называли «ситуационками». С одним из них мы даже ходили в парусные походы на катамаранах по озеру Селигер, а годом позже я взял его с собой на Белое море, где мы неделю кряду наслаждались прелестями дикой природы, рыбалки и сбора грибов на одном из осровков близ Костьяна… Пожалуй, нелишними будут и студенты из подросткового водно-туристического клуба, что приобщили меня к парусному делу, двое-трое старых друзей по КСП…

В том, что большинство из них охотно согласится на такую авантюру, стоит только предложить — я не сомневался ни секунды. И дело даже не в окружающем меня в данный момент тропическом рае — дело в том, что потенциальных тайн здесь не меньше, а, пожалуй, что и побольше, чем на том клочке суши, что предоставил убежище капитану Немо — и мне, как, впрочем, и другим читателям мсье Жюля Верна даже в голову прийти не может, какого рода могу отказаться эти тайны…

'День седьмой . Я пишу эти строки уже вечером, когда всё, так или иначе, осталось позади — но с утра, когда я проснулся под усиливающийся вой ветра, ситуация показалась мне по настоящему тревожной. Погода начала портиться; по небу бежали полосы облаков, ветер стал пронизывающим, и далеко не таким ласковым и тёплым, к которому я привык за эти дни. Поэтому я не стал время, разводить костёр и греть завтрак — наскоро ополоснулся, разделил с карой остатки вчерашней трапезы, и не прошло и четверти часа, как мы уже карабкались вверх по гребню, изо всех сил стараясь прятаться за каменными столбами от идущих с океана порывов осетра. По моим расчётам до речки с водопоем нам предстояло добираться не меньше часа; потом ещё часа полтора на дорогу вниз — и молиться по дороге, чтобы ветер не разошёлся настолько, чтобы сделать выход из лагуны невозможным.

Примерно так оно и вышло. Когда мы ступили на коралловый песок, часы, подведённые ещё вчера, указывали восемь тридцать пять местного времени. По дороге я почти на бегу проверил расставленные вчера силки и не остался без добычи — пара птичек вроде фазанов, болтались, прицепленные за лапки к рюкзаку, и Кара с вожделением то и дело на них поглядывала. Но сейчас у меня не было времени возиться с кулинарными экспериментами; пообедаем, в случае чего хлебом и тушёнкой, а пока — каждая минута на счету, погода, чем дальше, тем сильнее портится, и если я хочу добраться-таки до обломков кораблекрушения, поспешать надо изо всех сил.

Тем не менее, я выкроил несколько минут на то, чтобы повалить поддерживающие палатку шесты и придавить расстеленное на песке полотнище дюжиной крупных камней и жердей. Неизвестно, до какой степени разойдётся ветер за время моего отсутствия, а собирать по всему пляжу клочья пёстрой ткани, в которые превратится это добротное изделие польской промышленности мне не улыбалось. Потом я выволок из кустов надувнушку и подтащил её к воде. Догрести до Штральзунда' было делом пяти минут; я не стал поднимать лодку на борт, оставив её болтаться на крепком буксирном конце. Ветер к тому моменту уже посвистывал близ снастей стоячего такелажа, что определённо указывало на то, что сила его приближается к четырём баллам по шкале Бофорта; участок океанской глади, просматривающейся через проход, ведущий в лагуну, вся исчерчена тёмными полосами волн, то и дело вспухавшими белыми барашками. Возиться с постановкой парусов я не стал — проверил только, надёжно ли закреплены туго свёрнутые полотнища. Потом выбрал якорь с кормы; носовой же поднимать не стал — отдал якорный канат, привязал его к ярко-оранжевой сорокалитровой пластиковой канистре, которую мы возили как раз для таких целей и выбросил импровизированный буёк за борт, не забыв снабдить его ещё и дополнительным десятиметровым концом с привязанным увесистым булыжником. Теперь, когда мы вернёмся на стоянку, останется только выловить канистру при помощи отпорного крюка — трёхметрового полосатого шеста с железным наконечником и парой загнутых назад крюков, снабжённых, как и острие, на кончиках шариками — при надобности это приспособление играло роль весьма удобного багра. Дальше следует завести канат на утки и выбрать втугую — несравненно более простая операция, чем возня с якорями, которые как раз в подобные критические моменты никак не хотят брать лапами дно…

Ну вот, всё, кажется, готово? Я нацепил спасательный жилет — меры безопасности бело святое, и неизвестно, как там оно обернётся, — попутно прикинув, не нацепить ли другой на Кару? Собака, похоже, угадала мои намерения, ворчливо рыкнула в знак протеста и скрылась в носовом кокпите. Ладно, пусть её; в конце концов плавает она хорошо, в чём я не раз имел случай убедиться. Я расправил на вантине бизани длинные полоски-колдунцы из кусков магнитофонной плёнки — они тут же развернулись и заполоскались по ветру, — и толкнул вперёд блестящую обрезиненную ручку сектора газа. Дизелёк затарахтел, выбросил из-под кормы облачко сизой, воняющей соляром гари; Кара отозвалась на этот звук коротким тявканьем и я налёг на румпель, правя к выходу из лагуны.'

«…Высадка, против ожиданий, особого труда не составила. Я бросил якорь с носа, метрах в пятидесяти с на-ветра от остова судна, отдал второй, плавучий, уже с кормы — ветер то и дело менял направление заходя на пол-румба то в одну, то в другую сторону, и это решение показалось мне самым разумным. Я спустился в лодку, предварительно прихватив с собой топорик и фомку и, отдав швартов, попросту отдрейфовал к цели своей экспедиции. Ещё один конец я закрепил на 'Штральзунде» и, причалив к борту в подходящем месте, а именно — вблизи носовой оконечности, там, где волны прибоя почти захлёстывали сильно наклоненную палубу — привязал его так, чтобы можно было, не прикасаясь к вёслам, просто по тросу, быстренько, на руках подтянуться к дорке.

Первой на судно выбралась Кара. Поднялась примерно до середины палубы, наклоненной под углом градусов в тридцать, и стала обнюхивать чернеющий проём люка. Я последовал за ней, на ходу разглядывая хлам, которым был завален палубный настил. Весьма характерным оказался этот хлам — кроме обрывков снастей и обломков рангоута, то тут, то там, особенно под самым фальшбортом, виднелись очищенные чайками и морскими ветрами до белизны кости и черепа, прикрытые истлевшими до ветхости тряпками, уже успевшими потерять под воздействием солнца и морского ветра свет. Кое-где остатки гардероба убиенных дополняли кожаные пояса и перевязи; они сохранились получше, но трогать их я пока не стал.

Только на полубаке я насчитал их не меньше дюжины скелетов, причём часть черепов были расколоты жестокими ударами; оружие, топоры с крючьями на обухах и недлинные, слегка изогнутые сабли во множестве валялись тут же. Я поднял один — грубая работа, ухватистая рукоять, обмотанная кожаным шнуром, иззубренное лезвие всё в пятнах ржавчины. Лишнее подтверждение, что происшествие — пожалуй, теперь можно говорить не только о кораблекрушении, но и о абордажной схватке — произошло не так уж давно.

Кроме сабель, топоров и абордажных полупик я увидел пару длинноствольных пистолетов. Замок на одном были кремнёвый, другой же, двуствольный, имел пару ударников, приспособленных под пистоны-брандтрубки — такие пистолеты были у нас в ходу в первой половине девятнадцатого века. На щёчках замков я разобрал клейма, видимо, изготовившего оружие мастера, но буквы были мне незнакомы.

Любопытно было другое — кроме обычных, человеческих черепов и костей, я обнаружил два скелета, принадлежавшие уже знакомым мне гребнеголовым. На этих, что примечательно, не было тряпок, зато имелась кожаная амуниция в виде поясов и широких, проклёпанных жёлтым металлом наручей. Из оружия при них были непривычной формы то ли кинжалы, то ли тесаки из непонятного, напоминающего стекло материала густо-зелёного цвета. Я вынул один клинок из костяной трёхпалой руки и едва не поранился — такой острой была его режущая кромка.

Что же это — гребнеголовые взяли на абордаж человеческий корабль? Или, наоборот, стали жертвой нападения? В любом случае, картина недавней трагедии вырисовывается — судно было застигнуто врасплох недалеко от барьерного рифа, и в пылу абордажной схватки его команда — как, впрочем, и нападавшие, — не заметили, как корабль вылетел на камни — вернее, на огромные заострённые коралловые глыбы, из которых риф и был сложен. Судно протащило, видимо, ветром, по рифам, проломило борт, после чего оно легло на бок, а людям и нелюдям на его борту стало не до рукопашной. Осталось понять, куда они делись — отсутствие шлюпок я заметил, ещё когда разглядывал остов корабля с маячной площадки. Но вот куда отправились те, кто в них спустились, к острову, или к другому судну, которое, конечно, было где-то поблизости — это был интересный вопрос. И чтобы попытаться найти ответ, хочешь, не хочешь, а придётся лезть под палубу, в люк, возле которого стоит, призывно виляя хвостом-бубликом собака Кара.'

«…Обследование не затянулось. Трюмы, нижние палубы — всё было залито водой, и осмотреться я смог только в большой каюте, куда и вёл непосредственно трап. Тут мне — повезло — судя по богатой обстановке, каюта явно принадлежала капитану судна, и первым, что бросилось мне в глаза, стал окованный медью сундучок, установленный в углу на массивной резной подставке. Я был готов к тому, что он окажется пустым — в самом деле, кто бы не победил в абордажной схватке, это хранилище он уж точно должен был обчистить, прежде, чем покинуть судно — но, к моему удивлению, крышка оказалась накрепко заперта, причём не на какой-то там пошлый навесной замок с дужками, взломать которые — раз плюнуть, а на замысловатое приспособление, отпирать которое требуется, как минимум, двумя ключами — судя по количеству замочных скважин, — а то и нажимать ещё на какие-нибудь выступы, во множестве усеивающие крышку сундука. Обшаривать каюту в поисках этих самых ключей я не стал — предпочёл более радикальный метод, а именно, топор. Варварство, разумеется — сундучок вполне тянул на произведение искусства, и у меня мелькнула даже мысль переправить его в нетронутом виде на берег, а там, уже в спокойной обстановке, попытаться вскрыть. Но ветер снаружи разошёлся не на шутку; корпус судна принялся раскачиваться, скрежеща разбитыми досками по коралловым зубьям, наветренный борт отзывался на удары накатывающих волн протяжным барабанным гулом, и я понял, что отпущенное мне время вышло — если я не хочу, разумеется, рисковать ещё и 'Штральзундом». Это было чертовски обидно — готовясь к вылазке, я припомнил, что делал Робинзон Крузо, когда обчищал разбившийся возле его острова корабль, и был готов кое-что из этого повторить. Так, поднявшись на судно, я не только рассматривал останки погибших моряков, но и прикидывал, как буду отдирать доски от палубного настила, спускать на воду куски рангоута, чтобы, соорудив из них подобие плота, навалить на него всякое полезное барахло, и уже в таком виде оттащить на буксире в лагуну. В самом деле, неизвестно, насколько я застрял на этом острове — а крепкие доски, брусья и обрезки рей мне так и так пригодятся, не говоря уж о бухтах канатов и больших кусках парусины.

Но — не судьба. Может, позже, когда ветер стихнет, я и сумею снова навестить место крушения и попробую провернуть-таки эту операцию, но уж точно, не сейчас. Поэтому я вогнал лезвие топора под крышку, примерился, нажал, и…

Конечно, я читал о подобных штучках. Спасло меня только то, что пороховой заряд в пристроенном под крышкой пистолетном стволе с ударным замком, видимо, отсырел и лишь бессильно зашипел после щелчка сработавшего как надо капсюля. А могло и не повезти этого — пуля из довольно-таки солидного, ствола-коротышки угодила бы мне точно в грудь, на чём приключения неизбежно и завершились бы.

Тем не менее, я отшатнулся, споткнулся обо что-то и полетел на палубу, чувствительно приложившись затылком. В глазах потемнело; я сел, помотал головой и уставился на треклятый сундук. Крышка его была откинута, и я, как был, на четвереньках, подобрался поближе и потыкал её лезвием топора. Ничего не произошло — ни нового щелчка ударника по капсюлю, ни звона скрытых пружин, выбрасывающих, скажем, отравленные иглы или зазубренные, смазанные ядом кураре диски. Тогда я встал на ноги и осторожно, сбоку, заглянул в сундук.'

«…н-да, кем бы ни был неведомый мне капитан — ему было, что прятать за такими хитроумными запорами! Едва бросив взгляд на содержимое замка, я понял, что вот теперь-то выполнил программу своего нежданного и негаданного приключения по полной. Тропический остров под чужим небом, таинственный скелет, пещера, сулящая тайны, коралловая лагуна, застрявший на рифах пиратский (ну хорошо, может и не пиратский, но помечтать-то можно?) корабль, черепа загадочных монстров — всё это уже было, а теперь вот есть и полный сокровищ сундук! Потому как именно сокровища и наполняли его если не доверху, то на две трети уж точно. Россыпи разномастных золотых монет — крошечных, почти чешуек, размером с ноготь, стёртых по краям до полной бесформенности, массивных дисков и многогранников, порой с фигурными отверстиями в центре и насечкой по кромкам. Незнакомые профили королей и принцев, геральдические твари, значки, буквы, иероглифы… кроме монет здесь были и иные драгоценности — цепочки, кулоны, броши, кольца — что характерно, разноцветные самоцветы, вставленные в них, все до одного гладкие, так называемые кабашоны… Я зачерпнул эту сверкающую массу ладонью и дал, раздвинув пальцы, ссыпаться обратно в сундук. Признаюсь, тянуло прямо тут же, сразу, нацепить на палец какую-нибудь золотую 'гайку» с камнем поэффектнее — да вот хоть эту, украшенную сложным растительным узором и с массивным камнем, явно изумрудом, очень крупным, благородного густо-зелёного цвета… А ведь всё это богатство должно немало весить, прикинул я, но оставлять его здесь — нет уж, не дождётесь! Не знаю, что ждёт меня дальше, в какой из миров занесут меня приключения — но неожиданно свалившаяся дармовщинка лишней точно не будет при любом раскладе. Я попробовал приподнять сундучок, но е смог оторвать его от массивного основания из резного дуба, к которому он был то ли привинчен, то ли крепился каким-то скрытыми защёлками, разыскивать которые у меня не было не времени, ни охоты. Удары волн в борт становились всё чаще и сильнее, судно мотало на камнях, — а поэтому я попросту содрал с капитанской койки покрывало и в несколько приёмов пересыпал в него содержимое сундучка. Узел получился увесистым, не меньше пуда; я пристроил его на полу и наскоро осмотрел многочисленных выдвижные ящички конторки и капитанского стола, попросту вываливая их содержимое на столешницу. Ничего особо ценного там не оказалось — по большей части, бумаги и какие-то карты. Бумаги я оставил лежать там, куда они упали, а карты свалил на содранную с другого стола скатерть — будет время рассмотрю, авось да и пригодится. К картам я присоединил несколько переплетённых в толстую кожу фолиантов, кинул туда же нарядную кожаную перевязь с висящей на ней короткой шпагой и широким кинжалом с кольцом у гарды и рукоятью, обмотанной витой, кажется, серебряной проволокой, и совсем, было, собрался выбираться наверх, когда взор мой упал на ещё один ящик, задвинутый под капитанскую койку.

Это оказался плоский сундучок, изготовленный из толстой кожи, с медными, позеленевшими от сырости уголками. Ни петель для замка, ни замочной скважины я не заметил. Но — пуганая ворона куста боится; я извлёк из ножен на капитанской перевязи кинжал (он оказался весьма причудливого вида, с глубокими прорезями-гребёнкой на широченном прямом клинке — такие, если память мне не изменяет, называют ещё «шпаголомами») и, отстранившись, как мог, поддел крышку кончиком лезвия.

Это был самый настоящий штурманский сундучок — скрученные в свитки карты, серебряный пенал с карандашами, две раздвижные подзорные трубы, секстан, россыпь разнообразных инструментов, аккуратно гнездящихся в кожаном несессере — циркуль, угольник-угломер, раздвижные штурманские линейки, грифельные карандаши, небольшой магнитный компас, хронометр в полированном деревянном ящике — его циферблат размечен аж на тридцать делений… Всё — из бронзы, тщательно надраенное, без следа зелени. А в кожаном кошеле-сумочке нашлось то, что я с самого начала рассчитывал обнаружить в каюте — большая астролябия, чрезвычайно похожая на ту, что лежала сейчас на «Штральзунде», и с чьей помощью я угодил в этот мир…

Так, больше здесь искать, похоже, нечего. Соорудив второй узел (штурманский сундучок я вытряхивать не стал, увязал как есть, вместе со всем содержимым) я напоследок окинул взглядом каюту и, сгибаясь под тяжестью добычи, полез по трапу наверх…'

«…Без плота всё же не обошлось — его роль сыграла решётчатая крышка светового люка, которую я сбросил в воду рядом с надувнушкой. Волны уже прилично захлёстывали палубу, поэтому я накрыл люк сложенным втрое полотнищем драного паруса, найденного на полуюте, сгрузил туда со всеми предосторожностями добычу, набросал сверху несколько бухт каната, полдюжины топоров и абордажных сабель, не забыв, разумеется, пару 'стеклянных» клинков — и тщательно затянул грубую ткань репшнурами. Кара уже дожидалась в лодке; я распустил швартовый узел и взялся за ведущий к «Штральзунду» канат. Тяжёлый плот несколько затруднял движение — его всё время сносило в бок, и я изрядно намаялся и немного даже ободрал ладони, прежде, чем добрался до дорки. Дальше стало легче; борт прикрыл нас от ветра и волн, и я, выбравшись на палубу, по очереди поднял в передний кокпит всю свою добычу. Что ж, дело сделано, можно отправляться, осталось только выбрать оба якоря, и плавучий и обычный. Ветер задувал уже не на шутку, остов разбитого судна приподнимало накатывающими волнами и било о коралловые глыбы с такой силой, что даже пушечные звуки их ударов не заглушали треска ломающегося дерева. Такими темпами, прикинул я, от несчастной посудины к утру останутся одни щепки; обидно, конечно, я бы там ещё пошарил со вкусом…. А теперь придётся, подобно Робинзону Крузо, ладить из подручных материалов плот (эх, не стал брать на буксир так хорошо послужившую мне решётку люка — а теперь уж поздно, унесло волнами…), нырять к обломкам и вытаскивать из воды всё, что я сочту заслуживающим внимания…

Уж не знаю, с чего это пришло мне в голову, но только выбрав плавучий якорь, я вдруг кинулся в каюту, выдвинул ящик и извлёк на свет божий кожаную сумочку с астролябией. С тех пор, как я получил эту загадочную штуковину от Дары, я, конечно, не раз её рассматривал, даже, повинуясь какому-то наитию, старательно перерисовал карандашом в дневник взаимное расположение всех лимбов, ползунков и символов — но вот применять по назначению попыток не предпринимал. Видимо, на внезапную эту мысль натолкнул меня острый блеск на дальнем мысу острова — мои усилия по расчистке зеркальных чаш и дисков от гуано не пропали даром, и теперь странный маяк исправно отбрасывал в океан солнечные блики — и это несмотря на то, что солнце то и дело скрывалось за летящими по небу облачными полосами.

Как и что следует делать с таинственным прибором, чьё назначение явно далеко выходит за рамки обычной навигации, я, разумеется, понятия не имел. Запомнил только манипуляции, которые выполнял с астролябией сначала мастер Валуэр, а потом и Дара — перед тем, как войти на Фарватер. И постарался проделать нечто похожее — поднял прибор к глазам, поймал сверкающую точку маяка в бронзовый кружок центрального ползунка, совместил с выступающим штырьком на одном из лимбов — и, затаив дыхание, нажал рубчатый рычажок в центре. И…. ничего не произошло — астролябия чуть слышно звякнула, рычажок подался на несколько миллиметров под подушечкой моего пальца и сразу же вернулся на место — видимо, в действие пришла скрытая пружинка. Я немного подождал, убрал астролябию обратно в чехол и потянулся к рычагу сектора газа.

Чего я ждал от этого очевидно бессмысленного действия? Понятия не имею. Сделал — и сделал, а теперь пришло время заняться и серьёзным делом. Я оглянулся, проверяя, на месте ли надувнушка — она по-прежнему болталась в волнах на буксирном конце в десятке метров за кормой «Штральзунда», — прикинул направление волн, ветра — и дал ход…'

Я даже не пытался устроиться на ночь на «Штральзунде» — вставшую на якоря посреди лагуны догу болтало так сильно, что сразу стало очевидно, что ничего хорошего из такой попытки выспаться не получится. Я проверил ещё раз якорные канаты, завёл на всякий случай третий, запасной якорь в сторону близкого пляжа, и в три приёма свёз добычу на берег. До темноты было ещё далеко; ветер то принимался дуть сильнее, то успокаивался; грозовой фронт, чреватый неслабым штормом, прошёл стороной, освежив меня недолгим, но вполне тропическим дождичком. Я заново поставил палатку, натянул поверх неё дополнительный тент и стал прикидывать, чем заняться сперва — запустить загребущие ручки в тюки с добром, или воздержаться пока и позаботиться о хлебе насущном — тем более, что с самого утра у меня маковой росины во рту не было. Возиться с ощипываением, потрошением и запеканием в глине фазанов не хотелось, и я решил смалодушничать и разогреть на обед банку тушняка, сдобрив это нехитрое блюдо поджаренной на свином жиру картошкой и парой наструганных луковиц.

Сказано-сделано; не прошло и четверти часа, как тающий на противне жир уже стрелял во все стороны горячими каплями, рядом попыхивал на угольях чайник, а Кара, устроившись на песке, старательно вылизывала миску, в которую я щедро бухнул почти полбанки тушёнки из двух открытых с расчётом на обед и сегодняшний ужин. Фазаны, завёрнутые в мокрые тряпки, зарыты недалеко от приливной линии в песок и придавлены сверху парочкой крупных обломков коралла — ничего, до завтра как-нибудь долежат, а там и до них руки дойдут…

Ну вот, готово. Я снял пробу — а ничего так, сюда бы ещё грибов, которых, к сожалению, на острове я не обнаружил. Вернее, обнаружил, но самого, что ни на есть подозрительного вида — на длинных тонких ножках, с чешуйчатыми, бледно-фиолетового вида шляпками конической формы они несколько раз попадались мне выше, в предгорье, по пути к водопою. Экспериментировать с их жаркой — нет уж, спасибо, до настолько отчаянного положения я ещё не дошёл. Зато — высыпал в закипающий котелок несколько жменей крупных, смахивающих на гребешки моллюсков — пока я обедаю, очередное «экспериментальное» блюдо должно приготовиться, и мы с карой снимем пробу. Под разведённый «Рояль», ясное дело — могу себе позволить в ознаменование столь успешной вылазки!

Я уже прикончил половину обеденной порции-картошка с «Великой стеной была хороша, недаром я не пожалел лаврового листа и перчика, — когда Кара с рычанием вскочила и кинулась к линии прибоя — и тут же со стороны океана, из-за длинной полосу кораллового песка, обозначающего дальнюю границу лагуны, до слуха моего долетел гулкий пушечный выстрел. Я тоже вскочил, как встрёпанный, нашаривая карабин — хотя разум подсказывал мне, что против того, что умеет так солидно бабахать, он будет бесполезен. Бинокль тут больше пригодился бы; я слазил за ним в палатку, а когда выбрался наружу — над полосой ослепительно-белого в лучах вечернего солнца и двух из трёх возможных лун виднелись чёрные чёрточки мачт, неторопливо ползущие ко входу в лагуну. Минуту спустя я разглядел и корпус судна — не слишком крупное, изящно изогнутое к корме и носу, с острым клиперским форштевнем, оно несло парусное вооружение бригантины, или, как её порой называют, шхуны-брига. Сейчас из всех парусов поднят был фор-марсель, малый кливер над бушпритом, и большой грота-гаф-трисель, косой трапецевидный парус, который ставят на судах с такой оснасткой позади грот-мачты. Их полотнища не помешали мне, впрочем, разглядеть тонкую, выкрашенную в красный цвет трубу, торчащую из палубы позади фок-мачты. Уж не знаю почему, но судно с первого взглляда вызвало у меня в памяти парусно-паровую яхту 'Дункан» из «Детей капитана Гранта» — нет, не из фильма 1936 года, где её изображала учебная баркентина «Вега», и даже не трёхмачтовая гафельная шхуна «Кондор» финской постройки, игравшая ту же роль в советско-болгарской многосерийке восемьдесят пятого года. Подобный вид, скорее всего, имел натуральный «Дункан», как он был описан у «Жюля Верна» — именно таким я себе его и представлял ещё в детстве, когда изучал полные загадочных морских терминов описания любимой яхты лорда Гленервана.

Я подкрутил колёсико бинокля, стараясь рассмотреть людей, стоящих на низком мостике, и тут со шканцев снова выбросился клуб ватно-белого порохового дыма. Пару секунд спустя до меня докатился звук самого выстрела, и я увидел, как стоящие на мостике люди замахали мне фуражками. Что ж, раз уж меня приветствуют согласно всем правилам морского этикета — надо, в свою очередь, соответствовать; я вскинул карабин, дважды выстрелил в воздух, после нацепил на ствол карабина сохнущую на растяжке палатки футболку и засемафорил в ответ. Кара при этом звонко залаяла, и в голосе её я не услышал ни тревоги, не настороженности — одна только радость от предстоящей встречи с кем-то хорошо знакомым, кого она давно не видела.

…и, кажется, я догадываюсь, кто это может быть…

— И кой чёрт понёс тебя на эту галеру?[1]

Я покосился на мастера Валуэра с удивлением.

— Вы, вроде, говорили, что бывали на Земле один-единственный раз, а больше никто туда не путешествует?

— Так и есть, один раз — и, между прочим, для того, чтобы вытащить к нам твою драгоценную особу. Что до других — нет, я такого не говорил. Упомянул как-то, что с некоторых пор вольные торговцы и путешественники, странствующие по Фарватерам, с некоторых пор обходят вашу Землю десятой дорогой. Но это не значит, что таких визитов не было раньше — например, в Библиотеке магистрата есть огромный раздел, посвящённый исключительно вашей литературе и живописи, и всякой там прочей драматургии. Можешь не верить, но во многих мирах их ценят исключительно высоко. Вот и фраза эта мне запомнилась — из пьесы, которую ставили в нашем городском театре. названия кое-какие, ясное дело, поменяли, а так ничего, публика хорошо принимала. Кстати, и писатель, о котором мы говорили в самый первый день, когда ты тут оказался…

Это был уже второй мой визит в Зурбаган. После недолгой беседы, сопровождавшейся громогласной сложносочинённой руганью, что последовала за высадкой Валуэра в лагуне, куда он явился, стоя в рост на носу шлюпки, которые подгоняли в лагуну три пары вёсел в крепких матросских руках, мне был дан час на сборы. Потом «Штральзунд взяли на буксир и оба судна, ориентируясь на свет 'зеркального» маяка и загадочные показания астролябии, которую мастер Валу ни на миг не выпускал из рук, прорвали завесу мрака и вышли на Фарватер…

— Александр Грин, как же, как же… — я кивнул. — Помню. Любопытно было бы выяснить, как его к вам занесло? Или тоже пытались убедить его пойти в Лоцманы? Так хорошо, что не согласился, земная литература многого лишилась бы тогда…

Мы сидели в тесной кают-компании «Квадранта» — такое имя носила явившаяся за мной бригантина' за небольшим столиком, зажатым между буфетом и плоским кабинетным клавесином. Судно слегка покачивалось — внешний рейд то и дело тревожили разведёнными волнами проходящие мимо суда, а из-за борта доносился торопливый перестук молотков, визг пил и отрывистые команды на незнакомом языке — это матросы «Квадранта» под руководством судового плотника «Квадранта» возились с какими-то мелкими починками на «Штральзунде». Он было пришвартована к борту бригантины, и мастер Валуэр пообещал, что о ней позаботятся — «вижу, кораблику крепко досталось на Фарватере, надо бы привести в порядок, подлатать кой-чего, пока есть время и возможность…» Я не возражал — моряки с «Квадранта» знают своё дело туго, дорка попала в надёжные руки и можно о ней не беспокоиться…

Валуэр пожал плечами.

— Насколько мне известно, нет, никто вашего литератора не уговаривал. А выяснить можешь сам, если решишься всё же принять моё предложение. У тебя будет масса времени, чтобы найти кого-то, кто если не лично слышал о нём, то помнит тех, кто ещё застал его здесь, в Зурбагане. Вот и расспросишь вволю, а меня избавь от этого удовольствия…

— Вроде тётушки Гвинкль? — я припомнил «Белого Дельфина» и его многословную хозяйку. — Помню, как же… — Но это я так, к слову. Что до вопроса насчёт того, почему я доверился Даре — вы ведь это имели в виду, верно?

Кивок. В самом деле, к чему спорить с очевидным?

— Но тут вы сами виноваты. Приволокли меня сюда под дулом револьвера, ничего толком не объяснили, напустили туману, а потом пропали — сиди, мол, майся бессонницей, дожидайся утра! Разумеется, я бы немного… встрёпан, и на меня подействовал её напор и решимость…

— А так же симпатичная мордашка и эффектная фигурка. — хмыкнул мастер Валу. — Знали, кого к тебе послать, поганцы…

— Внешность тут ни при чём! — горячо запротестовал я, в глубине души испытывая некоторые сомнения. — Просто… так много всего на меня свалилось, а Дара, как мне показалось, говорила искренне. Вы ведь так толком и не объяснили мне, зачем вам был нужен именно я, и никто другой. Кстати, до сих пор не объяснили, как и то, почему стали искать меня после моего исчезновения!

Валуэр пренебрежительно фыркнул.

— Я мог бы сказать, что из чисто гуманных соображений — в конце концов, из-за меня ты остался без своего мира…. Но нет, врать не буду. То есть, я рад тебе помочь, но дело не только в этом. То, что ты сумел продвинуться так далеко по «Фарватеру» и даже попал куда-то, а не сгинул без следа, как это, несомненно, случилось бы с любым другим на твоём месте — знак того, что наш интерес к тебе вполне оправдан. У тебя, парень, поразительные врождённые способности, и вот из-за них-то мы тебя и искали!

— То есть, вы заранее знали, что они у меня имеются, когда явились за мной на Землю? И наша встреча там, на островах не была случайностью?

— Не всё так просто… — он покачал головой. — Я могу, конечно, объяснить тебе всё, только зачем, если ты твёрдо решил вернуться? Поверь, там, — и он махнул рукой в направлении, долженствующем, вероятно, обозначать Землю, — эти знания тебе не понадобятся. Душевное томление, и ничего больше…

— А может, вы опасаетесь, что я расскажу кому-нибудь лишнего?

— Да рассказывай ты, что хочешь! — ухмыльнулся он. — Нам-то какое дело? Во-первых, если ты прав — то проще всего вообще никуда тебя не выпускать. Во-вторых, тебе никто не поверит, а в-третьих — что проку от твоих рассказов, если воспользоваться этими знаниями ты, как и кто-то ещё, уже не сможет?

— Однако Дара, или те, кто её послал, считали иначе. Иначе, зачем бы они приложили столько усилий, чтобы не просто удалить меня из Зурбагана, но и отправить в никому неизвестную дыру?

О том, что мир, из которого мастер Валу вытащил меня на своём «Квадранте», не значился в загадочном «Реестре» Маяков и Фарватеров' и, следовательно, на него не распространялась сеть торговых маршрутов, по которым коллеги мастера Валу водили суда, мне уже успели сообщить.

— Да уж, по части интриг они сильны. — согласился Лоцман. — Никогда не угадаешь, что затеют, и как на это отвечать, чтобы не побить слишком уж много горшков на нашей кухне.

— Особенно, когда в интриге замешана любимая племянница гросс-адмирала?

Я постарался подпустить в голос максимум яда. К моему удивлению, Валуэр спорить не стал.

— И это тоже. Хотя, не думаю, что её дядюшка был в курсе того, что затеяла эта компания юнцов. Вот скрыться он ей помог, что верно, то верно. Твоей Дары сейчас и духу нет ни в в Зурбагане, ни в одном из миров поблизости.

— Но всё же, зачем ей…

Новый хлопок ладонью по столешнице. Собака Кара, пробравшаяся вслед за нами в кают-компанию и уютно устроившаяся под столом, подняла острую мордочку и глянула недоумённо: «Всё, вроде, хорошо, спокойно, чего спать-то мешаете?..» Валуэр рассеянно потрепал её по лобастой башке и псина снова улеглась и закрыла глаза.

— Слушай, давай договоримся. Если ты и вправду решил вернуться домой — тебе эти подробности ни к чему. Не то, чтобы тут были какие-то секреты, просто рассказывать долго, да и зачем?

— Да, решил. Но всё же, хотелось бы знать…

Он решительно покачал головой.

— Извини, это как-нибудь в другой раз.

…Ах, вот оно как?..

— Вы полагаете, он случится — в смысле, этот самый «другой раз»? И мне стоит ждать нового визитёра из числа ваших коллег?

Валуэр встал; его массивная фигура, которую ещё сильнее увеличивал плащ, который он не стал снимать даже в кают-компании, сразу загромоздила всё свободное пространство.

— Официально, от имени Высокой Ложи Гильдии Лоцманов приношу тебе, Сергей Баранцев — прости, не знаю, как по батюшке, — извинения за причинённое беспокойство.

Голос его сделался торжественным.

—…а так же заявляю, что более ни я сам, ни мои коллеги-Лоцмана беспокоить тебя не будут. Другой вопрос, если ты сам решишься вернуться…

…вот, даже, как? Всё чудесатее и чудесатее…

— Я сам? Полагаете, это возможно?

— И даже почти уверен. Видишь ли, об этом Дара тебе не сказала, да она, скорее всего, ни о чём подобном не подозревала — но недолгое пребывание в том, другом мире обошлось тебе гораздо дороже, чем ты сейчас думаешь. И вот об этом мы, парень, поговорим обязательно, прежде чем ты отправишься домой. Отпустить тебя без такого разговора было бы попросту безответственно, а пожалуй, и жестоко. Так что — держись крепче за стул и приготовься выслушать кое-что неожиданное, — он чуть запнулся, помедлил, — и, прости уж, не самое приятное.

Я ждал, никак не реагируя на это заявление. Валуэр снова откашлялся.

— Ты, несомненно, заметил, несомненно, что время в разных мирах, соединённых Фарватерами, течёт по-разному?

Это прозвучало, скорее, утверждением, нежели вопросом. Тем не менее, я не удержался от ответа.

— Ну, ещё бы! Даже в Зурбагане продолжительность суток иная, чем на Земле — лишних два часа, двадцать шесть вместо двадцати четырёх, да и в каждом часе лишние одиннадцать секунд, разница набегает существенная. А в том мире трёх лун, откуда вы меня забрали — так и вовсе…

Мастер Валу отрицательно покачал головой…

— Ты говоришь сейчас о различиях сугубо астрономических. Разница в периодах обращения планет вокруг своей оси, вокруг центрального светила, и всё такое… Да, сутки в Зурбагане длиннее ваших, но если ты проведёшь у нас какое-то время, а потом вернёшься домой — то обнаружишь, что разницы по существу, никакой и нет. Проще говоря — сколько времени в абсолютном исчислении ты провёл в путешествии — столько прошло и в твоём родном мире, секунда в секунду. Да, время суток будет другое, но это единственная разница, в остальном ты различий и не заметишь.

— Любопытно… — осторожно сказал я. — Это относится ко всем мирам?

— Да, ко всем, которые соединены Фарватерами и внесены в Реестр. А вот в окраинных, боковых мирах — у нас их ещё называют «дикими» — время может течь как угодно, порой совершенно непредсказуемо. Например, ты проведёшь там сутки или двое, а у нас тем временем пройдут месяцы, или даже годы. Говоря «у нас» я, как ты, надеюсь, понимаешь, имею в виду миры…

—…соединённые Фарватерами и внесённые в этот ваш Реестр. — закончил я за него. — Выучил уже, можно не повторять каждый раз.

— Вот и хорошо. — ворчливо откликнулся мастер Валу. — Вижу, я не зря трачу время…. на этот раз, во всяком случае.

Я пропустил шпильку мимо ушей.

— А что, внесение в Реестр — какое-то особое действие? Может ритуал, или наоборот, сугубо научная процедура, раз она оказывает столь фундаментальное влияние на течение времени?

Тут я был до определённой степени в своей тарелке — в проглоченных мною фантастических произведениях было немало таких, где говорилось о всяческих временных парадоксах.

— На практике это означает довольно сложную операцию, которую Лоцман — заметь, не любой, а лишь из числа имеющих высшее посвящение, я, например, — выполняет, уводя судно из «дикого» мира. С этого момента он как бы сам собою присоединяется к сети Фарватеров, а внесение записи в Реестр остаётся сугубой формальностью. Да ты же и сам видел, как я выполнил подобное действо — когда мы уходили из мира Трёх Лун.

По тому, как он произнёс эти слова,– с большой буквы, с некоторым даже придыханием, — я понял, что тот мир только что получил своё имя. И, похоже, не без моего участия.

— Запись в Реестр я внести не успел, но это уже сугубая формальность. — закончил он. — Бюрократическая, если хочешь, на суть дела она никак не влияет. Вот выкрою время, загляну в Гильдию, и всё сделаю, как полагается…

Я кивнул, соглашаясь… и только тут до меня, наконец, дошло. Валуэр, похоже, именно этого и ждал, потому что на физиономии его появилась виноватая улыбка.

— Так вы хотите сказать…

Он кивнул.

— Да, в мире Трёх Лун время течёт иначе. Отправляясь туда за тобой, я не знал об этом — выяснил, только когда оказался там и изучил показания астролябии. Потому, если помнишь, всячески и торопил тебя — ведь каждый час, который мы провели там до того момента, как я открыл дорогу назад, здесь растянулся для нас обоих… — он замолк, видимо, пытаясь произвести расчёты в уме, — извини, вот так, сразу, сказать не могу, но разница оченьвелика. По факту, там я провёл с тобой меньше полутора часов — здесь же прошло немногим меньше тридцати зурбаганских суток, почти полный месяц. Мои коллеги уже волноваться начали, ведь я не собирался пропадать так надолго и никого, соответственно, не предупреждал…

— Погодите, мастер Валу… — теперь уже я производил в уме торопливые подсчёты, остро жалея, что среди прочих мелочей, в выдвижных ящичках в каюте нет самого примитивного калькулятора. — Это получается, что если я провёл там семь местных суток, то есть примерно десять земных… ну, чуть меньше, чуть больше, пока округлим… то, значит… скажите, а Земля внесена в этот ваш Реестр?

— Я мог бы и не спрашивать, Валуэр рассказал достаточно, чтобы догадаться самому — и, тем не менее, я с замиранием сердца ждал ответа.

Он, видимо, отлично понял, что творится у меня на душе. Медленно кивнул, и на лице, вместе с виноватым выражением проявилось… сочувствие? Сострадание?

— Да, парень, ваша Земля состоит в Реестре уже много веков, точно не скажу, надо уточнить по записям. И, значит, там за время твоего отсутствия там прошло ровно столько же времени, сколько у нас, в Зурбагане, в Маячном мире… — он снова сделал паузу. — А именно — около тридцати лет. Мир, в который ты собрался возвращаться, изменился, изменился очень сильно, возможно — до неузнаваемости. Так что, уж прости — он виновато развёл руками, — но вряд ли тебя обрадует подобное возвращение.

— Погодите, мастер Валу… — я, конечно, был ошеломлён этим известием, почти раздавлен — но какой-то маленький кусочек меня, отвечавший за холодную логику и здравый смысл, всё ещё продолжал держаться.

— Это ты о чём? — Лоцман нахмурился. — Или решил, что я тебя обманываю? Так незачем, парень, сам скоро во всём убедишься…

— Нет, не обманываете, конечно. — я упрямо помотал головой. Мелькнувшая мысль была неожиданной, даже бредовой, но я вцепился в неё судорожно, как потерпевший кораблекрушение вцепляется в решётку снесённого за борт светового люка или, скажем, за перты, болтающегося в воде грота-рея. — Как хотите, а не складывается что-то у вас, не получается. Может, вы просто не знаете, не задумывались?..

— Может, хватит говорить загадками? — Валуэр явно начиналтерять терпение. — Говори уже, что там у тебя?

— А вот сами прикиньте… — я подтащил к себе листок и провёл на нём горизонтальную черту, быстро разделив его поперечными штришками на десять отрезков, и для полной уверенности подписал сверху «10». — Это те десять дней, которые я провёл в мире Трёх Лун, верно?

Ну да. — он озадаченно посмотрел на плоды моего творчества.

— Они, если верить вашей астролябии, соответствуют то ли двадцати пяти, то ли тридцати годам на Земле, верно?

— Так и есть. И что ты хочешь этим…

— Терпение, сейчас всё станет понятно! — я поднял ладонь. — Вот они, эти тридцать лет….

Я начертил поверх черты с отрезками, другую, длинную, и написал поверх неё цифры «30». Потом отметил в конце первой, «суточной» черты совсем уж короткий отрезочек, поставив возле него «1,5 ч.»

— А это — то время, которое вы пробыли там вместе со мной.

— Ну, пусть… — он почесал переносицу корявым коричневым пальцем, всё ещё силясь понять, куда я клоню.

— Но тогда — вот то время, которое должно пройти на земле для вас! — торжествующе заявил я, отметил на длинной, «годовой» черте небольшой кусочек и поставил возле него «30 дн.» За точность не ручаюсь, могу ошибиться, но по моим прикидкам для вас на Земле прошло никак не больше месяца!

— Вроде, верно…. — он наклонился к схеме, некоторое время поизучал её. — И что с того?

— Вы ведь собираетесь доставить меня на Землю, так? Но почему вы решили, что этот… назовём его «разрыв времени», будет отсчитан именно по мне, а не по вам? Или вы хотите сказать, что мы попадём туда с разными временными интервалами, вы на месяц позже, а я — на целых тридцать лет?

— А, вот ты о чём… — Валуэр как-то расслабленно махнул рукой. — Нет, конечно, время для нас обоих идёт теперь одинаково. Но этот самый «разрыв» будет отсчитываться по тебе, а не по мне, и никак иначе. Не спрашивай, почему — просто прими, что мироздание и время в нём устроены именно так, и сделать с этим ничего нельзя.

— Но вы же сказали, что Земля уже давно включена в Реестр, и время на ней идёт так же….

—…как и в остальных мирах. — кивнул Валуэр. — Верно, сказал, и ещё раз повторю. Оно и идёт одинаково, вот с таким разрывом, который ты сам себе устроил, в качестве платы за возможность полюбоваться этими самыми Тремя Лунами. Или, если хочешь, Дара тебе это устроила, хотя вряд ли она думала о чём-то подобном, а попросту отправила тебя наугад, на самую дальнюю окраину, без обратного адреса. Кстати, это ведь благодаря тебе мы сумели тебя отыскать — не начни ты играть с астролябией, я не получил бы от тебя сигнал и не двинулся бы вытаскивать тебя оттуда…

Я уже поведал Валуэру о своих экспериментах с таинственных приборах — не таких уж, как выяснилось теперь и бессмысленных…

— Но ведь там тоже был маяк, верно? А значит — кто-то его поставил, и не просто поставил, а пытался использовать для перемещения по Фарватерам?

— Так и есть, парень. — собеседник кивнул несколько раз подряд. — И это тоже загадка, ничуть не уступающая парадоксам со временем, о которых ты тут рассуждал. Я, конечно, проверю по старым записям — может, что и найдётся… а только вряд ли. Я ведь говорил: далеко не все Лоцмана умеют вносить новооткрытые миры в Реестр, и перемещаются по ним на свой страх и риск. Что до маяка — может, он местной постройки? В конце концов, у вас, на Земле, десятки тысяч маяков, строители которых понятия не имели ни о маяке Зурбагана, ни о Фарватерах…

— Но кто-то всё же имел? — я привычно выхватил из его фразы самое существенное. — Вы, помнится, как-то проговорились, что и на Земле были маяки, смотрители которых в курсе?..

— Были, да. — кивнул Валуэр, как мне показалось, неохотно. — Но, как я говорил, ими давно уже не пользуются. Может, смотрителей, посвящённых в тайну, и в живых то уже не осталось?

— А где они находятся?

— Снова вопросы, парень! — он недовольно поморщился. — Если настаиваешь, дам тебе их координаты, вдруг, в самом деле, однажды пригодится? Только на память, уж извини, не помню — придётся зайти в Гильдию, проверить по старым картам. Заодно, кстати, поговорю кое с кем, есть у нас такие, знатоки временных парадоксов и прочих премудростей… Может, помогут вычислить, сколько лет прошло в твоём мире? Покажу свою астролябию, на ней ещё сохранились те настройки, по которым я нас вытаскивал из под этих клятых Трёх Лун. Думаю, такие сведения лишними для тебя не будут, верно — если уж решишься возвращаться, несмотря ни на что?

— Это уж точно. — подтвердил я. — А может, я вместе с вами пойду в эту Гильдию? Интересно же, да и уйму ещё всего хотелось бы уточнить…

— Вот именно поэтому никуда ты не пойдёшь! — собеседник ухмыльнулся, как мне показалось, несколько злорадно. — Это я такой терпеливый, а тот же мастер Утлендер, он у нас признанный знаток всего, что связано с преобразованием времени и пространства в Фарватерах, тебя за порог вышвырнет, если станешь изводить его своими вопросами! И вообще, парень, займись делом. — он ткнул пальцем в иллюминатор, из которого доносился стук молотков, скрип снастей и сочная, хотя и непонятная ругань судового плотника. — Завтра нам обоим предстоит очень длинный день!

С этими словами он выбрался по трапу наверх, на палубу, оставив меня сидеть в кают-компании — и ощущать как медленно, но верно закипают от всех этих парадоксов мозги. Нет уж! — я решительно тряхнул головой. Спятить от непоняток окружающего мира (…миров?..) я всегда успею — а пока, в самом деле, лучше последовать совету мастера Валу и приложить куда-нибудь с пользой руки, раз уж голову никак не получается?

[1] Знаменитая фраза из комедии Жана-Батиста Мольера «Плутни Скапена».

Синяя, с белой надстройкой и неопрятными ржавыми потёками на бортах самоходная баржа, гружёная песком, неторопливо ползла по судовому ходу. Она относилась к довольно распространённому классу «Волго-Дон»; на носу большими белыми буквами было выисано название — «Отрадный». Вот баржа поравнялась с речным трамвайчиком — с ярко-белым корпусом, исполосованным сине-красными зигзагами цвета российского флага, — надстройка трамвайчика была обтекаемой, похожей на огородный парник, целиком из голубоватого стекла. Пронеслась между баржей и берегом парочка крошечных катеров, явно приводимых в движение мощными водомётами — парень и девушка сидели на них верхом, держась на рули, вроде мотоциклетных. Парень заложил очень крутой вираж, и даже рёв движка не заглушил пронзительно-восторженного визга его подруги, решившейся, однако, повторить рискованный манёвр. Катерки обогнули большой конический белый маячный буй с крупными цифрами «16» на боку — на самой его верхушке, на недлинной решётчатой штанге вспыхивал и сразу гас, отбивая не вполне уловимый ритм, яркий, видимый даже в лучах летнего солнца фонарь. Справа, метрах в пятидесяти, проплывали берега, уставленные ангарами для катеров, лодками, на самодельных слипах, дощатыми пирсами той или иной степени потрёпанности.

Дальше в густо-зелёной зелени торчали крыши дачных домиков и ремонтных алюминиевых ангаров, а ещё дальше возвышались постройки совершенно футуристического вида, нереальные какие-то бруски многоэтажек, непривычных, очень ярких расцветок, с фасадами в дымчатом стекле. В голубом небе в разных направлениях тянули инверсионные следы большие пассажирские самолёты, и в бинокль можно было их разглядеть — широкофюзеляжные лайнеры, ярко раскрашенные в разные цвета, с висящими под крыльями толстенькими бочонками турбовентиляторных двигателей. А под ними, примерно в полутора километрах дальше, над водой, выписывал круги маленький ярко-оранжевый с синей полосой на борту вертолётик, словно сошедший с экрана какого-то заграничного фильма — на месте хвостового пропеллера, у него было массивное широкое кольцо, в котором что-то мерцало, а привычные шасси заменяла пара загнутых вверх лыж.

Мимо «Штральзунда», негромко тарахтящего своим дизельком, пролетел, разведя волну, ещё один катер, на этот раз более привычного облика, напоминающий знакомые «Казанки» — только, кажется, с пластиковым корпусом. Подвесников у него на транце было аж два, судя по звуку и по тому, как вышел весь катерок, опираясь на одни винты, чрезвычайно мощных. На носу, синим по белому, было написано — «Клязьминец-12». В кокпите его было двое — парень, дочерна загорелый, в плавках почему-то камуфляжной расцветки, и девушка в крайне экономном купальнике. Я помахал им рукой, девушка ответила мне ослепительной улыбкой и приветственным жестом.

Ну что ж, вот я и дома?

—…у нас три два варианта, растолковывал мне мастер Валу. Первый: я самолично провожу тебя до твоего мира и прослежу, чтобы ни на входе на Фарватер, ни на нём самом, ни на выходе с него, не случилось ничего непредвиденного. Но в этом случае, тебе придётся отдать мне своё судно, вряд ли в том месте, которое ты выбрал, я смогу достаточно незаметно и безопасно завладеть другим. Второй же вариант таков: проводить тебя на «Квадранте» а потом поскорее уйти, предоставив собственной судьбе, кажется мне несколько… рискованным.

Я кивнул — глупо было бы спорить с опытным Лоцманом. Конечно, Клязьминское водохранилище вблизи Долгопрудного — не самая маленькая из подмосковных акваторий, там хватает достаточно крупных судов, тех же самоходных барж или прогулочных теплоходиков — а всё же совершать там манёвры на самой натуральной бригантине будет, пожалуй, опрометчиво. Кто его знает, какие у них, в первой четверти двадцать первого века порядки и насколько бдительно несёт службу речная милиция — но внезапное, буквально из ничего, появление такого судна, да ещё и извергающего из трубы самый натуральный угольный дым, вряд ли останется незамеченным. Нет, «Квадрант», конечно, уйдёт без помех — долго ли развернуться и сделать дугу вокруг маячного буя, ориентируясь на который мы намеревались выйти в нужную точку акватории? — но я-то со «Штральзундом» останусь, и к нам наверняка возникнут вопросы. И первое же требование предъявить документы продемонстрирует представителям властей (как бы они тут не назывались) что и документы на судно, мой паспорт и судоводительские бумажки выданы три десятка лет назад и неизвестно ещё, соответствуют ли принятым здесь стандартам? Скорее всего, они безнадёжно устарели — и объясняться по этому поводу придётся не на палубе дорки а в неуютном помещении, обитатели которого все, как один, носят униформу, а окна по странному капризу архитектора снабжены решётками.

— Кстати, а в тот, прошлый раз как вы попали на Белое море, не секрет? — не удержался я от вопроса.

— Секрет… пока. — буркнул Валуэр. Расспросами я его достал конкретно, но он воздерживался от совсем уж резких ответов. — Может, когда-нибудь и расскажу, но, извини, не сейчас.

— Ладно… я пожал плечами. — с первыми двумя вариантами ясно. А каков третий?

Не то, чтобы я совсем не догадывался, что услышу в ответ — но слова эти должны были прозвучать.

— Я могу настроить астролябию для перехода на твою Землю, и ты всё сделаешь сам — как сделал это с подачи этой мерзавки Дары. Да, это несколько рискованно, случись что, и ты попросту не будешь знать, что делать. Но я ведь не зря говорил про врождённые способности, и даже то, как ты добрался до мира Трёх Лун, а потом сумел, хоть и не имея такого намерения, подать сигнал — это, знаешь ли, дорогого стоит!

— Полагаете, мастер Валу, справлюсь?

— Если я заранее поколдую с астролябией — то почему бы и нет? Возможны, конечно, неизбежные на море случайности, но это уж как водится…

Выбор места поверг Валуэра в недоумение. 'Это же посреди материка! — сказал он, изучив развёрнутый на нужной странице атлас Подмосковья. — Наверняка полно судов, лодок, просто зевак по берегам — ты что, неприятностей ищешь, сразу, с первых же шагов?

В его словах была своя правда, но я всё же настоял на своём. Не объяснять же ему, что этот конкретный участок акватории, где в числе множества яхт-клубов, базируется ещё и парусная секция МФТИ — почти идеальное место, чтобы затеряться такому специфическому судёнышку, как мой «Штральзунд»? И, что, оказавшись, по сути, в чужом, малознакомом мире на том же Белом море, откуда Валуэр достаточно бесцеремонно меня вытащил, я со своей доркой буду, как на ладони. А ведь придётся ещё и добираться до цивилизации, а потом ехать в Москву, где у меня есть — были тридцать лет назад! — хоть какие-то зацепки, а как это сделать, не имея ни надёжных документов, ни денег? Конечно, в ящичке, в каюте имеется жиденькая пачка двадцати- пятидесяти- и стодолларовых купюр, да и некоторое количество рублей тоже — но где гарантия, что за эти тридцать лет в родимом Отечестве не сменили раза три денежные знаки, имеющие хождение? Пускаться же на обмен валюты, да ещё и, не бай Бог, браться за реализацию золота и драгоценностей, и всё это, имея в кармане советского ещё образца паспорт, согласно которому мне уже шестьдесят лет, а вовсе не мои биологические двадцать восемь — означает вернейшим образом нарываться на крупные неприятности…

— Но… — я помедлил, обдумывая в который уже раз, этот третий и, вероятно, самый реальный в моём положении вариант. — ведь тогда астролябия останется у меня? Раз вас не будет здесь, чтобы забрать её с собой…

— Верно. — согласился он. — И об этом нам с тобой тоже стоит поговорить.

Он извлёк из поясной сумочки астролябию положил её на стол. Некоторое время любовался точными, тонкой работы лимбами и прочими частями механизма. Даже если не знать, какое чудодейственные функции выполняет это устройство — оно всё равно вызывает восхищение талантом и безупречностью работы неведомого мастера.

Звякнул металл. На стол рядом с первой легла вторая астролябия, и по некоторым признакам я узнал в ней прибор, вручённый мне Дарой перед идиотским (чего уж там, самому-то себе можно признаться) бегством из Зурбагана. А ведь есть ещё и третья, услужливо подсказала память, о которой Валуэр понятия не имеет — из штурманского сундучка, найденного на разбитом корабле. Она так и лежит в каюте, в подпалубном ящике, заваленная тряпками, ломаными инструментами и пустыми жестяными банками из-под моторного масла вместе с взятым с корабля оружием и содержимым «пиратского клада». Впрочем, капитанскую шпагу в нарядных, тиснёной кожи, ножнах (по виду она более всего напоминала североевропейскую валлону конца семнадцатого века) и экзотический кинжал-шпаголом я уже успел пристроить на переборку.

Мастер Валу взял в руки сначала свою астролябию.

— Как видишь — впрочем, видеть ты этого не можешь, а потому, просто поверь на слово, — настройки на ней в точности те, что необходимы для перехода на вашу Землю. Они, чтоб ты знал, состоят из двух… назовём это уровней. Первый выставляется согласно данным, внесённым в Реестр и является самым общим, базовым. Если отправиться в путь, руководствуясь только им, то попадёшь к тому маяку, по которым настройки когда-то были выполнены — в нашем случае, он находится где-то здесь…

Палец Валуэра описал несколько дуг на карте мира (она, как и атлас, и иные полезные вещи, нашлась на книжной полочке в каюте) и упёрся в россыпь мелких островов к северу от оконечности Шотландии, примерно между Исландией и Норвегией.

— Фаррерские острова. — прокомментировал он. — мыс Микинес, Холмурский маяк. Предвижу вопрос — нет, я там не бывал, и не собираюсь. Однако в реестре указан и маяк, по которому ещё лет сто назад ориентировались проходящие Фарватером суда, и даже имеется пометка, что за самим маяком наблюдают представители одной единственной семьи — должность маячного мастера, как и тайна выхода на Фарватер, передаётся в этой семье из поколения в поколение, уже не один век. Вот, я помечу точные координаты маяка прямо на карте.

Он наклонился и зачеркал карандашом.

— Вы, кажется, говорили, что такой маяк не один? — припомнил я.

— Такой — один. Есть ещё два или три, указанные в Реестре, и, как минимум, у одного смотритель тоже в курсе, за чем он, собственно присматривает. Это здесь… — палец его ткнулся в побережье Чили, возле Магелланова пролива, — здесь… (следующая «точка» была где-то на южной оконечности Суматры) и вот тут, возле острова Ньюфаундленд. Координаты я, как и обещал, записал, но не думаю, что они когда-нибудь тебе понадобятся.

Лоцман отложил в сторону свою астролябию и взял ту, что досталась мне от Дары.

— Теперь следующий, более тонкий уровень настроек, который поможет оказаться в выбранном месте и времени с минимальной погрешностью. Его я произвёл, руководствуясь координатами точки прибытия — кстати, может, передумаешь, ведь ещё не поздно? — и точному расчёту временного интервала. Кстати, этот тоже тебе в большой плюс — если бы не догадался так скрупулёзно отмечать проведённое под Тремя Лунами время, причём сразу в двух системах отсчёта, то было бы гораздо сложнее. А так — можно быть уверенным, что даже в таких неопытных руках, как твои, астролябия выведет «Штральзунд» в нужную точку и примерно в рассчитанное время времени, плюс-минус сутки-другие.

Остаётся только выставить соответствующие астрономические показатели — фазы луны, здешней, зурбаганской, ещё кое-что, — но это не займёт много времени.

Он справился с записями в потёртом блокноте, поднял астролябию к глазам, нацелив её на виднеющийся в иллюминаторе Маяк, что-то подправил в настройках и, наконец, удовлетворённо хмыкнул.

— Ну вот, парень, готово. Точно не передумал.

Я мотнул головой. Слова ни к чему, всё не один десяток раз переговорено.

— Тогда последнее и самое важное. Если ты всё же вознамеришься вернуться — мало ли, ни ты, ни я не знаем, как повернётся там твоя жизнь? — следует сделать вот так. Запоминай, а лучше запиши, чтобы не напутать. Нужные значению сможешь вычислить исходя из своих географических координат, времени года и фазы Луны… я специально отрегулирую астролябию под астрономические особенности твоего мира.

Он снял крышку в донце прибора, поковырялся в механизме тонкой отвёрткой, вынул и переставил несколько крошечных шестерней, после чего вернул крышку на место.

Ну вот, готово. Теперь, если ты не ошибёшься с расчётами и всё сделаешь правильно — надо будет нажать вот на этот выступ ц центре. И я буду знать, что ты хочешь вернуться.

И вы меня заберёте к себе?

Да, если ты в этот момент будешь в море… в смысле — не обязательно в море, главное, чтобы на открытой воде. Скажем, на озере, но только строго по тем координатам, которые ты будешь использовать, настраивая астролябию. И лучше, если рядом будет действующий маяк.

Тот, по которому вы, настраивали прибор для перемещения — подойдёт? Правда, это всего лишь маячный буй, но ведь вы уже использовали подобный…

— Пойдёт. Так даже лучше, если ты сохранишь прежние настройки, мне будет проще тебя разыскать. Ну что, всё понял?

— Вроде, всё.

— А теперь медленно повтори все действия, шаг за шагом. А когда закончишь — повторишь ещё раз. В таком деле, парень, ошибиться никак нельзя!..

Выбирая место прибытия на одном из московских водохранилищ, я не зря остановился именно на Клязьминском, и именно вблизи Долгопрудного. Кто из москвичей не знает о россыпи яхт-клубов и по его берегам — а мне, к тому же, случалось проводить там немало времени. Один мой старый приятель держал на МФТИ-шной водно-спортивной базе самодельный швертбот, и я как-то, ещё в самом конце восьмидесятых, целый сезон подряд катался к нему, помогая возиться с судёнышком, после чего мы крепко зависали в аспирантской общаге. Там же я впервые познакомился с таким явлением парусного туризма, как разборные катамараны с надувными баллонами, что выпускавшиеся тогда серийно «Просторы» и «Альбатросы», что многочисленные поделки самодельщиков — и по праву считал себя на берегах Котовского затона и на острове «Водник» своим. Конечно, рассуждал я, за три десятка лет там много что могло перемениться, возможно, даже и до неузнаваемости — но кое-что знакомое наверняка осталось. Яхт, швертботов, разнообразных катеров вряд ли стало там меньше; «Штральзунд» со своими невеликими размерами вполне там затеряется, и уж где пришвартовать его, хотя бы на время, я отыщу. А там видно будет — в любом случае, до Москвы рукой подать, а в студенческом городке МФТИ я рассчитывал, если повезёт, навести кое-какие справки. Студенты-физики — народ особый, и вряд ли так уж кардинально изменились за эти годы, так что помощь я там, пожалуй, найти смогу.

Знал бы я заранее, до какой степени здесь всё изменилось — наверное, и не решился бы сунуться в «знакомые» края, предпочёл бы выйти из «Фарватера» где-нибудь на Пестовском водохранилище, а то и вовсе на Московском море. А до Москвы добираться уже на электричке, уповая на отточенное за студенческие годы умение удирать от контролёров.

Прежде всего — катера и яхты. В глазах рябило от шикарных, наверняка невероятно дорогих образцов, подобных которым я видел, разве что, в иностранных кинофильмах. Вызывающе роскошные марины яхт-клубов, мачты, флайдеки, усаженные прожекторами и кожухами радаров, незнакомые, футуристические формы корпусов, пёстрые вымпела яхт-клубов на береговых мачтах. Паруса — некоторые непривычной формы, некоторые — разноцветные, среди которых попался даже и чёрный; девицы в бикини, загорающие на палубах и крышах рубок, шикарные автомобили вблизи пирсов, небольшие, ладные здания то ли ресторанов, то ли клубов — другая, чужая, незнакомая жизнь… «Штральзунд» смотрелся здесь гадким утёнком, случайно забредшим на этот в какое-нибудь Монако или Сан-Марино, и ничего, кроме презрительно-недоумённого взгляда вызвать не мог, и я судорожно оглядывался, ища в береговом великолепии хоть что-то знакомое.

Понадобилось пройти не меньше полукилометра вдоль берега, уворачиваясь от проносящихся с рёвом катеров и моторных яхт, прежде, чем взгляд мой зацепился за что-то знакомое, пожалуй, даже чуждое на этом празднике жизни. Низкий дощатый пирс — таким он мог быть и тридцать, и пятьдесят лет назад; в глубине, недалеко от воды несколько щитовых домиков и алюминиевый эллинг с ребристой полукруглой крышей. У пирса покачиваются на волнах полдюжины старых знакомцев — крашенных в военно-морской шаровый цвет шлюпок типа «ял-четвёрка» и ял-шестёрка', с мачт свисают, слабо колышась ла лёгком ветерке желтоватые рейковые паруса. Ещё один или два яла обсыхают на дощатых слипах, а в стороне приткнулась к берегу несколько необычных посудин — два то ли скандинавских небольших драккара, то ли стилизации под древнерусскую ладью. На одном, на сильно изогнутом высоком форштевне — деревянная голова какого-то чудища, с невысокой мачты свисает рей с намотанным на него, явно полосатым парусов, а не берегу, поблизости — о чудо! — деревянные козлы, увешанные щитами и копьями.

Рядом стояла двухмачтовая длинная, с наклонным, в виде деревянного бруса, форштевнем, лодка, которую я определил для себя, как казачья «чайка» — за неимением иной аналогии. Четвёртая же посудина не могла быть ничем иным, как современной репликой ботика Петра Первого — в бинокль я разглядел установленную на баке маленькую медную пушечку, а над фасадом одного из домиков колыхался на двух шестах выписанный по кумачовой полосе длинный лозунг: «парусно-исторический фестиваль 'Онега-2023». Организаторы: РВИО и «Российское Географическое Общество».

Когда я получше рассмотрел шлюпки, реконструкционные посудинки и надпись, у меня словно камень с души свалился. Уж здесь-то точно отыщется кто-то, с кем я смогу найти общий язык. Да, пожалуй, уже нашлись — вон, трое парней, стоящие на пристани рядом с «Ботиком Петра» приветственно машут «Штральзунду» руками, причём один из них одет в подобие преображенского зелёно-красного кафтана, наб боку имеет шпагу на широкой кожаной перевязи, а меня приветствует взмахами сорванной с головы воинской шляпы треуголки. Я трижды дёрнул за плетёный из каната язык, колокол-рында трижды громко звякнула, и я повернул румпель, правя к «фестивальной» пристани. Парень в преображенском мундире снова замахал треуголкой, указывая мне место для швартовки — промежуток между теснящимися бок-о-бок ялами и одним из «драккаров». Я перевёл рукоятку газа в нейтральное положение, а когда от бушприта до досок пристани оставалось метров восемь, дважды коротко дал задний ход и побежал на нос, на жоду подхватывая с палубы плетёные из сизалевых тросов кранцы. «Преображенец» отмотал с деревянного кнехта швартовый конец и размахнулся, собираясь бросить его мне; другой его товарищ стоял рядом с шестом, изготовившись упереться кончиком в накатывающий борт «Штральзунда». Я принял швартов, накрутил его на утку, проделал эту операцию ещё раз, на корме, следя за тем, чтобы кранцы встали между планширем и краем пристани хорошо, как надо, после чего — чуть помедлил и перепрыгнул с борта на пирс. Доски скрипнули под ногами и я, обменявшись рукопожатиями со встретившими меня парнями сделал несколько шагов, отделяющих меня от зелёной травки. На краткий, почти неуловимый миг ноги у меня едва не подогнулись, голова закружилась — впрочем, так нередко случается, когда после долгих часов, даже суток, проведённых на покачивающейся, «дышащей» палубе, ступаешь на твёрдую землю, ощущаешь под ногами её извечную незыблемость.

Ну, что ж, вот, я и дома?..

…Повезло? И ещё как! Типичный «рояль в кустах», как в старой, шестидесятых ещё годов, эстрадной миниатюре юмористов Арканова и Горина. В самом деле: если и могли найтись люди, среди которых я мог, если не затеряться, то хотя бы на какое-то, пусть небольшое время, побыть в своей тарелке, не вызывая ненужных вопросов — то это вот такое сборище реконструкторов и энтузиастов парусной истории. На меня обратили внимание, а как же — сначала те трое, что помогали швартовать «Штральзунд», потом подошли ещё несколько человек, и среди них трое или четверо подростков в возрасте от тринадцати до шестнадцати. Дорку рассматривали с благожелательным интересом, кто-то, испросив у меня позволения, полез на палубу и принялся рассматривать ретро-оснастку. Мне жали руку, знакомились — я представился настоящим своим именем, назвавшись Сергеем Баранцевым, двадцати восьми лет. Что, с одной стороны, было и логично — в имевшихся у меня документах значилось именно эти имя и фамилия, — а с другой, если вспомнить, какие даты там указаны…

Удивительно, но никто пока не поинтересовался, откуда я такой красивый взялся, да ещё и на собственном судне? Видимо, тут привыкли, что подобное тянется к подобному, и ретро-посудинка, пусть и изготовленная не с таким тщанием и соблюдением исторических деталей, как стоящий поблизости «ботик Петра», смотрелся здесь вполне органично. Из разговоров и комментариев собравшихся я узнал, что отсюда, с парусной базы «Творческого объединения путешественников „Зюйд-Вест“ уже послезавтра отправится на Онежское озеро большой караван, состоящий из десятка ялов и собственно 'реконструкционных» судов — для участия в фестивале, о котором извещал висящий на берегу транспарант. Это тоже было мне знакомо — в «той, другой жизни», ещё в конце восьмидесятых я точно так же отбывал с караваном шлюпок по каналу имени Москвы, на Иваньковское водохранилище, где мои друзья проводили со своими подопечными-подростками парусную практику. Помнится, тогда я отправился с ними — помогал возиться со шлюпками, которые, сцепленные бортами по две, тянул маленький тарахтящий дизелем буксирчик, а по вечерам, когда наш караван причаливал для ночёвки, разбивал вместе со всеми лагерь и искренне наслаждался походом.

Здесь планировалось нечто подобное — разве что, буксир был покрупнее, и «подопечных» посудин побольше примерно вдвое. Я выслушал подробные рассказы о программе фестиваля — действительно, задумано с размахом, кроме нас туда должны прийти множество самых разнообразных «исторических» судов из Питера, Петрозаводска и даже Архангельска — и поучаствовал в долгом и детальном обсуждении, какую замечательную игрушку можно было бы сделать из «Штральзунда», решись я приложить к нему руки. Но и так вполне себе ничего — хоть и стилизация, зато снасти «аутентичные», учить молодых управляться с такими — одно удовольствие и сплошная польза делу. Как-то само собой уже подразумевалось, что я не просто случайно заглянул к ним, на реконструкционный огонёк, а собираюсь чуть ли не отправиться вместе с караваном на Онегу. 'А то и правда, пошли с нами, Серёг? — предложил кто-то. — Команду мы тебе дадим, из молодых, кто потолковее, научишь их всему!.. А мы подумаем, как включить вас в программу фестиваля — да ты не парься, туда много народу прибывает не с организованными группами, как мы, все давно друг друга знают, и новичками место находится. Так что не сомневайся, и тебе найдётся, прицепим, вон, к каравану, а то и сам за нами пойдёшь, своим ходом…

Я отшучивался — а что оставалось? — в смысле «да, здорово, подумаю, только кое-какие дела надо закончить…» От обсуждения возможного моего участия в переходе разговор сам собой перетёк на то, как здорово было бы выкинуть со «Штральзунда» его надёжный, но совершенно не «аутентичный» дизелёк и поставить вместо него маленький паровик — «вот, к примеру, как питерцы сделали со своим колёсным катерком „Русич“ работы исторической судоверфи „Полтава“ — на загляденье ведь судёнышко получилось, да ты его ещё увидишь, оно тоже на Онегу, на фестиваль придёт…» я говорил, что, конечно. было бы здорово — только где же взять достаточно компактную и пригодную к ремонту паровую машину? Да, отвечали мне, питерцам повезло: отыскали на какой-то свалке паровичок ещё тридцатых годов прошлого века (я с запозданием сообразил, что речь идёт не о девятнадцатом столетии, а о двадцатом), и чуть ли не два года восстанавливали его и реставрировали — причём гребные колёса и арки-кожуха пришлось проектировать и изготавливать самим, с нуля…

В-общем, информация, в том числе и та, что была мне остро необходима сейчас, обрушилась на меня даже не рекой — лавиной, водопадом, и я уже стал прикидывать, как бы перевести разговор в какую-нибудь более разумную форму, скажем, предложить перекусить- когда заметил подходящего к нашей группе мужчину — лет пятидесяти пяти-шестидесяти, невысокого, сухощавого в кителе и синей капитанской фуражке.

Перед ним уважительно расступались, здоровались, кто-то начал говорить что мол, смотрите, какой у нас новый спутник…', и я уже подобрался внутренне, ожидая неизбежных расспросов, а то и ненавязчивой просьбы показать документы, как вдруг…

— Простите, а мы с вами не могли встречаться раньше? Скажем, на каком-то фестивалей? Где-то я вас уже видел…. Сергей, верно?

Он тряс мою руку, поданную чисто машинально, а я усиленно боролся с нахлынувшем на меня чувством от которого колени сделались ватными а перед глазами всё поплыло от мгновенного головокружения — не хуже, чем в тот момент, как я спрыгнул с борта «Штральзунда» на долгопрудненский берег.

Я узнал его, сразу узнал, хотя с тех пор, как мы встречались в прошлый раз, для него прошло не меньше тридцати лет, целая жизнь. А я сам, наверное, остался в его памяти ровесником, таким же, как он — молодым, двадцативосьмилетним, весёлым энтузиастом, охотно впитывающим непростую шлюпочную науку, поющим под гитару у костра туристические песни и пространно рассуждающим о морской истории. А мальчишки и девчонки его клуба смотрят через огонь и заворожённо слушают рассказы о винтовых клиперах, фрегатах парусных шлюпах русских мореплавателей далёкого девятнадцатого века, дошедших до самой Антарктиды…

Володя, похоже, так и остался верен тому делу, которое выбрал для себя ещё в восьмидесятых. Он учил московских подростков морскому делу, сумел как-то провести свой клуб через непростые (это я уже успел понять из мелких оговорок моих собеседников) три десятка лет, ни разу, не спустив паруса, ни в прямом, ни в переносном смысле. Давным-давно выросли и разменяли свои сорокалетия те из его воспитанников, которых я помнил по парусным походам и занятиям где-то на Юго-Западе. Там, в двух старых гаражах на заднем дворе московской школы хранились поставленные на кильблоки шлюпки,в тесном подвальчике, на самодельных, старательно обструганных мальчишескими руками полках стояли старые шлюпочные компасы, латунные секстаны, любовно изготовленные модели парусников из пластиковых наборов московского «Огонька». Стены были увешаны вырезанными из журналов и заграничных календарей репродукциями морских карт, изображениями старинных судов и дощечками с образцами морских узлов, с которыми мы, помнится, проводили занятия по основам такелажа. Когда кто-то из окружающих реконструкторов назвал моё имя, и Володя удивлённо уставился на меня. Секундой позже, прежде чем я успел сообразить, как следует реагировать, в его глазах мелькнуло узнавание.

— Простите, Сергей, а кем вы приходитесь Сергею Баранцеву? Я знал его ещё в конце восьмидесятых, довольно близко…

…А что мне, кажите на милость, оставалось?..

— Я его сын. — ответил я, и по окружающей нас толпе реконструкторов пронёсся вздох удивления. — А вы ведь Музалёв, Владимир… простите, не знаю, как по отчеству?..

— Анатольевич. — машинально ответил он. — Да бросьте, какие ещё отчества… Так вы, что же, от него обо мне знаете?

— Видел на фотографиях с отцовском альбоме — вы там вместе с ним фотографировались на Волге, во время парусного похода на таких же ялах. — я кивком указал на теснящиеся у пирса шлюпки. — Может, и не на Волге, впрочем, я не уверен — мать рассказывала что-то такое…

— Да, хорошие были времена… — он улыбнулся, и вместе с ним заулыбались двое мальчишек и девчонка, стоящие рядом. А я вот, как видите, всё ещё со своими охламонами, под парусами!

Я и это вспомнил, конечно — да особо и память-то напрягать не пришлось, поскольку для меня с тех пор, как я узнал что в тогдашнем ещё «Зюйд-Весте» этот шутливый статус торжественно присваивался новичкам, прошедшим первую парусную практику. Крепки, значит, традиции — собственно, оно и не могло быть иначе, раз клуб пережил без малого треть века и, похоже, загибаться не собирается.

Я слышал, что Серёга — в смысле, ваш отец, конечно, — пропал где-то на Белом море? — Спросил он, деликатно понизив голос.

— Да, в девяносто четвёртом. — кивнул я, наскоро прикинув, сколько времени прошло с нашей последней встречи до «рокового» для Сергея Баранцева-старшего лета девяносто четвёртого. — Я ведь его живым не помню, сколько мне тогда было — меньше года. Только по маминым рассказам…

— А кто ваша матушка? — осведомился Володя. — Может, я тоже её знал? Она с ним в походы не ходила, не знаете?

Вопрос был опасным. Я, конечно, не забыл девушек из педагогического студенческого отряда, которые принимали самое живое участие в тогдашних наших мероприятиях. С кем-то из них у меня намечались романтические отношения, с одной дело едва не дошло до ЗАГСа — но называть сейчас любое конкретное имя было бы, мягко говоря, раскованно. Я ведь не знал, как сложились их жизни после моего исчезновения — а что, если мой собеседник, наоборот, в курсе и я ляпну что-то, не соответствующее реальности? Я откашлялся, выигрывая секунды, чтобы сочинить ответ поубедительнее, и тут стоящий в конце пристани чёрно-белый буксир дважды квакнул гудком. Володя Музалёв вытянул шею, разглядывая через головы окружавших нас парней и девушек, что там произошло.

— Вы простите, Сергей, у меня сейчас срочное дело. — торопливо заговорил он. — Давайте сделаем так: сейчас я буду немного занят, вы тут осмотритесь, ребята вас покормят — а ближе к вечеру, заходите в штабной домик, поговорим подробнее? Если вы действительно собираетесь с нами на фестиваль — рад, очень рад, обсудим, всё решим…

И заторопился к буксиру, крепко стиснув на прощание мою ладонь, и оставив меня гадать: «и когда же я успел согласиться на участие в этом их мероприятии?..»

Некоторое время я бродил по территории базы, делая вид, что рассматривал шлюпки и суда. Постоял возле парочки парней, довольно ловко управляющихся с длинными каролингскими мечами и богато украшенными щитами, позавидовал им — по сравнению с реконструкторами-средневековщиками, вместе с которыми мне пришлось в прошлом году побывать сначала на историческом празднике в только что построенном в Москве «Сетуньском Стане», а потом и в Белгороде, на проводившемся там рыцарском турнире, они в своих костюмах, оружием и доспехах (ребята не стали вооружаться по полной, ограничившись лишь отдельными элементами) выглядели, как звёзды высокобюджетной голливудской постановки — да и с клинками своим обращались ловко и умело, в наше время о таком можно было лишь мечтать.

Но на самом в деле, меня интересовали отнюдь не эти замечательные проявлений реконструкционной и парусно-исторической культуры, а предметы бытовые, повседневные — и, тем не менее, каждый раз вгоняющие меня в ступор. Например, я уселся на дно перевёрнутой шлюпки рядом с парочкой тринадцатилетних музалёвских «охламонов» и с четверть часа наблюдал, как они увлечённо тыкают пальцами в тонкие стеклянные пластинки размером побольше ладони, обмениваясь при этом фразами, из которых я ухитрялся понять лишь отдельные слова. На пластинках при этом появлялись и стремительно меняли друг друга какие-то малопонятные значки, картинки, потом возникали фрагменты удивительно чётких видеозаписей, звучали обрывки музыки, как правило — совершенно непривычной для моего слуха. Потом одна из пластинок издала мелодичную трель, а мультик на ней сменился короткой надписью вроде «Лёшка М» и два кружочка — красный и зелёный. «Охламон» провёл по ним пальцем, целя в зелёный кружок и заговорил в пластинку, а та стала отвечать — довольно громко, как дорогой телефонный аппарат, поставленный на громкую связь. Причём вместо надписи и кружочков на пластинке появилась физиономия собеседника, и по ракурсу можно было понять, что тот держит в руках такую же, или очень похожую пластинку и тоже смотрит и говорит прямо в неё.

Да это же средство связи, с опозданием сообразил я. И не абы что, а самый настоящий видеофон, о которых из фантастов не писал, кажется, только ленивый, далёкий и невероятно продвинутый потомок аппаратов сотовой связи, появившихся в последнее время и у нас. Причём устройство это, похоже, выполняет массу других функций: скажем, позволяет просматривать видеозаписи, играть в какие-то мудрёные игры с фантастически качественной графикой, слушать музыку. А так же, выполняет роль то ли карманного электронного справочника, то ли терминала для подключения в некоему «Всепланетному Информаторию», так же излюбленному литераторами-футуровидцами — кое-что из того, что я успел подглядеть через плечо у пацанвы, а так же отдельные реплики типа «глянь, сколько там по каналу Москвы в километрах винтить до Волги», или «Какую на послезавтра обещают погоду»? недвусмысленно на это указывало. Из известных в наше время аналогов я смог назвать разве что широко известную в очень узких кругах сеть ФИДО, да полумифический ИНТЕРНЕТ, о котором пару раз читал в журнале «Знание-Сила»…

Н-да, вот я и в будущем, мелькнуло в голове, и я торопливо отодвинулся от «охламонов», изо всех сил сдерживая себя от того, чтобы засыпать их вопросами. С этим вообще придётся быть очень, очень осторожным — попросту, чтобы не выглядеть подозрительно и глупо даже в таком неожиданно доброжелательном ко мне сообществе. А значит — слушать, ухватывать крупицы информации и тщиться уложить их в некое единое подобие общей картины — без малейшей гарантии того, что с самого начала понимаешь что-то совсем не так и делаешь неверные выводы…

— Серёг, Баранцев, ты там где? — я встал и огляделся — мне махал рукой один из тех парней, что помогали мне швартовать «Штральзунд». — Обед готов, иди сюда, а то остывает! Мы тебе тут местечко сберегли!

Рядом с ним сидел «преображенец» — он где-то оставил свою треуголку, парик, и кафтан, а белую солдатскую полотняную рубаху небрежно выпустил поверх шаровар

Я хотел, было ответить, что особо-то есть и не хочу, но вовремя прикусил язык: во-первых, за едой можно совершено мотивированно не говорить ни слова а наоборот, впитывать обеими ушами разговоры сотрапезников, а во-вторых — на столбе, в конце общего стола, на привинченном к крашеному в зелёный цвет столбу висел большой, непривычно плоский телевизор — и, судя по мелькнувшей на экране заставке, как раз передавали новости. Упускать такую возможность глупо, тем более что и живот мало-мало подводит от голода. Когда в последний раз закидывал что-то в рот, неужели ещё в Зурбагане? То-то же, нельзя так издеваться над собственным организмом!

Я встал со шлюпки и направился к навесу, под котором выстроились обеденные столы со скамьями — самые обыкновенные, из обструганных досок на самодельных, вкопанных в землю козлах. Столовая постепенно наполнялась людьми — вот и хорошо, вот и славно, попробуем одновременно утолить голод телесный и информационный.

…Утолил, как же! Нет, и гречка с прожаренным лучком, морковкой и тушняком, довольно качественным, не чета пресловутой «Великой Стене», была хороша, и чай заварили годно, до красноты — здешние дежурные по кухне знали своё дело. И информации и необычной формы очень большого, плоского, даже, кажется, немного вогнутого телеэкрана на меня вывалилось столько, что…

В общем, то, что я не давился куском на каждой второй фразе, несущейся из невидимых динамиков и, особо, при комментариях моих сотрапезников, я воспринимаю, как незаслуженное везение. А может, и давился — кажется, пару раз я-таки закашлялся и меня дружески похлопали по спине…

Не буду перечислять, от каких новостей меня просто загнало в ступор (о чём это, они, а? Я и слов-то таких не знаю: что за ЛГБТ-плюс и кто такие трансгендры?), какие ввергли в тяжкое недоумение (Китай? Самая мощная экономика мира? Вытесняет с мирового рынка европейского и японского производства электромобили и некие таинственные «гибриды»?) — а какие пришибли не хуже пресловутого пыльного мешка (Война? С хохлами, с бандеровцами и некими загадочными «укронацистами»? Вы чё, обкурились тут все?), заставив не до конца проглоченный кусок встать поперёк спазматически сокращающегося горла.

Вот честно: найдись в этот самый на столе пресловутый «Рояль» — не посмотрел бы на то, что вокруг полно малолеток, которым никак не следует подавать подобный пример, и опрокинул бы сразу полный стакан. Они тут, на общем столе, не стеклянные, и даже не жестяные кружки, а тонкостенные, пластиковые — и, скорее всего, даже не почувствовал огненной волны, прокатившейся по пищеводу. И первым порывом, когда я бормоча что-то невнятное и извиняясь неизвестно за что, выбрался из-за стола и на подгибающихся ногах направился к «Штральзунду», было именно добраться до початой бутыли и хоть так попробовать привести свой внутренний мир в некое подобие гармонии в миром внешним. Потому как — ну нельзя же глушить человека вот так, в лоб, без предупреждения, как глушили когда-то на бойнях быков ударом деревянной кувалдой между рогов…

Что меня удержало? Да наверное всё та же пацанва, которые так и сидели на своём перевёрнутом и уже изрядно нагревшемся под летним жарким солнцем яле и всё ёрзали пальцами по пластинка-видеофон. Я на секунду представил, как вылезу ближе к вечеру из каютки опухший, с отросшей щетиной и крупно обозначенным на физиономии вопросом, адресованным окружающей меня реальности: «За что это со мной так, а?» — ожившая иллюстрация к книжонке любимых мной «Митьков». Постаю, раскачиваясь, издам икотный рык, нашарю на банке то ли флягу с водой, то ли не до конца ещё опустошённую бутыль — а эти самые мальчишки и девчонки будут глядеть на выбравшееся на вечерний ветерок похмельное чудо-юдо и наверняка не испытают ничего, кроме недоумения и плохо скрываемого отвращения. После чего мне останется лишь обвести окружающий пейзаж мутным взглядом, распустить дрожащими (а как иначе?) пальцами швартовые узлы и на остатках солярки ковылять от этого берега подальше, малодушно надеясь что по дороге я непременно угожу под величаво следующий по судовому ходу сухогруз, и на этом все непонятки закончатся — причём сразу и насовсем.

Нет. Не хочу. Не потому, что не тянет (тянет-тянет, и ещё как!), а потому что успею. Я присел на другую лодку — полусгнившую дощатую «Кефаль», валявшуюся здесь, судя по проросшим сквозь дырявые борта жиденьким кустика, уже не первый год, унял, как мог, дрожь в конечностях, сделал три глубоких вдоха-выдоха и решительно поднялся на негнущиеся ноги.

Буксир я узнал сразу — тип «Ярославец», сходивший со стапелей разных судостроительных заводов по всему Союзу с начала пятидесятых и до восьмидесятых годов. Они бегали по всем речным, озёрным, а случалось, и по морским акваториям страны от Баренцева моря до Каспия в вариантах малых буксиров, лоцманских и водолазных ботов, обстановщиков судового хода, спасателей, разъездных и всяких иных-прочих катеров. Десять-пятнадцать тонн груза в кормовом тесноватом трюме, до двенадцати человек пассажиров — впрочем, если припрёт, можно впихнуть и двадцать… Этот, судя по установленной на корме лебёдке, относился к проекту Р-376У: одновинтовой, с седловатой палубой, ходовой рубкой, надстройкой, капом над машинным отделением. Возле откинутых вверх створок трюмного люка возились трое человек, подавая в трюм картонные коробки из сложенной на берегу пирамиды. Ещё с полдюжины — по большей части, музалёвские «юные моряки» — таскали коробки по дощатым сходням с берега, принимая их из кузова грузовичка «ГАЗель». Неподалёку, на земле аккуратной горкой были сложены большие шлюпочные вёсла — с длинными узкими лопастями и массивными вальками, — а так же снятые со шлюпок мачты и рейки с намотанными на них парусами. Ага, сообразил я, шлюпочный рангоут поедет не на шлюпках, а тут же, на буксире — крепко увязанным и закреплённым поверх задраенных трюмных люков. Что ж, дело знакомое — мы и сами так делали, когда таскались за такими вот «Ярославцами» длинными, в четыре пары, сцепками ялов, в точности таких, что стоят сейчас у пирса и ждут своего часа. Но этот раз, прикинул я, караван получится куда как подлиннее — ладьи, казачья «чайка», «ботик Петра» все, как один, лишены вспомогательных движков, а значит, их тоже придётся тащить на буксире… Чтобы справиться с таким громоздким и неуклюжим «хвостом» нужен настоящий мастер своего дела — и всё равно на концевые шлюпки лучше бы посадить рулевых, готовых корректировать движение — особенно, на крутых изгибах фарватера. А ведь есть ещё шлюзы, прохождение которых превращается в непростое приключение. Или они намерены буксировать шлюпки вместе с экипажами? Дело хорошее, конечно, но в прежние времена такие фокусы были настрого запрещены. Может, с тех пор правила изменились?

Погрузка провианта (подойдя поближе, я обнаружил, что коробки доверху набиты банками тушняка, сгущёнки, пластиковыми бутылями с растительным маслом и целлофановыми пакетами с вермишелью и разнообразными крупами) велась со сходней, перекинутых с берега на корму — по сути, три доски, скреплённые поперечными брусками, отчаянно скрипящие под босыми пятками малолетних грузчиков. Ближе к носу красовался настоящий трап — металлический, с верёвочными леерами и тщательно выскобленным деревянным настилом, крашеный в шаровый цвет, как и борта «буксира». Я постоял рядом с трапом минуты две, и когда из рубки появилась чья-то физиономия, показал жестом, что намерен подняться на борт — «не возражаете, господа мореходы?» Ответный взмах руки обозначил приглашение — «заходи, чего уж там…» — и я бодро затопал по трапу вверх, про себя жалея, что не догадался разуться, чтобы ощутить под ногами гладкие, нагретые солнцем доски палубного настила.

…Ну что, начинаем знакомиться с новым миром?..

— День добрый. С чем пожаловали на борт?

Я обернулся. Окликнувший меня капитан буксира (а кто ж ещё осмелится надеть форменную морскую, с вытертыми позументами и облезлым, советских ещё времен, кокардой-«крабом» фуражку?) — выглядел на зашибись — хоть в кино вставляй… в комедию. Или в мультик о капитане Врунгеле. Натуральный такой матерый старичина, лет шестидесяти пяти или около того — с копной седых волос и шикарными усами, сплошная фотогеничность, да и только. Кожа обветренная, буро-багрового цвета, крупный нос картошкой весь исчерчен кровеносными сосудиками Выправка, однако, офицерская, под стать фуражке, да и взгляд не уступает — твёрдый, уверенный, однако же, с плохо скрываемой хитринкой. А чего ж не быть уверенным — на своём-то судне?

— Так чего надо-то? Ты говори, парень, не молчи, а то у меня и других дел хватает!

И верно, что-то я задумался, заставляю ждать занятого человека? Тем более, что начало разговора я продумал заранее, когда только планировал свой ознакомительный маршрут.

— Здравствуйте, товарищ… не имею чести знать имени-отчества, уж простите! Вы капитан этого судна, я не ошибся?

Вот так: именно «товарищ капитан», и не катера, не буксира даже, хотя и то и другое верно, а именно и только «судна»! И ведь подействовало — недаром говорят, что грубая лесть есть самый прямой путь к достижению цели. Услыхав моё обращение, капитан сразу приосанился, выкатил грудь в застиранной тельняшке под таким же задрипанным, в пятнах моторного масла и солидола, кителем, силясь принять вид посолиднее. Получилось, кстати — пятна пятнами, а серьёзный опыт в нём ощущается, несмотря на полиловевший в многолетнем противостоянии с зелёным змием обонятельный орган…

— Ну, допустим, я. Капитан речного буксира «Клевер», Осетинов Михаил Христофорович! — представился он. Я едва сдержал улыбку — ну точно, капитан из известного мультика… или тот сам был Христофор, а не по отчеству?

Да какая сейчас разница — хотя музалёвское пацаньё, к гадалке не ходи, называет бравого морехода «Врунгелем»…

— Я, Христофор Бони… простите, Михаил Христофорыч, во-он на той шхуне пришёл, видите, в конце пирса стоит, за «ботиком Петра»? — и тычу пальцем вдоль берега, попутно кляня себя последними словами за оговорку. Шутки шутками, а вдруг обидится? Тогда поставленная задача усложняется до чрезвычайности…

Не обиделся. Лишь ухмыльнулся, улыбнувшись всем лицом, исчерченным, словно печёное яблоко, морщинами и такое же бурое по цветовой гамме.

— Да ты не тушуйся, парень, меня тут часто так называют, привык. А судёнышко твоё ничего, ладное, я сразу его заприметил, наведаться даже хотел. Дизелёк-то сколько сил, десятка два?

— Двадцать пять. — ответил я, порадовавшись в душе своей прозорливости. — рижский «4 ЧСП 8,5/11».

— Рижский, говоришь? — «морщинистое лицо-яблоко снова расплылось в улыбке. — Родной, советских ещё времён? Раритет, однако… сейчас их, вроде бы, делают в Дагестане, в Каспийске, на заводе 'Дагдизель», но качество — нет, не то уже… И как он у тебя?

Я пожал плечами.

— Ничего тянет, не жалуюсь. Да я стараюсь двигло лишний раз не гонять, всё больше под парусами…

Оно, конечно, ваше дело парусное. — покладисто согласился капитан. — Однако ж по каналу, шлюзами, на парусах не походишь. Ты что же, с нами собираешься, как я слышал?

«Слышал он! А быстро тут слухи разносятся, ведь я ничего толком и не сказал, куда дальше собираюсь…»

— Да вот, присматриваюсь пока. А что, в вашем караване для меня местечка уже не найдётся?

— Да ты и сам с усам. — ответил «Врунгель». — На кой тебе буксир? Шлёпай за мной мателотом — а то давай, счалим тебя бортами с концевыми шлюпками, поможешь мне с сардельками этими управляться, подрулишь если что, или в линию вытянешь, поди плохо? А я тебе казённой соляры налью — полный бак сейчас и потом ещё, когда поистратишься. Идёт?

Мне при этих его словах сразу стало легче, как-то даже радостнее на душе: «Врунгель» тип понятный, хотя не то, чтобы насквозь, у таких всегда найдётся двойное дно и тайнички под палубой, как на «Тысячелетнем соколе» Хана Соло. Подобные ему поседевшие ветераны речных и каботажных маршрутов способны преодолеть что угодно, договориться с кем угодно, порешать какую угодно проблему, если, конечно, увидит в этом выгоду для себя, а паче того — для своего любимого буксира. На этот счёт у меня тоже сомнений не было — достаточно оценить любовно-хозяйский взгляд, которым «Врунгель» окинул палубу, едва появившись из рубки.

— Я, собственно, ради этого и зашёл. Мужики вот позвали с собой на Онегу, на фестиваль — думаю, прежде, чем решать, надо выяснить всё подробнее. Вот, зашёл к вам — вы ж человек опытный, наверняка не раз уже такие караваны туда водили, всё знаете? К тому же у меня тут проблемы кое-какие образовались, посоветоваться хотел…

— А как же! — согласно кивнул «Врунгель». — Только с этими, фестивальщиками, в третий раз иду, да и до них приходилось…. Да ты проходи, не тушуйся — он сделал жест в направлении открытого люка, ведущего под палубу. — Посидим в кают-компании, побеседуем. О проблемах своих расскажешь — поможем, отчего ж не помочь хорошему-то человеку?

И посторонился, пропуская меня к трапу.

«Врунгель» не обманул — предстоящий переход от Долгопрудного на Онегу был расписан мне во всех деталях, подробностях и мыслимых и немыслимых вариантах. Занял рассказ примерно полтора часа; не то, чтобы меня это вовсе не интересовало — я допускал в своих планах, в том числе и то, что отправлюсь вместе к реконструкторами на их фестиваль — просто на данный момент у меня были вопросы поважнее. Однако же приходилось слушать — причём к середине разговора «Врунгель» стал уже говорить об участии в походе моего «Штральзунда» как о деле решённом, прикидывая, как использовать его с наибольшей эффективностью. Я терпеливо слушал, поддакивал, даже, помнится, предлагал какие-то варианты, большая часть которых были с негодованием отвергнуты, как дилетантские — и, выбрав подходящий момент, пожаловался уже почти будущему спутнику и коллеге на навалившиеся на меня проблемы, с которыми, кровь из носу, надо разбираться прямо сейчас, и никак не иначе.

Я уже успел понять, хотя бы в самых общих чертах, что будущее, в котором я оказался, кроме прочих сюрпризов преподнесло мне ещё и такой: между человеком и окружающей его средой был выстроен невидимый, но прочнейший электронный (цифровой, как здесь принято говорить) барьер. Например, практически исчезла практика расплачиваться наличными деньгами; даже худо-бедно знакомыми мне кредитными картами мало кто пользовался, предпочитая расплачиваться с помощью смартфонов — тех самых стеклянных пластинок, которые я впервые увидал в руках музалёвских «охламонов». Это штуки, как я уже тогда заподозрил, выполняли множество функций, кроме устройства связи и универсального справочника — в частности, выполняя функции своего рода карманного банковского терминала, избавляющего от необходимости иметь дело с другими платёжными средствами. Кроме того, в эти чёрные, размером с ладонь, пластинки была упрятана немалая часть того, что требуется обычному городскому жителю в повседневной жизни: особые программы, позволяющие заказывать билеты на что угодно, но сеанса в ближайшем кинотеатре, до международного авиарейса, показывающая не просто местонахождение владельца электронного чуда, но и маршруты и время прибытия общественного транспорта. А ещё — карточка из поликлиники, водительские права, пенсионный счёт, сведения о пришедших штрафах и прочих казённых уведомлениях и многое, многое другое. Это, наверное, очень удобно — но как быть тому, что ни разу в жизни не держал в руках подобной волшебной штучки, а услыхав о ней, сразу отнёс новость к разряду так называемой «фантастики ближнего прицела»?

Однако, именно в таком положении я сейчас и оказался, с ужасом осознавая, что не смогу даже купить порцию мороженого в киоске (если они здесь ещё остались), или, скажем, проехаться на трамвае, иначе, как зайцем. К счастью, не всё оказалось так запущено, как представилось мне в первые часы знакомства с новым миром. Выяснилось, к примеру, что мой собеседник далеко не в восторге от всеобщего господства цифровых доппельгангеров (его выражение, не моё!) — он даже признался, что как мог, оттягивал приобретение смартфона, обходясь простым (кнопочным, как он выразился) карманным телефоном, и пошёл на поводу у прогресса лишь когда это стало совершенно необходимо. Я с готовностью поддержал тему, посетовав, что как раз недавно оказался в идиотском положении — ухитрился уронить с борта в воду куртку, в карманах которой кроме электронной «палочки-выручалочки» были ещё и кое-какие бумажник, кредитные карты — словом, всё то, без чего в таком мегаполисе, как Москва, шагу не ступишь. «Врунгель» посочувствовал, успокоив меня, что содержимое смартфона восстановить нетрудно, достаточно поставить в другой аппаратик полученную от провайдера новую «симку». Что означают эти слова — «симка», «провайдер» — я, разумеется, не знал, но главное уловил: для решения моих проблем нужны деньги и документы, поскольку новый работающий смартфон без паспорта здесь не приобрести. О том, что имеющийся у меня паспорт получен ещё в СССР, а из атрибутов постсоветской жизни имеет лишь московскую прописку, датированную 1991-м годом, я благоразумно промолчал, не желая возбуждать в собеседнике ненужных подозрений. А вот на отсутствие любых, в том числе и наличных денег, посетовал — мол, кое-какая российская наличность утопла вместе со случайно оброненной за борт курткой, и всех подкожных запасов у меня на данный момент — лишь тонкая пачка долларов, которые ещё предстоит обменять, для чего (я уже успел это выяснить) нужен документ.

И «Врунгель» не обманул моих ожиданий! Поскребя пятернёй в жёсткой проволочной бороде (ну, ты влип, паря, это ж надо было так исхитриться…) он немного подумал, а потом предложил по дружбе поменять мне хотя бы часть имеющихся у меня баксов. Правда, когда зелёные бумажки оказались у него в руках, капитан довольно долго и, как мне показалось, с удивлением рассматривал их, после чего сообщил, что мои доллары все выпущены до 1996-го года, а их принимают сейчас исключительно по заниженному курсу. Оказывается, именно в этом году были введены новые меры защиты от фальшивок, вот банки и страхуются. Но он, «Врунгель», конечно, поможет коллеге, войдёт в положение и купит сотни четыре баксов… ну, скажем, по шестьдесят рублей? Оно конечно, сильно меньше официального курса, но в банке ведь тоже понадобится паспорт, да ещё и откажутся сразу менять, ждать заставят… Короче, я согласился — а что мне ещё оставалось? — и покинул буксир, имея в кармане новой российской наличности на двадцать четыре тысячи рублей в разномастных, совершенно незнакомых мне купюрах. Много это, или мало? Понятия не имею; весь мой опыт, принесённый из прошлого, твердит, что четыреста долларов — огромная сумма, имея которую можно довольно долго жить припеваючи — но кто его знает, как всё устроено здесь? Тридцать лет — не шутка, многое могло измениться…

Между прочим, во время долгой беседы с капитаном буксира, в кают-компанию заглянул с каким-то вопросом один из матросов буксира. Парень говорил с ярко выраженным прибалтийским акцентом, и когда он убрался наверх, я — уж сам не знаю, зачем? — поинтересовался, что это за сын Эстляндии и Лифляндии на нашем российском буксире? Оказалось — да, парень из Латвии, звать Влад или Валдис, родители русские, но прожили в Риге всю свою жизнь. Сам он учился у нас, в Питере, потом вернулся к родным пенатам, ходил судовым механиком на рыболовных траулерах — «шпротов ловил», пошутил «Врунгель» — а потом, когда рыболовная отрасль посыпалась вслед за всем остальным, сдуру влез в какую-то их местечковую политику — то ли в демонстрации поучаствовал, то ли в несанкционированном митинге. В результате — попал на карандаш к местной «дефензиве» и после очередного приступа русофобии на государственном уровне вынужден был уехать в Россию — где и устроился помощником механика на буксир. «Врунгель» взял его охотно — 'а что, парень порядочный, толковый, руки правильно заточены, дело знает, тоскует только без оставшейся в Риге семьи, как бы пить не начал… Сейчас Валдис, добавил капитан, ждёт ответа на свой запрос по предоставлению российского гражданства, но и тут не всё оказалось слава богу — пришлось уже дважды мотаться в Латвию, выправлять недостающие бумаги.

В иное время я выслушал бы капитана, да и выкинул бы полученные сведения из головы — зачем? Но сейчас я убрал их на полочку в памяти с намерением обдумать потом. А вдруг, да пригодится?

Что ж, теперь надо было переходить к следующей части моего плана — выбираться в город. Прежде, чем покинуть территорию базы, я завернул в административный домик, намереваясь предупредить Музалёва о том, что буду какое-то время отсутствовать, а «Штральзунд» пока постоит у пирса. Володю я не нашёл — посидел немного в общей комнате, послушал новости из работающего, похоже, в режиме «нон-стоп» телевизора — и уже направляясь на выход, увидел над столом узкую полку с пёстрыми книжками. Дежурный по «штабу» — очень серьёзный белобрысый пацан лет пятнадцати — объяснил мне, что это общая библиотека, каждый может взять книжку, почитать на досуге и вернуть. Только кому это надо, добавил он, у всех книги в смартфонах, а если чего нет, то долго ли из сети скачать? Я покивал — да, конечно, недолго, — и провёл пальцем по изрядно запылённым корешкам.

Это был типичный покетбук — карманный формат, мягкая обложка с броской картинкой, скверная желтоватая бумага, чуть ли не газетная — в начале девяностых на такой стали издавать в обход авторских прав переводную фантастику, боевики и детективы. Неужели и здесь эта дурная тенденция сохранилась на целые тридцать лет? Худо дело в книгоиздательстве, если так…

Собственно, меня привлекло название на корешке: «Третий меморандум» — и ниже, мелким шрифтом, имя автора: «Пётр Казаков». Поначалу я глазам своим не поверил, но когда открыл первую страницу, то убедился — нет, все верно, никакой ошибки, она самая и есть. А вот и аннотация — на задней, четвёртой странице обложки:

«Студенты и подростки из 80-х годов прошлого века, тех времен, что сейчас принято именовать эпохой застоя — на чужой планете, под чужими звездами! Дороги назад нет, и остается лишь одно: свирепая борьба за выживание и отчаянная попытка построить новое, собственное общество, справедливое и человечное. Их ведь учили, что такое возможно. Учили в институтских аудиториях, на лекциях по истории КПСС; на политзанятиях в Советской Армии; в школах, на уроках обществоведения. Только вот достанет ли новым робинзонам этой веры? Ведь здесь неоткуда ждать помощи или подсказки. Надежда только на друзей, на собственные крепкие руки, сжимающие лопату, топор или карабин; на рыбацкий баркас и старенький грузовичок, да крохи знаний, полученные в той, другой, беззаботной жизни. Вместо строительства БАМа, вместо стройотряда или летней школьной практики наших героев ждет совсем другая стройплощадка: предстоит на пустом месте создать тот новый и прекрасный мир, в торжество которого их научили верить на Земле…»

Малолетний дежурный с интересом наблюдал, как я рассматриваю книжку — наверное, пришло мне в голову, первым тут ею заинтересовался. Хотя — чему удивляться, если тут у каждого в смартфоне цельная библиотека?

Так, а где тут выходные данные? 2018-й год, издательство «ЭКСМО» — первый раз слышу, что-то новое, недавно возникшее? — тираж… это что, у них тут тиражи такие ничтожные, всего полторы тысячи? Неважно здесь, похоже, чувствует себя книгоиздательская и книготорговая индустрия, с чего бы это?

Теперь быстренько пролистать — ну точно, и даже концовка та самая, рваная, на самом интересном месте. За этим тоже стояла своя история — книга была написана Петром во время его учёбы в Литературном институте, как раз в то время, когда появилась наша «игровая» компания. Помнится, не раз и не два заходил разговор о том, когда же будет написано продолжение, но всякий раз дело затихало — когда-нибудь, не сейчас, позже, позже! А всё же этот незаконченный роман о наших сверстниках и соотечественниках, оказавшихся на чужой планете в условиях самой настоящей робинзонады, отягощённой, к тому же, изрядной долей мистики, неслабо повлиял тогда на каждого из нас — на меня-то уж точно. Мы перечитывали «Третий меморандум» в скверных машинописных копиях под копирку, и я даже уговорил матушку (она тогда работала в Госплане, и на немаленькой должности) сделать мне ксерокопию, которую и зачитал за какие-то пару-тройку лет до полной неразборчивости. Оно и неудивительно — персонажей для своей книги Пётр писал с некоторых из нас, и даже себя туда вставил в качестве главного действующего лица, сменив имя на «Александр», зато сохранив фамилию.

Ладно, с этим разбираться буду потом, сейчас есть и более животрепещущие дела. Но буду обязательно — неожиданно обнаруженная на пыльной полке книжка, натуральное послание из прошлого навела меня на любопытные мысли. Я помахал книжкой, демонстрируя её дежурному: мол, вот, взял, верну, как и полагается, — и вышел на крыльцо.

Первое, что бросилось мне там в глаза — это три велосипеда, припаркованных возле перил. И как это я не заметил их раньше? А ведь полезная вещь, и вовремя подвернулась…

Я приоткрыл дверь.

— Эй, боец, тут велосипеды стоят — не в курсе, можно ненадолго одолжить один? Мне тут недалеко скататься нужно, а ноги бить неохота…

Скрипнул отодвигаемый стул и дежурный появился в дверном проёме. Окинул меня критическим взором, прикидывая, можно ли доверить такому типу материальную ценность, подумал и поинтересовался, на какое время я собираюсь забрать упомянутое транспортное средство. Узнав, что часа на два-три, не больше, снова подумал, потом ткнул пальцем в крайний, ярко-красный складной велосипед, похожий на знакомые ещё с детства «Камы», но с надписью латинскими буквами «STELS» на раме, с переключаемыми передачами и ручными тормозами на обоих колёсах. Похоже, я не ошибся — велики стоят здесь в виде своего рода разъездного транспорта, воспользоваться которым может любой желающий. Для меня же велосипед сейчас — просто подарок судьбы: и скорость передвижения приличная и милиции — кажется, тут их называют «полиция», мелькнуло что-то такое в одном из разговоров — вряд ли домотаются к велосипедисту, если не наглеть и не нарушать слишком откровенно ПДД. Опять же — хрен его знает, как тут платить в здешнем транспорте, капитан обмолвился что-то насчёт «транспортных карт», которые надо как-то пополнять, но в этом ещё только предстоит разбираться… как и во многом другом. А на велике, если по уму, можно много чего объехать — да что там, до центра не сильно даже напрягаясь, можно добраться за час-полтора! Конечно, город наверняка сильно изменился, и очень сильно — но не настолько же, чтобы я совсем уж не узнал знакомые улицы!

Что ж, спасибо, добрый человек! Я благодарно кивнул дежурному, пообещал обходиться с казённым имуществом со всей полагающейся осторожностью, после чего — оседлал «невидимый для радаров» двухколёсный агрегат (это ж надо было такое название дать велику!) и, звякнув маленьким блестящим звоночком на рулевой дуге, выкатился за ворота.

…ну, здравствуй, Москва! Вот я и вернулся!..

Конец второй части

Прав был, прав великий романтик — Зурбаган действительно не спутать ни с одним городом, другого такого нет даже в этом поразительном мире. Кроме, конечно, другого «чудесного и бестолкового» порта, Лисса, но там мне ещё только предстоит побывать. Из Зурбагана туда два раза в неделю бегает белый с жёлтой трубой и большими, выкрашенными в вишнёвый цвет гребными колёсами, пароходик — пять часов к северу, вдоль побережья, в обход Маячного мыса, и ты на месте. Посещение Лисса стоит у меня в списке первоочередных задач, но особых сюрпризов я тут не жду — судя по вычитанному из пятитомника Грина, писатель весьма точно описал Зурбаган, и, уж наверное, описывая свой любимый Лисс тоже не слишком-то отклонился от истины. Хотя — кое-какие оценки Грина следует воспринимать с оглядкой на время, когда они делались. например, сам Зурбаган, преподносимый автором как образ большого капиталистического города начала двадцатого века, в чьём названии угадывается стук трамвайных колес, гудение фабричных машин, а всем правит торгашеский дух центральной Полуночной улицы — совершенно не воспринимается подобным образом выходцем из конца века двадцатого, где привыкли совсем к другому облику индустриальных городов. Для меня здесь всё обворожительно-пасторально, нетронуто прогрессом и напоминает сложившиеся благодаря литературе, живописи и кинематографу картинки городов европейского Средиземноморья, Италии или южной Франции — причём не ранее середины девятнадцатого века, когда грядущая промышленная революция лишь робко заявляла о себе.

Так что я жду-не дождусь, когда смогу завалиться на кресло перед камином в своём новом обиталище, раскрыл книгу и, наслаждаясь особым запахом пожелтевших от времени страниц (шестьдесят пятый год издания, как-никак!) погрузиться в сравнение описаний Зурбагана, сделанных Александром Грином, и того, что непосредственно предстало у меня перед глазами. В прошлый-то раз я не слишком хорошо его разглядел — вечер, потом ночь, общее обалдение от невероятных событий, потом заполошный бег вслед за Дзиртой по улицам… в общем, не до того мне было. Сейчас же дело другое: поскольку я решился обосноваться в этом городе — как, впрочем, и в этом мире — надолго, то и к изучению его надо подойти со всем тщанием. И тут именно сравнение художественного описания, составленного великим романтиком ещё в начале прошлого века, с окружающей меня действительностью может оказаться самым, что ни на есть, эффективным методом.

Откуда у меня эти книги, спросите? Тут всё просто: из той памятной велосипедной вылазки в Москву 2023-го года я привёз полный рюкзак книг, истратив на них, а вовсе не на удивительные электронные «гаджеты» (тоже новое, смутно знакомое по какому-то заграничному мультику словечко) как планировал изначально. И, может быть, и истратил бы, но, во-первых, для приобретения смартфона с действующей сим-картой требовался паспорт, которого у меня не было, а во-вторых — добравшись примерно за полтора часа до центра Москвы, я имел неосторожность зайти в большой книжный магазин, расположенный прямо на Лубянской площади. Оставил велосипед на специальной велосипедной парковке с подставками в виде замысловатой формы подпорок, гнутых из стальных труб, (тоже невидаль, в моё время ничего похожего в Москве не было), пошёл внутрь, миновав строгого вида охранника и дуги металлоискателей и…залип. Основательно залип, крепко — сначала лихорадочно, с жадностью хватал с полок всё подряд, потом, заполнив рюкзака примерно до половины, вывалил «добычу» на упаковочный столик и под удивлёнными взглядами покупателей и продавцов произвёл ревизию своих хотелок и финансовых возможностей — а заодно и практической вместимости имеющейся тары. В результате, из магазина я вышел, когда уже темнело; судя по стрелкам наручных часов (я выставил на них «правильное» московское время ещё на базе, когда смотрел телевизор) не меньше трёх часов, и оставил здесь три четверти имевшейся у меня налички. Опрометчиво, что и говорить — но доллары у меня ещё имелись, как и твёрдая надежда, что мой новый знакомец, «капитан Врунгель», не откажет помочь с обменом — а вот отказаться от шанса заполучить что-то, способное помочь разобраться в произошедших в моё отсутствие переменах, я не мог. А потому — безжалостно вернул на полки томики фантастики, нахватанные в первом порыве жадности, оставив из худлита лишь этот вот пятитомник Грина.

Зачем, спросите? Дело в том, что ещё по дороге к центру, крутя педали и рассматривая окружающий меня мегаполис, я укрепился в мысли, что мне здесь делать нечего. Чужой я тут, понимаете? И даже не в том дело, что нет ни квартиры, ни документов, ни знакомых с родственниками (есть-то они, может и есть, хотя бы некоторые должны были пережить эти тридцать лет, но как заявиться к ним?) — вообще ничего. И сам я тут чужой, и даже сказочный Зурбаган с его Главным Маяком и ведущими туда таинственными Фарватерами казался мне куда роднее и понятнее чем знакомые, вроде бы, улицы и дома. А потому, увидав в углу самой дальней полки полки букинистического отдела пять свето-серых томиков, с бело-красными заглавиями на первой странице обложки, я не колебался ни секунды. Тем более, что и цена оказалась неожиданно скромной — все пять томов стоили столько же, сколько новая полноформатная книга, не отягощённая иллюстрациями и каким-то особым оформлением.

Набитый книгами рюкзак нещадно терзал мою спину всю обратную дорогу — багажника на велосипеде не нашлось, а закрепить его на раме я не сумел, хотя и старался — по прибытии на базу я забросил «улов» вкаюту «Штарльзунда» с намерением разобрать как-нибудь потом. А пока меня ждала ещё сотня неотложных дел — если, конечно, я намерен приступить к воплощению в жизнь замысла, успевшего созреть у меня за этот безумный день.

Но — вернёмся в Зурбаган. На этот раз Валуэр не стал тратить время на визит в таверну к тётушке Гвинкль. Дело было на «Квадранта»; когда бригантина вместе с болтающимся за ней на буксире «Штральзундом» вышла с Фарватера, и перед нами раскинулась во всей своей красе панорама Маячной бухты, он со шканцев махнул рукой — мол, швартуйся к борту парень! После чего — отправил к румпелю дорки матроса, а сам задал мне неизбежный в подобной ситуации вопрос.

— Ну и что ты намерен делать дальше?

— А вы что посоветуете? — ожидаемо отозвался я. — раз уж уговорили меня вернуться — вы, значит, имеете какие-то планы на мою скромную персону?

— Ну, никто тебя не уговаривал, Серж… — буркнул в ответ Валуэр. — Сам выбрал, сам решился, один, без советчиков. А моё дело маленькое: получил сигнал вызова — и тут как тут! Кстати, молодец, чётко сработал с астролябией, рад, что не ошибся в тебе…

— Я вообще толковый малый, все говорят. — ответная фраза прозвучала с некоторой иронией, но собеседник сделал вид, что этого не заметил. — И всё же, куда у вас положено идти… новичкам вроде меня? Регистрироваться где-то? Прошение подавать, для получения вида на жительство? Или хоть в местный околоток надо зайти, встать на учёт переселенцев? Должно же у вас быть что-то подобное, я же не первый такой?..

— Не первый, это ты верно сказал. — он хмыкнул. — Но только у нас такими глупостями никто не занимается. В Зурбагане четверть населения — приезжие, купцы, команды кораблей, проходящих через Фарватеры — кто за такой прорвой уследит? Запишешься на таможенном посту, как желающий пожить некоторое время в городе, а там видно будет.

— На пример? — сощурился я. — в смысле — что видно-то будет?

— Ну, как бы тебе это объяснить… — Валуэр задумчиво потеребил себя за подбородок, скрытый жёсткой проволочной бородой. — У нас тут народу не так много, хотя, кажется, что наоборот — вон какие толпы на улицах по вечерам! Но на самом деле, из тех, кто живёт тут постоянно, все друг друга знают, скрыться практически невозможно. Здесь принято, что за каждого новичка вроде тебя поначалу отвечает тот, к кому он прилепится. Вот, скажем, пойдёшь ты в подмастерья к плотнику — он и будет, случись что, за тебя в ответе. Или капитан судна, если матросом наймёшься — не транзитного, ясное дело, а нашего, которое местные каботажные рейсы выполняет…

— Это понятно. Ну а вот конкретно — кто будет за меня отвечать? Не в плотники же мне, в самом деле, идти?

— Это уж точно, там тебе делать нечего. — он широко, во всю бороду, ухмыльнулся. — Тебе, парень, прямая дорога в школу Лоцманов — а это, должен тебе сказать, дело серьёзное. Лоцманская Гильдия — одно из самых уважаемых здесь организаций, представитель её Ложи имеет целых три голоса в Магистрате, больше даже, чем гросс-адмирал Флота. Чтобы поступить в эту школу, нужны личные рекомендации двух действующих Лоцманов… или одного члена гильдейской Ложи.

— И это, как я понимаю, будете вы?

— Правильно понимаешь. Но сперва тебе надо выучить язык, иначе не сможешь учиться. Пока же ты ещё не зачислен в школу, я буду за тобой присматривать, как твой поручитель. Понимаешь?

Я кивнул. Чего ж тут непонятного?

На то, чтобы освоиться, хотя бы немного выучить язык, тебе понадобится время — скажем, месяц-полтора. Если ты, и правда, толковый, справишься, только не увлекайся освоением языка в заведениях типа «Белого дельфина». — и он продемонстрировал мне ехидную ухмылку. — Но это потребует времени, да и осмотреться в городе и вообще, тут, у нас, тоже, наверное, не помешает. Вдруг не понравится, передумаешь, захочешь вернуться?

— А это можно? — спросил я. Не то, чтобы я так уж рвался назад, но сама возможность меня заинтересовала.

— Отчего же нет? — удивился Валуэр. — Я же тебя назад и отвезу, если захочешь. Но только придётся подписать официальную бумагу, и тогда назад ты уже попасть не сможешь — во всяком случае, не с помощью членов Гильдии Лоцманов. И астролябию я у тебя заберу, уж не обессудь, порядок такой…

— Понятно. — я покачал головой. — Кандидату дают шанс передумать, но только один раз.

О том, что кроме полученной от Дзирты, у меня имеется ещё одна астролябия, я благополучно умолчал.

— Примерно так. — подтвердил Валуэр. — И это время тебе придётся где-то жить. Я могу, конечно, предложить тебе занять гостевую комнату при школе — но что-то подсказывает мне, что ты захочешь большей… независимости. Я прав?

— Правы. — кивнул я. — То есть вопрос в том, чтобы найти для меня подходящее жилье?

— Именно. Не на своём же судне тебе жить — хотя, если хочешь, можешь и там… Денег у тебя, ясное дело, нет, ваши бумажки тут не примут.Но я могу устроить тебе на первое время от Гильдии — потом, когда выучишься и начнёшь работать, выплатишь. И не думай только, что это какое-то особое одолжение, мы всем новичкам предлагаем…

— Спасибо, конечно, но лучше бы обойтись без ссуды. — Я сунул в руку в карман и продемонстрировал Валуэру несколько золотых монет, из числа тех, что нашёл в сундучке капитана разбитого корабля. — Я понимаю, они, скорее всего, не имеют здесь хождения, но, может, можно как-то обменять? Хотя бы по весу, как золото?

Валуэр сгрёб монеты с моей ладони и осмотрел их одну за другой.

— Никогда такие не попадались. — признался он. — Но это не страшно — ты в Зурбагане, парень, а здесь имеет хождение любая звонкая монета, отчеканенная в любом из миров, соединённых Фарватерами — если она, конечно, из золота или серебра. Есть у меня один добрых знакомец, меняла, у него лавка на улице Полнолуния — посмотрим, сколько он за них даст. Если золото достаточно чистое, то этого тебе с лихвой хватит на пару недель — и на жильё с полным пансионом, и кружку-другую вечерком пропустить в «Белом дельфине». Да и приодеться тебе не мешает — конечно, в Зурбагане никаким нарядам не удивляются, но раз уж ты собрался осесть здесь всерьёз и надолго — надо будет соответствовать.

— Что ж, вполне разумно. — я ссыпал монеты обратно в карман, сделав зарубку в памяти, что надо бы завести для них какой ни то кошель. — Тогда сразу, как отшвартуемся — и пойдём? Чего терять время?

Из лавки менялы я вышел, имея в кармане целую горсть зурбаганских золотых и серебряных монет с изображением маячной башни на аверсе — к моему удивлению, номиналы на них были указаны в римских цифрах. Придётся привыкать, подумал я, пряча выручку в карман. И, кстати, ещё одна проблема — вот ни за что не поверю, что здесь, в портовом городе, полном приезжих и чужаков самого разного пошиба отсутствует преступность! Наверняка здесь тоже имеется свой «Гильдия Воров, Грабителей и Смежных Профессий», как у обожаемого мной Прачетта — и наверняка её представители внимательно отслеживают «денежных» гостей Зурбагана, в особенности, таких как я, одиночек. А значит — держать «пиратский клад» на практически неохраняемой дорке (полусонный сторож с клюкой, раз в полчаса обходящий пирс не в счёт) будет верхом легкомыслия. В ближайшее время надо выяснить, существуют ли в городе банки, в которых можно арендовать что-то вроде сейфовой ячейки — и поскорее воспользоваться их услугами.

Я даже хотел расспросить об этом менялу — невысокого сухонького старичка с внешностью, словно позаимствованной из произведений Бабеля и Шолом-Алейхема, но вовремя остановился. Если уж я собрался какое-то время скрывать от Валуэра размеры моих «золотовалютных резервов» — будет не слишком разумно задавать подобные вопросы его доброму знакомцу. И уж тем более, снова являться в эту лавку с целью пополнить запасы местной наличности. Кстати, любопытный нюанс — после того как меняла сначала попробовал монеты на зуб, потом рассмотрел в большую лупу, а под конец капнул на краешек нескольких крошечной капелькой кислоты из тёмно-зелёного стеклянного флакончика, он изучил результат, удовлетворённо кивнул си сообщил, что монеты отчеканены из золота весьма высокого качества, и впредь он готов приобретать точено такие же по наилучшую во всём городе курсу — если они, конечно, найдутся у уважаемых клиентов. Дело хорошее, конечно, но боюсь, что придётся это заманчивое предложение отклонить и обратиться к его коллегам, благо, на улице Полнолуния, являющейся, как разъяснил мне Валуэр, центром местной деловой, коммерческой жизни, я насчитал не меньше трёх подобных контор. Вот туда и загляну — но попозже, а пока надо будет вернуться на «Штральзунд» и забрать ценности с собой. Во избежание, так сказать.

После посещения менялы Валуэр предложил, не откладывая, зайти в местный магазин готового платья — благо, на улице Полнолуния их тоже было немало. Но я неожиданно воспротивился — платье, конечно, сменить придётся, но сейчас меня больше всего занимал поиск жилья. Полутора десятков фраз на местном языке, выученных благодаря моему спутнику, должно хватить для посещения торговых заведений — да и без них, пожалуй, можно обойтись. Торговцы в портовых городах спокон веку привыкли обходиться интернациональным языком жестов, так что как-нибудь договорюсь, а вот место, где можно будет расслабиться, обдумать в спокойной обстановке происходящее и уж тогда отправляться за покупками в город — в нём я нуждался сейчас, пожалуй, гораздо сильнее, чем в чем-то ещё.

Валуэр не стал спорить — оказывается, у него уже были наготове несколько адресов подходящего для моей персоны съёмного жилья. По ним мы и отправились, свернув с центральной улицы Зурбагана в переулки, ведущие в противоположную от порта сторону. Там, на спускающихся к морю горных отрогах теснились на многочисленных террасах жилые кварталы — здесь, как пояснил мой спутник, обитали те, кого в том, оставленном мной мире назвали бы «средним классом». Кроме того, здесь располагался местный «латинский квартал» — несколько улочек, заполненных домами, в которых сдавали жильё для студентов Зурбаганского университета и тех из учеников школы Лоцманов и те из курсантов Морского Лицея, кто не пожелал жить в общих дортуарах. Эта часть «Верхнего города» была отгорожена от остальных кварталов невысокой, метра два с половиной, стеной из красного кирпича, живописно увитой диким виноградом. Здесь мы не задержались — Валуэр сразу заявил, что в «латинском квартале» мне делать нечего, лучше поискать местечко пореспектабельнее.

Первое из «предложений» я отверг — это оказался пансион, расположенный на втором этаже дома, весь первый этаж которого занимала таверна. Слишком шумно, слишком много людей — и, по сути, мало отличается от обычной гостиницы, тогда уж можно было не мудрить и оставаться у Тётушки Гвинкль в её «Белом дельфине».

Второй дом понравился мне больше, но всё убил вид из окон — они выходили на уютный, в итальянском стиле, дворик-патио. Но я-то, пока мы карабкались по крутым переулкам-лестницам к Верхнему Городу, уже успел нафантазировать себе об окнах, из которых открывается вид на гавань, из которых по вечерам будет виден солнечный диск, скрывающийся за далёкой цепочкой островов на западе… короче, я отверг и этот вариант. Зато в третьем по счёту нашлось всё то, чего хотела моя измученная переменами душа — и великолепный морской вид из окон, и купы акаций прямо под окнами, на расположенной ниже террасе, благодаря которым шум улицы почти не долетал до комнат. Да и само жильё оказалось почти точной копией того, что занимали Шерлок Холмс и доктор Ватсон в известном советском телесериале. Здесь было всё — и просторная гостиная на первом этаже, с огромным камином, на полке которого стояла запылённая модель парусника; спальня и кабинет на втором этаже, в которые вели двери с балкона-галереи, украшенном полками с многочисленными книжными корешками. И, конечно, сама хозяйка (она, как пояснил мне шёпотом Валуэр, была вдовой капитана), чрезвычайно похожая на миссис Хадсон в исполнении неподражаемой Рины Зелёной — на самом деле, её звали матушка Спуль. Это, видимо, и оказалось последней каплей — мы подписали все необходимые бумаги, я вручил «миссис Хадсон» горсть золотых монет, получил взамен расписку и распрощался с Валуэром, договорившись, что он зайдёт за мной завтра к полудню. После чего матушка Спуль, оказавшаяся особой чрезвычайно дотошной, показала мне моё будущее обиталище, не забыв упомянуть, что только сегодня сменила постельное бельё, сообщила, что обед будет подан внизу, в столовой, к семи вечера — и я, наконец, остался один. Заглянул в камин — здесь они имелись чуть ли не в каждой комнате, — стянул с ног кроссовки, повесил в платяной шкаф куртку, бросил туда же рюкзак, стащил джинсы вместе с увешанным всякими нужными вещами ремнём. Оставшись в одних трусах и рубашке-ковбойке, я растянулся на кровати поверх покрывала, закинул руки за голову и принялся не торопясь перебирать в памяти недавние события.

Большой Голец — остров в восточной части Онежском озера. Это крошечный, километр на четыреста метров, клочок каменистой суши; нормального, мягкого грунта здесь нет, лишь на поверхности скал, цепляясь за расщелины, растёт хвойный лес и кустарник. Большой Голец — центральный из мини-архипелага из трёх островков; два других называются Малые Гольцы. Между островами скалистая банка, «луда» — безымянная каменистая отмель. В шторм ее обрисовывают волны, в штиль же она прячется под гладью воды.

Гольцы входит в группу Шальских островов — россыпь таких же крошечных клочков суши в семи с половиной километрах к юго-западу от устья реки Водлы, примерно час хода. Мы же подошли туда с другой стороны, с севера, там, где в озеро впадает тонкая водная нитка Волго-Балтийского канала. Миновав Озёрное устье, «Клевер» оттащил караван к узкой полоске суши, разделяющей Онегу и Лужандозеро; там мы подошли к берегу, расстыковались, оснастили ялы и прочие посудины — и наутро, только солнце встало, с попутным юго-восточным бризом двинулись к финальной цели нашего вояжа. Базовый лагерь фестиваля был как раз и развёрнут на Большом Гольце — за это время к островку из Петрозаводска бегал теплоходик, доставлявший туристов и тех участников, кто прибыл без собственных плавсредств, сухим путём. Таковых к моему удивлению оказалось не так уж мало — всего на крошечном клочке суши разместилось не меньше трёх тысяч человек, причём не меньше трети обитали в так называемом «историческом лагере» — в парусиновых и полотняных шатрах и палатках, изготовленных в полном соответствии со своими средневековыми прототипами. Немного в стороне размещался шумный, пёстрый лагерь водных туристов — десятки, если не сотни вытащенных на берег парусных катамаранов и байдарок, целые россыпи разноцветных палаток. Прочие же размещались в большом палаточном лагере, питаясь из заранее завезённых на остров полевых кухонь — дрова рубить здесь категорически запрещалось, их можно было получить в весьма скромных количествах для вечерних посиделок у костров с пришвартованной к островку баржи — за деньги, разумеется. Однако это, как и прочие неизбежные бытовые сложности посетителей не смущали — всё с лихвой компенсировали красоты природы, от которых захватывало дух, здешняя неповторимая атмосфера, и не в последнюю очередь — достопримечательности самого острова. Здесь, а так же на расположенном неподалёку мысу Бесов Нос находятся самые восточные из онежских петроглифов, датируемых чуть ли не ледниковым периодом. Сами по себе петроглифы, в общем-то дело обычное; встречаются они практически везде, где находили стоянки древних людей. Как таковой, мистики, вроде той, которой окутано Сейдозеро на Кольском полуострове тут и в помине нет; впрочем, некоторые из грубо вытесанных на сером камне изображений таковы, что разглядывая их, невольно приходишь к мыслям о контактах наших предков, с чем-то не вполне объяснимым, вроде демонов или даже инопланетных пришельцев.

Надо сказать, что древними петроглифами здешние достопримечательности не ограничиваются. На Большом Гольце около двадцати лет действовал лагпункт КарелЛага. В нём обитали до трёхсот человек — охрана, администрация лагпункта и, конечно, сами заключённые, добывавшие здесь гранит. Следы этого сохранились на островке до сих пор: прибрежная дамба, кучи некрупных обломков, а так ' же «мегалитические» сложения в виде цирков и кубов из каменных блоков возле карьера — сотни кубометров первично обработанного серого гранита, готового к отправке «на материк». В северной части островка сохранились фундаменты домов, причём на одном из них — жутковатый мемориал в виде сваренного из железных труб православного креста, обвитого колючей проволокой, творение, как я понял, уже перестроечных голов, установленное здесь местными краеведами. На многих их этих блоков и береговых гранитных плит можно различить надписи, сделанные заключёнными — фамилии, срока, признания в любви потерянным близким…

Но я отвлёкся. В базовом лагере фестиваля мы провели три дня, самозабвенно участвуя во всех мероприятиях. На четвёртый день была намечена большая парусная экспедиция — целая флотилия шлюпок и «исторических» судов, сопровождаемая парусными катамаранами, «Клевером» и моим «Штральзундом» отчалили от Большого Гольца и двинулась через озеро на восток.

Я встал в постели, потянулся с хрустом суставов, и подошёл к окну. По случаю тёплой погоды оно было широко распахнуто, и потрясающий аромат акаций волнами вливался в комнату — у меня даже дух захватило от его густоты и насыщенности. Солнце стояло низко над горной грядой, охватывающей Зубаган с юго-запада; там, где эта гряда спускалась к морю и вдавалась в него узким скалистыми мысом, белела на фоне лазоревого неба величественная башня Маяка. Стрелки часов показывали половину шестого пополудни — помнится, Валуэр упоминал, что большая часть лавочек и магазинов закрывается в семь вечера, так что если я хочу сделать покупки ещё сегодня — следует поторопиться, да и золото и прочие ценности надо забрать со «Штральзунда» уже сегодня. Я быстро оделся, пристроил сзади за ремень ножны с «ка-баром» и вышел из спальни.

Вывеска гласила: «Варфоломей Гизер и сыновья. Товары для охоты и путешествий». Магазин этот мне порекомендовал мастер Валу, и при виде его мне сразу вспомнился эпизод из книги какого-то из современных российских фантастов, описывавшего мечту своего героя: однажды оказаться перед прилавками такого вот магазина где-нибудь в Санкт-Петербурге, Лондоне или Берлине конца девятнадцатого века, желательно, не испытывая при этом недостатка в наличных деньгах. Что ж, сейчас это как раз про меня, если учесть моё намерение посетить на днях кого-нибудь из коллег старичка менялы, так что можно смело цитировать Остапа «Бендера: 'Сбылась мечта идиота!»

Любопытно — имеются ли в виду путешествия по этому миру, или местные обитатели имеют возможность совершать туристические круизы на судах, проходящих через сеть Фарватеров? Вообще-то, вопрос интересный — насколько сами зурбаганцы отгорожены от бесчисленных миров, с которыми их город связан в силу сложившегося порядка вещей? А может, здесь тоже есть свои земли, на которые не ступала ещё нога человека, как наверняка имеется и охота — не на пустом же месте Грин написал своего «Зурбаганского стрелка». Помнится, там одним из главных персонажей является как раз охотник, нанимающийся в проводники к скучающим состоятельным бездельникам.

В любом случае, ассортимент производил впечатление. Примерно треть его была отведена под одежду и обувь, ещё столько-то занимало то, что у нас назвали бы 'сопутствующими товарами — всё, что может понадобиться путешественнику от альпенштоков с железными заострёнными наконечниками, котелков, палаток и наручных компасов до походных несессеров с бритвенными наборами, складных ножиков с вилками и ложками и до увесистых сундучков-погребцов и крупногабаритных чемоданах на колёсиках, оказывающихся при ближайшем рассмотрении своего рода переносными дорожными комодами.

Остальная часть магазина была отведена — ну, конечно же, под оружие! Я с трудом заставил себя не кинуться сразу к полкам, уставленным огнестрельным или остро отточенным металлом, а сначала приобрести всё необходимое в других отделах. В число покупок попали: несколько хлопчатобумажных и шёлковых сорочек, твидовый «охотничий» костюм цвета хаки и пару высоких дорожных ботинок на шнуровке. В комплект к ним я поддавшись на уговоры продавца — между прочим, исключительно на языке жестов! — приобрёл ещё и краги из толстенной кожи на медных застёжках, такие жёсткие, что не уступали пластиковым армейским наколенникам и вполне способны были защитить ноги не только от укусов собак, ядовитых змей или колючих кустов, но, пожалуй, и от сабельного удара. Гардероб свой я дополнил клетчатой же каскеткой, точь-в-точь как та, которую носил Ливанов в сериале о Шерлоке Холмсе. На полках имелись и ещё более романтичные пробковые шлемы с москитными сетками, но тут я удержался — подобный аксессуар будет выглядеть на городских улицах неуместно, если, конечно, речь не идёт об улицах французской Кохинхины или Бейрута. За каскеткой последовала вместительная сумка — скорее, даже ранец, из толстой телячьей кожи с крышкой, покрытой куском чёрно-белой коровьей шкуры, как вермахтовские солдатские ранцы времён войны. Снабжённый многочисленными толстыми ремнями и латунными пряжками, ранец сам по себе весил немало, зато не бросался в глаза, как мой потрёпанный брезентовый «абалаковский» рюкзак, которым я обходился до сих пор. Завершились покупки классическим дорожным несессером джентльмена с парой платяных щёток, латунной мыльницей, ножницами, массой блестящих металлических баночек и стеклянных флаконов для всякого необходимого парфюма, а так же набором для бритья, включающем кисточку, раскладной стаканчик для взбивания пены, ремнём для правки бритвы и, конечно же, саму бритву — опасную, с костяной, инкрустированной серебром ручкой. Кроме того, я разжился часами на массивном кожаном браслете — причём сами часы были не пристёгнуты привычно за дужки, а как бы упрятаны в кармашек с кожаным клапаном, защищающим циферблат. Нет, мои родимые «Командирские» тикали вполне исправно — но мне уже изрядно надоело высчитывать текущее время с учётом небольшой, но всё же заметной разнице в длительности суток здесь и на нашей Земле.

Но — вернёмся к оружию. Я не меньше получаса бродил вдоль стеллажей и полок, измучил приказчика просьбами показать «ещё и вот тот образец», кое-как сумел даже объясниться с ним всё на том же интернациональном языке жестов касательно характеристик того или иного смертоносного изделия. Чего тут только не было: и охотничьи двустволки, и помповые ружья, и разнокалиберные штуцера, явно предназначенные для крупного зверя (ага, значит, и здесь есть своя Африка и поклонники сафари). Целую стену занимала коллекция нарезного оружия — от карабинов, подозрительно напоминающих известный любому поклоннику вестернов «Винчестер» до однозарядных винтовок разных систем, и даже магазинок, напомнивших мне при ближайшем рассмотрении винтовки системы Лебель. Сказать, что у меня чесались руки и текли в три ручья слюни — значило бы сильно преуменьшить реальное положение дел; дух захватывало от этого торжества воронёной и полированной стали, тёмного орехового дерева и палисандра лож, всепроникающего запаха обработанного металла, кожи и ружейной смазки.

Тем не менее, я совершил над собой героическое усилие и отказался от покупки длинного ствола — сперва следует выучить язык настолько, чтобы иметь возможность поддерживать с продавцом квалифицированный разговор, да и посоветоваться со знающими людьми не помешает. Винтовка — дело серьёзное, к тому же у меня имеется привезённый с Земли карабин, и патронов к нему пока в достатке. Может, разве, взять двустволку — выбраться как-нибудь за город, желательно верхом и в сопровождении опытного проводника, разбирающегося в охоте на мелкую пернатую дичь…

Но это всё может и подождать. А пока я переключился на прилавки, где в стеклянных ящиках красовались разнообразные образцы короткоствола — от огромных револьверов, среди которых я углядел и шпилечные модели, до крошечных жилетных одно- и двух- и даже трёхствольных пистолетиков. Один из таких «дамских сверчков» и стал моей первой покупкой — выложенный костью и серебром, этот пистолетик удивительно напоминал знаменитый «Дерринжер», причём поздних моделей, двуствольный, с переломчатым затвором и кольцом вместо спускового крючка, рассчитанный на мощный револьверный патрон калибром не меньше десяти миллиметров. Револьверы под такой патрон тоже имелись в изобилии, и среди них я обнаружил старого знакомца — похожего на шерлокхолмсовский «Веблей» ствол, близнецом которого Валуэр угрожал мне во время первой нашей встречи. Стоил он, надо сказать, недёшево, и судя по оживлённой жестикуляции приказчика относился к новейшим, самым совершенным образцам оружия. Этот револьвер я и выбрал — только укороченную модель, с не такой габаритной рукояткой, пригодную для того, чтобы носить под лёгкой курткой, а не прятать, как мастер Валу, под просторным кожаным плащом.

Выбранный мною револьвер носил гордое наименование’Герцог', и это царапнуло меня неожиданным воспоминанием — а случайно ли огнестрельный «тёзка» пистолета Старнника-Сикорски, из которого тот в известной повести братьев Сьтругацких застрелил потенциального агента инопланетян Льва Абалкина, сыграл такую роль уже в моей истории? Впрочем, вздор, конечно — просто фабрикант оружия, идя на поводу вкусов потребителя, приклеил к своей продукции ярлык с названием поэффектнее, а что до совпадений — что ж, случается и не такое…

Кстати, нюанс: ничего похожего на автоматическое, полуавтоматическое и самозарядное оружие я здесь не нашёл. Помповые дробовики — пожалуйста; магазинные винтовки — сколько угодно; револьверы с самовзводным механизмом — всё, что пожелаете за ваши деньги, а вот автоматики нет и в помине. И это снова навело меня на мысли о том, что здешний технический уровень, похоже, ограничивается кем-то сознательно — в конце концов, для изготовления простейшего образца со свободным затвором уровня местных оружейников вполне достаточно, а уж образчики подобных стволов сюда наверняка попадали — с той же Земли, к примеру. Нет, всё это надо хорошенько обдумать — не сейчас, впрочем…

Вдобавок к огнестрелу, я обзавёлся в отделе холодняка большим матросским ножом — более всего он напоминал не слишком большую испанскую наваху, только с железной свайкой вместо второго, дополнительного лезвия. Я видел похожие ножи на поясе у многих моряков в порту Зурбагана — они носили их в чехлах из тиснёной кожи, пристёгнутых к поясам, и теперь, хорошенько его разглядев, решил, что для повседневного ношения этот складень пожалуй, будет поудобнее моего «ка-бара», да и сталь, насколько я мог понять, не в пример лучше — тот, в конце концов, не более, чем не слишком дорогая китайская подделка, приобретённая в подземном переходе на площади Трёх Вокзалов за зверовидный внешний вид. Да и положение обязывает — моряк я, в конце концов, или где?

В итоге, я покинул заведение «Варфоломея Гизера и сыновей» изрядно облегчив свой кошелёк. Но это не особенно меня волновало — далее в программе на сегодня значился визит на «Штральзунд» и поход в банк — я заметил его на углу всё той же улицы Полнолуния и искренне надеялся, что не ошибся, истолковывая то, что было изображено на вывеске. Или всё же зайти к тому, первому меняле и обменять хотя бы небольшую сумму — и чёрт с ним, пусть рассказываем мастеру Валу о моих доходах? Но нет, главная задача сейчас — попытаться отыскать и арендовать надёжный банковский сейф, и здесь знакомец Валуэра мне точно не помощник.

Покупки я попросил доставить мне на дом — милейшая матушка Спуль предусмотрительно снабдила меня десятком картонных карточек со своим адресом. При себе же оставил только ранец и револьвер, предварительно набив барабан короткими, похожими на латунные бочонки патронами — предстояло проделать немалый путь по городу, имея за спиной целое состояние, так что эта мера предосторожности не казалась мне чрезмерной. Тем более, что судя по лёгкости, с которой мне продали оружие, а так же по всему тому, что я успел увидеть на улицах города — появление на публике с оружием никого здесь не удивляет и даже не настораживает. Ну, носит человек револьвер за поясом или винтовку на плече — и пусть носит, имеет право. Лишь бы пальбу на улицах не устраивал — но это уже совсем другой коленкор.

Посещение порта прошло без сюрпризов. На «Штральзунд» никто не покушался; я осмотрел задраенные люки, проверил такелаж и кое-какое палубное оборудование, а под конец, уже когда выбрался на пирс с изрядно потяжелевшим (около пуда золота и прочих ценностей, это вам не жук чихнул!) ранцем и завёрнутым в кусок брезента карабином, подозвал сторожа и простимулировал его бдительность несколькими оставшимися у меня серебряными монетами. Он долго благодарил и даже спросил, где я остановился — с тем, чтобы раз в сутки присылать туда своего внука, который помогает деду нести нелёгкую службу по охране вверенных его заботам плавсредств, с известиями о состоянии дорки. Я согласился и выдал старику ещё две монеты авансом — а что, пусть стараются, лишним точно не будет…

В банк — это оказался именно банк, не подвела интуиция! — я попал уже перед самым закрытием, когда стрелки моих новых наручных часов показывали четверть седьмого вечера. Увидав горсть непривычных, но явно золотых монет клерк-кассир озадаченно крякнул, повертел монеты в руках и побежал за управляющим. А дальше — повторилась процедура, которую я уже имел удовольствие наблюдать у старика-менялы: тщательный осмотр при помощи большой, оправленной в серебро лупы, проба на зуб и обязательный тест с помощью кислоты. Результаты банковских служащих вполне устроили, а когда я сумел объяснить, что намерен снять ещё и сейф, управляющий самолично проводил меня в подвал где за несколькими решётками и толстенной бронированной дверью и размещалось искомое. Больше всего времени понадобилось на то, чтобы перегрузить в стальной ящик содержимое ранца — кроме пиратских сокровищ я поместил туда и резервную «астролябию», ту, которую нашёл на разбитом корабле. После чего — получил бронзовый, со сложной бородкой номерной ключ с цепочкой для ношения на шее, конверт, содержащий секретное слово-пароль, дающее доступ к сейфу — и покинул банк. Облегчение, надо сказать, немалое — не надо больше думать о сохранности «клада», стальные решётки, замки и бдительная охрана сделают своё дело. Я собрался, было, пройтись по улицам Зурбагана — как и писал Грин, они имели по преимуществу кольцеобразное расположение и, чем ближе, к горным отрогам, тем чаще чередовались с неожиданными крутыми сходящими и нисходящими каменными лестницами, ведущими под темные арки или на брошенные через улицу мосты. По таким улочкам хотелось гулять беззаботно, наслаждаясь своеобразной интимностью города — но я вдруг почувствовал такую сильную усталость, причём не столько даже физическую, сколько душевную — что не мог больше думать ни о чём, кроме как вернуться поскорее под гостеприимный кров матушки Спуль. Что я и проделал, наняв извозчика и предъявив ему карточку с адресом. Поездка не заняла много времени, хотя попетлять по узким улочкам в объезд заменяющих иные переулки каменных лестниц пришлось изрядно. Но всё когда-нибудь заканчивается — и вот я уже стою на крыльце и оповещаю о своём прибытии стуком массивного медного дверного молотка в форме кабаньей головы.

Какое же это блаженство — попасть в заботливые руки хозяйки старого доброго, в настоящем британском стиле, пансиона! Меня проводили наверх, в мои апартаменты; словно по волшебству возник кувшин с горячей водой и чистейшее хрустящее полотенце, а принесшая их матушка Спуль осведомилась, что подать к столу — подогретое пиво с пряностями или глинтвейн? Ужин будет подан через четверть часа, в столовой внизу, если, разумеется, уважаемый гость не захочет ужинать в своих комнатах. Надо ли напоминать, что переговоры с ней (как, впрочем, и со всеми остальными в этом городе кроме мастера Валу) велись исключительно на языке жестов с вкраплением редких выученных мною местных слов? Это создавало некоторые неудобства — не чрезмерные, разумеется, однако достаточные для тго, чтобы напомнить о том, что именно изучение языка на ближайшее время — главная моя задача.

Но — к делу. У меня оставалось четверть часа на то, чтобы привести себя в порядок и переодеться — а пока я буду ужинать, она разведёт в гостиной наверху камин и перестелит постель. При этом она недовольно поджала губы в знак того, что мои дурные манеры — в самом деле, разве прилично воспитанному человеку придёт в голову валяться днём на покрывале, да ещё и в одежде? — не остались незамеченными.

Впрочем, я не обратил на невысказанный упрёк особого внимания — воображение было занято тем, что вот сейчас, утолив голод, поднимусь снова наверх, усядусь перед огнём в глубокое кресло, укрою ноги клетчатым пледом, и, как и несколько часов назад, перед вылазкой в город, предамся воспоминаниям.

Целью экспедиции был мыс Бесов Нос, расположенный на восточном берегу Онежского озера, близ устья Чёрной речки. Известен этот мыс был, во-первых, загадочными петроглифами, и в их числе, «Беса» на плоской прибрежной плите, которое, собственно, и дало имя мысу, а во-вторых–заброшенным маяком, возведённым на самой его оконечности. Маяк этот не действовал с середины шестидесятых годов, и вот теперь, когда на Бесовом Носу и в его ближайших окрестностях собрались создавать природный и историко-этнографический парк-заповедник и парусную туристическую базу, а сам маяк отремонтировать и зажечь вновь — и как навигационный ориентир, и как памятник онежской старины. Не то, чтобы в свете этого маяка была такая уж необходимость — но раз уж старой деревянной башне предстоит стать своего рода центром будущего «туристического кластера» (вот, ещё одно новомодное понятие, отсутствующее в покинутом мной 1995-м) — пусть себе светит… Так порешали важные дяди в больших кабинетах РВИО и российского географического общества — и выделили на реставрацию старого маяка немалые деньги. Благо, время пощадило маячную башню, бревенчатый каркас и дощатая обшивка которой были сделаны из северной лиственницы, практически не подверженной гниению. Другое везение: маяк уберёгся от пожара, не превратился в груду головешек — что было почти неизбежным с учётом количества «диких» туристов, посещавших его за эти шесть с лишним десятков лет.

Целью нашей «экспедиции» и было застолбить будущую площадку — очередному фестивалю «Онега-2024» предстояло состояться уже здесь, а кроме того, на Бесовом Носу планировалось создать постоянно действующий туристический объект, в обустройстве и обслуживании которого предлагалось принять участие в том числе, и историческим реконструкторам. Местной администрации уже виделся возведённый неподалёку пирс, где швартуются туристические теплоходики из Петрозаводска, а так же двухполосное асфальтовое шоссе, ведущее сюда от трассы Вологда-Медвежьегорск, по которому смогут прибывать в новый заповедникавтобусы с туристами — ну и, разумеется, неизбежный расцвет разного рода туристического общепита, малых гостиниц и прочих предприятий, неизбежно сопутствующий подобному начинанию, и дающий солидную прибавку к местному бюджету.

Меня, разумеется, эти финансово-организационные перспективы ничуть не привлекали, как и восторги спутников-реконструкторов по поводу новой площадки, где они будут хозяевами и смогут, наконец, развернуться от души. Но вот маяк… едва я о нём услышал, как что-то сразу с готовностью ворохнулось в памяти. Недаром ведь Валуэр, описывая мне перспективы возвращения в Зурбаган, особо отмечал, что некоторые из Лоцманов обустраивают в своих любимых мирах особые маяки — и пользуются их огнями, чтобы проложить свой, собственный Фарватер! А раз так — то почему бы и нет? К тому моменту я уже твёрдо решил, что не останусь здесь, в двадцать первом веке — но вот оставить себе индивидуальный путь для отступления, пользуясь которым можно будет иногда навещать эти ставшие чужими, но всё-таки родные места.

Мне было известно, что на «Клевере» к Бесову Носу плывёт мощный маячный фонарь — согласно программе экспедиции, его предстоит поднять на верхушку башни и зажечь, пока что временно, от аккумуляторов. Этот «путеводный огонь» будет светить до самого закрытия фестиваля, и если я сумею навести по нему астролябию и вызвать на помощь мастера Валу — тогда маяк этот, пусть и неотремонтированный, и не вполне пока действующий, попадёт в постоянный реестр Фарватеров…

Но тут имелось ещё одно соображение. Каждому маяку требуется смотритель, который будет следить за маячным фонарём, поддерживать в исправности непростое навигационное хозяйство, отвечать на радио-вызовы с проходящих судов. В обычной ситуации сотрудник на столь ответственный пост был бы назначен из соответствующей службы, занимающейся навигационным обустройством Онежского озера, но раз уж ретро-маяку предстояло стать главной достопримечательностью будущего природно-исторического парка — то и должность смотрителя требовала особого подхода. Среди реконструкторов уже шли разговоры о том, что на этот пост могут взять одного из них — разумеется, после соответствующего обучения. Все гадали, кто окажется настолько верен идее, что бросит устоявшуюся жизнь в Москве, Питере или другом благополучном городе, чтобы сменить её на отшельническое существование здесь, на Бесовом Носу, где сущий рай в летние месяцы — вот только зима длится не меньше полугода, и это не считая неизбежного периода осенних штормов, делающих отдалённый маяк на каменистом, поросшем жиденьким сосняком мысу очень, очень неуютным местом.

Но кого бы не назначили на эту должность — если я хочу реализовать свою внезапно возникшую идею, то мне придётся налаживать с этим человеком особые отношения. И, в частности — посвящать в истинное предназначение старого маяка, за которым он будет приглядывать. А значит — надо будет найти способ продвинуть на эту должность своего кандидата… которого у меня пока нет. А вот некоторые идеи на этот счёт имеются — и прежде, чем взяться их обдумывать, я взял с книжной полки, уже заставленной привезёнными с Земли книгами, томик «Третьего меморандума» в бумажной обложке и открыл его на первой странице.

Так… перво-наперво — выходные данные. Крошечный тираж меня не удивил, я уже представлял примерно, что творится в будущем с книгоиздательским бизнесом. Но вот дата выхода… получается, Пётр удосужился опубликовать свою нетленку по прошествии тридцати семи лет после её написания, причём в изначальном, незавершённом виде? Загадка… и объяснений этому я не нахожу. За такое-то время можно было бы хотя бы закруглить роман, пусть и в стиле «продолжение следует»? Или издание — это случайность, и Пётр просто стряхнул пыль со старой папки с пожелтевшими машинописными страничками? В нескольких строках «об авторе», следовавших сразу за аннотацией было сказано, что он состоял редактором нескольких компьютерных изданий — в частности, неизвестной мне «Подводной лодки», а так же опубликовал несколько фантастических рассказов. Но интернет-поиск, проведённый на пути из Москвы на Онегу с помощью одного из временных членов команды, приписанных к «Штральзунду», дал обескураживающие результаты. Оказалось, что последним произведением П. Казакова, увидевшим свет до «Третьего Меморандума, стала повесть 'История Галактики», вошедшая в сборник фантастических произведений (тоже, кстати, карманного формата, на скверной бумаге и с бумажной же обложкой), изданный в 1992-м году. Я хорошо помнил этот сборник — блёклая бумажная обложка и довольно своеобразный подбор содержимого, где с такими монстрами жанра, как Азимов и Фриц Лейбер, соседствовали никому не известные русскоязычные авторы. Что же это получается — крупным писателем-фантастом Пётр так и не стал (на что все мы, в 1994-м всерьёз рассчитывали)? Мало того — с тех пор он так и не опубликовал ни строчки фантастических текстов? Может, он и писать бросил, сосредоточившись исключительно на редакторской работе? Но последнее упоминание о таковой датировалось опять же, 2017-м годом…

Умер? Вполне может статься и так, особенно с учётом некоторых его вредных привычек. Но нет, аккаунт в ЖЖ действующий, хотя и нечасто обновляемый — к тому же, его скудное содержимое мало что могло поведать о личности и текущих интересах автора.

Вывод –он всё же жив, но, похоже, занялся чем-то другим, оставив редакторскую работу. Довольно зловещий признак — в его-то возрасте… может, вышел на инвалидность и довольствуется пенсией? Вариантов здесь была масса, а способ прояснить что-то только один. Им я и воспользовался — одолжил у одного из спутников кнопочный телефон и набрал городской номер, памятный по оставленному мной прошлому. И — ощутил, как по коже пробежали мурашки, когда в трубке прозвучал знакомый, разве что, несколько более хриплый голос.

Я совершенно не был готов к этому — сделал этот звонок скорее, для очистки совести, нисколько не сомневаясь, что номер за столько-то лет наверняка сменился, или сам его владелец, как и многие москвичи, перестал пользоваться городским телефонам, отдавая предпочтение вездесущей сотовой связи. И растерялся настолько, что пробормотал в трубку невнятное «простите, я, кажется, ошибся», и отключился. В самом деле — что я мог ему сказать, вот так, сразу? «Привет,, я вернулся?» Нет, разумеется, во времена оны (а для меня — так чуть ли не вчера) мы развлекались, сочиняя самые невероятные сюжеты для словесных игр и с упоением «водя» по ним других членов нашей компании. Случались среди тех сюжетов и связанные с путешествиями во времени — но одно дело игры, и совсем другое — услышать в телефонной мембране голос человека, которого ты уже тридцать лет считаешь покойником…

Короче, я проявил тогда малодушие, найдя себе оправдание в том, что к этому разговору следует подготовиться. И — так и дооткладывался «на потом» — пока не оказался здесь, на втором этаже в доме матушки Спуль, валяющимся (в верхней одежде, что характерно!) на покрывале в раздумьях о собственном будущем — увы, по-прежнему скрытым плотным туманом неопределённости.

Я отложил томик, разделся и забрался под одеяло, привычным жестом закинув руки за голову. Н-да, сюжетец-то, как ни крути, избитый: главный герой попадает в будущее и пытается установить контакты с теми, кого знал когда-то. Но мне-то сейчас зачем этот литературный штамп — разве что, из сугубо ностальгических соображений? Сомнительное, между прочим, занятие: вместо того, чтобы собраться с духом и начать как-то обживаться в новом времени — цепляться за старые воспоминания, старые знакомства… может, потому я в итоге выбрал бегство в волшебный Зурбаган, попросту испугавшись навалившихся со всех сторон проблем? Или здесь что-то другое, какая-то подсказка… и весьма вероятно, что содержится она именно в недописанном романе старого — и, в отличие от меня самого, изрядно постаревшего — друга.

За этими неторопливыми размышлениями ( в самом деле, куда спешить-то? Вот совершенно некуда….) я не заметил, как заснул. И проснулся от того, что в лицо мне били через распахнутые вовсю настежь ставни лучи утреннего солнца.

Утро. Горячая вода в кувшине для умывания и бритья (похоже, о нормальном душе забыть придётся надолго!) завтрак, состоящий из яичницы с беконом, кофе и смородинового джема (матушка Спуль подала его в столовой, внизу, на этот раз не поинтересовавшись моими желаниями) и свежая зурбаганская газета, ожидавшая меня на столе на маленьком мельхиоровом подносе — приятная, но совершенно бесполезная в моём случае предусмотрительность. Тем не менее, покончив с трапезой я, как положено, развернул местный образчик прессы, полюбовался на литографии, живо напомнившие мне о попавшей как-то мне в руки подшивке дореволюционной «Нивы» ещё 1878-го, кажется, года, и со вздохом отложил газету в сторону. Язык, язык учить, и как можно скорее — иначе я так и буду тыкаться, как слепой котёнок, пытаясь объясниться при помощи жестов да десятка усвоенных слов — «Нет», «да», спасибо', «Отведите меня к вашему вождю»- и чувствовать себя полнейшими идиотом…

В девять утра, почти одновременно с мелодичным звоном каминных часов, в дверь постучали, и на пороге возник Валуэр. Сегодня на нём не было ни следа прежнего костюма старого моряка — его место заняло что-то типа вицмундира, состоящего из кителя с серебряными нашивками, форменных же бриджей, заправленных в высокие сапоги, в руках — толстая, чёрного дерева трость с костяным набалдашником в виде шара. Завершала образ знакомая капитанская фуражка — похоже, подумал я, он с ней и вовсе не расстаётся.

Увидав гостя, матушка Спуль поставила на стол ещё один кофейный прибор; мастер Валу благодарно кивнул и сделал глоток из крошечной чашечки. На меня он вроде как не обращал внимания, ограничившись приветственным кивком; я же в свою очередь, решил не торопить события — сам скажет, не кофе же попить он сюда пришёл?

Так оно и вышло. Лоцман покончил со своим кофе (матушка Спуль немедленно явилась с кофейником и подлила в чашечку ароматной жидкости), после чего изволил, наконец, обратить внимание и на меня.

— Надеюсь, вы хорошо спали, Серж? — спросил он. — Я подожду вас; собирайтесь, на улице ждёт экипаж. И побыстрее, пожалуйста, у нас сегодня уйма дел.

Утренний Зурбаган разительно отличался от вечернего и даже дневного. Теперь я, пожалуй, склонен в чём-то согласиться с Грином — через романтический флёр явственно проступала сейчас деловая, торгашеская суета. Лавки и магазины работают, увеселительные заведения и трактиры наоборот, пусты и безжизненны, за исключением нескольких кофеен, посетители которых, скучающие дамы в элегантных шляпках и молодые люди, обликом напоминающие клерков, предпочитают вкушать утренний кофе на выставленных на мостовую столиках под полотняными полосатыми навесами — Париж, да и только! По мостовой то и дело тарахтели телеги и фургоны с ящиками, корзинами и бочонками, бегали туда-сюда мальчишки, доставляющие посетителям покупки на дом, звонко выкрикивали свои призывы их сверстники, торгующие газетами и папиросами. То тут, то там мелькали ярко-красные с блестящими римскими цифрами на тульях каскетки рассыльных — эта публика, как я успел заметить, кучковалась на перекрёстках в ожидании клиентов. Переулки, которыми мы выбирались в центральную, деловую часть города, были чрезвычайно узкими, кое-где наша двуколка (мастер Валу правил сам, обходясь без кучера) цеплялась за стены домов, а встречные прохожие с недовольным ворчанием уступали нам дорогу, вжимаясь в ближайшие подворотни.

Я ожидал, что экипаж направится в сторону порта, но Валуэр вывернул на улицу Полнолуния, проехал её всю и в самом конце повернул в один из узких переулков, ведущих наверх — туда, где на фоне неба рисовалась громоздкая кубическая цитадель Лоцманской Гильдии.

Всю центральную часть здания Гильдии занимал Зал Реестров. Огромное помещение простиралось на всю длину, начинаясь сразу за залом-прихожей, причём — стрельчатые, поддерживающие свод арки смыкались на высоте не менее двадцати метров, — было заполнено рядами дубовых, тёмных от времени стеллажей, каждый из которых в высоту не уступал трёхэтажному дому. Вдоль стеллажей скользили на особых латунных рельсах-направляющих деревянные высоченные трёхпролётные стремянки — чтобы передвинуть их с одного раздела на другой, требовались усилия не менее, чем трёх служителей Зала. В центральной части зала стеллажи были не столь высоки — метров пять от силы — и занимали их бесчисленных глобусы. Когда новый маяк, вернее, ведущий к нему Фарватер, вносится в Реестр, пояснил шёпотом Валуэр, для него создаётся отдельная папка, куда отныне будут храниться отчёты обо всех осуществляемых членами Гильдии перемещениях туда и обратно; глобус же этого мира — если, конечно, такового ещё нет — попадает сюда, на стеллажи. Кроме того, краткая запись заносится в особые Книги — сотни, может тысячи их, тяжеленные, переплетённые в потрескавшуюся от времени кожу, с бронзовыми, позеленевшими от патины уголками, лежали на длинном столе, тянущемся из одного края зала к другому. Большая часть этих «гроссбухов» была давным-давно заполнена от корки до корки, и посещающие Зал Реестров Лоцмана оставляли свои записи только в «крайних» — таковых было около трёх десятков, свой для каждого из разделов Реестра. Мастер Валу (опять-таки шёпотом) сообщил, что в один раздел входит около двух с половиной тысяч миров — а, следовательно, всего их сеть охватывает не менее шести тысяч только действующих Фарватеров, начинающихся здесь, в Маячной гавани Зурбагана.

Следуя непреложным для всех членов Гильдии правилам, Валуэр внёс в соответствующую книгу и сведения о нашем недавнем перемещении. Воспользовавшись случаем, я осторожно поинтересовался, внесены ли в Реестр тем маяки, которыми мы с ним пользовались во время наших перемещений — маячный буй в Кандалакшском заливе, другой, на водохранилище вблизи Долгопрудного, странное сооружение из солнечных зеркал в мире Трёх лун, и, конечно, маяк на Бесовом Носу. Оказалось, что новые записи созданы пока только для двух первых; два других впервые задействовал ты, Серж, сказал Валуэр — а значит, и вносить в реестр их предстоит тебе. Вот этим, кстати, и займёмся — и сие действие станет своего рода твоим первым официальным действием в члены Гильдии Лоцманов.

Что ж, надо, так надо — и следующие полчаса мы потратили на то, чтобы сначала передвинуть стремянку к нужному стеллажу, потом извлечь с полки на высоте примерно четырёх метров один из множества томов, относящихся к Фарватерам, ведущим к Земле. А вот с миром Трёх Лун вышла неожиданная заминка — сколько Валуэр не шарил по высоченным стеллажам, сколько не рылся в запылённых каталожных ящиках — он не смог найти ни единой записи, имеющей отношение к этому миру. В итоге он сдался, заявив, что вообще-то, всё это очень странно и даже подозрительно — раз этого мира нет в Реестре — то откуда та сумасшедшая девчонка, Дзирта, раздобыла его координаты, чтобы выставить по ним астролябию? В любом случае, разбирательство придётся оставить на потом — внесение в Реестр не нового маяка, а целого мира требует совсем другой процедуры, сопряжённой с куда большими формальностями.

Пользуясь случаем, я осведомился, что именно даёт мне статус первооткрывателя нового Фарватера? Да, в общем-то, почти ничего, ответил мастер Валу. Разве что, согласно правилам Гильдии, ты можешь объявить этот маршрут закрытым — и тогда любой из Лоцманов, намеренный им воспользоваться, должен будет получить твоё разрешение. Но так редко кто поступает — зачем?

А вот это было уже интересно, подумал я — не помешает иметь свой, персональный Фарватер на Землю — и тот, что ведёт к маяку на Бесовом Носу подходит для этого лучше всего. Но это я обдумаю вечером, под гостеприимным кровом матушки Спуль; пока же мастер Валу сам внёс в Реестр необходимые записи(плохо, плохо быть безграмотным, надо скорее учить язык!) воспользовавшись для этого одной из расставленных по всему Залу конторкой. Чернила и перо были тут свои, особые — другими делать записи здесь, оказывается, запрещено. Моё же участие свелось к тому, что я поставил подпись и приложил под ней свой вымазанный чернилами палец — отпечаток, подтверждающий личность, такой придётся, как он объяснил, оставлять всякий раз, пока я не стану полноправным членом Гильдии. Валуэр прибавил к записям куски тёмно-жёлтой бумаги, на которых были нанесены карты, отмечающие новые Маяки — после чего, мы, вернув том на место, направились к лестнице, ведущей наверх, на охватывающие зал по периметру галерей. Там, на четвёртом уровне, сообщил мой спутник, находится контора, где меня предстоит внести в список претендентов на вступление в Гильдию — под его, Валуэра, поручительство, разумеется. Мне пришлось немного подождать — на второй снизу галерее Валуэр оставил меня, объяснив своё отсутствие какими-то срочными делами. Впрочем, скучать мне не пришлось — зрелище Зала Реестров сверху производило неизгладимое впечатление, и я даже не заметил, сколько времени он отсутствовал.

Гильдейский чиновник в форменном тёмно-синем мундире с серебряными нашивками внёс моё имя в другой гроссбух, задал с десяток вопросов и снова заставил меня расписаться. После чего, несколько суетливо пожал мне руку и проводил до двери, напоследок напомнив, что мне, как официальному теперь уже ученику Лоцмана следует обзавестись гильдейской формой — и носить её всякий раз, когда я буду выполнять обязанности, связанные с моим новым статусом. Надо ли напоминать, что все разговоры велись при любезном посредничестве мастера Валу, иначе я бы попросту не понял ни слова. Плохо, плохо быть безграмотным, надо скорее учить язык…

На этом мы и расстались; Валуэр, у которого были какие-то свои срочные дела, высадил меня на одной из центральных улиц, осведомившись, сумею ли я самостоятельно найти дорогу домой. Получив подтверждение, он показал мне дом, на котором висела вывеска, изображающая портновские ножницы — «этот портной давно обшивает Лоцманов, я сам не раз пользовался его услугами — и мы расстались, договорившись встретиться за ужином, в 'Белом Дельфине».

Хорошая всё-таки штука — послеобеденный сон. Управившись у портного довольно быстро (с меня сняли мерки и с помощью всё того же универсального языка жестов предложили прийти послезавтра на примерку), я собрался было пообедать в одной из кафешек на улице Полнолуния, когда почувствовал, что остро нуждаюсь в том, чтобы переварить полученную в Гильдии информацию — причём желательно, в спокойной обстановке. Что ж, сказано-сделано; минут через тридцать я уже стучался в дверь матушки Спуль, а ещё спустя четверть восседал в столовой, а хозяйка подавала вкуснейшее баранье рагу с овощами, луковый суп и крошечные хрустящие булочки с чесноком, ещё горячие, с противня — восторг, да и только!

Попытка предаться после такого пиршества размышлениям позорно провалилась — я не заметил, как заснул, а проснувшись, обнаружил, что до назначенной встречи в «Белом дельфине» остаётся ещё не меньше трёх часов. Торопиться, стало быть, некуда; я попросил принести мне кофе, а сам развалился в кресле перед холодным (лето же, середина дня!) камином и принялся перебирать в памяти события этого утра.

Перво-наперво — причисление к кандидатам на вступление в Гильдию Лоцманов. Это, как ни крути, полезно; статус, положение в обществе — вместе с «вицмундиром», (который ещё только предстоит примерить) ониопределяют отношение окружающих к моей скромной персоне. Впрочем, Зурбаган — город небольшой, по российским, во всяком случае, меркам; если не считать приезжих и «транзитников», останавливающихся здесь между прохождениями Фарватеров, от силы тридцать тысяч жителей, не дотягивает даже до хорошего райцентра. Новый статус причисляет меня теперь к числу постоянных обитателей города, пусть и «стаж» мой в сумме едва-едва дотягивает до двух суток. И не удивлюсь, если скоро меня начнут узнавать на улицах — как узнают других старожилов. Между прочим, определённые признаки этого уже имеются — выйдя из «ателье» я направился в сторону «Смородинового переулка, где располагается мой новый дом — и на углу улицы Полнолуния ощутил спиной чей-то пристальный взгляд. Я, в полном соответствии с читанными и пересмотренными детективными и шпионскими историями оборачиваться не стал: остановился и присел на корточки, чтобы затянуть якобы развязавшийся шнурок. Осторожный взгляд назад с головой выдал мне 'наблюдателя». Им оказался один из курсантов Морского Лицея — горстка этих парней в униформе, с золотыми якорьками на рукавах и пристёгнутыми к поясам кортиками, больше похожими на полноценные абордажные тесаки. Мне даже показалось, что я его узнал — ну да, определённо один из тех, кого мы с Валуэром рассматривали в тот, самый первый мой вечер в «Белом дельфине».

Всё это разом всколыхнуло во мне подозрения — Дзирта ведь тоже состояла в Морском Лицее, и вполне могло оказаться так, что та компания не просто потягивала тогда пиво в заведении тётушки Гвинкль, а прикрывала «коллегу», заранее запланировавшую визит ко мне — на случай каких-нибудь непредвиденных обстоятельств, скажем, возвращения мастера Валу. Да и взгляд «старого знакомца» очень мне не понравился — пристальный, сверлящий, с прищуром. Недобрый взгляд, нехороший…

«Лицеист» (или правильнее будет называть их «гардемарины»?) видимо, почувствовал внимание к своей персоне и торопливо отвернулся. Минуту спустя их компания скрылась в дверях кафешки, оставив меня наедине с внезапно возникшими страхами. Или это у меня паранойя разыгралась? Так ведь, вроде, раньше особо не замечал за собой подобного…

В общем, тогда я предпочёл выбросить происшествие из головы — мало ли, что не примерещиться воображению, и без того подхлёстнутому творящимися вокруг меня необычайными событиями? И вот теперь странный эпизод снова всплыл в памяти — шутки шутками, а вдруг, как говаривал Винни-Пух, «Это ж-ж-ж» неспроста'… Надо будет обязательно рассказать о своих подозрениях Валуэру, решил я. Он тут всё и всех знает, глядишь, и присоветует что-нибудь?

А пока — у меня ещё есть пара часов, и можно, пожалуй, прогуляться, пройтись по магазинам. Конечно, языковой барьер никуда не делся, но словарный запас, пусть и медленно, но растёт — а где его пополнять, как не в местных заведениях торговли и общепита?

Я заметил слежку, когда выходил из третьей по счёту лавчонки. Там торговали всякой мелкой кожаной галантереей– от поясов, ремней и краг на любой вкус, до кобур и кошельков. Как раз последние меня сюда и привлекли — в Зурбагане (как, похоже, и в этом мире вообще) не признавали купюр и ассигнаций, а таскать горсть увесистых монет в карманах — удовольствие ниже среднего, да и вид чужака, роящегося по карманам в поисках наличности, неизменно вызывал у окружающих иронические усмешки. Так что кошель я выбрал — большой, с петлями для ношения на поясе, плотной крышкой и застёжками-кнопками, отстёгивающимися с максимально звонким щелчком. Я перебрал не меньше дюжины изделий, пока не нашёл подходящего — такого, чтобы громко оповестила меня о попытке залезть в кошель без моего ведома. К тому же сам он был сделан из толстой, тщательно выделанной кожи, по прочности не уступающей пластику или кости — «пиской», оточенной по краю монеткой, какими во времена оны орудовали карманники на Земле такую не разрежешь, нечего и пытаться….

Кстати, вот любопытный вопрос — почему в зурбагане 9как, похоже, и во всём этом мире) в иных отношениях находящихся примерно на уровне конца земного девятнадцатого века, совершенно отсутствуют бумажные деньги? Хотя, Грин, помнится, в некоторых своих рассказах упоминал пачки ассигнаций и отдельные купюры… Я смог найти одно-единственное разумное объяснение: нелюбовь к бумажным деньгам является прямым следствием «транзитности» этого мира — здесь ходит звонкая монета отовсюду, оцениваемая, в итоге, за чистоту металла и на вес. Достаточно разумно — хотя, вероятно, и не лишено некоторых неудобств, вроде необходимости в таких вот увесистых кошелях с наличностью, являющихся настоящим приглашением для карманников…

Пересыпав наличность в новое приобретение и, пристроив его на поясной ремень, я вышел из лавчонки — и не успел миновать трёх домов (а они на центральных улицах Зурбагана узкие, как в земных средневековых городах, порой всего по три-четыре окна по фасаду) как почувствовал спиной давешний сверлящий взгляд. Огромным усилием я заставил себя не оборачиваться и не предпринимать трюков вроде развязанного шнурка. Вместо этого, я нашарил в кармане бриджей приобретённый вчера нож и зажал его, не раскрывая, в кулаке — стальная оковка на рукоятке, если что, вполне могла сойти за кастет. Прошагал ещё полквартала и, подметив подходящий закуток между домами, свернул его и прижался к стене, занеся руку для удара.

И не ошибся ведь! Не прошло и тридцати секунд, как узкий проход, ведущий в проулок, загородила чья-то тень. Преследователь, похоже, не был обучен искусству уличной слежки и даже не был знаком с предметом как я, по художественной литературе — он не постоял, вглядываясь в проход, не сбавил шаг, а сразу кинулся в неизвестность — видимо, боялся упустить «клиента». За что немедленно и пострадал — первый удар навершием ножа пришёлся в солнечное сплетение, а когда бедняга шумно выдохнув, согнулся пополам — я добавил сверху, по затылку, вполсилы — не хватало ещё мне тут убийства! «Топтун» без звука повалился плотно утоптанную землю; я подхватил его под микитки и отволок в узкий проход между стеной дома и дровяным сарайчиком, который приметил заранее. Парень оказался плечист, да и весил немало, а когда я перевернул его на спину, то с удивлением узнал давешнего «морского лицеиста» — правда, успевшего сменить где-то форму на цивильный, весьма к тому же потрёпанный костюм. Это что же, выходит следить за мной взялись, хоть и без должного навыка, но всерьёз — раз уж пошли на такие ухищрения, как переодевание? Так ведь может оказаться, что «топтун» работал не в одиночку и тогда здесь прямо сейчас может появиться его напарник — и увидит, с позволения сказать, картину маслом…

Эта идея мне не слишком понравилась — а потому я нашарил в другом кармане «Дерринжер» (револьвер остался дома), потом снял с пленника ремень и стянул ему руки. Медленно досчитал до десяти — в проулке никто не появлялся, лишь мелькали на освещённой проникающим с улицы солнечными светом стене тени прохожих, не догадывающихся, что в двух шагах от них, творится тёмное злодейство.

Пронесло? Похоже… Я подхватил пленника (он слабо шевельнулся, похоже, приходит в себя) и затащил ещё глубже в проход — теперь, о крайней мере нас не мог увидеть человек, случайно, без определённой цели заглянувший в проулок. А вот что делать дальше — это вопрос интересный. По классике следовало бы привести пленника в чувство и, приставив к горлу лезвие ножа, зловеще спросить: «На кого ты работаешь? Отвечай, коли жизнь дорога!» Решение, что и говорить, хорошее, проверенное временем — только вот мне категорически недоступное в силу всё того же языкового барьера. Так что –оставалось лишь стоять над слабо копошащимся телом с пистолетиком в одной руке и так и не раскрытым ножом в другой, и чувствовать себя полнейшим идиотом.

— Помнишь, Серж, утром, в Зале Реестров — я тогда ненадолго оставил тебя поскучать? — спросил Валуэр. Мы сидели за угловым столиком в «Белом дельфине» и потягивали подогретое пиво с пряностями — любимый, как я успел заметить, напиток моего нового наставника.

— Было дело. — согласился я. — Правда, не то, чтобы я особенно скучал — одни картины с кораблями из разных миров, развешанные вдоль галереи, можно рассматривать часами, а вас не было всего-то минут двадцать…

— Ну да, ну да… — Лоцман отхлебнул из своей кружки — массивной, отлитой из тяжеловесного олова с изображениями спрутов, мурен и прочих морских гадов на выпуклых боках. — Я тогда не счёл нужным тебе говорить, но я заглянул в кабинет к своему старинному знакомому, он возглавляет в Гильдии картографический отдел. Тоже был Лоцманом — но теперь ушёл на покой, оставил скитания по Фарватерам и вплотную занялся научной работой… А попросил я его поискать в книгах с краткими записями что-нибудь, любое упоминание о визите в Мир Трёх Лун — неважно, чьём и когда. И вот, час назад я с ним встретился и получил нужные сведения!

— Но если неизвестно, когда состоялся этот визит — как же ваш знакомый сумел найти нужную запись? — удивился я. — Это ж надо было перелопатить десятки, если не сотни гроссбухов целого сектора — работа на долгие месяцы, если взяться за неё в одиночку?

— Вот поэтому я и не стал сам искать записи. — хмыкнул Валуэр. — У служителей зала Реестров свои методы. Они не любят о них распространяться, и редко открывают их смысл кому-то, не состоящему на службе в Гильдии, однако факт есть факт: методы эти работают. Вот и сейчас сработали — нужная нам запись, оказывается, была сделана около пятидесяти лет назад; побывавший в Мире Трёх Лун Лоцман вскоре погиб при кораблекрушении, однако можно не сомневаться, что раз уж он сделал запись в гроссбухе — то и в Реестр маяк этого мира был внесён как полагается…

— Но мы же его не нашли?

— То-то и оно, что нет. Получается, кто-то сознательно изъял книгу из Реестра, а вот запись в гроссбухе уничтожить не смог — просто не сумел найти — и понадеялся, что остальные тоже ничего не найдут.

Вечер вдруг перестал казаться уютным и спокойным, каким он был всего несколько минут назад. На лицах сидящих за соседними столами моряков и зурбаганских жителей угадывалась теперь настороженность; я словно кожей ощущал направленные на меня отовсюду внимательные и далеко не доброжелательные взгляды.

От внимания Валуэра, видимо, не укрылась моя реакция.

— Да успокойся ты, Серж… — он плеснул мне в кружку подогретого пива с пряностями из большого керамического кувшина с выпуклым изображением улыбающегося белого дельфина. — Здесь-то тебе ничто не угрожает, да и подслушать нас никто не сможет. Может, и нашлись бы желающие, да вот беда — никто в Зурбагане больше твоего языка не знает, я выяснял. Так что…

Он плеснул ароматного напитка себе, добавил в кружку щепотку соли и потянулся за чесночными гренками — блюдо с ними тётушка Гвинкль выставила на стол вместе с пивом. Отхлебнул и сочно, вкусно захрустел поджаренной корочкой. Я терпеливо ждал.

— Тут вот какое дело… — наконец заговорил он. — Мой знакомый, который гильдейский картограф, тоже заинтересовался этой историей. Оно и неудивительно — беспорядок в его ведомстве, нехорошо! Давать делу официальный ход он пока не спешит — вот и попросил нас с тобой разобраться в этой истории. Тем более, тебя она касается напрямую, верно?

Я кивнул.

— Это наверняка как-то связано с тем, что Дзирта и её сообщники — теперь уже очевидно, что они есть и обладают определёнными, не такими уж маленькими, возможностями! — сознательно отправили меня именно туда? Зачем, с каким расчётом?

— Да, потому и мне будет любопытно разобраться во всём этом. Так что… — Валуэр зацепил своими корявыми пальцами с блюда ещё одну гренку, понюхал, но откусывать не стал. — Давай-ка, Серж, прикинем, с какого конца браться за дело?

А то я уже не прикидывал! Правда, насчёт похищенной из Зала Реестров книги я не знал — но подозрения-то имелись…

— По-моему, начать следует с маяка. — ответил я. _ с того, солнечного, из зеркал, который я нашёл на острове. Ведь это на него ориентировалась Дзирта, эта шальная девчонка, когда настраивала для меня свою астролябию. Ну, может, не она, а тот, кто ей помогал, неважно… Главное — имелась запись об этом маяке, а значит, можно попробовать отыскать того, кто её сделал!

— Да, я тоже об этом подумал. — с готовностью подтвердил Валуэр. — И описал этот маяк своему приятелю картографу. И тут выяснилась любопытная вещь: подобные устройства когда-то они были весьма популярны у тех, кто открывал для посещений новые миры. Вот, к примеру — ты ведь наверняка решил, что эти штуки с зеркалами предназначены для того, чтобы отражать свет местного солнца?

— Ну да, разумеется! — удивился я. — А для чего ещё они могут понадобиться?

— А вот и могут. То есть солнце они, конечно, отражают, но главная задача в том, чтоб ловить и отражать кое-что ещё. и он ткнул пальце в окошко, туда, где на фоне закатного неба рисовалась Маячная башня. Видишь ли, после того, как Фарватер однажды был установлен, лучи нашего Маяка распространяются по нему постоянно — и достигают другого маяка, на той стороне. А эти странные зеркала как раз и предназначены для того, чтобы тот, кто ищет обратный путь в Зурбаган, видели его на максимально большом расстоянии и легко могли бы по нему ориентироваться.

Я покачал головой.

— Получается, тот, кто проложил Фарватер в этот мир и установил зеркальный маяк?

— Получается, что так. Кто это был, мы не знаем, но это хоть какая, а ниточка — подобные маяки, видишь ли, кто попало сделать не может, зеркала, установленные на них не простые. Здесь, в Зурбагане есть всего трое мастеров, способных полировать такие зеркала — вот с них, пожалуй, и начнём!

Я вспомнил о найденной на разбитом корабле астролябии — а ведь это тоже может оказаться ниточкой к разгадке. Нет, потом. Посмотрим сначала, что дадут расспросы насчёт зеркал для маяка. Вторая астролябия, как и найденный на «пиратском корабле» клад — мой тайный ресурс, о котором пока никто не знает, и я намерен как можно дольше сохранять такое положение дел. Не сказать, чтобы я не доверял мастеру Валу — да и странно было бы, коли уж я решился резко изменить свою жизнь, полагаясь почти во всём на его слова — но… пусть у меня тоже будет свой козырь в рукаве. Так, знаете ли, спокойнее…

К мастеру-зеркальщику пойдём завтра? — деловито осведомился я. — Сегодня, наверное, уже поздно будет…

В самом деле — новенькие карманные часы показывали половину девятого вечера; к этому времени торговые заведения города уже давно прекратили свою работу.

— Опять не угадал. — усмехнулся Валуэр. — Эти мастера — публика особая, у них свои привычки, не то, что у обычных обывателей. Так что — давай, допивай своё пиво, и пошли!

— Куда?

— в Переулок Пересмешника, они почти все там обосновались. К тому же, насколько мне известно, кое-какие этапы обработки зеркал, которые они используют в своих изделиях, не терпят солнечного света, а потому, работают они по ночам, после захода солнца.

— Значит, эти мастера делают зеркала не только для маяков? — осведомился я.

— А как же? Они много где применяются — например, в астролябиях, секстанах, других навигационных инструментах. Ну да сам потом увидишь, а сейчас — не будем терять времени даром!

И он махнул рукой, подзывая хозяйку заведения.

А ведь я здесь был! Ну да, он самый и есть — дом того старого гнома, к которому затащила меня Дзирта — вот и знакомый дверной молоток из чёрной бронзы в виде драконьей головы, вцепившейся в собственный хвост.Конечно, в тот раз я не запомнил дороги, и уж тем более, не знал названия переулка — но теперь вспомнил всё вполне отчётливо,

— Что с тобой Серж? Приведение увидел?

Видимо, выражение лица у меня было соответствующее — голос у мастера Валу был очень даже встревоженный. В двух словах я поведал ему историю своего знакомства с этим домиком, чем изрядно озадачил собеседника.

— Вот, значит, как… и что же, собираешься навестить?

Я пожал плечами.

— Да нет, не стоит… пока. Что я скажу хозяину? Потребую сказать, где сейчас Дзирта? Так он пошлёт меня, куда подальше — и будет в своём праве. Ещё и полицию вызовет, по случаю вторжения в частное владение…

Полиция в Зурбагане имелась, это я уже успел выяснить.

Пожалуй, имеет смысл… — Валуэр задумчиво поскрёб бороду. — Но прояснить стоит… как-нибудь потом. Видишь ли, я ведь знаю владельца этого дома. Учёный, держит маленькую лавку редкостей, только она почему-то почти всегда закрыта. А ещё — время от времени его приглашают в Гильдию для консультаций.

— Ага! — я оживился. — Вот, к примеру, как она могла получить сведения насчёт Мира Трёх Лун!

— Я тоже об этом подумал. — согласился Валуэр. — но являться с таким обвинением с бухты-барахты не стоит; надо подготовиться хорошенько, выяснить кое-что, уточнить, нужным людям сказать…

Этому вашему знакомцу-картографу? — уточнил я.

— Ему в первую очередь. Он рассержен похищением материалов из Реестра и клялся, что так этого не оставит.

Мы не спеша удалились от подозрительного особняка — благо здесь, в переулке Пересмешника, было на что посмотреть. Лавочки, торгующие навигационными приборами, хрустальными шарами, странными то ли амулетами, то ли украшениями в форме морских чудищ, знаков планет — не наших, знакомых, а чужих, никогда мной не виданных. Однако, мой спутник не стал тратить время на их разглядывание — он направился к одной из лавочек, расположенных примерно посредине переулка, и решительно распахнул дверь, пропуская меня вперёд.

Я вошёл. В помещении царил полумрак, который рассеивали масляные лампы под потолком. Всё здесь наводило мысль о волшебстве, магии — и ощущение это стало особенно отчётливым, когда мы переступили порог одной из лавочек.

Над дверью висело латунное изображение секстана, а внутри все полки были заставлены, по большей части, навигационными инструментами; отдельный стеллаж был завален инкунабулами в кожаных переплётах с бронзовыми уголками и деревянными футлярами с картами, большинство из которых носило несомненную печать времени. И волшебство, конечно; оно было разлито здесь в воздухе, лежало слоем пыли на квадрантах, звёздных глобусах и астролябиях, которыми были уставлены полки. Оно тикало стрелками корабельных хронометров, циферблаты которых были разделены на самое неожиданное количество делений и украшены изображениями незнакомых светил и созвездий; булькало в ретортах с разноцветной жидкостью, под которые была отведена отдельная полка; выглядывало из углов, где из узких корзин торчали непонятные предметы, напоминающие посохи колдунов неведомых народов. Таинственное, загадочное, захватывающее местечко — я ощутил это сразу, всеми фибрами души, стоило только переступить порог.

Зеркала здесь тоже были, а как же! Ими был уставлен целый стеллаж. Самыми разными: выпуклыми, выгнутыми, прямоугольными, овальными, бронзовыми, стеклянными, даже серебряными. Они поблёскивали из хитросплетений бронзовых лимбов астролябий, из медных тубусов подзорных труб, секстанов и ещё каких-то загадочных навигационных и иных приборов, которым я не знал названия. Среди этого разнообразия я сразу обнаружил и знакомые, слегка вогнутые диски — точно такие же были установлены на верхушке 'зеркального маяка.

К стеллажу с зеркалами Валуэр и направился — и навстречу ему из этого полированного великолепия и игры отражённых огоньков масляных ламп возник владелец лавки. Он чрезвычайно походил на географа Паганеля из того, старого фильма «Дети капитана Гранта» — там его, помнится, играл Черкасов.Сходство это ещё больше усиливалось огромной раздвижной подзорной трубой, стёкла которой он как раз в этот самый момент протирал бархатной тряпочкой. Гостя он, похоже, знал, и неплохо — поприветствовал довольно рассеянным кивком и тут же завёл долгий разговор, из которого я не понял ни единого слова. Речь у них, несомненно, шла о зеркалах — в том числе о тех самых, маячных, в которые Валуэр принялся энергично тыкать пальцем. «Паганель» — на самом деле его звали Безант, мессир Безант, об этом мой спутник сообщил мне заранее — задумался, потом извлёк из-под прилавка стопку пропылённых (опять книжная пыль! Кажется, я никогда не избавлюсь от этого запаха…) амбарных книг, и принялся листать их, слюнявя коричневый узловатый палец.

Минут через пять такого наблюдения мне стало скучно. Валуэр и «Паганель» ползали пальцами по пожелтевшим страницам; лоцман, видимо, обнаружив что-то, заслуживающее внимания, вытащил из-за пазухи блокнот и стал копировать в неё записи. Я же отвернулся к низкому застеклённому прилавку, занимающему половину противоположной стены, и стал рассматривать выставленные там диковинки. И почти сразу обнаружил — её!

Магическая грифельная доска, артефакт-переводчик, в точности такая же, какой я пользовался для того, чтобы объясниться с Дзиртой! Я подозвал шестнадцатилетнего паренька, скучающего за стойкой — видимо, то ли родича, то ли ученика «Паганеля» — и ткнул пальцем в заинтересовавший меня предмет. Парень отозвался рассыпчатой и совершенно непонятной фразой, а не получив ответа, кивнул, понимающе хмыкнул, извлёк грифельную доску из-под стекла и протянул мне — вместе с извлечённым неведомо откуда кусочком мела. Я повертел артефакт в руках, подумал, и написал: «Могу ли я приобрести этот предмет, и сколько это будет стоить?» Ещё один кивок, парень стёр мой вопрос тряпицей, и написал на матово-чёрной поверхности: «Конечно, как пожелает уважаемый клиент. Цена — 210 талеров». Я присвистнул: солидно, почти всё, что осталось у меня после недавнего посещения банка! Я воровато оглянулся — Валуэр увлечён беседой и не обращает на меня внимания. Или лучше зайти в другой раз? А, вздор — так или иначе, лоцман скоро узнает о моих «подкожных запасах», а доска-переводчик пригодится мне уже завтра… Решено, беру! Я отстегнул от пояса кошель и выудил оттуда десяток золотых кругляшей, каждый достоинством в двадцать зурбаганских талеров. Их не хватило, пришлось выскрести остатки серебра. В результате я остался буквально без гроша — завтрашнюю прогулку по городу придётся начать с посещения менялы…

Как ни странно, эта деловая операция так и осталась незамеченной моим спутником. Я засунул завёрнутую в плотную тёмно-коричневую бумагу «грифельную доску» за пазуху, отчего куртка на груди подозрительно оттопырилась, и вернулся к беседующим. Они уже заканчивали: мессир Безант недовольно ворча, убирал амбарные книги под прилавок, а Валуэр изучал исчёрканную карандашом страничку. Крякнул, засунул блокнот в карман и вспомнил, наконец, о моём существовании.

— Ну что, Серж, дружище, не соскучился? Ты извини, но я тут выяснил кое-что, имеющее отношение к нашей маленькой проблеме…

Я пожал плечами — ничего, потерплю, не впервой.

— Пожалуй, к другим мастерам мы сегодня уже не пойдём. Сейчас рассказывать, уж прости, не буду, надо посидеть, обдумать, кое-что сопоставить. А вот завтра — приходи-ка ты с утра в порт. Я буду на «Квадранте», тогда и поговорим. Ну что, решено?

Он похлопал меня по плечу — рука у Лоцмана была тяжёлой и твёрдой, как дерево — и направился к выходу.

Третья ночь… моя третья ночь в этом удивительном городе. Снова напоенный ароматами акации воздух вливается, минуя распахнутые настежь ставни, снова заглядывает в окошко большой медовый месяц, и крупные, как вишни, звёзды усыпали небосклон. Я привычно развалился на постели поверх покрывала — ботинки снял, и то хорошо! — и, закинув руки за голову, предаюсь воспоминаниям. А вспомнить мне, видит бог, есть что…

Планируя уход в Зурбаган, я постоянно держал в голове возможное возвращение на Землю. То есть — исчезать просто так, бесследно, не сказав никому не слова, нельзя. То есть, можно конечно — кто мне помешает? — но подобный ход если не отрезал мне путь назад, то изрядно его затруднял. Никого больше, с кем бы я наладил здесь хоть какие отношения, у меня не было, и вряд ли, что Володя Музалёв, что «капитан Врунгель» оценили бы моё исчезновение — а вслед за этим и появление. Как минимум, будут вопросы — а что на них отвечать?

За два дня, проведённые в лагере на Бесовом Носу, я спланировал свой уход буквально по шагам. Перво-наперво, следовало дождаться, когда заработает маячный фонарь — без этого дорога на Фарватер была бы для меня закрыта. И пока электрики возились, монтируя оборудование, в число которого входил и компактный дизель-генератор в цоколе старой башни, я поднимал паруса и выходил на открытую воду — якобы для тренировки команды, а на самом деле для того, чтобы уточнить и выставить по всем правилам лимбы астролябии. А за сутки до заветного момента, когда фонарю предстояло засветиться в полную силу, я заглянул на огонёк к «Капитану Врунгелю» и, приняв озабоченный вид, сообщил, что вынужден на несколько дней уехать– семейные проблемы, надо как можно скорее попасть в Петрозаводск, а оттуда самолётом, в Москву. Ну, надо, так надо: «Врунгель» даже предложил сгоряча свою помощь — «у твоего „Штальзунда“ ход на два узла меньше, чем у „Клевера“, да и в одиночку идти через озеро — не лучшая идея…» Предложение я отверг: ничего, как-нибудь доберусь, не впервой — зато по возвращении не придётся гадать, на чём добираться назад, до лагеря экспедиции. А «Штральзунд» я пока оставлю в порту, на охраняемом пирсе — небось, много не возьмут, не теплоход чай…

На том и порешили; я заглянул к Музалёву — к счастью, он был занят и выслушал сообщении о моём отбытии вполуха, рассеянно кивнул — «что поделать, езжай, будет здорово, если успеешь вернуться до окончания экспедиции…»

И вот — заветный миг. Я вышел на «Штральзунде в одиночку и, в последний раз проверив настройки астролябии, нацелил её на маячный огонь и, затаив дыхание, нажал на бронзовую выпуклость в центре лимбов. Ничего не произошло — да я и не ожидал мгновенной реакции. Даже если мастер Валу получит мой сигнал, ему понадобится какое-то время, чтобы выйти в море и настроив свою астролябию, уйти на новый Фарватер, связывающий Маячную гавань Зурбагана с Онежским озером. Потом — сколько-то времени на преодоление пути, так что раньше, чем часов черед десять-двенадцать — и это в лучшем случае! — ждать мне нечего. Я вернулся в лагерь, долил доверху бак соляром, закинул в кокпит дополнительно четыре двадцатилитровые канистры — возиться на обратном пути с парусами я не собирался, а в Зурбагане пополнить запасы горючки негде, — распрощался в 'Врунгелем» и парнями из своей временной команды, и отдал концы. И вовремя — стоило мне отойти от берега километра на три, когда на воне свинцово-серой глади озера мелькнул долгожданный белый корпус «Клевера».

Всё прошло без сучка, без задоринки — я даже слегка забеспокоился, вспомнив знаменитое следствие из закона Мёрфи[1]. Суда сблизились; Валуэр со шканцев дал мне сигнал становиться за ним мателотом — и повторилось то, что мне пришлось испытать… погодите-ка, выходит, уже четырежды! И ещё придётся невесть какое количество раз — если, конечно, всё обернётся именно так, как сулил мастер Валу, и меня ждёт карьера Лоцмана, проводящего суда по Фарватерам, связывающем разные миры. А уж что там будет на самом деле — стоит ли, право слово, гадать? Пустое это занятие, никчёмное, только нервные клетки себе переводить — а они, между прочим, не восстанавливаются…

Я встал с постели, сунул ноги в мягкие войлочные тапочки (спасибо матушке Спуль!) и уселся перед камином. Угли в нём едва тлели — экономная домохозяйка не сочла нужным разводить большой огонь, и без того тепло — и я разжёг его сам, перед тем, как лечь. Мельком пожалел, что не забрал со «Штральзунда» гитару — надо будет поскорее исправить это упущение, пусть висит на стене напротив камина, хоть кусочек знакомого мира будет со мной…

Ладно, всё это подождёт до завтра. А сейчас — пора в постель и — «спят усталые игрушки, книжки спят…» Силы понадобятся — есть у меня сильнейшее подозрение, что уже с утра, на борту «Клевера» меня ждёт масса сюрпризов.

Нет, не спится, сна — ни в одном глазу. Так что там с моими мыслями начёт маяка на Бесовом Носу? Сегодня я получил от Валуэра подтверждение — да, задумано реально, всё именно так можно и сделать. Заиметь свой собственный персональный Фарватер на Землю, да ещё такой, на конце которого меня будут ждать люди понимающие, не склонные задавать лишние вопросы — что может быть лучше? остаётся сущий пустяк: договориться с администрацией будущего парка-заповедника, и в первую очередь, конечно, со смотрителем маяка. Или… сделать так, чтобы на этих местах оказались те, кого я выберу сам. А это почти неразрешимая задача, если вспомнить, что там, в 2023-м у меня даже знакомых толком нет — только Володя Музалёв, «капитан Врунгель» да десяток-другой реконструкторов.

Хотя — если вдуматься, это не так уж и мало. В последний вечер перед отбытием я стал свидетелем беседы, на которой обсуждались перспективы этого проекта. Насколько я помню, Володя сам выразил желание перебраться на Онегу, чтобы возглавить там филиал своего «Зюйд-Веста» — в перспективой превращения в общероссийский парусный детский лагерь. Задумка, конечно, хорошая, но когда ещё она воплотится в жизнь… да и соседство в виде сотни-другой вечно любопытных подростков — не лучшие условия для сохранения тайны… что мне, безусловно, понадобится. Но всё же, это вариант, а в плане посвящённых лиц — можно будет пока обойтись смотрителем маяка. Это уж точно понадобится, и как к этому подступиться — мысли у меня имелись.

Выходит, как бы не обернулись дела здесь, в Зурбагане, а визит на Землю, причём в самое ближайшее время мне понадобится. И не просто визит — придётся провести там несколько дней, может, неделю, в зависимости от того, как пойдут дела. Без того, чтобы решить, наконец, вопрос с российскими документами мне по любому не обойтись — а такие вещи, да ещё с моим «уровнем» связей, быстро не делаются. И деньги, конечно: тощая стопка старых долларов быстро подойдёт к концу, а дальше, хочешь-не хочешь, а надо будет конвертировать в российскую валюту золото, и тут от меня понадобится предельная осторожность. Привлечь к себе внимание в этом мире, насквозь пронизанном электронной слежкой за каждым шагом, который делает человек — раз плюнуть; право же, я бы предпочёл иметь дело с понятными и предсказуемыми бандитами начала девяностых, от которых хотя бы можно откупиться. А чем откупишься от цифрового Большого Брата, который ни на миг не выпускает тебя из поля зрения, не пропуская ни одного, даже самого мелкого действия, вроде поездки на трамвае или покупки мороженого в уличном киоске?

С этими невесёлыми мыслями я и заснул, и проснулся от бархатистого звука гонга — матушка Спуль напоминала разленившемуся жильцу о том, что пора просыпаться, приводить себя в порядок и выходить к завтраку.

[1] Если вам кажется, что всё идёт хорошо — значит, вы чего-то не заметили'

Волна от проходящего судна мягко качнула «Квадрант». Расстояние было невелико — бригантину и чёрный корпус канонерки разделяло меньше кабельтова, и с палубы «Квадранта» отлично были видны револьверные пушки на полубаке на тумбах, и тупоносые орудия главного калибра, выглядывающие из бортовых спонсонов. На кормовом флагштоке развевался сине-белый вымпел, узкий, несуразно длинный таранный форштевень, вспарывающий воду, из тонкой, выкрашенной в жёлтый цвет трубы безостановочно валили клубы жирного угольного дыма. Хотя — куда от него деться здесь, во внутренней гавани Зурбагана, где пароходов лишь немногим меньше, чем парусников?

Кстати, о пароходах…

— Сколько, говорите, времени уйдёт на замену машины на «Штральзунде»?

— Дня три, не больше. — отозвался Валуэр, провожавший взглядом военное судно. — Дело-то обычное, здесь две верфи специализируются именно на таких операциях. Своего производства паровиков в Зурбагане, правда, нет — его вообще нет у нас — зато отличные агрегаты возят из двух других миров, и не слишком дорого. А что? Торговые маршруты налажены, верфи работают с этими механизмами уже давно — плати только деньги, и поставят паровик хоть на катер, хоть на большой парусник! Ну да у тебя, Серж, проблем с этим теперь нет, верно?

И он осклабился в усмешке. Я кивнул — пришлось-таки признаться «учителю» в источнике моих нетрудовых доходов. Услыхав, что я поместил клад с «пиратского» корабля в банк, Валуэр мой выбор одобрил — солидное заведение, сказал он, проверенное, — и посоветовал переместить хотя бы часть в хранилища Банка Гильдии и, лучше всего, сразу обратить в зурбаганские талеры. Во-первых, объяснил он, надёжнее места не сыщешь, а во-вторых, подобный «персональный счёт» позволит мне рассчитывать на совсем другое к себе отношение — в частности, проворачивать некоторые деловые операции, которые иначе заняли бы куда больше времени и потребовали бы немалых хлопот. 'Да вот, хоть переоборудование твоей посудины — сказал он, — располагая оборотными средствами в Банке Гильдии, ты можешь рассчитывать, что на верфи за твой заказ возьмутся в первую очередь, и не будут тянуть по всякому поводу — что вообще-то у них случается, на отсутствие заказов предприятие не жалуется. Вот, как раз сейчас они оборудуют паровыми машинами четыре катера-носителя шестовых мин по заказу Военного Флота, и клиентам, за которыми не стоит Гильдия, придётся смириться, что сроки выполнения работ по их заказам могут быть сдвинуты.

Сменить проверенный дизель «Штральзунда» на не вполне понятную мне паровую машину Валуэр уговаривал меня с тех пор, как я принял решение пойти к нему в ученики. Конечно, рассуждал он, твой механизм привычнее, да и пользоваться им не в пример удобнее — ни тебе возни с углём, ни потери времени на то, чтобы поднять пары… Только вот топливо для него в Зурбагане, да и в иных-прочих мирах днём с огнём не сыщешь, разве что сырую нефть, а возить соляр с Земли — долго, хлопотно, да и рискованно тоже. Запросто можно в критический момент остаться без топлива, тогда как в паровую топку можно пихать хоть дрова, хоть политое машинным маслом тряпьё — тяга упадёт, конечно, но работать-то машина будет, вращать гребной вал, толкать судно вперёд. И переделки понадобятся не такие уж и кардинальные — разобрать кормовую рубку, служившую машинным отделением, соорудить по бортам угольные ямы, удлинить кокпит так, чтобы было место для машиниста-кочегара.

При известной сноровке, говорил лоцман, ты и в одиночку сможешь управляться и с машиной и с румпелем, но лучше, конечно, подыскать помощника. Вот, кстати, и подходящий кандидат имеется — сын его старого знакомца, оставшийся недавно сиротой, после того, как отец, боцман большого торгового парусника, сгинул где-то в лабиринте Фарватеров. Парню всего шестнадцать, но он отлично разбирается в морском деле, с десяти лет ходил с отцом в море, и к тому же, имеет опыт работы и машинистом и кочегаром.

Я обещал подумать — как и о перспективе установки на «Штральзунд» паровой машины. Пока же у меня имелись иные планы, откладывать которые я никак не мог — особенно, в свете того, что Валуэр сумел выяснить насчёт «солнечного» маяка, того, что привёл меня в Мир Трёх Лун, а потом и указал нам дорогу оттуда.

Канонерка — её название, «Гель-Гью», я прочёл на корме, настолько-то я местный алфавит уже усвоил — прошла, разведённая ею на полном ходу волна слабо покачивала стоящие на бочках шхуны, бригантины и тупоносые кургузые люгеры, занятые, по большей части, на местных каботажных рейсах, в Лисс, Дагон, тот же Гель-Гью. Надо бы обзавестись картой этого мира, подумал я — привык, понимаешь, рассуждать о Фарватерах, далёких Маяках в иных мирах, а что творится у меня под носом, не знаю! Ну, ничего, теперь, когда у меня есть доска-переводчик, дело пойдёт быстрее — навещу книжную лавку, найду что-нибудь по местной истории, географии и политическому устройству — для начала несложное, на уровне школьного учебника. А там, глядишь, и дойдёт дело до занятий в Гильдии…

Канонерка миновала проход в брекватере, коротким гудком поприветствовав блокшив и удостоившись ответного приветствия. Валуэр напоследок, задумчиво посмотрел ей вслед и повернулся ко мне.

— Вернёмся, значит, к нашим баранам, Серж.

—…смотри-ка, он и присказки наши знает! Темнит что-то мастер Валу, ох, темнит…

— К солнечному маяку? — уточнил я. — Который в Мире Трёх Лун?

— К нему… — Валуэр вздохнул, и особого оптимизма я в этом вздохе не уловил. — Сам понимаешь, за ночь я многого узнать не мог. Однако — кое-что выяснил…

Я постарался продемонстрировать максимальное внимание. Особенно стараться, впрочем, не пришлось — тема была самая, что ни на есть, животрепещущая.

Валуэр откашлялся.

— Если вкратце — то всякий набор зеркал, который изготавливают для «солнечных маяков», имеет свои индивидуальные особенности'. Не то, чтобы это делают специально — просто процесс изготовления и полировки зеркал достаточно сложен, с каждым мастер работает индивидуально, и каждый несёт некий свой, уникальный отпечаток. Все об этом знают, никакого секрета в этом нет — как и в том, что мастера, перед тем, как передать своё изделие заказчику, опробуют его и фиксируют эти индивидуальные различия. Опять же, без всякого заднего умысла, просто так уж повелось…

— Значит, изучив эти особенности, мы можем точно установить, кому и когда был продан данный конкретный комплект зеркал? — я сразу уловил главное.

— Именно! — Валуэр хлопнул себя ладонью по колену. — Пока мы знаем только, что изготовил их тот мастер, у которого мы были вчера — есть, знаешь ли, некоторые особенности, сразу видные опытному глазу. Но сложность в том, что таких маяков за последние лет десять было продано дюжины полторы, и из покупателей на данный момент известно только о девятерых. Остальные недоступны — кто погиб в кораблекрушении, кто умер от болезни или по какой-то другой причине, а многие просто сгинули. Оно и неудивительно — такие маяки приобретают обычно первопроходцы, а они рискуют своими головами куда больше обычных Лоцманов и вольных торговцев, перемещающихся по уже открытым Фарватерам…

— Первопроходцы? — этот термин был мне незнаком.

— Ах, да, я же тебе о них пока не рассказывал… — Валуэр покачал головой. Ну, извини, из головы вылетело, да и других тем хватало… и до сих пор хватает. Первопроходцы — это, видишь ли, такие отчаянные головы, которые ищут новые, перспективные в плане торговли миры. Способ простой, но и крайне рискованный: они не проходят Фарватеры до конца, а как бы «вываливаются» из них на полпути — астролябии при правильной настройке показывают подходящие, я тебе потом покажу… Никто не знает, где именно окажется такой смельчак, многие из них так и пропадают бесследно, и найти их невозможно. Но может и повезти — например, если на «той стороне» окажется новый, никому не известный, богатый и населённый мир, с которым можно наладить взаимовыгодный обмен. В этом случае Первооткрыватель использует для возвращения один из местных маяков, а потом вносит его вместе с новооткрытым Фарватером в Реестр — и с этого момента, в течение десяти лет всякий торговец, посетивший этот мир, обязан отдать Первооткрывателю часть своей прибыли. Ну а «солнечные маяки» — это на случай, если местных не найдётся. Их ставят как временные, с том, чтобы потом, когда новый торговый маршрут наберёт силу, заменить на нормальный.

— А кто идёт в эти… Первооткрыватели?

— Разный народ. Лоцманов среди них мало, а Обычно это капитаны, вольные торговцы. Есть и бывшие Лоцмана, но таких мало, а уж действующих членов гильдии так и вовсе нет — Ложа не одобряет подобное занятие. Случается, кто-то находит в старых фолиантах, хранящихся в Реестре, запись о каком-то особенно богатом мире, связь с которым почему-то была потеряна, выискивают указания на то, как искать ведущий туда Фарватер — и отправляются на поиски. Но это случается нечасто — чтобы найти что-нибудь подобное, придётся зарыться в книги не на один год, а в Реестр посторонних не очень-то допускают…

Я вспомнил разбитый корабль на рифах вблизи моего островка. Что ж, если это и есть таинственные Первооткрыватели — то они оказались в Мире Трёх Лун не так уж давно, раз шторма не успели разбить судно в щепки. А вот «солнечный» маяк на утёсе — дело другое, судя по толстенному слою гуано, который мне пришлось счищать с зеркал, он стоит там уже не один год. Ценная информация… но пока что лучше придержать её при себе.

— Получается, тот маяк тоже установил кто-то из Первооткрывателей?

— А больше некому. — кивнул Валуэр. — Но новый маршрут так и остался никому неизвестен. Причин к тому может быть множество, но наверняка мы знаем только одно: запись о новом маршруте он в Реестр внёс, но больше никто и никогда по нему не проходил. Собственно, это я и выяснил сегодня ночью, с помощью моего приятеля-картографа. А потом кому-то понадобилось отправить тебя вместе с твоим «Штральзундом» такое место, где никто не стал бы вас искать — вот он и выбрал этот забытый Фарватер…

— Не «он», а «она» — уточнил я. — Дзирта, то есть.

Валуэр покачал головой.

— Не думаю, что девчонка сама всё это затеяла. Она, конечно, шальная, но не настолько же — да и зачем это ей? Слишком сложно, что в замысле, что в исполнении. Нет, за ней наверняка кто-то стоит — и чтобы познакомиться с этим «кем-то» нам сперва надо хорошенько изучить тот «солнечный маяк». Таким образом, мы сможем выйти прямиком на покупателя, ну а дальше — уж как получится…

В плечо мне ткнулось что-то мягкое. Я обернулся — Кора, неслышно выбралась на палубу «Квадранта» и подошла здороваться. Я потрепал старую знакомую по загривку, в ответ она лизнула мою ладонь.

— Ну, раз надо — изучим. Только, мастер Валу, сначала мне надо кое-что предпринять, а для этого понадобится ваша помощь.

Валуэр задумчиво поскрёб тёмными от смолы ногтями в бороде.

— Значит, хочешь вернуться.

Я пожал плечами. Непохоже было, чтобы мои планы оказались для него неожиданностью, но и особой радости по этому поводу я не заметил.

И не надо. Лишь бы не мешал… а лучше — помог.

— Так ведь ненадолго! Надо завершить кое-какие дела… если не хочу поиметь новые проблемы, когда надумаю снова навестить родные края.

Уточнять, что это за дела, я не стал — для этого пришлось бы объяснять, насколько изменилась жизнь в моём мире.

— Дело твоё, конечно. — не стал спорить он. — постарайся только уложиться в этот срок. Мой знакомец-картограф ждёт, что мы прямо сейчас и отправимся разбираться со всей этой катавасией. Месяц-полтора я смогу протянуть, придумаю что-нибудь, сделаю, к примеру, вид, что занемог — а больше уже сомнительно. Не хотелось бы, понимаешь, портить с ним отношения, ещё не раз пригодится…

— Полутора месяцев хватит, даже с лихвой. — заявил я, чувствуя в глубине души, что вовсе не так уверен в сказанном. Только вот… может, доставите меня туда? Ну, где в прошлый раз забрали, на Онеге, у маяка Бесов Нос? Ну и обратно, конечно, забрать придётся. А на «Штральзунд» пусть пока ставят паровик — убедили, без этого не обойтись.

Согласие оснастить дорку паровой машиной стало своего рода жестом в сторону моего наставника — «вот видите, я же слушаю ваши советы!» Сам я далеко не был уверен в целесообразности подобного поступка — после удобного в эксплуатации, надёжного и насквозь знакомого дизеля переходить на подобный раритет не слишком-то улыбалось. Да и иных проблем здесь хватало — например, я никак не мог понять, как судоремонтники сумеют впихнуть на небольшое судёнышко ещё и угольные ямы, достаточные для сколько-нибудь длительного перехода?

Но достоинства, которые обещала такая «обратная модернизация», всё же с лихвой перевешивали все возможные неудобства, включая и ограниченный «срок автономности» будущего «парохода»., и недаром многие вольные торговцы-мореплаватели из числа путешествующих по Фарватерам, выбирают именно сочетание парусов и вспомогательной паровой установки. Оно и понятно: при необходимости, топливо для котла, те же дрова, можно раздобыть в любой дыре, где бы ты не оказался, даже там, где местное население с луками и топорами бегает. Ну и максимальная неприхотливость в эксплуатации и ремонтопригодность — почти любые запчасти к котлу и машине можно изготовить (или хотя бы починить) на деревенской кузнице, если таковая, конечно, найдётся.

Но полностью отказываться от привычного и такого удобного соляра всё же не стоит. Как альтернатива — можно попробовать поискать на Земле, что-то типа съёмной форсунки под жидкое топливо — такими, насколько мне было известно, иногда оснащают отопительные котлы для загородных домов. Возможно, если слегка её доработать, то получится и судовой котёл перевести на жидкое топливо — при необходимости, разумеется? А что? Склепать из оцинковки или листовой меди баки, которые при необходимости можно будет размещать в угольных ямах, поставить топливный насос, а дальше — повернул пару рычагов и всё, готово, заливай в топки хоть соляр, хоть отработку, хоть разбавленную керосином нефти. При хорошей регулировке горелка всё схавает, хотя и не без некоторого ущерба для эффективности. Ах да, придётся ещё и генератор переводить на привод от паровика, и аккумуляторы дополнительные поставить не помешает — где их потом брать, случись что?

И ещё: для того, чтобы решить вопросы, связанные с переделкой «Штральзунда, мне пришлось рассказать Валуэру о своих 'подкожных запасах». Среагировал наставник вполне предсказуемо: 'Ну, ты и хитрец Серж! Нет, вообще-то всё верно сделал, незачем афишировать своё богатство. Но послушай моего совета — лучше хотя бы часть изъять из банковского сейфа, и поместить в хранилище в Гильдии. Самое надёжное место в Зурбагане!

Я обещал подумать. А куда деться? Назвался груздем…

Ну ладно, с переделками и усовершенствованиями верной дорки будем возиться потом. А в этот визит на Землю у меня хватит и других дел — примерный список, занимавший не один десяток строк, я уже составил, и на первом месте там значились документы. Они понадобятся мне в любом случае — если, конечно, я собираюсь посещать родной мир не украдкой, где-нибудь подальше от цивилизации и чужих глаз — а иметь возможность жить в нём полноценной жизнью хотя бы какое-то время. Да и с деньгами вопрос предстоит решить, без этого вообще никуда…

Кое-какие планы на этот счёт у меня имелись, но чтобы воплотить их в жизнь требовалось, кровь из носу, оказаться в лагере экспедиции до того, как «Капитан Врунгель» и его «Клевер», Володя Музалёв со своими охламонами' и прочие реконструкторы снимутся с места и расползутся кто куда до следующего лета. А значит — в распоряжении у меня дня два-три, никак не больше.

Кора снова ткнулась носом в ладонь, требуя ласки. Я запустил пальцы в густую шерсть на холке, и собака заурчала от удовольствия, перекатываясь на спину и подставляя моим пальцам брюхо.

— Когда отправимся разбираться с «солнечным» маяком — отпустите собаку со мной на Штральзунд? Мы с ней, вроде как, вдвоём это островок обследовали, вот и продолжим…

— Отдам, куда ж от тебя денешься! — хмыкнул Валуэр. Только, думается мне, обследованием одного острова дело не ограничится. Но ты прав — оборудовать там постоянную базу будет полезно.

Я кивнул. На этот счёт у меня были свои мысли, возникшие, как только я услышал о грядущем возвращении на остров Скелета. Валуэр прав, база нужна, как и новый маяк взамен прежнего, «солнечного» — а раз будет маяк, то понадобится и смотритель, верно? И пусть это будет человек, которому я смогу доверять целиком, и лучше — из моих земляков. Нет, поймите меня правильно — я не имею, вроде, поводов, не доверять мастеру Валу и его коллегам-Лоцманам, но… так спокойнее. Что-то — интуиция, чуйка, шестое чувство — упорно нашёптывало мне, что устраиваться на новом месте придётся основательно, надолго.

…И, кстати, не забыть сделать соответствующую запись в судовом журнале «Штральзунда». Открыл остров — имеешь право дать ему название всё честь-по-чести.

Хотя — кто сказал, что это именно я его открыл?..

До сих пор я был в Петрозаводске лишь однажды — году, помнится, в восемьдесят девятом, когда отправился вместе со своими друзьями-студентами и их подопечными подростками в Карелию, раскапывать заброшенные финские укрепления. Нет, не многоэтажные бункеры линии Маннергейма, возведённые их из камня и железобетона. Обычные блиндажи и дзоты из земли и брёвен, в которых воины страны Суоми сидели на всём протяжении Карельского фронта до сорок четвёртого года, когда началось наше наступление, выбившее Финляндию из войны. Но и здесь было немало интересного — помнится, мы провели там почти месяц, а на обратном пути я, вместе того чтобы отправиться с остальными в Питер, решил задержаться на пару дней в столице бывшей Карельской ССР.

На этот раз я не торопился навестить своих друзей-реконструкторов, обосновавшихся в лагере на Бесовом Носу. «Квадрант», выйдя с Фарватера на траверзе маяка (к моей радости он исправно действовал), развернулся на вест и через всё озеро пошёл к Петрозаводску. Если кто в лагере экспедиции нас и заметил — то виду не подал; идти тут было около пятидесяти кэмэ по прямой, ветер был попутный, и бригантина, распустив паруса, резво бежала через озеро, не обращая внимания на мелкие, злые волны, бившие в корму.

В порт мы заходить не стали; высадили меня южнее города, на большом мысу, вдающемся в озеро на несколько километров. Я помахал рукой шлюпке, проводил взглядом «Клевер» — мы с Валуэром условились, что ровно через полтора месяца, час в час, он подберёт меня там же, где и в прошлый раз, на траверзе Бесова Носа — и я направился в ближайшую деревушку искать транспорт до города. Документов у меня по-прежнему не было (да и откуда им взяться?) — но, прежде чем приняться за исполнение моего плана, следовало сделать пару звонков в Москву. Конечно, я мог бы одолжить для этого смартфон у кого-нибудь из реконструкторов — но, здраво обдумав ситуацию, решил обойтись собственными силами. Кое-какие деньги, полученные от обменных операций с «Капитаном Врунгелем» у меня ещё оставались — позвоню в Москву, поброжу по городу, осмотрюсь без спешки. Сегодня среда, а значит, «Клевер» совершает свой обычный рейс за продуктами через озеро — «Врунгель» обычно заканчивает погрузку часам к пяти-шести вечера и сразу покидает порт. Смеркается здесь поздно, в это время года ночи такие светлые, что вполне можно читать — так что поспеть до темноты он не торопится, вполне может прийти на «базу» и за полночь.

Пока же у меня около трёх часов свободного времени; можно осмотреть, наконец, город, выпить кофе в одном из многочисленных кафешек, почитать купленную в киоске газету — на меня удивлённо косились, все остальные посетители за столиками, если не были заняты едой или беседой, не отрывались от своих гаджетов, — и, главное, хорошенько продумать предстоящий разговор. Затея, честно говоря, отдавала некоторым безумием — но что поделать, если в этом мире у меня не слишком много людей, к которым я мог бы обратиться по такому необычному делу?

Я остановился возле здания почтамта. Интересно, есть здесь ещё междугородние телефоны, или вездесущая сотовая связь с междугородним роумингом уже успела с ними покончить? Я постоял немного, потом поднялся по плоским бетонным ступеням и потянул на себя массивную, словно из середины прошлого века, дубовую, с латунными ручками, дверь.

…Зурбаган мы покинули на второй день после памятной беседы, состоявшейся на борту «Квадранта». Всё прошло примерно так, как и было условлено: в тот же день я навестил банк, где обменял ещё полсотни монет из «пиратского» клада на зурбаганские дублоны. Следуя совету Валуэра, часть драгоценностей я из банковского сейфа забрал, чтобы поместить в хранилище Гильдии — в самом деле, не стоит складывать все яйца в одну корзину… А вот астролябия, принадлежавшая неведомому капитану, как и взятые из его каюты карты, остались на месте — сообщать о них мастеру Валу я не торопился. Вот разберусь сам — тогда, может быть… правда, это случится ещё очень нескоро, ведь сначала мне придётся пройти начальный курс навигационных наук в Гильдии… и выучить, наконец, язык! А пока — я кое-как приспособился пользоваться доской-переводчиком, объясняясь с продавцами и официантами в городских заведениях. Не слишком удобно — но всё же лучше, чем язык жестов, который, впрочем, тоже иногда приходилось пускать в ход.

Планируя визит «домой», я рассчитывал на помощь наставника. И он не обманул моих ожиданий — легко согласился доставить меня на Землю на своём «Клевере» а потом, в назначенный срок, забрать назад. Брать «Штральзунд» я не стал — верная дорка осталась пришвартованной у пирса судоремонтного заводика в ожидании, когда будет доставлен заказанный паровик — мы с Валуэром долго выбирали его по прейскуранту, листая чертежи и до хрипоты споря с управляющим и старичком-техником. Оказалось, что приглянувшийся нам образец придётся ждать не меньше месяца, причём половину платы следовало внести вперёд. Срок меня вполне устраивал — раньше я и не надеялся вернуться из намеченной поездки домой.

Предстояло, правда, объяснить, куда я дел своё судно, но тут у меня была заранее заготовлена версия: мол, повредил в Петрозаводске при швартовке, пришлось договариваться о ремонте. Который должен занять не меньше двух месяцев — а значит, сезон для «Штральзунда» в этом году закончился, и придётся мне перейти в категорию пассажиров. Примерно так я и сказал’капитану Врунгелю', когда встретил его у пирса в Петрозаводске: «Клевер» приткнулся к бетонной пристани, и матросы перекидывали на его палубу картонные ящики и мешки со стоящего рядом бортового грузовика. Мы поздоровались, старик покровительственно похлопал меня по спине — «ну что, вернулся?»- и я, забросив в каюту свой невеликий багаж, включился в общую суету. Уже через час старый буксир отдал швартовы и, тарахтя дизелем, направился на Ост.

Я стоял в рубке рядом с капитаном, слушал последние экспедиционные новости, а заодно — излагал собственную историю, насквозь вымышленную. В голове же крутилась одна-единственная мысль: поверил ли мне тот, кому я звонил в Москву? Не обернётся ли эта затея пустыми хлопотами и сплошными разочарованиями, не придётся ли на ходу придумывать что-то новое? Что ж, не пройдёт и двух недель, как я это узнаю, а пока — мне есть, чем заняться.

— Михаил Христофорович, а ваш матрос — тот, что из Латвии — ещё на борту? — осведомился я.

— Валдис-то? — «Врунгель» перебрал ладонями штурвальное колесо, немного меняя курс. — здесь, куда он денется! Отсыпается, небось, в кубрике, после погрузки, ему ещё вечернюю вахту в машинном стоять. А зачем он тебе понадобился?

— Да так, есть одно дело…. — я сделал пальцами неопределённый жест. — Помнится, Михаил Христофорович, вы говорили, что Валдисподал бумаги на получение российского гражданства? Ну и как, есть у него подвижки, вы не в курсе?

— Было дело. — подтвердил «Врунгель». — Ждёт, дело-то небыстрое. Пока ему в старом, латвийском паспорте штамп какой-то поставили, для временной регистрации. Вроде, не цепляются, хотя, конечно неудобно. У нас по любому поводу бумажками человека обвешают, как барбоску блохами — а ещё твердят о возвращении соотечественников!

Я слушал и кивал. В прошлый раз мы с беглым латышом (хотя, какой он латыш — наш, русский, и родители русские) успели кое о чём условиться — и вот, пришло время узнать, не забыл ли он о наших договоренностях. Дело в том, после недавно принятого в Латвии закона, по которому многим русскоязычным, а, следовательно, неблагонадёжным жителям республики было предложено всерьёз озаботиться сменой места жительства, многие из тех, на кого этот закон распространялся, потянулись на историческую родину. Из документов у этих людей были, как правило, только латышские паспорта да водительские права, утверждённого в Евросоюзе образца. По словам Валдиса, на российской стороне границы их принимали, считай, на веру — натянутые до последней крайности отношения между двумя странами, и без того натянутые, исключали любые запросы на предмет проверки подлинности документов, или установления подробностей биографии их владельца. Это меня и привлекло — если удастся обзавестись комплектом настоящих латышских документов, то можно попробовать легализоваться: подать, по примеру Валдиса, бумаги на получение гражданства, оформить временный вид на жительство — а дальше просто ждать, мирясь с неизбежными неудобствами, вроде невозможности оформить кредит и проблем с медицинским обслуживанием. Ну, это интересовало меня меньше всего — а вот тог, что латвийский паспорт с подобной отметкой позволял, к примеру, открыть счёт в российском банке, оформить кредитные карты, приобрести сим-карту для смартфона, без чего здесь, похоже, не обойтись — это было дело другое. А ещё — можно было попробовать сбыть в ломбарде пару-тройку побрякушек из «пиратского» слада. Я специально захватил несколько с собой — конечно, в ломбарде нипочём не дадут настоящей цены, но тут уж ничего не поделать, придётся смириться.

С Валдисом я побеседовал ещё до прихода на Бесов Нос. Моему появлению он совершенно не удивился — кивнул, протянул ладонь для рукопожатия и тихо, так, чтобы не слышал никто из команды буксира, сказал: «Помню, всё помню, Серёга. Придётся, правда, немного подождать — один мой рижский кореш дней через пять будет в Петрозаводске по своим делам –он и привезёт, так что готовь рыжьё…» Блатные словечки, которые он вворачивал в свою речь, звучали довольно забавно в сочетании с явственно прибалтийским акцентом, к тому же, насколько я мог припомнить, «Врунгель» ни словом не обмолвился о тёмном прошлом своего механика — может, криминальных сериалов насмотрелся? Впрочем, это не моё дело — главное, что Валдис готов был принять в уплату за левые документы золото, а уж что делать дальше — я как-нибудь соображу, тем более, что в паспорте, как сообщил мне Валдис, уже стоит отметка о пересечении границы с Финляндией — как он уверял, самая настоящая, что, несомненно, обойдётся мне ещё в какую-нибудь «пиратскую» бранзулетку. Но дело того стоит — без такой отметки сочинить убедительную сказку для Миграционной службы, куда мне ещё предстоит обратиться, не получится, даже и пытаться не стоит…

В общем, будущее приобретало некоторые очертания — во всяком случае, что-то конкретное уже проступало из тумана, а уж как оно пойдёт дальше, это, как говорят в одном южном приморском городе, будем посмотреть.

«Клевер» успокоительно тарахтел дизелем. Ветер стих совершенно, поверхность озера превратилась в зеркало, по которому разбегались из-под форштевня буксира длинные усы. Небо оставалось светлым, несмотря на то, что стрелки часов (моих прежних, «командирских», с положенным количеством рисок на циферблате) показывали половину двенадцатого. На ост, у самого горизонта, на воде лежало плоское– по опыту прежних плаваний по Онеге я знал, что за ним-то и скрывается узкая полоска суши, на самой оконечности которой, в окружении чахлых сосенок высится белая башенка маяка Бесов Нос…

…А мы уходим. Нам не до земли,

Где в переулках свет подслеповатый.

Любимых наших в рабство увели,

Хотя они ни в чём не виноваты… [1]

Гитара нашлась в одной из пустых палаток — их немало осталось в лагере после того, как большая часть участников фестиваля разъехались по своим градам и весям. В их числе был и Володя со своими подопечными — не прошло и трёх дней после моего возвращения на Бесов Нос, как выводок парусных посудин отчалил от берега и направился к сторону Озёрного Устья, где дожидался буксир, которому предстояло оттащить караван в Москву. Нет, не «Клевер» — «капитан Врунгель» со своей командой остался на Онежском озере вме6сте с двумя десятками волонтёров-реконструкторов, решивших принять участие в работах по созданию нового историко-природного заповедника. Старенький же буксир должен был обеспечивать снабжение, доставлять людей в Петрозаводск и обратно. Зимовать предполагалось в Петрозаводском порту, на суше, на слипах, а когда озеро очистится ото льда — снова включаться в работу. К новому сезону количество волонтёров в будущем заповеднике должно вырасти до полутора сотен человек, и я всерьёз рассчитывал загрести под себя какую ни то хибару — чтобы, когда окажусь здесь в следующий раз, устроиться всерьёз и надолго.

А пока — я растянулся на койке в армейском шатре — спасибо РВИО, обеспечили экспедицию необходимым инвентарём — и негромко наигрывал старую, знакомую ещё с парусных походов, песенку.

…Окончен срок береговых работ,

Встаёт рассвет у края волнолома.

Спешит от борта к берегу вельбот,

Увозит тех, кто остаётся дома…

В кои-то веки мне было совершенно нечем заняться. Окрестности Бесова Носа исхожены и обследованы; астролябия, прихваченная с собой по совету мастера Валу — та самая, полученная ещё от Зирты — настроена на координаты маяка, для чего пришлось выпросить у коменданта лагеря вёсельную лодку якобы для рыбалки. Это был мой запасной вариант, на тот случай, если я по каким-то причинам не успею на рандеву с «Клевером» — в Москве может случиться всякое, и не хотелось бы из-за каких-нибудь дурацких обстоятельств застрять здесь насовсем. Вообще-то я не планировал выбираться дальше Петрозаводска — но и не исключал вовсе такой возможности. На этот случай мы с Валуэром заранее договорились, что если он не встретит меня в условленное время в условленном месте, то будет ждать сигнала через астролябию — в точности как в тот раз, когда он впервые забрал меня с Онеги. Настройка прибора не вызвала никаких трудностей — я проделывал эту операцию уже во второй раз и нисколько не сомневался, что всё сделаю правильно.

…Сейчас тяжёлый развернется рей,

Рванётся марсель трепетно и люто,

И разнесут орудья батарей

Тугой удар прощального салюта…

Что ж, решения приняты, и хоть сделать поворот на шестнадцать румбов пока ещё не поздно, я не собирался этого делать. Этот мир уже не мой и вряд ли им станет когда-нибудь моим — одного осознания того, что где-то рядом ходят сильно постаревшие друзья и знакомые, с которыми я больше никогда не смогу связаться, более, чем достаточно для того, чтобы никогда больше не обрести душевного равновесия. Я честно обзвонил всех, кто значился в моей записной книжке, но ни разу не добился успеха — то ли номера сменились, то ли люди перебрались на другие квартиры, покинули страну, а то и вовсе этот мир. А ведь есть ещё и родители — возможно, они ещё живы, хотя и сменили место жительства… о них тоже забыть? Конечно, можно продолжить поиски — возможности к тому имеются, и немалые, они социальные сети, столь популярные здесь, чего стоят! Вот только — зачем? Что я скажу тем из прежних знакомых, кого сумею-таки разыскать, чтобы они мне поверили? А даже если и поверят — о чём я буду с ними говорить? Это уже совсем другие люди, со своим жизненным опытом, с другими интересами, заботами, непонятными и чуждыми мне. Бессмыслица, полная бессмыслица, даже и думать об этом не стоит, чтобы не изгрызть себя бессмысленными упрёками. Если уж решился рвать нити, то надо делать это решительно и сразу, как санитар отрывает присохший к ране бинт — мгновение боли и облегчение.

…Мы не ответим, порох сохраняя,

Пускай лежит он, твёрдый и зернистый,

До той поры, когда сигнал огня

Нам протрубят тревожные горнисты…

Я отложил гитару и привычно закинул руки за голову. Нет, не всё так уж безнадёжно, и один телефон мне всё же ответил. И — несомненный знак свыше, — это был, наверное, единственный из прежних моих друзей, приятелей и знакомых, кто, пожалуй, и мог бы не просто выслушать мою невероятную историю, но и отнестись к ней достаточно серьёзно. Я понимаю, людям свойственно меняться, тем более, за тридцать лет — но только не в таких вот вещах, составляющих основу их натуры.

Я вышел из палатки наружу. Погода портилась, со стороны озера на плоские серые каменные плиты, которыми был устлан берег, накатывались волны. Тоскливо, перекрывая их немолчный гул, кричали чайки; свинцовые тучи нависали над Бесовым Носом, грозясь придавить его своей тяжестью, у длинного, сколоченного из свежеструганных брёвен и горбыля пирса волна била моторки и стоящий рядом с ними «Клевер». И посреди всего этого, между водой, землёй и небом, буравил серую хмарь маяк.

Первые капли дождя, уже не по-летнему стылые, обожгли лоб и щёки, но я и не подумал уходить в палатку — наоборот, закинул голову, подставив лицо низким облакам. Быть может, я сумею стать настоящим Лоцманом, ведущим суда через таинственный лабиринт Фарватеров; быть может, сгину где-то в окраинном мире, даже не оставив по себе записей в Зале Реестра. Но одно я знаю точно: я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду сожалеть о принятом решении. Как бы оно не обернулось, прежняя, земная жизнь закончилась, и нет для меня другого ориентира в будущем, чем этот острый, проникающий сквозь все измерения, сквозь все завихрения пространства-времени свет, отражённый от зеркальных линз маячного фонаря…

Сентябрь-октябрь 2023 г., Москва.

[1] Владислав Крапивин.