Конец мая 1453 года. Вот уже два месяца длится великое противостояние между немногочисленными защитниками Константинополя и огромной турецкой армией, осаждающей город. В городе понимают, что если турки отступят, это будет чудо, и что оборона, которая пока держится, очень хрупка, а на исход дела может повлиять любой пустяк. Каждый, будь то юный Тодорис Кантакузин, мальчик Иоанн Сфрандзис или почтенная мать семейства Мария, своими поступками может помочь городу или нечаянно приблизить его падение. Что делать? Как не совершить ошибку? Но чего уж точно не следует делать, так это молиться о чуде вместо того, чтобы своими руками помочь чуду совершиться...
Последние дни Константинополя. Ромеи и турки
Автор: Лыжина С.С.
Издательство: "Вече"
Серия: Всемирная история в романах
Год издания: 2021
ISBN: 978-5-4484-2346-8
Кол-во страниц: 288
Формат книги: 84х108/32; твердый
Последние дни Константинополя
Книга первая
Пролог
Закатное солнце било прямо в глаза. Протяжно ревели боевые турецкие трубы, глухие удары в барабаны задавали ритм. Эта музыка, придававшая бодрости турецким воинам, на их противников нагоняла тоску.
Глядя на турецкие позиции в просвет между зубцами Малой оборонительной стены, юный Тодорис Кантакузин видел только золотой солнечный диск с десятками лучей, которые стремились во все стороны и очень мешали разглядеть то, что более важно. Землю покрыла мгла. В этой мгле были едва различимы стволы турецких пушек, поставленные на деревянные опоры без колёс. Вокруг пушек суетились сотни людей, чёрных букашек - одна тёмная шевелящаяся масса.
Тодорис не видел, а скорее угадывал, что очередную пушку разворачивают, заряжают, но не понимал, куда турки наводят орудия. Невозможно было хотя бы примерно предугадать, куда в следующий раз полетит гранитное ядро. Нужно ли самому Тодорису переместиться больше вправо или влево относительно своего нынешнего положения.
Вот от самой большой пушки отхлынула толпа. Значит, орудие готово стрелять. К запалу поднесли огонь. Раздался грохот, подобный раскату грома, а в следующие мгновения - новый грохот, но уже подобный камнепаду в горах. Ядро ударило в оборонительную стену, разлетелось на осколки, но и сама стена начала рассыпаться: огромный кусок кладки вместе с двумя зубцами медленно пополз вниз и гулко ударился о землю, подняв тучу пыли. Оборонительная стена обвалилась в семи шагах справа от Тодориса, который только и мог, что закрыться рукой от наступающего пыльного облака, но это, конечно, не помогло. Он ненадолго закашлялся, а затем сплюнул.
Ненавистная турецкая музыка продолжала играть. Кажется, трубы и барабаны уже давно боролись друг с другом. В самом начале этого бесконечного дня они звучали согласно, но теперь трубы всё больше отставали, а барабаны как будто подгоняли их. Трубы стонали: у нас больше нет сил, мы не можем. Барабаны сыпали удар за ударом: давай, не ленись, быстрее. И они побеждали, потому что трубы иногда замолкали вовсе, а турецкое войско продолжало шевелиться, повинуясь барабанам.
В очередной раз пришла мысль заткнуть уши, спуститься со стены и отойти подальше, но Тодорис не мог показать малодушия. Он имел право уйти, только если и остальные, кто есть на стене, последуют его примеру, но такого не могло случиться. Враги, которым солнце светило не в глаза, а в затылок, отлично видели, противостоит ли им кто-нибудь. Если бы турки никого не увидели, то решили бы, что все или почти все мертвы, и что сейчас самое время атаковать пехотой. Вот почему четыре сотни генуэзцев, облачённых в доспехи, оставались на стене и позволяли себя расстреливать, а вместе с ними стоял Тодорис, сын Андроника Палеолога Кантакузина, самая родовитая мишень на этом участке стены.
Трудно вообразить, насколько велик оказался бы урон среди защитников, будь их не четыре сотни, а хотя бы четыре тысячи. Наверняка многие нашли бы свою смерть, но малочисленность оказалась им на пользу. Люди стояли на стене не кучно. Между одним воином и другим было расстояние в полтора-два десятка шагов. И из-за этого, а также благодаря милосердной воле Бога, турецкие ядра почти всегда пролетали мимо - рушили стену, но не калечили людей.
Правда, с каждым очередным пушечным выстрелом Тодорис всё меньше уповал на Божье милосердие. "Ты герой и совершаешь подвиг", - сказал бы ему всякий житель Города, осаждаемого турками вот уже почти два месяца, но юноша не мог отделаться от мысли, что совершает глупость.
"Станет ли Бог помогать глупцу, который поступает почти как самоубийца? - спрашивал он себя. - А мой отец мог бы поменьше беспокоиться о чужом мнении. Ах, что подумают люди, если великий доместик* Кантакузин поставит младшего сына на должность, не сопряжённую с риском для жизни! Неужели все решат, что отец заботится о сыне? Нет, нельзя дать им повод так думать! А ведь никто не огорчился бы, если б сюда прислали другого, не меня. Что если меня тут расплющит или камнями завалит насмерть? Вот спасибо, отец. Отправил на стену, как агнца на заклание. А вернее - жареного пасхального ягнёночка из меня сделал. Сунул в это пекло, а теперь всех угощает: кушайте, кушайте. Даже тестю моему нет дела, если ягнёночек совсем спечётся".
_____________
* Великий доместик - главнокомандующий сухопутной армией в Византийской (Ромейской) империи.
_____________
И всё же Тодорис немного приукрасил, когда назвал себя пасхальным ягнёночком: он сделался агнцем не с Пасхи, в нынешнем году выпавшей на первое апреля, а неделей позже. Именно тогда венецианец Катарино Контарини, который вместе с отцом Тодориса оборонял от турок юго-западный угол городских стен, решил, что было бы полезным регулярно получать новости от генуэзца Джованни Джустиниани, оборонявшего другой участок западных укреплений.
Просто назначить кого-то из своих людей на должность связного венецианец посчитал невежливым. Контарини, командовавший венецианскими добровольцами, хоть и не подчинялся великому доместику, но они были "союзниками", а союзники должны действовать сообща. К тому же, когда на счету каждый воин, важна любая мелочь, поэтому Контарини решил посоветоваться, а отец Тодориса подумал, что раз уж появится новый связной, то хорошо бы поддерживать постоянное сообщение ещё и с Феофилом Палеологом.
Отрезок стен, вверенных Феофилу, находился как раз между участком Джустиниани и юго-западным углом, за который отвечали Контарини и отец Тодориса, но разве станет Палеолог (близкий родственник василевса) тратить время на разговоры с кем попало! Вот почему отец Тодориса решил, что наиболее подходящим кандидатом на должность связного станет его младший сын. Уж Кантакузины-то достаточно родовиты, чтобы родственник василевса снизошёл до беседы с одним из них, ведь они и сами - родня василевсу.
Кандидатура считалась особенно подходящей, поскольку Тодорис также приходился зятем Луке Нотарасу, оборонявшему участок стен на северо-западе. Нотарас очень плохо ладил с итальянцами, будь они венецианцы или генуэзцы, а Тодорис так или иначе связывал всех.
Конечно, отец был по-своему прав, заботясь об общем благе, поэтому сын поначалу и не думал роптать, но вскоре оказалось, что должность связного плоха тем, что обязывает подчиняться каждому, кто хоть немного выше по должности. Тебе говорят: "Иди туда", - и ты идёшь вместо того, чтобы ответить: "У меня есть свой начальник. Пусть он мне и приказывает".
Ясное дело, что посылают обычно туда, где есть новости, а новости появляются обычно на тех участках стены, которые сильнее страдают от турок. Вот почему Тодорис уже не в первый раз оказался под обстрелом турецких пушек, а сегодня они с особенным усердием разрушали тот участок стен, который находился под присмотром генуэзца Джустиниани.
Этот участок вообще стал у турецких пушкарей самым любимым. Его обстреливали больше остальных, но сегодня всё стало особенно плохо. Турки только палили из всех орудий, хоть и не пытались прорваться через бреши. Если б пытались, Тодорис обнажил бы меч, сейчас бесполезно покоившийся в ножнах на поясе, и помог бы воинам Джустиниани отражать нападение.
Видеть перед собой очередную рожу озверевшего дикаря вовсе не так страшно, как видеть, что в твою сторону направлено жерло пушки. О! За минувшие недели Тодорис видел перед собой сотню или даже сотни вражеских лиц: он много раз смотрел в глаза тех, кого закалывал мечом, и казалось, что только в момент смерти эти люди начинали по-настоящему осознавать происходящее. На лицах появлялось удивление, сожаление, разочарование. А до этого всякий, кто стремился в пролом, будто не видел перед собой защитников Города, а видел лишь сокровища Города или рай, обещанный всем, кто умрёт в войне с христианами.
Дикари даже не успевали понять, почему их тонкие сабли не могут прорубить чешуйчатый металлический доспех и почему лезвие соскальзывает, а Тодорис давно уже понял, что кожаные турецкие доспехи в большинстве своём не выдерживают прямого колющего удара ромейского меча.
Уже стало привычным ощущение, когда меч проникает во что-то мягкое и идёт вперёд, не встречает препятствий, готовый проткнуть врага насквозь, а затем клинок оказывается будто в тисках. Его поймали и ни за что не хотят отдавать обратно. Враг смотрит вперёд остекленевшими глазами, для него всё кончено, но не для тебя. Ты думаешь только о том, как освободить клинок, потому что если в гуще схватки твой меч оказывается в плену, счёт твоей жизни идёт на мгновения. Ты упираешься в своего недавнего врага - в его уже почти мёртвое тело. Упираешься рукой, а лучше - ногой. Рывок. И клинок освобождается, а ты можешь отразить удар сабли другого турка, уже собравшегося рубануть тебя по верхней части лица, не защищённой ни шлемом, ни кольчужной сеткой.
Бой продолжается, ты делаешь шаг назад или вперёд и вспоминаешь, что под ногами мешанина из камней и тел. Приходит мысль: "Только бы не запнуться и не упасть! Не запнуться и не упасть". Но это лучше, чем прочно стоять на стене, ожидая очередного выстрела турецкой артиллерии.
Оставалось только молиться, чтобы очередное гранитное ядро пролетело мимо. А если бы не пролетело, Тодорису досталась бы самая нелепая и бесполезная смерть из всех возможных - смерть под завалом из камней, ещё недавно составлявших часть оборонительных стен (стен, возведённых, чтобы защищать, а не убивать).
Тодорис снова попытался посмотреть на турецкие позиции, но теперь совсем ничего не увидел. Пыль, хоть и не такая густая, как сразу после обвала, продолжала клубиться в воздухе, заставляя сильно щуриться и скрывая всё, что расположено где-то там, позади пыльной тучи. Да и солнце по-прежнему слепило.
Юноша повернулся к солнцу спиной и посмотрел вверх - на вечернее небо, а также на башни другой оборонительной стены - Большой. Эта вторая стена, последний рубеж в защите Города, была в два раза выше и мощнее Малой, на которой сейчас стоял Тодорис.
Отчего-то вдруг вспомнился тот день, когда пришлось стать зятем Луки Нотараса. Тодорис женился на дочери Нотараса потому, что так сказал отец. Возражать не следовало, ведь для семьи Кантакузинов это оказался очень выгодный брак. Но если бы Тодорис не был таким покорным сыном, то, возможно, не был бы назначен связным и сейчас не подвергался бы такой опасности.
Глядя вверх, он вспомнил, как в сопровождении родственников и толпы музыкантов явился в дом Нотарасов, чтобы забрать невесту, едва видную под белым полупрозрачным покрывалом, и вести в храм. Только-только Тодорис вывел её на улицу, как служанки Нотарасов, высовываясь из окон верхнего этажа, начали осыпать всю процессию лепестками роз, щедрой рукой забирая из корзин. То же продолжалось, когда Тодорис вёл свою суженную дальше, мимо дома. Они уже давно отошли от дверей, а длинный фасад жилища родителей невесты всё никак не кончался, как и дождь из лепестков.
Тодориса это стало раздражать, он недовольно посматривал вверх, когда в последнем окне вдруг показалась молодая служанка, которая улыбалась милой приветливой улыбкой. Ещё до дня свадьбы, когда Тодорис приходил в дом Нотарасов, то мельком видел эту девушку. Она по неизвестной причине одаривала его улыбкой всякий раз, а он не мог не улыбнуться в ответ. Улыбнулся и тогда, когда вёл невесту в церковь. А девушка, засмотревшись на него, совсем забыла, что должна бросать лепестки. Спохватилась уже после, когда Тодорис прошёл мимо, а тот даже пожалел, что на свадьбе ему досталась роль жениха. Будь он одним из гостей, то вернулся бы в дом, поднялся на верхний этаж и, пока все на венчании, попытался бы ухаживать.
"Вот бы оказаться там, а не здесь!" - думал он, глядя вверх. И такая же мысль появилась теперь, при взгляде на Большую стену. Но туда не пройдёшь: все ворота этой стены были заперты. Их всегда запирали на случай, если враг прорвётся за внешний рубеж, то есть Малую стену. Людей не хватало, и если бы враг прорвался, защищать ворота Большой стены оказалось бы просто некому. Значит, Большой стене следовало "защищать себя самой".
Запирать ворота предложил Джованни Джустиниани, тот самый генуэзец, на позициях которого сейчас находился Тодорис. И юноша в очередной раз подумал, что отчасти понимает своего зятя Луку Нотараса, который не мог слышать про Джустиниани.
"То, что он предлагает, похоже на безумие, - часто повторял Лука, - и мне прискорбно сознавать, что мой господин василевс так слепо доверяет безумцу. Этот папист, - так Лука называл всех католиков, а Джустиниани был католиком, - нас погубит!"
За минувший день Тодорису не раз хотелось подойти к Джустиниани, то и дело мелькавшему среди своих воинов, и предложить: "Давайте уйдём за Большую стену. Уйдём и подождём, пока турки прекратят стрелять. Мы несём бессмысленные потери. Уже несколько человек ранено". Но на это последовал бы ответ: "Кто же тогда станет защищать Малую стену?" Ведь именно Джустиниани в своё время объяснял Тодорису, почему люди вынуждены стоять под обстрелом турецких пушек: "Если турки увидят, что на Малой стене никого нет, то сразу кинутся на приступ, а мы не успеем выйти к ним и остановить их. Значит, нам придётся оставаться здесь".
Меж тем ещё одна пушка оказалась готова для стрельбы. Тодорис не видел это, а просто услышал гром, а затем - камнепад. На этот раз выстрелили где-то далеко, а один из воинов-генуэзцев, находившийся на стене, подошёл к юноше-связному и, дружески похлопав рукой в кожаной перчатке по запылённой чешуе доспеха, что-то коротко произнёс. Кажется, выразил уверенность, что выстрел, прогремевший только что, - последний на сегодня.
Тодорис хорошо знал речь итальянцев, мог легко объясниться с ними, но после предпоследнего выстрела, когда рядом обвалилась стена, слегка оглох. Именно поэтому плохо уловил слова другого воина-генуэзца, который поднялся на стену и куда-то позвал. Куда-то вниз. Очевидно, заделывать бреши.
* * *
Внизу, в проходе между Малой и Большой оборонительными стенами, уже сгустился мрак. Тодорис, спускаясь в этот мрак, осторожно ступал по каменным ступеням, опасаясь, что на них может быть какой-то обломок. Не хватало ещё, оставшись целым и невредимым после обстрела, покалечиться, упав с лестницы.
Солнце ещё не до конца спряталось за горизонт. Именно поэтому так хорошо было видно, что неподалёку, шагах в пятидесяти, в Малой оборонительной стене зияет огромная брешь: всё разрушено до основания. Последние лучи закатного солнца, проходя сквозь эту брешь, вызолотили участок Большой стены, теперь досягаемый для них. Серые камни, чередовавшиеся со слоями красного кирпича, светились, как мозаика в Святой Софии, но любоваться на эту красоту было некогда.
Следуя примеру генуэзцев, ведших себя подобно деловитым муравьям, Тодорис взял один из многочисленных мешков с землёй, сваленных кучами повсюду, потащил его к пролому и передал "каменщикам", которые укладывали эти мешки в некое подобие новой стены. А после притащил им ещё один мешок и ещё, и ещё.
Сумерки стремительно сгущались. Кто-то из генуэзцев зажёг факелы и воткнул в землю, чтобы осветить место "строительства", а Тодорис по привычке насторожился. Вспомнился давний разговор с Джустиниани о том, что факелы могут сослужить плохую службу.
Тодорис, назначенный на должность связного и оказавшийся на позициях генуэзцев, уже через несколько дней усомнился в странной тактике. "Не лучше ли заделывать бреши, не зажигая огня? - спросил он у Джустиниани, чьё лицо в темноте под козырьком шлема почти не различалось. Только кончик носа и подбородок ловили на себе рыжий отсвет. - Если враг захочет пустить в нас стрелы или снова палить из пушек, то в темноте не сможет как следует прицелиться. А из-за этих факелов турки видят нас очень хорошо даже ночью".
"Верно, - ответил на это генуэзец. - Турки нас видят. А теперь представь, что будет, если мы перестанем зажигать факелы. Турки решат, что на стенах нас нет. Решат, что мы ушли. Тогда они сразу кинутся на приступ, не имея страха. А так им страшно встретиться с нами и они не приходят".
Джустиниани постоянно на этом настаивал: надо маячить перед носом врага, дабы враг не подумал, что тебя нет.
Помнится, Тодорис взглянул на своего собеседника с сомнением и даже хмыкнул, а Джустиниани лишь улыбнулся и продолжал: "Конечно, им страшно. Турки боятся нас больше, чем мы их. Они знают, что их во много раз больше, чем нас, но каждый их воин боится нашего воина, боится встретиться с ним в битве один на один. Будь иначе, турки хлынули бы нескончаемым потоком в первую же брешь, которую пробили своими пушками. Нас смыло бы. Так горная река смывает всё на своём пути. Но с нами этого не происходит, потому что враги робеют. Несмотря на всю ярость и решимость, которую ты видишь на их лицах, внутри эти воины вовсе не так решительны. И отступают. Именно потому мы не можем отступить даже на время. Не можем прятаться от них в темноте. Если начнём прятаться, они перестанут нас бояться".
"Чтобы пускать стрелы издалека или нацелить пушку издалека, не нужно смелости", - возразил Тодорис.
Джустиниани снова улыбнулся и похлопал его по плечу: "Зато нужны верный глаз и твёрдая рука. А откуда они возьмутся после изнурительного боя, который длился целый день? Наши враги - люди, а не неутомимые демоны. Им нужен отдых. Поэтому они не пытаются стрелять по нам в темноте".
"Надеюсь, ты прав, и они не демоны в человеческом обличье", - сказал тогда Тодорис, но после разговора прошло несколько недель. И успело случиться много такого, что заставило усомниться в словах Джустиниани. К примеру, турки иногда устраивали ночную стрельбу, а затем - ночной бой, и судьба Города висела на волоске.
Подтащив "каменщикам" очередной мешок с землёй, Тодорис ненадолго распрямился, чтобы перевести дух, и взглянул через пролом на турецкий лагерь. Музыка там не смолкала, но по сравнению с закатным временем темнота сгустилась ещё больше, тоже зажглись факелы.
Огоньки довольно быстро перемещались, но характер их движения не давал подсказки, что происходит. Может, некий турецкий начальник со своей свитой решил прийти и посмотреть на разрушенную пушками стену. Может, в лагере кого-то разыскивали, потому что Великий Турок* потребовал к себе этого человека для доклада. Может, кому-то срочно потребовался лекарь. Ни в том, ни в другом, ни в третьем случае это не имело значения для защитников Города, сейчас занимавшихся восстановительными работами. И всё же что-то в хаотичном движении огоньков показалось подозрительным. Наверное, из-за музыки, которая никак не желала прекращаться, хотя между трубами и барабанами наступил полный разлад.
_____________
* Великий Турок - так европейцы называли султана.
_____________
"Не надо поддаваться страху, - ободрял самого себя Тодорис. - Я должен бояться врагов меньше, чем они боятся меня. Не наоборот. Иначе не выстоять".
Он уже ушёл от пролома в темноту, взял очередной мешок с землёй и начал тащить его, когда услышал до ужаса знакомый грохот, похожий на раскат грома. А затем что-то крупное гулко ударило в Большую стену. Тодорис, тащивший мешок, не успел распрямиться и обернуться. И хорошо, что не успел: дождь мелких острых камней забарабанил по спине. Один камень больно ударил в голову, заставив упасть, но шлем и чешуйчатый панцирь, кажется, выдержали.
Несколько мгновений Тодорис лежал, уткнувшись лицом в мешок, пока не уверился, что каменный дождь прекратился.
Вокруг опять клубилась пыль. Было слышно, как генуэзцы поминают дьявола и шлют проклятия туркам. Большинство факелов потухли, поэтому, когда Тодорис встал и попытался оглядеться, то почти ничего не увидел. В свете факела, который не потух и оставался воткнутым в землю, было видно, что недостроенную преграду из мешков, сложенных возле бреши, разметало. Люди, тоже сваленные с ног, кое-как подымались и отряхивались.
- Все целы? - спросил кто-то из генуэзцев, на что с разных сторон послышалось:
- Да. Да. Вроде бы все.
Вновь зажглись факелы, оказавшись в руках у тех, кто быстрее опомнился после случившегося. В темноте это выглядело так, будто в воздухе летают огненные шары. Летающие шары освещали то кусок кладки, то разбросанные повсюду камни, то порванный мешок, из которого наполовину высыпалась земля, то чью-то фигуру в латах, тяжело поднимающуюся с колен, то чьё-то перепачканное лицо.
Наконец, несколько факелов разом осветили Большую оборонительную стену, в которую - теперь это было совершенно ясно - ударило ядро, выпущенное из турецкой пушки. Поскольку значительный участок Малой стены был разрушен до основания, ядро, не встретив преграды, пролетело дальше, но Большую стену пробить не смогло - лишь оставило на ней вмятину, а само разлетелось на куски.
- Чёрт побери всех турок! - воскликнул один из воинов-генуэзцев. - Эти подлецы даже ночью по нам палят! Целятся на свет!
- Да зачем им целиться? - возразил второй. - Они нацелились один раз ещё с утра и раз за разом били в одно и то же место.
- Ничего подобного! - воскликнул третий. - Пушечные опоры стоят на мягкой земле, а не закреплены на стене, поэтому, когда пушка стреляет, опору заносит то в одну сторону, то в другую, сколько ни подкладывай камней. Ядра летят, куда Бог пошлёт.
- А я тебе говорю, что они стреляют кучно! - настаивал второй. - Поэтому и брешь в Малой стене такая большая. А теперь хотят пробить ещё и Большую стену.
- Я уже объяснял вам: не смогут, - послышался четвёртый голос, но в отличие от первых трёх этот человек говорил как будто с усилием. - Большая стена прочнее и расположена дальше. Ядро достигает её уже на излёте. Силы удара не хватает.
Голос звучал немного странно, поэтому факелы двинулись в сторону говорившего. Это оказался Джустиниани.
- Командир, ты же ранен! - воскликнул кто-то.
Начальник генуэзцев не стоял, а сидел или даже полулежал на земле среди камней и опирался на одну руку, правую. На левую он опираться не мог, ведь она ему не подчинялась, висела плетью: у края кирасы, там, где эта часть доспехов соприкасалась с наплечником, виднелась вмятина, а на пыльные камни медленно капала тёмная густая жидкость. Кровь.
Позднее выяснилось, что один из осколков каменного ядра угодил как раз в щель между латами, пропорол одежду и застрял в теле, но не слишком глубоко.
- Чтобы пробить Большую стену, туркам придётся перетащить пушку поближе, - продолжал Джустиниани. - Поэтому нам надо быстрее заделать брешь в Малой стене. Чтобы турецким пушкарям пришлось начинать всё сначала.
Никто уже не слушал. Все, стоявшие рядом, кинулись подымать раненого, а ещё несколько воинов поспешили к ближайшим запертым воротам Большой стены и принялись стучать, чтобы стражи, стоявшие с той стороны, отпирали:
- Открывайте, бездельники! - громко кричали генуэзцы, а Тодорис думал: "Что же будет, если рана окажется серьёзной? Надо немедленно сообщить отцу. О случившемся обязательно должен узнать василевс, но ведь я не могу сам идти к василевсу с докладом. Надо, чтобы кто-то другой пошёл".
- Слышите, что я сказал? Продолжайте починку стены, - меж тем твердил Джустиниани, но его голос становился всё тише, слабел, а сам генуэзец, опираясь на двух своих подчинённых, еле передвигал ноги.
Тодорис, тоже пробираясь к воротам, слышал, как воины, оставшиеся возле бреши, переговаривались меж собой:
- Что если турки продолжат стрелять всю ночь? Как нам быть?
Очевидно, без Джустиниани здесь ничего не могло делаться, но связному следовало думать не об этом, а о своих прямых обязанностях - доставлять новости, куда надо и кому надо.
Часть I
Ангел на страже
Над Городом взошло солнце. Лазурное небо над синей лентой гор, видневшихся на дальнем берегу Босфора*, было ослепительно ярким. Но ещё ярче сиял белый солнечный диск, медленно поднимаясь выше и выше.
Время от времени на этот диск оглядывались те, кто явился в здание Большого ипподрома, взобрался по каменным лестницам до уровня самых верхних скамей и теперь стоял под сенью галереи, тянувшейся по краю этого огромного сооружения.
_____________
* Босфор - пролив между Чёрным и Мраморным морем. Средневековый Константинополь был ограничен водой с трёх сторон. Заливом Золотой Рог - на севере, проливом Босфор - на востоке и Мраморным морем - на юге. Только с запада была суша.
_____________
Галерея совсем не имела стен. Её кровлю поддерживали два ряда колонн из белого мрамора, и в широких просветах между мраморными столбами можно было обозревать весь Город: черепичные скаты крыш, широкие улицы, тускло блестящие купола церквей, останки акведука, а также пустыри, огороды и пастбища. Лучший обзор могли получить разве что чайки, садившиеся на крышу собора Святой Софии, который величественно возвышался к северу от ипподрома, но на крышу нельзя было так свободно подняться, как на эту галерею. Отсюда чётко виднелись даже оборонительные укрепления, и именно они занимали внимание тех, кто пришёл на ипподром.
Межу колонн толпились почти одни только женщины: молодые и старые, с детьми или без них - все стояли и смотрели кто на запад, кто на юг, кто на восток... То есть на тот участок стен, где сейчас находились их мужья, братья, сыновья, отцы.
Вот уже два месяца в Городе действовало правило, что в светлое время суток женщинам нельзя находиться даже вблизи стен, а на стенах - тем более. Слишком опасно, ведь как только начинало светать, турки, вот уже два месяца осаждавшие Город, начинали очередной обстрел.
Лишь поздно вечером - когда на землю опускалась тьма, а нечестивцы успокаивались, - женщины могли прийти на стены, чтобы принести мужчинам еду, питьё, воду для умывания и чистую одежду. Только вечером наставало время, чтобы перевязать раненых и увезти убитых. А если было необходимо, то женщины помогали в восстановлении стен, за день разрушенных турецкими пушками: таскали камни, землю в мешках. И так до глубокой ночи, а затем уходили, но считали такую ночь счастливой, ведь порой случалось, что турки не прекращали попыток овладеть укреплениями даже с наступлением темноты. Сражение шло при свете факелов и костров, а женщины прятались. Они могли помочь только молитвами.
К счастью, нечестивцы обычно не были так упорны - они давали отдых себе и другим. И тогда женщины жили, как обычно. Вечером они навещали мужчин, после этого помогали им в починке стен, затем шли спать по своим домам, а утром просыпались и шли на галерею ипподрома. Оттуда они издали смотрели на вновь начинающуюся битву, а затем отправлялись молиться в храмах Города.
Знатные женщины, конечно, проводили дни и ночи несколько иначе, но никто бы не сказал, что им живётся легко. Молитва - труд тяжёлый, и раз уж аристократка не таскала камней, она должна была молиться за себя и за тех, кто не молится. Ведь иногда наступали такие дни, когда казалось, что только благодаря молитвам Город до сих пор держится.
Так думали женщины в простых бежевых мафориях*, стоя в проходе между мраморными колоннами и глядя на богачку, которой уже следовало бы направиться в ближайшую церковь. Больше пользы, чем стоять здесь, ведь почти минул девятый час и, значит, скоро должна была начаться служба.
Богачка, красивая, ещё не старая женщина в красном платье и тёмно-синем мафории, смотрела то на северо-запад в сторону залива Золотой Рог, то на юг в сторону моря. Рядом, следя за её взглядом, стоял светловолосый мальчик лет четырнадцати в короткой синей тунике с длинными рукавами, узких жёлтых штанах и бежевом плаще. Ткани одежд мальчика были такими же богатыми, как одежды женщины, и, значит, он был сыном, а не слугой.
* * *
Мария, жена Луки Нотараса, занимавшего должность великого дуки**, стояла на галерее Большого ипподрома и смотрела вдаль, на северо-западную сторону Города, ведь именно там - на стенах возле залива - находились муж и два старших сына. Лишь младший сейчас был рядом.
_____________
* Мафорий - большая четырёхугольная непрозрачная женская накидка, прикрывающая голову, плечи и всю верхнюю часть тела. В нём изображают Богородицу.
** Великий дука (мегадука) - начальник флота, один из высших чинов Византийской империи.
_____________
Увы, та часть оборонительных укреплений располагалась от ипподрома дальше всего, и Мария в очередной раз подумала, что лучше бы Лука находился в другом месте. На совете у василевса все военачальники, участвовавшие в обороне Города, сами выбирали, что будут защищать, и Лука мог сказать: "Я возьму себе средний участок южной стены". Василевс бы согласился, ведь он прекрасно знал, что возле южной стены находится дом Нотарасов. Когда человек хочет защищать свой дом, это понятно и не может вызывать осуждения. Но Лука выбрал участок на северо-западе, примыкающий к заливу, где стоял ромейский флот, а вернее - несколько судов, которые назывались флотом.
Помнится, Мария, только-только узнав об итогах заседания, со слезами спросила мужа: "Почему ты так решил?" - а он ответил: "Я сделал такой выбор, чтобы услужить нашему господину василевсу, и хватит об этом".
Разумеется, благовоспитанная жена ничего не может возразить своему супругу, если он говорит "хватит". Как бы ни была она расстроена и напугана, ей следует замолчать, но со временем Мария увидела в ответе Луки нечто обнадёживающее: если муж ещё держался за свою должность, значит, думал о своей карьере и положении, то есть верил в то, что Город выстоит. А если бы полагал, что всё кончено или почти кончено, то беспокоиться о должности стало бы бессмысленно, и Лука начал бы думать только о спасении собственной семьи и своего имущества.
"О доме можно пока не волноваться", - повторяла себе Мария, но на всякий случай, находясь на ипподроме, обращала взгляд не только на северо-запад, но ещё и на юг. Там, совсем близко, виднелся их с мужем дом. Большое прямоугольное здание, построенное по древним образцам, как и все соседние дома, так что стены были полосатые: слои из серого камня чередовались со слоями красного кирпича, а широкие арочные окна начинались лишь на уровне второго этажа.
Главный фасад, находясь в общем ряду чужих фасадов, смотрел на север, а сама улица была широка, поэтому Мария могла без труда видеть даже входные двери - высокий прямоугольник, отсюда казавшийся чёрным, хотя на самом деле обе створки были выкрашены в зелёный цвет.
По стилю это здание копировало Большой дворец: ансамбль зданий, располагавшийся в конце улицы и примыкавший к восточной стороне ипподрома. Покинутый василевсами, дворец давно превратился в руины, а довершилось разрушение в минувшие полгода, когда Город начал готовиться к турецкой осаде. Камни из стен дворца были использованы для починки оборонительных укреплений.
Полуразобранные стены и останки черепичных крыш выглядели так странно по сравнению с обустроенным домом Нотарасов. Казалось, что с востока идёт некая волна всеобщего разорения и разрушения, и что скоро она захлестнёт даже этот дом. И он станет такими же руинами, как дворец, где посреди парадных залов растут кипарисы, а на месте садов местные жители пасут скот.
Большой ипподром тоже начал приходить в упадок. Никто уже и не помнил, когда здесь последний раз устраивались состязания колесниц, потому что в казне василевса, с каждым годом оскудевавшей всё больше, не отыскалось бы денег на увеселения. Арена заросла высокой травой и даже в щелях каменных скамей уже укоренилась трава и дикие цветы, но само сооружение ещё оставалось крепким. Никто не начал его разбирать и растаскивать, хотя, возможно, просто ещё не нашёлся тот, кто вынет первый камень, а дальше дело пошло бы само собой.
Думать об этом было грустно, и потому Мария снова посмотрела на свой дом, обновлённый всего-то два года назад. Верхушки деревьев, растущих во внутреннем дворе, поймали на себя луч солнца, и этот же луч сделал хорошо видными белых чаек на черепичной крыше - дом находился почти у самого моря. Лишь узкая улочка и оборонительные укрепления отделяли его от берега.
Ту часть укреплений поручили защищать турку Орхану, а Марии пришлось смириться, что их дом защищает нечестивец, волею судьбы вынужденный воевать на стороне христиан. Орхан всю жизнь был изгнанником, и турки, которые сейчас осаждали Город, считали этого человека врагом.
Орхан, за годы пребывания в Городе выучив греческий язык*, не раз уверял василевса, что лишится головы, если попадёт к своим соплеменникам, но многие приближённые василевса полагали, что турок с турками всегда сможет договориться и выторговать себе жизнь.
_____________
* Несмотря на то, что жители Византии называли себя ромеями, а не греками, говорили они всё же по-гречески.
_____________
Наверное, поэтому средний участок южной стены был вверен не только Орхану, но и монахам из нескольких городских монастырей. А может, василевс хотел уравновесить одного нечестивого благочестием многих, дабы Бог не обделил своей милостью южную стену Города... И всё же лучше бы Лука оставался поближе к своему дому, а не возле Золотого Рога.
За минувшие два месяца муж Марии почти не появлялся под родным кровом и старшие сыновья - тоже. В первую неделю, когда эта долгая осада только началась, все трое приходили поздно вечером, уставшие, со следами порохового дыма на лицах. Рассказывать ничего не хотели. Все трое отмахивались от вопросов, набрасывались на ужин, а затем, тяжело поднявшись из-за стола, уходили спать. Рано утром, ещё затемно, они снова отправлялись защищать Город, но на вторую неделю у них уже не стало сил добираться домой, даже верхом.
Ночевать все оставались прямо на стенах, поэтому Мария вместе со служанками запрягала повозку и сама отправлялась в путь, чтобы доставить мужчинам еду, питьё, чистую одежду, принадлежности для бритья или что-нибудь ещё, что им может понадобиться. Ближе к полуночи возвращалась, ложилась спать, а утром начинался очередной день турецкой осады, когда почти всё время слышится отдалённый грохот пушек.
Иногда этот грохот не прекращался даже ночью, ведь случалось, что нечестивцы проявляли большое упорство и не отступали почти до рассвета. Но тогда утро проходило в спокойствии - никто не стрелял. Лишь нынешнее утро стало особенным.
Накануне турки, как обычно, разрушали стены пушками с утра и до темноты. Ночью отправились отдыхать и с началом нового дня опять должны были приняться за разрушительную работу, но - вот странность! - после ночи отдыха не слышалось привычного грохота, а ведь со времени восхода солнца минуло почти четыре часа. Повсюду царила странная тишина. Её слышали и другие женщины на галерее. Некоторые удивлённо переглядывались, но остальные внешне сохраняли невозмутимость.
* * *
Мария стояла на галерее и прислушивалась. Тишина, царившая вокруг, не предвещала добрых новостей, ведь три дня назад Великий Турок созвал очередной совет, где было решено продолжать осаду, во что бы то ни стало. В Городе знали об этом, так как чуть ранее пытались возобновить с турками переговоры, но дело сорвалось из-за решения Турка. Всякий житель, наверное, предпочёл бы нынешней тишине протяжный звук турецких труб, а затем - привычный грохот орудий.
Тишина означала, что турки что-то задумали, и в этой тишине Мария мысленно повторяла имена мужа и старших сыновей: "Лука, Леонтий, Михаил, да хранит вас Бог и избавит от опасностей". А ещё хотелось вспомнить время, когда она видела всех троих при свете солнца, но вспомнить никак не получалось - слишком давно это было. Слишком много времени прошло с начала осады. Днём Лука, Леонтий и Михаил защищали стену, а Мария видела их лишь вечером или ночью. "Хочу увидеть всех троих при свете дня, - думала она. - Когда же это случится, когда кончатся наши мучения? И почему сейчас мне приходится думать не о домашних делах, а о том, почему пушки молчат?"
Меж тем солнце поднималось всё выше и уже начало припекать голову даже сквозь мафорий, но до ипподрома не долетало никаких звуков битвы. Мария посмотрела на стоявшего рядом младшего сына. Она хотела сказать ему, что им нет смысла оставаться и лучше поторопиться в церковь, но тот опередил её вопросом:
- Мама, они не стреляют. Надо съездить к отцу и спросить, почему. Вдруг он знает что-нибудь.
- Яков, ты ведь помнишь, что нельзя, - ответила Мария. - Ты можешь отправиться к нему, только когда стемнеет. А когда стемнеет, мы отправимся вместе.
- Мама, но если ты мне разрешишь, он не будет сердиться, - не унимался Яков. - Если турки не нападают, значит, опасности нет. Со мной ничего не случится. Я возьму лошадь, съезжу к отцу и спрошу, а затем вернусь домой и расскажу тебе всё.
- Нет.
Этим "нет" мать отчаянно старалась удержать сына рядом так долго, как только можно. Будь её воля, она вообще не подпускала бы его к стенам, и Лука поначалу согласился с ней. На семейном совете решили, что Якову лучше оставаться дома, но на вторую неделю осады мальчик взбунтовался. Когда Мария впервые отправилась со служанками на стены, Яков просился поехать тоже - повидать отца и братьев. Конечно, услышал "нет" и потому раскричался, начал топать ногами. Его насильно отвели в его комнату и заперли там. Мария сама повернула ключ в замочной скважине, но запертая дверь не помогла. Яков дождался, пока в доме всё стихнет, затем вынул простыни из прикроватного сундука, сделал себе верёвку и спустился из окна во внутренний двор, а оттуда добрался до входных дверей, поднял засов и выскочил на улицу.
Служанки, оставшиеся в доме, хватились слишком поздно. Когда одна из них прибежала к госпоже и господину, чтобы сообщить о случившемся, поднялся страшный переполох. Лука отправил своих людей искать Якова по Городу, но все вернулись ни с чем.
Ночь прошла без сна и в тревоге, а наутро, когда Мария уже стала терять надежду, младший сын нашёлся сам. Явился к тем же дверям, из которых накануне вечером ускользнул. Весь грязный, но очень довольный. Колени и края рукавов почти чёрные, руки оцарапаны, под ногтями земля, но на лице была полуулыбка, которую не могли стереть ни слёзы, ни упрёки матери.
- В следующий раз я запру тебя не в комнате, а в подвале! - грозилась она, встретив сына у порога. - Господь Всемогущий! Ты хоть понимаешь, как расстроил отца и меня? Где ты был?
- Помогал чинить стены, - невозмутимо ответил Яков. - А до этого собирал на земле турецкие стрелы, чтобы мы смогли вернуть их туркам назад.
- И который участок стен ты чинил?
Яков открыл было рот для ответа, но тут же закрыл. Теперь лицо сделалось серьёзным:
- Не скажу.
- Родной матери не скажешь? Мы тебя по всему Городу искали, а ты...
- Не скажу, потому что ты скажешь отцу и у тех людей, которым я помогал, могут быть из-за этого неприятности.
- Значит, и отцу не скажешь?
- Нет.
Мария устало опустилась на каменную скамью в нише коридора, соединявшего входные двери и внутренний двор:
- Что же мне делать, Яков? А если бы с тобой что-нибудь случилось? На пустой улице на тебя могла напасть стая бродячих псов. Или даже грабители. Ты мог в темноте свалиться со стены. Да мало ли опасностей! В следующую ночь запру тебя в подвале...
- Лучше попроси отца, чтобы он разрешил мне появляться у него на стенах вечером, - всё с той же невозмутимостью ответил сын. - Ведь так я буду под отцовским присмотром. И под твоим. Он согласится.
За минувшую ночь Яков как будто повзрослел на год или на два. Внешне не изменился, но теперь говорил как взрослый, а не как капризный ребёнок, которым был ещё совсем недавно.
Глядя на сына, Мария подумала, что Лука действительно может разрешить ему появляться на стенах. И не придётся никого запирать.
- Хорошо, - сказала она. - Я поговорю с отцом сегодня вечером, но ты больше никуда не пойдёшь и дождёшься его решения здесь, в доме.
Яков кивнул.
- А теперь тебе надо умыться, переодеться и поесть. Голодный, наверное?
Сын кивнул снова.
...Весь день он отсыпался, а вечером проснулся и ходил за матерью по комнатам и коридорам, постоянно напоминая ей, о чём она должна поговорить с отцом и что сказать убедительного, чтобы разрешение было дано.
Вернувшись уже после полуночи, Мария застала Якова дома. Он выполнил обещание и на этот раз никуда не сбежал, но, как видно, ожидая её возвращения, волновался так же, как она волновалась вчера.
- Что сказал отец? - спросил сын прямо с порога, а когда услышал "он согласен", то аж подпрыгнул от радости. Яков не понимал, что мать продолжит бояться за него даже тогда, когда он отправится на стены под её присмотром.
...И вот теперь мальчик просил отпустить его туда при свете дня и одного.
- Нет, - твёрдо сказала Мария. - Ты будешь сопровождать меня в храм, а отец, если сочтёт новость важной и не терпящей отлагательств, сам сообщит нам, почему пушки молчат.
* * *
Мария уже подошла к выходу с галереи и готовилась ступить на широкую каменную лестницу, ведшую вниз, к арене, когда почти столкнулась с другой женщиной - в зелёном мафории, почти полностью скрывавшем фигуру и оставлявшем видным только нижний край жёлтой юбки.
Женщину сопровождали две миловидные темноволосые девочки. Одна - лет пятнадцати, другая - двенадцати, а следом шёл такой же миловидный темноволосый мальчик, ровесник Якова.
Мария сразу же узнала эту женщину - Елена, жена Георгия Сфрандзиса, которого, если верить слухам, василевс ещё до начала турецкой осады назначил великим логофетом*. Василевс скрывал это назначение, ведь некоторые влиятельные придворные выступили бы против, если б услышали официальное объявление. Они полагали, что Сфрандзис - выскочка, который обязан своим возвышением лишь давней дружбе с василевсом, и пусть правитель вправе возвышать друзей, но есть же пределы разумного.
Так считал и Лука. Конечно, прямо он этого не высказывал, но в приватной беседе посоветовал василевсу не идти против двора и назначить друга на должность пониже - сделать великим примикарием**. Сфрандзис узнал об этой беседе, из-за чего между ним и Лукой возникла негласная ссора.
_____________
* Великий логофет - начальник канцелярии василевса, один из высших чинов Византийской империи.
** Великий примикарий - придворный церемонимейстер.
_____________
"Что теперь будет?" - вдруг подумала Мария, которая уже невольно дала понять, что узнала Елену, но поздороваться первой не могла. Положим, назначение состоялось и Елена теперь - супруга великого логофета, но жена великого дуки всё равно выше и согласно церемониалу должна ждать приветствия. "А если Елена сделает вид, что не заметила меня, как мне поступить? Это же будет оскорбление. А мне снести его молча? Притвориться, что ничего не произошло, и мы не встречались?"
Елена, судя по всему, тоже узнала жену Луки Нотараса, но медлила с приветствием. Несколько мгновений, прошедших с момента встречи, казались вечностью, но тут Яков произнёс:
- Яннис! Пойдём, я тебе скажу кое-что.
Яннисом, а вернее Иоанном, звали того темноволосого мальчика, который сейчас стоял на лестнице позади всех - сын Елены и Георгия Сфрандзиса.
Яков и Иоанн дружили - сблизились в минувшие недели - и нарочно не обращали внимания на тайную вражду между семьями. Вот и сейчас вместе помчались вниз по каменным ступеням к арене, а плащи мальчиков - бежевый и фиолетовый - одинаково развевались от быстрого движения.
Будущий разговор явно не предназначался для материнских ушей, поэтому друзья, отбегая подальше, где никто не стал бы подслушивать, уже почти добрались до границы между верхним и нижним ярусом скамей.
- Яков, не убегай далеко! Нам же вместе идти в храм! - запоздало крикнула Мария.
- Хорошо! - послышалось в ответ. Было видно, что мальчики остановились и начали о чём-то оживлённо беседовать, но ни одного слова расслышать было нельзя.
Меж тем между матерями так и не прозвучало приветствий, но после всего случившегося казалось глупо уклоняться от церемоний, поэтому жена Георгия Сфрандзиса произнесла с любезной улыбкой:
- Доброе утро, госпожа Мария.
- Доброе утро, госпожа Елена, - с такой же улыбкой ответила Мария и, чтобы не выглядеть заносчивой, продолжила беседу: - Кто эти прелестные девочки рядом с вами?
Дети не принимают участие в дворцовых церемониях и праздниках, поэтому Мария, часто встречавшая Елену и её мужа, об их детях не знала почти ничего. Лишь знала, что детей двое - сын и дочь - и что для обоих крёстным отцом стал сам василевс.
- Это моя дочь Тамар, - жена Сфрандзиса указала на свою младшую спутницу, двенадцатилетнюю, а затем добавила, указав на старшую: - Это моя воспитанница Анна.
Анна была одета скромно - в синее, почти чёрное платье и белую накидку. А вот Тамар явно баловали. Она была в короткой розовой тунике с длинными рукавами, перетянутой пояском, и фиолетовой юбке, из-под которой выглядывали красные сапожки. Голову покрывала белая вуаль, из-за чего волосы казались ещё темнее, а глаза - ещё чернее. Тамар была весьма похожа на своего старшего брата - настолько, насколько девочка может быть похожа на мальчика, в то же время отличаясь от него.
- Вы раньше бывали на ипподроме по утрам? - Мария чуть отступила назад, чтобы собеседница с девочками могла подняться на галерею.
- Нет, сегодня пришли впервые, - ответила Елена. - Сегодня очень тихо. Не слышно пушек. Вы заметили?
- Да, с самого рассвета полная тишина.
* * *
Яннис вслед за матерью, сестрой и Анной поднимался по каменной лестнице, но, ещё не достигнув верхних ступеней, уже решил, что незачем было идти на ипподром. Ничего отсюда не увидишь. И уж тем более не поймёшь, почему над Городом висит такая тишина.
Мать считала, что тишина - дурной знак, а Яннис не спешил соглашаться, потому что мать также считала дурными знаками всякие глупости. К примеру, сильный дождь, который был в субботу* и помешал крестному ходу. С небес лило так, что улицы превратились в реки и люди просто не могли идти - течение сбивало с ног. Но ведь гроза длилась совсем не долго. Почему никто не продолжил шествие, когда тучи рассеялись? Ведь с окончанием ливня прекратилось и наводнение на улицах. Но нет! Люди сразу решили, что небо не хочет слышать молитв.
Иоанн Юстинианис**, один из военачальников, отвечавших за защиту стен, по такому поводу мог бы сказать:
- Ни одна буря не становится причиной, чтобы больше не выходить в море.
_____________
* Это случилось 26 мая 1453 года согласно запискам венецианца Николо Барбаро.
**Яннис произносит итальянское имя полководца Джованни Джустиниани на греческий лад. Полное имя этого человека было Джованни Джустиниани Лонго. Фамилию он носил двойную. Первая часть (Джустиниани) обозначала принадлежность к семье, вторая (Лонго) - к роду.
_____________
Этот генуэзец был не только военным человеком, но и моряком, так что часто сравнивал жизненные трудности с поведением моря или ветра, а Яннис не только соглашался со сравнениями, но и старался запомнить.
Никто бы не сказал, что Яннис забивает голову глупостями, ведь среди защитников Города устоялось мнение, что Юстинианис "сведущ во всём". Не случайно василевс, когда хотел принять решение, касающееся защиты стен, прислушивался к Юстинианису больше, чем к кому-либо, и не раз говорил, что такого человека послал сам Бог. Казалось, что даже отец Янниса - давний друг василевса - не имеет подобного влияния, но Янниса такое положение дел не возмущало. Он считал, что человек, "сведущий во всём", получает знаки уважения заслуженно и даже заслуживает большего.
Генуэзец с первых дней пребывания в Городе показал себя необыкновенным военачальником, который способен совершать невозможное. Он был как святой Георгий в сияющих доспехах, который когда-то освободил один город от дракона, а теперь явился, чтобы спасти другой город от другого зла. Именно потому Яннис очень гордился, что сумел познакомиться с Юстинианисом лично.
Это случилось в последнюю декаду января. Именно тогда в залив Золотой Рог вошли два больших грузовых корабля, и к жителям Города вернулась надежда, что турки, которых вскоре ожидали увидеть под стенами, будут побеждены. Символом надежды стали генуэзские флаги - прямой красный крест на белом фоне, упирающийся концами в края полотнища. Этот крест назывался крестом святого Георгия - именно под такими флагами явилась долгожданная помощь от христиан, живущих за пределами Ромейской империи, и оба корабля принадлежали Юстинианису.
Несмотря на пасмурную погоду встречать корабли вышла половина Города, и Яннис тоже пошёл - вместе с отцом, который взял его с собой. Они стояли на широкой каменной пристани в кругу сановников, почти рядом с василевсом. Дул сильный холодный пронизывающий ветер, но Яннис не хотел схитрить и укрыться от этого ветра в толпе, за чужими спинами. Ведь тогда стали бы плохо видны корабли, вплывающие с просторов залива в гавань, и не удалось бы разглядеть некоего человека в латах, гордо стоявшего на носу первого из судов.
Даже с большого расстояния было заметно, что человек этот рослый и крепкий, а когда он сошёл на берег и встал перед василевсом, то оказалось, что гость выше василевса почти на целую голову. Юстинианис явно принадлежал к тем силачам, которые голыми руками гнут подковы и показывают другие чудеса. Неудивительно, что он так спокойно стоял на палубе, не боясь сильного ветра, а позже оказалось, что этот генуэзец не боится вообще ничего.
Он привёл с собой ещё четыреста латников, не считая команду самих кораблей, а ещё привёз всякие механизмы, применяемые на войне, которые Яннис на следующий день (с отцовского разрешения) ходил осматривать, когда их выгружали. Он пытался угадать назначение того или иного, пытался спрашивать у людей, занимавшихся разгрузкой, но не знал их языка, а на языке жестов получалось плохо.
К тому же люди были заняты, не хотели отвлекаться, и тогда Яннис принялся им помогать. Улучил минуту, схватил большой моток толстой верёвки, не уместившийся в руках у одного из генуэзцев, и понёс туда же, куда все шли.
Помощь была оценена: теперь Янниса пустили на судно и указывали, что брать. И он послушно хватал, и нёс на ту или иную часть каменной пристани, и так увлёкся, что не сразу услышал, когда его, находящегося на палубе, окликнули на его родном языке:
- Эх, мальчик! Ты что здесь делаешь?
Добровольный помощник оглянулся. Перед ним был сам Иоанн Юстинианис, и теперь получилось разглядеть его получше, чем вчера. Яннис обратил внимание на гладко выбритое обветренное лицо с жёсткими чертами, на тёмные короткие кудрявые волосы и на широкий чёрный берет, а также - на простой бордовый плащ из шерстяной ткани, нижний край которого был закинут на плечо.
Казалось бы, ничем не примечательная внешность (за исключением того, что Юстинианис и вправду был великаном), но Яннис особо отметил не лицо и не одежду, а манеру держаться. Этот человек очень твёрдо стоял на ногах, как будто прирос к палубе. Казалось, даже самый жестокий шторм не сможет сдвинуть его с места, если бы всё происходило далеко в море.
Меж тем палуба ощутимо покачивалась под ногами Янниса - он ещё не научился стоять на ней твёрдо, потому что никогда не плавал на кораблях. Не так давно отец обещал взять его в путешествие в Морею* и на Кипр, но планы расстроились из-за турок, а теперь приходилось стыдиться своей неуклюжести.
_____________
* Государство на Пелопонесском полуострове.
_____________
- Разве я нанимал тебя? - спросил Юстинианис. Его глаза слегка щурились и смотрели очень внимательно, заставляя смутиться, но Яннис, за мгновение до этого опустивший голову, теперь снова посмотрел на собеседника. Выдержав пристальный взгляд, мальчик с достоинством ответил:
- Я помогаю просто так. Разве вам помощь не нужна?
Генуэзец молчал, не выказывая неудовольствия, поэтому Яннис ещё более смело продолжал:
- Вы приехали помочь нам как друзья, а если так, то мы должны помогать вам. Мы будем делать общее дело.
- Верно. - Юстинианис улыбнулся. - Кто твой отец?
- Георгий Сфрандзис.
- А как тебя зовут, мальчик?
- Так же, как и тебя, - ответил Яннис. - Меня зовут Иоанн.
- Раз тебя зовут, как меня, значит, ты - Джованни, - снова улыбнулся генуэзец. - Хорошо, Джованни. Если хочешь помогать, то помогай.
Юстинианис развернулся и пошёл прочь. Яннис продолжил работать на разгрузке, но с тех пор, раз уж его имя запомнили, считал себя вправе иногда прийти к Юстинианису и задать вопрос. И получал ответы! И чем больше росла слава этого генуэзца в Городе (а за последующие месяцы она увеличилась многократно), тем более удачливым считал себя Яннис. "Я знаком с
Вот и сейчас очень хотелось вместо того, чтобы идти с матерью, сестрой и Анной в церковь, просто отправиться домой и провалиться в сон. Ведь вечером Яннис как всегда собирался идти и предложить свою помощь защитникам Города, под ответственностью которых находился средний участок западных укреплений.
Эти люди за целый день уставали сражаться с турками и заделывать в стенах бреши, созданные турецкими пушками. Вот почему, когда турки отступали и канонада стихала, участвовать в починке стен следовало даже мирным людям. А иначе у защитников могло на следующий день не найтись сил на битву. Вот почему Яннис приходил. А ещё потому, что Юстинианис однажды сказал:
- Если хочешь помогать, то помогай.
* * *
Вот уж не ждал Яннис, отправляясь на ипподром, встретить там Якова! Правда, в последнее время они часто сталкивались в неожиданных местах, и даже в первый раз было так же - оба просто столкнулись лбами, когда полтора месяца назад в одну из ночей помогали чинить западные стены, порушенные турками прошедшим днём.
Ночью, несмотря на зажжённые факелы, бывает трудно не столкнуться с кем-нибудь, вот и Яннис с Яковом, потянувшись за одним и тем же мешком с землёй, который надо было тащить к бреши, наткнулись друг на друга.
Каждый из двоих сразу понял, что повстречал кого-то из благородного семейства, однако никто не стал вдаваться в расспросы. Оба просто продолжили ворочать мешки, перекидываясь лишь отдельными словами, самыми необходимыми.
Лишь тогда, когда Яков вместо того, чтобы передать очередной мешок "каменщикам", попытался сам уложить его в восстанавливаемую стену, Яннис решил вмешаться:
- Не надо. Не возись. Только силы потратишь.
- Отстань, - буркнул Яков.
- Нужно класть ровно. А если положишь криво, мешок упадет, - настаивал Яннис, который работал здесь уже не первый день, а вот новый приятель, судя по всему, пришёл в первый раз.
- Я положу ровно, - сквозь зубы процедил Яков, которому пришлось поднимать ношу над головой, ведь стена уже выросла высоко.
Наконец, мешок удалось пристроить. Он начал было сползать вниз, но Яков подпрыгнул и, толкнув обеими руками, вогнал его на место:
- Вот! Я же говорил!
- Да, получилось, - удивлённо согласился Яннис, но в следующее мгновение ринулся вперёд и, плечом оттолкнув Якова, упёрся обеими руками в мешок, который опять начал сползать и непременно свалился бы Якову на голову.
- Не получилось, - вынужденно признал Яков, а в следующее мгновение раздался мужской голос с итальянским выговором:
- Эй, вам обоим делать нечего? Тащите ещё мешки! Хватит тут баловаться.
Злосчастный мешок, подхваченный кем-то сверху, как будто взлетел и занял полагающееся место, а Яннис и Яков, предпочтя не разглядывать "каменщика", который их обругал, поспешили прочь, за новой ношей.
По дороге они узнали имена друг друга, а затем посыпались другие вопросы. Оказалось, что Яков (в отличие от Янниса) здесь без спросу и что нарочно сбежал из дома, чтобы помочь.
- Ого! А ты молодец! - восхитился Яннис. - Но почему твой отец не разрешает тебе здесь быть? Мой мне разрешил. Он думает, что я могу попасться на глаза василевсу. Почему твой так не думает?
- Отец думает, что Юстинианис слишком смело распоряжается и отдаёт приказы людям, которым не имеет права приказывать, - вздохнул Яков. - Поэтому меня сюда точно не отпустили бы. Отцу бы не понравилось, что я делаю что-то для Юстинианиса.
- Юстинианис просто хочет, чтобы все делали общее дело, а не каждый своё, - заметил Яннис.
- Я знаю, - досадливо произнёс Яков.
- Юстинианис говорит, что мы победим, только если все поймут, как важно помогать друг другу, - всё больше распалялся Яннис.
- Он прав, - будто нехотя кивнул Яков.
- Юстинианис сражается за всех нас, так почему же другие не должны ему помогать? - не унимался Яннис.
- Отец говорит, что Юстинианис старается не ради нас, а потому что василевс обещал подарить ему остров Лемнос, если турки отступят, - в очередной раз вздохнул Яков.
У Янниса даже глаза расширились от возмущения, что кто-то может говорить такую неправду:
- Что? Нет! Он сражается не за остров! Когда он приехал к нам, ему никто ещё остров не обещал.
- Да, не обещал, - согласился Яков, но явно не хотел называть собственного отца неправым, поэтому продолжал: - Отец тоже говорит, что Юстинианис сначала не ради острова к нам приехал. Отец говорит, что Юстинианис наверняка совершил много грехов и решил их искупить на войне с турками, но когда получил обещание на счёт остова, то теперь захотел этот остров заслужить.
- Погоди-ка... твой отец - не Лука Нотарас?
- Да, он. - Яков нахмурился. - Как ты догадался?
- Прости, но я не знаю никого, кто ещё мог бы сказать столько плохого о Юстинианисе.
- Да, они враждуют, - согласился Яков, а в следующую минуту с удивлением узнал, что и сам сошёлся с врагом семьи:
- А знаешь, кто мой отец? - спросил Яннис. - Георгий Сфрандзис.
Приятели внимательно посмотрели друг на друга, но вскоре заулыбались, а затем засмеялись.
- Вот так встреча! - продолжая улыбаться, сказал Яков.
- Да. Драться будем? - также улыбаясь, спросил Яннис и уже серьёзно добавил. - Если хочешь, я никому не скажу, что видел тебя здесь.
Ближе к рассвету Яков обещал, что снова придёт чинить стену, но в следующую ночь так и не пришёл. Яннис быстро махнул на нового приятеля рукой (что взять с этих Нотарасов!), однако вскоре повстречал Якова на улице днём. Яков сказал, что теперь получил разрешение бывать на стенах - только на другом участке, на северо-западном, вверенном Луке.
- По ночам я теперь там, но днём мы можем видеться.
Приятели тут же договорились вместе отправиться к центральному участку западных стен, чтобы послушать, как турки стреляют. И пусть приближаться к стене в светлое время суток запрещалось, но ведь можно послушать битву издалека.
Идти пешком до западных стен было далековато, поэтому Яков предложил взять лошадей. Он тайком провёл Янниса в свой дом, а затем - на конюшню.
Это оказалось настоящее приключение в доме "врага": Яннис понимал, что Лука Нотарас никогда не позовёт в свой дом никого из Сфрандзисов. Лошадь (которую, чтобы не привлекать внимания, пришлось седлать прямо в деннике*, а не выводить на открытое пространство) можно было считать почти краденой. Однако Яков уверял, что приятелю ничего не грозит:
- Ты же её вернёшь. А если что, я скажу, что сам тебе предложил.
Яков как младший сын вряд ли имел право распоряжаться в отцовском доме, но когда оба приятеля вывели осёдланных лошадей на улицу, Яннис перестал об этом беспокоиться. "Уже не поймают", - подумал он, хотя, отъезжая от дома Нотарасов, кажется, слышал за спиной нарочито строгие крики некоей молодой служанки:
- Эй! Вы куда? А ну вернитесь! Я скажу госпоже!
Затем Яннис и Яков быстро проехали через весь Город и, остановившись в некотором отдалении от ворот Святого Романа, прислушивались к грохоту турецких пушек. Лошади вздрагивали и прижимали уши, но приятели предпочли не спешиваться: из седла было лучше видно, как с внешней стороны стен поднимаются клубы пыли или дыма.
А затем оба увидели, как огромное гранитное ядро прилетело с турецкой стороны и шмякнулось в поле. Оно перелетело через стены, чуть задев зубцы, затем ударило в мягкую вспаханную почву, подняло тучу комьев земли, но и тогда не остановилось, а проехалось по полю, оставив за собой глубокую канаву, и лишь после того замерло.
Разумеется, Яннис и Яков приблизились - оценить размеры каменного шара. Он был такой, что руками не обхватишь! Вне всякого сомнения, это ядро было выпущено из той огромной пушки, которая стояла напротив ворот Святого Романа. Самая большая пушка в турецком войске! Главная среди них!**
_____________
* Денник - огороженное пространство в конюшне, достаточно просторное, чтобы лошадь могла не только стоять, но и лежать там.
** Позднее в трудах историков она стала известна под названием Базилика.
_____________
- Наверное, они пытаются стрелять по треугольнику, - задумчиво произнёс Яннис. - Юстинианис мне говорил, что от пушек больше толку, если сначала выстрелить два раза ближе к основанию стены, а затем ещё раз ближе к верхнему краю, чтобы от выстрелов получился треугольник. Тогда сразу рухнет большой кусок укреплений. Но турки часто промахиваются, когда пытаются нарисовать этот треугольник. Ядро не попадает по верху стены, а перелетает.
Остаться возле стен дольше не получалось. Приближался вечер, а Яннису ещё надо было попасть домой к ужину, чтобы затем уже пешком вернуться к этим самым стенам и помогать в восстановлении порушенного турками.
Приятели (а вернее - уже друзья) расстались недалеко от дома Нотарасов, и Яннис отправился ужинать, а Яков - объяснять, почему взял лошадей без разрешения. Как видно, объяснение вышло не очень толковым, потому что на другой день съездить к стенам уже не получилось, но Яннис и Яков продолжали время от времени встречаться в Городе, вместе бродили по улицам, делились новостями о войне. И даже на турецкий флот, который с конца апреля занял часть залива Золотой Рог, ходили смотреть вместе.
Особенно много поводов для обсуждения было в мае, когда турки стали очень упорны и всё время нападали со стороны западных стен, то есть со стороны суши, а не там, где Город был окружён водой. Два раза враги прорывались в город ночью через бреши в оборонительных укреплениях. А ещё - постоянно пытались сделать под укрепления подкоп. Затем Великий Турок построил деревянные башни на колёсах и с помощью этих механизмов хотел штурмовать Город. Туркам почти удалось завалить ров и придвинуть одну из башен к оборонительным стенам совсем близко, но один из людей Юстинианиса кинул под эту башню бочонок с порохом. Порох взорвался, и башня разлетелась на мелкие куски, а остальные башни сами отодвинулись прочь от стены, чтобы не повторить эту участь.
На прошлой неделе враги снова взялись за подкопы, а Великий Турок (наверное, из-за своего особого коварства) вдруг затеял переговоры о мире. Пока ромейский посол выслушивал условия, турецкие воины продолжали рыть очередной подкоп, что вряд ли могло помочь установлению доверия.
Наверное, Великий Турок хотел просто посмеяться, потому что превратил переговоры в издёвку. В Городе надеялись, что условия мира можно хотя бы обдумать, но Великий Турок предложил такое, что василевсу даже обдумывать не имело смысла, а только отвергнуть с негодованием.
И вот теперь появился новый повод для обсуждения - странное затишье после вчерашнего обстрела, так что друзья очень удачно повстречались на ипподроме, куда явились сопровождать своих матерей.
- Яннис! Пойдём, я тебе скажу кое-что, - сразу начал Яков, а Яннис был только рад для обсуждения отойти подальше от женщин - особенно от пятнадцатилетней Анны, которая полгода назад отчего-то решила, что Яннису самое время в неё влюбиться. Он старался на неё не смотреть и не становиться с ней рядом, но Анна всё равно ловила каждый случайный взгляд, брошенный на неё, и таинственно улыбалась. Даже турецкая опасность не мешала этой дурацкой игре!
Впрочем, Яннис тут же забыл думать о глупостях, когда услышал, о чём Яков собрался просить.
- Поговори с Юстинианисом. Спроси у него, почему пушки молчат.
Пусть Яннис был знаком с генуэзцем довольно коротко, это было не то знакомство, когда можно прийти и поговорить запросто в любое время. Следовало иметь вескую причину, и потому Яннис обрадовался, что она нашлась, но, тем не менее, не подал вида. Следовало всё обдумать.
Сын Георгия Сфрандзиса сосредоточенно слушал Якова Нотараса, предлагавшего рискованное дело, в котором сам Яков не подвергся бы никакому риску, но зато Яннис, хоть и мог быть наказанным, получал предлог, чтобы сбежать.
- Может, турки решили совсем не нападать сегодня? Спроси, - настаивал Яков. - Юстинианис наверняка знает.
- Он всегда всё знает, - ответил Яннис, но добавил: - Лучше я пойду после церковной службы. Мать будет расстроена, если я не провожу всех в храм, как обещал, и пропаду надолго. Может, лучше, если ты всё же попытаешься уговорить свою мать? Она уступит.
- Нет, она упёрлась, - ответил Яков. - Не хочет отпускать меня на стены. - На мгновение он посмотрел куда-то в сторону. - И... даже если она разрешит и отпустит меня к отцу, я не уверен, что отец что-то знает. Юстинианис точно знает и, наверное, уже многим военачальникам рассказал, но мой отец ни за что не станет с ним говорить.
- Они опять поругались? - сочувственно спросил Яннис.
- Да, - вздохнул Яков. - Поэтому будет лучше, если ты пойдёшь к Юстинианису, а не я - к отцу.
- Но как же мои сестра и мать... и Анна? - разговор начал двигаться по кругу.
- Я скажу им, чтобы тебя не ждали, и от твоего имени попрошу у них прощения, - хитро улыбнулся Яков, а Яннис, у которого уже напрочь пропало желание идти в храм, кивнул.
* * *
Сын Георгия Сфрандзиса очень надеялся, что Юстинианис по-прежнему на своём посту, хотя вчера случилось несчастье - командира генуэзцев ранили.
Наверное, мало кто счёл бы ранение удивительным. Скорее уж следовало считать чудом, что ничего подобного не случилось раньше. Только Божьим вмешательством можно было объяснить то, что человек, постоянно подвергавший себя опасности, так долго не получал даже лёгких ран. Предводитель генуэзцев принимал участие в смелой вылазке, когда венецианцы и генуэзцы пытались сжечь турецкий флот в заливе Золотой Рог, но потерпели неудачу и потеряли около сотни убитыми. К тому же Юстинианис вот уже почти два месяца со своими людьми защищал самый опасный участок западных стен.
Под ответственностью Юстинианиса находился отрезок между Шестым и Седьмым холмом*, где в низине протекала речка Ликос. Речка текла по равнине, расстилавшейся перед Городом, а затем ныряла под стены и продолжала течь уже в черте Города, снабжая его водой. На отрезке также было трое ворот: Харисийские, Пятые военные ворота и ворота Святого Романа. Вот почему эта часть стен, где находилось аж четыре входа почти рядом друг с другом, считалась самой уязвимой.
_____________
* Константинополь, как известно, стоял на семи холмах.
_____________
Конечно, укрепления строились с умом, так что имели три линии обороны: ров, Малую стену и ещё одну - Большую, которая была в два раза выше и мощнее Малой. Но место всё равно считалось слабым. Вот почему его защиту поручили Юстинианису. Такое дело василевс не мог доверить больше никому!
Турки своими пушками разрушали этот участок стен всё сильнее, и в итоге Юстинианису стало невозможно оставить укрепления без присмотра даже на время. Командир генуэзцев почти поселился там. Ядра - особенно от исполинских пушек - причиняли очень заметный урон, но к счастью, большие пушки не могли стрелять чаще шести-семи раз в день и почти всегда промахивались. А как только в Малой стене появлялся пролом, Юстинианис приказывал своим людям бежать туда и заваливать дыру мешками с землёй или отгонять турок, стремившихся проникнуть за стену.
Это было совсем не просто, ведь к пролому устремлялась толпа турецких воинов, которые порой атаковали так упорно, что ров перед Малой оборонительной стеной заполнялся их трупами доверху за несколько часов. Яннис никогда сам этого не видел, но верил рассказам. И представлял себе, как Юстинианис под дождём из стрел и под ураганным натиском турецкой пехоты защищает Малую стену, поражает мечом очередного турка и тело падает в ров, а сам Юстинианис при этом остаётся крепко стоять на ногах, ведь никакие бури ему не были страшны.
Ближе к вечеру отгонять турок становилось легче. А после наступления темноты они уходили сами, и тогда наставала очередь мирных жителей помочь с ремонтом стены. До рассвета всё следовало укрепить как можно лучше, в том числе врыть колья позади заграждения из мешков, чтобы новый выстрел пушки всё не разметал. Рук не хватало. И Яннис среди других мирных жителей Города приходил помогать.
Отец не возражал. Думал, что это даже полезно, если сын, занятый важным делом, случайно попадётся на глаза василевсу, который регулярно появлялся возле западных стен. А Яннис хотел попасться на глаза совсем другому человеку, поэтому прибился к генуэзцам, так что те уже узнавали его издали:
- Эй, Джованни! - кричали они, видя его в свете факелов, и жестом показывали, чтобы мальчик приблизился, потому что для него есть работа.
Яннис даже выучил около двухсот слов их языка. Например, как будет "бочка", потому что это слово часто упоминалось. Бочкой обычно заменяли разрушенный зубец на стенах. Это придумал Юстинианис, как и много чего ещё.
Бочку ставили, где нужно, и наполняли камнями, а если очередное турецкое ядро разбивало её, ставили другую. Также в ход шли большие амфоры и плетёные корзины, но амфоры было тяжелее поднять высоко на стену, а корзины казались не такими уж прочными.
Амфоры и корзины чаще использовались, если стена была разрушена до половины или более, а затем восстановлена. Их насаживали на верхушки кольев, вкопанных позади заграждения из мешков. От ядер это, конечно, не спасало. Зато от стрел - да, но бочки были всё же лучше и чаще шли в дело.
Ещё засветло их свозили на телегах к Большой оборонительной стене и складывали у запертых ворот. А ночью, когда ворота открывались, эти бочки следовало катить к тому или иному месту Малой стены. И Яннис катил, катил. Порой ему даже во сне виделось, как он их катит. Самое монотонное, но зато лёгкое дело - есть время оглянуться по сторонам и, возможно, услышать обрывок важного разговора.
Ночи проходили в работе, и минувшая ночь стала бы такой же, но вчера вечером и произошло несчастье. Вчера турки обстреливали укрепления Города очень старательно. Малая стена в некоторых местах оказалась разрушена до основания. Одно было хорошо - турецкие воины не шли на приступ, не лезли в проломы, поэтому Юстинианис занялся починкой, хотя турецкие пушки не смолкали. Ему не раз приходилось чинить стену во время битвы, поэтому он не придал значения тому, что враги, возможно, продолжат стрелять.
Одно из гранитных ядер, ударив в каменную кладку, разлетелось на множество осколков, и один из них попал Юстинианису в грудь. Ранение оказалось не очень серьёзным. Конечно, раненый упал, но смог подняться и, когда его увели за Большую стену, подальше от коварных турецких пушек, он передвигался на своих ногах, хоть и опирался на чужие руки. И так же вошёл в свой походный шатёр, установленный возле Большой стены, близ Пятых военных ворот.
Сам Яннис этого не видел. Он пришёл позже. И ему рассказали, что генуэзцы через некоторое время посадили своего командира на телегу, которая уехала на восток, в сторону ставки василевса. Ставка располагалась близ того места, где речка Ликос уходила под землю, в трубу под городскими улицами, то есть довольно далеко от западных стен, но василевс приказал привезти раненого к нему. Юстинианиса осмотрел и перевязал врач-генуэзец, но василевс решил, что раненого должен осмотреть ещё и придворный лекарь, лечивший всю семью василевса.
Генуэзцы были в замешательстве и даже починку стен бросили, поэтому Яннис, раз работы не нашлось, отправился в ставку, но там ничего не узнал и не увидел, зато повстречал отца, который сказал, что надо идти домой, и что рана предводителя генуэзцев не опасна для жизни.
Раз рана не опасная, Юстинианис утром должен был снова вернуться на свой пост. "Если лекари не запретят", - думал Яннис. Хотелось увидеть генуэзского командира на прежнем, "законном" месте, ведь это означало бы, что тот вполне здоров. Ради такого зрелища было не жалко пересечь пешком весь Город!
Отец наверняка сказал бы: "Зачем ты ведёшь себя, как посыльный Якова Нотараса? Не хочу, чтобы сын Луки помыкал моим сыном", - но сейчас это было не важно. Вот почему Яннис быстро спустился к арене ипподрома, пробежал её вдоль и юркнул в арку северо-западного выхода. Оттуда мальчик быстро домчался до улицы Месы* и побежал по ней, чтобы в итоге добраться к воротам Святого Романа, а если понадобится, то и дальше, к Пятым военным воротам, то есть лагерю генуэзцев.
* * *
Меса, когда туда выскочил Яннис, была почти безлюдна, а её необычная по сравнению с другими улицами ширина лишь подчёркивала это безлюдье. Взошедшее солнце освещало всё её пространство, но справа и слева, за колоннами зданий, царила тьма.
Меж колоннами всё же виднелись прилавки зеленщиков, сыроделов и других торговцев съестным, уже собиравших пустые корзины. Еды в осаждённом Городе после двух месяцев осады всё больше не хватало, поэтому покупатели разбирали товар вскоре после рассвета, и к началу литургии** ничего не оставалось. Яннис слышал, как об этом говорили повара в их доме, и потому не удивлялся.
_____________
* Меса (название переводится как "средняя") - главная улица Константинополя, пролегала с востока на запад: от площади перед собором Святой Софии до западных стен. В географическом центре Города она разветвлялась на две, ведущие на северо-запад и юго-запад. Юго-западная ветка в свою очередь разделялась ещё на несколько. Ветки Месы тянулись ко всем крупным воротам Города, расположенным с западной стороны.
** Литургия - ежедневная церковная служба, проводившаяся в первой половине дня, обычно - в 9 утра.
_____________
Форум Константина - огромный круг вытоптанной земли - оказался ещё пустыннее. У колоннады, тянувшейся по краю круга, совсем не было людей. За ней располагались двери лавок с самым дорогим в Городе товаром, но владельцы лавок даже не пришли, потому что обеспеченным жителям Города с началом осады стало неприлично думать о роскоши. Здесь торговля не процветала.
Раньше на форуме с раннего утра толклось много народу, но сейчас отсутствие толп делало это место особенно похожим на циферблат огромных часов, а колонна, возвышавшаяся в центре и увенчанная статуей василевса, отбрасывала длинную резкую тень, по которой многие завсегдатаи площади определяли время.
Когда Яннис был ребёнком, ему почему-то казалось, что эта тень должна издавать шорох, перемещаясь по земле, но шороха не слышно, потому что вокруг слишком шумно. Теперь же форум опустел, поэтому Яннис не удержался от соблазна ненадолго остановиться и прислушаться.
В итоге мальчик действительно услышал кое-что - не шорох, а некий гул, но очень скоро понял, что этот плохо различимый звук исходит не от тени. Источник находился где-то впереди - шум доносился через арку, за которой продолжалась улица Меса.
И снова путь пролегал по пустому, широкому, освещённому утренним солнцем пространству с бесконечными колоннадами по правую и левую сторону. Через некоторое время должен был показаться форум Феодосия, который в отличие от форума Константина был не круглым, а прямоугольным. Неужели, там опять не встретилось бы никого или почти никого?
Яннис, устав бежать и запыхавшись, теперь двигался по Месе быстрым шагом, но даже за шумом собственного дыхания слышал, что гул приближается. Меж тем людей вокруг стало заметно больше - причём не лавочников, а прохожих, которые все двигались в одном направлении: в сторону шума. Яннис снова припустился бегом, а через несколько минут увидел впереди толпу и услышал протяжное церковное пение.
Несмотря на то, что ширина улицы составляла шагов сорок, если не пятьдесят, толпа была такой большой, что заполонила всё от края и до края. Впереди, будто развеселившиеся собаки, бежали несколько юродивых. Далее степенно шествовали священники и дьяконы в церковном облачении. Стало видно, что несут большую икону. Солнечный луч, отражаясь в золоте оклада, слепил глаза. За ней виднелись разноцветные, расшитые золотом балдахины, которые обычно носят над мощами, защищая их от зноя. Значит, не только икона, но и другие реликвии покинули свои привычные места в храмах. Как видно, молящиеся решили снова "выйти в море" несмотря на "бурю", разразившуюся два дня назад, и Яннис решил ненадолго присоединиться к ним.
Изнутри людской поток казался куда более разнородным, чем снаружи. Сразу обращали на себя внимание чёрные одеяния монахов - почтенных старцев, благоговейно смотрящих вперёд. Были здесь и плащи ремесленников, а род занятий владельца порой угадывался по следам на ткани, однотонной и неяркой: вот этот - красильщик, этот - горшечник, этот - наверняка кузнец. Кого-то угадать совсем не получалось, а на счёт других сразу становилось ясно, что это рыбаки - уж слишком сильно пахло рыбой от одежд.
Яннис сразу решил, что рыбаки пришли из портов со стороны Золотого Рога, ведь с тех пор, как к Городу подошёл турецкий флот, нигде кроме Золотого Рога не удавалось заниматься ловлей. Правда, с каждым днём улов становился всё более скудным. Наверное, поэтому рыбаки решили молиться, а не сесть в лодки и выйти в залив.
И всё же, несмотря на присутствие всех этих людей, наибольшую часть толпы составляли не они, а женщины, которые вели с собой малолетних детей или несли их на руках. Были здесь также и старухи, и юные девушки, которые, конечно, хотели помочь защитникам своей молитвой, если не могли помочь иначе.
Все люди в толпе: мужчины, женщины и дети подпевали священнослужителям, шедшим впереди. Кто-то пел мелодично, а кто-то - не очень. Их голоса - гулкие и звонкие, громкие и тихие, сиплые и чистые, гнусавые и не гнусавые - сливались в один звук. И этот звук был красив, он даже завораживал.
Яннис меж тем двигался в общем потоке, надеясь узнать, не связано ли происходящее со странной тишиной в Городе, но не мог найти собеседника. Пусть толпа оказалась неплотной и шла довольно медленно, не сразу удалось найти в ней место, чтобы никому не наступать на пятки, случайно не толкнуть человека в спину и самому не стать препятствием на чьём-нибудь пути.
Наконец, мальчик оказался возле одного пожилого человека, который, находясь во власти религиозного порыва, держал перед собой небольшой снятый с шеи металлический образок с ликом Богоматери.
Этот человек тоже пел, поэтому Яннис даже смутился оттого, что не охвачен таким же пылом, но, улучив минуту, когда священнослужители впереди толпы замолчали, решил обратиться с вопросом:
- О чём все молятся?
- О победе над нечестивцами, - отвечал человек с образком. - О чём ещё можно молиться в такой день!
- Да, с самого утра турки ведут себя очень тихо, - согласился Яннис. - Они перестали стрелять не просто так.
- О чём ты говоришь, мальчик? - не понял собеседник. - Турки перестали стрелять? Разве? Они же только этим и заняты всё время!
- Но ведь сейчас тихо, - повторил Яннис.
Он вдруг сообразил, что кажется дураком, потому что особенную тишину, установившуюся в Городе, уже не было слышно. Она исчезла среди шума, производимого толпой, где звук шагов, короткие разговоры, религиозное пение, хныканье младенцев и прочее сливались воедино. Потому-то участники шествия и не заметили, что пушки молчат.
- Посмотри лучше вверх, - посоветовал человек с образком. - Разве ты не видишь?
Яннис послушно задрал голову:
- В небе ничего нет.
- А что ещё тебе нужно, если ты видишь небо? - человек с образком начал сердиться, но уже более миролюбиво продолжал: - Воистину, имеющие глаза да увидят! Небо очистилось от туч. Значит, не будет такой грозы, как два дня назад. И не будет тумана, как вчера. Мы видим небо! Это знак! Небо готово принять наши молитвы, если мы будем молить Бога и Пресвятую Богородицу со всем усердием, на которое способны.
- А куда вы идёте? - спросил мальчик.
- Сначала пойдём вдоль стен, чтобы освятить их, а затем - в собор Святой Софии, - последовал ответ.
Человек с образком ненадолго замолчал, а затем, очевидно, почувствовав вкус к беседе, спросил сам:
- Ты ведь слышал, что случилось с собором в ночь на пятницу*?
- Об этом говорят много разного.
- Много разного? Нет, все говорят одно и то же. И значит, рассказы истинны!
_____________
* В ночь с 24 на 25 мая 1453 года. В "Повести о взятии Царьграда" Нестора Искандера сказано "в 21-й день мая... в ночь на пятницу", но 21 мая 1453 года выпало на понедельник, поэтому историки традиционно относят событие к другому дню.
_____________
Яннис сразу вспомнил разговоры домашних слуг, обсуждавших происшествие тайком, потому что отец запретил упоминать "глупые слухи". Мало кто знал, что произошло на самом деле, ведь собор Святой Софии в последнее время почти обезлюдел. Некому было увидеть истинные события.
С тех пор, как была заключена Уния (то есть патриарший престол подчинился престолу римского папы, а в Святой Софии начали проводить "униатские" службы), прихожане забыли туда дорогу. Они считали, что осквернятся, если посетят хоть одну службу, во время которой упоминается папа, поэтому молились в других церквях, где всё оставалось по-старому.
А пока в Святой Софии служили даже в отсутствие народа, и вот однажды во время вечерни случилось так, что в верхней части собора разгулялся ветер. Из-за забывчивости кого-то из служителей остались открытыми окна на верхней галерее, а вечером ветер усилился, пошёл сквозняк и начала потихоньку раскачиваться центральная, самая большая, люстра, висевшая на цепи.
Люстру можно было опускать до пола, чтобы зажечь в ней свечи, и поднимать обратно, но когда она начала раскачиваться, механизм, удерживавший цепь, не выдержал. Люстра полетела вниз, упала на мраморный пол, и все свечи в ней разом погасли, так что вокруг сразу потемнело.
Никто не пострадал, потому что народу в центре церкви не было, а служители находились ближе к алтарной части, однако историю пересказали василевсу. Он решил держать всё в тайне, подумав, что многие могут принять случившееся за дурной знак, но, к несчастью, тайну сохранить не удалось.
Оказалось, что снаружи было хорошо видно, как в окнах собора из-за раскачивавшейся люстры заплясал свет, а затем, когда она упала, сделалось темно, потому что от оставшихся малых люстр было мало толку. Тот, кто видел, рассказал тем, которые не видели, и вот уже в доме Янниса вся челядь в страхе крестилась. Говорили, что в ночь на пятницу из окон Святой Софии и особенно из окон под куполом взметнулось пламя, а затем огненные языки отделились от собора и улетели в небо, оставив здание совершенно тёмным. Слуги были уверены, что "вся святость ушла из дома Божьего" и это "наказание за грехи".
- Где вы такое слышали? - вопрошал у них отец Янниса, и получил ответ, что весь Город судачит о "знамении".
Наверное, следовало собрать челядь где-нибудь в доме или во внутреннем дворе и сказать правду, но василевс запретил рассказывать, поэтому отец Янниса велел слугам "не повторять глупости, услышанные от невежественных людей". Лишь семье он сообщил то, что узнал от василевса. И взял обещание молчать.
Вот почему Яннис ничего не мог возразить, когда человек в толпе рассказал историю, отчасти знакомую:
- Ночью вся Святая София снаружи осветилась, будто объята пламенем. И собрался народ, потому что думали, не начался ли пожар. Но когда увидели, что случилось, то замерли в ужасе, потому что огонь был не земной. То был белый огонь, который низвергается с небес в виде молний. Меж тем белое пламя поднялось над куполом, и долго колыхались языки, а затем собралось пламя в шар над крышей, и воссияло, будто солнце, и поднялось к небу. И видно было, как открылись небесные врата и впустили пламя, а затем закрылись, и стала ночь снова темна, и Святая София осталась темна. И вот теперь мы после того, как обойдём весь Город под сенью чистого благосклонного неба, войдём в собор, чтобы воззвать к милости Божьей. Из-за униатских молебнов вся святость покинула это место, но наши усердные молитвы вернут её, ведь сказал Господь: "Где двое или трое собрались во имя Моё, там Я среди вас".
Яннис подумал, что даже если б не был связан обещанием, не смог бы переубедить ни этого человека, с такой решимостью сжимающего образок в руках, ни других людей в толпе, которая к тому же шла не в ту сторону, в которую следовало бы. Больше всего в помощи нуждались западные стены, но толпа уходила от них всё дальше - крестный ход двигался на восток, как и положено*.
Церковнослужители, шедшие во главе, явно собирались начать освящение стен не с западных, а с южных или северных укреплений. К тому же на севере и юге все могли пройти по улицам, а вдоль западных стен местами совсем не было дороги. Священники решили идти там, где могут, и это казалось разумно, но Яннис не собирался следовать их путём. Мальчик начал торопливо пробираться к краю людского потока, чтобы двигаться на запад.
Меж тем толпа уже почти достигла форума Константина, по-прежнему безлюдного и всё так же похожего на огромный циферблат часов. Очевидно, она собиралась повернуть на Великую улицу**, двинуться на северо-восточный край Города, как вдруг Яннис почувствовал, что все замедлили движение, а затем остановились. Как рябь по тихой воде, от переднего края толпы назад пошло повторяемое всеми слово:
- Василевс, василевс, василевс...
_____________
* В византийской традиции при совершении крестного хода процессия двигалась против солнца (против часовой стрелки). На Руси это правило было официально закреплено лишь в XVII веке.
** Великая улица - улица, соединявшая Месу с портом на берегу залива Золотой Рог. Получила своё название, поскольку по ней регулярно проходили торжественные процессии с участием василевса.
_____________
Пробравшись вдоль колоннады, Яннис действительно увидел василевса: правителя можно было узнать издалека - всадник в золочёных доспехах, восседающий на белом арабском жеребце. Да и те, из кого состояла свита василевса, тоже легко опознавались.
По левую руку от золотого всадника находился отец Янниса, на рыжем коне, а доспехи надел самые обычные, не золочёные. По другую руку виднелся мегадука Лука Нотарас - на гнедом коне, облачённый в доспехи с золотой чеканкой.
Наверное, василевс по своему обыкновению объезжал Город и подбадривал людей, когда вдруг узнал о том, что жители собираются большой толпой где-то в центре. Именно поэтому правитель свернул на Месу, рассчитывая повстречаться с ними.
Священники, шедшие впереди, теперь рассказывали правителю о чистом небе, которое готово принять молитвы, а также о затеянном крестном ходе вдоль стен и о храме, которому следует вернуть утраченную святость.
- Вдоль стен обязательно нужно пройти, - за спиной Янниса послышался молодой женский голос. - Обязательно нужно пройти, чтобы ангел не оставил свой пост.
Яннис обернулся. Рядом с ним возле колонны стояла скромно одетая молодая женщина с мальчиком на руках. Ребёнку было года три или четыре.
- Моё дитя увидело сон про ангела, - произнесла женщина, причём, судя по интонации, она рассказывала эту историю уже не в первый раз и была рада всякому, кто согласится слушать.
Поскольку Яннис смотрел и не отворачивался, женщина ласково велела своему сыну:
- Расскажи, что тебе приснилось.
Ребёнок заулыбался и произнёс:
- Дядя... весь блестел...
- Это был ангел, - пояснила женщина.
- Дядя стоял на стене, - продолжал ребёнок. - Мечом раз, раз... - Пухлая детская ручка несколько раз махнула в воздухе. - Плохих дядей не пускал.
- Плохие дяди - это турки, - опять пояснила молодая мать.
- Дядя устал... и ушёл. Стена упала, - ребёнок перестал улыбаться и, казалось, вот-вот заплачет. - Плохие дяди придут к нам.
- Ангел покинет пост, если мы не удержим его своими молитвами, - опять пояснила женщина.
"Если ангел и есть, то на западных стенах", - подумал Яннис (наверное, потому, что именно западный участок больше всего нуждался в защите). А меж тем священники просили василевса позволить им выполнить то, что задумано и уверяли, что народ собрался не для бунта, а для благого дела.
- Я отправлюсь с вами, чтобы молиться вместе со своим народом, - громко произнёс василевс. - Я примкну к вам и стану одним из вас: таким же смиренным просителем, как и вы все. Пусть наши общие молитвы достигнут небес и придёт к нам помощь от Бога, если помощи от братьев наших христиан пришло так мало.
Толпа возликовала, но Яннису казалось, что все вокруг медленно сходят с ума. Нестерпимо хотелось послушать некоего разумного человека. Хоть кого-нибудь! Но разумным сейчас представлялся только один - Юстинианис, и его здесь не было, поэтому Яннис двинулся вдоль колонн в хвост толпы, а как только выбрался из неё, припустился бегом.
Почти всю дорогу до ворот Святого Романа он бежал. И очень надеялся, что Юстинианис сейчас там же, где и всегда, то есть на стенах.
* * *
До стен Яннису оставалось уже не много, и виды вокруг изменились - Город стал похожим на деревню. Высокие дома уступили место одноэтажным жилищам, да и сами эти жилища теперь не липли вплотную друг к другу. Появилось место для садов, а затем показались поля. Меса сделалась не улицей, а обычной дорогой между невысокими изгородями. Иногда, если по правую сторону был не чей-то сад, а поле, и если кусты возле изгороди загораживали обзор, удавалось разглядеть, как в низине серебрится речка Ликос. Но вскоре Яннис уже не смотрел по сторонам, а лишь вперёд: на Большую оборонительную стену - высокую, с мощными башнями. И с каждым шагом он видел её всё отчётливее.
Теперь стали видны и дыры на полях, прилегающих к Большой стене. Эти дыры появлялись, когда турецкие ядра перелетали через укрепления и шмякались в землю. Яннис даже сам однажды видел, как такое происходит.
Некоторые поля были нещадно вытоптаны. Наверное, здесь сгружали что-то нужное для починки стен или обороны. К примеру, те орудия, которые привёз Юстинианис на кораблях.
Вот и ворота Святого Романа. Они, конечно, были заперты из предосторожности, а рядом с воротами стояла стража, но Яннису и не нужно было проходить за ворота. Кивнув охранникам, которые по счастью проявили полное безразличие к незваному посетителю, он взбежал по каменной лестнице, ведшей на стену, и огляделся.
На ближайших башнях не было никого, похожего на Юстинианиса, но путём расспросов у другой стражи, дежурившей наверху, удалось выяснить, что тот находится близ Пятых военных ворот, где у генуэзцев был лагерь.
Теперь Яннис бежал по стене и слева от себя видел турецкое войско, мелькавшее в просветах между зубцами. Он никогда раньше не поднимался на стену днём и не догадывался, что турецкий лагерь имел ту же длину, что и стена. А дальний край этого лагеря терялся где-то на горизонте.
"Значит, все разговоры о том, что туркам нет числа, это не преувеличение?" - мысленно удивлялся Яннис.
Враги были подобны морю - морю, которое теперь омывало Город с запада, а ведь прежде с запада виднелась суша. Казалось даже странно, что Юстинианис каждый день видит это и не боится. И не считает защиту стен безнадёжным делом.
Возможно, ему просто некогда было об этом думать. Он думал о том, как заделывать бреши, и даже сейчас работа шла полным ходом. Яннис, глядя с Большой стены вниз, видел, как между этой стеной и Малой снуют воины с кирками, лопатами, мешками, камнями и прочим. В тех местах, где Малая стена обвалилась, эти строители копошились как муравьи. Они старались не слишком высовываться из-за укреплений, но и не прятались, и разговаривали в полный голос, даже перекрикивались.
Наверное, те, кто смотрел на это со стороны турецкого лагеря, видели перед собой весьма интересное действо: брешь, пробитая в стене, закрывалась почти сама собой. Вот встают на место камни в основании стены; за ними вырастает куча мешков, чем-то наполненных; за мешками встаёт ряд кольев, вкопанных на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы поддерживать мешки. Далее куча мешков растёт вширь и вверх, пока не закроет всю брешь, а у строителей видны только руки и шлемы. Да и то не всегда - мелькнёт и тут же исчезнет.
Юстинианис тоже следил за этим с высоты, следуя по Большой стене в сторону ворот Святого Романа, а Яннис, бежавший в сторону Пятых военных ворот, остановился, увидев его. Человек, которого следовало считать чуть ли не воплощением святого Георгия, шёл прямо навстречу - в начищенных латах, блестящих на солнце так, что слепило глаза!
Почему-то вспомнились слова ребёнка о "блестящем дяде", то есть ангеле. Вдруг захотелось, чтобы тот ребёнок оказался здесь, и тогда Яннис хоть и в шутку, но с самым серьёзным видом спросил бы, указывая на Юстинианиса: "Вон тот дядя?" Вот бы все удивились, если б ребёнок ответил "да"! А ведь ангел - это посланец Бога, и если даже василевс говорил, что Юстинианиса "сам Бог послал", то предводитель генуэзцев вполне заслужил называться ангелом.
Несмотря на ранение, шаг у него был такой же твёрдый, как всегда. Правда, за минувшие недели генуэзец всё же изменился - нижнюю часть лица теперь обрамляла короткая тёмная борода, потому что ежедневно бриться он уже не имел ни сил, ни желания. Неутомимый защитник Города всё же уставал, а теперь изменилось и ещё кое-что: его вместо подчинённых сопровождали двое невоенных людей - лекари. Один - личный лекарь, а второй, судя по всему, - лекарь василевса. Они как раз что-то говорили своему пациенту, а тот отвечал, изображая непринуждённость. Ему пришлось наполовину обернуться к собеседникам и, наверное, поэтому он не сразу заметил мальчика, остановившегося в двадцати шагах впереди.
Яннис вдруг подумал, что зря явился сюда. Ведь Юстинианис сейчас занят. Вон даже лекари ему мешают. А теперь будет мешать ещё и мальчишка, явившийся с пустяковым вопросом, могущим в любой момент стать бессмысленным. Пусть турецкие пушки по-прежнему молчали, и во вражеском лагере не наблюдалось оживления, но Яннис готовился услышать: "Уходи немедленно! Они не стреляют, но сейчас начнут. И в следующий раз чтобы я тебя на стенах в светлое время суток не видел!"
- А! Джованни! Не ожидал тебя увидеть, - послышался голос предводителя генуэзцев.
Яннис нерешительно приблизился.
- Тебя прислал твой отец? С поручением? - наверное, Юстинианис и вправду считал, что мальчику здесь не место, и что должна быть важная причина нарушить запрет, поэтому задал вопрос о поручении.
Яннис молчал, ведь как же признаешься, что он здесь по просьбе друга - Якова Нотараса. Разве это причина, чтобы явиться!
- Господин Юстинианис, - меж тем произнёс лекарь василевса. - Не следует так долго находиться на солнце. Может закружиться голова.
- Я уже сказал, что прекрасно себя чувствую, - с улыбкой отозвался предводитель генуэзцев, но улыбка вышла натянутой. - Оставьте меня. - Он резко взмахнул руками, будто отгоняя мошкару, как вдруг переменился в лице, покачнулся, сделал шаг назад и даже оперся правой рукой о зубчатую стену.
Оба лекаря испугались. И Яннис - тоже, но это вряд ли кто-то заметил, потому что о мальчике на время забыли.
- Господину Юстинианису нужно сесть, - меж тем произнёс лекарь василевса, а другой лекарь наверняка повторил то же самое на своём языке.
- Здесь негде сесть, - ответил предводитель генуэзцев. - Пойдёмте в башню. - Он потянулся к ремешку слева подмышкой, стягивавшему переднюю и заднюю половину кирасы.
- Давит? - всё так же обеспокоенно спросил придворный лекарь. - Я предупреждал, что не следует надевать доспех. Это может иметь плохие последствия.
- Когда проклятый осколок попал в меня, доспехи спасли мне жизнь, - возразил Юстинианис. - Почему же теперь они должны навредить мне? То, что было вчера, это лишнее доказательство их полезности. А вы предлагаете обходиться без них?
Предводитель генуэзцев уже не такой твёрдой поступью, как прежде, прошёл ещё немного и свернул в дверь, ведшую в помещение на верхнем этаже ближайшей башни. Внутри было темно, ведь солнце оставалось на востоке, а окна башни - небольшие прямоугольные отверстия в толстенных стенах - смотрели на запад, север и юг. И всё же из двери проникало достаточно света, чтобы лекари, усадив Юстинианиса на деревянную скамью посреди комнаты и расстегнув застёжки кирасы, увидели что-то, внушавшее опасения. Оба начали цокать языками и качать головами.
- Рана кровит, - заявил лекарь василевса, который, казалось, забирал себе всё больше власти, в то время как второй лекарь молчал. Возможно, личный лекарь предводителя генуэзцев уже привык не спорить со своим пациентом.
Юстинианис неторопливо расстегнул подлатник* и некоторое время сосредоточенно всматривался в небольшое алое пятно на рубахе с левой стороны.
_____________
* Подлатник - стёганый кафтан, надеваемый под доспехи.
_____________
- Пятно не увеличивается, - наконец сказал он. - Значит, кровотечения нет. Я просто неудачно двинул рукой.
- В Городе не зря говорят, что господин Юстинианис сведущ во всём, - с некоторым ехидством произнёс придворный лекарь. - Сведущ даже в медицине.
Пациент нисколько не обиделся и примирительно улыбнулся:
- Не так уж я и сведущ. Но определить, есть ли у меня кровотечение, могу. И теперь, когда доспех не давит, я снова чувствую себя хорошо.
- И всё же я настоятельно рекомендую не надевать кирасу хотя бы до вечера, - сказал придворный лекарь.
Лекарь-генуэзец выразительно кивнул.
- Хорошо, пусть будет так, - согласился Юстинианис, после чего посмотрел на Янниса, всё это время стоявшего чуть поодаль и наблюдавшего за происходящим.
Прежде, чем предводитель генуэзцев снова спросит: "Кто тебя прислал?" - мальчик решился спросить первым:
- Почему турецкие пушки молчат с самого утра? Турки не нападут сегодня? Они что-то задумали?
Однако Юстинианис не успел ответить, так как в дверях появился ещё один человек и вежливо окликнул его. Новопришедший стоял спиной к солнцу, поэтому лицо было трудно разглядеть. Судя по доспехам, он принадлежал к городской знати, и всё же говорил с генуэзцами на их языке, тем самым отдавая дань уважения.
Новопришедший спросил что-то о здоровье Юстинианиса, а тот отмахнулся так же, как только что, когда отвечал лекарям. Среди непонятных слов в речи генуэзца прозвучало имя - Теодори, и Яннис понял, что перед ним Тодорис Кантакузин, зять Луки Нотараса.
Мальчику уже доводилось видеть Тодориса на стенах вместе с Юстинианисом несколько раз, но говорить - нет. Глупая вражда между семьями Нотараса и Сфрандзиса не позволяла завести разговор, иначе Яннис давно бы уже сделал это и узнал что-нибудь интересное про осаду.
Тодорис, кажется, тоже узнал Янниса, но даже если и не узнал, то сразу вспомнил, что мирным жителям Города запрещено появляться на стенах в светлое время суток. Зять Луки Нотараса указал на мальчика и что-то испросил у Юстинианиса - наверное: "Что он здесь делает?"
Яннису было бы нечего ответить, поэтому, уже заранее смирившись, что уйдёт со стен ни с чем, он всё же решился повторить свой вопрос:
- Почему турецкие пушки молчат?
- Сейчас покажу, - сказал Юстинианис и поднялся со скамьи, приглашая Янниса подойти к одному из окон башни, смотревшему на запад, прямо на турецкое войско.
* * *
В окно Яннису было хорошо видно, что вражеский лагерь не укреплён. Белые палатки и шатры стояли в семистах шагах от стены, словно принадлежали не воинам, а торговцам, пригнавшим сюда скот для продажи.
Лишь то место, где располагались янычары и шатёр Великого Турка (алый, как кровь), защищалось рвом, за которым высилась насыпь, утыканная дрекольями и надставленная большими деревянными щитами. Линия дрекольев выглядела внушительно, линия щитов напоминала крепостную стену, а простые турецкие воины на краю лагеря стояли, сидели или ходили возле своих палаток, не защищённые ничем. Как будто в самом деле явились не воевать, а продавать скот или другое.
Яннис знал, что защитники Города поначалу пользовались этим - устраивали ночные вылазки. Увы, очень скоро от этого пришлось отказаться, ведь защитников было мало. Настоящих воинов насчитывалось всего несколько тысяч, поэтому даже пять человек, убитые во время ночного налёта на турецкий лагерь, являлись ощутимой потерей. А вот для турецкого войска даже потеря пятидесяти человек считалась ничтожной.
Наверное, Великий Турок с удовольствием совершал такой обмен, поэтому нарочно не укрепил лагерь, делая его приманкой, но Юстинианис сказал, что вылазки надо прекращать, и генуэзца, "сведущего во всём", послушали.
- Видишь, что они делают? - спросил Юстинианис.
Яннис начал перечислять:
- Сидят, медленно ходят от палатки к палатке, а вон там несколько десятков человек стоят и слушают кого-то. Он слишком сильно машет руками. Наверное, командир не стал бы так махать. Может, это турецкий проповедник*?
- Да, проповедник, - ответил генуэзец, отходя от окна вглубь комнаты и потянув мальчика за собой. - В турецком войске много таких. И, кажется, эти проповедники - единственные, кто хоть чем-то занят сегодня. Остальные бездельничают. На рассвете они молились, затем ели, а теперь чего-то ждут. Ближе к полдню, если ничего не изменится, снова станут молиться.
_____________
* В данном случае - дервиш. Дервиши - странствующие проповедники - ходили в походы вместе с турецким войском и своими речами вдохновляли воинов на битву.
_____________
- Значит, они думают о штурме, - подытожил Яннис, оглянувшись в сторону окна, хотя там уже ничего не было видно кроме неба. - Когда они молятся, то думают о том, как захватят Город для своего Аллаха. Когда едят, думают о том, как набраться сил, чтобы захватить Город. Когда отдыхают, думают о том же. И они заняты этими мыслями с самого рассвета.
- Умный мальчик, - пробормотал Тодорис, но нельзя было понять, говорит он искренне или пытается поддеть.
Вот почему Яннис предпочёл пропустить эту фразу мимо ушей и спросил:
- А когда турки снова нападут на нас?
- Когда будет приказ от Великого Турка, - многозначительно произнёс Юстинианис. - Но ты ведь понимаешь, что Великий Турок не просто так велел своему войску отдыхать днём?
- Значит, они вряд ли будут отдыхать ночью.
- Да, - кивнул генуэзец, - они готовятся к решающему штурму. Не надо быть провидцем, чтобы это предсказать. В минувшую ночь я понял, почему нехристи вчера так усердно бомбардировали стену, но не шли на приступ. Они готовились. Я опасался, что штурм начнётся той же ночью, но Бог дал Городу отсрочку, хоть и небольшую. Скоро турки получат приказ снова идти в бой. Вероятнее всего - сегодня, после своей вечерней молитвы, но уж точно не позднее, чем завтра утром. И бой будет решающий. Если мы выстоим, турки утратят веру в свою победу. А если не выстоим, то именно этот бой станет концом всему.
Яннис вдруг засомневался:
- А мы выстоим?
- Если будем верить в свою победу, то да. - Юстинианис ободряюще смотрел на мальчика и даже положил руку ему на плечо. - Я уже сказал обо всём этом василевсу. Он обещал прислать людей, чтобы нам как можно лучше укрепить Малую стену. Чем лучше мы её укрепим, тем больше у нас надежды выдержать решающий штурм.
Яннис ненадолго задумался. Казалось, что есть некое несоответствие между словами генуэзца и тем, что было недавно на улице Города. Молящаяся толпа, двигавшаяся в противоположном направлении от западных стен, и василевс, который решил молиться со всеми.
- Я недавно видел василевса, - робко произнёс мальчик. - Он вместе с простыми людьми, которые шли по Месе крестным ходом, отправился в восточную часть Города. Я думаю, они пройдут вдоль стен, где смогут, а затем пойдут в Святую Софию. Василевс хотел отстоять там службу.
- Что? - Юстинианис нахмурился. - Откуда ты знаешь, что собирается делать василевс?
- Василевс повстречал на улице крестный ход и стал спрашивать, зачем все собрались. Они объяснили. Я сам слышал, как василевс сказал: "Я отправлюсь вместе с вами". И также со всеми хотел идти в Святую Софию. И они пошли на восток.
- А помогать восстанавливать западную стену он людей не призывал? - генуэзец наклонился, чтобы пристально посмотреть Яннису в глаза, но мальчик не потупился. Незачем опускать глаза, если не врёшь, не сомневаешься и ничего не скрываешь.
- Не призывал. Он говорил только о молитвах.
- Но ты уверен, что василевс хотел присоединиться к толпе, а не вести её за собой? Если бы он повёл её, это означало бы, что у василевса есть тайный замысел.
Рука генуэзца всё сильнее сжимала плечо Янниса. Уже становилось больно, но сын Георгия Сфрандзиса старался не подавать виду. Мальчик не понимал, сознательно ли Юстинианис испытывает его на стойкость или сам не замечает, что делает.
- Василевс собирался лишь следовать за всеми, стать смиренным просителем у Бога. Василевс сам так сказал, - произнёс Яннис и уже приготовился стерпеть ещё более сильную боль, но рука вдруг разжалась, а Юстинианис распрямился, отвернулся, дошёл до ближайшей стены и резко впечатал в неё ладонь, будто надеялся сдвинуть камни с места. Лекари, наверное, в одно и то же время возблагодарили Бога, что рана была возле левой руки, а не правой. Если бы наоборот - Юстинианису бы дорого обошлось такое проявление чувств.
Меж тем прозвучала целая череда фраз на непонятном Яннису языке. Генуэзец то ли сыпал проклятиями, то ли просил небеса о помощи, после чего сказал что-то вроде: "Ослы! Недоумки! А стену укреплять вместо них станет Бог?"
- Позвольте, я съезжу и всё выясню, - встрял Тодорис, теперь перейдя на греческий. - Возможно, мальчик ошибается, - он недоверчиво посмотрел на Янниса: - Я убеждён, что василевс понимает всю степень опасности и скоро пришлёт людей, как обещал.
Предводитель генуэзцев, судя по взгляду, буравящему пол, так не думал.
Тогда Тодорис обратился к Яннису:
- А что ты там делал? С кем ты был, когда повстречал василевса? И что ты делаешь здесь? Ты так и не сказал.
Яннис, тяжело вздохнув, вынужден был открыть всю правду: как сбежал от матери на ипподроме, пересёк Город и как по дороге встретил толпу, идущую крестным ходом.
Тодорис не одобрял такого поведения, но не увидел в рассказе противоречий, поэтому, кажется, теперь тоже засомневался, что в ближайшее время будет помощь в починке стен.
Меж тем Юстинианис, обращаясь к мальчику, твёрдо произнёс:
- Я должен немедленно поговорить с василевсом. Ты проводишь меня, раз уж знаешь, где его искать. Турки могут пойти на штурм ещё до захода солнца. Каждый час дорог. Тем, кто может строить стену, не время молиться.
- Да, я провожу, - с радостью ответил Яннис, но радость его поубавилась, когда Юстинианис повернулся к Тодорису и добавил: - Я буду рад, если ты тоже поедешь со мной и поддержишь меня. Двое просителей лучше, чем один.
- Разумеется, я поеду, - согласился тот, а Яннис всё гадал, узнан ли зятем Луки Нотараса или же нет.
* * *
Тодорис почувствовал себя крайне неуютно, когда мальчишка, который часто крутился возле Джустиниани, принёс дурную весть. Кто был этот мальчишка, Тодорис точно не знал. Генуэзец называл его Джованни, то есть Иоанном и, кажется, упоминал, что это отпрыск одной из уважаемых семей Города. Наверное, надо было расспросить ещё тогда, когда Иоанн впервые попался Тодорису на глаза, но та давняя встреча почти сразу заслонилась более важными событиями, а позднее спрашивать у Джустиниани было уже как-то неловко: "Уже почти два месяца забываю спросить, кто это крутится возле тебя, как привязанный".
Кем бы ни был тот мальчик, Джустиниани доверял ему и, похоже, не без оснований. Рассказанное о василевсе очень даже могло оказаться правдой. За минувшие дни осады Тодорис не раз убеждался, что василевс - хороший воин, но посредственный военачальник. Когда дело касалось защиты Города, на василевса было легко повлиять, увлечь. Вот он увидел на улице толпу молящихся и воодушевился их затеей точно так же, как минувшей ночью воодушевился, когда Джустиниани, только-только пришедший в себя после ранения, сказал, что победа над турками возможна, если хорошенько укрепить стены перед главным штурмом, который наверняка состоится совсем скоро.
Вслух проклинать непостоянство василевса, как это сделал предводитель генуэзцев, Тодорис никогда бы не осмелился. И даже не осмелился бы сказать, что василевс - плохой военачальник, но уныние от новости, принесённой мальчиком, вряд ли смог хорошенько скрыть. Тодорису показалось, что генуэзцы остались один на один с огромной турецкой армией. К западу от стены - более ста тысяч врагов, а к востоку, то есть со стороны Города, нет никого, кто мог бы помочь. Раньше там были люди, но с каждым разом призывать их на помощь становилось всё сложнее. Неужели настал день, когда они не придут совсем?
"Джустиниани со своими воинами погибнет, и я - тоже", - сказал себе Тодорис, ведь стены являлись единственным, что защищало от турецкой армии, которая была как море, но стены постепенно превращались в бесполезные кучи камней и битого кирпича.
Вспомнилась ночная битва, состоявшаяся три недели назад*, которая чуть не закончилась взятием Города. Именно тогда стало очевидно, что даже могучий Джустиниани нуждается в помощи и если он не получает её, то бессилен.
_____________
* В "Повести о взятии Царьграда" Нестора Искандера утверждается, что битва 6-7 мая происходила днём. В записках венецианца Николо Барбаро утверждается, что битва была ночная, и в романе принята именно эта версия.
_____________
Вода подтачивает плотину, и турецкое войско так же постепенно подтачивало оборонительные укрепления. Три недели назад всё было очень похоже на то, что происходило вчера: враги очень усердно палили из пушек, постепенно разрушая стены, но не шли на штурм. Они наблюдали, как ядра разбивают Малую крепостную стену, а затем - как бьют в Большую.
Джустиниани, на чьём участке это происходило, слишком поздно осознал степень опасности. Ведь дела вроде бы шли как обычно: турки стремились разрушить, а он восстанавливал.
Впрочем, начальника генуэзцев вряд ли следовало винить, ведь Тодорис, находившийся там же и как всегда таскавший мешки вместе с генуэзцами, тоже пропустил момент, когда события стали развиваться слишком быстро.
Наверное, следовало что-то заподозрить тогда, когда генуэзцы, измотанные бесконечным строительством, начали покрикивать друг на друга:
- Быстрее! Тащите ещё мешки! - кричали "каменщики", занимавшиеся укладкой.
- Быстрее кладите! Надо скорее вкапывать колья! - кричал на "каменщиков" Джустиниани.
Все торопились, но никто не замечал, что стены разрушаются чуть-чуть быстрее, чем восстанавливаются, и что отставание увеличивается.
Стоя на стенах ближе к северо-западному углу, а вернее - неподалёку от Влахернского дворца, генуэзцы с ненавистью смотрели на исполинскую турецкую пушку, выделявшуюся своими размерами среди других турецких орудий, как корабль среди рыбацких судёнышек. Даже деревянная опора, на которой покоилась эта громадина, по размерам могла соперничать с корпусом корабля.
Пушка стреляла огромными ядрами, которые казались большими даже на расстоянии, а разрушения от них получались такие, будто оборонительные стены Города построены из мокрого песка.
К счастью, та пушка могла выстрелить лишь несколько раз в день. Слишком много усилий требовалось, чтобы поставить её на позицию, а затем зарядить и нацелить. Пушку двигали десятки волов, которым помогали сотни людей. Ядро вкатывали в жерло с помощью деревянного настила, который каждый раз приходилось строить заново. Но усилия оправдывались.
Тодорис, стоя на стенах, тоже наблюдал за этими приготовлениями и, чуть ли не скрежеща зубами, вспоминал имя человека, который отлил исполинскую пушку: Урбан.
Урбан - старый опытный мастер из венгерских земель - приехал в Город и предложил свои услуги василевсу, однако в казне не было денег. Василевс смог обещать Урбану лишь небольшое жалование, и мастер поначалу согласился, желая "помочь братьям-христианам отбиться от нехристей", но затем внезапно уехал. Следовало догадаться, что Урбан отправится прямиком к туркам, которые как раз в это время расположились лагерем к северу от Города.
Это было ещё за год до осады. Проявив не слыханную прежде наглость, турки явились с множеством воинов и огромным числом строителей. Рабочие по приказу Великого Турка начали возводить на берегу Босфора мощную каменную крепость. Не на турецком берегу, а на берегу, принадлежавшем ромеям. И, разумеется, без ведома и согласия василевса! Великий Турок, судя по всему, пробовал силы перед предстоящей войной. Он сам наблюдал за строительством, находясь в лагере, и именно тогда к Турку явился старикашка Урбан, предложив свои услуги в расчёте на щедрую плату.
"Да чтоб его разорвало на куски! - думал Тодорис, вспоминая пушечного мастера. - Будь я василевсом, послал бы по всем дорогам погоню за этим стариком, как только стало известно об отъезде. Урбана надо было догнать и убить. И сейчас перед нашими стенами не маячило бы жерло огромной пушки. И других пушек, которые отлил предатель. Почему наш василевс так добр!? Почему не отдал приказ!? Убить предателя - лучше, чем сокрушаться, что в нынешние времена все ищут выгоду".
За прошедший год Урбан отлил для Великого Турка множество пушек - несколько десятков вполне обычных и десяток исполинских, которых никто раньше не отливал.
И вот теперь эти исполины раз за разом помогали туркам разрушить чуть больше, чем Джустиниани успевал восстановить, но турки, даже имея преимущество, не успокаивались. Они постоянно стреляли из малых пушек, а в один из вечеров на участке близ Влахернского дворца продолжали обстрел даже в темноте и стреляли полночи, поэтому Джустиниани понял, что своими силами не успеет за оставшиеся полночи восстановить разрушенное. Он велел позвать как можно больше горожан, и тысячи человек трудились, не покладая рук, так что к рассвету на месте участка Малой оборонительной стены, разрушенного до основания, возвышалась стена из мешков с землёй, укреплённая частоколом.
Казалось, опасность миновала и равенство между разрушителями и строителями восстановлено, но исполинские пушки опять начали свою работу. Они часто промахивались, но незадолго до полудня одна из них первым своим удачным выстрелом уничтожила участок новой постройки из мешков. Второй удачный выстрел случился в пятом часу после полудня. Ядро ударило в Большую оборонительную стену, но не пробило её, хотя по кладке пошли трещины. Стена была слишком массивна и прочна, чтобы её пробить с первого удара.
Джустиниани всё же забеспокоился и сказал, что надо немедленно восстанавливать преграду из мешков, однако малые турецкие пушки продолжали стрелять на редкость метко - начать работу не представлялось возможным. Пришлось ждать, и ожидание было тревожным, ведь в гонке между разрушителями и строителями первые опять вырвались вперёд. Пусть преимущество врагов казалось временным и могло быть сведено на "нет" следующей же ночью, ночь ещё не наступила, и враги пока побеждали.
- Надо прикатить сюда наши пушки и поставить около бреши, - сказал Джустиниани. - Если турки прекратят обстрел и ринутся на штурм, мы сами выстрелим по ним.
Начальник генуэзцев всё больше укреплялся в мысли, что турки предпримут ночную атаку, поэтому отправил Тодориса в ставку василевса, располагавшуюся в долине реки Ликос. Вместе с василевсом там устроили лагерь две тысячи человек отборного войска, сберегаемого на особый случай.
- Попроси, чтобы василевс дал нам людей в помощь, - сказал Джустиниани. - Особый случай наступил, - но Тодорис не без робости отправился выполнять данное поручение, потому что предпочёл бы сначала известить отца.
Увы, добираться до него - на юго-западный угол оборонительных укреплений - не было времени, поэтому оставалось надеяться, что в ставке найдётся родственник или знакомый достаточно высокого ранга, чтобы передать василевсу просьбу, которую сам Тодорис передать не решался.
Поднявшись на Большую стену, связной добрался до лагеря генуэзцев, устроенного возле Пятых военных ворот, быстро поседлал свою лошадь, которая мирно паслась там, а затем, следуя вдоль берега Ликоса через поля, пастбища и мелкие овраги по заросшим двухколейным дорогам, так же быстро добрался до ставки.
События и дальше складывались благоприятно, ведь неподалёку от шатра василевса нашёлся дядя Тодориса, Иоанн Кантакузин, который и передал просьбу, подкрепив её своим авторитетом, так что в итоге Тодорис с радостью сообщил Джустиниани, что к ним идёт военачальник из славного рода Рангаве* со всеми своими людьми. Три сотни опытных воинов, облачённых в чешуйчатый металлический доспех и прекрасно вооружённых.
_____________
* В "Повести о взятии Царьграда" Рангаве упомянут как "стратиг Рахкавей".
_____________
Пока Тодорис отсутствовал, обстрел прекратился, потому что на землю спустилась тьма. Однако защитники Города видели, что в турецком лагере продолжается оживлённое движение даже после наступления темноты. Факелы то и дело перемещались, как будто офицеры, получая приказы от начальников, сновали туда-сюда.
Когда смолк грохот пушек, стали явственно слышны неумолкающий барабанный бой и рёв турецких труб, а также жалобное мычание уставших волов, которых, судя по всему, ещё не выпрягли.
Генуэзцы не придали этому значения: все бросились чинить преграду из мешков, минувшим днём порушенную исполинской турецкой пушкой. Следовало работать, пока можно, а ведь волы своим рёвом будто предупреждали о том, что сейчас случится.
В темноте раздался грохот, как если бы началась сильнейшая гроза, а через мгновение послышался гулкий удар. Тодорис, стоявший на Малой стене вместе с Джустиниани почувствовал: камни под ногами содрогнулись. Юноша даже успел подумать, что это землетрясение, но тут же понял: это исполинская пушка выстрелила в последний раз! И удар пришёлся в Большую стену.
Массивное ядро при столкновении с преградой не раскололось и всей тяжестью грохнулось на землю, породив то самое "землетрясение", а вот стена не выдержала встречи с ядром. Трещины, которые появились днём после предыдущего выстрела той же пушки почти в то же самое место, начали стремительно расширяться. Это стало видно, потому что кто-то из ромеев, дежуривших на башне Большой стены, зажёг огонь, подавая сигнал тревоги. Масло в чане вспыхнуло высоким ярким пламенем, освещая всё, что делается внизу.
- Вот дьявол, - выругался Джустиниани и крикнул своим людям: - Берегись! Бросай работу! Прочь!
Для кого-то было уже поздно. Тех "каменщиков", которых в разгар работы задело летящее гигантское ядро, не могли спасти никакие доспехи. А вот тем, кого не задело, следовало убираться подальше, потому что от верхнего края Большой оборонительной стены уже начали отваливаться камни. Если такой камень упадёт на голову, ничего хорошего не жди, даже если ты в шлеме. А уж когда стена начнёт разваливаться на куски...
В красновато-рыжем свете тревожного огня было видно, как огромный кусок стены, по форме похожий на кривой треугольник, опирающийся на один из своих углов, заваливается и падает на внешнюю сторону укреплений, рассыпается на части, а то и вовсе на отдельные кирпичи. Под ними оказалось погребено и злосчастное ядро. Наверное, было много шума, но Тодорис услышал только непонятный гул. В воздух взвилась туча пыли. И тут со стороны вражеского лагеря раздались торжествующие крики, рёв тысяч людей. И он приближался! Атака, которую Джустиниани ждал уже несколько часов, началась.
Пушки, заранее поставленные у бреши в Малой стене, оказались весьма кстати.
- Пушкари, к бою! Залп! - крикнул предводитель генуэзцев и, отдав приказ, обернулся к Тодорису, вцепился ему в плечи: - Где Рангаве? Поторопи его! И призови сюда всех, кого сможешь. От них зависит судьба Города!
Одну или две пушки прочно завалило после обвала Большой стены и в ближайшее время их стало невозможно ни использовать для стрельбы, ни перемещать. К счастью, остальные не пострадали.
Грянул один, другой, третий, четвёртый пушечный выстрел... В темноте было не видно, насколько сильный ущерб они причинили, но ядра явно попадали в цель, в гущу толпы: рёв нападающих перестал быть дружным, прерывался криками и проклятиями.
- Тащите орудия за Большую стену! Они не должны достаться туркам! - меж тем кричал Джустиниани. - Братья, беритесь за мечи! Выиграем пушкарям немного времени.
Даже Джустиниани не мог предугадать, что события будут развиваться именно так. Никто не ждал, что будет третий удачный выстрел исполинской пушки, которая редко когда попадает в цель больше одного раза в день. Никто не ждал, что этот третий выстрел обрушит Большую стену. Предводитель генуэзцев, прося подкрепления, опасался только того, что турки в ходе ночного штурма захватят Малую стену и начнут ломиться в ворота Большой. Он думал, что именно Большую стену придётся отстаивать, а теперь оказалось, что отстаивать придётся не укрепления, а городские улицы.
Даже турки не были уверены и ждали, а теперь сотни и сотни турецких воинов с боевым кличем бежали к пролому, чтобы проникнуть в Город, уже не защищённый стенами. Несмотря на все усилия пушкарей, до пролома при первой атаке добрались не менее полтысячи человек.
Тодорис, которого поначалу охватило оцепенение, наконец опомнился. Он в несколько прыжков спустился с Малой стены, затем схватил под уздцы свою лошадь, оставленную неподалёку, не без труда провёл испуганное животное по груде камней через пролом в Большой стене и оказался на улице Города.
Большинство окрестных жителей спали, привыкнув к постоянным звукам пушечной канонады, но в окнах домов близ пролома, только что образовавшегося, маячили свечи. Люди хотели знать, что случилось.
Защитникам Города очень повезло, что бой случился не в долине речки Ликос или ещё южнее. Враг, даже прорвавшись в Город, оказался не на просторах городских полей и пастбищ, а в северо-западной части, сплошь застроенной. Узкие улицы не дали туркам воспользоваться численным преимуществом, но тогда Тодорису это в голову не пришло. Он сожалел о том, что оборона прорвана так далеко от долины Ликоса, ведь если б всё происходило ближе к реке, путь для Рангаве, идущего на подмогу, был бы гораздо короче.
Свет тревожного огня с верхушки башни освещал некоторую часть улицы, но Тодорис, взобравшись в седло и пустив лошадь вскачь по мостовой вдоль укреплений по направлению на юг, почти сразу оказался в темноте. Он надеялся увидеть впереди факелы, которыми Рангаве и его люди освещали себе путь, но видел лишь ночное небо в просвете между тёмной громадой крепостной стены справа и такими же громадами зданий слева.
На пути никого не встречалось. Где же Рангаве и его люди? Каменные жилища, кучно теснившиеся слева, стали ниже. "Скоро они пропадут совсем, - думал Тодорис, - начнутся поля и пастбища, а затем будет одно из ответвлений Месы. Этой дорогой и должен прийти Рангаве. Но если я его не встречу, куда же мне дальше ехать? В ставку василевса?"
Ближайшее ответвление Месы, которая близ западных стен больше походила не на улицу, а на широкий тракт, вело от Харисийских ворот до центра Города. Чтобы попасть в ставку василевса, следовало свернуть с Месы возле церкви Святых Апостолов на юг. Но вот дальше дорога была не наезженная, и в темноте с неё было бы очень легко сбиться.
Тодорис ещё недавно ездил к василевсу почти тем самым путём, но при свете солнца, поэтому спокойно ехал по полям и пастбищам, лежащим между Месой и рекой Ликос, не боясь заблудиться, а теперь, в темноте...
"Я могу проплутать всю ночь, но мне нельзя терять столько времени, - продолжал лихорадочно рассуждать Тодорис. - Каждая минута на счету! А что, если Рангаве даже не выступил на помощь и всё ещё находится в лагере василевса?"
Когда городская застройка осталась позади, и взору открылись пустые пространства, освещаемые только звёздами, Тодорис готов был взвыть от отчаяния. Вспомнились слова Джустиниани, повторенные, наверное, тысячу раз за последние месяцы: "Мы победим, только если все поймут, как важно помогать друг другу". "А ещё - делать это вовремя, - мог бы добавить Тодорис. - Вовремя!"
И вдруг, словно ответ на немой вопль, справа возле оборонительных укреплений, тёмной лентой уходивших вдаль, показался ряд огоньков - факелов. Значит, Рангаве и его воины были уже близко, просто скрылись за кустами, растущими вдоль стены, и поэтому остались незамеченными.
Огни с каждым мгновением приближались, и как только Тодорис понял, что ему не кажется, то снова пришпорил лошадь. И очень скоро почти врезался в строй вооружённых людей, несших в руках факелы и вышагивавших мерным шагом, как положено обученным пехотинцам. Рангаве шёл в числе первых. Уже по виду скачущего к ним человека он понял всё. А когда Тодорис, резко остановившись, сказал всего несколько слов, Рангаве не стал дальше расспрашивать. Он велел своим воинам перейти с шага на бег.
Тодорис собирался последовать за ними, но сначала всё же решил попробовать добраться до ставки василевса и попросить ещё людей. Джустиниани велел призвать всех, кого можно, но это следовало сделать быстро, поэтому Тодорис, освещая себе путь факелом, взятым у людей Рангаве, которые теперь бегом удалялись на север, поехал дальше на юг, в сторону Харисийских ворот, чтобы затем свернуть на Месу.
И вот там Тодориса постигла первая неудача. Не успел он доехать до церкви Святых Апостолов, как факел погас, и всадник вместе с лошадью оказался в темноте. Очертания дороги едва проступали сквозь этот мрак.
Оглянувшись в поисках ориентира, Тодорис заметил очень далеко слева некие огни - судя о всему, освещённые окна зданий на Пятом холме. Справа ничего быть не могло, потому что там находились лишь поля, пастбища и огромный овраг, по дну которого струился Ликос. Всё казалось очень просто: ответвление Месы, по которому ехал связной, как раз вело мимо Пятого холма в сторону Четвёртого, на вершине которого находился храм Святых Апостолов, и значит, чтобы не потерять дорогу, надо было следить, чтобы огни оставались слева.
Так и продолжалось, пока Тодорис совершенно неожиданно для себя не обнаружил, что куда-то спускается. Это было похоже на овраг, заросший кустами, но лошадь не захотела спускаться до самого дна. Едва наткнувшись на препятствие в виде кустов, она развернулась, а затем в два прыжка снова оказалась наверху, беспокойно фыркая и качая головой вверх-вниз.
Судя по всему, это был овраг, по дну которого протекала река Ликос, то есть Тодорис несмотря на все старания потерял дорогу и свернул с Месы раньше, чем требовалось. Но вокруг было темно, поэтому никто не мог подсказать, насколько верна догадка. Пришлось спешиться, привязать лошадь, которая наотрез отказывалась снова спускаться в неизвестность, и самому дойти до низа оврага.
И тут оказалось, что это вторая неудача. На дне не было никакой реки! Совсем. Даже звука журчащей воды не доносилось! А ведь в весеннюю пору Ликос разливался широко.
Тщетно пытаясь отыскать воду, Тодорис миновал дно оврага и обнаружил, что поднимается уже по противоположному склону. Но склону чего? Куда он заехал? Где Меса? Где река Ликос? Где церковь Святых Апостолов? На всё был один ответ: "Не знаю". Да что же это такое!
Положение казалось глупейшим, поскольку, будь сейчас день, Тодорис нашёл бы дорогу в одно мгновение. Но была ночь. Почти полная темнота. И никто не давал никаких подсказок.
Мелькнула мысль: "Что может быть хуже? Только лошадь потерять!" - поэтому следовало быстрее возвращаться по своим же следам: проломанные кусты подсказывали дорогу.
"Это происки дьявола! - мысленно ругался связной. - Это дьявол мешает мне доехать до ставки василевса!" Он призвал на помощь все небесные силы, но через несколько мгновений понял, что надежду добраться в ставку, пожалуй, следует оставить. Если бы удалось найти дорогу обратно к западным стенам, это уже считалось бы большой удачей и Божьей милостью, ведь даже огни Пятого холма куда-то пропали. Наверное, их заслонили деревья или некая возвышенность. Как теперь ориентироваться?
Тодорис осознал всю величину своего невезения, когда, снова усевшись на лошадь и повернув в ту сторону, откуда приехал, вдруг обнаружил, что и это направление потерял. Лошадь прошла совсем не много и опять начала куда-то спускаться, но, почувствовав, что хозяин вздрогнул, сама испугалась и повернула обратно.
Тодорис спешился, но и пешим не мог найти дорогу. Каждый раз он оказывался с краю неизвестного оврага!
"Значит, нужно перейти овраг, - окончательно сдавшись, решил связной. - Ведь на другой стороне оврага должно же что-то быть!"
Все склоны заросли густым кустарником и, кажется, деревьями, но Тодорис должен был попытаться найти спуск. Сначала следовало сделать это в одиночку, чтобы лишний раз не пугать лошадь, поэтому, снова привязав её у края зарослей, юноша сам двинулся вниз, иногда прорубая себе дорогу мечом. Пару раз упав, Тодорис всё же добрался до дна, но и там не было никакой реки, которую он так хотел найти.
"Пересекать овраг или нет?" - засомневался юноша, снова вернувшись туда, где привязал лошадь, но та приняла решение за него. Даже видя проход среди кустов, освещаемый слабым светом ночных светил, она - будто ослица, а не лошадь - упрямо отказывалась следовать за своим хозяином.
- Да чтоб тебя! - закричал Тодорис, схватился за повод обеими руками и, повернувшись к лошади спиной, потащил животное за собой. Обычно, когда он так делал, лошадь уступала. Именно так её и удалось провести по камням пролома в Большой стене, но там было светло из-за огней, а здесь животное, сделав два шага, вдруг поскользнулось, испугалось, дёрнулось, вырвало повод и, при развороте едва не толкнув хозяина, ринулось вверх по склону.
Казалось чудом, что лошадь не убежала, а лишь остановилась возле того места, где недавно привязывали.
Наверное, она сейчас косилась на овраг, но этого нельзя было увидеть, а можно было лишь понять по недовольному топанью и фырканью. Лошадь стала почти невидимой - тёмная фигура на фоне ночного неба.
- Ты моя ослица, - ласково произнёс Тодорис, приближаясь к ней. Он должен был показать, что не сердится. - Хорошая моя ослица. Только не вздумай удрать.
Он сел в седло, но теперь решил довериться воле Божьей, поэтому не стал указывать "ослице" направление. Пусть сама вывозит! Для верности он начал читать молитву и через некоторое время обнаружил, что лошадь ступает по широкому вытоптанному тракту. Это несомненно была Меса, и лошадь двигалась на запад, ведь огни, видные издалека, теперь горели справа!
Оказавшись у Харисийских ворот, Тодорис направился в ту сторону, куда удалились люди Рангаве. Если в другой стороне, то есть на юге, не удалось никого призвать, значит, следовало попытать счастья на севере.
И вот снова городская застройка. Но теперь стена - слева, а громады домов - справа. Зарево сигнального огня на башне как будто стало ярче. А может, это полыхало уже несколько огней на нескольких соседних башнях? Или это стало светло оттого, что зажглись окна во всех домах, примыкавших к месту, где образовался пролом. Люди смотрели на сражение через кованые решётки окон, но не смели показаться на улице.
Лязг оружия и крики дерущихся, отражаясь от каменных стен и мостовых, разносились далеко. Однако Тодорис не застал самого сражения. Когда он достиг места схватки, то увидел лишь то, что вся улица, тянувшаяся вдоль укреплений, устлана неподвижными телами. Судя по кожаным доспехам, это были турки. И лишь два воина в металлических чешуйчатых панцирях - люди Рангаве. Спешившись, Тодорис на всякий случай перевернул обоих, чтобы проверить, живы ли. Оба оказались мертвы.
Вокруг пролома всё тоже оказалось устлано турецкими трупами. Виднелось несколько тел в чешуйчатых панцирях. И ещё два латника - генуэзцы. А битва продолжалась совсем рядом - за проломом, то есть между Малой и Большой оборонительными стенами. Общими усилиями удалось вытеснить врагов из Города. Но надолго ли?
Тодорис понимал, что надо снова сесть в седло и торопиться на север, но всё же не мог не проверить тела христиан: и своих, и генуэзцев. На всякий случай. Начал с генуэзцев, потому что они были ближе: вот один лежит ничком прямо на стволе пушки, мёртв. А другой лежит рядом с пушкой на мостовой среди турецких трупов и тоже не дышит.
Очевидно, из этой пушки дали залп по пролому, через который рвались турки. И многих убило. А затем разъярённые враги убили пушкарей.
Несколько таких же пушек, на деревянных опорах с колёсами, нацеленные на пролом, стояли на разных участках улицы, но возле них были лишь убитые турки. Значит, остальные пушкари успели взяться за щиты, обнажить мечи и вступить в рукопашный бой. Возможно, они и теперь продолжали сражаться в нескольких десятках шагов отсюда.
А вот люди Рангаве несли потери. Тодорис нашёл шестерых, и все уже испустили дух, но возле стены ближнего дома он увидел ещё одного человека в чешуйчатом панцире, почти скрытого грудой турецких тел. Этот человек оказался жив, хоть и без сознания.
Тодорис, оставив лошадь посреди улицы, начал растаскивать трупы, чтобы освободить раненого, как вдруг тот очнулся и, разлепив пересохшие губы, спросил:
- Что ты делаешь?
- Помогаю тебе.
- Ты ведь посланец, который позвал нас? - спросил раненый.
- Да.
- Тогда оставь меня и приведи ещё людей. Иначе дело плохо. Врагов много. Езжай.
Тодорис, всё-таки оттащив очередного мёртвого турка, за которого уже успел взяться, вдруг увидел, что раненый воин, только что сказавший "езжай", пытается на что-то указать. "У тебя за спиной", - говорил этот жест. К тому же лошадь, стоявшая где-то посреди улицы, начала беспокойно переступать.
Тодорис развернулся. И вовремя, ведь среди турок тоже нашёлся живой: усатый воин в островерхом шлеме и кожаных доспехах, держась рукой за левый бок, тяжело поднялся на ноги и принял боевую стойку. Сабля, которую он держал, была в крови, и потому Тодорис вдруг испугался: "Мне нельзя сейчас умирать. Никак нельзя". Он торопливо вытащил меч.
Тодорис не был ранен, да и доспехи считались гораздо лучше турецких, но он сильно устал, пока лазил по оврагам. Турок видел, что перед ним утомлённый воин, поэтому в глазах нечестивца появилась яростная решимость. Он ринулся вперёд.
В следующее мгновение сабля и меч скрестились, и тут к Тодорису вернулось потерянное самообладание. "Я убил не меньше сотни таких, как этот. Чего мне бояться?" Он ударил турка в лицо кулаком левой руки, защищённой кольчужной перчаткой. И пусть удар получился не слишком сильным, но противник стал терять равновесие, упал на кучу трупов и был заколот мечом прежде, чем успел подняться.
В это мгновение Тодорис почувствовал, что сзади по металлической чешуе доспеха ударил некий тонкий предмет: его решил секануть саблей по спине ещё один очнувшийся враг.
С трудом вытащив меч из тела предыдущего, Тодорис не стал распрямляться и, как был, в полусогнутом положении, резко крутанулся, выставляя руку с мечом вперёд.
Он не надеялся достать нового противника. Рассчитывал только отпугнуть, чтобы иметь возможность оглядеться и не получить удар саблей по лицу. Но конец меча вдруг вошёл во что-то мягкое; послышался вскрик.
Оказалось, что второй турецкий воин получил удар мечом по ноге и упал. Из раны лилась кровь, быстро расползаясь по камням мостовой. Такой противник уже не мог подняться. Обезоружить и прикончить его оказалось нетрудно и, по счастью, никого третьего не нашлось: остальных добросовестно убили люди Рангаве.
Тодорис облегчённо выдохнул, а затем, даже не убрав меч в ножны и еле забравшись в седло, двинулся по улице вдоль оборонительной стены на север, в сторону Влахернского дворца. О времени юноша-связной больше не думал, не пытался считать минуты. Теперь мысль была лишь о том, чтобы добраться хоть до кого-нибудь, рассказать, что нужны, очень нужны люди.
А впереди не было никого. Всех воинов, находившихся близко от пролома, уже призвали на подмогу?
Тодорис ехал дальше, задирая голову и пытаясь рассмотреть, есть ли кто-нибудь на стене.
- Эй! Кто-нибудь! Эй! - кричал он, но никто не отзывался.
Так он добрался до Влахернского дворца, вплотную примыкавшего к стенам. Дворец был давно заброшен и необитаем, поэтому сейчас оставался совершенно тёмным. Глухая каменная дворцовая ограда выглядела как продолжение оборонительных укреплений, но наверху, конечно, никто не нёс стражу.
Тодорис, занятый собственными мыслями, не сразу различил в отдалении крики. Они доносились с противоположной стороны дворца, а над дворцовой крышей в тёмном небе виднелось некое бледно-рыжее пятно. Зарево пожара?
В том месте находились ворота, называвшиеся Дворцовые, но вели они не во дворец, а на городскую улицу, примыкавшую к дворцу. Там уже не было сложных укреплений: Большой и Малой стен. Стена была единственная, единственная преграда на пути врага... Мелькнула мысль: "Неужели, турки прорвались туда, и сейчас там идёт битва?"
Тодорис пришпорил лошадь, заставил устремиться вперёд. И пусть от одного измотанного воина было бы мало толку, он готовился погибнуть, защищая Город.
Обогнув дворец, Тодорис увидел ворота в клубах едкого серого дыма, но не обнаружил поблизости ни одного турка. Вместо этого он оказался среди мечущихся воинов и простых людей. Они бегали с вёдрами от задымлённых ворот до дверей ближайших домов. Люди со всей возможной поспешностью доставали воду из каменных колодцев во дворах, а затем торопились облить ворота.
- Не дайте доскам прогореть! Не дайте! - кричал кто-то. - Горелое разобьют одним ударом тарана!
Увы, огонь разгорался с внешней стороны, и потушить его, находясь с внутренней, было едва ли возможно.
- Чего ты таращишься!? - Некий человек с ведром в руках ненадолго остановился перед лошадиной мордой. - Слезай и помогай тушить! Мечом тут не поможешь.
Вёдра с водой тоже не очень помогали. Оборонительная стена была толстая, а створки ворот располагались в глубине проёма так, чтобы ничего не попало на ворота, если осаждённые станут лить на головы осаждающих смолу или масло, ведь иначе доски могли случайно загореться. Но теперь, когда ворота уже горели, их невозможно было потушить, если лить воду сверху, с края стены.
Воду лили под ворота, поскольку именно там, у основания турки накидали вязанок с хворостом и постоянно подкидывали ещё. Обороняющиеся также пытались лить воду в щель между верхним краем ворот и сводом каменной арки, но тонкие струи, стекая сверху, не могли погасить огонь внизу, а вот дыма становилось всё больше.
Ночью и так не много разглядишь, а дым ел глаза, заставлял двигаться почти вслепую. Даже факелы в этом дыму не могли ничего осветить, лишь давали ориентир своим мерцанием.
- Давай воду! - крикнул кто-то, стоя на прислонённой к воротам приставной лестнице, которую придерживали ещё два человека. Взяв поданное ведро, он начал лить воду в щель между верхним краем створок и каменным сводом, как вдруг охнул, выронил ведро и упал. Из его щеки торчала стрела, метко пущенная турками с той стороны.
- Лучников на стену! - прозвучал приказ.
Тодорис подумал, что ему, пожалуй, тоже следует подняться на стену, а не таскать бесполезную воду, как вдруг заметил возле стены гору мешков с землёй, сваленных здесь на случай, если придётся заделывать брешь. Тут же вспомнилось, как генуэзцы на своём участке ловко тушили горящие смоляные шары, иногда прилетавшие с турецкой стороны: не имея воды, забрасывали огонь землёй.
Тодорис, спешившись и опять бросив лошадь посреди улицы, подбежал к мешкам, разрезал мечом верёвку, которой была затянута горловина, а затем потащил этот мешок к воротам и к приставной лестнице. Как раз в это время с неё упал очередной смельчак, которому турецкая стрела попала в шею.
Никто не препятствовал, когда Тодорис вскарабкался по лестнице. Стараясь не подставлять турецким стрелам ничего кроме лба, защищённого шлемом, юноша быстро высыпал содержимое мешка за ворота на внешнюю сторону. Никто даже толком не понял, что было сделано, но с той стороны послышались недовольные турецкие возгласы.
"Значит, действует", - подумал Тодорис и крикнул:
- Дайте мешок! Вон оттуда! - а затем закашлялся от дыма.
К счастью, вскоре воздух стал чище, а пламя, бушевавшее с внешней стороны и видное в просвет между створками, погасло.
Турки больше не пытались подкидывать горящий хворост под ворота, поскольку с каждой такой попыткой куча из земли и веток с внешней стороны всё больше увеличивалась, делая ворота всё менее уязвимыми.
- Турки уходят! - крикнул кто-то из лучников сверху стены. Все возликовали, но Тодорис радовался недолго, потому что вспомнил о поручении от Джустиниани: "Может, уже поздно?"
Собрав около полусотни человек и снова усевшись верхом, Тодорис отправился на помощь генуэзцам, но вскоре, когда они оставили позади дворец и снова оказались там, где оборонительная стена была двойная, юноше-связному подумалось, что действительно поздно.
- Там на улице люди! Вижу бой! - крикнул с один из лучников, которые двигались по верху Большой оборонительной стены и с высоты обозревали окрестность, чтобы подкрепление не наткнулось на турецкую засаду.
- Кто заметнее? Кожаные доспехи или металл? - в тревоге спросил Тодорис, поднимаясь на стременах, но это не сильно помогло улучшить обзор.
- Почти все - в блестящих доспехах! Это наши! - крикнул лучник.
Генуэзцы и люди Рангаве, снова оказавшись на городской улице, изо всех сил сдерживали турок, которые захватили участок Малой стены и теперь пытались пробиться через Большую сквозь пролом. Новая полусотня ромейских мечей оказалась очень кстати. И также полезными оказались лучники, которые, стоя на верхней площадке башни у края пролома, посылали стрелы вниз, в турецкую толпу.
Вскоре эта толпа схлынула, а затем отступила ещё дальше - за Малую оборонительную стену, и ещё дальше, за ров.
Когда генуэзцы поняли, что нападение отбито, то на радостях обнимались друг с другом и с остальными товарищами по оружию, но люди Рангаве не радовались, понуро уселись на камни полуразрушенной Малой стены, потому что их начальник погиб, а тело сейчас лежало где-то во рву, в темноте. Труп можно было попытаться отыскать, лишь когда взойдёт солнце.
Из их рассказа выяснилось, что в то самое время, как Тодорис добивал раненых турок возле стены, за проломом на внешней стороне шёл поединок между турецким начальником Омар-беем и Рангаве. Поединок шёл по древним правилам: противники представились друг другу, и никто рядом не дрался, освободив место для этих двоих и подбадривая. Турки очень надеялись на своего командира, потому что он был крупный и сильный, однако Рангаве, вскочив на груду камней, сумел рубануть его мечом сверху по плечу и ударил так, что рассёк тело до самого сердца.
Омар-бей упал на колени, а затем повалился на землю, и Рангаве опустил меч, решив, что турки, устрашённые смертью начальника, отступят, однако исход боя их только разозлил. Согласно древним правилам победитель имел право беспрепятственно уйти, но турки забыли о правилах. Кинулись на него, как саранча, и начали рубить так яростно, что люди Рангаве не смогли помочь своему командиру. Воины Рангаве не смогли отбить даже его труп, а вместо этого вместе с людьми Джустиниани оказались вытеснены за стену, в Город и если бы не явилась помощь, никто не знает, что было бы.
- Турок много, - задумчиво проговорил воин, который рассказывал Тодорису историю о поединке. - Скоро они пришлют нам нового Омар-бея. А где мы возьмём другого Рангаве? Он у нас был один.
* * *
Яннис, которому доверили почётное дело нести кирасу, а также Юстинианис, Тодорис и оба лекаря вышли из башни и направились по стене к Пятым военным воротам, потому что близ этих ворот, на одном из пастбищ в черте Города, находился лагерь генуэзцев и походный шатёр их командира.
Янниса, к великому сожалению, в шатёр не пустили. Лекари настояли, что их пациент перед тем, как отправиться к василевсу, должен сменить повязку, а Юстинианис, как видно, не хотел, чтобы кто-то посторонний видел его в таком положении, поэтому сказал:
- Жди здесь, Джованни.
Ждать Яннису оказалось скучно. Даже Тодорис не остался с ним, потому что отправился седлать свою лошадь, пока люди предводителя генуэзцев седлали других коней.
В итоге от нечего делать мальчик снова взобрался на стену, по которой все только что ходили. Он зашёл в башню, высившуюся справа от ворот, и выглянул в окно, чтобы посмотреть на турецкий лагерь.
Из этой башни обзор открывался почти такой же, как из той, где недавно состоялась беседа, то есть ничего нового, ведь турки всё так же бездействовали. Яннис уже собрался спуститься обратно в лагерь, чтобы слоняться возле шатра, как вдруг увидел, что в углу возле двери, прямо на каменных плитах пола, лежат несколько луков и связки стрел.
Стрелять Янниса учили, но ему ещё не доводилось брать в руки большой дальнобойный лук, поэтому стало любопытно. Мальчик даже вытянул из связки одну стрелу, наложил её, как нужно, и снова подошёл к окну.
Вспомнились строки из "Илиады", где разгневанный бог, вооружившись серебряным луком, спускается с Олимпа, чтобы покарать ахейцев, осаждавших Трою. Бог, невидимый для врагов, сел вдали от ахейского лагеря и начал метать в них стрелы одну за другой. Сначала эти стрелы несли смерть собакам и мулам, а затем стали поражать людей. Запылали погребальные костры! И вот теперь Яннис, целясь из окна, думал, как хорошо быть богом - тогда твои стрелы летят, куда хочешь, и поражают без промаха.
Турецкий лагерь находился слишком далеко, чтобы стрела, даже пущенная опытной рукой, смогла достичь его, но целиться всё равно было приятно, потому что на окраине лагеря мальчик вдруг увидел огромное чёрное пятно - пепелище. Очевидно, именно здесь турки сжигали своих мертвецов.
Яннис не раз слышал, что после каждого штурма у турок было много погибших - так много, что не доставало времени зарывать, но если не зарывать, начнётся чума, поэтому во вражеском стане "запылали погребальные костры".
"Так вам и надо!" - улыбнулся стрелок, как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за шиворот и дёрнул прочь от окна:
- Я тебе где сказал меня ждать? - раздался гневный голос Юстинианиса.
От неожиданности Яннис уронил стрелу, но поднять не мог, потому что кто-то продолжал его держать. Это был не Юстинианис - тот стоял в дверях, одетый в парадные одежды из коричневого бархата, расшитого золотом.
- Я ведь недалеко ушёл и ненадолго, - оправдывался Яннис, силясь рассмотреть, кто его держит. Это был кто-то в латах. Судя по всему, один из генуэзцев.
- Ненадолго? - Юстинианис хмыкнул. - А сколько ты торчал у этого окна?
- А разве нельзя? Мы же в другой башне тоже смотрели из окна...
- И почти сразу отошли, - строго перебил Юстинианис. - Ты не заметил? А следовало бы. Окна простреливаются.
- Но ведь турки вон как далеко! - Яннис готовился признать свою неправоту, но сначала хотелось всё же поспорить.
- Хочешь испытывать судьбу - делай это не на моей стене, - ещё более строго произнёс Юстинианис. - Я не желаю объясняться с твоим отцом, если тебя подстрелят.
Яннис вдруг понял, что очень рискует. Сейчас Юстинианис запретит ему приходить к стенам даже в темноте. Запретит совсем. И не изменит решение. Не такой это человек.
- Я... я больше не буду, - запинаясь, проговорил мальчик. - Клянусь!
Начальник генуэзцев смягчился и, кивнув тому, кто продолжал держать Янниса за шиворот, сказал, причём на греческий:
- Ладно, Нуто, отпусти его. Нам с этим лучником надо закончить одно дело.
Мальчик, почувствовав свободу, всё же наклонился, чтобы подобрать с пола стрелу, но вдруг замер, увидев вещь, однозначно подтверждавшую слова Юстинианиса о том, что окна в башне простреливаются. На каменных плитах пола лежала ещё одна стрела! Но выглядела она совсем не так, как те, которые, связанные пучками, лежали в углу. И наконечник, и оперение - всё было другое! Хоть Яннис в этом не разбирался, но тут же понял, что стрела турецкая. А главное, что заставило так думать, это небольшой кусочек бумаги, плотно обёрнутый вокруг древка и привязанный к нему.
Предводитель генуэзцев и его помощник Нуто, увидев турецкую стрелу, насторожились, а Яннис просто оцепенел. Он вряд ли испытал бы большее потрясение, если бы эта самая стрела просвистела у него рядом с ухом. Оказалось, что враг, который вроде бы далеко, может подойти к стенам и выстрелить очень метко.
- Опять нам пишут с турецкой стороны, - пробормотал Юстинианис, когда Нуто подал ему находку.
Помолчав, предводитель генуэзцев спросил у Янниса:
- Давно это здесь?
- Не знаю.
- Когда ты вошёл сюда, её не было?
- Не знаю, - повторил мальчик и мысленно сжался, сознавая: он был так увлечён игрой в лучника, что мог и не заметить, как стрела влетела в соседнее окно. А если б действительно подстрелили?
Меж тем Юстинианис отделил послание от древка и развернул.
- Ты ведь умеешь читать? - спросил он у Янниса, который растерянно стоял посреди комнаты с луком в руках и позабыл про свою стрелу.
Вопрос привёл мальчика в чувство:
- Конечно! Я с восьми лет читаю.
- Тогда читай. - Генуэзец протянул Яннису листок, где, как оказалось, кто-то твёрдо начертал на греческом крупными буквами:
"СКОРО ВАШ ГОРОД БУДЕТ ЗАХВАЧЕН. ПРИМИТЕ СВОЮ УЧАСТЬ".
Получалось, что Юстинианис, "сведущий во всём", опять оказался прав. Штурм должен был состояться совсем скоро.
Наверное, тот, кто отправил записку, хотел предупредить защитников Города, но Яннису от этого предупреждения стало страшно. Мелькнула мысль: "Лучше б записки не было".
Часть II
Ночная тень
Крестный ход, двигаясь вдоль северных укреплений по направлению с востока на запад, уже добрался до Пятого холма, но, как ни старалась толпа держаться рядом со стенами, направление улиц диктовало свои условия. Пришлось углубиться в каменный лабиринт городской застройки.
В этой части Города находилось большое количество монастырей и церквей, поэтому справа, слева, а иногда и по обе стороны улицы, мощёной булыжником, тянулись глухие и почти бесконечные ограды, над которыми виднелись купола с крестами.
Солнце нещадно припекало, поэтому счастливым считал себя тот, кому выпало идти по тенистой стороне улицы. Толпа на узких улочках стала такой плотной, что выбрать сторону никак не получилось бы. Всё зависело от случая и те, кому после очередного поворота не повезло, наверняка чувствовали себя почти как рыба, которую пекут на раскалённых камнях.
Мария, жена Луки Нотараса, шла в первых рядах толпы и смотрела на алый плащ василевса, ехавшего впереди, а также на синие плащи своего мужа и двух старших сыновей, ехавших по правую руку от правителя. "Лука, Леонтий, Михаил, - мысленно обращалась Мария к мужу и сыновьям. - Господь исполнил моё желание и позволил увидеть вас троих при свете дня. Уже два месяца мы днём не виделись. Но почему же я не могу радоваться?"
Яков тоже был рядом, и это неожиданное единение семьи должно было радовать, но Марию не оставляло смутное беспокойство. Всё время появлялась мысль, что нынешняя радость - последняя перед чередой великих несчастий, которые обрушатся на Нотарасов и на весь Город, ведь каждый в крестном ходе уже давно идёт сам по себе, а не вместе со всеми. Но если так, то зачем гневить Бога и продолжать это притворство? Ведь настоящего единения нет. Всех как будто согнали сюда насильно. Лука, Леонтий и Михаил не выказывали молитвенного рвения. Настроение Якова, первоначально проявлявшего большой интерес к действу, заметно изменилось за последние три часа. Сын давно уже не пытался подпевать священнослужителям, а шёл молча и время от времени вытягивал шею, высматривая, повезёт ему вскоре с тенью или нет.
Самой Марии тоже всё труднее становилось сосредоточиться на молитвах. Она снова и снова вспоминала то, что случилось утром, когда она с сыном покинула ипподром и пришла на службу в храм Святой Евфимии, располагавшийся неподалёку от этого сооружения. "Права я была или нет? - думала Мария, ведь она пошла в храм Святой Евфимии вместе с Еленой, женой Георгия Сфрандзиса. - Что подумал бы мой муж, если б увидел меня, беседующей с ней так, будто мы - приятельницы, а наши мужья находятся в согласии друг с другом? Наверняка он был бы недоволен". Но если бы жена Луки Нотараса повела себя иначе, то всё равно мучилась бы теми же самыми сомнениями.
На ипподроме ни Елена, ни Мария не уследили, как Иоанн, только что беседовавший с Яковом, исчез. А когда Яков, неспешно поднявшись обратно по ступенькам к галерее, проказливо улыбнулся и сказал, что Иоанн просит прощения у своей матери за то, что вынужден надолго отлучиться, Мария почувствовала себя виноватой. Надо было лучше следить и за своим сыном, и за Иоанном! Ведь ясно же было, что они что-то затеют!
- Это ещё что такое? - строго спросила она у Якова. - На что ты его подговорил? Куда он убежал?
- Всё равно его уже не догнать, - всё так же проказливо улыбаясь, ответил Яков.
- Он отправился на стены? - с подозрением спросила Мария.
- Не скажу, - отрезал сын и добавил. - Но это не опасно. Правда. Я бы не просил Иоанна быть там, где опасно.
- Тогда почему ты не хочешь сказать, куда он отправился?
- Потому что это наши дела, мама! - нарочито обиделся Яков.
Елена, которая могла бы тоже напуститься на Якова со словами: "Куда делся мой сын?" - сдержалась, а затем горестно вздохнула.
- Ладно, - сказала она, посмотрев на обеих девочек, сопровождавших её. - Пойдёмте в храм без Янниса. Что же нам остаётся...
Мария стояла в растерянности, по-прежнему чувствуя вину, когда Елена оглянулась на неё и спросила:
- А вы идёте, госпожа Мария? Ведь вы, как и мы, посещаете храм Святой Евфимии, не так ли? Пойдемте, помолимся за наших мужей и за весь Город.
Наверное, Мария могла бы ответить, что должна серьёзно поговорить с сыном, поэтому пойдёт чуть позже, через несколько минут. Это стало бы благовидным предлогом, чтобы не идти в храм вместе с женой того, кого Лука называл выскочкой и никогда не пригласил бы в свой дом. И всё же Мария, повинуясь непонятному порыву, сказала:
- Да, пойдёмте. А ты, Яков, должен будешь также помолиться за Иоанна, чтобы с ним из-за тебя ничего не случилось.
В церкви они тоже встали в толпе все в одном месте. Мария посчитала для себя невозможным отойти куда-то. Пусть даже под благовидным предлогом. Можно было пойти к иконам и взять с собой Якова, а затем остановиться в другой части храма и сделать вид, что пришла сюда только с сыном и больше ни с кем. Но подобное поведение теперь показалось глупым.
Служба уже началась, когда Мария вдруг услышала возле своего уха полушёпот:
- Госпожа...
Это сказал один из слуг Луки. Тех, которые с начала турецкой осады облачились в доспехи и участвовали в битвах наравне с господином. Оглянувшись и посмотрев на собеседника, Мария невольно обратила внимание на его чуть опухший нос, сломанный около двух недель назад во время боя с турками.
Это был второй раз за время осады, когда турки сумели не только разрушить укрепления, но и прорваться в Город*. В первый раз всё обошлось малой кровью, а вот во второй, когда прорвалась не только турецкая пехота, но и конница... Если бы на помощь не поспешил василевс, а также Лука со своими людьми, всё закончилось бы печально. И как раз в том бою слуга Луки получил удар в лицо рукоятью турецкой сабли. Нос вправили, но даже сейчас он служил напоминанием о событии, уже понемногу начавшем заслоняться другими.
_____________
* Битва 11-12 мая. В "Повести о взятии Царьграда" Нестора Искандера утверждается, что она состоялась сразу после битвы 6-7 мая, но в записках венецианца Николо Барбаро названы другие даты, и именно эта версия принята в романе.
_____________
- Госпожа... - Слуга сделал знак, чтобы она следовала за ним к главным дверям храма, приоткрытым из-за жары.
Яков, видя происходящее, тоже хотел пойти, но Мария шёпотом сказала:
- Останься. Проследи, чтобы моё место не заняли. Я сейчас.
Возле дверей почти никого не было, но слуга ещё больше понизил голос:
- Госпожа, вы с сыном должны сейчас следовать за мной. Господин Лука зовёт вас. Сейчас начинается крестный ход вдоль стен Города. Василевс участвует в этом, и господин Лука хочет, чтобы вы тоже участвовали. Я провожу. Они как раз сворачивают на Великую улицу. Мы успеем их нагнать, если поторопимся.
Мария уже хотела идти и позвать Якова, но слуга спросил:
- А кто там в толпе недалеко от вас? Это жена Сфрандзиса? Будет нехорошо, если она увяжется за нами. Господин Лука предупреждал меня об этом. Когда он давал мне поручение, то вспомнил, что семья Сфрандзиса ходит в этот же храм, и велел говорить так, чтобы не услышали чужие уши.
- Я поняла, - ответила Мария. - Жди меня снаружи. Я сейчас выйду вместе с Яковом.
Слуга скрылся за приоткрытой дверной створкой, а Мария, пробираясь обратно в толпу, опять почувствовала себя неправой. Сколько раз священник в этом самом храме во время проповеди говорил, что перед лицом общей опасности все жители Города должны сплотиться. И что же? Опять это мелочное сведение счётов, ведь Лука позвал жену и младшего сына участвовать в крестном ходе не просто так, а чтобы уязвить Сфрандзисов. Пусть василевс видит, что великий дука Лука Нотарас вместе со всеми своими сыновьями - и с двумя старшими, и с младшим - участвует в крестном ходе. И жена тоже здесь. А где же семья Георгия Сфрандзиса? Её нет.
Шепнув Якову, чтобы шёл к выходу, Мария на мгновение замешкалась, а затем склонилась к уху удивлённой Елены и также шепнула:
- Если хотите участвовать в крестном ходе, спешите сейчас на Великую улицу. Но помните, что я этого не говорила.
Елена была не глупа, поэтому поняла, что если семья Нотараса покидает храм так поспешно, значит, это и впрямь что-то важное. И вот теперь Мария, следуя по улицам в толпе других участников крестного хода, иногда видела зелёный мафорий Елены, находившейся неподалёку от своего мужа, ехавшего по левую руку от василевса.
Конечно, Лука заметил, что хитрость не удалась, и весьма огорчился. Мария до сих пор чувствовала себя неуютно, когда вспоминала укоризненный взгляд своего супруга, брошенный ей через плечо. "Ну, неужели ты не могла уйти из храма незаметно? - говорил этот взгляд. - Тебе же всё объяснили!" А если бы Лука узнал, что его жена нарочно предупредила жену Сфрандзиса?
Мария чувствовала себя виноватой, но в то же время задавалась вопросом: "Если мы даже сейчас, во время общей молитвы, обращённой к Господу, не можем объединиться, то когда же нам объединиться? Когда?"
А Лука, наверное, оказался ещё более огорчённым, когда увидел, что навстречу крестному ходу выехал Джустиниани. Предводитель генуэзцев, облачённый в парадное одеяние из коричневого бархата, ехал по улице в сопровождении трёх всадников. Первым был Тодорис Кантакузин, и Лука, вероятно, в очередной раз вспомнил, что его зять вовсе не стремится поддержать своего тестя в ненависти к Джустиниани.
Вторым спутником предводителя генуэзцев оказался некий слуга, а третьим... Иоанн Сфрандзис. Так вот, к кому Иоанн отправился по просьбе Якова! К генуэзцу, которого Лука так не любил. Но зачем? Чтобы привести сюда? Нет, такого не могло быть, ведь во время встречи на ипподроме никто ещё не знал о крестном ходе.
Тем не менее, генуэзец нисколько не удивился встрече с молящимися горожанами. Как видно, этот человек к ней стремился. Поприветствовав василевса, он громко произнёс на греческом, что просит уделить ему несколько минут для очень важного разговора.
- Позже, - ответил василевс. - Сейчас не время.
- Мой господин, - громко возразил генуэзец, - это касается защиты стен. Каждый час может стать решающим.
- То, чем мы заняты, тоже касается защиты стен, - спокойно произнёс василевс. - Мы молим Бога, чтобы дал нам сил выстоять. Ты и твои спутники могут присоединиться к шествию.
Джустиниани опустил голову, поняв, что спорить не следует. И вот он, к явному неудовольствию священников, которым пришлось расступиться, въехал на коне в толпу, чтобы занять место позади василевса.
Этим воспользовался Тодорис, чтобы проехать следом и оказаться возле своего отца, великого доместика, который тоже был здесь. Юноша начал что-то нашёптывать отцу и, судя по всему, сведения были важные, однако поделиться ими с тестем юноша не спешил.
Меж тем Лука подобно священникам бросил на генуэзца недовольный косой взгляд, которого Джустиниани как будто не заметил - генуэзец сосредоточенно извлёк откуда-то чётки, показывая, что собрался молиться с таким же усердием, с которым защищал стену. Но особое неудовольствие Луки вызвал Иоанн Сфрандзис, проворно спрыгнувший со своей лошади и протиснувшийся в толпу к отцу, а затем - к матери и сестре. Теперь получалось, что вся семья Сфрандзиса в сборе. Жена, дочь, сын - все здесь.
"А что, если в этом проявилась Божья воля?" - думала Мария, рассеянно глядя на слугу предводителя генуэзцев. Слуга тоже спешился и, ведя в поводу свою лошадь, а также другую, на которой только что сидел Иоанн, развернулся и пошёл прочь. Очевидно, собирался завернуть в ближайший переулок, а затем, когда толпа направится дальше, пристроиться ей в хвост. "Как так получилось, что Иоанн, которому никто не говорил о крестном ходе, оказался здесь и привёл с собой Джустиниани?" Почему-то вспомнилась история о смерти Богородицы, где говорилось, что апостолы, проповедовавшие в разных странах, в день её кончины чудесным образом собрались в Иерусалиме, чтобы проститься и провести обряд погребения. Не произошло ли сейчас нечто подобное? Все чудесным образом собрались на очень важную молитву.
Толпа пришла в движение, священнослужители снова начали петь, а Яков забеспокоился, начал поглядывать в сторону Сфрандзисов.
- Так вот, куда ты отправил Иоанна. К генуэзцу. На стены. А говорил, что это совсем не опасное место, - тихо сказала Мария, отвесив сыну лёгкий подзатыльник - настолько лёгкий, что он даже мог считаться ласковым.
- Да, к генуэзцу, - неохотно отозвался Яков, всё же устыдившись, что солгал матери утром.
- А зачем?
- Чтобы Иоанн спросил у него, почему турецкие пушки молчат. Мы ведь так и не знаем, - с этими словами он начал решительно протискиваться в сторону Сфрандзисов. Вряд ли Иоанн сам подошёл бы к Якову, потому что вряд ли увидел его в толпе.
Минуло около четверти часа, а затем сын вернулся и Мария, увидев его изменившееся лицо, испугалась:
- Яков, что такое?
- Мама, - прошептал тот, - не позднее, чем завтра утром, турки пойдут на последний штурм.
- Что значит "последний"?
- Это значит, что всё решится. Или они, или мы. Понимаешь? Турки прислали нам письмо. Они уверены, что победят. И не позднее, чем завтра, начнётся самый жестокий бой из всех, которые у нас были. Нам надо готовиться, укреплять стены, а мы тут... Надо сказать отцу!
Не успела Мария ответить, как Яков снова начал протискиваться между идущими, но теперь он стремился вперёд, к отцу и братьям, ехавшим рядом с василевсом. Мать вытянула шею, вглядываясь, как у сына идут дела. Поначалу его пропускали, пусть и неохотно, но затем он, кажется, застрял намертво. К василевсу, окружённому придворными, не приблизиться вот так запросто, даже если ты сын великого дуки, поэтому Яков, отчаявшись пробиться через толпу, презрел всякие церемонии и закричал: "Отец! Отец! Послушай!" но Лука повернулся лишь один раз и, недовольно взглянув на сына, отмахнулся. Дескать, выслушаю после.
Это движение ладони произвело почти волшебное действие. Мария видела, что Якова будто подхватило сильное течение и относит назад. Люди, которые только что пропускали мальчика, пусть и неохотно, теперь сами решительными движениями отталкивали его себе за спину. А затем это сделали другие ещё раз. И ещё.
Когда Яков снова оказался возле Марии, он выглядел потрясённым, не мог произнести ни слова, а затем, кажется, разозлился на самого себя, на собственное бессилие:
- Мама, почему? Почему они так? - У него в глазах заблестели слёзы, а она могла лишь обнять его и притянуть к себе, спрятав под мафорий, как под крыло.
Яков некоторое время шёл рядом, но вскоре вырвался, скинул с себя край мафория, будто говоря "я уже не ребёнок", а затем спросил:
- Но почему? Ведь это действительно важно!
- Что же ты хочешь, если даже Джустиниани не было позволено говорить? - произнесла Мария. - Мы должны положиться на мудрость василевса и священников. Если они считают, что сейчас самое важное - молитва, значит, мы должны молиться.
Все в очередной раз запели "Господи, помилуй"* и Мария тоже начала подпевать, но пела, будто колыбельную, чтобы Яков успокоился.
_____________
* "Господи, помилуй" - это песнопение у греков известно как "Кирие элейсон".
_____________
Сын тяжело вздохнул, и у матери тоже стало тяжело на сердце, потому что она краем глаза наблюдала за Джустиниани и видела его состояние. Генуэзец, который, несомненно, был осведомлён о положении дел намного лучше Якова, молился с мрачной решимостью. Следуя за василевсом, он так сильно сжимал бусины своих чёток, будто хотел раздавить их. Губы шептали молитву, но явно отличную от той, которую произносили остальные, потому что Джустиниани не обращал внимания на окружающих. Сидя в седле, он возвышался над толпой, как одинокий утёс над волнами моря.
Мария вдруг вспомнила, что Лука когда-то говорил об этом генуэзце. Муж считал, что тот приехал в Город, чтобы на войне с нечестивцами, которая угодна Богу, искупить свои грехи. Такие "головорезы" как Джустиниани, для которых война - ремесло, всегда имеют много грехов. А если так, то о чём же он молился? Мария плохо знала этого человека, но, видя выражение его лица, невольно предполагала что-то вроде: "Господь, зачем Ты прислал меня сюда, если я не могу помочь этим людям? Вразуми их, чтобы они пошли укреплять стену".
Яков тоже посмотрел на генуэзца, а затем вдруг спросил:
- Мама, а молитвы правда помогают, когда нужно, чтобы желание исполнилось?
- Не все желания исполняются, - вынужденно призналась Мария. - Зависит от того, кто и о чём просит, а Господь уже решает, проявить милость или нет. Но к детям Он милостивее, чем ко взрослым.
- Тогда попробую помолиться, - серьёзно сказал Яков. - Я не могу сказать отцу, что случилось, но ведь Яннис... то есть Иоанн... своему отцу всё сказал. Успел сказать, пока крестный ход стоял на месте. И Тодорис... ты видела? Он тоже что-то говорил своему отцу. Так что Юстинианис - не последний, кто будет обращаться к василевсу. Василевс должен узнать, насколько всё плохо. А если василевс будет глух ко всем ним, нам никакое чудо не поможет, поэтому я буду молиться, чтобы василевс послушал.
"Я тоже буду молиться об этом", - подумала Мария.
* * *
"Так вот, чей это сын! - мысленно воскликнул Тодорис, видя, что мальчишка, которого предводитель генуэзцев называл Иоанном, но на итальянский лад, решительно протискивается через толпу к Георгию Сфрандзису. - Я мог бы и раньше догадаться".
Затем юноша увидел своего отца в той же толпе, среди конной свиты василевса, и решил, что раз уж обращение Джустиниани не имело успеха, надо рассказать отцу про письмо, доставленное турецкой стрелой, и попросить вмешаться.
Родитель, судя по внимательному взгляду, был не прочь получить новости, а вот тесть Тодориса, Лука Нотарас, совсем не проявлял любопытства. Господин Лука явно был сосредоточен на том, что зять избрал дурную компанию - явился в сопровождении сразу двух "врагов": генуэзца и отпрыска Сфрандзиса.
Именно поэтому Тодорис, стремясь вслед за Джустиниани вклиниться в толпу и найти там местечко, устроился возле отца, но подальше от тестя. А впрочем, юноша сделал бы так в любом случае, ведь своего тестя недолюбливал, да и тёщу - тоже.
Эта неприязнь зародилась ещё тогда, когда стало ясно, что войны с турками не избежать, и господин Лука решил отправить всех четырёх своих дочерей в Венецию. Пусть Лука и не любил выходцев из Италии, но это никак не касалось венецианских банкиров, у которых Нотарасы хранили значительную часть своих средств и получали за это хороший процент. А в преддверии войны Лука решил доверить банкирам ещё и своих дочерей, в том числе жену Тодориса, о чём самому Тодорису было объявлено, лишь когда начались приготовления к путешествию.
Такая внезапность и скрытность до сих пор вызывали у Тодориса досаду. Конечно, он не скучал по отсутствующей супруге, ведь даже служанка в доме Нотарасов нравилась ему больше, чем жена. Брак с дочерью Нотараса стал результатом обычной договорённости между семьями, сделкой, поэтому причина была в другом: мнение Тодориса по поводу поездки могли бы спросить хоть ради приличия! Муж имеет право принимать участие в судьбе своей жены, пусть формально. И всё-таки Лука, если с кем и посоветовался, то только со своей женой, и они вместе решили, что все четыре их дочери должны уехать.
Тодорис пожаловался отцу, но услышал в ответ: "Зачем ссориться с их семьёй из-за этого?", а когда юноша всё же решился попенять если не тестю, то хоть тёще, она сделала вид, что не понимает:
- Разве ты не рад, что твоя жена будет в безопасности?
- Разумеется, рад, госпожа Мария.
- Вот и мы ни мгновения не сомневались, что ты одобришь это. Так в чём же дело?
Тодорис тяжело вздохнул и ответил:
- Ни в чём, госпожа Мария. Мне и впрямь не на что жаловаться.
Конечно, досада после разговора лишь усилилась, и зять, раз уж не мог ничего поделать, начал старательно избегать женину родню. А ещё - пустился во все тяжкие, не без удовольствия думая о том, что о его недостойном поведении станет известно и Нотарасы, возможно, почувствуют себя уязвлёнными.
Правда, надежда уязвить Нотарасов так и не оправдалась, а затем турки начали осаду, отец дал должность связного, и всё изменилось. Во-первых, пришлось-таки иметь дело с тестем, а во-вторых, жизнь стала такой, что поневоле вернёшься на праведный путь.
Уже через две недели осады у тех, кто защищал стены, не хватало сил даже на то, чтобы вечером избавиться от доспеха, а уж на то, чтобы добраться до увеселительных заведений - тем более.
Тодорис стал праведным, как и все вокруг, но ему казалось забавным смотреть, насколько просчитались владельцы таверн и домов терпимости, надеявшиеся заработать во время войны. Жёны многих состоятельных граждан уехали, а войск в Городе прибавилось, и это сулило хорошие барыши, но в итоге...
Весёлые красотки, отчаявшись дождаться клиентов, сами приходили на стены "подбодрить воинов", но затем перестали. Грубоватая шутка, шлепок по заду, попытка ущипнуть - вот всё, на что оказывались способны защитники стен, а за это плату не потребуешь. Лишь две или три красотки продолжили приходить, но уже в совсем другом обличии и не за заработком, а чтобы перевязывать раненых и помогать хоронить убитых.
Наверняка, эти временно раскаявшиеся грешницы присутствовали в толпе, собравшейся на крестный ход, но Тодорис, на мгновение вспомнив о них, вдруг поймал себя на том, что ищет в толпе другое лицо - той служанки из дома Нотарасов, которая всегда улыбалась ему милой улыбкой.
Однажды поздно вечером Тодорис встретил её на стенах. Она сопровождала свою госпожу, явившуюся к мужу и старшим сыновьям, а Тодорис именно в это время был отправлен отцом к господину Луке с новостями.
Как ни хотелось Тодорису уязвить Нотарасов, он всё же был не таким наглецом, чтобы в присутствии тестя и тёщи заводить беседу с их служанкой. Разумнее было отойти прочь и даже не пытаться привлечь к себе внимание, но когда он это сделал, то вдруг услышал за спиной звук торопливых шагов, а затем его тихо окликнул приятный голос:
- Господин Тодорис...
- Ты... - Тодорис обернулся и только тогда понял, что даже не знает эту служанку по имени. - А я думал, не уехала ли ты вместе с дочерьми своей госпожи в Венецию. Им там тоже нужны помощницы по дому.
- Нет, господин Тодорис, я не уехала, - улыбнулась девушка.
- Почему?
- Я сказала госпоже, что хотела бы остаться.
- Но почему? Тебе было бы безопаснее за пределами Города.
Она не успела ответить, потому что её окликнула госпожа Мария, стоявшая над несколькими корзинами:
- Эва! Чем это ты занята? Иди сюда и помоги мне.
Тодорис, видя, как служанка спешит прочь, мысленно улыбнулся ей вслед и подумал, что по-прежнему не знает, как же зовут девушку, которую его тёща назвала Эвой. Эвангелия? Эванфия?
Как бы там ни было, в нынешнем крестном ходе она госпожу не сопровождала, поэтому Тодорис Кантакузин сделал вид, что не заметил вопросительного взгляда госпожи Марии, стоявшей в толпе, и подъехал вплотную к отцу, чтобы рассказать ему новость, прилетевшую с турецкой стороны - прилетевшую на стреле.
- Ты думаешь, в записке - правда? - шёпотом спросил Андроник Кантакузин, выслушав сына.
- Я думаю, что нет смысла обещать штурм, если штурма не будет, - ответил Тодорис. - Василевс должен знать.
- Я не стану обращаться к нему сейчас, - сказал отец. - Поверь моему опыту: лучше подождать. Процессия идёт уже довольно долго, солнце палит. При таких обстоятельствах даже у святого молитвенный пыл поугаснет через час-полтора, и тогда...
Однако в этот раз василевс, обычно склонный к переменам настроения, оказался на удивление упорным. Обещанный отцом час минул, но ничего не изменилось, а вот Тодорис, по-прежнему находясь в свите василевса, уже не мог заставить себя молиться. Опять начали вспоминаться минувшие дни, когда судьба Города висела на волоске.
Вон справа, в конце улицы показалась крепостная стена, высотой превосходившая окрестные дома. Это была северная стена, а не западная, но Тодорису всё равно вспомнилось, как он ехал вдоль стены три недели назад, в поисках подкрепления выкрикивая: "Эй! Кто-нибудь! Эй!"
Вдобавок каждая вторая улица напоминала о ещё одной битве, состоявшейся через неделю после той. Тогда тоже казалось, что Город вот-вот будет взят. И пусть всё совершалось не здесь, а ближе к Влахернскому дворцу, картины прошлого всплывали в памяти сами собой, ведь улицы в северо-западной части Города выглядели почти одинаковыми.
Везде жилища с полосатыми фасадами, где серый камень чередуется с красным кирпичом, и это чередование - единственное украшение, не считая толстых железных решёток на каждом окне и окошке, выкованных очень искусно. Мостовая была булыжной, и потому каждая улица казалась руслом высохшей реки среди отвесных скал, а Тодорису ясно представлялось, как эти улицы заполняет поток турецких воинов, две недели назад прорвавших плотину оборонительных укреплений. И ведь этот поток едва удалось сдержать!
Как и всегда, всё началось с обстрела. Причём в том самом месте неподалёку от дворца, где одна из исполинских пушек, отлитых предателем Урбаном, уже проделала брешь в Большой оборонительной стене.
Конечно, брешь заделали. И даже не мешками с землёй, а позвали каменщиков, но когда Тодорис спросил у Джустиниани:
- Стена выдержит новое попадание? - то услышал:
- Нет.
Это было сказано с пугающим спокойствием, но генуэзец как будто не заметил, какое впечатление произвёл на собеседника, и продолжал всё тем же спокойным ровным голосом:
- Мелкое ядро она выдержит. А крупное - нет. Даже если построить на этом месте башню из брёвен и заполнить землёй. Поэтому нам надо стремиться, чтобы крупное ядро сюда не попало. Надо не дать разрушить Малую стену.
Вместо Малой стены, которую турецкие пушки на этом отрезке уже развалили почти полностью, теперь возвышалась преграда из мешков, укреплённых частоколом, и, судя по всему, в глазах турок такая преграда выглядела не очень внушительно: ядра начали сыпаться именно на неё.
Вопреки обыкновению, обстрел начался в середине ночи, задолго до рассвета, поэтому генуэзцы - а вместе с ними и Тодорис - уже не могли спокойно спать. Они зажгли факелы и вышли к Малой стене, чтобы посмотреть, что с ней стало.
В темноте трудно было понять, но когда рассвело, стало очевидно, что от малых ядер, которыми стреляли турки, ущерб тоже малый: мешки с землёй исправно гасили силу удара, ведь Джустиниани знал, что делал, используя именно их для ремонта укреплений. Когда очередное ядро плюхались в мешки, поднималось лишь небольшое облачко пыли, а вся постройка вздрагивала, но и только.
Тогда за дело принялась исполинская пушка, которая одним успешным попаданием уничтожала значительную часть всей постройки. Только и было видно, как в туче пыли летят в разные стороны обломки частокола, но Джустиниани, ожидая такого поворота событий, быстро взялся за ремонт.
Тодорис, вместе со всеми участвуя в починке, не знал, радоваться или нет, когда пушка промахивалась. Ведь тогда огромное ядро приземлялось аккурат между заграждением из мешков и Большой стеной, где находился он и генуэзцы. Только благодаря тому, что защитников было мало, а линия укреплений тянулась на значительное расстояние, эти ядра почти никогда не попадали по людям и не давили их, как муравьёв.
Между выстрелами проходило полтора или два часа - достаточное время, чтобы защитники успели прийти в себя, но после каждого выстрела Тодорису хотелось сказать: "Хватит! Вы как пожелаете, а я не намерен здесь оставаться. Считайте меня трусом, донесите о моём дезертирстве хоть самому василевсу, но я собираюсь уйти отсюда немедленно!" И всё же что-то удерживало его на месте.
Тогда же, утром после второго успешного попадания оказалась разрушена та часть укреплений, которая защищала уязвимую часть Большой стены. Ту самую часть, которую каменщики возвели заново.
Как видно, турецкие пушкари за минувшие недели кое-чему научились. Ежедневная практика давала плоды, и теперь выстрелы получались гораздо более меткими. Ещё недавно для турок считалось успехом, если огромное ядро попадало в цель хотя бы раз в день, а если трижды - это считалось чудом. Но теперь снаряды ложились гораздо точнее. Только-только началась литургия, а уже два успешных выстрела, и турки явно вознамерились повторить успех, когда попали в цель три раза за день и сделали возможной ночную атаку, которая чуть не привела к взятию Города.
Осаждающие были так уверены в своих силах, что даже не мешали генуэзцам чинить разрушенную Малую стену (вернее, то, что её заменяло). Вооружённая толпа турецких воинов стояла на краю своего лагеря и напряжённо ждала, когда большая пушка окончательно расчистит им путь. Эта пушка метила в тот участок Большой стены, который выделялся свежей кладкой.
Пушкари трижды промахнулись. Огромные ядра перелетали через стену, обрушивались на крыши домов и несли смерть жителям Города, смерть под завалами, но всё же это было лучше, чем попадание в оборонительную стену.
Тодорис мог поклясться, что после третьего выстрела слышал жалобный звон колокола. Значит, ядро повредило одну из ближних церквей... И всё же это было лучше, чем попадание в оборонительную стену.
Четвёртый неудачный выстрел и опять где-то в Городе рухнуло очередное здание. И можно было утверждать наверняка, что снова погибли мирные люди.
Конечно, турки обстреливали стену не в первый раз, а ядра и прежде залетали в Город, но раньше это случалось редко, потому что целью была Малая оборонительная стена, а вовсе не Большая. Теперь же линия противостояния сместилась - передвинулась в сторону Города, и это был не предел.
Наблюдая, как турки заряжают большую пушку, Тодорис волновался сильнее, чем обычно, когда опасался, что его расплющит очередным ядром или завалит камнями. К концу дня он уже не знал, о чём просить Бога: чтобы турки промахнулись или всё же попали. Из-за плотной застройки в северо-западной части Города каждый промах большой пушки означал новые смерти. А попадание означало, что Большая стена разрушится и начнётся битва, которая, возможно, станет роковой. "Что же выбрать? Всемогущий Господь, на всё Твоя воля!"
Меж тем на Большую оборонительную стену, которую турки всё никак не могли разрушить, поднялся Феофил Палеолог. Согласно приказу василевса, он ещё утром пришёл на помощь генуэзцам почти со всеми своими людьми, чтобы сдержать турок, если те начнут штурм.
Прибывшие воины расположились на окрестных улицах, выстроили поперёк них заграждения из подручного материала, расставили свои пушки и теперь изнывали от безделья, а начальник решил узнать, долго ли ещё ждать. Увидев, что под стеной остановился Джустиниани, Феофил крикнул ему сверху:
- Эй! Господин Юстинианис! Ты - человек, сведущий во всём, поэтому я спрашиваю: долго ли нам ещё здесь отдыхать? Почему турецкие пушкари так бестолковы? Почему не могут попасть в цель? Бог свидетель: я уже желаю, чтобы они попали! Пусть попадут!
- Если господину Палеологу нужен мой совет, то я советую готовиться, - в свою очередь крикнул генуэзец. - Турки уже пристрелялись, и желание господина Палеолога скоро исполнится.
Позднее Тодорису не раз приходила мысль, что в этой минуте было что-то мистическое. Ядра летели мимо цели, потому что никто вслух не высказывал желания, чтобы случилось попадание. Но вот Феофил сказал "я желаю", и высшие силы услышали.
Пятым выстрелом турки пробили Большую оборонительную стену в том месте, где она была починена, а как только пыль немного улеглась, Джустиниани крикнул:
- Отходим за пролом! Отходим!
Толпа турецких воинов, ринувшаяся на приступ, очевидно, подумала, что защитники Города спасаются бегством и отступают в беспорядке. Поэтому нападающие оказались не готовы, когда встретили сильнейшее сопротивление.
Вот последний генуэзец перебрался через пролом в Город, но как только туда хлынули нехристи, по проходу дали залп сразу несколько орудий, нацеленных воинами Феофила Палеолога, а затем - ещё несколько. Пролом заполнился трупами, камни обагрились кровью, но через упавших уже переступали всё новые и новые турки, стремившиеся в Город, и тогда генуэзцы вместе с воинами Феофила Палеолога обнажили мечи.
Поначалу Тодорису казалось, что защитников много и они станут сражаться, сменяя друг друга, но турецкий напор оказался так силён, что линия противостояния с каждой минутой всё заметнее растягивалась, улицу Города всё больше затапливало водами "турецкого моря". Очень скоро оказалось, что защитников едва хватает, чтобы окружить эти воды и не дать им течь дальше.
На помощь им подоспел Феодор*, начальник подразделения лучников. Сверху, с неразрушенного участка Большой стены на турок падал дождь стрел, но Тодорису невольно вспомнилась поговорка, слышанная от кого-то из моряков-итальянцев: "Морю дождь не страшен".
_____________
* Феодор из Кариста - так назван этот человек в хронике псевдо-Сфрандзиса. В "Повести о взятии Царьграда" он упомянут как "тысячник Фёдор".
_____________
Сам Тодорис не принимал участия в схватке. Джустиниани велел ему быть наблюдателем:
- Я не смог убедить василевса дать нам ещё людей, - сказал генуэзец. - Поэтому смотри внимательно за тем, как пойдут дела. Как только увидишь то, что по твоему мнению убедит василевса прислать нам помощь, сразу же спеши к нему.
И Тодорис смотрел. Он поднялся на Большую стену, чтобы хоть примерно подсчитать, сколько турок готово принять участие в битве, и увидел, что вражеский лагерь "разливается", как море в период шторма, когда ветер гонит к берегу огромную массу воды, и эта вода затапливает сушу, если та расположена достаточно низко. Пустое пространство между лагерем и стенами уже было затоплено, оказалась затоплена часть рва и некоторое пространство между Большой и Малой стеной. А дальше - тоненький ручеёк вливался в Город.
Казалось, его сдерживает лишь горстка людей. Казалось, это строители пытаются заткнуть дыру в дамбе и надеются, что у них получится. "Что же сообщить василевсу? - думал Тодорис. - То, что турок несметное множество? Он и так знает. Это его не убедит".
Метательные машины, стоявшие на Большой стене, кидали камень за камнем в разлившееся "турецкое море", а камни просто исчезали в пучине, потому что турок было так много, что место погибших тут же заменяли живые.
Так продолжалось некоторое время, а затем Тодорис увидел, что турки разбирают кусок заграждения из мешков, который ещё остался неразрушенным, и кидают эти мешки под ноги товарищам, идущим в пролом Большой стены. Зачем? Это трудно было разглядеть, потому что скопление врагов под стеной было очень плотным. Попробуй пойми, если смотришь сверху и видишь почти сплошное море голов с остроконечными металлическими шлемами.
Ещё через некоторое время Тодорис заметил, что враг тащит к пролому огромные дощатые щиты. Зачем? Чтобы прикрываться ими от стрел?
И лишь тогда, когда первый щит лёг туда, где ему надлежало быть, стало ясно. Тодорис чуть не вскрикнул от ужаса, поняв, что турки готовят проход для своей конницы: "Груду камней перед проломом сначала выровняли мешками с землёй. Теперь сверху укладываются дощатые щиты. По ним проедут вражеские всадники, и когда они окажутся в Городе, их не сдержат даже самые лучшие пехотинцы в самых лучших доспехах!" Коннице могла противостоять только конница, но ни Джустиниани, ни Феофил Палеолог не располагали такими силами, только пехотой!
"Их сметут", - подумал Тодорис, а между тем турецкие всадники, для которых и готовили путь, уже показались в отдалении.
Последние сомнения относительно того, что нужно сказать василевсу, исчезли. Юноша-связной поспешно спустился со стены на ту часть улицы, которая ещё не была запружена турками. Там его ждала лошадь, которую держал под уздцы один из раненых генуэзцев, уже не могший сражаться, но присмотреть за лошадью - вполне.
Тодорис уже готовился подбежать, взобраться в седло и мчаться в ставку василевса, как вдруг прямо перед ним в мостовую ударилось что-то огненное, разлетелось в стороны тучей искр и горящих ошмётков. Турки прекратили стрелять из пушек, но зато начали метать в Город смоляные шары. Для каменных зданий эти метеоры, конечно, не были страшны, но могли посеять смятение в рядах тех, кто защищал Город. И надо же было этому метеору упасть именно сюда!
Тодорис, отвернувшись и закрыв лицо ладонью, даже испугаться не успел, но когда он снова повернулся в ту сторону, где только что была его лошадь, оказалось, что её там нет.
Генуэзец, который только что держал повод, лежал на спине и беспомощно тянулся рукой куда-то. Затем он обернул к Тодорису и жалобно скривился, понимая, что допустил крупный промах:
- Она сбежала. Испугалась. Я не удержал повод. Прости, брат.
Тодорис, посмотрев в том направлении, куда тянулся генуэзец, увидел, что животное уже далеко, в конце улицы.
- Стой! - крикнул юноша. - Стой, ослица! - Но лошадь даже не услышала, скрывшись за углом одного из домов.
- Прости, брат, - повторил генуэзец, с трудом поднимаясь, ведь со всего размаху приложиться к камням мостовой это не шутки. - Придётся тебе искать другую лошадь.
- Где?! Где я её найду? - Тодориса охватило отчаяние. Он не знал, что делать.
Но чего уж точно не следовало делать, так это оставаться на месте, поэтому юноша быстрым шагом (в доспехах трудно было бегать) направился к улочке, куда свернула его "ослица", но улочка оказалась пуста, как и прилегающие переулки. Надежда по горячим следам найти испуганное животное не оправдалась.
Тогда Тодорис вышел на одну из длинных улиц, где стояли большие и богатые дома. Улица тоже была совершенно пуста, потому что все уже узнали, что неподалёку идёт битва. Все двери закрылись, но Тодорис решил стучаться в каждую. Он решил, что где-нибудь ему удастся раздобыть лошадь, однако жители не спешили открывать. Иногда они вовсе не отвечали, а иногда спрашивали с той стороны двери:
- Что тебе надо?
- У вас есть лошадь? - спрашивал Тодорис.
- Нет, - слышалось в ответ.
Со стороны оборонительных стен доносился звук битвы: крики, звон мечей и сабель. В голубое небо взмывали огненные шары, которые затем падали на Город, оставляя за собой след чёрного дыма.
Тодорис уже начал думать, что зря тратит время, стучась в двери. "Стучите, и отворят вам", - ведь так сказано в Евангелии? Но почему же никто не отворил? Неужели, все ответили правду, и ни у кого действительно не оказалось лошади? Или просто не хотели отдать её незнакомцу? Может, следовало оставить это и добраться до ставки василевса пешком? "И то быстрее!" - со злостью думал Тодорис, но прекрасно сознавал, что это окажется слишком долго.
А битва разгоралась всё сильнее. Продвигаясь по бесконечной улице с запертыми дверями и всё больше удаляясь от оборонительной стены, юноша-связной слышал это. Но вдруг раздался топот множества копыт, который не спутаешь ни с чем: "Вражеская конница прорвалась в Город. Теперь всё бесполезно?"
Стоя посреди улицы, Тодорис обернулся и увидел в той стороне, откуда пришёл, непонятное мельтешение, а затем прямо на него с невероятной скоростью ринулось нечто гикающее, отбивающее дробные удары по мостовой, сверкающее изогнутыми клинками.
Оставалось только бежать, хотя вряд ли убежишь от всадников, когда ты пеший и в тяжёлых доспехах. "И всё же, если добраться до ближайшего переулка, свернуть в него, то можно..." - он так и не успел придумать, что можно: развернулся и пустился бегом, пригнув голову. Ведь даже если не удастся убежать, оставалась надежда, что можно просто упасть возле стены здания, и конный вихрь пролетит мимо. Кто-то из турок секанёт саблей, подумает, что убил, но не станет останавливаться и выяснять, действительно ли мёртв упавший.
Тодорис не знал, сколько пробежал, но в тот момент, когда казалось, что вихрь вот-вот настигнет, позади что-то случилось: вражеская конница почему-то остановилась. Гиканье стихло, сменилось отрывистыми восклицаниями, а топот копыт перестал быть дробным.
Заставив себя остановиться и оглянуться, Тодорис на некотором расстоянии увидел не менее трёх десятков конных врагов, но они не обращали никакого внимания на одинокого пешего воина на краю улицы. Турки пытались успокоить разгорячённых коней, переступавших с ноги на ногу, хрипящих и прижимавших уши, а всадники на переднем краю конной толпы рассекали саблями воздух. Или не воздух? Лишь теперь стало заметно, что поперёк улицы натянута толстая верёвка. Она висела так, чтобы всадник не сумел проскочить, даже если наклонится в седле.
Тодорису показалось, что случилось чудо. Откуда взялась верёвка? Почему он её раньше не видел? А впрочем, когда бежишь, сильно пригнувшись, такое вполне возможно. Или же её натянули только что: закрепили с одного конца, а с другого - нет, но держали его наготове, чтобы преграда возникла на пути врага внезапно, и вражеские кони не успели остановиться. Тогда получалось, что Тодорис, спасавшийся бегством, просто перешагнул через верёвку, лежавшую на мостовой.
Как бы там ни было, несколько турок, с разгону влетев в препятствие, теперь валялись на земле. Кони с опустевшими сёдлами стояли по другую сторону этого препятствия, а остальные турки яростно рубили верёвку саблями, но та была натянута с умом - не слишком сильно, то есть заметно провисала и потому ускользала из-под ударов. Её основательно измочалили, но не перерубили.
Один конец верёвки был хитрым узлом привязан к решётке окна, а другой уходил в распахнутые двери дома на противоположной стороне улицы.
Тодорис поначалу удивился открытым дверям, но через мгновение понял, что здание заброшено: хозяева давно покинули его, и потому во многих окнах не стало стёкол. А ещё через мгновение из этих самых окон на врагов, которые не смогли преодолеть преграду из простой верёвки, обрушился дождь стрел.
Очевидно, не только Тодорис заметил приближающуюся конницу. Феодор тоже заметил и дал указание своим лучникам задержать её.
Не отягощённые никакими доспехами, эти люди быстро пробежали по улицам, примыкавшим к пролому, и устроили засады в заброшенных домах, которых за последние полгода в Городе заметно прибавилось, ведь многие богатые жители уехали, побросав всё, что не могли взять с собой.
Тодорис не заметил, как в доме устраивают засаду, потому что был слишком занят поисками лошади. А может, не заметил потому, что лучники мимо него не пробегали. Наверное, попали на эту улицу через дальний переулок, а натянуть верёвку поперёк улицы - это совсем не долго.
Теперь фраза "стучите и отворят вам" снова обрела смысл. "Вот же - открыто!" - подумал Тодорис, видя, что в распахнутые двери дома тянется верёвка, будто приглашающая турок войти. И именно поэтому турки не спешили.
Юноша-связной хотел сам броситься в открытую дверь, присоединиться к невидимым лучникам, но ноги плохо слушали его, норовили подогнуться. Он только сейчас осознал, что, несмотря на тяжёлый доспех, пробежал значительное расстояние. Пробежал бы он столько, отягощённый таким весом, в обычное время? Вряд ли, а теперь каждый шаг давался с трудом. И вдруг кто-то как будто шепнул: "Зачем бежать? Вот же кони для тебя!"
Турецкие кони, оставшиеся без седоков и оказавшиеся по другую сторону верёвки, стояли почти рядом. Однако боялись Тодориса и не подпускали к себе. Лишь один конь казался подходящим - животное опустило голову, а повод волочился по земле. Тодорис осторожно нагнулся и поднял повод, а когда животное поняло, к чему это приведёт, шарахаться было уже слишком поздно - новый седок стоял рядом и вцепился рукой в гриву возле холки. Конь всё же пытался вертеться, когда Тодорис вставлял ногу в стремя, но животное снова оказалось не достаточно проворным.
Турки, остановленные на улице и тщетно пытающиеся закрыться небольшими круглыми щитами от дождя стрел, поначалу не обратили внимания на то, как пеший воин, который ещё недавно пытался спастись бегством, подходит к одному из коней, подбирает волочащийся по мостовой повод, а затем залезает в седло. Только когда Тодорис уже уселся, эти воины закричали, начали яростно рубить верёвку, чтобы добраться до наглеца, а турецкий конь, вдохновлённый ими, закрутился на месте. Он явно хотел укусить нового седока за колено.
Хорошо, что седок успел взять повод покороче, чтобы животное не могло повернуть голову и дотянуться. Однако ехать прямо всё равно не получалось, а затем Тодорис почувствовал, как его слегка подбрасывает в воздух - конь, не желавший подчиняться, попытался кидать задом.
По счастью это не был один из тех великолепных породистых жеребцов, которые легко преодолевают преграду высотой в человеческий рост. Такой жеребец одним ловким движением зада способен отправить неугодного всадника в полёт, как если бы седло на конской спине было не седлом, а чашей катапульты.
У обычного коня не хватало сил на такие трюки, да и тяжёлые доспехи всадника делали полёт ещё менее возможным, но Тодорис понимал, что борьба не кончена. Животное могло попытаться лечь и валяться, подминая его. А меж тем двое турок, выбитых из седла, очнулись. Ещё минута и они приблизятся, чтобы схватить "вора".
Тодорис вытащил меч, готовясь отбиваться, но вдруг решил сделать то, чего никогда прежде не делал, и поэтому не был уверен в результате. Не имея хлыста, он вместо этого кольнул коня мечом, не забыв с силой двинуть пятками по конским бокам и подать руку с поводом чуть вперёд. Животное дёрнулось, ещё раз попыталось подкинуть седока, снова получило сильный удар пятками и, не дожидаясь нового укола мечом, сдалось.
Конь понёсся галопом по улице, и теперь Тодорис думал только о том, как бы удержаться в седле, не врезаться в стену, если на пути попадётся резкий поворот.
Несмотря ни на что он благополучно домчался до ставки василевса, однако оказалось, что василевса там нет.
- Уехал на литургию и не возвращался, - сказали Тодорису.
- Куда? В который храм?
- В Святую Софию.
Разгорячённый турецкий конь, не заставляя себя упрашивать, тут же снова поскакал туда, куда указывал всадник. Колоннада улицы Месы будто высчитывала, насколько резво они двигаются. Если, по мнению Тодориса, колонны слева и справа начинали мелькать слишком медленно, он подгонял коня, а тот прижимал уши, косил глазом, но ускорялся. Редкие прохожие торопились уступить дорогу. Собаки с громким лаем устремлялись вслед, но скоро отставали.
Огромная четырёхугольная площадь - форум Феодосия - быстро промелькнула и снова сменилась широкой улицей с колоннадами. Вот круглая площадь - форум Константина. Колонна в центре круга, как обычно, отбрасывала на землю чёрную тень, а турецкий конь, приняв эту тень за препятствие, перепрыгнул её.
Вот и площадь перед Святой Софией, совсем не большая и окруженная зданиями, построенными в разное время и в разном стиле. У южных дверей в храм, через которые по обычаю входил василевс, стояла стража. Западные двери были закрыты, поэтому Тодорис направился прямо к южным.
Стража хотела преградить ему путь, но юноша-связной, спешившись, закричал:
- Вы видите коня, на котором я приехал?! Видите это турецкое седло?! Турки в Городе! Пустите меня к василевсу немедленно! Иначе будет поздно!
Воины расступились, а Тодорис, пройдя через небольшой коридор, оказался в нартексе* Святой Софии, где, как выяснилось, в эту самую минуту заседал военный совет.
_____________
* Нартекс (притвор) - одна из трёх основных частей православного храма. Две другие - это средняя и алтарная часть. Алтарная и средняя обычно отделены друг от друга иконостасом. Средняя и нартекс обычно разделены стеной.
_____________
Военачальники сидели на скамьях вдоль длинных стен. В деревянном кресле возле короткой стены, завешанной тёмно-алым пологом, сидел василевс. Остальные присутствующие оказались по правую и по левую руку от него. Там находились и отец Тодориса, и дядя - Иоанн Кантакузин, и тесть - Лука Нотарас, и множество других именитых людей. Кто-то что-то говорил, но Тодорис даже не вслушивался:
- Мой господин, - громко произнёс он, не дойдя нескольких шагов до василевса и опускаясь на колени, - я принёс плохую весть. Турецкая конница прорвалась в Город, и если вы немедленно со всеми своими силами не поспешите, чтобы принять бой и вытеснить врага за стены, к закату Город падёт.
Намного позднее Тодорис удивлялся сам себе: как осмелился сам обратиться к василевсу, и как смог произнести все слова так, что ни у кого не возникло и тени сомнения в том, что дела обстоят именно так, как сказано.
Василевс задал всего один вопрос:
- Где враг прорвался? - и, услышав ответ, велел всем немедленно садиться на коней.
В толпе приближённых василевса, спешивших к выходу из Святой Софии мелькнуло лицо Луки Нотараса. Он посмотрел на своего молодого зятя и будто хотел усмехнуться: "А! Вот видишь! Джустиниани - не всемогущий! Ему тоже бывает нужна помощь".
Наверное, Лука в отличие от остальных недооценил степень опасности. И всё же помчался вперёд в числе первых, затем с разрешения василевса отделился от них и направился к северным стенам, чтобы забрать оттуда своих людей и прийти на выручку к генуэзцам, Феофилу Палеологу и лучникам Феодора, которые из последних сил сдерживали "турецкое море".
Василевс, доехав до своей ставки, тут же отдал приказ всем воинам, находившимся там, как можно быстрее добраться до стены у Влахернского дворца - того места, где была прорвана оборона.
Воины, а особенно конница, так торопились исполнить приказ, что заметно обогнали василевса и его охрану, но тот через малое время сам нагнал всех и ринулся в гущу схватки, нанося мощные удары направо и налево. Василевс был слабым стратегом, но в минуты, подобные этой, никогда не терялся, потому что был сильным воином и прекрасно владел мечом. Тодорис мог бы любоваться тем, как бьётся василевс, но был вынужден сам наносить и отражать удары, всё так же сидя верхом на турецком коне, потому что другого на замену не нашлось.
Турки дрогнули, и когда настало время заката, они все оказались либо убиты, либо вытеснены обратно за Большую стену через пролом, который так сильно завалило трупами, что защитникам Города пришлось растаскивать эти тела, чтобы пройти самим и вытеснить врага дальше, за ров.
В этом помогли метательные машины, сыпавшие камнями на головы турецкой армии, а когда "море" окончательно "схлынуло", Тодорису вдруг захотелось спешиться и выгнать своего нового коня прочь из Города, вслед отступающим туркам.
Отец Тодориса, узнав о намерении сына, остановил:
- Оставь. Это наш трофей. Если осада продлится ещё месяц, так что в Городе совсем не останется пищи, мы этот трофей съедим.
Сын ничего не ответил, но подумал, что если турки продолжат разрушать стены с тем же усердием, до испытаний голодом дело не дойдёт.
* * *
Яннис, следуя в молящейся толпе, опять испытал странное чувство, которое возникло ранним утром, когда он сбежал от матери, сестры и надоедливой Анны, чтобы отправиться по улице Месе к западным стенам. Тогда он оказался в толпе крестного хода в первый раз и подумал, что люди вокруг сходят с ума. И вот опять Яннису стало так казаться. А ведь теперь они двигались в правильном направлении - не прочь от западных стен, а приближались к ним.
"Турки вот-вот пойдут на новый штурм, а людям Юстинианиса никто не помогает чинить Малую стену, - думал Яннис. - Почему отец ничего не сделает? Я же ему всё рассказал! И почему Юстинианис так легко смирился? Ведь сам же говорил, что от того, как мы себя сейчас поведём, зависит судьба Города".
Отец, ехавший в первых рядах толпы рядом с василевсом, был вне досягаемости. Нельзя было спросить: "Ты помнишь, что я тебе сказал?" К Юстинианису, ехавшему позади них и возвышавшемуся над толпой священников, дьяконов и монахов, тоже было не пробиться, а ведь так хотелось спросить: "О чём ты молишься? Разве сейчас надо говорить с Богом, а не с василевсом?" Неужели этот генуэзец, самый разумный из всех, тоже начал медленно сходить с ума, то есть делать совсем не то, что нужно для спасения?
Меж тем толпа, следовавшая по мощёным улицам, где справа и слева высились старые дома из серого камня и красного кирпича, достигла западных укреплений. Она начала запруживать небольшую площадь перед воротами, название которых Яннис не мог сходу вспомнить. Начался молебен, чтобы "Господь не оставил своей милостью" эти и другие ворота, "дабы не прорвались через них безбожники".
Вспомнилась фраза генуэзца, с таким отчаянием произнесённая в башне: "А стены вместо вас укреплять будет Бог?" Янниса охватило мрачное веселье: "Ну, да, сейчас с неба спустятся ангелы, возьмут каждый по камешку и отстроят Малую стену заново. А затем архангелы в латах встанут на этой стене так, что никакие турки не пройдут. Всё так и будет, если молиться погромче".
Меж тем молебен закончился. Казалось, крестный ход должен вот-вот двинуться дальше - по мостовой вдоль Большой стены, как вдруг василевс со свитой выехал вперёд и зычным голосом объявил:
- Братья мои и сёстры, я хочу обратиться к вам! Остановитесь и послушайте!
По толпе, как рябь по воде, побежали тревожные возгласы:
- Что случилось? Что такое? Что?
- Я получил важное известие, - продолжал василевс. Если смотреть вблизи, то его красивое лицо с прямыми, как на иконе, чертами, сразу приковывало к себе взгляды окружающих. Его голос тоже был красивым, причём василевс говорил всё более увлечённо, поэтому увлекал других, захватывал их внимание. - Конец наших бед близок.
По толпе пробежал шёпоток и затих. Все обратились в слух.
- Я узнал из надёжного источника, что нечестивый предводитель врагов наших задумал предпринять новый штурм. Не позднее завтрашнего утра он бросит на наши стены всю свою силу, и чем бы ни закончилось дело, это будет конец наших бед. Если мы, с Божьей помощью, выстоим, тогда наши враги отступят от Города, утратят надежду захватить нас. Если же не выстоим, то всё равно окончатся наши беды, потому что придётся нам умереть за нашу веру, за святые церкви и за наш Город. Если враги наши возьмут верх, напрасно будет ждать от них жалости и снисхождения, а потому призываю тех, кто ещё в силах, помочь нашим воинам в укреплении этих стен.
Василевс указал на укрепления у себя за спиной, а из свиты выехал Тодорис Кантакузин.
- Этот человек, - теперь василевс указал на него, - отведёт вас туда, где нужна ваша помощь. Идите и помните, что труд этот угоден Богу, ведь каждый камень в стене на пути нечестивых - защита наших святынь и нас самих. Защитим наши церкви от поругания, а себя от истребления. Пусть же этих камней будет больше! А кто не в силах помогать, пусть помогает молитвой и продолжит идти крестным ходом по Городу.
Яннис слушал и ушам не верил, а речь, кажется, подошла к концу.
- Сейчас долг велит мне удалиться на совет, дабы с моими преданными слугами обсудить, как нам готовиться к решающему часу, но на вечерней службе в Святой Софии я снова буду с вами.
Толпа разделилась, кто-то двинулся к Тодорису, а кто-то стремился встать поближе к священникам, иконам и мощам.
Воспользовавшись сумятицей, Яннис подбежал к отцу и ухватился за стремя его коня:
- Отец, что случилось? Почему василевс вдруг передумал?
- Я сумел сообщить ему новость, - успокаивающе произнёс отец, склоняясь к сыну.
- Но как, если он никого не слушал?
- Когда шёл молебен, я сказал василевсу, что хорошо бы священникам подняться на Большую стену и благословить её вместе с Малой. Василевс сказал, что это опасно, ведь турки стреляют из пушек. Я ответил, что не стреляют с самого утра, и даже не собираются. Сказал, что хоть это и странно, но сейчас для нас выгодно, а василевс, услышав такое, сразу подозвал Юстинианиса и спросил его, что случилось. Тот показал василевсу письмо, которое вы нашли в башне.
Яннис не мог сдержать восторга:
- Отец, как хорошо ты это придумал! Только ты знаешь, как сказать новость так, чтобы василевс послушал.
- Теперь мы все едем в Малый Влахернский дворец* на совет, - сказал отец. - Передай матери, что вы можете идти домой. Твоя сестра наверняка устала. Да и мать с Анной - тоже.
- Отец, возьми меня с собой на совет, - попросил Яннис.
_____________
* Как и Большой Влахернский дворец, ранее упоминавшийся в романе, расположен возле западных оборонительных стен. Являлся резиденцией василевсов в XV веке.
_____________
Отец на мгновение задумался:
- Иди, передай матери то, что я велел, а затем торопись во дворец. Я попрошу, чтобы тебя туда пустили, но не обещаю, что тебя пустят и в зал заседаний.
* * *
Малый Влахернский дворец - высокое здание под двускатной черепичной крышей, торцом примыкающее к крепостной стене. Перед зданием - двор, окружённый каменной оградой, один конец которой соединяется с углом дворца, а другой - всё с той же крепостной стеной. Как ни посмотри - крепость в крепости, где можно укрыться от любых бед, и всё же с тех пор, как началась осада, василевс оттуда переселился.
По пути к дворцу Яннис вспомнил, что там вместо василевса, устроившего себе лагерь в долине реки Ликос, жил глава венецианского квартала, существовавшего в Городе с давних времён. Этого главу звали Иеронимос Миноттос*. Он собрал из своего квартала всех мужчин, молодых и старых, которые могли держать оружие, и вместе с ними переселился во дворец, чтобы защищать здание и ближайшие укрепления.
_____________
* В итальянском варианте - Джироламо Минотто.
_____________
Василевс решил доверить Миноттосу свой дом потому, что венецианец пообещал вывесить там над крышей венецианский флаг - красное полотнище с золотым львом, который держит меч в лапе, а остальными лапами твёрдо стоит на земле. Этот флаг стал бы виден туркам, как и флаг Ромейской империи (тоже красный, с золотым крестом), развевавшийся рядом. Два полотнища должны были показать врагам, что Венеция находится в союзе с ромеями, и что вскоре на помощь Городу явится венецианский флот... но флот так и не явился. И всё же оба красных полотнища сейчас развевались на ветру, на фоне чистого сияющего неба. Их было хорошо видно, если смотреть на дворец издалека.
Засмотревшись, Яннис даже на мгновение забыл, что надо торопиться на заседание, которое, наверное, уже началось. И так слишком много времени было потеряно на разговор с матерью, которая взяла с Янниса обещание, что если сын не сумеет во дворце найти отца, то вернётся домой.
"Надеюсь, в зал заседаний меня пустят", - думал Яннис, уже миновав ворота в каменной ограде и оказавшись во внутреннем дворе. Мальчик уже бывал здесь прежде, но давно, и успел подзабыть, как что выглядит. К тому же венецианцы, поселившиеся в жилище василевса как гарнизон в крепости, изменили это место. Весь двор, выложенный разноцветными булыжниками, складывавшимися в рисунок, по периметру был уставлен серыми походными палатками. Металлические колышки палаток портили рисунок, но, судя по всему, это было не важно, когда враг снаружи портил и разрушал гораздо больше.
Рядом с палатками почти никого не осталось. Люди находились на постах: там, где напротив ворот возвышалась массивная двухэтажная постройка - часть крепостной стены. В дверях то и дело мелькали шлемы и кирасы людей, перемещавшихся по коридорам. И там же, над плоской крышей башни, реяли два красных флага - ромейский и венецианский.
Это только издалека казалось, что они подняты над двускатной черепичной крышей здания, находившегося слева от ворот. Но установить их над зданием, наверное, было бы правильнее, ведь само оно - изящное трёхэтажное с большими арочными окнами - и являлось дворцом.
Рядом под присмотром слуг стояли кони, в том числе отцовский, поэтому Яннис решительно двинулся к входу. Никто не остановил. Венецианцы, попавшиеся внутри и вроде как поставленные охранять первый этаж, даже не спросили, что мальчику нужно - лишь мельком взглянули и продолжили прерванный разговор. А всё потому, что Яннис улыбнулся им и произнёс приветствие на их языке, которое успел выучить за последние полгода. Полезное знание.
А может, люди Миноттоса казались такими беспечными потому, что война для них не стала ремеслом? Они, хоть и были хорошо вооружены, совсем не походили на Юстинианиса и его людей. В венецианском квартале, над которым начальствовал Миноттос, жили торговцы, каменщики, плотники, кузнецы, портные, пекари, но не воины. До начала турецкой осады никто из них не участвовал в битвах. Они, конечно, участвовали в охране своего квартала, по очереди выходя в ночной дозор, как у них полагалось, но дозор - не война.
Как бы там ни было, Яннису удалось подняться на второй этаж. Бегом одолев широкую деревянную лестницу, мальчик очутился в не слишком большой проходной комнате с двумя дверьми и четырьмя окнами. Двери, двустворчатые и украшенные резьбой, располагались друг напротив друга, а окна, высокие, начинавшиеся почти от самого пола, - в двух других стенах. Зал заседаний должен был находиться на этом этаже, а по лестнице, ведущей на третий, вряд ли имело смысл подниматься, потому что там наверняка располагались личные покои василевса.
Яннис уже собрался подойти к одной из дверей, чтобы прислушаться, как вдруг с первого этажа к нему поднялся темноволосый юноша, венецианец. Дорогая кираса, надетая поверх дорогой красной бархатной куртки, говорила о том, что это кто-то знатный. Шлем, который сейчас находился у юноши в руке, тоже выглядел дорого.
- Эй, мальчик, ты что здесь делаешь? - раздался вопрос на греческом.
- Я ищу своего отца, - ответил Яннис, уже догадавшись, что венецианцы, которых он встретил внизу, хоть и не остановили его, но сообщили своему начальству о том, что во дворец явился посторонний.
- И кто твой отец?
- Георгий Сфрандзис.
В ответ послышалось выразительное итальянское "о!", поэтому Яннис спросил:
- А твой отец кто? - он надеялся, что если отец юноши окажется менее знатным, то можно будет попросить или даже приказать: "Проводи меня на заседание".
- Мой отец по поручению василевса охраняет этот дворец, - ответил молодой венецианец и добавил: - А я помогаю. Меня зовут Павел. - Он назвался так, как его имя звучало бы на греческом языке, но вряд ли стоило этому удивляться: раз Павел был сыном начальника венецианского квартала, значит, жил в Городе давно.
Несмотря на высокое положение отца, юноша был открыт и дружелюбен, поэтому Яннис решил, что сам тоже не должен заноситься, и ответил так же просто:
- А я - Иоанн. Мне нужно к отцу.
- Наши отцы сейчас на заседании с василевсом. - Павел Миноттос указал на одну из двустворчатых дверей. - Я не могу пустить тебя туда.
- А можно я постою у двери и послушаю? - спросил Яннис. Он уже готовился получить отказ, ведь на подобных заседаниях часто обсуждаются государственные тайны, но венецианец непринуждённо махнул рукой:
- Можешь послушать, если тебе интересно, что они повторяют в тысячный раз.
Из-за двери раздавались громкие голоса, поэтому Яннис мог понимать, о чём речь, почти не напрягая слух. Правда, присутствие Павла смущало. Тот не собирался никуда уходить и зорко следил, чтобы Яннис не переступил границу дозволенного.
- Они не скоро закончат, - всё так же непринуждённо заметил молодой венецианец. - Там Джустиниани... или Юстинианис, как вы его называете, не на шутку сцепился с Нотарасом. Они обвиняют друг друга в государственной измене, предательстве единоверцев и куче других преступлений. А ещё спорят, есть ли в Городе люди, подосланные турками.
- В Городе есть тайные враги? - насторожился Яннис, но Павел оставался непринуждённым:
- Ни одна осада не обходится без таких подозрений. Всем мерещатся ночные тени.
В эту минуту из-за дверей раздался голос, который сразу показался Яннису знакомым. А судя по тому, что было сказано, это говорил не кто иной как Юстинианис:
- На Город обрушилось слишком много несчастий. Это не может быть простым невезением. Я уже говорил, что у нас на стене ломаются метательные машины, если мы надолго оставляем их без дела. А происходит это только на участке между Пятыми военными воротами и этим дворцом. Я говорил господину Минотто, что надо усилить ночную охрану стен. Мы слишком беспечны. И поэтому до сих пор гадаем, кто донёс туркам о наших планах, когда мы хотели сжечь их флот в заливе.
- А может, ты и донёс? - послышался чей-то насмешливый голос. - Забыл, что именно твоих соплеменников подозревают в предательстве? Господин Миноттос подтвердит, что идея сжечь флот возникла у венецианцев, но после того, как в дело вмешались генуэзцы, оно провалилось.
- А метательные машины, которые я привёз, я теперь сам же и ломаю? - спросил Юстинианис с грустной усмешкой, судя по голосу.
- А почему бы и нет! - последовал резкий ответ. - Может, ты тайно сговорился с турками, потому что уже не веришь, что мы выдержим осаду.
- Тогда зачем я принёс вам записку с предостережением о скором штурме?
- Откуда тебе знать, что он будет именно сегодня? Тебе сказали твои друзья-турки?
- Я уже говорил, как пришёл к таким выводам. А записка - доказательство.
- Или ты сам эту записку и подбросил, - продолжал обвинитель, который, судя по всему, был не кто иной как Нотарас. - В нашем Городе легко найти турецкую стрелу. Кто подтвердит, что записка прилетела с турецкой стороны? Сын Сфрандзиса? Но он ничего не видел! Пока он глазел в окно, кто угодно мог бросить стрелу на пол. Например, ты.
- И зачем мне это?
- Чтобы наш господин василевс и дальше называл тебя человеком, сведущим во всём.
- Так я продался туркам или хочу выслужиться у василевса? - спросил Юстинианис. - Я уже запутался в обвинениях.
- Братья, братья! - тут же послышался третий голос, который, судя по всему, принадлежал василевсу. - Прошу вас не ссориться. Я совершенно уверен, что среди нас предателей нет. Их просто не может быть после всего, что мы вместе выдержали и перенесли.
- Это не значит, что предателей нет в Городе, - снова заговорил Юстинианис. - Случай с упавшей люстрой в соборе Святой Софии всё равно вызывает подозрения...
- Ха! - снова послышался насмешливый голос Нотараса. - Ты опять уверяешь, что происшествие в соборе - не знак, а происки врага, стремящегося, чтобы мы пали духом?
- Я уверен в этом, - ответил Юстинианис.
- А жестокий ливень, который был в субботу и помешал крестному ходу, тоже дело рук предателей? - продолжал насмехаться Нотарас.
- Пытаясь выставить меня дураком, ты вредишь не мне, а Городу, - послышался нарочито спокойный ответ Юстинианиса.
- Неверие в знаки - это кощунство, - твёрдо заявил Нотарас.
- В истинные знаки, - с нарочитым спокойствием отвечал Юстинианис. - Я после того случая был в соборе и всё там осмотрел. Открытые окна не могли создать такой сильный ветер, который раскачал бы люстру и заставил её упасть.
Яннис прекрасно помнил историю с люстрой в Святой Софии. Так значит, её раскачал не ветер, а некий человек, желавший зла Городу?
Конечно, то объяснение, которое предлагал Юстинианис, было лучше того, которого придерживались многие, испуганные "ушедшей святостью". Но Нотарас, не желавший зла Городу, упорно спорил с Юстинианисом. Спорил потому, что терпеть не мог этого генуэзца, а ещё потому, что ещё давно сказал: "Лучше Городу быть под властью турецкой чалмы, чем папской тиары". Кажется, после происшествия в соборе Нотарас один во всём Городе радовался и вроде бы даже говорил: "Вот подтверждение, что Господу не нужна наша Уния с католиками".
- Зря моя матушка распорядилась подать им вино для подкрепления сил, - опять подал голос Павел Миноттос. - Без вина они бы так не распалились.
Это отвлекло Янниса от размышлений и даже удивило:
- Твоя матушка здесь?
- Да.
- Но ведь рядом - оборонительная стена!
- И что?
- Разве женщинам не запрещено появляться рядом со стенами, когда на улице светло?
- Мой отец - здесь начальник и он вправе отменить запрет, - улыбнулся Павел. - К тому же ты не знаешь мою матушку. Она любого уговорит. А отцу она сказала, что хочет быть с нами: с ним, с моим братом и со мной. Вместе, как бы ни повернулись обстоятельства. Сказала, что ей нечего делать одной в нашем доме.
- Хорошо вам, - вздохнул Яннис.
Венецианец вдруг погрустнел:
- Я не уверен. Ты видел во дворе?
- А что там?
Павел подошёл к одному из окон, выходивших во внутренний двор, сейчас занятый палатками, и жестом предложил Яннису подойти и взглянуть. Пространство двора было отделено от городской улицы глухой стеной, и только теперь, глядя с другого ракурса, Яннис заметил возле стены, отделявшей дворец от жилых кварталов, огромное гранитное ядро. Оно довольно глубоко ушло в землю и придавило край одной из палаток, который уже невозможно было высвободить. Палатка большой серой тряпкой лежала рядом.
Яннис заметил и вмятину на стене. Очевидно, ядро оказалось здесь уже на излёте, столкнулось со стеной, но силы удара не хватило, чтобы разрушить кладку, поэтому гранитный шар просто упал вертикально вниз. Теперь стало понятно, почему василевс предпочёл на время переселиться в ставку, пока турки стреляют. Ведь если бы ядро попало не во двор, а на крышу дворца, то обрушило бы перекрытия. А может, турки целили во флаги на башне? Может, хотели сбить оба?
- Все наши находились на постах на оборонительной стене. Вот почему никого не задавило, - пояснил Павел и продолжал: - После этого отец уговаривал матушку вернуться в наш дом, подальше от стен, но она не согласилась.
Венецианец хотел поболтать и потому всеми силами отвлекал своего собеседника от подслушивания "скучного" заседания, а Яннис, хоть и противился поначалу, теперь начал думать, что там действительно не услышишь ничего нового.
Когда сын Сфрандзиса отошёл от окна и вернулся к дверям, то услышал лишь то, как василевс снова призывает всех помириться, а затем произносит длинную речь, призванную воодушевить защитников Города. Что-то похожее на то, что было произнесено на площади. Получалось, что если не видеть василевса, а только слышать, то его речь не производила такого волшебного действия. Да, он говорил красиво, но и только.
Павел, наблюдая за Яннисом издали, сразу уловил перемену его настроения:
- А хочешь, покажу тебе кое-что по-настоящему интересное? То, о чём до недавнего времени даже василевс не знал.
- Это государственная тайна? - настороженно спросил мальчик.
- Нет, - засмеялся Павел. - Теперь многие про это знают.
Молодому венецианцу явно надоело стоять в этой комнате, но уйти и оставить Янниса без присмотра он не мог. Вот и решил выманить. А мальчик сдался и согласился.
- Для этого нам надо спуститься в подвал, - сказал Павел и повёл Янниса вниз.
Широкая деревянная лестница сменилась более узкой каменной. Своды, как это обычно бывает в подвалах, словно давили на плечи. Чтобы осветить помещение, пришлось зажечь факел.
- Тут есть один проход, - таинственно произнёс Павел. - Сами мы вряд ли нашли бы его. Он был загорожен винными бочками. Но один из старых дворцовых слуг сказал, что за ними есть небольшая дверь.
В дальнем углу подвала, за винными бочками, отодвинутыми от стены, и вправду находилась дверца. Было видно, что её открывали не так давно, но по углам всё равно сохранялись ошмётки пыльной паутины.
- А куда ведёт этот ход? - спросил Яннис.
- На внешнюю сторону оборонительной стены, - ответил Павел, передал факел Яннису, снял большой тяжёлый засов и открыл дверцу.
Потянуло сыростью. Было видно, что в тёмный узкий проход, спускавшийся круто вниз, вели каменные ступеньки.
- Ход тянется под стенами и выводит на поверхность между стеной и рвом, - объяснил венецианец. - Это сделано на случай, если враги небольшим числом переберутся через ров и начнут делать что-то опасное. Например, будут закладывать под стену бочку с порохом. Там, где стена двойная, это не страшно. А здесь стена одна, и она тоньше. Поэтому нужен ход, чтобы в крайнем случае выйти и принять бой.
- А врагам эту дверь видно? - Яннис с любопытством глянул в темноту и снова посмотрел на венецианца.
- Нет. Снаружи она - как круглая нора*. Уходит под стену там, где стена образует угол. Если не знаешь, что проход там, то с другой стороны рва не разглядишь.
_____________
* Известна как Керкопорта - "круглая дверь" - именно так её называет византийский историк Дука. Историк описывает Керкопорту как "подземный ход в нижней части дворца", ведший "на вал", то есть на внутренний край оборонительного рва.
_____________
Становилось всё любопытнее, поэтому Яннис осторожно шагнул в проход и, держась рукой за шершавую каменную стену, начал спускаться по ступеням в темноту. Пройдя дюжину шагов, оглянулся на Павла, который стоял возле двери и улыбался. Спуститься вслед за Яннисом, хотя у того в руках был факел, венецианец не спешил.
- Там впереди ещё одна запертая дверь, - наконец произнёс он. - Её я тебе открывать не стану.
Яннис вынужден был вернуться. Они закрыли дверь в подвале, водрузили засов на место, а затем вместе выбрались из подвала во двор.
Павел, судя по всему, и дальше собирался присматривать за незваным посетителем, так что предложил отвести его к своей матушке и накормить:
- Она сейчас как раз хозяйничает на дворцовой кухне, - пояснил молодой венецианец, но Яннис отказался. Мальчик хотел спросить, можно ли вернуться на второй этаж дворца и дослушать, чем кончится заседание, но тут Павла отвлекли по некоему делу и он со словами: "Оставайся здесь", ушёл на стену.
Яннис присел на ступеньку дворцового крыльца и вдруг почувствовал, что голова просто кружится от впечатлений последних нескольких часов. Кажется, она уже не могла вместить больше, поэтому теперь мальчик был рад, что Павел Миноттос велел сидеть здесь.
В памяти всплывало то одно, то другое. Вспомнилась стрела, найденная в башне. И записка, прикреплённая к стреле. Вспомнились слова Нотараса о том, что генуэзец сам мог её написать. Конечно, подобные обвинения были глупостью. Яннис задумался, что мог бы сказать, окажись в ту минуту на заседании, и вдруг пришло понимание: "Ту записку на греческом языке мог сочинить только тот, кто говорил на этом языке с рождения!"
В Городе всегда жило много иностранцев, хорошо говоривших на местном языке, но Яннис, сам не зная как, мог даже на слух с лёгкостью отличить соотечественников от остальных. То же и на письме: что-то в построении фраз будто подсказывало, на родном ли языке человек пишет. И вот Яннис преисполнился уверенности, что слова "примите свою участь" не мог написать ни турок, ни другой иностранец.
Конечно, во вражеском лагере за стенами мог найтись ромей, который составил записку, но Яннис подумал: "А если Лука Нотарас в чём-то прав и эта стрела не прилетела с турецкой стороны? А вдруг её кто-то принёс и положил в башне? Не Юстинианис, конечно. И этот кто-то принёс записку вовсе не для того, чтобы предостеречь, а чтобы нас напугать и сломить наш дух".
Юстинианис и раньше обнаруживал в башнях записки на стрелах "из вражеского лагеря". Но все ли послания прилетали с турецкой стороны? Особенно если учесть, что кто-то портил метательные машины, о которых упоминал Юстинианис в недавнем споре с Нотарасом. Получалось, что на западных стенах появился человек, тайно служащий туркам, и этот человек - не турок, тайно пробравшийся в город, не кто-то из венецианцев или генуэзцев, а ромей. То есть предатель. И этот предатель продолжит появляться на стене - снова что-то задумал, а ночью попробует осуществить.
Доказательства существования этой "ночной тени" были настолько зыбкими, что Яннис решил ни с кем не делиться догадкой. Мальчика не приняли бы всерьёз, хотя он чувствовал, что прав. Даже Юстинианис, который сам же говорил о подозрительно ломающихся механизмах, с сомнением покачал бы головой, ведь он был генуэзцем, а не ромеем и не мог угадывать ромеев по письму.
Значит, Яннису несмотря на все запреты следовало сегодня ночью остаться на стенах и, не выдавая своего присутствия, проследить за всеми, за кем только можно. Если именно этой ночью Великий Турок решил предпринять решающий штурм, то именно в эту ночь помешать действиям предателя было очень важно.
Отец никогда бы не разрешил остаться на стенах ночью, поэтому Яннис решил, никого не спрашивая, пробраться на оборонительную стену, примыкавшую к дворцу, и спрятаться там где-нибудь.
* * *
Мария, жена Луки Нотараса, стояла в Святой Софии в толпе молящихся и плакала. Младший сын, Яков, стоявший рядом с ней, спросил о причине, но Мария лишь успокоила его:
- Ничего, это пройдёт.
В соборе, освещённом тысячами огней, совершалась вечерня, а народу было столько, что центральная часть, а также северный и южный нефы оказались заполнены. Даже на галерее второго яруса, где находился василевс и придворные, тоже было полным-полно людей. Столько не приходило уже давно - с тех пор, как здесь отслужили первую униатскую службу, упомянув в ней папу римского как главу объединённой Церкви. Теперь же священники-униаты служили вместе с противниками Унии, а люди, не посещавшие собор из-за боязни оскверниться, внимали словам священников и дьяконов, не разбирая, кто есть кто. Даже Лука, который часто говорил, что лучше Городу быть под властью мусульман, чем папы, находился здесь и молился вместе со всеми, стоя по правую руку от василевса.
Мария не видела лицо мужа, как и лиц двух своих старших сыновей. Видела лишь плащи (красный и два синих), но по еле уловимым движениям голов, а также движениям рук, поднимающихся для крестного знамения, знала, что никто из троих - ни Лука, ни Леонтий, ни Михаил - не чувствуют себя вынужденным находиться здесь. Все стояли здесь по своей воле, и их охватило то же чувство единения, что и всех присутствующих.
Хор часто повторял "Господи, помилуй", и этот стройный и красивый напев возносился высоко под своды, в полутьме тускло блестевшие золотой мозаикой. А затем он, конечно, поднимался и над сводами, доходил до самого неба - тёмного, но чистого, полного сияющих звёзд.
Глядя с галереи на плотную толпу внизу, Мария временами чувствовала, что будто парит в небе. Ей казалось, что огромный собор тоже парит над тёмным Городом, и что нет никакой опасности, ведь даже если неисчислимые силы турок, сейчас подступившие к оборонительным стенам, прорвутся на улицы и площади, то не смогут попасть в собор. Господь убережёт всех, собравшихся в Святой Софии.
"Вот оно, единение, которого нам всем так не хватало", - думала Мария, и это была радостная мысль, но вслед за ней приходила другая, печальная: "А если единение уже не поможет?" Этот вопрос будто заставлял спуститься на землю, полную опасностей.
Мария вспоминала о том, что не позднее завтрашнего утра турки предпримут последний, решающий штурм: "Не слишком ли мало осталось времени, чтобы общими усилиями вымолить у Господа прощение?" Мария гнала прочь отчаяние и повторяла себе, что нужно продолжать молиться. Завтра судьба Города станет известна, а сегодня ещё можно попытаться что-то изменить. Вот почему днём, когда крестный ход, добравшийся до западных укреплений, разделился, Мария решила продолжить путь с теми, кто молился, хотя ноги начали ныть от долгой ходьбы, и голову всё больше припекало солнце.
Яков порывался идти и помогать в восстановлении Малой стены, но Мария не отпустила:
- Ты знаешь, что отец не одобрит, если ты пойдёшь один. К тому же я тебя прошу пойти со мной. Я хочу продолжить путь с крестным ходом. Будь у меня здесь служанка, я бы не просила, но мне нужно идти пешком через весь Город. Кто поддержит меня, если мне станет плохо из-за жары или ноги откажутся идти?
- Если ты устала, зачем идёшь с крестным ходом? - с подозрением спросил Яков, потому что думал, что мать говорит всё это лишь затем, чтобы удержать его.
- Даже если я не пойду с крестным ходом, мне всё равно надо возвращаться домой и всё равно идти через весь Город. Так почему бы не проделать этот путь с пользой? - ответила Мария.
Яков оглянулся, очевидно, собираясь предложить, чтобы её проводил кто-то из его братьев или отцовских слуг. Возможно даже - посадил на лошадь, если надо, но отец и остальные к тому времени уже исчезли. Они уехали вместе с василевсом в Малый Влахернский дворец на совет. Вот почему Якову, хоть и с неохотой, пришлось согласиться.
Возможно, сын оказался в чём-то прав, когда подозревал, что его мать немного лукавит. Если бы Мария сомневалась, что несмотря на усталость сможет дойти до Святой Софии, то, наверное, последовала бы примеру жены Георгия Сфрандзиса, Елены, которая вместе с дочерью и воспитанницей свернули куда-то в тенистый переулок. Наверное, они решили зайти к знакомым, жившим где-то неподалёку, то есть не устояли перед соблазном немного отдохнуть. Теперь же, на службе в Святой Софии, Мария снова увидела всех троих, как и отца семейства, Георгия Сфрандзиса, стоявшего по левую руку от василевса.
Иоанна Сфрандзиса, которого все звали Яннисом, не было видно, но он, должно быть, тоже присутствовал на галерее, поддерживая всеобщее единение, которое стало настоящим чудом.
Когда крестный ход только приблизился к собору, Мария начала опасаться, что священники-униаты, завладевшие храмом, просто закроют двери и никого не пустят, но тут процессию нагнал василевс со своими приближёнными, а униаты, увидев это, широко раскрыли все входы.
Совет в Малом Влахернском дворце закончился очень вовремя, ведь если бы василевс прибыл к собору чуть позже, то могла бы случиться заминка. Люди в соборе и участники крестного хода вспомнили бы о том, что разобщены, вспомнили бы об обидах и спорах, и не появилось бы того удивительного чувства согласия и примирения, которое охватило всех, когда люди, ни разу не посещавшие собор в последние месяцы, хлынули внутрь.
Но что, если всё это совершилось слишком поздно? Мария снова и снова возвращалась к этой мысли, потому что даже в полутьме позднего вечера видела, насколько обветшал собор, когда-то поражавший всех своим великолепием. Стены, которые уже много лет никто не чистил, потемнели от копоти, а золотая мозаика местами начала осыпаться, показывая белую штукатурку, к которой крепилась, и это означало, что даже Святую Софию постепенно накрывает волна разрушения и разорения, идущая с востока.
Эта волна уже давно накрыла Большой дворец, возле которого стоял дом Нотарасов. Дворец превратился в руины. Ипподром рядом с дворцом зарос травой, показывая первые признаки разрушения. И собор тоже перестал казаться нерушимым оплотом. И всё же он держался. Пока - да. "Может, не поздно всё исправить? Может чудо единения совершилось не напрасно?" - думала Мария.
Ощущение чуда не покидало её и после службы. Ведь подошёл Лука, и лицо его было таким просвётлённым. Казалось, он забыл о собственной ненависти к униатам и католикам, забыл о неприязни к Георгию Сфрандзису. Оглянувшись на старших сыновей, стоявших по бокам (Леонтий - справа, а Михаил - слева), Лука сказал:
- Мария, пойдём домой. Наш господин василевс сказал, что у нас у всех есть немного времени перед новой битвой. Поужинаем дома, а затем я со старшими займу место на стенах.
Затем к ним подошёл Тодорис Кантакузин, который всячески избегал своего тестя и тёщу с того самого дня, как те отправили дочерей в Венецию. Почтительно поклонившись, юноша произнёс:
- Господин Лука, госпожа Мария, не сочтите меня невежливым за то, что подошёл к вам сейчас и, кажется, помешал беседе, но другого случая может не представиться. Не знаю, увидимся ли мы снова, поэтому я хотел попросить у вас прощения. Простите, что был не очень почтительным зятем. Простите за всё, в чём вы могли бы меня упрекнуть. Никто не знает, чем закончится следующий день, поэтому мне хотелось бы встретить его с чистой совестью.
* * *
Тодорис Кантакузин в полном боевом облачении стоял на баррикаде из мешков, которая теперь заменяла Малую стену, разрушенную почти везде, и следил за перемещением огней в турецком лагере, пришедшем в движение и не желавшем успокоиться, несмотря на позднее время. Издалека было видно, как по лагерю носятся огненные точки - конные гонцы, держащие в руках факелы. Эти гонцы передавали распоряжения начальников и приносили ответы. Войско готовилось к решающему штурму - в этом не могло быть сомнений, и потому защитники вышли на стены и ждали вот уже около двух часов.
Всё это время лил сильный дождь. Вода затекала за воротник, обувь промокла и начинала хлюпать, если переминаться с ноги на ногу, но Джустиниани, стоявший рядом, удовлетворённо заметил:
- Теперь наша баррикада станет скользкой. Тем, кто вздумает карабкаться к нам, будет трудно. Господь выбрал удачное время, чтобы послать нам дождь. Господь знает, когда дождь нужен больше всего.
По ряду генуэзцев, находившихся на баррикаде, прошёл одобрительный гул. Затем вдалеке кто-то из числа ромев крикнул:
- Слышали, братья? Господь помогает нам! Мы выстоим! Верьте!
Тодорис почти с сожалением вспоминал времена, проведённые на другом участке стен, располагавшемся севернее. Там Малая стена уцелела гораздо лучше. Зубцы, не разрушенные турецкими пушками, давали чувство защищённости, а здесь уже не осталось зубцов. В лучшем случае - бочки, насаженные на верхушки кольев, поддерживавших баррикаду из мешков.
Однако защитники западных стен сосредоточили основные силы именно здесь. Было очевидно, что турки усвоили урок, полученный во второй декаде мая. Они бы не попытались снова пробиться за стены возле Влахернского дворца - в той части Города, где всё сплошь застроено, а узкие улицы мешали воспользоваться численным преимуществом. Теперь, судя по движению огней во вражеском лагере, турки намеревались напасть на участок стены между Харисийскими воротами и воротами Святого Романа. Здесь захватчики, прорвавшись в Город, нашли бы лишь поля, пастбища и долину речки Ликос - никакой добычи. Но зато их нельзя было бы сдержать, запереть в узких улицах. Ничто не помешало бы туркам добраться до ставки василевса, находившейся дальше, где речка Ликос ныряла в трубу под городскими улицами, а поля и пастбища уступали место зданиям.
Только Божьим вмешательством можно было объяснить то, что турки за всё время осады лишь однажды предпринимали серьёзный штурм именно здесь, а ведь напротив ворот Святого Романа они установили свою самую большую пушку и другие орудия поменьше, которые почти уничтожили Малую стену и заметно повредили Большую.
Сейчас все ворота в Большой стене, согласно заведённому обычаю, были заперты. Если бы турки прорвались за баррикаду, заменявшую многие участки Малой стены, Большая продолжала бы отделять врагов от Города. В последний раз ворота открылись, чтобы впустить василевса с некоторыми приближёнными, потому что он выразил намерение лично сражаться на этом участке стены. Чуть ранее сюда явились две тысячи отборных воинов, которых василевс обычно держал в своей ставке как резерв на самый крайний случай. Людей стало больше, поэтому теперь генуэзцы стояли рядом друг с другом почти вплотную, а не редким строем, как в прежние дни.
Тодорис, вглядываясь в огни турецкого лагеря, стремился не пропустить момент, когда они начнут приближаться, то есть момент нападения. Порой казалось, что огни движутся, но Джустиниани оставался спокоен и невозмутим, как и его генуэзцы. Это отрезвляло. А если протереть глаза, заливаемые дождём, то становилось ясно - никакого движения к стенам пока нет.
В ходе бесконечного ожидания Тодорису почему-то снова и снова вспоминался недавний разговор с предводителем генуэзцев. Джустиниани спросил, известны ли Тодорису пророчества о падении Города, связанные с луной.
- Честно говоря, не помню, - ответил тогда сын Кантакузина. - Пророчеств много. Слишком много, чтобы помнить все. Но что такое случилось?
Генуэзец, кажется, предпочёл бы не вдаваться в подробности, но вынужденно пояснил:
- Ходит слух, что основатель Города предсказал: Город будет потерян, когда взойдёт тёмная луна. Точнее - луна, облачённая в чёрное. Судя по всему, речь о лунном затмении.
- Но ведь затмения не было, - заметил Тодорис.
- А кое-кто видел затмение, - возразил Джустиниани и добавил. - Нет, не я. Его видел судовой врач, который приехал на одном из венецианских кораблей ещё зимой. Некий Николо Барбаро. Он рассказывает, что видел затмение, и этими своими рассказами подрывает боевой дух других венецианцев, которые помогают нам защищать Город. Даже василевс обеспокоен.
- Но о чём беспокоиться, если слухи не имеют подтверждений? - спросил Тодорис.
- Я спрашивал этого Николо, - продолжал рассказывать Джустиниани, - уж не спьяну ли он увидел затмение. Но он уверяет, что нет. И говорит, что другие тоже видели. Спрашиваю, кто же видел. Имён он не помнит. Поэтому я всё больше склоняюсь к мысли, что затмение он видел вместе со своими собутыльниками.
- Но почему не сказать об этом всем венецианцам, чтобы они успокоились?
Джустиниани усмехнулся:
- Я и так говорю им об этом. А ещё говорю, что в ту ночь, когда якобы случилось затмение, луна никак не могла быть полной. А если нет полной луны или почти полной, то как можно заметить, что её затмевает? Я не мастер высчитывать, но если сейчас луна убывает и совсем плохо видна, то полной она была больше десяти дней назад. А Николо говорит, что видел полную луну недавно*. Глупость. Но люди верят. Вот я и хотел узнать, а есть ли пророчество. Может, его и нет?
Тодорис пытался вспомнить пророчества, которых он за последние полгода наслушался предостаточно, и ему смутно вспомнилось, что Город вроде бы никогда не будет взят в период растущей луны - только в период убывающей. А Джустиниани сказал, что сейчас луна убывает. Получалось, в нынешнюю ночь туркам могла сопутствовать удача**. Несмотря на дождь, который явно был послан Господом в помощь осаждённым.
_____________
* Это свидетельство Николо Барбаро - одно из самых спорных в его дневнике. Согласно дневнику, лунное затмение случилось вечером 22 мая 1453 года, когда ожидали появления полной луны, но вместо неё появился малозаметный серпик, который лишь через 4 часа превратился в диск. При этом ожидать появления полной луны в третьей декаде месяца - очень странно. Полнолуние всегда происходит в середине второй декады, т.к. это переходная фаза между растущей луной и убывающей. В течение одного календарного месяца луна успевает "родиться", "вырасти" до полного диска, а затем постепенно "убывает" до полного исчезновения. Согласно астрономическим данным, в мае 1453 года полнолуние было в ночь с 13 на 14 число, то есть гораздо раньше, чем это указано у Барбаро.
** Ночь с 28 на 29 мая 1453 года предшествовала новолунию, то есть была последней ночью, когда луна убывает.
_____________
Меж тем к шуму дождя, тихим разговорам генуэзцев, стоявших на баррикаде, и невнятному гулу, исходившему от турецкого лагеря, добавился новый звук - рёв боевых турецких труб, к которому тут же присоединились ритмичные удары барабанов. Под эту музыку враги шли в бой.
Теперь уже не вызывало сомнений, что огни приближаются. Но вот они снова остановились. Даже отсюда были слышны отрывистые команды, суть которых Тодорис не понял, но тут Джустиниани крикнул:
- В укрытие! Щиты вверх! - и сам, прячась за бочкой и пригибаясь, дёрнул Тодориса за шиворот, чтобы непонятливый связной сделал то же самое.
Менее чем через минуту Тодорис услышал, как на баррикаду обрушился дождь стрел. Боевая турецкая музыка играла где-то далеко-далеко, не заглушая шум смертоносного дождя. Стрелы с каким-то глухим шипением втыкались в мешки с землёй, свистели над головой, со звонким стуком ударялись в кладку Большой стены. Это в самом деле напоминало дождь, но если звук падающих капель успокаивал, то эти звуки внушали ужас.
На некоторое время всё стихло, лишь музыка продолжала играть в отдалении, но когда генуэзцы решили выглянуть из-за укрытия, на них обрушился новый дождь: стрелы вперемешку с мелкими камнями, выпущенными из пращей.
Это продолжалось недолго, а затем пространство перед оборонительными стенами Города огласилось яростными криками множества турецких воинов, бежавших к баррикаде.
Тодорис хотел подняться на ноги, готовясь отражать нападение, но Джустиниани снова дёрнул его за шиворот:
- Сиди.
И правильно дёрнул, потому что теперь над головой летели вражеские копья. Они тоже с глухим шипением втыкались в мешки, тоже свистели над головой и звонко ударяли наконечниками в Большую стену, а затем со стуком сыпались на землю. Сколько их было? Десятки? Сотни?
- Мантелеты* бы сейчас пригодились, - пробормотал Джустиниани.
Тодорис не мог не согласиться. Он тут же вспомнил минувший вечер, когда случился спор между венецианцами и ромеями.
_____________
* Мантелет - стена-щит из досок или ивовых прутьев, за которым могли полностью укрыться два или даже три пехотинца. Обычно имел отверстия для стрельбы, а также подпорку с тыльной стороны, чтобы сохранять устойчивость без помощи человека.
_____________
Всё началось с того, что Джироламо Минотто, глава местной венецианской общины, взявший на себя защиту Малого Влахернского дворца, распорядился, чтобы в плотницкой мастерской венецианского квартала были сделаны мантелеты. Однако эти щиты получились тяжёлыми. Минотто попросил, чтобы василевс дал распоряжение портовым грузчикам оттащить эти щиты на западные стены. Грузчики явились, но сразу спросили, сколько им заплатят за работу. А услышав, что её придётся выполнить бесплатно, возмутились. Они жаловались, что им нечем кормить семьи, и даже василевс не мог ничего сделать. Он заплатил бы грузчикам сам, если б располагал деньгами, но он не располагал даже такой малостью, а затем настало время ехать на вечерню в Святую Софию, поэтому спор так и не разрешился.
Тодорис, который вместе с отцом сопровождал василевса на церковную службу, присутствовал при споре. Тогда юноше казалось, что дело не слишком важное и в него не нужно вмешиваться, чем бы оно ни закончилось.
О! Теперь Тодорис изменил мнение. Если бы он мог тогда представить себя в эту минуту, то уговорил бы отца дать грузчикам денег. А если бы не смог уговорить, то сам потащил бы тяжёлый щит, подавая пример. Хотя бы один щит на стене Тодорис бы поставил. Для себя. Больше было бы пользы, чем стоять на верхней галерее в Святой Софии и слушать василевса, рассуждающего о том, что все наконец-то оставили споры и объединились перед лицом Господа Бога. Объединились? Как же! Невольно вспомнились строки из Священного Писания: "Царство, разделившееся в самом себе, не устоит".
"Мы победим, только если все поймут, как важно помогать друг другу", - на протяжении всей осады повторял Джустиниани. А в минувший вечер он ни разу этого не сказал. Его как будто охватила безмерная усталость, мешавшая ему снова и снова призывать всех к объединению усилий. Наверное, это из-за ранения он сделался таким.
Но в бою предводитель генуэзцев снова воспрянул духом. Когда шквал из дротиков прекратился и до баррикады снова донеслись разноголосые воинственные крики нападавших, Джустиниани потянул Тодориса за шиворот, но не вниз, а наверх.
- Вот теперь встречаем их! - крикнул он.
Тодорис, встав на баррикаде во весь рост, не успел вытащить меч из ножен, когда обнаружил, что у подножия всё кишит турками. А где же ров, который был под баррикадой? Получалось, его в одно мгновение забросали вязанками хвороста? Сколько же было нехристей, если они смогли сделать это так быстро?
Красные тюрбаны мелькали в полутьме. Гораздо лучше были видны клинки сабель, а также наконечники копий, отражавшие свет факелов. Этими факелами враги освещали себе путь и лезли на баррикаду с неожиданным упорством - таким, которого Тодорис не встречал прежде. Они не боялись даже смерти! Не стремились уклониться от ударов! Казалось, всё, чего хотели осаждающие, это влезть на баррикаду и убить кого-то из защитников прежде, чем сами получат смертельный удар. Они приставляли к баррикаде осадные лестницы или карабкались вверх, пытаясь ухватиться за копья, воткнувшиеся в мешки. Наконец, сами пытались достать защитников длинными копьями.
Некоторое количество ромейских лучников, стоя на Большой стене, сыпали на врагов дождь стрел. На той же стене были установлены орудия, чтобы метать в осаждающих камни, и камни сыпались градом, но здесь опять можно было вспомнить пословицу: "Морю дождь не страшен. И град - тоже".
Турки стали именно что морем. Они казались бурлящей водой, которая всё больше выходит из берегов. Как остановить такую воду, если плотина не достаточно высока? Но Джустиниани был уверен, что сила турок не безгранична. Выше определённого уровня эта вода не поднимется и надо лишь не дать отдельным волнам перехлестнуть через насыпь, то есть через баррикаду. Голос предводителя генуэзцев оставался спокойным и твёрдым:
- Стойте крепко, братья! Держите строй!
Защитники благодаря своим отличным доспехам оставались почти неуязвимыми для нападающих, но нападающих было много. Вот один падает вниз, а вместо него к тебе карабкаются ещё двое. Разделаешься с ними - вот ещё один. И ещё!
Тодорис, почти без передышки действуя мечом, начал чувствовать, как в руке слабеют мышцы. Появилось опасение, что меч можно случайно выронить, когда он скрещивается с турецкой саблей. А если не успеешь вытащить клинок, застрявший в теле врага? Что тогда? Если пропустить хоть одного турка, лезущего на баррикаду, то не окажется ли так, что кипящее море за минуту заполонит всё пространство между баррикадой и Большой стеной?
Временами казалось, что натиск нападающих ослабевает, но это было ложное ощущение. Вот почему Тодорис сам себе не поверил, когда услышал, что турецкая музыка изменилась (барабаны смолкли), и увидел, что враги отступают.
Подо рвом осталось огромное количество трупов. Красные тюрбаны смутно виднелись в темноте. Слышались стоны раненых, которых отступающие турки не унесли с собой. Среди защитников тоже кое-кто получил ранения, но не серьёзные. Тодорис слышал, как переговаривались генуэзцы:
- У тебя кровь.
- А! Пустяк.
Когда с турецкой стороны смолкли даже трубы, Тодорису хотелось спросить у Джустиниани, можно ли надеяться, что окончившийся бой - последний в эту ночь, но начальник генуэзцев ответил, не дожидаясь вопроса. Ответил приказом, прозвучавшим спокойно и твёрдо:
- Братья, отдыхаем. У нас есть полчаса!
В это время василевс, находившийся неподалёку, призвал к себе предводителя генуэзцев и спросил:
- Откуда ты знаешь, что случится дальше?
- Я не знаю, - ответил Джустиниани, в очередной раз заслуживший славу человека, "сведущего во всём", - но на месте нашего противника я действовал бы именно так. Сейчас будет новая волна наступления и, судя по всему, на нас нападут более умелые воины, чем только что. Но их мы тоже одолеем. Турки мешают сами себе. Их слишком много. В такой толчее, которую они себе устроили, трудно размахнуться и как следует нанести удар. Они давят только числом.
- А что будет дальше? - спросил василевс. - Как ты думаешь?
- Если я прав, то дальше будет третий бой, третья волна. Нам придётся биться с лучшими из лучших. Посмотрим, насколько хороши они окажутся.
Тодорис, последовав за Джустиниани к василевсу и присутствуя при разговоре, увидел, что генуэзец уверенно улыбнулся. Василевса и вельмож, стоявших рядом, эта улыбка ободрила. Их лица, напряженные и суровые, разгладились, но не совсем. В них сохранялось сомнение. Однако никто не решился прямо попросить у генуэзца заверений в том, что третий натиск тоже будет отражён.
Именно в это время в Городе послышался звон колоколов. Кажется, звонили во всех церквях, показывая защитникам, что о победе в нынешней битве молятся все жители. Василевс и вельможи благочестиво перекрестились. Предводитель генуэзцев последовал их примеру, будто нехотя. Тодорису вспомнилась его фраза, брошенная вчера: "А стену укреплять вместо них станет Бог?"
Юноша продолжал об этом думать, вернувшись с Джустиниани на позиции. И вот снова заиграла боевая турецкая музыка, привычная мелодия труб и барабанов, а затем послышался дружный боевой клич тысяч людей. Городские колокола уже не были слышны.
Новые враги, которые явились штурмовать баррикаду, не стали осыпать защитников стрелами и копьями, а сразу ринулись на приступ, и Джустиниани воспользовался этим. Он велел, чтобы его воины сами метали копья в нападающих, пока расстояние ещё слишком велико для ближнего боя. В ход были пущены те самые копья, которые ещё недавно летели в генуэзцев, и теперь генуэзцы вернули их туркам.
Копья разили почти без промаха. Тодорис видел, как первая линия нападающих, поначалу такая ровная, искривляется. Одни продолжают бежать к баррикаде, другие, не успев закрыться щитом от летящего копья, валятся вперёд, а третьи вынуждены переступать через них, ведь их подгоняют в спину четвёртые.
И всё же эта новая волна турецкого моря, несмотря на потери, не лишилась своей силы. Она нахлынула на баррикаду, и тут же стало ясно, что с этими врагами труднее разделаться, чем с предыдущими. Эти были более умелыми мечниками, и доспех у них оказался лучше. Вместо кожаных панцирей - кольчуги. На головах - шлемы.
Таких гораздо труднее ранить или убить, поэтому генуэзцы сменили тактику. Теперь в ход пошли не мечи, а всё те же копья, а также смола, которую лили вниз и тут же поджигали. Воздух огласился душераздирающими криками, запахло горелым мясом, всё пространство под баррикадами осветилось. Могло показаться, что приближается рассвет, но до него было ещё далеко, небеса оставались тёмными.
Тодорис, как заворожённый, смотрел на кричащих и горящих людей, которые тщетно пытались смахнуть с себя полыхающую смолу. Они падали, катались по трупам у подножья баррикады, старались сбить пламя. Кому-то пытались помочь те, кто ещё не вступил в битву.
Раненых оттаскивали назад, а их место занимали новые, карабкались по штурмовым лестницам, держа щиты над головой, но поднятый щит не спасал от копья, направленного в грудь, а если опустить щит, то на голову лилась смола. Что ни делай, а всё равно поражение - турки должны были скоро это понять, но они, кажется, не рассуждали, а просто следовали приказу, который гнал их вперёд. Следовали, чтобы в следующую минуту пополнить число раненых или убитых. Это казалось бессмысленно, и Тодорис на некоторое время просто перестал верить в реальность происходящего. Может, это сон?
Меж тем со стороны турецкого лагеря раздался многоголосый грохот пушек. Этот звук было ни с чем не спутать, но Тодорис всё же усомнился. "Турки стреляют в тыл своим же? Как так?" Но что бы ни являлось целью этой стрельбы, турки промахнулись. В темноте было трудно навести орудия.
На то, чтобы перезаряжать пушки, особенно большие, уходило много времени. Тодорис, отбиваясь от врагов, которые всё лезли на баррикаду, успел забыть о том, что залпы могут повториться. Новый грохот орудий застал его врасплох. А затем баррикада содрогнулась, в воздух взметнулась туча земли, во все стороны полетели куски брёвен и разные предметы, в том числе чьё-то оружие, части доспеха.
Тодорис неосознанно отмахнулся мечом от турецкого шлема, который сначала показался просто камнем, но лезвие характерно звякнуло о металл. В то, что происходящее - не дурной сон, верилось всё меньше. Казалось, даже генуэзцы застыли в недоумении: "Турки стреляют по своим же?" Враги под баррикадой тоже замерли, но опомнились первыми, когда увидели, что в баррикаде появился проход. Очевидно, это большая пушка попала точно в цель.
Турецкое море хлынуло в образовавшуюся брешь.
* * *
Яннису, решившему выследить предателя, удалось довольно легко затаиться. Не дожидаясь, пока вернётся Павел, мальчик напустил на себя непринуждённый вид и отправился на стену, примыкавшую к дворцу. Там он дождался момента, когда венецианцы, несшие дежурство на стене, начнут смотреть в другую сторону, и припустился вверх по лестнице, на крышу башни.
Прятаться в одной из комнат башни вряд ли следовало, ведь комнату могли запереть, поэтому Яннис, взбежав по каменной лестнице, поднялся на самый верх - на плоскую крышу, над которой реяли два красных флага.
Оказавшись на крыше, он не поднимался в полный рост, чтобы венецианцы не увидели, а просто улёгся на камнях, нагретых солнцем, и прикрыл голову краем плаща, чтобы лицо не обгорело под лучами, которые в пятый час после полудня были ещё довольно сильными.
Яннис заранее готовился к тому, что ничего из его затеи не выйдет. Вдруг кто-нибудь из венецианцев поднимется на крышу башни, увидит и прогонит. Поэтому мальчик уже заранее придумал ответ, если спросят: "Что ты здесь делаешь?" Яннис ответил бы, что просто решил посмотреть на турецкое войско и окрестности, присел ненадолго на крыше, а после сам не заметил, как задремал.
Это придуманное объяснение стало почти правдой, потому что Яннис, который в последнее время не высыпался, очень быстро уснул, пригретый солнцем, а проснулся лишь тогда, когда наступили сумерки и похолодало.
Высунув голову из-под плаща, Яннис увидел, что небо стало тёмно-синим, а облака - чёрными. На западе светилась золотая полоса. Над ней горело розовое пламя. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, поэтому турецкий лагерь, находившийся к западу от Города, стал одной тёмной массой, испещрённой мигающими точками костров.
На севере в волнах залива Золотой Рог отражалось закатное небо, поэтому на воде хорошо были видны чёрные силуэты судов - судя по всему, турецких. На них тоже зажигались огоньки и сами суда, кажется, двигались.
Яннис тут же вспомнил о неудачной попытке защитников Города сжечь эти суда, а также слова Юстинианиса, сказанные на совете: в неудаче мог быть виноват неизвестный предатель. Тот самый, которого Яннис собирался выследить!
Закатное зарево меж тем погасло, оборонительная стена быстро погружалась во мрак. На стенах толпилось множество венецианцев с зажжёнными факелами, но свет вырывал из темноты лишь небольшой участок кладки.
Наступающая тьма была зловещей, ведь турки хотели предпринять решающий штурм не позднее завтрашнего утра или, что более вероятно, нынешней ночью. Конечно, именно поэтому венецианцы притихли, почти не переговаривались и не двигались, а напряжённо всматривались в черноту турецкого лагеря и вслушивались в каждый звук.
Яннис не хотел быть обнаруженным, поэтому оставался на крыше. Глядя на запад, он ждал вместе со всеми и обдумывал, что делать дальше.
Чем больше мальчик думал, тем яснее ему становилось, что затея вряд ли удастся, а в случае успеха станет очень опасной. Даже если предатель действительно находится на западных стенах, то как его найти? Даже если искать только на отрезке между Малым Влахернским дворцом и Пятыми военными воротами, то есть в том месте, где подозрительно часто ломались метательные машины, это очень трудная задача. Чтобы дойти от дворца до тех ворот, нужно не меньше часа. Да и то, если идёшь открыто, и никто не задерживает.
"Предатель может оказаться где угодно, - говорил себе Яннис. - Может, что ты с ним и не встретишься. А даже если встретишься, то что? Он наверняка захочет убить того, кто его видел. И как защищаться? Ведь никакого оружия ты с собой не взял".
Меж тем с неба начало капать, и с каждой минутой - всё сильнее. Кто-то будто говорил: "Ты не можешь оставаться на этой крыше всю ночь. Если уж решил действовать, то действуй".
С неба уже не капало, а лило, поэтому Яннис спустился с крыши по каменной лестнице, но остался незамеченным. Венецианцы, видя, что турки не нападают, и что в той части вражеского лагеря, которая располагалась перед ними, нет никакого подозрительного движения, почли за лучшее не мокнуть. Часть из них зашла в башню, чтобы из окон наблюдать за действиями турок, а больше никаких помещений там не было, поэтому остальные венецианцы, не найдя укрытия, просто ушли со стены.
Вот так и бывает с людьми, для которых война - не ремесло, а после того, как Павел Миноттос показал Яннису (по сути, первому встречному!) тайный подземный ход, вряд ли стоило чему-то удивляться.
Яннис меж тем промок почти до нитки, и не только потому, что лило сверху. По стенам, к которым он был вынужден иногда прислоняться, струилась дождевая вода, под ногами тоже было мокро, но зато ловить предателя никто уже не мешал. Даже сквозь мрак и струи дождя было видно, что на стене никого, и если бы там появилась "ночная тень", то есть человек, тайно помогающий туркам, её вряд ли можно было бы с кем-то спутать.
Пригибаясь до уровня зубцов, чтобы движущуюся фигуру не увидели венецианцы из башни, Яннис побежал по стене на юг, внимательно глядя по сторонам.
Вскоре Малый Влахернский дворец остался позади, но и возле Большого Влахернского дворца была та же картина - пустая стена. Венецианцы прятались от дождя в развалинах и не видели, как на фоне зубцов оборонительной стены мелькает тень, то есть Яннис.
Через некоторое время мальчик добрался до Харисийских ворот, где начинались владения Юстинианиса. Там уже нельзя было пройти, потому что даже в дождь на стенах дежурили люди. Если бы появилась "ночная тень", они бы и сами заметили, поэтому Яннис развернулся и побежал в обратную сторону.
На стенах возле Большого Влахернского дворца по-прежнему не было никого, хотя дождь уже почти не лил. Или Яннису, промокшему насквозь, это только казалось.
Зато турецкий лагерь как будто ожил. В тёмной дали загоралось всё больше огней, а затем Яннис услышал где-то у себя за спиной звук труб и барабанов - боевую турецкую музыку. Он остановился, оглянулся и начал всматриваться в даль - туда, куда уходила тёмная лента оборонительных укреплений. Судя по движению огней, которые вдруг потоком потекли от турецкого лагеря в сторону Города, там, где-то возле Пятых военных ворот или ворот Святого Романа, начиналась битва.
"Неужели это и есть то, что решит нашу судьбу?" - подумал Яннис, глядя на огоньки и вслушиваясь в далёкие звуки. Стоя на таком большом расстоянии, он чувствовал себя в безопасности и, наверное, поэтому битва представлялась не более опасной, чем молнии где-то на краю неба.
Кажется, чуть ближе к дворцу, у Харисийских ворот, тоже могла скоро начаться битва. Возле стен, шагах в трёхстах горел большой факел, как будто турки обозначили себе место сбора прежде, чем напасть. Свет был виден издалека, но вокруг него - пока никакого движения.
Та часть турецкого лагеря, которая располагалась напротив Малого Влахернского дворца, почти не шевелилась. "Почему турки нападают только в одном месте, а не со всех сторон? - удивлялся Яннис. - Если их так много, то почему они не пользуются преимуществом?"
Пожалуй, из всего увиденного Яннисом в нынешнюю ночь, это было единственное, что вызывало хоть какие-то подозрения. Вначале казалось, что если двигаться по стене туда и обратно, то рано или поздно увидишь странные "тени" или услышишь шорохи, которые могут означать присутствие тайных врагов. Однако - ничего. Лишь ночная тьма, дождь, мерцание огней в турецком лагере, а теперь ещё - звуки далёкой битвы и "огненная метка" напротив Харисийских ворот. Больше ничего.
Яннис уже успел подумать, что ради этого не стоило делать то, что сделал он. Сбежал ото всех, ничего не сказав, и из-за него отец, мать и все домочадцы проведут ночь в смятении. Даже воспитанницу матери, Анну, было жаль. Вдруг она и вправду влюбилась? Значит, будет плакать не меньше, чем сестра. Стало стыдно, что пришлось заставить всех так волноваться, не имея веской причины. К тому же по возвращении домой следовало ожидать сурового наказания. Отец, всегда мягкий, наверняка посчитал бы нужным высечь. И правильно.
Возвращаясь к Малому Влахернскому дворцу, Яннис уже сам не понимал, как решился ловить "ночную тень" лишь на основании смутных подозрений. На что надеялся? Он уже готов был идти и "сдаться" венецианцам, дежурившим в башне у дворца, когда увидел почти прямо перед собой, за зубцами стены, некий слабый отсвет. Как будто с внешней стороны стены, где-то у подножия развели костёр. Мальчик подошёл и посмотрел вниз. У подножия горел факел, воткнутый в землю неизвестно для чего. Не такой большой, как возле Харисийских ворот, но яркий. Из-за дождя он чуть дымил.
Кажется, отсвета не было раньше, когда Яннис бежал по стене в противоположную сторону. А в остальном - всё как прежде. Стена близ дворца оставалась пустой, ни одного движения и ни одного огня.
И вдруг Яннисом овладело такое же чувство, как минувшим днём: когда ты совершенно уверен в своей правоте, но понимаешь, что для других твои доводы весят мало. На сей раз это касалось не записки на стреле. Это касалось подземного хода, показанного Павлом Миноттосом. Яннис был совершенно уверен, что тайный ход сейчас открыт. "Ночная тень", которую он пытался выследить, открыла этот ход, причём обе двери, а затем подала знак турецким воинам, сидевшим в засаде неподалёку. Поставила факел, чтобы они знали, что ход открыт, и легко его нашли! Для чего ещё мог понадобиться этот огонь? Для чего? Что ещё он мог означать, если не это?
Если бы сами венецианцы вышли за стену по подземному ходу, им бы не понадобилось ставить факел, чтобы найти дорогу обратно. Они ведь прекрасно знали, что ход находится в самом углу стены. Если знать, то можно найти даже на ощупь. Факел мог понадобиться только врагам! А может, "огненная метка" у Харисийских ворот тоже была с этим связана?
Мальчик, уже не заботясь о том, увидят его венецианцы из башни или нет, добежал по стене до дворца, спустился во двор и кинулся к крыльцу. На первом этаже в высоких арочных окнах был виден неяркий свет. Вход во дворец оказался не заперт. Внутри при свете тусклого фонаря сидели полтора десятка человек и пережидали дождь. Они с удивлением воззрились на неизвестно откуда появившегося мальчика, который спросил:
- Где Павел Миноттос?
Венецианцы удивились ещё больше и потеряли дар речи, а опомнились только тогда, когда Яннис, не дожидаясь ответа, ринулся в подвал. За спиной послышались шаги и окрик - явно с требованием остановиться, но мальчик и не подумал это сделать, нырнул в темноту, в которую уводила каменная лестница.
Спускаясь, он прислушивался к каждому шороху впереди, ведь "ночная тень" могла находиться здесь, прятаться за винными бочками или ещё где-то поблизости. Однако очень трудно было отличить эти звуки от тех шумов, которые были за спиной. Очевидно, венецианцы искали, чем посветить, чтобы не ловить мальчика в темноте, ведь фонаря, который у них был, казалось явно недостаточно.
Дверь, с которой начинался подземный ход, удалось найти без труда - по запаху сырости. Яннис даже не удивился, что она оказалась открыта, но затем сердце бешено заколотилось от осознания важности момента: "Как правильно поступить? Если пойду и скажу венецианцам, что ход открыт, они вряд ли поймут, а если даже поймут, то могут не поверить и упустят время. Если я закрою дверь и побегу обратно, враги могут выбить дверь, пока я буду убеждать венецианцев. Но если я пройду по проходу, заберу факел и закрою ещё и ту, вторую дверь, а затем скажу венецианцам, мне тоже могут не поверить, но это будет уже не так важно".
Он двинулся по ступенькам в темноту. В таком узком ходе получалось передвигаться даже без света, просто опираясь руками о стены. С каждым шагом сердце колотилось всё больше. Казалось, что это дурное сновидение. Яннис сам не мог понять, как по цепочке догадок вышел к тому, чтобы почти застать "ночную тень" на месте преступления. Такое только во сне бывает, а наяву - никогда. Наяву всегда оказываются правы люди, умудрённые опытом, а не мальчики.
"А если это венецианцы вышли за стену? Вдруг им всё же нужен факел, чтобы найти дорогу назад? Они вышли, а я закрою им ход обратно и буду дураком в глазах всех?" - эта мысль заставляла шаги замедляться. Яннис торопился добраться до второй двери и в то же время медлил, а ведь каждое мгновение было на счету. Если турки сидели в засаде недалеко от стен, то им требовалось не так много времени, чтобы перебраться через ров. В последние недели ров обмелел, потому что водой из него пришлось затопить подкопы, которые враг делал под оборонительными стенами. А через обмелевший ров можно перебраться с помощью обычной лестницы. Это недолго, если никто не мешает, а дальше остаётся пролезть в "нору", то есть в подземный ход.
Яннис считал, что добежал до дворца, спустился во внутренний двор и попал в подвал довольно быстро. Но оказался ли быстрее, чем турки, преодолевавшие ров? Или ход открыли всё же венецианцы, зачем-то вышедшие за стену?
Сомнения развеялись, когда впереди показался свет факела. Прозвучало несколько отрывистых фраз, и Яннис, даже не зная турецкого языка, понял, что это именно турецкий. "Поздно, - промелькнуло в голове. - Ход уже не закроешь". А затем кто-то из турок что-то крикнул, и Яннис понял, что замечен. Следовало развернуться и бежать со всех ног, пока не схватили.
Мальчик хотел закрыть за собой дверь - ту, что запирала подземный ход со стороны подвала, - и даже захлопнул её, но засов куда-то пропал, а искать было некогда: враги гнались по пятам. Впереди тоже показались факелы - их держали венецианцы, наконец спустившиеся в подвал вслед за Яннисом. Яннис крикнул, что было сил:
- Беда! Турки здесь! Турки!
* * *
Тодорис, стоя на осыпающейся баррикаде, а точнее - на краю прохода, появившегося в ней после выстрела турецкой пушки, в ужасе смотрел, как плотная толпа турецких воинов, которые чуть ли не толкались локтями, стремится в этот проход. Казалось, турки даже не собираются сражаться, а просто втискиваются в пространство между баррикадой и Большой оборонительной стеной. Только что их протиснулся десяток, а теперь уже - полсотни, сотня... Но ещё до того, как число врагов с узком пространстве достигло сотни, Джустиниани крикнул своим людям:
- Каждый десятый - за мной! Не пускать врага в брешь! - а затем спрыгнул с баррикады, чтобы встретиться с турками лицом к лицу.
Толпа врагов была по-прежнему очень плотной. Они не имели места даже для того, чтобы как следует размахнуться для удара саблей, а предводитель генуэзцев, к которому в первые мгновения присоединилось лишь несколько латников, мог делать широкие махи.
Как же удачно сложилось, что Джустиниани был великаном и мог одной рукой держать тяжёлый меч, который в полтора раза длиннее, чем любая турецкая сабля. И таким же удачным стечением обстоятельств являлось то, что враги были в кольчугах, защищавших только верхнюю часть тела. В неверном свете факелов, освещавших место действия, казалось, что генуэзец просто косит турок, как высокую траву, а те, скованные собственной численностью, ничего не могут сделать в ответ. Они падали ему под ноги. А Джустиниани, быстро добивая их и переступая через тела, шёл дальше, снова отводил руку с мечом назад для широкого маха и продолжал косить.
Даже в таком выигрышном положении генуэзцу не помешал бы щит, но тут Тодорис вспомнил, что Джустиниани ранен, а рана влияла на подвижность левой руки. Судя по всему, генуэзец не был уверен, что, взяв щит, сможет его удержать, поэтому действовал только правой рукой, а левой почти не двигал и старался встать к врагу боком, то есть отводил левое плечо назад, чтобы оно даже случайно не пострадало.
Именно это наблюдение заставило Тодориса тоже спрыгнуть с баррикады и занять место слева от генуэзца. Джустиниани косил турок, а Тодорис служил ему щитом, чтобы никто из врагов не зашёл с левой, уязвимой, стороны. Генуэзец благодарно кивнул и продолжил свою работу.
Турки, понимая, что под тяжёлым мечом великана им можно только умереть, непроизвольно пятились, но пятиться было особо некуда. Пути назад не было. Проходя через проход в баррикаде, поток турок почти сразу упирался в Большую стену. Потому поворачивал направо или налево, но теперь их и справа, и слева теснили генуэзцы. А в проход меж тем стремились всё новые турецкие воины, напирая на своих со спины.
Протиснулось, наверное, человек триста. Сгрудились между баррикадой и Большой стеной, как овцы в загоне. И позволяли себя истреблять, поэтому Тодорис перестал пугаться их численности. "Справимся", - думал он, вместе с Джустиниани и другими генуэзцами напирая на турецкую толпу.
Уверенности прибавляли и лучники, которые, как и во время предыдущей атаки, стояли на Большой стене и посылали во врагов стрелы. Враг в шлеме и кольчуге не очень уязвим, но если враги собрались в плотную толпу, то лучник, стреляя наугад, почти наверняка попадает в лицо или в шею.
Когда все турки были истреблены или вытеснены за баррикаду через ту же брешь, через которую вошли, часть нападающих и часть обороняющихся молча встали друг напротив друга. Занимался рассвет, сделалось светлее, поэтому даже без факелов было видно, что боевой пыл у турок поугас. Они угрюмо смотрели на латников-генуэзцев, стоявших с окровавленными мечами буквально в нескольких шагах перед ними, но никто не решался броситься вперёд, чтобы напороться на эти мечи.
Остальные воины Джустиниани, которые в это время продолжали стоять наверху баррикады и сдерживали других нападавших, по-прежнему подобных бушующему морю, тоже не подвели - бурлящей воде не удалось перелиться за дамбу. А затем море начало медленно отступать, повинуясь отрывистым приказам турецких начальников, поэтому Тодорис позволил себе спросить у Джустиниани, устало опиравшегося на меч:
- Это была вторая волна?
- Да.
- Значит, у нас есть полчаса на отдых перед тем, как нахлынет третья?
Джустиниани не спешил отвечать. Казалось, он слишком устал, чтобы разговаривать, или задумался о чём-то своём, но в следующее мгновение воспрянул, напряжённо прислушиваясь. Только сейчас Тодорис обратил внимание, что колокола в Городе по-прежнему звонят, но генуэзца насторожили не эти отдалённые звуки.
- Все в укрытие! Прочь с баррикады! - вдруг крикнул он, поспешно уходя из прохода, пробитого турецкой пушкой. Прислонившись спиной к деревянным кольям, подпиравшим мешки с землёй, генуэзец посмотрел вверх. А в следующее мгновение с неба обрушился дождь стрел.
Генуэзцы слышали приказ. Их не пришлось дважды просить, поэтому они успели спрятаться. И те воины, которыми командовал василевс, тоже должны были успеть, видя, как поспешно прячутся люди Джустиниани. Тодорис, тоже прислонившись спиной к кольям и видя, как в землю почти прямо перед ним втыкаются всё новые и новые стрелы, очень надеялся, что его соотечественники успели.
- Враги мстят за своё поражение, - сказал предводитель генуэзцев, подбирая у себя под ногами красный турецкий тюрбан, ещё вполне чистый, и вытирая концом этого тюрбана свой окровавленный меч, чтобы затем убрать в ножны. - Они очень злы.
Будто в подтверждение этих слов в баррикаду с внешней стороны начали ударяться каменные ядра мелких пушек. Некоторые ядра свистели над баррикадой, попадали в Большую стену и рикошетом летели в тех, кто подобно Джустиниани и Тодорису стоял, прислонившись спиной к кольям.
Послышались проклятия. Как видно, в кого-то попало, но если человек имеет силы ругаться, значит, легко отделался. И всё же следовало тревожиться. Судя про траектории полёта стрел и ядер, стреляли не издалека, как прежде, а с совсем близкого расстояния. Это означало, что защитники, прячась за баррикадой, могут пропустить момент новой атаки и не успеть отразить её. Эта опасность была особенно велика для ромеев, которые не так быстро исполняли приказы начальников, как вымуштрованные генуэзцы, возглавляемые Джустиниани. Тодорис уже давно заметил, что у генуэзцев между приказом и исполнением проходило очень мало времени, даже с учётом того, что приказ надо было успеть передать по цепочке. А вот войска василевса, даже самые обученные, часто проявляли медлительность, и это могло стать для них роковым.
Наверное, о чём-то подобном думал и Джустиниани, поскольку он, двигаясь боком вдоль баррикады, направился в сторону ромейских позиций, где должен был находиться василевс.
Тодорис, как обычно, двинулся следом и увидел, что на позициях, за которые отвечал василевс, всё обстоит не слишком хорошо. Многие воины оказались ранены стрелами, и пусть почти все раны были не тяжёлые, но даже в этом случае боец становился уже не таким стойким.
Василевс выглядел встревоженным и начал поддаваться унынию. Сидя за столом под деревянным навесом, предназначенным для того, чтобы проводить под ним собрания военачальников, он уронил голову на руки и невидящим взором смотрел на карту укреплений, лежащую перед ним и освещённую несколькими свечами, уже почти бесполезными, потому что ночная тьма всё больше рассеивалась. Рядом с василевсом была только личная охрана. Остальных приближённых он, судя по всему, отослал от себя - отправил проверять, сколько человек ранено.
- Если бы знать, что всё так обернётся, - сетовал василевс, - мы бы тщательнее восстановили укрепления. Если бы знать...
- Я с самого начала сказал, что от того, насколько мы укрепим Малую стену и баррикаду, зависит исход битвы, - отвечал Джустиниани. - Мы сделали всё, что могли. Ведь так?
Тодорису показалось, что в этом вопросе есть ирония, но возможно, что это только показалось.
- Если бы знать, - повторял василевс. - Нас с самого начала преследовали несчастья. Если бы тот пушечный мастер не убежал от нас к туркам и не отлил для них пушки...
- Если бы не этот, так другой, - уже без всякого намёка на иронию возражал предводитель генуэзцев. - Пушки в любом случае появились бы.
- А если бы нам удалось сжечь турецкий флот, то к нам по морю прибыла бы помощь от братьев-христиан, - продолжал сокрушаться василевс.
- Турки построили бы новые суда. Или наняли бы. Не погнушались бы нанять даже пиратов.
- Неужели нам всем суждено погибнуть здесь? - тихо спрашивал василевс.
- Если мы будем продолжать верить в свою победу и в то, что Бог нам помогает, то выстоим, - сказал Джустиниани, но во время беседы постоянно прислушивался к чему-то. В Городе продолжали звонить колокола, но генуэзец, судя по всему, прислушивался не к ним, а к тому, что делается совсем близко - за баррикадой на турецкой стороне: к грохоту малых пушек и свисту стрел.
- Не всё от нас зависит, - сказал он, - но то, что зависит от нас, мы стараемся делать и неплохо справляемся, если до сих пор живы.
- Брат мой, останься здесь, - попросил василевс, тяжело вставая, а затем положил руку Джустиниани на плечо. - Будем сражаться бок о бок. Твоё присутствие укрепляет мой дух и мою веру.
- Я не могу оставить своих людей без надзора, - ответил предводитель генуэзцев, - но я буду неподалёку.
Дождь из стрел прекратился, гром пушек тоже постепенно стих, и вдруг с турецкой стороны баррикады раздался дружный и яростный рёв тысяч глоток. Казалось, этот звук издают не люди, а дикие звери. Турки ринулись в новый, третий по счёту штурм, в решающую схватку, поэтому Джустиниани поспешил взобраться на баррикаду, чтобы отдать новое указание своим людям. Добежать до них он бы не успел, но они могли увидеть и услышать своего командира, ведь позиция генуэзцев находилась по соседству с позициями ромеев. Василевс лишь на полшага отстал от него, чтобы призвать к бою своих людей.
Небо всё больше светлело, но никто не знал, каким будет наступающий день.
* * *
"Если выстоим, то победим. Третья волна - последняя", - повторял себе Тодорис, и это придавало ему сил в битве. Великий Турок на этот раз действительно бросил в бой лучших. Ещё издали их можно было узнать по особым головным уборам. Это был не тюрбан, а высокий белый колпак, конец которого свешивался на спину. Похоже, что надевался он поверх шлема и потому держал форму. Воины, которые носили такое, назывались янычарами* - особая пехота в турецком войске, обученная тщательнее всех остальных. Доспехи и вооружение тоже были лучшими.
Помнится, первая волна нападавших использовала стрелы, копья и пращи, потому что владела этим оружием лучше всего. Вторая предпочла сабли по той же причине. А эти новые воины использовали всё: сабли, алебарды, дубинки, копья, луки, пращи и не только. Если прежде, сражаясь наверху баррикады, Тодорису следовало опасаться только вражеского клинка или копья, то теперь ни в чём не было уверенности. Исход боя зависел от чистого везения, ведь если ты победил в схватке с обладателем сабли, это не означало, что в следующее мгновение тебе в лицо не прилетит камень.
Доспехи у янычар были отличные: меч почти не брал их, поэтому казалось правильнее не пытаться проверять своё искусство владения мечом, а просто столкнуть противника с баррикады, надеясь что тот при падении сам напорется на что-нибудь или хотя бы подвернёт ногу.
С высоты своих укреплений защитники хорошо видели, что те враги, которые находились в задних рядах, то и дело поднимали луки, а многие стреляли из ручных бомбард**, так что над турецкими головами гуляли облачка белого дыма, а к тому времени, как одни облачка рассеивались, появлялись новые.
_____________
* Янычары - воины из числа пленных христианских детей, обращённых в ислам и воспитанных по особой системе. Постоянно жили в казармах близ дворца и получали жалование от султана. Использовались для охраны султана во время сражений, а также для особых задач.
** Ручная бомбарда - очень маленькая пушка, предназначенная для стрельбы на весу. Предшественница ручного огнестрельного оружия.
_____________
Снаряды из бомбард были куда страшнее, чем камни из пращей. Камень из пращи зачастую просто отскакивал от доспеха или заставлял от боли согнуться пополам, а снаряд из бомбарды сбивал с ног, пробивал даже самые крепкие доспехи, буквально дырявил тело, ломал кости. И чем меньше был снаряд, попавший в тебя, тем хуже.
Тодорис раньше лишь слышал об этом, а теперь видел, как справа и слева от него в строю защитников, стоявших наверху баррикады, исчезали люди. Они с тихим криком падали куда-то назад, в пространство между баррикадой и Большой стеной, хотя, казалось бы, ничего не произошло.
Почему всех защитников не посбивали смертоносные выстрелы? Почему не достали турецкие клинки? Почему янычары, полные сил и жаждавшие битвы, не могли победить уставших защитников? Почему защитники, сражавшиеся уже около пяти часов почти без перерыва, всё ещё сдерживали турецкий натиск?
"На всё воля Божья", - теперь эта фраза приобрела для Тодориса особый, глубокий смысл. Юноша чувствовал, что от людей уже действительно ничего не зависит. Он уже не думал, что станет причиной поражения, если вдруг допустит, чтобы хоть один враг, карабкавшийся по штурмовым лестницам, утвердился на баррикаде. Турки напирали, слабели, снова напирали, снова слабели, а Тодорис уже не задавался вопросом, насколько устал. Просто радовался, что руки и ноги ещё подчиняется, а особенно радовался, если удавалось в очередной схватке добыть себе хоть несколько мгновений отдыха.
Небо всё больше светлело, и Тодорис, иногда взглядывая вверх, говорил себе: "Скоро всё кончится. Скоро". А чем именно кончится, это зависело от Бога - не от людей. Господь должен был принять решение и принял.
Поначалу Тодорис даже не заметил, что случилось. Среди криков, звона, скрежета, грохота было трудно замечать что-то кроме того, что находится прямо у тебя перед глазами. Просто появилось ощущение, что где-то за спиной справа начался переполох.
Если бы Тодорис полагал, что ещё может на что-то повлиять, то остался бы на баррикаде. Но теперь он не верил в собственную значимость, поэтому, толкнув вниз очередного турка, отступил на три шага и позволил другим защитникам сомкнуть строй. Теперь можно было посмотреть туда, где происходил переполох, и стало видно, что несколько воинов генуэзцев суетились вокруг кого-то, лежащего на земле между баррикадой и Большой стеной, а когда Тодорис спустился с баррикады, то понял - там лежит Джустиниани!
Один из генуэзцев расстегнул кирасу командира с правой стороны, потому что справа в металле зияло небольшое круглое отверстие, из которого выливалась кровь. Генуэзец подложил под кирасу взятый где-то кусок ткани и снова начал застёгивать, чтобы придавить ткань и таким образом остановить кровотечение. Когда он возился с застёжкой, то было видно, что руки все перепачканы кровью и, значит, кровотечение сильное.
- Позови василевса, - прохрипел Джустиниани, увидев Тодориса.
Юноша, вспомнив, что он в первую очередь связной, поспешно отправился к василевсу, но не стал заранее пугать - лишь сказал, что дело очень важное и касается генуэзцев.
Увидев Джустиниани, василевс переменился в лице и, встав на колени рядом с лежащим, взволнованно спросил:
- Брат мой, у тебя остались силы? Ты можешь встать?
Джустиниани с помощью подчинённых честно попытался приподняться и хотя бы сесть, но тут же со стоном повалился обратно на землю:
- Нет.
Тодорису почему-то показалось, что предводитель генуэзцев сделал это не столько для того, чтобы проверить своё состояние, сколько для того, чтобы сделать своё обращение к василевсу более весомым:
- Я прошу, - хрипло произнёс Джустиниани, - позволить мне покинуть место битвы. Пусть ненадолго откроются Пятые военные ворота, чтобы мои люди вынесли меня.
Василевс заволновался ещё больше, крепко сжал руку раненого:
- Нет, нет, только не сейчас. Прошу тебя, брат мой, потерпи. Конец битвы близок. Останься, чтобы воодушевлять людей. Одно твоё присутствие уже много значит. Без тебя твои люди уже не будут сражаться так, как они сражаются в твоём присутствии.
- Мой вид не может никого воодушевить, - ответил Джустиниани. - Я больше ничего не могу сделать.
- Как же так! Почему? - сокрушался василевс. - Отчего эта рана? От бомбарды? Как Господь допустил, чтобы попали именно в тебя? Ведь ты так нужен нам, брат!
"Возможно, если б у нас были мантелеты, - вдруг подумал Тодорис, - такого бы не случилось. Мантелеты были бы, если б портовые грузчики не отказались принести их на стены. А грузчики не посмели бы отказаться, если б василевс настоял. Но он не имел сил настаивать, потому что каждый день улаживал споры между защитниками Города. И Джустиниани мог бы настоять, если б не устал спорить со всеми и доказывать, что защитники Города должны помогать друг другу. В крайнем случае кто-то из свиты василевса мог бы раскошелиться и заплатить грузчикам ради общего блага... Если бы..."
- Такова воля Божья, - спокойно сказал генуэзец и так же спокойно продолжал, как если бы у него уже не осталось сил на чувства: - Прикажи, чтобы открылись ворота. Пусть меня отнесут в мой лагерь, и там меня осмотрит мой лекарь. Ты же не оставишь меня здесь умирать после всего, что я сделал для Города? Ты не вправе требовать от меня больше, чем я уже совершил.
Василевс судорожно вздохнул и заплакал. Даже не стесняясь своей свиты, которая уже успела собраться вокруг, он беззвучно лил слёзы. Наверное, свита подумала: "Неужели это конец?" Но василевс нашёл в себе силы подняться с колен и чуть дрогнувшим голосом произнёс:
- Пусть нашему брату Джустиниани отдадут ключи от Пятых военных ворот. Его бой закончен, а наш - ещё нет.
Тодорис не знал, следовать ли за удаляющимся василевсом. Наверное, было достаточно, что вслед за ним и свитой отправились двое генуэзцев, чтобы получить обещанные ключи, хранившиеся где-то в особом месте.
Тогда связной посмотрел на предводителя генуэзцев, которого видел каждый день на протяжении последних двух месяцев и с которым, кажется, успел сдружиться. Друзей положено ободрять в трудную минуту, но Тодорис не решился даже подойти и пожать ему руку по примеру василевса. Откуда-то появилась уверенность, что Джустиниани не нужно выражение чувств, которые уже ничего не изменят. Генуэзец, лёжа на земле и глядя в рассветное небо, отрешился от всего земного. Не следовало вырывать его из этого состояния. Пожалуй, следовало лишь сказать: "Господь, прими душу раба Твоего".
Тодорис тоже перевёл взгляд вверх и вдруг увидел, что по Большой стене бежит мальчик. Тот самый Иоанн, сын Георгия Сфрандзиса! Мальчик, казалось, забыл, что идёт битва, потому что даже не пытался пригибаться и прятаться за зубцами. Вот он на мгновение остановился, глянул вниз, высматривая что-то между стеной и баррикадой, а затем снова пробежал пару десятков шагов и снова посмотрел вниз.
Кажется, Иоанн увидел то, что хотел, потому что опять пустился бегом, но через каждые несколько шагов поглядывал в пространство между укреплениями. Впереди Большая стена была частично разрушена, но мальчик даже не остановился, а продолжил бег по краю обвалившейся кладки, как по лестнице, вдруг оступился, упал на спину, продолжая движение вниз, приземлился ногами на кучу камней, чудом ничего себе не подвернув, и ринулся к Джустиниани.
Тот закрыл глаза и, наверное, пребывал в забытьи, поэтому не обратил внимания даже своего любимца, которого называл Джованни. И тогда сын Сфрандзиса, растерянно оглянувшись, приступил к Тодорису, хоть и знал, что перед ним зять Луки Нотараса:
- Он... - Иоанн запнулся, - Юстинанис сильно ранен?
- Очень сильно, - ответил Тодорис. - Его сейчас унесут через ворота и тебе лучше воспользоваться этим и тоже покинуть место битвы.
- Но... кто же тогда нам поможет?
- Боюсь, что никто. Теперь у нас есть только мы сами.
- Но... - Иоанн указал рукой на север, - там турки! Они проникли на стену возле Малого Влахернского дворца. Они подняли зелёное знамя. Миноттос не смог их прогнать. Он позвал других венецианцев, которые были рядом. Трёх братьев, которые охраняли часть стены у моря...
- Братьев Боккиарди? - спросил Тодорис.
Сын Сфрандзиса на мгновение задумался:
- Да, - и продолжал: - Они явились со многими своими людьми, на конях, хорошо вооружённые, но тоже ничего не смогли сделать. Только Юстинанис может помочь, а он... - Мальчик оглянулся и молча наблюдал, как генуэзцы укладывают своего командира на носилки, только что сделанные из нескольких копий и нескольких плащей.
- Иди с ним за стену, - сказал Тодорис, ободряюще похлопав Иоанна по плечу. - Помощи не будет. Либо венецианцы справятся сами, либо нет.
- Может быть, сказать василевсу? - предложил мальчик.
- Не надо. - Тодорис покачал головой. - Василевса эта новость огорчит, а помочь он ничем не сможет. У него нет лишних людей.
Иоанн как будто не верил, но спорить не решился. Послушно встал рядом с носилками Джустиниани, пристально глядя в его лицо, будто ожидая, что тот выйдет из забытья.
Как видно, генуэзец почувствовал, когда его подняли над землёй и понесли. Он открыл глаза и произнёс:
- Джованни? Что ты здесь делаешь?
Иоанн торопливо рассказал ему то же самое, что несколько минут назад рассказывал Тодорису, а Тодорис, глядя на это, мысленно вопрошал: "Зачем? Своей новостью ты надеешься заставить его встать?"
Тем временем пришли генуэзцы с ключами от ворот. Джустиниани жестом подозвал одного из двоих, велел склониться и что-то прошептал на ухо. Лицо подчинённого осталось невозмутимым, но он тут же взобрался на баррикаду, где по-прежнему сражались другие генуэзцы, и начал передавать каждому пятому некий приказ, а те в свою очередь передавали его остальным своим товарищам.
Приказ, который передаётся шёпотом или вполголоса, мог быть только один: "По сигналу отходим". Никто пока не покидал позиций, но Тодорис ясно видел, как менялось поведение людей. Они ждали, пока носилки доберутся до Пятых военных ворот и ворота окажутся открыты. Если Джустиниани, получив рану, ещё раздумывал, отзывать ли своих людей со стен, то после того, что услышал от Иоанна, решил окончательно.
"Городу уже не помочь, но я ещё могу спастись сам", - сказал себе Тодорис.
* * *
Яннис брёл рядом с носилками и едва сдерживал слёзы. Юстинианис, такой сильный и несокрушимый, теперь был так слаб, что даже не мог идти. Как так могло случиться? Это могло случиться с кем угодно, но только не с Юстинианисом. Этот человек был как святой Георгий в сияющих доспехах или как ангел из небесного воинства. Им ничего не страшно, потому что силу им даёт Бог. Но Он же и отбирает. Бог прислал Юстинианиса на помощь Городу. А теперь решил забрать обратно? Почему? Чем Город так сильно прогневал Бога?
Мальчик слышал, как Юстинианис отдал одному из своих людей некий приказ, но генуэзцы говорили на своём языке, а Яннис хоть и успел выучить множество слов, понимал далеко не всё. Мальчику хотелось попросить разъяснений, но предводитель генуэзцев был так слаб, что, конечно, не следовало отнимать у него последние силы расспросами.
Яннис взял генуэзца за руку и сжал, будто хотел поделиться с ним своей силой:
- Всё будет хорошо. Тебе станет лучше через несколько дней.
- Не станет, - покачал головой Юстинианис.
- Станет, - нарочито уверенно произнёс Яннис. - В прошлый раз тебя ранили, а ты следующим утром ходил по стене, как если бы ничего не случилось. Ты очень сильный. Ты выздоровеешь.
- Нет, - генуэзец снова покачал головой. - За много лет я бывал ранен не единожды. Я знаю, как это ощущается. Теперь всё не так. Я умираю.
- Ты не должен так говорить! - воскликнул Яннис. - Потому что ты не можешь знать!
Юстинианис ничего не ответил и принялся смотреть куда-то вверх, на утренние небеса. У него было такое отрешённое лицо, как будто он уже почти там, поэтому Яннис невольно отпустил руку, которую только что сжимал. Он хотел пристроить её на краю носилок, но та соскользнула и теперь безвольно свисала, почти касаясь земли.
Оставшийся до ворот путь прошёл в молчании. Затем ворота открылись, за ними показался лагерь. Юстинианиса понесли к его палатке, навстречу уже бежал его личный врач.
Яннис хотел послушать, что этот лекарь скажет после осмотра, но невольно обратил внимание, что мимо бегут десятки и десятки латников, которые спешно сворачивают лагерь. Вернее, они просто забегали в палатки, а через несколько минут выбирались с мешком. Если полог над входом был поднят, то позволял увидеть, как воины собирают в мешок самое необходимое, а всё прочее оставляют.
Это было красноречивее слов. Юстинианис покинул место битвы, и его люди тоже не остались. Сейчас они спешно собирали вещи и строились на дороге, ведущей на север, к портам, где по-прежнему стояли два больших корабля, на которых генуэзцы приплыли.
Лекарь хотел снять с Юстинианиса кирасу и осмотреть рану, но предводитель генуэзцев остановил, произнеся что-то вроде:
- Нет времени. Займёшься этим на корабле.
Яннис уже не мог сдерживать слёз и с упрёком бросил генуэзцу:
- Почему ты оставляешь нас туркам? Почему? Ты столько сделал, а теперь бросаешь дело?
- Это дело безнадёжное, - тихо ответил Юстинианис. - Стены падают под напором врага, а я уже не могу это остановить.
- Но ты мог бы остаться! - возразил Яннис, и теперь слёзы высохли, а кулаки непроизвольно сжались. - Тогда твои люди тоже остались бы и... А вдруг мы бы выстояли?
- Я не могу обречь своих людей на ту же участь, которая постигла меня, - ответил генуэзец. - Я не заставлю их умирать за безнадёжное дело. Надеюсь, моя смерть искупит мои грехи. Но мои люди вовсе не так грешны перед Богом, как я, и им умирать незачем. Это нужно только мне.
Яннису вдруг вспомнился давний разговор с Яковом. Яков тогда пересказывал слова своего отца: "Юстинианис наверняка совершил много грехов и решил их искупить на войне с турками", но Яннису даже теперь в это верить не хотелось. Какие грехи? Юстинианис - ангел, посланный Богом для защиты Города, а у ангелов не может быть грехов! Конечно, Юстинианис прожил уже довольно долгую жизнь и много воевал, а на войне случается всякое, но такой человек просто не мог поступать неправильно. Наверняка он был совсем не виноват в том, в чём считал себя виновным! Но сейчас не было времени убеждать Юстинианиса в этом. Яннис не мог убедить генуэзца даже в том, что рана может быть не смертельной.
- Ты не можешь точно знать, что умрёшь! Тебя даже лекарь не осмотрел! - продолжал возражать Яннис.
Собеседник опять не спорил, а лишь глянул вверх, на небо, но через несколько мгновений снова вернулся к мирскому:
- Джованни, я не могу спасти Город, но могу спасти тебя. Если ты пойдёшь со мной на корабль, то я обещаю тебе, что ты не погибнешь и не попадёшь в плен.
Яннис хотел согласиться, пусть даже светлый образ Юстинианиса немного померк в его глазах, но затем вспомнились отец, мать и другие родные, которых пришлось покинуть вчера, ничего им не сказав. Яннис рассчитывал, что встретится с ними сегодня, но если уйти на корабль, то подать весть о себе получится очень нескоро. "Они решат, что я умер", - подумал мальчик.
- Ты должен решить сейчас, - поторопил генуэзец. - Времени нет.
- Но как же тогда отец, мать, моя сестра и... и Анна? - с сомнением произнёс Яннис. - Мы можем взять их с собой?
- Где они теперь? - спросил Юстинианис.
- Отец - не знаю. А остальные - наверное, дома. Или в церкви. Точно не знаю.
- Ты не успеешь их найти.
- Тогда я не пойду на корабль, - решительно сказал Яннис. - Я останусь в Городе и найду их.
- Я бы так же поступил на твоём месте, - вздохнул генуэзец. - Прости меня за то, что не могу спасти Город. Прости за то, что не могу спасти твою семью. Я бы хотел. Я за этим к вам и прибыл, но, как оказалось, не могу.
Яннис снова почувствовал, что плачет. Теперь он готов был всё простить и был бы бесконечно рад, если бы Юстинианис обманулся в своих предчувствиях и не умер. Казалось, если Город захватят, это не так уж страшно. Пусть этот человек выздоровеет, а затем снова приплывёт на своих кораблях и отвоюет Город обратно. Он смог бы! Обязательно смог бы! Слова застряли в горле, поэтому Яннис снова взял собеседника за руку, и на этот раз она не показалась совсем безжизненной, потому что ответила лёгким пожатием.
- Знаешь, - сказал генуэзец, - мне было чуть больше лет, чем тебе, когда я отправился в свой первый поход. Возможно, тебя ждёт большое будущее, и твоя жизнь только начинается. Ты хороший мальчик, Джованни. Прощай.
Сбылся сон того ребёнка, которого Яннис видел вчера утром: ангел покинул свой пост. А ночная тень, кто бы она ни была, победила.
Часть III
Счастливая звезда Заганоса-паши
В иссиня-чёрном небе виднелся серпик нарастающей луны. Турецкая столица* давно погрузилась в сон, огни в окнах погасли, двери и ставни закрылись. Но одна из улиц, примыкавших к базарной площади, могла показаться весьма оживлённой для такого позднего часа.
_____________
* В тот период столицей был город Эдирне.
_____________
Окна чайханы, расположенной ближе к середине улицы, продолжали светиться. В щель закрытых двустворчатых дверей тоже пробивался свет. Изнутри доносился гомон и музыка, а иногда двери всё же открывались, и наружу выходило двое или даже несколько человек, чтобы постоять в тишине, освежить голову ночной прохладой, а затем снова скрыться внутри заведения.
Эти люди, переговариваясь меж собой, с любопытством поглядывали на небольшие крытые носилки, стоявшие чуть в отдалении на противоположной стороне улицы и окружённые многочисленной охраной. Неподвижные охранники с суровыми лицами все были одеты в одинаковый дорогой металлический доспех, одним своим видом показывая, что носилки принадлежат важной особе. Но кому? И почему эта важная особа решила отправиться на прогулку не верхом, как обычно делали придворные, а в носилках? Может, это был вовсе не мужчина, а женщина? Но что достойной женщине делать ночью на улице?
Даже если бы кто-то из любопытных заглянул в носилки, то вряд ли понял бы, кто перед ним. Он бы увидел худощавую фигуру в чёрном длиннополом кафтане и небольшом бордовом тюрбане.
Край тюрбана, который мог бы свободно спадать на плечо, прятал лицо, оставляя видными только глаза, подведённые чёрной краской, а руки скрывались под перчатками из тонкой чёрной кожи. Всё, что позволяло опознать таинственную особу, оказалось скрыто, поэтому сходу сложно было сказать, мужчина это или женщина.
Впрочем, ни первый, ни второй ответ не был правильным. Тот, кто сидел в носилках, не имел право называться ни мужчиной, ни женщиной. Для него существовало особое слово - "евнух". Таких при турецком дворе, а также в домах турецких вельмож, служило достаточно. Мало кто отличал их по лицам и по именам, но этого отличали. Как не знать Шехабеддина-пашу, начальника белых евнухов, то есть личных слуг султана! Вот, почему Шехабеддину-паше имело смысл прятать лицо.
Сейчас евнух сидел в носилках и спокойно ждал, нисколько не сомневаясь, что ночное путешествие принесёт пользу. Пусть он не входил в чайхану, но мог отлично представить, что там сейчас происходит. Доверенный человек, которого Шехабеддин-паша называл "моя верная тень", докладывал о своих действиях весьма подробно, поэтому евнух сейчас мысленно видел большую комнату, освещённую тусклым светом масляных ламп и наполненную дымом кальянов.
Вот на тюфяках и подушках сидят люди. Кто-то - одной большой компанией, а кто-то - лишь в компании приятеля. Они курят, ведут неспешные разговоры и смеются, потягивают вино из пиал, как если бы пили чай. Возле одной из стен расположились музыканты, которые наигрывают что-то однообразное, но достаточно весёлое, чтобы гостям было приятно. А вон там, в дальнем углу никто не думает ни о кальянах, ни о вине, ни о музыке. Там совсем другие развлечения - идёт игра в кости. Делаются денежные ставки, весьма высокие. И некоторые игроки проиграют всё, что есть в кошельке.
Тот, кто обладает разумом, в такую игру играть не станет, так что если бы кто-то из слуг Шехабеддина-паши пристрастился к ней, то потерял бы место, однако Аллаху было угодно, чтобы к игре в кости пристрастился секретарь Халила-паши, великого визира.
Тень Шехабеддина-паши, исполняя поручение своего господина, уже давно ходила по чайханам возле базара. Она уверяла, что секретарь Халила-паши проиграл много во всех подобных заведениях города.
Также удалось узнать, что у игрока уже есть серьёзные долги. Никто из ростовщиков ему денег больше не давал. Товарищи по игре - тем более. А просить у кого-то из родственников или других достойных людей, которые не знали о тайном пристрастии, означало потерять доброе имя и в итоге лишиться должности, ведь Халил-паша - совсем не глупый человек - тоже прогнал бы от себя слугу-игрока.
Секретарю Халила-паши пришлось продать ценные вещи, которые у него были. Но ничего ценного уже не осталось. Лишним доказательством стало последнее наблюдение - вот уже несколько вечеров кряду игрок ходил по чайханам, но не брался за кости. Садился у стены с пиалой дешевого вина и напряжённо следил за тем, как другие ловят удачу, а когда товарищи спрашивали, отчего он в стороне, тот лишь огрызался.
Его злость казалась вполне понятной, ведь все знали, что он уже проигрался и кругом задолжал. Те самые товарищи, которые проявляли к нему участие, уже выслушали не одну слёзную просьбу о деньгах. И ничего не дали. А теперь придумали себе развлечение - участливо спрашивали, не дал ли в долг кто-то другой.
Это означало, что теперь секретарь Халила-паши обрадуется любому, кто предложит денег. Вот почему Шехабеддин-паша вместо того, чтобы спать, предпринял ночное путешествие на улицу, примыкавшую к базарной площади. Тень сообщила, что неудачливый игрок нынешним вечером обосновался в заведении именно на этой улице.
Более того - тень сейчас находилась в том же заведении и вела с секретарём Халила-паши доверительную беседу. Скоро беседе следовало закончиться, а обоим собеседникам - прийти сюда, к носилкам.
"Ах, мой дорогой Заганос, - мысленно произнёс Шехабеддин-паша. - Пусть ты не участвуешь в нынешнем деле, но если птичка попадёт в сеть, это будет наполовину твоя заслуга. Ведь это ты научил меня ловить соловьёв".
* * *
Шехабеддин-паша очень любил вспоминать те далёкие времена, когда получил свою первую серьёзную должность на турецкой службе. Его назначили начальником над албанскими землями, только-только завоёванными.
Завоевание казалось непрочным, и никто из приближённых султана не хотел туда ехать, поэтому должность досталась тому, кто не стал бы жаловаться - евнуху, ведь евнух никогда не проявляет недовольства, а просто исполняет то, что ему поручено.
И всё же Шехабеддин, получив назначение, мысленно роптал. Если бы он мог выбирать, никогда не отправился бы в далёкую дикую страну, где нет ничего, кроме гор и лесов, но великий Аллах знал то, чего не знал ничтожный евнух. Именно там Шехабеддин обрёл друга - единственного истинного друга, который у него когда-либо был и будет.
Этого друга звали Заганос. Он происходил из благородного албанского рода, но семья обеднела и жила подобно крестьянам. Зато теперь не без помощи Шехабеддина этот бедный албанец оказался почти на самой вершине власти в Турецком государстве. Заганос стал вторым визиром. Выше - только великий визир, Халил. А выше Халила только султан.
Разумеется, Шехабеддин не стремился поставить своего друга над султаном и даже не внушал мыслей о такой возможности. Мечта о том, чтобы сделаться выше султана, стала бы ошибкой. И эту ошибку уже совершил Халил. А вот Заганос ни в коем случае не должен был её совершать, зато благодаря ошибке Халила мог бы сам занять место великого визира. Так рассуждал Шехабеддин, а заодно вспоминал о тех временах, когда только подружился с Заганосом, и оба они были ещё молоды.
С годами Заганос не сильно изменился. В тёмной бороде (которую евнух считал очень красивой и тайно завидовал её владельцу) уже виднелись белые нити, но выглядел друг во многом так же, как в юности.
Помнится, Заганос всегда отличался крепким телосложением - как у зрелого мужчины, а не юноши. Крупные черты лица тоже делали его старше. Когда он был молод, мало кто мог угадать его возраст. Но стоило заговорить с этим "суровым воином", и истина проявлялась. Взгляд карих глаз - слишком открытый, а улыбка - слишком бесхитростная. Такого лица не бывает у людей, умудрённых жизненным опытом. И пусть со временем этот опыт появился, но даже теперь Заганос, если обращался к Шехабеддину, мог смотреть и улыбаться, как раньше.
Евнуху почти невозможно с кем-то подружиться. С евнухами не дружат - их используют как слуг или для развлечения, а Заганос, когда предложил дружбу, не знал, кому её предлагает. Шехабеддин честно объяснил, и Заганоса это поначалу смутило. Он спросил, одобряется ли турецким обычаем дружба мужчины с евнухом, но когда услышал, что она допустима, то успокоился и сказал, что не забирает предложение назад.
"Вот истинное благородство! - подумал тогда евнух. - Наверное, такое благородство теперь встретишь только у диких народов. А вот у народов, известных своей культурой, всё иначе. Людям, которые живут в центре мира, а не на дикой окраине, слишком хорошо известно, кто такие евнухи и как с ними обращаться. Но дикарь, который прежде никогда не видел евнуха, не станет следовать правилам, даже если ему о них рассказать".
Албанский "дикарь" Заганос обладал прекрасной способностью не обращать особого внимания на различие в статусах, даже если оно не в его пользу. К примеру, Заганоса нисколько не тяготило, что Шехабеддин, ничтожный евнух, в то же время занимал высокую должность начальника албанских земель, то есть имел право отдавать другу приказы. Временами албанец даже забывал об этом. Особенно, когда приезжал в гости в дом Шехабеддина, чтобы провести там вечер или даже пару дней.
В один из таких заездов Шехабеддин привёл друга на конюшню, показал красивую и дорогую сбрую, висевшую на ограждении денника, а затем сказал "дарю это тебе", но Заганос ответил так, как никогда не ответил бы подчинённый. Подчинённый, едва увидев вещи, быстро поклонился бы и произнёс, что очень ценит оказанную честь, а Заганос, не торопясь разглядев подарок, сказал:
- Мой друг, но ты ведь знаешь, что я беден. Мне нечем отдариться. А если всё же есть, то говори, чем.
Шехабеддин задумался на мгновение и с хитрой улыбкой ответил:
- А ведь сейчас весна. Я слышал, как соловьи поют...
- Ты хочешь соловья в клетке? - спросил друг.
- Да.
- Зачем? Ведь ты и так можешь слушать их пение.
- Хочу, чтобы соловей пел лишь для меня, - продолжал хитро улыбаться Шехабеддин.
Теперь Заганос тоже улыбнулся, но совсем бесхитростно, и ответил:
- Лучше я научу тебя ловить соловьёв. Мы поймаем их с десяток, а затем ты выберешь себе лучшего.
Шехабеддин удивился:
- Ты умеешь ловить соловьёв? Я думал, ты его мне купишь.
- Нет, я тебе его поймаю, - албанец говорил серьёзно. - Когда я был мальчишкой, то часто этим забавлялся. Ловить соловьёв - это не трудно, но нужно много терпения.
- Значит, ты часто ловил соловьёв? И поймал многих? Но зачем тебе было нужно столько птиц? Что ты с ними делал? - продолжал удивляться Шехабеддин.
- Я ловил их, затем выбирал лучшего, а остальных отпускал, - рассказывал Заганос. - Но даже когда лучший выбран, это только полдела. Чтобы он пел, его надо правильно кормить и ни в коем случае не перекармливать. Разжиревший соловей не поёт.
- О! Вот как! - Шехабеддину стало интересно и, наверное, поэтому друг повторил своё предложение:
- Так что же? Хочешь научиться ловить? У меня где-то лежит сеть для ловли. Если ты согласен, то я приглашу тебя поохотиться сразу же, как найду её и починю.
- Хорошо, научи меня, - согласился евнух. - И скажи, как правильно кормить.
- Хитрости с кормёжкой я объясню тебе позже.
Шехабеддин снова улыбнулся.
- Мой друг будет учить меня хитростям? Обычно я учу этому тебя, а не наоборот.
- Ну-ну. Я не так прост, как ты думаешь, - засмеялся Заганос, а через несколько дней Шехабеддин отправился туда, где никогда прежде не бывал - в усадьбу Заганоса, жившего почти в полном уединении.
После того, как албанские земли стали частью турецких владений, половина местной знати добровольно обратилась в ислам, и Заганос - среди них. Именно тогда он и стал зваться Заганосом, однако родня полагала, что обращение в новую веру - поспешное решение. Родители Заганоса к тому времени уже умерли, поэтому они ничего не сказали, но дядя был недоволен, да и остальные родичи - тоже. Вот почему Заганос словно остался без родни, и лишь жена, тоже приняв новую веру, была с ним.
Находясь в гостях, Шехабеддин не видел эту женщину, поскольку та спряталась, но евнух мог бы поспорить, что она издалека наблюдала за гостем, а затем сказала своему мужу:
- Так вот, из-за кого ты так часто бросаешь меня здесь одну! Ненавижу его.
Даже если так, Шехабеддина не особенно заботило женское недовольство, а вот Заганосу он постарался доставить как можно меньше хлопот своим приездом, поэтому взял с собой достаточно еды, чтобы другу не пришлось тратиться, в течение двух дней угощая гостя, его охрану и челядинцев.
Заганос был беден, но не скуп и потому, приглашая Шехабеддина, совсем не подумал о том, насколько серьёзными расходами это может обернуться - такими, что покупной соловей обошёлся бы гораздо дешевле, чем пойманный совместными усилиями.
Да, Заганос не подумал, и значит, его друг должен был подумать. А чтобы совсем избавить приглашающую сторону от хлопот, Шехабеддин отказался от предложения, чтобы друг лично привёз гостя к себе:
- Доеду, не заблужусь, - с улыбкой заверил евнух, тем более что путь был несложный: полдня езды по речной долине, окружённой горами. На пологом склоне одной из гор стояло селение, а возле селения, на том же склоне - усадьба.
Заганос жил в совсем не большом доме с белёными стенами и черепичной крышей, а само строение пряталось в глубине сада, обнесённого невысокой каменной оградой, чтобы не забредал деревенский скот.
О бедности хозяина можно было судить хотя бы по тому, что в доме находилось всего двое слуг, старик и старуха - служившие ещё родителям Заганоса. Эти слуги остались в прежней вере, турок не любили, поэтому старуха в отличие от жены Заганоса не пряталась, а недовольно покрикивала на челядинцев и охрану гостя, указывая, где им разместиться.
- Так что же, Заганос? Когда мы будем ловить соловьёв? - нетерпеливо спросил Шехабеддин.
- Ловля уже началась, - сразу оживился друг. - Пойдём, покажу.
Они вышли за ограду сада и начали спускаться к реке - туда, где в неё впадал большой ручей, сбегавший с гор по дну расщелины. Внизу расщелина сплошь заросла густым кустарником. Затем начиналось ровное место, заросли редели, а ручей растекался, становясь не глубже, чем лужа, и там встречался с рекой.
Судя по следам шерсти на ветках кустов, к этому месту ходили на водопой козы, но Заганос решительно стал пробираться сквозь кусты туда, куда даже козы не хотели лезть - слишком неудобно.
Верхние ветви кустов норовили ударить по лицу, а те, что росли снизу - подставить подножку. Шехабеддин к такому не привык, но Заганос сказал, что соловьи живут именно там, где заросли гуще всего. В голосе друга слышалась увлечённость охотника, поэтому Шехабеддин решил, что должен воспроизвести в себе это чувство, и постараться не отставать.
Они были как двое мальчишек, хотя и Заганосу, и Шехабеддину уже давно минуло двадцать. Ловить соловьёв, если можно купить... Что за глупость! Но она увлекала, и Шехабеддин вдруг ощутил, что очень рад следовать за человеком, которому свойственны такие мальчишеские порывы.
Когда Шехабеддину было двенадцать лет, его жизнь изменилась навсегда, детство внезапно оборвалось, но в Албании судьба как будто возвратила ему часть отнятого. Позволила если не исправить непоправимое, то хотя бы вспомнить о счастливом времени.
Наконец оба пробрались к крохотной полянке возле ручья. У берегов он был такой мелкий, что виднелось галечное дно. Кусты склоняли ветви к воде, а под одним из кустов виднелся расчищенный от прошлогодней листвы кусок земли. Заганос показал на это место и радостно пояснил:
- Вон туда я с утра сыпал прикормку. Всё съели. Сейчас ещё насыплем, а завтра с утра придём, поставим сеть и будем ждать.
Он отцепил от пояса кошелёк и подал другу:
- На, насыпь им ещё.
Шехабеддин вдруг забеспокоился, что по незнанию испортит всё дело:
- А если птицы меня увидят? - спросил он шёпотом.
Заганос улыбнулся и тоже заговорил приглушённо, хотя в этом не было нужды:
- Они и так нас видят. И слышат. Пока мы пробирались по кустам, то наделали шуму, но это не важно. У соловьёв не хватает ума понять, кто мы такие и что задумали. И также им не понять, зачем мы оставляем им еду на одном и том же месте.
- Если они так глупы, то зачем мы оставляем им еду здесь? - спросил Шехабеддин, отводя от лица ветку. - Почему не делать это у края зарослей? Ведь соловьи наверняка прилетят туда, чтобы искать пищу и попасться нам.
- Там приманку склюют другие птицы, - терпеливо объяснял Заганос. - Так уж повелось, что всякий соловей любит густые заросли. Чем укромнее место, тем лучше. Они и поют в кустах, и питаются там же. Это не воробьи, которые сами летят к тебе на двор. За соловьями придётся лезть в дебри. Или ты уже утомился?
- Я не так изнежен, - нарочито надулся Шехабеддин, взял кошелёк с прикормкой, долез до места, где была расчищена земля, высыпал туда соловьиную пищу, но, возвращаясь к Заганосу, уже не дулся, а примирительно улыбался.
Наутро оба друга пришли снова, поставили сеть над местом соловьиной трапезы, насыпали столько еды, чтобы птичкам хватило на большой пир, а сами засели в кустах неподалёку. Однако теперь Заганос сказал, что нужно вести себя тихо: не разговаривать и поменьше шевелиться, чтобы не шуршать ветками.
- Только так про нас забудут. А иначе соловьи станут пугаться и улетать.
В засаде предстояло высидеть час или даже два, и Заганос полагал, что это самое трудное, но Шехабеддин удивил его. За годы службы во дворце евнух давно привык сидеть неподвижно, изображая идола и ничем не привлекая к себе внимания. Именно так он сидел в покоях султана, готовый ожить лишь тогда, когда султан сделает знак налить вина, подать письменный прибор или сделать что-то иное. А теперь следовало ждать знака от друга, когда настанет время дёрнуть за шнур.
Сеть была большой, четырёхугольной и имела два шнура, за которые следовало дёрнуть разом, чтобы два уголка, прикреплённые к веткам кустов, открепились одновременно, а сеть накрыла бы всю стаю. В детстве, когда Заганос ловил соловьёв этой сетью, то управлялся с ней один, но теперь доверил второй шнур другу, и Шехабеддину казалось, что это знак судьбы. Раз шнура два, то и ловцов должно быть двое! Уверенности в этом добавляло поведение Заганоса, который часто трогал Шехабеддина за рукав, чтобы не говорить "эй", и показывал пальцами, сколько слетелось соловьёв: пять, семь, девять, одиннадцать.
Безмолвная беседа явно доставляла Заганосу удовольствие, поэтому Шехабеддин с радостью перестал быть неподвижным идолом. Оба ловца часто переглядывались и, придавая лицам то или иное выражение, вели безмолвный спор, пора или не пора опускать сеть.
Наконец Заганос красноречивым кивком заявил, что пора, а то соловьи скоро начнут разлетаться прочь. Оба шнура дёрнулись разом и сеть упала, накрыв птиц, которые с удивительной быстротой взмыли в воздух, но улететь не успели. Лишь один соловей, которого чудом не накрыло, упорхнул в небо.
Посмотрев, как птахи бьются в сети, Шехабеддин повернулся к Заганосу и вопросительно на него посмотрел: "Пора радоваться или не пора?" - а Заганос засмеялся и одобрительно похлопал его по плечу:
- Пойдём пересчитывать добычу.
* * *
Шехабеддин неподвижно сидел в носилках и время от времени отодвигал боковую завесу, чтобы оглядеть ночную улицу возле чайханы. Евнуху не с кем было делиться наблюдениями, поэтому он мысленно поздравил сам себя и сам себе улыбнулся, когда увидел, что из дверей чайханы вышли двое, которые не остановились на улице, а направились к носилкам: "Соловей летит на трапезу. Летит под мою сеть".
Лишь одно обстоятельство немного настораживало - то, что сейчас не весна. Время было осеннее, и это могло стать плохим предзнаменованием даже в нынешней ловле, но, как уверял Заганос, осенью птички тоже пели, хоть и не так охотно, как весной.
Шехабеддин помнил все уроки своего друга, поэтому с самого начала проявлял терпение и не забыл о прикорме. Чтобы нынешняя ночь оказалась удачной, пришлось проявить много терпения и немного потратиться. Тень, которая следила за секретарём Халила-паши, два раза получала от своего господина мешочек серебряных монет и наказ:
- Когда игрок снова проиграется, используй их.
В первый раз, следуя указаниям, тень сама выбрала минуту, когда игрок остался без денег, и обратилась к нему, изображая простодушие:
- Я не умею бросать кости. Сыграй за меня, а я посмотрю. Но если выиграешь, отдашь выигрыш мне.
Серебро оказалось проиграно, но зато в следующий раз, когда секретарь Халила-паши остался без денег, то обрадовался, увидев в толпе знакомое лицо:
- Эй, друг. Хочешь, я снова за тебя сыграю?
До этого он уже успел обратиться к нескольким товарищам по игре, чтобы взять в долг, и получил отказ, поэтому тень Шехабеддина-паши обиженно произнесла:
- Что же ты сразу не подошёл ко мне? Или ты думаешь, что у меня денег нет?
Как и следовало ожидать, "соловей" был слишком глуп, чтобы задуматься, почему его подкармливают раз за разом, и охотно принял всё предложенное. А когда он обратился к тени ещё через некоторое время, то услышал:
- Сегодня у меня нет. Но мой господин может одолжить тебе, если сочтёт тебя достойным доверия.
Шехабеддин-паша помнил слова друга, уверявшего, что соловьи любят питаться в укромных местах и в отличие от воробьёв не летают по чужим дворам. Если бы тень повела секретаря Халила-паши прямиком в дом к своему господину, то вряд ли бы довела. Соловей наверняка отказался бы вылетать из зарослей, но когда ему сказали, что надо всего лишь пересечь улицу, он, наверное, подумал, что рядом с чайханой находится дом ростовщика, и согласился.
Конечно, соловей оказался немного озадачен, когда, миновав охрану, приблизился к носилкам и за откинутой завесой заметил незнакомца, у которого мог видеть только глаза, подведённые чёрной краской. Ростовщики не прячут своих лиц.
- Кто ты? - спросил соловей, наблюдая, как тень ставит на землю возле носилок небольшой зажжённый фонарь, чтобы собеседникам не пришлось говорить в темноте.
- Я тот, кто может дать тебе денег, - невозмутимо ответил Шехабеддин-паша. - Присядь, и мы обсудим это.
Соловей покорно опустился на раскладной табурет, который ему предложили, и внимательно слушал тихую речь ловца, уже расставившего сеть:
- Я знаю, что ростовщики тебе уже не верят, но я готов поверить и дать денег, если ты споёшь мне песню, которая мне понравится.
- Песню? О чём ты говоришь? - "птичка" явно успела подумать, что перед ней безумец, но у Шехабеддина был свой расчёт: "Пусть лучше подозревает во мне безумца, чем задаётся вопросом, кто я такой".
Всё так же тихо и невозмутимо ловец продолжал:
- Я хочу, чтобы ты рассказал мне что-нибудь о своём господине, Халиле-паше. И если твой рассказ окажется интересен и правдив, ты получишь то, что хочешь. Золото. Много золота, - с этими словами Шехабеддин запустил руку себе за спину и извлёк из темноты увесистый кошелёк.
Фонарь на земле освещал нижнюю часть фигуры сидящего в носилках, поэтому было хорошо видно, как Шехабеддин открыл кошелёк и высыпал себе на ладонь пять или шесть золотых монет. Затем, убрав кошелёк за спину, евнух протянул ладонь к соловью.
Дикие соловьи не возьмут с руки корм, поэтому Шехабеддин, улыбнувшись, аккуратно уронил монеты на колени собеседника, по-прежнему сидящего на табурете.
- Если возьмёшь, это твоё. Без всяких условий.
В свете фонаря было прекрасно видно, что некоторые уроненные монеты вот-вот соскользнут по складкам кафтана на землю, и это решило дело. Секретарь Халила-паши не дал им упасть.
Тогда Шехабеддин снова достал кошелёк и высыпал себе на ладонь ещё семь или восемь монет. Евнух снова протянул ладонь к собеседнику, роняя ему на колени по одной, но на третьей монете вдруг остановил сам себя: "Не перекармливать".
- Теперь ты веришь, что у меня есть золото, которое я готов тебе отдать? - спросил ловец.
- Но что ты хочешь услышать от меня? - спросил соловей, сжимая в обоих кулаках деньги.
- Я знаю, что Халил-паша известен своей жалостью к румам*, - сказал ловец. - Он стремится сделать так, чтобы наш султан жил с румами в вечном мире. Ты можешь мне сказать, откуда происходит эта странная жалость? Но только не говори мне то, что Халил-паша и так повторяет день за днём. Что нам не выгодно воевать с румами, потому что нам никогда не взять их главный город. Скажи мне что-нибудь, чего я не слышал.
_____________
* Румы - так турки называли население Византийской империи, коверкая слово "ромеи". Иногда румами также назывались греки, жившие на территориях, ранее принадлежавших Византии, но завоёванных турками.
_____________
Соловей опустил взгляд, задумался, но затем, снова посмотрев на собеседника, произнёс:
- Я не знаю, что рассказать.
Ловец снова вытащил из-за спины увесистый кошель:
- Ты представляешь, сколько здесь? Это твоё жалование за год. Если ты получишь эти деньги, то в любом случае выгадаешь. Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, что если расскажешь о тайнах своего господина, то можешь погубить его, и он лишится должности, а ты лишишься своей. Ты хочешь денег, но не хочешь потерять жалование, да?
Соловей молчал, а затем медленно потянулся к своему пустому кошельку, чтобы убрать в него золото, которое продолжал сжимать в кулаках. Птичка не хотела улетать, хотя ей следовало бы поступить именно так, чтобы ускользнуть из-под сети.
- Я не буду тебя обманывать, - продолжал ловец. - Ты можешь погубить твоего господина. Но ты ведь не думаешь, что ты у меня - единственный соловей? Соловьёв не ловят по одному. Их ловят десятками, а затем выбирают лучшего. Если ты не хочешь мне петь, это не значит, что другой не споёт. И если его песня окажется хороша, он получит золото, которое мог бы получить ты. А дальше, как Аллах пожелает. Если Аллах захочет, чтобы открывшаяся правда стала губительной для твоего господина, так и будет. А если Аллах решит быть милосердным, твой господин несмотря ни на что сохранит должность, и ты сохранишь.
Соловей снова задумался, а затем спросил:
- А если я расскажу тебе то, что ты хочешь, но ты не дашь мне денег?
- Я не могу так с тобой поступить, - улыбнулся ловец. - Ведь мне нужно, чтобы ты, если потребуется, выступил свидетелем и открыто повторил свои слова. Если я тебя обману, ты не станешь ничего повторять.
- Но тогда получается, что я могу тебя обмануть, - заметила птичка. - Я возьму деньги, а затем откажусь быть свидетелем.
- Нет, ты так не поступишь, - возразил ловец уже без улыбки. - Я возьму с тебя расписку за эти деньги. Если твой рассказ будет правдив и ты не откажешься повторить его, ты эту расписку никогда не увидишь. А иначе я взыщу с тебя всё, что дал.
- Но если я стану открыто свидетельствовать против господина, он выгонит меня с должности ещё до того, как потеряет свою... если потеряет.
- На всё воля Аллаха. Я же сказал, что твоё свидетельство может и не потребоваться.
Несмотря на эти успокаивающие слова соловей явно испугался, поэтому ловец открыл кошелёк пошире, запустил туда руку, набрал столько, что едва помещалось в кулаке, а затем опять высыпал всё в кошелёк так, чтобы птичка видела монеты, падающие почти непрерывным потоком.
- Я очень хочу отдать тебе эти деньги, - произнёс Шехабеддин, - но я не могу сделать это просто так. Ты ведь понимаешь? - Он снова набрал полный кулак денег и снова высыпал в кошелёк, будто это птичий корм.
- А если я расскажу тебе тайну, которая известна не только мне? - спросил секретарь Халила-паши, глядя, как в свете фонаря поблёскивает золото.
- А кому ещё она известна? - в свою очередь спросил евнух.
- Главному повару моего господина, - прозвучал ответ.
Это был ответ игрока. Игрок решил рискнуть, поэтому, назвав повара, вдруг поднял с земли фонарь и осветил лицо собеседника, по-прежнему полузакрытое концом тюрбана. Игрок рассчитывал хотя бы по движению глаз Шехабеддина понять, является ли повар одним из "соловьёв" или нет.
Игрок увидел в глазах собеседника удивление, поэтому поспешно продолжал:
- Прежде, чем я раскрою тайну, отдай мне деньги. И можешь взять с меня расписку.
- Хорошо, - ответил Шехабеддин, жестом показывая, что фонарь лучше снова поставить на землю.
Ловец ничем не рисковал, ведь если бы ему не понравилась "соловьиная песня", он велел бы своей охране отобрать у соловья деньги. А пока что следовало просто помочь птице попасть в сеть.
По знаку своего хозяина тень Шехабеддина подала секретарю Халила-паши деревянную дощечку с листом бумаги, а затем протянула чернильницу с тростниковым пером, заранее очинённым. Секретарь привычным движением пристроил дощечку на коленях, взял перо и, время от времени обмакивая в чернильницу, составил расписку. Даже диктовать текст не потребовалось - лишь назвать точную сумму, которая была в кошельке.
- Так что же, соловей... Начинай свою песню, - улыбнулся Шехабеддин, непринуждённо вертя в руках расписку и поглядывая на то, как пальцы собеседника, чуть испачканные в чернилах, вцепились в кошелёк.
- Не так давно, в прошлом месяце, я стал свидетелем одного странного происшествия, - начала пташка. - Моему господину прислали большую корзину рыбы.
- Ты хочешь сказать "прислали к нему в дом"? - не понял евнух. - Чтобы эту рыбу ели слуги?
Всем ведь было прекрасно известно, что рыба - это такая пища, которая не достойна приближённых султана, да и вообще любого обеспеченного человека. Её ели только бедняки, когда не хватало денег на мясо. А ещё её привыкли есть румы - все без исключения: и бедняки, и знать. Они считали такую пищу достойной. Но румы - это румы. А зачем турку, который несметно богат, есть рыбу? Если бы кто-то вдруг прислал ему рыбу, то это можно было бы посчитать оскорблением.
- Нет-нет, - снова запела птичка. - Рыбу прислали моему господину. И он был даже рад. Как будто ждал этого подарка. Он тут же велел, чтобы рыбу отнесли на кухню, а затем выгнал оттуда всех и остался там вместе с главным поваром. За запертыми дверями только и слышен был стук ножа по разделочной доске. Так прошло не менее получаса, а затем мой господин вышел из кухни и направился к себе в комнаты, очень довольный. Приготовленную рыбу подали ему на ужин.
- Халил-паша сам ел рыбу? - изумился Шехабеддин.
- Да, - заливался соловей, - а что он не доел, отдали слугам. Но это ещё не всё. Я готов поклясться, что после этого на протяжении целого месяца чуял лёгкую вонь от тухлой рыбы в кабинете моего господина. Я не мог понять, откуда пахнет. Запах иногда налетал волнами.
- И в чем, по-твоему, причина? - спросил евнух, хотя и сам уже начал догадываться, о чём птичка поёт.
- В этих рыбинах явно что-то было спрятано. Что-то в брюхах, - радостно пел соловей. - Мой господин велел повару распороть брюхи всем рыбинам, взял то, что было внутри, отмыл, насколько возможно, завернул в платок, спрятал под полой халата и отнёс к себе в кабинет. Я думаю, это было золото. Румы прислали моему господину подарок, чтобы мой господин продолжал отговаривать нашего султана от войны с ними*.
_____________
* Об эпизоде с подкупом Халила-паши рассказывает средневековый автор Ашик Паша-оглу в книге "Османская династическая история". Там события отнесены к 1453 году, когда военные действия против Византии уже начались, но более вероятно, что византийцы совершили подкуп в 1452 году, когда отговаривать султана от войны было ещё не поздно.
_____________
Этот соловей был не единственный, кого поймал Шехабеддин-паша, но определённо лучший!
* * *
Румы... В последние годы юноша-тень всё чаще забывал, что тоже относится к ним. Вот и сейчас забыл, слушая, как его господин пытается разговорить собеседника, выудить сведения о взятках, которые берёт первый министр Османской империи. Этот разговор позволил бы уличить взяточника, а то, что открывшаяся правда навредит Ромейской империи, не имело особого значения.
На службе турецкого господина юноша-тень всё больше ощущал себя турком. Даже одевался в турецкий кафтан и носил некое подобие тюрбана, хотя не был мусульманином. Впрочем, христианином он себя тоже не считал. Как давно он не был в храме? Лет шесть? С тех пор, как сбежал от "доброго священника", приютившего "нищего сироту". Священник заставил своего подопечного ишачить от рассвета до заката, приговаривая: "Ты должен быть благодарен, что у тебя есть кров и пища. Только из-за настоятельных просьб всей нашей общины я взял тебя к себе, чтобы ты не очутился на улице". Сколько можно было это терпеть?!
В конце концов мальчик решил, что лучше и вправду жить на улице. И именно там его подобрал турецкий господин, который был мусульманином, но оказался куда добрее любого священника, которым по должности положено быть добрыми.
Теперь всё реже приходил вопрос: что сказал бы отец, если б увидел, кем стал его сын и кому служит? Отец дал сыну имя Велизарий, но все звали мальчика Арис - так проще и короче. Отец хотел, чтобы Арис сделал военную карьеру, когда вырастет, и снискал славу. А что же Арис? Он не снискал славы, а стал тенью - тенью турецкого господина. И нисколько не роптал на судьбу.
Турецкий господин не был лицемером и не твердил, что "верная тень" должна быть благодарна и покорна. "Работа должна быть оплачена", - вот что говорил этот господин, и Арис соглашался с его словами. А ещё господин отлично понимал, что юноша-тень подчиняется ему в той же степени, как обычная тень. Можно побуждать свою тень совершать те или иные движения, но она сделает лишь то, что сама захочет - или повторит всё в точности, или исказит до неузнаваемости. Не ты выбираешь, когда твоя тень появится и исчезнет. И опять же не ты решаешь, как далеко она будет простираться и кого накроет. Ты можешь только высказывать пожелания.
В обмен на кров и пищу, предоставленные в доме господина, Арис время от времени исполнял несложные поручения, которые не обременяли и даже развлекали. А если следовало сделать что-то сложное, тень требовала оплаты деньгами. Например, так было минувшей зимой, когда турецкий господин попросил Ариса съездить в Константинополь и прожить там месяц, слушая разговоры на улицах.
Арис был согласен, хоть и понимал, к чему это может в итоге привести. Он сказал турецкому господину, который смотрел на него с напряжённым вниманием:
- В том городе, как я слышал, всё очень дорого: и кров, и пища. Да и одежду надо подходящую подобрать, чтобы затеряться в толпе. За свои деньги я туда не поеду. А за твои - проживу там хоть год.
Турецкий господин охотно согласился с этими доводами. И вот Арис оказался в Константинополе, где мечтают побывать многие, увидеть христианские святыни... Но Ариса воротило от одной этой мысли.
Казалось, что мелодичное церковное пение, в часы служб слышавшееся из дверей храмов и разносившееся по улицам, пропитано ханжеством и лицемерием. А когда он ходил по городу и слушал разговоры, становилось ещё противнее. Казалось, что все жители от василевса и вплоть до последнего портового грузчика полны спеси. Они полагали, что если живут в Константинополе, то все христиане (и даже католики) обязаны помогать им по первой просьбе. Причём бесплатно!
Люди на улицах Константинополя сетовали, что никто не хочет защитить их от турецкой опасности просто так. Иноземные государи не спешили за свой счёт снаряжать армию, чтобы помочь "братьям-христианам". Наемники, готовые сразиться с турками, хотели денег. А жители Константинополя считали это проявлением жадности: "Как же так! Иноземцы не стремятся отдать свою жизнь за наш великий город!"
А когда речь заходила о папе римском, то многие, особенно богачи, считали себя жестоко обманутыми. Папа требовал, чтобы патриарший престол в Константинополе подчинился папскому престолу, и чтобы две ветви христианства объединились, но даже после того, как василевс окончательно согласился на это, Рим не спешил отправлять военную помощь*.
_____________
* Договор об объединении церквей - уния - был заключён во Флоренции ещё в 1439 году, однако это решение долго не исполнялось. В мае 1452 года римский папа отправил в Константинополь символическую помощь против турок - отряд в 200 лучников. Это заставило многих поверить, что в дальнейшем помощь окажется более существенной, если признать унию. Первая униатская служба состоялась в Константинополе 12 декабря 1452 года.
_____________
Арис еле удерживался, чтобы не спросить с ехидством у очередного возмущённого жителя города: "Вы продали свои души, а теперь сетуете, что покупатель вас обманул? Но разве такие сделки хоть раз приносили выгоду продающей стороне?" Если бы он произнёс эти вопросы вслух, могла бы завязаться драка, а это было ему совсем не нужно.
Арис отогнал от себя неприятные мысли и вернулся из воспоминаний в действительность как раз вовремя - турецкий господин, получив все сведения о первом министре, сделал знак, что можно гасить фонарь и собираться:
- Моя верная тень прекрасно поработала, - добавил господин. - Когда доберёмся до дома, заплачу тебе сверх того, о чём мы договорились изначально.
* * *
Шехабеддин-паша встретил новое утро и новый день в хорошем настроении. Даже будь на улице серая пасмурная погода, он бы веселился, но погода была чудесная и сама способствовала веселью. Осеннее солнце ярко сияло в небе, подёрнутом туманной дымкой. Турецкая столица давно проснулась, стала шумной и людной.
Евнух, теперь облачённый в длиннополые сине-зелёные одежды, расположился в комнате для приёма гостей своего дома - устроился на одном из длинных мягких сидений, тянувшихся вдоль стен по всему периметру помещения, где окна смотрели во двор, засаженный кипарисами и буками.
Склонившись на правый бок и подложив под локоть подушку, Шехабеддин задумчиво наматывал на палец прядь кудрявых волос, спускавшихся на плечи из-под белого тюрбана. Будучи родом из Персии, евнух сохранил многие персидские привычки. Например, в отличие от турок, которые стриглись коротко, носил длинные волосы и лишь вчера, когда требовалось сохранить инкогнито, спрятал их.
Евнух знал, что именно в это время по улочке одного из кварталов, примыкавших к султанскому дворцу, ехал богато одетый всадник - темнобородый человек крепкого телосложения, сопровождаемый вооруженной охраной. Прохожие сразу же уступали дорогу, жались к стенам, когда слышали глухой топот лошадиных копыт.
Тот, кому все уступали дорогу, был вельможей, о чём говорил большой белый тюрбан, однако направлялся этот человек не к султану, поскольку был одет довольно просто. Кафтан (зелёного цвета, особенно любимого вельможей) доходил лишь до колен. Это удобно, чтобы ездить верхом, но в таком одеянии не предстанешь перед троном.
Некоторые из прохожих, узнавая всадника, конечно, кланялись, ведь это был Заганос-паша, второй визир и третий по значимости человек в Турецком государстве. Выше второго визира - только великий визир, Халил-паша. А выше него только султан.
Меж тем Заганос-паша подъехал к дому своего друга Шехабеддина-паши. Ворота в высокой каменной ограде тотчас растворились, впуская гостя и его охрану, а гость спешился во дворе, сплошь покрытом чистым речным песком, и прошёл к двухэтажному белому дому, окружённому облетающими буками и зелёными кипарисами. У крыльца уже ждал слуга, чтобы отвести посетителя в комнату для приёма гостей.
- Заганос, наконец-то ты здесь! - воскликнул Шехабеддин, как только гость показался в дверях.
Евнух проворно поднялся, подошёл к Заганосу, взял за локоть и, хитро улыбаясь, отвёл к сиденью возле глухой стены, подальше от окон и дверей.
- Друг мой, я должен сообщить тебе важную новость, - тихо сказал евнух, усаживая гостя и садясь рядом, но тот неожиданно погрустнел:
- Говорить о делах? А я-то думал, ты пригласил меня просто так. Провели бы время, как в старые времена. Скоротали день.
Много лет назад, когда Шехабеддин был начальником в албанских землях, то часто приглашал друга "просто так", хотя относился к встречам не как к развлечению. Евнух просил друга рассказывать о недавней истории этих краёв, об албанских обычаях, связанных с гостями и иноземцами, а также обо всём, что Заганос считал бы нужным поведать. Нельзя управлять людьми, которых не знаешь, поэтому Шехабеддин стремился узнать. Однако следовало помнить древнюю пословицу о том, что скучный теряет друга, поэтому Заганоса, приглашённого в гости, следовало всячески развлекать.
Шехабеддин говорил с ним о Турции, о жизни при султанском дворе, рассказывал занятные истории из прочитанных книг, перебирал струны саза*, пел, научил друга играть в шахматы.
_____________
* Саз - восточный струнный щипковый инструмент, напоминающий гитару.
_____________
Зананос тоже в долгу не остался: научил Шехабеддина стрелять из лука, а также правильно держать в руках меч. Евнух, проведший наибольшую часть жизни в комнатах, не умел ничего подобного, а ведь знание представлялось нужным, поэтому он старательно учился, и так, с взаимной пользой, проходили встречи.
Даже сейчас, спустя двадцать лет, друзьям было, чем занять время помимо обсуждения придворных интриг, но, увы, в последний год проводить много времени вместе получалось всё реже.
- Старое вспомним в другой раз, - извиняющимся тоном произнёс евнух, глядя на двери, только что закрывшиеся за слугой, который вышел и оставил господ наедине.
Заганос вздохнул, а Шехабеддин, склонившись к нему поближе и положив руку на колено, в знак того, что беседа предстоит доверительная, продолжил всё так же приглушённо:
- Вчера я раздобыл свидетельство о том, о чём мы давно подозревали. Халил получает деньги от румов. Вообрази! Румы присылают ему рыбу, а брюхо у каждой рыбы набито золотом.
- Ха! Занятно, - нехотя улыбнулся Заганос и простодушно добавил: - Почти так же занятно, как те сказки, которые ты мне рассказывал в прежние годы и говорил, что знание этих сказок будет для меня полезным, когда я окажусь в собрании начитанных людей.
- Это были не сказки, а сочинения известных поэтов, - ответил евнух, отстраняясь и нарочито хмурясь: - Заганос, перестань. Будь серьёзен. Ведь ты же знаешь, что я стараюсь ради тебя.
- Знаю, - нехотя ответил Заганос и вздохнул.
Шехабеддин обиделся. Отодвинулся от друга, сложил руки на груди и уставился в дальнюю стену, а лицо его стало непроницаемым.
Заганос, выждав немного и, очевидно, поняв, что так можно сидеть очень долго, переменился. Только что изображал дурачка, а теперь рассудительно заметил:
- Халил стал неразумен. Если он берёт деньги у румов, то этим вредит себе. И вред не окупится, сколько бы румы ни дали. Но ты уверен, что это правда? Я полагал, что Халил умнее.
- Человеку, который рассказал мне о рыбе и золоте, нет смысла лгать, - оживился Шехабеддин.
- Ты доложишь об этом нашему повелителю? - спросил Заганос.
- Да, султан должен знать.
- Когда?
- Сегодня, - евнух опять заговорил извиняющимся тоном. - Чтобы встретиться с тобой, я не поехал с утра во дворец, но как только наша беседа закончится, поеду. Стану искать удобного случая для беседы с султаном. Я бы хотел, чтобы мы провели этот день, как в прежние годы, но это невозможно.
- Но чего ты всем этим добьёшься? - продолжал спрашивать Заганос. - Надеешься, что султан, услышав о золоте румов, прикажет казнить Халила? А меня назначит великим визиром? - он улыбнулся уже без усилия. - Конечно, мне хотелось бы надеяться, но султан - не мальчик. Будь он мальчишкой, то попытался бы приказать...
- И приказ бы не исполнили, - подхватил евнух.
- Сейчас султан не станет отдавать приказа, если сомневается, что его исполнят, - продолжал Заганос. - Думаю, султан не сделает ничего, а просто примет твои слова к сведению.
- Это уже немало, - сказал Шехабеддин.
- Но также может быть, что султан пригласит Халила для беседы и сделает ему внушение. Даже если султан не скажет, от кого узнал о золоте румов, Халил наверняка догадается. И разозлится. И захочет тебя убить. Если раньше не хотел, то теперь уж точно. - На лице Заганоса появилось беспокойство. Он взял Шехабеддина за плечи. - Друг мой, ты играешь с огнём.
- Халил и так хочет от меня избавиться, - возразил евнух. - И от тебя. Мы оба ему мешаем. Поэтому мы должны прилагать все усилия, чтобы первыми избавиться от него. Мне пора. - Он поднялся на ноги, тем самым освобождаясь от рук Заганоса. - Я должен ехать во дворец. Теперь ты знаешь, о чём я собираюсь говорить с султаном, поэтому, если султан захочет поговорить об этом с тобой, ты будешь готов.
- Друг мой... - Заганос тоже поднялся. - Я знаю, что Халил - недостойный человек и не заслуживает своей должности. Он принёс много вреда нам и нашему государству. Со временем, если будет на то воля Аллаха, мы восстановим справедливость. Но сейчас я не хочу об этом думать. Я говорю тебе: друг мой, остановись пока, довольно игр. Всегда надо уметь остановиться и оглядеться, когда край пропасти близок.
- Как может остановиться тот, кто зовётся метеором? - мечтательно произнёс евнух. Он повторял это уже много лет. - Звёзды, падающие с неба, не могут остановиться.
Заганос прекрасно знал, как понимать такие слова, ведь до того, как Шехабеддин оказался при турецком дворе, имя евнуха было короче и произносилось как Шихаб. В переводе оно означало "падающая звезда".
- Заганос, не грусти. - Во взгляде Шехабеддина появились лукавые искорки. - Я ведь объяснял тебе, что наша встреча в этой жизни не случайна. Я принесу тебе счастье.
- Когда звезда падает с неба, это дурной знак, а не счастливый, - ответил Заганос.
- Для тебя - счастливый, - произнёс евнух уже без лукавства. - Звезда упадёт - человек умрёт, но умрёшь не ты. Я предвестник смерти Халила.
- Падение звезды - это смерть и для неё самой, - напомнил друг. - Она разбивается и заснет. Я не хочу твоей смерти. Сколько ещё раз я должен повторить это тебе, чтобы быть услышанным?
- Я слышу тебя, но и ты меня услышь.
- Замедли свой полёт.
- Звезда не может даже этого. Ты знаешь.
- Но ты не пытаешься замедлить.
Заганос не любил таких разговоров, не любил, когда друг вспоминал о значении своего имени, поэтому Шехабеддин улыбнулся теперь уже виновато:
- Все мы смертны. Но я надеюсь, что успею полюбоваться на твоё счастье прежде, чем окончательно погаснуть. - Евнух прямо посмотрел Заганосу в глаза: - Не надо грустить из-за того, что неизбежно. Я погасну, но Халил умрёт, а ты возвысишься и станешь великим визиром, потому что я - твоя счастливая звезда. Так и случится, или я - не я.
* * *
Шехабеддин родился очень далеко от Турции, в персидских землях. Ему было двенадцать лет, когда правитель тех земель, Шахрух*, в союзе с Белобаранной ордой решил усмирить Чернобаранную орду**. Никто не оповещал о начале войны***. О ней стало известно, когда однажды днём чья-то конница ворвались в персидский город. Ворота, как всегда, были открыты, чтобы впускать караваны торговцев. Нападения никто не ждал.
_____________
* Муин аль-Хакк ва-д-Дин Шахрух - четвёртый сын Тимура (Тамерлана), эмир империи Тимуридов, куда входила территория современного Ирана (Персии).
** Белобаранная орда - тюркские кочевые племена Ак-Коюнлу. Чернобаранная орда - тюркские кочевые племена Кара-Коюнлу. На флагах этих племён было условное изображение белого и чёрного барана соответственно.
*** Война началась в 1420 году и длилась 17 лет.
_____________
Шехабеддин, который тогда носил совсем другое имя и являлся мальчиком, помнил, как играя с собакой во дворе отцовского дома, услышал шум и крики на улице. Затем оказались сломаны двери, ведшие во двор. Затем отца убили прямо посреди двора и тут же кинулись ловить остальных обитателей дома, чтобы связать им руки и вести куда-то.
Шехабеддин помнил, как шёл по улице, связанный длинной верёвкой: в одной цепочке со своей матерью, двумя братьями и тремя сёстрами. Вторая отцова жена не шла с ними, потому что её увели куда-то в другую сторону.
Очень скоро они оказались за пределами города, а там, возле главных ворот, уже собралась большая толпа из пленников: женщин и детей. Шехабеддина, который тогда ещё не стал Шехабеддином, продали работорговцу Фалиху - продали вместе с матерью, двумя братьями и тремя сёстрами. Тогда казалось, что это удача, ведь если все очутились у одного работорговца, значит, могли надеяться, что и дальше не разлучатся.
Фалих повёз их и ещё полтора десятка купленных женщин и детей куда-то через пустыню, по пыльной дороге меж песчаных холмов. Никого не заставляли идти пешком - всех рабов везли на мулах, а ночами держали в большой палатке из плотной шерстяной ткани, защищавшей от ночного холода. Из-за этого казалось, что работорговец - добрый человек, но на одной из стоянок люди Фалиха вдруг вошли в палатку и взяли одного из мальчиков. Шехабеддин, которого пока не вывели, и его семья настороженно наблюдали за происходящим.
Выбранный мальчик не понимал, что происходит, но его мать просила сына не плакать, чтобы не сердить людей Фалиха. Местность была пустынной, поэтому не могло случиться, что на маленького раба вдруг нашёлся покупатель. Мать не очень беспокоилась и надеялась, что сына вскоре приведут обратно.
Рабы в палатке тихо ждали, что случится дальше, прислушивались к голосам, доносившимся снаружи, и вдруг раздался ужасный крик мальчика. Затем был громкий плач, который постепенно стих, а ещё через некоторое время люди Фалиха снова пришли и взяли ещё одного мальчика.
Шехабеддин, чья очередь пока не пришла, начал молиться, чтобы она никогда не пришла ни для него, ни для его братьев. Он смотрел, как мать нового мальчика, которого уводили, цеплялась за своего сына, пыталась помешать людям Фалиха, но всё было бесполезно - её отталкивали раз за разом.
Она была так упорна, что на некоторое время вырвалась наружу, за пределы тканевых стен, а когда её втолкнули обратно, вышла на середину палатки и тихо сказала:
- Там еврейский врач оскопляет наших сыновей.
Правоверным запрещено превращать правоверных в евнухов, и потому работу поручили человеку, которому это не запрещено. К тому же евреи всегда славились как хорошие врачи.
Если врач хороший, пациент вряд ли умрёт. Вот почему, когда пришла очередь Шехабеддина, мать не стала цепляться за его одежду, а просто сжала ему руку и сказала:
- С тобой всё будет хорошо. Ничего не бойся. Ты не умрёшь, а это сейчас главное.
Шехабеддину уже исполнилось двенадцать лет. Достаточно, чтобы в полной мере понимать значение слова "евнух". Он не желал смириться и вырывался так, что трое человек едва могли удержать его, но они удержали. Инструмент врача, ножницы, был очень острым. Говорят, что чем острее лезвие, тем меньше боль, но двенадцатилетнему мальчику показалось, что на свете нет ничего больнее. В те мгновения, когда врач резал, Шехабеддин испытал такой ужас, как будто падал в колодец, из которого уже не выбраться. А затем были ещё какие-то манипуляции, которых он не осознавал и не запомнил.
Всех мальчиков перевязали и вернули в палатку. Врач-еврей, который, как выяснилось, знал персидский язык, подробно объяснил женщинам, как они должны ухаживать за сыновьями, чтобы сыновья выздоровели. Но врач не сказал, что даже если строго выполнять эти правила, выживут не все. В лучшем случае - половина.
Шехабеддин помнил непрекращающуюся ноющую боль, начавшийся жар, промежутки между забытьём, когда он явственно чуял, что вся палатка наполнилась смрадом. Временами он видел, как люди Фалиха выносили мёртвых, и слышал, как некая женщина в дальнем углу кричала:
- Не троньте его! Он очнётся! Очнётся!
Когда Шехабеддина перестал мучить жар, и сознание по-настоящему вернулось, он увидел, что рядом нет его братьев.
- Ты один у меня остался, - со слезами сказала мать, а рядом всхлипывали сёстры.
Постепенно воздух в палатке стал свежее. Люди Фалиха больше никого не выносили. А ещё через некоторое время те, кто остался, почувствовали, что могут безболезненно двигаться и даже подняться на ноги.
Когда Шехабеддина ещё мучила боль, он хотел лишь одного - чтобы она прекратилась, но когда это желание исполнилось, он вдруг обнаружил, что ничего не хочет - совсем ничего, и если его жизнь прервётся в следующее мгновение, он не будет сожалеть. Шехабеддин жил просто из любопытства и говорил себе: "Если станет скучно, ты сможешь умереть в любую минуту". Он поглядывал вокруг, ища что-нибудь острое, чтобы при случае лишить себя жизни, но ничего подходящего не находил, а затем появилась мысль, что это не важно: "Если ты не захочешь жить, то сможешь уговорить своё сердце остановиться".
Именно в таком настроении он пребывал, когда его отвели к его хозяину - работорговцу Фалиху. Это был араб с тёмным загорелым лицом и густой чёрной бородой, закутанный в просторный коричневый халат, по цвету почти не отличимый от загара. На голове был светло-зелёный тюрбан.
Сидя на ковре в окружении разложенных по нему листков, Фалих довольным голосом говорил что-то чернокожему помощнику, сидевшему рядом с письменным прибором в руках. Очевидно, в живых осталось достаточно рабов, чтобы работорговец мог веселиться.
Фалих подобно врачу-еврею знал персидский язык, поэтому мог разговаривать с рабами-персами без толмача.
- Как ты себя чувствуешь? - заинтересованно спросил работорговец у Шехабеддина, которого только что ввели в хозяйскую палатку.
- У меня ничего не болит.
- Хорошо, - улыбнулся Фалих. - Тогда сейчас мы придумаем тебе имя.
- У меня уже есть имя, - заметил Шехабеддин, которого пока звали не Шехабеддином, а тем именем, которое дал отец.
- Для раба оно не подходит, - уверенно ответил Фалих, а ведь даже не спросил, что за имя. - Если в городе выйти на людную улицу и громко назвать это имя, на звук обернётся пять-шесть голов. А нужно, чтобы обернулся ты один. Понимаешь?
В руках у Фалиха оказался Коран в красивом переплёте из светлой кожи. Работорговец открыл священную книгу наугад и, не глядя, ткнул пальцем в страницу:
- Шихаб, - прочёл Фалих слово, оказавшееся под пальцем. - Теперь тебя зовут Шихаб. - В переводе с арабского это слово означало "метеор" или "падающая звезда".
Позднее, оказавшись при турецком дворе, Шихаб сказал, что его зовут Шихаб ад-Дин. У арабов добавление ад-Дин означало, что имя дали не родители, и что это скорее прозвище. Но турки выговаривали это так, как позволял их язык - Шехабеддин. И отражали на бумаге так же.
Евнуху оставалось только согласиться с турками. Следовало не роптать и благодарить Аллаха за то, что теперь он служит не просто в богатом доме - во дворце. А началось всё, когда Шихаба и ещё тридцать евнухов купил турецкий чиновник, отправленный в путешествие, чтобы приобрести оскоплённых белокожих рабов, которые были бы приятны на вид и хорошо воспитаны. Они понадобились, чтобы служить в личных покоях турецкого султана Мурата.
Конечно, можно было бы сделать заказ одному из купцов, которые привозили свой товар в турецкую столицу, но в итоге султан решил, что получится надёжнее и дешевле, если один из придворных сам съездит к арабам и купит то, что нужно. Вот так Шихаб, которому тогда уже исполнилось семнадцать лет, попал в Турцию.
Дни путешествия не проходили в праздности, потому что все евнухи за время путешествия должны были выучить турецкий язык хотя бы настолько, чтобы понимать основные приказы:
- Кто выучит лучше, у того будет лучшая должность, - с улыбкой объяснил турецкий чиновник.
По приезде Шихаб стал Шехабеддином - так его записали в дворцовой канцелярии, и после этого он пять лет прислуживал в личных покоях Мурата. Затем почти случайно получил свободу, был назначен на должность начальника албанских земель, сменил ещё целый ряд должностей, весьма значительных...
Так прошло ещё двадцать лет. Султан Мурат, которого Шехабеддин помнил ещё молодым, начал стариться, растерял здоровье и умер, оставив трон сыну, но Шехабеддин был только рад такому исходу, потому что заранее позаботился о том, чтобы заслужить расположение наследника престола - Мехмеда. Мехмед бесконечно доверял Шехабеддину и потому держал при себе в качестве начальника белых евнухов, то есть своих личных слуг.
* * *
Считалось, что начальник белых евнухов имеет внутри дворца такую же власть, как великий визир - за пределами дворца, а Шехабеддин-паша, конечно, пользовался своим положением. "Когда я во дворце, то равен Халилу, - говорил он себе. - Значит, именно там могу бороться с Халилом на равных".
Вот почему евнух, переговорив с Заганосом, покинул своё городское жилище одновременно с другом - торопился вернуться туда, где властвует. Заганос верхом на коне и в сопровождении конной охраны выехал из ворот на улицу, чтобы направиться к себе домой, а Шехабеддин в крытых носилках, точно так же окружённых охраной, но пешей, направился в противоположную сторону, во дворец.
Такой разъезд было сложно не заметить со стороны, особенно если нарочно сидишь целыми днями у окна в доме напротив и получаешь за это скромное жалование. Шехабеддин знал, что за его домом наблюдают. И помнил, что раньше были также другие наблюдатели.
Они пытались следовать за носилками евнуха, но этим людям "не везло". На одного напали и сломали ногу, чтобы не слишком быстро бегал. А другой в один прекрасный вечер исчез неизвестно куда. Так великий визир Халил-паша понял, что следить за носилками не удастся, но зато можно следить за домом. Именно это и делалось, так что великому визиру, конечно, доложили бы, что его враги встретились и о чём-то договорились.
Шехабеддину это казалось на руку: пусть Халил узнает и встревожится. Пусть встревоженным предстанет перед султаном, который должен был узнать о воняющем рыбой золоте румов. Причём узнать сегодня же!
Покачиваясь в носилках и наблюдая через щель между занавесками, как одна улица сменяется другой, Шехабеддин вдруг вспомнил о путешествии во дворец, которое было десять лет назад. Именно после того путешествия невидимые песочные часы стали отмерять срок, когда Халил-паша окажется повержен. Нынешнее путешествие встряхнёт часы, приблизит конец Халила. А начинались оба путешествия одинаково.
Помнится, десять лет назад евнух так же спешил на встречу с султаном, сидя в носилках, но тогда хозяином дворца был не Мехмед, а его отец - Мурат, весьма вспыльчивый и придирчивый человек. С годами эти качества только усиливались, и вот почему на ту давнюю встречу Шехабеддин ехал с опаской.
Беспокоиться следовало ещё и потому, что евнух в те далёкие дни переживал период султанской немилости. Одно время Шехабеддин занимал пост начальника над всеми турецкими владениями в Румелии*, но лишился должности, когда проиграл войну одному из франкских военачальников - Юнусу**.
_____________
* Румелия - европейская часть турецких владений. Противопоставлялась Анатолии - всем азиатским землям Турции.
** То есть венгерскому полководцу Яношу Хуньяди. Шехабеддин называет его франком, так как франками на Востоке называли всех европейцев.
_____________
С этим Юнусом трудно было что-то сделать. Юнус не проигрывал ни одного сражения! Но строгий султан Мурат не слушал оправданий. Евнух был смещён с поста и жил затворником в своём столичном доме, а навещать затворника отваживался только Заганос, который в то время занимал должность третьего визира.
Заганос всегда был смелым, когда считал себя правым. Наверное, именно поэтому милость Аллаха не оставляла его. Все знали, что Заганос-паша - прямой и бесхитростный человек, так что даже Мурат проявлял снисходительность и прощал ему то, чего не простил бы другому, но терпение Мурата имело весьма узкие пределы.
Однажды вечером Шехабеддин, принимая у себя Заганоса, сказал:
- Мой друг, я очень ценю, что ты меня не забываешь, но не езди ко мне так часто. Или хотя бы езди скрытно.
Заганос беспечно улыбнулся:
- Думаешь, если стану ездить скрытно, и султан узнает, то для меня это будет лучше?
Шехабеддин продолжал убеждать:
- Друг мой, твоё сердце полно доброты, но что если султан потеряет терпение и рассердится на тебя? Ты потеряешь должность подобно мне, а я не смогу тебе помочь. Я при дворе - никто.
- Если он рассердится, я попрошу, чтобы в наказание отправил меня воевать с Юнусом, - не унимался друг. - Я поквитаюсь за тебя и вернусь с победой.
- Это будет куда труднее, чем ты думаешь, - предупредил евнух.
Заганос неизменно рвался в битву, когда Турция затевала с кем-то войну. За долгие годы на турецкой службе он показал себя не только прекрасным воином, но и хорошим военачальником, благодаря чему и возвысился, однако в войне с Юнусом всё же мог бы проиграть. И тоже попал бы в опалу подобно Шехабеддину, который во время разговора с другом ещё не знал, что через несколько дней получит приглашение на встречу с султаном Муратом.
Помнится, Шехабеддин вступил в покои Мурата так осторожно, как будто заходил в клетку со львом. Кланялся и усаживался на ковре посреди комнаты тоже с осторожностью, но лев был сыт и потому спокоен, хотя в начале встречи всё-таки рыкнул на посетителя по привычке:
- Я хочу говорить с тобой, но говорить не о тебе, - строго начал Мурат, сидя на мягком возвышении, заваленном подушками. - Я хочу говорить о Заганосе-паше.
- Повелитель, я всегда рад поговорить об этом достойном человеке, - тихо ответил евнух.
Шехабеддин ещё не знал, что речь пойдёт также о сыне Мурата - Мехмеде, которому в те времена исполнилось лишь одиннадцать лет. Мальчик был объявлен наследником престола, и Мурат задумался о том, кому поручить надзор за обучением отпрыска. Пусть у Мехмеда уже появилась толпа учителей во главе со строгим муллой, но нужно было избрать кого-то из визиров, чтобы командовал ими всеми, а также наставлял мальчика в государственных делах, и с этим решением возникло затруднение.
Чтобы посоветоваться, Мурат призвал Шехабеддина и сказал:
- Я хочу назначить Заганоса-пашу главным воспитателем своего сына и наследника. Что ты об этом думаешь?
- Превосходный выбор, повелитель.
- Но ты понимаешь, почему я хочу назначить именно его?
Это был трудный вопрос. Шехабеддин не мог ответить: "Потому что Заганос-паша - человек достойный и всецело верен великому султану". Нечто во взгляде и голосе Мурата подсказывало евнуху - подобный ответ будет встречен с недовольством. Султан скажет: "Ты ничего не понимаешь. За время отсутствия при дворе совсем перестал разбираться, что к чему. Такие советники мне не нужны. Возвращайся домой".
- Прежде, чем ответить по существу дела, - осторожно начал евнух, - дозволено ли мне будет узнать, советовался ли мой повелитель с кем-либо ещё об этом назначении? Или пока что я один удостоился такой чести?
- Ты первый, с кем я советуюсь об этом, - нетерпеливо ответил султан. - Так что скажешь?
"Ха! - подумал Шехабеддин. - Султан не советовался даже с великим визиром Халилом, хотя, казалось бы, должен советоваться с ним в первую очередь. Но ответ Халила был бы ясен: Заганос не достоин, потому что происхождение неподходящее. Он не из турецкой знати. Халил, родовитый сановник, ответил бы именно так. И большинство сановников при дворе сказали бы то же самое".
Додумывать эту мысль было некогда, поскольку султан ждал ответа, так что евнуху пришлось пойти на некоторый риск и додумывать вслух, под грозным взглядом собеседника:
- Выбор главного воспитателя для наследника престола - выбор будущего для державы, - начал Шехабеддин. - Наследник в силу возраста подвержен влиянию. Воспитатель неизбежно будет влиять на него, а если у воспитателя есть многочисленная родня, то и она обретёт влияние. Вверить наследника престола заботам родовитого наставника означает в будущем отдать трон в руки одного из кланов.
Султан старался сохранять непроницаемое лицо, но евнух, который служил этому человеку уже много лет, хорошо знал Мурата и потому видел, что мыслит в верном направлении.
- Мой повелитель в своей бесконечной мудрости, - говорил евнух, - не хочет отдать трон ни одному из кланов. Мой повелитель хочет, чтобы трон возвышался над всеми кланами. И именно поэтому воспитателем для наследника должен стать человек неродовитый, а лучше - совсем без родни, который всем обязан моему повелителю и в то же время успел показать себя полезным слугой. Заганос-паша безусловно соответствует всем требованиям.
Султан милостиво улыбнулся:
- А теперь скажи, почему я советуюсь об этом с тобой.
Раз ответ на предыдущий вопрос оказался правильным, теперь ответить правильно не составило труда:
- Повелитель, твой верный слуга Шехабеддин также не имеет родственников. Заботясь о твоём благе и о будущем державы, он ни на миг не задумается о том, чтобы позаботиться ещё и о выгоде родни.
Султан снова улыбнулся милостиво:
- Ты давно живёшь вдали от двора, но по-прежнему хорошо понимаешь в придворных делах. Ты по-прежнему полезен. Поэтому, хоть ты и подвёл меня в прошлом, я подумаю, кем тебя назначить, чтобы ты снова мог приносить пользу в полной мере.
Шехабеддин поклонился, и ему позволили вернуться домой, а вскоре в гости к евнуху приехал Заганос и сообщил, что назначен главным воспитателем Мехмеда. Теперь друг регулярно должен был ездить в один из дальних дворцов, где Мехмед жил и обучался, спрятанный ото всех, если не считать толпу наставников и личных слуг.
- Мой друг, не будь слишком строг с этим мальчиком. Пусть он тебя полюбит, - посоветовал евнух, который уже видел, какие чудесные возможности открываются перед Заганосом: "Если сейчас повести себя правильно, то Мехмед, когда станет султаном, назначит Заганоса великим визиром. Обязательно!"
Однако Заганос по обыкновению проявил себя бесхитростным и бескорыстным. Он отнёсся к одиннадцатилетнему воспитаннику как к сыну и, навестив мальчика, с грустью рассказал евнуху, всё так же жившему в затворничестве:
- Мой друг, принцу очень одиноко, хоть он и не подаёт вида. Я провёл с ним целый день, рассказывал ему о себе, о войнах, в которых участвовал, вспоминал всякие занятные случаи из походной жизни, а мальчик слушал меня так, как будто никто не рассказывал ему ничего подобного. Я стал узнавать у него, что ему рассказывают наставники. К примеру, учитель истории или наставники в воинских упражнениях. Принц Мехмед замялся и сказал, что они рассказывают "иначе". Я принялся допытываться, что значит "иначе", но не добился почти ничего. Лишь услышал, что "все скучные". Наверное, никто не говорит с ним по-простому, не позволяет перебивать, а меня он ежеминутно перебивал вопросами, хотя все они были по делу.
- О! Поздравляю! Он тебя уже слушает! - весело сказал евнух, но Заганос не разделял его веселья:
- В конце дня, когда пришла пора прощаться, принц Мехмед был огорчён, но старался не подавать вида и небрежно сказал, что будет рад, если в следующий раз я приеду раньше, чем через полгода. Что же это такое? К нему раньше никто не ездил?
Евнух перестал улыбаться, но не потому, что понял друга, а потому, что стал не очень-то доволен: "Что это Заганос так расчувствовался? Когда я советовал не быть слишком строгим, то имел в виду не это".
Однако через год Шехабеддин и сам поддался тому настроению, которое видел у Заганоса. Это случилось, когда Мехмед, которому исполнилось двенадцать, был по прихоти своего отца назначен временным правителем, чтобы дать Мурату "отдохнуть от дел". А одновременно с этим сам Шехабеддин получил должность главы белых евнухов при новом "султане".
По должности начальнику белых евнухов не положено жить во дворце, так что путешествие в носилках стало ежедневным событием. Рано утром - из дома во дворец, а ближе к ночи - из дворца домой. Глядя в просвет между занавесками, Шехабеддин видел, как люди на улице расступаются и кланяются, но в то далёкое время почтение казалось похожим на насмешку, ведь власть главы белых евнухов во дворце вовсе не была подобна власти великого визира за пределами дворца. И во дворце, и за пределами безраздельно властвовал Халил, а Шехабеддину, уже успевшему вкусить власти на других должностях, было непросто смириться, что любое сколько-нибудь значительное распоряжение главы белых евнухов Халил может отменить по своей прихоти.
Шехабеддин не мог ему противостоять даже вдвоём с Заганосом, а про Мехмеда и говорить было нечего. И вот тогда-то Шехабеддин, бывший раб, проникся искренним сочувствием к двенадцатилетнему мальчику, который назывался султаном, но в то же время вёл почти рабскую жизнь, потому что сам себе не принадлежал. Мехмед вынужденно подчинялся знати. Все решали вместо него: Халил и прочие чиновники, заседавшие в диване*. Мехмед отдавал приказы, но "ошибочные" приказы не исполнялись, и малолетнего султана это очень ранило.
_____________
* Диван - государственный совет в Турции.
_____________
Однажды он, проявив не свойственную его возрасту мудрость, прямо сказал на заседании дивана:
- Я - как строитель, который возводит здание. День за днём укладываю камни раздумий в стену своего решения. А Халил-паша одним словом разрушает всё. Он говорит "неверно", а мне остаётся лишь смотреть на руины. Как долго это будет продолжаться?
- Пока повелитель не подрастёт и не станет правителем, достойным своего отца, - невозмутимо ответил Халил.
Похожим образом и учителя приказывали "султану", проводя с ним уроки по изучению Корана, турецкой литературы, математики, истории и так далее, но Мехмед не желал с этим смириться. Он стремился проявлять волю вместо покорности, и это нежелание быть рабом обстоятельств, заставило сердце Шехабеддина, с годами очерствевшее, размякнуть. Евнух стал, как любящая мать, которая каждый день только и думает, чем бы в тайне ото всех побаловать сына! К тому же должность главы белых евнухов как нельзя лучше подходила для таких целей.
Помня о том, какие выгоды в будущем принесёт благоволение турецкого львёнка, Шехабеддин на своей должности делал бы то же самое - баловал Мехмеда. Но это получилось бы с примесью притворства, а дети чувствуют такое гораздо лучше, чем взрослые, и потому искренние попытки Шехабеддина угодить оказались оценены - мальчик стал откровенен.
- Шехабеддин-паша, - произнёс он в один из вечеров, когда его уже приготовили ко сну и уложили, - я хочу тебя спросить...
- Конечно, мой повелитель, - ответил евнух.
- Не при них, - сказал маленький "султан", указывая на других слуг-евнухов, которые собирали вещи и гасили лишние светильники.
Шехабеддин сделал своим подчинённым знак поскорее удалиться.
- Шехабеддин-паша, - "султан" немного смутился, - я знаю, что Заганос-паша - твой давний друг.
- Мы дружим уже очень много лет, повелитель. Я даже не могу сразу подсчитать, сколько.
- А как найти такого друга? - спросил Мехмед.
- Мой повелитель хочет узнать, как мы с Заганосом-пашой познакомились и подружились?
- Я хочу, чтобы у меня тоже был такой друг, - пояснил мальчик. - Такой, про которого я мог бы сказать, что он самый лучший и самый верный. Что нужно сделать, чтобы такого найти? У меня никогда не было друзей. Только приятели. Когда мне было меньше лет, и отец ещё не сказал, что я стану султаном, то сыновья слуг играли со мной. Их нарочно приводили ко мне, чтобы играть. А затем их перестали ко мне приводить. И я не скучал ни по одному из них! Но я хочу, чтобы у меня был настоящий друг.
- Если мой повелитель этого хочет, то друг появится, - улыбнулся евнух. - Главное, это держать своё сердце открытым, и если кто-то достойный предложит дружбу, не отказываться.
- И всё? Так просто?
- Просто и сложно, мой повелитель, если ты уже привык к одиночеству. Когда одиночество привычно, а тебе предлагают дружбу, то отказаться легко, а согласие требует смелости. Даже если ты видишь, что предлагающий дружбу достоин. Если ты уже отчаялся найти друга, бывает непросто поверить, что вот он, перед тобой.
- Я запомню этот совет, - очень серьёзно сказал Мехмед.
Маленький султан и впредь продолжал доверять евнуху свои тайные мысли. К примеру, "советовался", можно ли купить и держать в комнатах сокола, чтобы приучить его садиться на руку. Дворцовые соколы, используемые для охоты, слушались сокольничих, а вовсе не султана, и Мехмеду это не нравилось. А ещё он спрашивал, можно ли ему как-нибудь сбежать в город и побродить там, чтобы никто не узнал.
Исполнить такие желания было почти невозможно, но исполнить одно подобное Шехабеддину всё же удалось - когда Мехмед, уже тринадцатилетний, случайно наткнулся на суфийскую поэзию*, но наставники не позволили султану в неё углубиться, поскольку она о любви, понятной лишь взрослым.
_____________
* Суфизм - философское течение в исламе, называющее основой веры страстную любовь к Аллаху, похожую на опьянение. В то же время поэты-суфии сочиняли стихи не только о любви к Аллаху, но и о страстной земной любви.
_____________
Не считаясь с мнением учителей, евнух тайно привёл во дворец молодого дервиша-суфия, и тот весь вечер читал Мехмеду стихи весьма взрослого содержания. Султан был в восторге, но великий визир Халил, узнав о происходящем, велел схватить и казнить дервиша, нисколько не считаясь с мнением "своего повелителя" и таким образом положил начало вражде с Мехмедом.
Шехабеддин к тому времени и сам уже недолюбливал Халила, который мог бы помогать "новому султану" управлять державой, но вместо того слал письма Мурату, докладывая обо всех промахах и ошибках Мехмеда, которые в таком возрасте просто неизбежны.
Халил стремился вернуть Мурата на трон и в итоге добился цели, а Мехмед снова отправился в отдалённый дворец, в котором жил до того, как Мурату пришла в голову нелепая мысль взвалить на сына тяжёлое бремя власти.
Мехмед снова оказался на троне после отцовой смерти и уже не мальчиком, а юношей - когда исполнилось девятнадцать. Но когда окончилось первое правление, никто ещё не знал, как скоро начнётся второе. В день отъезда Мехмед спросил:
- Шехабеддин-паша, мы ещё увидимся?
- Если Аллах пожелает, то обязательно, мой повелитель, - ответил евнух.
- Не называй меня так, - вздохнул Мехмед и потупился. - Я уже не султан и, значит, не повелитель. - Он искренне считал себя виноватым, что не справился с управлением державой и разочаровал отца.
Евнуху хотелось его утешить и объяснить, что никакой вины нет, но на объяснения не было времени, поэтому Шехабеддин позволил себе вольность: он крепко обнял мальчика так, как обняла бы любящая мать перед дальней дорогой, и прошептал в ухо:
- Ты по-прежнему мой повелитель. Не огорчайся. Ты вырастешь и добьёшься всего, чего захочешь. Просто наберись терпения, подожди. И я тоже буду ждать. Ждать, когда снова смогу послужить тебе.
В тот день евнуху действительно казалось, что они с Заганосом воспитывали не наследника престола, а собственного сына. Заганос стал ему отцом, а он, Шехабеддин, стал матерью. Но вот сына решили увезти...
Евнух готов был плакать, словно женщина, а рядом не было Заганоса, чтобы утешить, потому что Заганос не без помощи Халила впал в немилость у старого султана Мурата и был отправлен в ссылку. Заганосу было велено жить в своём поместье в Анатолии*, а в столице не показываться.
_____________
* Анатолия - азиатская часть Турции.
_____________
"Будь ты проклят, Халил!" - думал Шехабеддин и за многие годы не забыл то горькое время. Он полагал, что за каждую горькую минуту Халил должен заплатить, поэтому с тех пор, как Мурат умер, а Мехмед обрёл власть во второй раз, евнух неустанно стремился сравнять счёт. Золото румов, спрятанное в рыбьих брюхах, стало ещё одной возможностью поквитаться, и евнух собирался использовать её как можно скорее.
"Мехмед должен узнать. И узнать сегодня же!" - говорил себе евнух, следуя в носилках во дворец. Пусть время перевалило за полдень, но для султана день только начался, так что времени на рассказ было довольно. Юный султан Мехмед любит вставать поздно и ложиться поздно, хотя для мусульманина это распорядок необычный.
* * *
Шехабеддин помнил дни, когда султаном был Мурат. Евнухам полагалось будить Мурата на рассвете, чтобы повелитель успел совершить молитву до восхода солнца, а Мехмед, обретя власть, поначалу тоже следовал этому правилу, но затем приказал, чтобы на рассвете его не будили. В дни, когда заседал диван или устраивались большие празднества, следовало будить не ранее, чем за час до начала, а в дни, когда диван не заседал и празднеств не проходило, не следовало будить вообще: евнухи, заранее приготовив господину умывание и одежду, должны были ждать звона колокольчика.
В день, когда Шехабеддин собирался рассказать повелителю о проступке Халила, не было заседаний и празднеств, поэтому султан встал поздно. Затем его одели, подали утреннюю трапезу, и вплоть до конца обеда Мехмед собирался провести время в своих покоях. В первую половину дня он обычно слушал, как ему читали занятные книги, занимался стихосложением или принимал "приятных посетителей", то есть тех, чьё присутствие так или иначе развлекало.
Часто Мехмеда посещали даже невольницы из гарема, если ему не хотелось самому идти в гарем и вести там беседы, слушать песни, смотреть танцы. Юный султан не обременял себя этим, если желал видеть определённую женщину, и потому просто приказывал евнухам, чтобы её незаметно привели.
В "приятные" часы Шехабеддину нечего было и думать о том, чтобы рассказывать повелителю что-либо неприятное. Разве только во время обеда, обычно проходившего так же уединённо, как и утренняя трапеза. Но новость должна была оказаться срочной. Иначе Мехмед спросил бы:
- Не мог рассказать позднее? Зачем испортил трапезу?
После обеда султан посвящал время не очень приятным, но нужным делам: слушал доклады, принимал просителей, подписывал бумаги. Последнее иногда затягивалось до ночи, ведь с каждой бумагой надо было ознакомиться, а покойный Мурат перед кончиной уделял очень мало внимания подобным вещам. Бумаг накопилось множество, и пусть со времени его смерти прошло уже полтора года, это наследство нерешённых дел всё никак не кончалось.
Занятие бумагами прерывалось на ужин и прогулку по саду, а когда наступала ночь, Мехмед, раздражённый множеством неурядиц, с которыми приходилось разбираться, не мог и не хотел спать. Он либо навещал гарем, чтобы успокоиться в женском окружении, либо приказывал евнухам, чтобы пригласили кого-то из "приятных посетителей", принесли вино и лакомства.
Получалось, что Шехабеддин мог сообщить свою новость о золоте румов лишь в период, когда султан считался наиболее занятым: после обеда, но ровно до того момента, пока султан не решит, что хватит дел на сегодня: "Как только мысли Мехмеда вернутся к приятному, он не сможет выслушать неприятную новость без досады на того, кто её принёс". А ведь Шехабеддину вовсе не хотелось заслужить, пусть и в более мягкой форме, участь гонца, принесшего плохую весть.
"Хорошо, что сегодня Халил не собирается на доклад, - думал Шехабеддин. - Так задача ещё более усложнилась бы". А впрочем, если бы великий визир явился, евнух не побоялся бы пробиться на приём прямо перед Халилом, чтобы шепнуть Мехмеду на ухо: "Повелитель, мой долг сообщить тебе, что минувшей ночью я узнал нечто неприятное о человеке, которого ты сейчас собрался слушать".
К сожалению, невозможно было сказать наверняка, как станут развиваться события. Всё зависело от настроения Мехмеда. Именно за этим следовало следить, как мореход следит за ветром, поэтому, прибыв во дворец, Шехабеддин первым делом осведомился у своего заместителя, чем сейчас занят султан.
Оказалось, что повелитель недавно отпустил "приятного посетителя", и эта встреча так подействовала на Мехмеда, что он перешёл в кабинет, чтобы сочинить стихотворение. Юный султан имел привычку проговаривать некоторые строчки вслух, поэтому узнать, чем он занят, можно было даже через закрытые двери, но Шехабеддин решил всё же заглянуть в щелку, чтобы понять настроение поэта.
Мехмед сидел перед столиком для письма спиной к дверям, поэтому не видно было ни огненно-рыжей бороды, ни носа, похожего на клюв хищной птицы. Евнуху виделись лишь белый тюрбан, изящная шея и такая же изящная широкоплечая спина, на которой натянулась ткань исподней рубашки. Рядом лежал жёлтый кафтан, который, очевидно, был наброшен на плечи, а теперь свалился.
По мнению Шехабеддина, придворные поэты не лукавили, когда говорили, что правитель своим обликом похож на льва и ястреба одновременно, но сейчас этот молодой хищник был занят мирным делом. Султан плавно водил в воздухе кончиком тростникового пера и, значит, стих складывался. Окажись иначе, движения были бы резкими, нервными. Но раз всё получалось, это означало, что Мехмед разрешит подавать обед не ранее, чем через полтора часа. Значит, времени на подготовку хватало, и потому евнух решил рискнуть и преподнести свою новость о Халиле именно во время обеда, но так, что султан наверняка похвалит.
Когда Мехмед наконец принялся за трапезу, то увидел, что на скатерти, расстеленной на коврах, по обыкновению стоит множество блюд, но одна небольшая тарелка прикрыта глиняной крышкой. Разумеется, ему стало любопытно, что под ней, но когда он поднял крышку, то удивился:
- Рыба? - Мехмед не ел её ни разу в жизни, поэтому, почуяв непривычный запах, так и замер с крышкой в руке.
Рыбка, лежавшая на тарелке, была жареной, а внутрь евнух велел запихнуть десяток золотых монет.
- Она приготовлена по особому рецепту, который изобретён румами для Халила-паши, - многозначительно произнёс Шехабеддин, хотя прекрасно помнил, что великому визиру присылали сырую рыбу.
Строго говоря, нынешний рецепт был изобретён на дворцовой кухне, ведь, чтобы монеты случайно не расплавились, когда рыбу станут жарить, пришлось положить их в брюхо уже прожаренной тушке, и повар проявил большое искусство, придумав, как нафаршировать готовую рыбу, но сохранить в целости.
- Я осмелился предположить, что моему повелителю будет интересно, - сказал евнух, а юный султан любил загадки, поэтому положил крышку рядом с тарелкой и спросил:
- Но как её едят?
- Рыбу разрезают ножом поперёк на несколько частей, а затем отламывают от них. Я могу разрезать.
- Я сам. - Мехмед отрезал рыбке голову, затем разрезал тело пополам и наткнулся на монеты: - А это что?
- Это и есть особенность рецепта, - улыбнулся Шехабеддин. - Халилу очень нравится, когда в рыбу добавляют золото. Вот почему у рыбин, которые Халил получает от румов, брюхи набиты золотом так, что сами тушки подобны надутым денежным мешкам. Халил кладёт деньги в сундук, а рыбу велит готовить и сам ест, чтобы проверить, всё ли вынуто. Золота так много, что монетки часто остаются внутри, и если Халил их находит, то это только разжигает у него аппетит.
Лицо юного султана осветилось белозубой улыбкой, немного напоминавшей оскал:
- Что ж, теперь понятно, откуда у Халила такая необычайная любовь к румам. Собака всегда любит того, кто её подкармливает. Но от кого ты это узнал?
- От одного из доверенных людей Халила-паши.
- О! А кому кроме меня ты говорил о том, что узнал?
- Я позволил себе поделиться этими сведениями с Заганосом-пашой, - евнух опустил глаза, - но больше ни с кем.
- Хорошо, - задумчиво произнёс Мехмед. - Я подумаю над тем, что ты сказал, и возможно, сегодня мы ещё поговорим с тобой об этом.
Шехабеддин поклонился. Неопределённые слова султана означали, что сегодня ему ни в коем случае не следует больше отлучаться из дворца - повелитель в любую минуту может призвать для продолжения разговора. А меж тем Мехмед отломил от разрезанной рыбки кусочек белого мяса, положил в рот, сделал пару жевательных движений, скривился и, взяв тарелку с этой странной пищей, выплюнул туда недожеванное.
- Не вкусно, - всё с той же белозубой улыбкой сказал молодой хищник, накрывая рыбу глиняной крышкой.
"Львы рыбу не едят", - подумал Шехабеддин. Это была известная истина, и потому он не принял пренебрежение рыбой на свой счёт. Пусть повелителю не понравилось блюдо, зато очень понравилась новость, и это можно было считать успехом.
Халил, узнав, что на него доносят, наверняка бы воскликнул: "Вот оно - коварство евнухов!" Но Шехабеддин не считал себя таким уж коварным, и не разделял распространённого убеждения, что евнухи как-то особенно коварны.
* * *
Когда закончилось первое, неудачное, правление малолетнего Мехмеда, Шехабеддин не смог уберечь своего друга Заганоса от султанского гнева. Мало того, что Мурат взвалил на главного воспитателя вину за ошибки своего сына, так ещё и самого воспитателя назвал глупцом:
- Заганос-паша, ты должен был наставлять мальчика в государственных делах, указывать верный путь, - говорил султан, сидя на троне, на который великодушно вернулся "по просьбе подданных". - А ты что делал? Потакал! А главное - внушал моему сыну глупую мысль, что он может отправиться в поход на румов и захватить их главный город. Все знают, что этот город неприступен, захватить его нельзя. И почему ты решил, что нам нужна война с румами?
В этих словах явно слышалось влияние великого визира Халила-паши, и с Халилом Заганос бы поспорил, но с Муратом спорить не решился, поэтому лишь покаянно склонял голову.
- Я не стану лишать тебя должности третьего визира, - продолжал говорить Мурат, - но думаю, тебе будет полезно пожить вдали от двора. Поразмышляй над своими поступками. Езжай в своё имение и не показывайся мне на глаза, пока я сам не пришлю за тобой.
Шехабеддин знал, что чувствует друг. Возможно, ссылка не показалась бы Заганосу такой тяжкой, если бы проходила в его албанском имении, но оно было давно потеряно. Албанцы взбунтовались. Их земля уже не принадлежала туркам, поэтому Заганос, оставшийся на турецкой службе, потерял свой дом. Мурат дал ему во владение азиатскую область Балыкесир, которая по размерам была как четверть всей Албании, но Заганоса такая замена не слишком утешала. А теперь его заставили вспомнить об этом.
Вот почему евнух, присутствуя при той выволочке, устроенной чуть ли не на глазах всего двора, посчитал нужным вмешаться:
- Повелитель, - обратился Шехабеддин к Мурату, делая шаг вперёд и так же покаянно склоняя голову, - мысль о том, что можно захватить город румов, первоначально возникла у меня. Это я убедил Заганоса-пашу в том, что затея осуществима. Теперь мне понятно, насколько глупой она была, но тогда я этого не понимал. Да простит меня мой повелитель или накажет по справедливости.
В действительности Шехабеддин не помнил, у кого первоначально возникла идея о захвате столицы румов, но даже если идея принадлежала Заганосу, следовало солгать.
- А ты не вмешивайся, Шехабеддин-паша, - резко ответил султан. - Думаешь, я не вижу твои игры? Хочешь снять часть вины со своего друга, чтобы он получил менее суровое наказание? Или хочешь разделить наказание с ним? Хочешь тоже отправиться в ссылку?
Евнух молчал. Его вполне устроил бы как тот, так и другой исход. Наверное, именно поэтому Мурат решил иначе:
- Нет, ты останешься в столице, у меня на глазах. И переписываться я вам не разрешаю. Не хочу, чтобы вы придумывали что-то в тайне от меня. Того, что вы уже придумали, и так достаточно, чтобы опозорить наше государство. Воевать с румами! Что за безумная затея! Хорошо, что Халил-паша успел вовремя предупредить меня.
Шехабеддин ничего не сказал, старясь не показать чувств. Его жизнь стала похожа на стремительный полёт в пустоте, когда не понимаешь, куда движешься. Ориентира нет, и ты не можешь сказать, полёт это или падение. Евнух говорил себе, что для падающих звёзд, наверное, не должно быть разницы, но разницу он всё же чувствовал.
Должность главы белых евнухов у Шехабеддина забрали стразу же, как только Мехмеда, снова ставшего наследным принцем, увезли. Без должности началось безделье, которое нельзя было победить никакими развлечениями, и уже через месяц жизнь стала казаться бессмысленной.
Тогда евнух решился нарушить запрет на переписку с Заганосом - отправил в Балыкесир тайное послание вместе со своим доверенным человеком. Друг передал ответное письмо с тем же посланцем, Шехабеддин отправил новое, и так продолжалось следующие четыре с половиной года.
Верно говорят, что переписка - половина встречи. Только письма давали ориентир, хоть и слабый, подобный далёкому огню в пустыне. Шехабеддин жил от одного письма до другого, а в остальное время бесцельно бродил по своему дому или гулял по городу. И вот однажды, во время одной из прогулок по почти пустой вечерней улице Шехабеддин столкнулся с мальчишкой лет одиннадцати или двенадцати, налетевшим на него с разбегу.
- Простите, господин, - сказал мальчишка на языке румов и хотел бежать прочь, но охрана Шехабеддина, которая хорошо знала своё дело, схватила убегающего, поймала за шиворот:
- А ну стой!
В руке у мальчишки виднелся кошелёк, который только что висел на поясе у "господина", то есть столкновение на улице оказалось вовсе не случайным. Это был приём уличных воришек.
Шехабеддин, только что пребывавший как будто в полусне, вдруг почувствовал, что внимание снова обостряется. Стало интересно, что же случится дальше, а воришка смотрел на него широко раскрытыми испуганными глазами и, бросив кошелёк на землю, повторял:
- Простите, господин. Простите.
Шехабеддин поначалу сам не мог понять, чем же так заинтересовался. Кража на улице... разве это необычно! И даже то, что мальчик был из числа румов, не являлось чем-то необычным для здешнего города. Румы жили здесь всегда - даже после того, как турки завоевали город*. И пусть со временем количество румов постепенно убывало, они продолжали здесь жить.
- Что с ним делать, господин? - спросили охранники. - Отведём этого вора к судье? Пусть вынесет приговор.
- Если мальчик из румов, то судья не будет разбирать это дело, - задумчиво проговорил Шехабеддин. - Румы нашим судьям неподвластны. Насколько я помню, румами и прочими неверными управляют их волхвы**. К тому же у мальчика должен быть отец или родственники, которые за него в ответе.
_____________
* Эдирне - греческий город Адрианополь - был завоёван турками в 1362 году. В 1365 году стал столицей турецкого государства, пока столица не была перенесена в завоёванный Константинополь.
** То есть священники. Христианское население на территории турецкого государства не было подсудно турецким судьям. Эту функцию выполняли священники соответствующих приходов, а также более высокие церковные чины.
_____________
Маленький рум, очевидно, мало что понимал, ведь говорили по-турецки. Для таких детей, как он, всю жизнь проживших в квартале румов, незнание турецкого было в порядке вещей. А Шехабеддин понимал этого воришку лишь потому, что в своё время выучил язык румов, чтобы читать их книги.
- Где ты живёшь, мальчик? - спросил евнух, снова прицепляя к поясу кошелёк, поднятый охранником.
- Нигде, - ответил воришка.
- Что это значит?
- Я живу на улице.
- И как же твоя семья допустила это?
- У меня нет семьи. Моя мать умерла. И отец недавно тоже умер.
Шехабеддин заподозрил, что мальчишка лжёт и просто хочет разжалобить слушателя.
- А как же другая твоя родня?
- Они - бедные люди. Они не могут взять меня к себе.
- Они согласны, что ты живёшь на улице? - продолжал пристрастно спрашивать евнух, а мальчик отвечал:
- Нет. Они уговорили священника нашего прихода, чтобы взял меня к себе. Но я сбежал.
- Почему?
Испуганный взгляд вдруг сделался злым:
- Меня там били! - крикнул мальчик. - А ещё... я не хочу жить там из милости. Я отработал каждый кусок, который съел, а мне говорили, что я даром ем хлеб. И что я до самой смерти буду должен. А я не хочу так. Мой отец был весь в долгах до самой смерти. Не хочу жить, как он. Лучше буду жить на улице!
- Ты выбрал неудачное время, чтобы переселиться, - заметил Шехабеддин. - Сейчас осень. Скоро зима. На улице ты можешь замёрзнуть совсем. Уснуть и не проснуться
- Мне не холодно. Я привык, - ответил мальчик, хотя даже сквозь слой грязи было видно, что его руки и лицо обветренны.
- Сколько ты уже живёшь на улице?
- С лета.
- И что же ты ешь?
- То, что нахожу в мусорных кучах. Я хотел просить подаяние, но там все места заняты. Меня прогоняют.
У Шехабеддина опять появилось подозрение, что мальчик хочет его разжалобить:
- А воровство? - спросил евнух.
- Я видел, как это делали другие, но до сегодняшнего дня не пробовал ни разу.
- Лжёшь. Пожалуй, я всё-таки отведу тебя к одному из ваших священников, а они уже разберутся, от кого ты сбежал.
Глаза мальчика снова наполнились ужасом:
- Нет, нет! Прошу, господин! Лучше отдай меня городской страже.
- Стража тоже отведёт тебя к священнику.
- Нет, я притворюсь немым. Тогда меня будет судить ваш судья и отправит в тюрьму. Пусть я лучше буду там.
Шехабеддин несколько раз цокнул языком и покачал головой:
- Ты не знаешь, что такое тюрьма.
- Знаю. Я видел, как заключённых показывали на площади и рассказывали об их преступлениях.
"Думает, что в тюрьме будет более свободным, чем у волхва, - мысленно улыбнулся Шехабеддин. - Не хочет быть рабом обстоятельств". Возможно поэтому, евнух вдруг увидел в уличном воришке некое отдалённое сходство с другим сорванцом, очень высокого происхождения. "Нет, - одёрнул евнух сам себя. - Как можно сравнивать этого оборванца и моего господина Мехмеда, которого у меня отобрали и увезли в дальний дворец". Когда Шехабеддин впервые познакомился с Мехмедом, Мехмеду было двенадцать, то есть примерно столько же, сколько этому мальчику... Нет, саму мысль о сравнении следовало гнать от себя, чтобы никого не оскорбить.
Тем не менее, Шехабеддин подумал, что незачем вести воришку туда, где ждёт наказание:
- А если я отведу тебя к себе в дом и накормлю? Ты согласен?
Мальчик задумался:
- Но ты ведь не станешь кормить меня просто так? Я должен буду отработать то, что съел?
- Ты не веришь, что кто-то хочет накормить тебя просто так?
- Нет, не верю.
Мальчику было, чего опасаться. Шехабеддин прекрасно знал, что "добрые господа" весьма опасны для бездомных детей. Заманят, а затем в лучшем случае объявят своей собственностью и продадут в рабство. А что может случиться в худшем случае, даже и думать не хотелось. Однако Шехабеддин никаких подобных намерений не имел, поэтому рассмеялся:
- Тогда мне придётся отвести тебя в мой дом против твоей воли. И накормить тоже против твоей воли.
Мальчик, которого всё ещё держали за шиворот, покорился. Но довольно охотно. И по дороге не пытался ускользнуть. А когда пришёл в дом Шехабеддина, то так же охотно позволил отвести себя в баню. И переодеть в чистую нерваную одежду, пусть она и была ему великовата. А уж ел он совсем охотно!
Меж тем наступила ночь, и Шехабеддин решил, что лучше отпустить мальчика обратно на улицу завтра, а не в темноте. Сорванцу выделили комнату для сна, уложили, но заперли дверь. От уличного воришки легко можно ожидать, что он решит обчистить дом. Если оставить его спать в запертой комнате, всем слугам спокойнее. Однако на рассвете мальчик весьма удивил Шехабеддина.
Проснувшись, евнух умылся и, пока не взошло солнце, начал совершать положенную молитву, как вдруг увидел у себя за спиной некий силуэт. Когда молитва была закончена, Шехабеддин уже успел разглядеть, кто стоит возле окна и наблюдает.
- Ты решил стать моей тенью? - непринуждённо спросил евнух у мальчика-воришки, всё так же сидя на коврах и положив руки на колени.
- Я не хотел мешать тебе, господин, - ответил тот. - Я хотел сказать, что ты напрасно велел запереть дверь, но забыл об окне. Утром я вылез через окно на дерево, а дальше - сюда.
- Почему именно сюда? - продолжал спрашивать евнух. - Ты мог бы взять что-нибудь ценное в комнатах, а затем перелезть через ограду и сбежать.
- Наверное, я так и сделаю, - ответил мальчик, который явно обиделся на предложение своровать.
- Нет, теперь уже поздно, - улыбнулся Шехабеддин, довольный тем, что мальчик умеет быть благодарным, ведь это редкость среди детей, привыкших жить на улице.
На улице они - как дикие зверьки и считают всё, что ты им дашь, не подарком, а своей добычей.
- Я тебя увидел, - продолжал объяснять евнух маленькому собеседнику, - поэтому теперь, если попытаешься что-то украсть, я буду вынужден позвать слуг. Ты ведь понимаешь это?
Тот молчал, насупившись.
- Если понимаешь, значит, знал, что нельзя показываться мне на глаза, - продолжал евнух. - Но ты показался. Получается, ты не хотел воровать. Мне кажется, ты пришёл, чтобы благодарить меня за гостеприимство.
- Ты привёл меня в свой дом, не спрашивая моего согласия, - напомнил мальчик. - И накормил, хотя я не просил. И дал кров на ночь, хотя я тоже не просил. Значит, я не обязан тебя благодарить. И я ничего тебе не должен за это.
- Ты прав, - сказал Шехабеддин. - А теперь давай изменим правила игры. Я приглашаю тебя разделить со мной утреннюю трапезу. А ты либо соглашаешься, либо можешь отправляться на улицу.
- Если уйду, я должен вернуть эту одежду? - спросил мальчик, глядя на рукава своего халата, пусть и длинноватые, но в этой одежде ему было явно приятнее, чем в прежней.
- Можешь оставить себе, - ответил евнух. - Зимой на улице тебе будет в ней теплее. А то, что она великовата, это тоже хорошо. Ты вырастешь и она будет тебе впору, а прежняя стала бы мала.
Мальчик обрадовался, но как будто забыл о приглашении на трапезу. Или не забыл, но начал подозревать, что об этом забыл сам господин, раз разговор уже ушёл в другую сторону. Наверное, именно поэтому маленький собеседник молчал, не спрашивал: "А что же еда?"
- Если хочешь, оставайся в моём доме насовсем, - сказал Шехабеддин. - Я и дальше буду тебя кормить.
- Если я соглашусь, то как отработаю это? - спросил мальчик, на что услышал:
- Станешь моей тенью.
- А что делает тень?
- Она привязана к своему хозяину, но может простираться очень далеко. Я буду отправлять тебя в город с маленькими поручениями, а ты станешь выполнять их и отчитываться так подробно, как если бы я сам ходил в город.
- Это я могу, - согласился мальчик. - А ты за это будешь меня кормить сытно?
- Да.
- А ночевать я буду в той же комнате, в которой меня пытались запереть?
- Если хочешь, - улыбнулся Шехабеддин, - но ты уже доказал, что тень всегда находится там же, где её хозяин. Тень невозможно запереть отдельно от него.
С тех пор прошло шесть лет. Мальчик стал юношей. И всё это время выполнял поручения с неизменной аккуратностью, а если и воровал, то не в доме своего господина. Жаль, конечно, что привычка к воровству не исчезла, ведь из-за неё этот вор, ставший "тенью" Шехабеддина, однажды попался на месте преступления. Верный своему правилу, юноша не признался, что является христианином, и говорил только по-турецки, за минувшие годы успев выучить язык. Из-за этого он попал к судье, а затем - в тюрьму, и господину пришлось потратиться, выкупая его оттуда, однако расходы обещали обернуться большой выгодой.
Рум, который так ненавидит румийских волхвов, да и вообще всех румов, но при этом знает все их обычаи и порядки, мог сослужить очень хорошую службу... на войне. Вопреки мнению старого султана Мурата и великого визира Халила Шехабеддин был уверен, что война с румами принесёт успех, и эта идея так крепко укоренилась в голове, что евнух действительно не помнил, кто заговорил о войне первым - он сам или всё же Заганос.
И вот время настало! Оно настало задолго до истории с ловлей "соловьёв", которые могли петь песни про Халила. Оно настало минувшей зимой, когда евнух обнаружил, что юный Мехмед вспомнил давние слова своих верных слуг и подумывает о войне с румами. Вот тогда для тени, которая обычно ходила по улицам турецкой столицы и собирала городские сплетни, нашлась работа поважнее.
Во время ужина, сначала выслушав все принесённые сплетни, Шехабеддин осведомился:
- Моя верная тень, а не хочешь ли ты ненадолго отправиться в другой город?
- Для чего? - спросила тень, с удовольствием зачерпывая деревянной ложкой горячий плов и запивая горячим чаем из пиалы. За день она намёрзлась на улице даже в тёплом кафтане и теперь отогревалась.
- Будешь там делать то же, что здесь: ходить по улицам, заглядывать туда, где происходят собрания, и слушать, что говорят люди.
- А что за город?
- Главный город румов, - сказал евнух. - Мне нужно знать, насколько румы в том городе боятся войны с моим повелителем и готовятся ли к ней как-нибудь. Ты сам из числа румов, поэтому не подвергнешься там никакой опасности и легко притворишься местным жителем. Ты выучил турецкий язык, но, насколько я могу судить, не забыл язык румов. Я надеюсь на тебя.
Шехабеддин был готов к тому, что рум не захочет по первой просьбе вредить своим соплеменникам, и что его придётся уговаривать, однако тень просто спросила:
- А денег дашь? В том городе, как я слышал, всё очень дорого: и кров, и пища. Да и одежду надо подходящую подобрать, чтобы затеряться в толпе. За свои деньги я туда не поеду, господин. А за твои - проживу там хоть год.
Евнух решился спросить прямо:
- Но ты ведь понимаешь, что сведения, которые ты принесёшь мне, могут навредить этому городу?
- Я тем людям ничего не должен, - последовал такой же прямой ответ. - Если со мной случится беда, никто из них и не подумает мне помочь. А ты мне помогал, господин. Я перед тобой в долгу, хоть и не люблю быть обязанным. И если я выполню это твоё поручение, мы будем в расчёте. Ведь так?
- Это зависит от сведений, которые принесёшь, - сказал евнух. - Они должны быть полезны. Ты уже научился отличать полезные сведения от простой базарной болтовни, вот и в главном городе румов помни об этом различии. Денег тебе дам, чтобы хватило на месяц, а затем возвращайся.
На следующее же утро "верная тень" взяла деньги и исчезла, а Шехабеддину оставалось ждать, что из этого выйдет. Он хоть и привязался к своему помощнику, но за все шесть лет знакомства приучал себя к мысли, что однажды этот юноша может исчезнуть навсегда, даже не простившись. На взгляд евнуха, теперь этому уличному вору представилась прекрасная возможность именно так и поступить - взять деньги и перебраться в другой город, но отнюдь не в столицу румов, а в один из больших турецких городов, где прежний покровитель не найдёт и не станет взыскивать "долги". Вот почему евнух непритворно обрадовался, когда "верная тень" через месяц вернулась. Как видно, не зря Шехабеддин называл её "верная".
Она заметно преобразилась. Если до этого своими привычками и одеянием напоминала турка, носила турецкий кафтан и сапоги, и даже повязку на голове, похожую на тюрбан, то теперь это был истинный рум - от мысков кожаных башмаков до края плаща, застёгнутого на плече на круглую пряжку, как делают румы.
- Моя верная тень! Тебя не узнать! - воскликнул евнух, разводя руками и одобрительно улыбаясь, а про себя подумал: "Шпион из него выйдет отличный. Главное - успеть как следует натаскать его до начала войны".
* * *
Ещё с утра Арис получил от турецкого господина новое задание: "верной тени" следовало понаблюдать за домом первого министра. Было желательно, чтобы этот министр никуда не уехал и оказался бы на месте, если турецкий правитель, узнав о взятках, захочет поговорить.
Конечно, если бы министр отлучился куда-нибудь, "верная тень" никак не могла этого предотвратить, но могла проследить направление. Несмотря на то, что министр путешествовал по городу верхом, тень настолько хорошо знала все улицы и переулки в турецкой столице, что могла пешком догнать даже конного. Главное, чтобы он не удалялся за пределы города.
Чтобы не привлекать внимания, Арис выбрал ближайший переулок, откуда просматривался дом первого министра, и сел там возле стены на солнечной стороне, притворяясь, что греется, раз погода хорошая. Тень даже прикрыла глаза, чтобы выглядело правдоподобнее, но сквозь щелки неплотно сомкнутых век продолжала наблюдать за домом.
Появилась дерзкая мысль проникнуть в дом, но её следовало гнать прочь. Арис хоть и являлся довольно ловким вором, но последний раз, когда он пытался проникнуть в чужой дом и поживиться чем-нибудь ценным, это закончилось очень плохо. Арис оказался схвачен, осуждён и отправлен в тюрьму - дожидаться вынесения приговора. Турецкому господину, который почти сразу понял, где искать пропавшего помощника, пришлось потратиться, чтобы выкупить "свою верную тень" у начальника тюрьмы. Официально Арис умер в тюрьме, а неофициально ему пришлось безвылазно прожить в доме господина целый месяц, сменить одежду и постричься, чтобы обрести иной облик.
Господин тогда качал головой и говорил:
- Моя верная тень, я знаю, что от привычек, которые приобретаются из-за жизни на улице, избавиться нелегко. Но хотя бы попробуй. Ведь в следующий раз, когда тебя станут ловить, могут убить нечаянно. Мне будет жаль терять такого помощника.
Арис признавал правоту турецкого господина. И к тому же видел, что тот под словами "мне будет жаль" скрывал более тёплые чувства, чем сожаление. Вот почему вор старался сдерживаться, хотя порой во время прогулки по базару добыча выглядела такой лёгкой и, казалось, сама шла в руки.
Особенно сильно приходилось сдерживаться минувшей зимой, живя в Константинополе. Находясь в ромейской столице, Арис просто не имел права попасться: турецкий господин ждал от него сведений. И всё же взгляд сам собой привычно скользил по чужим кошелькам и однажды в таверне невольно остановился на тощем кошельке, который лежал прямо на столе.
Кошелёк принадлежал седовласому и седобородому иноземцу, который, сидя за столом, что-то говорил своему более молодому собеседнику, но язык был не греческий и не турецкий. Арис ничего не понимал, хотя было очевидно, что старик жалуется.
Затем к столу подошёл слуга, поставил перед собеседниками две миски с похлёбкой и заметил, что не следует оставлять кошелёк там, где легко взять.
Старик грустно улыбнулся и уже по-гречески, хоть и со своеобразным выговором, ответил, что после оплаты за похлёбку этот кошелёк остался совершенно пустым.
- Может, воры из жалости положат туда хоть одну монетку, раз уж василевс не платит мне жалование, которое сам же и обещал. Я уже сомневаюсь, что нужен здесь.
Старик показался интересным, поэтому Арис начал следить за ним и выяснил, зачем тот нужен василевсу. Оказалось, что это весьма известный пушечный мастер по имени Урбан, который под влиянием слухов о предстоящей войне приехал в Константинополь, предложил свои услуги и встретил радушный приём, однако, как и во всех подобных случаях, дело испортил вопрос о деньгах.
Василевс, приняв Урбана на службу, назначил весьма скромное жалование, да и оно выплачивалось с огромным опозданием. Оставалось только удивляться, как же василевс собирался оплачивать литьё пушек - дело отнюдь не дешёвое. Или все материалы должны были сами собой появиться из воздуха по воле Божьей, чтобы великий город смог противостоять нечестивым туркам?
Очевидно, василевс надеялся на некое чудо, ведь в последнее время в этом городе всё больше входило в обычай надеяться на чудеса. От Бога ждали помощи точно так же, как от христиан из других государств. И точно так же полагали, что Бог обязан помочь, хотя Арис был почти уверен, что в Святом Писании или богословских сочинениях нигде не сказано, что Бог кому-то что-то должен.
Арис не испытал никаких угрызений совести, когда по возвращении в турецкую столицу рассказал о мастере Урбане своему турецкому господину:
- Если предложить пушечному мастеру деньги, которых не платит василевс, то Урбан наверняка перейдёт на службу к турецкому правителю. И даже если ничего толкового на новой службе не сделает, то самолюбие василевса окажется сильно уязвлено.
Арис сам не говорил об этом со стариком-мастером лишь потому, что тот бы не поверил восемнадцатилетнему юнцу. Следовало найти кого-то повнушительнее, но искать следовало не тому, кто был послан в город лишь затем, чтобы разузнать и разведать. Турецкий господин похвалил "свою верную тень" за дальновидность и отправил в Константинополь четырёх евнухов с тайным поручением - побеседовать с Урбаном и, если согласится, даже заплатить задаток.
Вспоминая об этом, Арис радовался, что сумел заполучить такие важные сведения. Так охотник радуется добыче. Вот и сейчас, наблюдая за домом первого министра в турецкой столице, "верная тень" хотела бы увидеть что-то примечательное, но не видела ничего.
Судя по всему, первый министр не склонен был покидать своё жилище, поэтому Арис уже смирился с тем, что день пройдёт без приключений, когда увидел, как ворота приоткрываются. Оттуда вышел слуга, который тащил на плечах нечто большое, зашитое в старую верблюжью шкуру. Затем слуга медленно двинулся прочь от дома первого министра со своей ношей, и чем больше Арис на неё смотрел, тем больше начинал подозревать, что в шкуру зашит человек, а точнее - мёртвец.
Мелькнула мысль: "Неужели это наш вчерашний соловей? Первый министр убил своего секретаря за болтливость? Но откуда могло стать известно, что секретарь разговорился? В любом случае, если в шкуру зашит секретарь, то моему хозяину это не понравится. Кто же будет свидетелем, если свидетель мёртв?"
Вот почему следовало обязательно выяснить, кто же зашит в шкуру, и для начала Арис решил просто спросить - якобы случайно столкнулся со слугой-носильщиком на соседней улице и воскликнул:
- Эй! Всю дорогу загородил! Что это у тебя на плечах?
- Мёртвый невольник, - буркнул слуга, недовольный тем, что нести тяжесть ещё долго и никто не поможет, а Арис, конечно, до конца не поверил ответу про невольника и решил проследить.
Тень легко может стать незаметной. Скрываясь за углами домов, она обнаружила, что слуга первого министра со своей ношей направился вон из города. Затем пришлось оставить позади пригород, и вот Арис, стоя за стволом раскидистого дерева, увидел, как носильщик с трупом на плечах спускается по пологому берегу реки. Даже невольника, если он мусульманин, следовало похоронить. Если же мертвеца выбрасывали в реку, значит, он либо был христианином, либо провинился так сильно, что его решили наказать не только смертью, но и отсутствием достойного погребения.
Как бы там ни было, мертвеца, зашитого в шкуру, явно собирались отправить плавать, а Арис никак не смог бы его выловить, оставаясь незамеченным, поэтому припустился бегом вдоль берега, надеясь, что труп застрянет в камышах где-нибудь ниже по течению.
Как нарочно, труп понесло на середину, а там продержаться на плаву он мог не слишком долго. "Как только вода просочится под шкуру, мертвец пойдёт ко дну и всплывёт нескоро", - думал Арис.
Юноша уже успел решить, что лучше не рассказывать своему господину о мертвеце, вынесенном из дома первого министра, как вдруг на глаза попалась лодка, а рядом - хозяин-рыбак.
Рыбак явно не являлся турком, но и греческого языка почти не знал. Наверное, это был болгарин, ведь в окрестностях Эдирне жило довольно много болгар.
В итоге Арис на смеси турецкого и греческого, а также языка жестов объяснил, что надо выловить из реки вон тот "кожаный мешок", который плывёт вдалеке, и что эта услуга будет оплачена.
Вид денег сразу сделал болгарина понятливым. Он вместе с Арисом сел в лодку и быстро догрёб до середины реки, однако втащить находку в утлое рыбацкое судёнышко не получилось. Находка намокла, отяжелела, и судёнышко грозило перевернуться, если слишком сильно наваливаться на один борт. Тогда рыбак подцепил "мешок" багром, велел Арису не выпускать багор из рук, а сам сел на вёсла, и пусть юноша очень опасался, что находка утонет прежде, чем её успеют дотянуть до берега, всё обошлось.
После стольких хлопот тень оказалась даже разочарована, когда разрезала зашитую шкуру и увидела, что мертвец - не секретарь первого министра, а неизвестный старик. На шее старика обнаружился деревянный крестик, так что теперь сделалось понятным, почему этого невольника поленились предавать земле.
Арис устало побрёл прочь, но его остановили крики болгарина, возмущённого, что мёртвого христианина бросили вот так на берегу. Болгарин, судя по всему, и сам был христианином. А теперь получалось, что на его попечение оставили неизвестного покойника. А кто его будет хоронить? Кто оплатит отпевание?
Арис мог бы просто убежать, чтобы не возиться со всем этим, но он, сам не зная почему, вернулся и дал болгарину ещё денег, объяснив, что это - на похороны.
Конечно, было бы правильнее самому договориться обо всём с местным священником, но разговаривать со священником Арис ни за что бы не стал. В нём по-прежнему слишком сильно было отвращение ко всем церковникам.
* * *
Шехабеддин ждал продолжения разговора со своим юным повелителем целый день, но ждал не напрасно. После получения новости о том, что Халил-паша принимает подношения от румов, Мехмед снова позвал евнуха к себе, когда закончил дела с бумагами, то есть поздно вечером.
Встреча состоялась всё в той же комнате личных покоев. Правитель, теперь одетый тщательно и аккуратно, в красный кафтан поверх жёлтого, задумчиво восседал на возвышении среди подушек и потягивал подогретое вино из пиалы, а рядом на столике стоял чайничек.
Евнух подумал, что сейчас сын чем-то напоминает отца, Мурата, и Мехмед будто угадал эти мысли:
- Шехабеддин-паша, как ты полагаешь, в глазах Халила я сейчас больше похож на своего отца, чем прежде?
- Повелитель, - отвечал евнух, - твой отец для Халила-паши был образцом правителя, сильного и мудрого. И если Халил стал видеть в тебе силу и мудрость, значит, считает тебя похожим на образец.
Мехмед запоздало предложил евнуху сесть на ковры перед возвышением и снова отпил из пиалы:
- Знаешь, в чём для Халила разница между мной и моим отцом? Мой отец мог казнить Халила за непослушание, а я не могу. Помнишь, что ты сам говорил мне полтора года назад, когда мой отец умер? Если я отдам приказ казнить Халила, то мой приказ вряд ли будет исполнен и вместо этого начнётся смута.
- Я думаю, повелитель, что сейчас положение дел меняется, - сказал евнух. - Чаша весов всё больше склоняется в твою сторону.
- Вот я и хочу увидеть, насколько сильно она склонилась, - ответил Мехмед. - Поэтому отправь сейчас кого-нибудь к Заганосу-паше. Хочу говорить с вами обоими.
Заганос, предупреждённый Шехабеддином, ждал, что султан позовёт для разговора, поэтому явился на зов уже через полчаса, благо его дом находился совсем не далеко от дворца.
Войдя в комнату и поклонившись султану, Заганос невольно бросил взгляд на друга, продолжавшего сидеть на коврах возле возвышения, и этот взгляд не укрылся от внимания Мехмеда. Султан чуть улыбнулся, довольный: ему нравилось, что двое его самых верных слуг всегда действуют сообща.
- Заганос-паша, Шехабеддин-паша, - задумчиво произнёс юный правитель, когда визир также уселся на ковры почти рядом с начальником белых евнухов, - я поразмыслил об истории с золотом румов. Поведение Халила мне не нравится. Если румы хотят делать моему слуге подношения, то пусть. И если Халил хочет принимать эти подношения, то пусть. Но не забыл ли он, кому служит? Не забыл ли он, что его господин - я? Не забыл ли он, что следует думать прежде всего о моих целях?
Вопрос был весьма серьёзный, ведь Халил-паша прекрасно знал, что войны с румами уже никак не избежать. Первый шаг к ней был сделан несколько месяцев назад, когда Мехмед построил недалеко от главного города румов мощную сторожевую крепость. Её возвели на берегу пролива - на том же берегу, где стоял город, но не ввиду городских стен, а подальше к северо-востоку, чтобы корабли из Чёрного моря не могли проплывать по проливу и достигать города, если не будет на то воли султана.
- Когда мы строили крепость на берегу пролива, - продолжал Мехмед, - Халил не очень-то охотно строил свою башню.
- О да! - подхватил Шехабеддин. - А ещё он пытался своими словами разрушить то, что наш повелитель строил. Например, здание веселья и уверенности в победе.
Евнух прекрасно помнил историю того строительства. Она показала, что не зря "верная тень" минувшей зимой ездила в столицу румов и что юный султан был твёрд в своих намерениях захватить этот город, хотя поначалу всё выглядело совсем иначе.
Прежде всего Мехмед объявил, что хочет расширить свой путевой дворец в приморском городе Гелиболу, в нескольких днях пути к юго-западу от румийской столицы. Для этого было нанято две тысячи каменщиков и несколько тысяч других рабочих: плотников, кузнецов, кровельщиков. Одновременно с этим были закуплены все необходимые материалы: ломаный камень, известь, дерево, металл и прочее.
Мехмед отнёсся к делу со всей внимательностью, сам проверял отчёты о том, сколько людей явится на строительство и сколько материалов окажется привезено. С расходами он не считался и хотел самое лучшее. Чиновники сочли это причудой молодого правителя, который пока не знает, куда применить свою власть, но повеления были исполнены.
А спустя малое время Мехмед объявил, что хочет совершить поход на Караман и что надо собирать войска, а также строить корабли, чтобы перевезти воинов в нужное место по морю, ведь так быстрее, чем идти по суше.
Это сочли ещё более странным, ведь ранее с Караманом уже воевали. Почти сразу, как Мехмед взошёл на престол после смерти своего отца, правитель Карамана напал на южную границу Турции, но главный начальник над азиатскими землями Турции отразил нападение, заставил наглеца бежать с поля боя и просить о мире. Когда Мехмед поехал в Азию, чтобы лично оценить, насколько разорены окраины его владений, к султану явились послы из Карамана и сказали:
- Наш повелитель был бы рад заключить с тобой мир, а также военный союз и отдать тебе свою дочь в жёны.
Мехмед согласился, но когда приказал собирать войска, то получилось, что юный султан передумал. "Уже не хочет заключать союз и жениться?" - советники при турецком дворе лишь качали головами, не осмеливаясь вслух сказать, что юный султан как был мальчишкой на троне, так и остался.
Однако Мехмед хорошо усвоил уроки своего прежнего правления и понимал, что свои замыслы лучше держать в тайне от Халила-паши, а значит - почти от всего двора. Вот почему Шехабеддин был одним из немногих, кто нисколько не удивился, когда Мехмед, в середине весны прибыв в Гелиболу, вдруг "передумал" расширять дворец.
Вместе со всеми рабочими, а также с войсками, собранными якобы для похода на Караман, он отправился в сторону главного города румов, обогнул его и остановился на берегу пролива, но не в виду городских стен, а чуть дальше. Корабли перегородили пролив, чтобы сюда не заходили суда франков* и не мешали транспортным турецким судам подвозить с противоположного берега камень, известь и прочее.
_____________
* В данном случае - венецианцев и генуэзцев.
_____________
Стояла хорошая весенняя погода. По чистому голубому небу разметались лишь несколько облачков. Над синими водами пролива висела совсем лёгкая дымка тумана, поэтому было отлично видно, как на противоположном берегу в долине между зелёными холмами, густо поросшими лесом, возвышаются серые круглые башни Анатолийской крепости. Её построили по приказу одного из прежних султанов.
Мехмед глянул на неё, а затем взглядом перенёсся через пролив на тот берег, где находился сам. Место здесь было куда менее удобное для размещения крепостей - крутой склон, заросший деревьями, подступавшими почти к самой воде. Вдоль берега тянулась совсем узкая полоска гальки. Именно на эту полоску вышел Мехмед и его свита, а лесистый склон возвышался над ними.
Султан, указав на склон, заявил великому визиру Халилу-паше, стоявшему рядом:
- Здесь мне нужна ещё одна крепость.
Шехабеддин вместе с Заганосом тоже присутствовали в свите, поэтому прекрасно видели, что великий визир аж рот приоткрыл, но тут же закрыл, ведь возражать казалось уже поздно. Если б Мехмед объявил о своих намерениях на совете, то Халил вполне мог бы одним словом (к примеру, словом "рано" или "дорого") разрушить здание султанского замысла, но теперь оказался бессилен. Рабочие были собраны, материалы закуплены. Строительство крепости не могло не состояться.
- Я желаю, - меж тем продолжал Мехмед, - чтобы в строительстве приняли участие мои верные слуги Халил-паша, Заганос-паша, Шехабеддин-паша, а также Саруджа-паша.
Последнего он назвал для того, чтобы был кто-то четвёртый, потому что число "четыре" - счастливое число*. Однако Заганос в тот момент думал совсем не об этом, а о том, что должен поддержать своего повелителя, ведь не просто так назначен вторым визиром. При покойном Мурате он занимал должность третьего визира.
_____________
* В отличие от христианской традиции, где удачным числом считается тройка, у мусульман удачным считается число четыре.
_____________
Мехмед ещё не кончил говорить, сделал паузу, а Заганос уже выступил вперёд и поклонился:
- Я готов, - хотя "принять участие" означало, что придётся тратить на строительство собственные деньги, вложить немалую сумму.
Шехабеддину тоже не следовало отставать, поэтому он выступил вперёд почти одновременно с Заганосом:
- И я готов, повелитель.
Следующим выразил готовность Саруджа-паша, а Халил оказался последним, за что удостоился пристального взгляда от султана.
- Каждый из вас, - сказал Мехмед, - построит по большой башне, которая будет носить имя своего строителя. А я возьму на себя строительство малых башен и всех крепостных стен.
- Но как же строить без плана? - спросил Халил, на что Мехмед улыбнулся и обернулся к свите:
- Подайте мне план.
Из толпы выступили двое человек, которых никто из свиты не знал кроме Шехабеддина, ведь они всю зиму еженедельно удостаивались приёма в личных покоях султана в то время, когда он принимал "приятных посетителей". Эти двое являлись мастерами-строителями.
И вот глазам изумлённого Халила предстал готовый план будущей крепости, составленный по всем правилам и учитывающий все особенности местности. На этом же плане султан показал, где находятся башни великого визира Халила-паши, Заганоса-паши и, конечно, Шехабеддина, а также башня Саруджи-паши, которого пригласили просто для ровного счёта, но он думал, что ему оказана великая честь.
Работы начались в тот же день. Лес на склоне, выбранном под строительство, вырубили и выкорчевали, территорию разметили, были вырыты ямы под фундаменты, а затем состоялась церемония закладки первого камня. Этот камень положил сам султан, поэтому Заганос, вдохновлённый примером, впоследствии не раз сам таскал камни, строя свою башню.
Стены росли, не останавливаясь, будто живое существо. Строительные мостки поднимались всё выше. Люди работали в две смены: одни днём, а другие ночью при свете факелов. Звуки весны заглушались отрывистыми фразами рабочих, рёвом мулов и стуком кузнечных молотов, не прекращавшимся ни на минуту. Не было слышно ни плеска волн, ни пения соловьёв, ни стрекотания насекомых. Аромат цветов заглушался запахом извести, костров, горячей пищи и всеми типичными запахами, которые бывают на месте лагеря. Даже свежий запах моря, порой приносимый ветром, не мог господствовать здесь.
Мехмеда всё это нисколько не удручало, хотя он как поэт ценил красоту весенней природы. Султан видел в происходящем доказательство своей власти - даже природа уступала его воле! - и потому он не грустил, а наслаждался. И именно на это время, когда Мехмед пребывал в хорошем настроении, удачно пришёлся визит пушечного мастера.
Мастер явился из города румов и обещал, что если окажется принят на турецкую службу, то отольёт для султана огромные пушки, перед которыми не устояли бы даже стены Вавилона.
Это был тот самый человек по имени Урбан, которого минувшей зимой обнаружила "верная тень", и к которому Шехабеддин отправил четырёх евнухов, чтобы уговорили Урбана предстать перед султаном. Вот почему Шехабеддин настоятельно советовал Мехмеду поверить мастеру и дать возможность проявить умения:
- Повелитель, даже если этот человек преувеличивает, мы с его помощью можем уязвить гордость румов. Он сейчас служит правителю румов, но не получает жалования. Хорошо бы переманить этого мастера к нам.
Мехмед согласился, а меж тем румы сделали всё от них зависящее, чтобы хорошенько его развлечь. Правитель румов прислал посольство, которое Мехмед принял в своём шатре, где также собрал всех начальников, чтобы они тоже повеселились.
Юный султан, сидя на походном троне, с нарочитым спокойствием выслушал возмущённую речь послов, которые заявили, что турки не имеют права строить здесь крепость, и что эта территория может использоваться лишь для прохода войск. Когда речь закончилась, Мехмед с улыбкой сказал сановникам:
- Смотрите-ка! Румы рассердились.
Заганос, Шехабеддин и многие военачальники заулыбались и даже засмеялись. Халил и несколько других дворцовых чиновников, поддерживавших его, не разделили общего веселья.
Мехмед знал язык румов, но не снизошёл до того, чтобы говорить с послами сам, поэтому велел толмачу:
- Скажи им, что мы строим здесь крепость лишь с одной целью: для безопасной переправы своих войск, чтобы в дальнейшем воевать с нашими врагами, которые выступают против нас на той стороне пролива. - Очевидно, султан вдруг вспомнил, что формально его войска собраны для похода на Караман, а не для того, чтобы защитить строителей крепости, если румы предпримут нападение. - Скажи, что корабли франков, пользуясь разрешением румов, постоянно плавают по проливу, а иногда занимают его весь, не давая пройти нашим судам. Мы намерены положить этому конец, а если румы не согласны, то пусть попытаются помешать. Посмотрим, как у них это получится. Сейчас мне видится, что румы совсем не умеют защищать этот берег.
Заганос, Шехабеддин и военачальники снова заулыбались и засмеялись, Халил со своими сторонниками вновь не поддержал веселье, но послы, кажется, не заметили. Они растерялись от слов султана, а Мехмед, продолжая веселиться, снова обратился к толмачу:
- Скажи, пусть правитель румов сам решит, как ему поступить, но если его послы сейчас или в будущем ещё раз скажут, что не следует строить крепость, я с этих послов сдеру кожу.
Посольство румов удалилось, но ещё через некоторое время явилось снова. На этот раз послы посетовали, что турецкий лагерь причиняет большой урон всем окрестным земледельцам, потому что волы и мулы, которых строители отпускают на отдых и выпас, топчут поля. Послы сказали, что правитель румов предлагает сам снабжать лагерь пищей для скота, чтобы никто не трогал земледельцев.
На этот раз Мехмед не смог сохранять спокойствие и рассмеялся прямо посреди речи:
- Смотрите-ка! - сказал он сановникам. - Румы больше не сердятся. Теперь они хотят помочь мне строить крепость.
Это было и впрямь весело, поэтому даже некоторые из сторонников Халила не удержались от улыбок, но Заганос, стоявший слева от трона позволил себе шепнуть:
- Повелитель, а если румы не так глупы? Что если от их пищи наши волы и мулы падут, и это помешает нам закончить строительство?
- Это вполне возможно, Занагос-паша, - ответил Мехмед, - но я и не подумаю принимать помощь. - Он повернулся к толмачу: - Скажи им, что помощь мне не нужна. Мы сами возьмём всё, что нам нужно. А если правитель румов хочет избавить меня от хлопот, то пусть откроет ворота своей столицы, которые сейчас закрыты из-за страха перед моими людьми. Я хочу захватить этот город, но будет проще, если румы сдадутся сами.
Послы снова отбыли, но после их ухода Халил-паша, пока султан не отпустил всех своих подчинённых, попросил позволения говорить.
Мехмед не мог запретить, хотя по лицу великого визира было ясно, что тот не скажет ничего ободряющего:
- Повелитель, ты поступил неосмотрительно, когда прямо объявил румам о своих намерениях.
- Если румы сами до сих пор не догадались, что я задумал, то они глупцы, - ответил юный султан. - И если у румов нет друзей, которые могли бы подсказать им, то, значит, и друзья румов - глупцы все до единого. Не вижу смысла скрывать.
- Столица румов очень хорошо укреплена, - сказал Халил. - Мой повелитель, если ты после всех своих слов не сможешь взять их город, это будет несмываемый позор для тебя. Осмелюсь напомнить, что тридцать лет назад твой великий отец уже осаждал город и потерпел досадную неудачу. Сорок лет назад наши войска также осаждали город и опять неудачно. И пятьдесят лет назад была весьма упорная попытка. И опять закончилась неудачей.
- Халил-паша, - многозначительно произнёс султан, - с годами мощь нашего государства растёт, а румы всё слабее. Разве ты не видишь этого? Разве ты не видишь, что время настало? Да, мой отец потерпел неудачу и потому охотно слушал тебя, когда ты говорил, что взять главный город румов невозможно. Но меня ты так легко не убедишь и поэтому, если хочешь портить нам веселье, то приготовь доводы более весомые.
Тем не менее, настроение Мехмеда было подпорчено, поэтому когда послы от правителя румов явились в третий раз, султан уже не веселился.
Стоя всё в том же шатре перед троном, послы сказали, что правитель румов очень сожалеет, что султан настроен воевать и что турецкий правитель сам является причиной войны, поскольку нарушает договоры. Во-первых, нарушает обещание жить с румами в мире, а во-вторых, строит крепости, где не положено.
Услышав про крепость, юный султан до этого сидевший на троне неподвижно, аж вскочил и крикнул своим сановникам:
- Опять!? Я же предупреждал, что если послы ещё раз скажут хоть слово против строительства крепости, я сдеру с послов кожу! Румы плохо слышали? Или забыли? Придётся преподать им урок. - Вот почему обратно к правителю румов отправилась лишь посольская свита, которая, конечно, рассказала в городе о случившемся.
Сама крепость была достроена к концу лета. Мехмед оставил в крепости сильный гарнизон и пушки, чтобы стрелять по кораблям франков (если будут плавать по проливу без султанского разрешения), а сам вернулся в Эдирне - готовиться к войне.
О том, как Халил-паша пытался поучать своего султана, Мехмед не забыл. И вот теперь поздним осенним вечером, пригласив к себе двоих самых верных слуг, рассказал им, что сегодня ночью тоже будет поучать старого отцовского сановника:
- Передайте Халилу мой приказ: явиться ко мне немедленно. А если Халил не захочет сам прийти, сделайте так, чтобы он всё же предстал передо мной. Никаких отговорок я не потерплю. Приказ должен быть исполнен.
Шехабеддин не удержался и метнул в сторону Заганоса озорной взгляд из-под ресниц, будто говоря: "Друг мой, наступающая ночь обещает быть весёлой".
* * *
Шехабеддин с Заганосом стояли посреди пустой тёмной улицы напротив дома Халила. На небе светился серпик нарастающей луны. Огни в домах погасли. Халил, конечно, уже лёг спать, поэтому время встряхнуть великого визира было самое подходящее.
Казалось, что рядом с Шехабеддином и Заганосом нет людей, не считая свиты и охраны, несшей факелы, но в действительности все ближайшие переулки полнились вооружёнными янычарами. Эти воины, затаились в темноте, а за спиной Заганоса стоял начальник янычар, ожидая распоряжений, потому что знал, что слова Заганоса - слова самого султана.
Главный янычар помнил судьбу своего недавнего предшественника, лишившегося головы за то, что посмел вообразить, будто янычары - нечто большее, чем верные и немые слуги своего повелителя. Прежний начальник заявил, что Мехмед, раз уж стал настоящим султаном, а не временным правителем вместо отца, то должен дать янычарам в подарок десять мешков серебра, а иначе воины могут обидеться. Но Мехмед поступил так, как не ожидал никто. Янычары получили деньги, а вскоре главный янычар и все начальники сотен были казнены. Мехмед показал им, что в самом деле обрёл истинную власть и больше не собирается допускать, чтобы им помыкали, как раньше, когда он был мальчиком на троне.
Должности казнённых заняли другие - не наглецы, и теперь Заганос мог располагать янычарами от имени султана, не опасаясь, что те выйдут из повиновения.
Сейчас верность янычар была особенно важна, ведь если бы Халил отказался немедленно явиться к султану, дом пришлось бы брать приступом, то есть привести великого визира насильно.
Шехабеддин, по правде говоря, надеялся именно на такой исход, ведь если бы Халил проявил открытое неповиновение, разговор с султаном получился бы совсем иным, чем ожидалось изначально. "Приказ повелителя будет исполнен в любом случае, - мысленно повторял евнух. - Прошли те времена, когда приказы повелителя не исполнялись".
Заганос вывел его из задумчивости тихим вопросом:
- Ты уверен, что хочешь идти в этот дом сам?
- Да, - ответил Шехабеддин, глядя на тёмную громаду здания, в которой не светилось ни одного окна. - Пусть Халил видит, насколько серьёзен приказ нашего повелителя. А если приказ передаст кто-то рангом пониже, Халил всегда сможет оправдать своё неповиновение тем, что не поверил посланцу. У Халила не должно быть оправданий.
- А если Халил всё равно откажется идти во дворец? - беспокойным шёпотом продолжал Заганос. - Нам придётся брать дом приступом, а ты будешь внутри. Ты окажешься в опасности. Друг мой, не ходи. Может быть, ты прав как придворный, но я прав как человек, опытный в военных делах. Если нам придётся захватывать дом, то твоё присутствие внутри помешает нам. Возможно, мне придётся торговаться с Халилом за твою жизнь. Зачем давать в руки Халилу такую ценную вещь?
Шехабеддин озорно улыбнулся, хотя в неровном свете факелов эта улыбка выглядела зловещей:
- Мой друг, я готов дорого заплатить за то, чтобы увидеть лицо Халила, когда он услышит от меня приказ немедленно явиться к повелителю. Но дело не только в этом. Ты ведь помнишь моё предназначение? Падение летящей звезды будет означать смерть Халила.
- Опять ты за своё, - пробормотал Заганос, но уже не мог спорить, поняв, что это бесполезно.
- Друг мой, - Шехабеддин незаметно для окружающих пожал Заганосу руку, - если будет на то воля Аллаха, в эту ночь звезда не упадёт.
Дальнейшее происходило для евнуха так, как будто всё - сон. Направляясь к дому Халила в сопровождении нескольких дворцовых евнухов и охраны, он чувствовал, что сердце замирает в груди и дыхание перехватывает, будто он на огромной скорости мчится куда-то сквозь темноту, как звезда мчится по ночному небу, неуклонно приближаясь к земле. Полёт нельзя остановить, но можно им насладиться, поэтому Шехабеддин старался как можно лучше прочувствовать каждое мгновение.
Вот один из евнухов, помощников Шехабеддина стучит в ворота в высокой стене. Ах, как же долго не было никакого ответа! Возможно, Халил даже не собирался впускать никого из султанских посланцев. Заганос обрадовался бы такому исходу, а вот Шехабеддин - нет, он хотел посмотреть Халилу в лицо.
Наконец по ту сторону ворот спросили:
- Кто? - а затем начали поспешно отпирать, ведь фраза "приказ великого султана" творит чудеса.
Вот меж открывающимися створками показался тёмный двор, а впереди уже видны очертания дома, обсаженного деревьями. Кое-где в окнах мечутся огни, но не на втором этаже, где обычно располагаются хозяйские комнаты. Получается, Халил ещё не знает, что случилось. Или же его комнаты выходят окнами на другую сторону.
Меж тем фраза "приказ султана" продолжает открывать все двери. Шехабеддин с евнухами-помощниками и охраной входит в дом, по-прежнему тёмный, так что факелы не могут осветить всей обстановки. Видно лишь, как отсветы пляшут на цветных эмалированных плитках с замысловатым цветочным узором, которыми украшены стены от пола до потолка.
Гостей встречает здешний евнух - управитель дома. Управитель прекрасно понимает, что глава белых евнухов, то есть личных слуг султана, просто так не явится к великому визиру посреди ночи, и что дело серьёзное, но своему господину Халилу управитель служит в первую очередь, поэтому всячески тянет время. Он не даёт пройти дальше, задерживая поклонами, вопросами и просьбами.
- Что привело вас сюда в такой час? Приказ султана? Хорошо, я провожу вас к господину, но прошу, чтобы воины остались здесь.
Просьба казалась вполне естественной, но Шехабеддин задумался. Помня слова Заганоса, он не хотел бы оставаться в доме Халила без охраны, а здешний евнух был только рад, что выиграл ещё немного времени для своего господина:
- Или же я могу сам передать господину то, что вы мне скажете, и вы встретитесь с ним в комнате для приёма гостей. Но воины всё равно должны остаться здесь. Ведь мой господин не сделал ничего дурного? Вы ведь пришли не затем, чтобы взять его под стражу?
Ни одно из предложений не казалось приемлемым, потому что Шехабеддин не собирался играть по чужим правилам, не собирался давать Халилу слишком много времени:
- Я должен передать приказ моего повелителя сам. И лучше не задерживай меня, потому что мой повелитель намерен проследить, как быстро исполнит повеление Халил-паша. Чем раньше Халил-паша узнает, тем быстрее исполнит, и тем меньше у нас будет опасений, что повелитель разгневается. А если он разгневается...
Шехабеддин не стал договаривать и двинулся вперёд вместе с охраной, а распорядитель дома, не имея рядом никого кроме нескольких слуг, оказался вынужден поспешно показывать дорогу:
- Сюда, прошу сюда, - говорил он нарочито громко.
Даже в неверном свете факелов Шехабеддин заметил, что дом Халила внутри весьма похож на султанский дворец: такая же искусная отделка стен эмалированными плитками, такие же богатые ткани на мебельной обивке и подушках, прекрасные напольные ковры.
По широкой деревянной лестнице все поднялись на второй этаж, в покои Халила, где в отличие от первого этажа везде горели лампы, а слуги, одетые наспех и потому не слишком опрятные, таращились на посетителей.
Наконец, главный управитель дома остановился перед большими двустворчатыми дверями, покрытыми искусной резьбой, и сказал, что господин сейчас выйдет к посетителям.
Раз дальше гостям хода не было и даже фраза "приказ султана" не действовала, за дверями, судя по всему, находилась хозяйская спальня, поэтому Шехабеддин решил не врываться туда, а всё же подождать.
К тому же Халил долго себя ждать не заставил. Он вышел к посетителям одетый аккуратно, но борода была не слишком хорошо приглажена, и это означало, что, несмотря на все усилия управителя дома, Халила всё-таки застали врасплох.
Великий визир был совсем не вежлив и потому не поприветствовал посетителей:
- Если я не совершал преступлений, и повелитель не собирается меня взять под стражу, тогда зачем вы явились ко мне среди ночи и перепугали весь дом?
Шехабеддин обратился к нему нарочито вежливо:
- Приветствую уважаемого Халила-пашу, устроителя и блюстителя всеобщего порядка, мудрого советника государства, опору трона и верного исполнителя высочайших повелений, высшего сановника нашей великой страны.
- Так что же случилось? - спросил великий визир, так и не удостоив главу белых евнухов приветствием.
- Я отправлен сюда с высочайшим повелением, которое состоит в том, чтобы немедленно проводить тебя во дворец, - невозмутимо отвечал Шехабеддин.
- Зачем?
- Для беседы.
- С нашим повелителем?
- Да.
- О чём он желает беседовать со мной?
- Это не было сказано, - всё так же невозмутимо произнёс глава белых евнухов и вдруг добавил: - Брать тебя под стражу никто не приказывал, но я бы на твоём месте явился во дворец не с пустыми руками, а с золотым блюдом.
Слуги Халила еле слышно ахнули. Ведь было общеизвестно, что с золотым блюдом связана последняя привилегия, которую получают великие визиры, впавшие в немилость. Когда султан приказывает казнить придворного, то голова выставляется у ворот дворца. Головы обычных слуг лежат на земле. Головы больших начальников - каждая на деревянной тарелке. Если же казнят визира, то дозволяется, чтобы голова лежала на серебряном блюде, а если казнят великого визира, то его голова выставляется на золотом блюде.
Халил, разумеется, понял, о чём речь. А также вспомнил, что блюдо не предоставят за счёт казны. И это стало тем моментом, ради которого Шехабеддину не жалко было рискнуть даже собственной жизнью: Халил пристально уставился на собеседника, отчаянно стремясь понять, шутит тот или нет. Казалось бы, ничто не дрогнуло в лице великого визира, старого и опытного придворного, но его лицо как-то изменилось. Было очевидно, что он в смятении и всеми силами старается это скрыть.
* * *
Стоя вместе с Халилом в коридоре дворца перед дверями в покои султана, Шехабеддин еле сдерживал насмешливую улыбку, потому что великий визир последовал совету взять блюдо, хоть до конца и не поверил советчику. Великий визир опасался, что евнух пошутил и что султан, когда увидит блюдо, захохочет и спросит: "Халил-паша, зачем ты это принёс? Неужели так испугался?"
Чтобы не попасть с этим блюдом в глупое положение, великий визир взял с собой ещё и деньги, но в своих попытках извернуться всё больше смешил Шехабеддина.
Слуга Халила по приказу своего хозяина развязал довольно увесистый мешок и аккуратно высыпал золотые монеты на поднос, уже находившийся у Халила в руках. Глава белых евнухов со своими помощниками терпеливо ждал, когда закончатся эти приготовления и можно будет впустить посетителя к Мехмеду.
Наконец пришла пора открыть двери. Халил, старясь, чтобы поднос в руках не дрожал, медленно двинулся навстречу своей судьбе, а Шехабеддин, как только доложил, что великий визир явился, вернулся в коридор, где в отдалении стояли Заганос и начальник янычар.
- Прошу простить, - обратился евнух к главному янычару, - но мне необходимо немедленно переговорить с Заганосом-пашой наедине. Мои подчинённые готовы помочь, если что-то понадобится.
Заганос невольно улыбнулся, видя в глазах друга весёлые искры, поэтому безропотно позволил увести себя прочь по коридору, а затем Шехабеддин взял друга за руку и быстро потащил за собой через комнаты, явно не предназначенные для посетителей, а лишь для султанских слуг.
Наконец евнух остановился перед деревянной дверцей и отпер её ключом, снятым с шеи. Там обнаружилось небольшое пустое помещение с маленьким плотно зарешеченным окошком. На полу лежал ворсистый ковёр, чтобы заглушать звук любых шагов.
Шехабеддин жестом предложил Заганосу зайти, следом зашёл сам, плотно прикрыл за собой дверцу и прошептал:
- Повелитель хотел, чтобы мы наблюдали за беседой.
Оказалось, что зарешеченное окошко позволяет заглянуть в комнату, где Мехмед как раз принимал Халила. Оно являлось задней стенкой в нише, которая служила шкафчиком и закрывалась дверцами, но сейчас дверцы были раскрыты.
Шехабеддин продолжал шептать:
- Помнишь, как мы с тобой много лет назад ловили соловьёв? Помнишь, как сидели в зарослях? Настала пора вспомнить старые времена.
В ответ Заганос поднял указательный палец, а затем изобразил, будто взвешивает что-то тяжёлое на ладони. Сидя в засаде, полагалось изъясняться лишь знаками, но Заганос не выдержал. Пояснил, склонившись к уху друга так, что Шехабеддин почувствовал на коже чужое дыхание:
- Соловей один, но крупный.
Евнух лукаво улыбнулся, поэтому Заганос не удержался от ещё одного замечания:
- Не понимаю, зачем Халил ест рыбу. Ведь можно брать золото, а рыбу не есть. Для турка у него странные вкусы.
- Думаю, дело в том, что он старик, - тихо ответил Шехабеддин. - Слишком стар, чтобы получать удовольствие от охоты, от женщин и других вещей, которые требуют много сил. Остаются застолья. Должно быть, Халил уже все лакомства перепробовал. А искушённые люди в погоне за новизной порой избирают странный путь.
Меж тем сквозь решётку окошка доносилась беседа:
- Халил-паша, я вижу, ты явился не с пустыми руками. Что это значит?
- Мой повелитель, - отвечал великий визир, - ты позвал меня неожиданно и в такой час, когда все обычно спят. Я подумал, что явиться с пустыми руками было бы неправильно. Очевидно, я имел несчастье провиниться, поэтому надеялся, что смогу хоть немного сгладить провинность, если пополню казну своего повелителя.
Через окошко было видно, как Халил приблизился к мягкому возвышению, заваленному подушками, на котором восседал Мехмед, и с поклоном поставил поднос прямо среди подушек, перед султаном.
Казалось, что великий визир затаил дыхание. Он, наверное, опасался, что сейчас Мехмед, сидящий, скрестив ноги, распрямит одну и тем самым столкнёт поднос с возвышения на ковры, не желая принимать подарок. Однако султан повёл себя по-другому - криво усмехнулся.
- Значит, Халил-паша, ты полагаешь, что у твоего повелителя недостаточно золота? Иначе зачем ты принёс мне такой подарок?
- Повелитель, я принёс тебе не своё золото, а твоё, - возразил великий визир, который, будучи опытным придворным, хорошо знал, как изворачиваться, если султан настроен придираться ко всему. - Это золото твоё, - повторил Халил, - а я лишь отнёс его туда, где ему следует быть. Принесённое мной не является подарком, а лишь выражением моего стремления услужить. Чем лучше великий визир служит своему повелителю, тем больше у повелителя денег в казне.
- Значит, это золото моё? - продолжал спрашивать Мехмед. Он, чуть подавшись вперёд, взял с подноса одну монету, начал непринуждённо рассматривать и вдруг с подозрением принюхался.
Шехабеддин, увидев это, с улыбкой обернулся к Заганосу и тронул друга за плечо, а Заганос в ответ подмигнул. Обоим было совершенно ясно, к чему клонит султан.
- Мне кажется, это золото не моё, - с расстановкой произнёс Мехмед, глядя на великого визира, стоящего перед ним. - Моё золото не пахнет так странно, а это пахнет. По-моему, оно пахнет рыбой. Тебе не кажется, Халил-паша? Принюхайся.
Халилу понадобилось всё его самообладание, чтобы не вздрогнуть при этих словах. Он покорно взял с подноса один золотой и принюхался.
- Прости мой повелитель, но я не чувствую рыбный запах.
- Когда к запаху привыкаешь, то перестаёшь его замечать, - многозначительно произнёс юный султан, с явным удовольствием изводя старого вельможу своими намёками. - Похоже, ты привык к запаху рыбы, Халил-паша, вот и не чувствуешь.
Казалось, Халил близок к тому, чтобы во всём признаться, но вдруг он обрёл уверенность и заявил:
- Я не чувствую рыбного запаха потому, что его нет. Да, оно чем-то пахнет, но это не рыба.
Теперь Мехмед уже не получал удовольствие от беседы, а начал тихо злиться:
- Халил-паша, ты опять возражаешь своему повелителю. Вот этим я и недоволен. Что бы я ни сказал, ты всегда говоришь, что я неправ.
- Я лишь забочусь о троне и о благе государства, - отвечал великий визир. - Со временем, мой повелитель, ты наберёшься опыта для мудрых суждений, а пока мой долг - оберегать тебя от ошибок.
- Так значит, это золото не твоё? - снова спросил Мехмед. - И рыбой оно не пахнет?
- Я уже имел счастье объяснить своему повелителю, как обстоят дела, - с ещё большей уверенностью ответил Халил-паша.
Опять Халил одним своим словом (простым словом "нет") разрушил то, что Мехмед строил. Замысел, согласно которому великий визир должен был оказаться посрамлён или даже осуждён, получился слишком хрупким. Халил сказал простое "нет", а султану осталось лишь смотреть на руины задуманного.
У Мехмеда было намерение прямо обвинить великого визира в получении взяток от румов, но теперь султан отказался от затеи. Обвинение ни к чему бы не привело. Халил стал бы всё отрицать, и даже свидетель, рассказывающий о рыбинах, набитых золотом, не заставил бы великого визира признаться.
- А знаешь, чем ещё я недоволен? - продолжал Мехмед, чтобы выйти из игры достойно. - Посмотри на подушки вокруг меня.
Халил молча оглядел их.
- Ты видишь, что они смяты? - спросил султан и пояснил. - Вот я места себе не нахожу. Сажусь так и эдак, ложусь и встаю, а сам всё думаю о том, как нам лучше подготовиться, чтобы взять главный город румов. Я не сплю. А ты, Халил-паша, спишь, пока твой повелитель бодрствует. Только нерадивые слуги не разделяют забот своего господина, а нерадивые слуги мне не нужны.
- Да простит мой повелитель своего старого слугу, - с прежним спокойствием ответил Халил. - Я служил твоему отцу и тебе много лет, а теперь силы оставляют меня. Старики сонливы.
- Я предупреждаю тебя последний раз, Халил-паша, - жёстко произнёс Мехмед, как будто не услышав этих жалоб. - Если ты не будешь разделять моих забот, а будешь мешать мне выполнить то, что я задумал, то никакие твои прежние заслуги не спасут тебя от справедливого наказания. Разрешаю удалиться.
Обвинений не последовало, свидетель не пригодился, но Шехабеддин, вместе с Заганосом следивший за ходом беседы, не унывал. Последнее предупреждение султана означало, что Халилу осталось недолго, и султан сам это подтвердил, когда по окончании встречи с великим визиром снова вызвал к себе "своих верных слуг":
- Вы всё слышали? - спросил Мехмед, предложив им сесть на ковры. - Скажу вам честно, я не верю, что Халил исправится. Он, как и раньше, будет доказывать, что главный город румов захватить нельзя. Но мы должны доказать, что Халил ошибается. Я хочу доказать это и не сойду с намеченного пути.
* * *
Арис любил бродить по городу по ночам, но в эту ночь вопреки обыкновению никуда не пошёл. Он хотел дождаться, когда господин вернётся из дворца и можно будет расспросить, чем же закончилась история с первым министром, но, увы, расспросить не удалось. Господин явился домой не один, а с гостем - вторым министром, которого считал своим другом и всячески продвигал по службе.
Войдя в дом, хозяин велел:
- Накройте трапезу в комнате для приёма гостей. Подайте вина и всё, что есть лучшего из еды. Мы с моим другом будем праздновать! - Вот почему Арис даже успел подумать, что первому министру отрубили голову, а на освободившуюся должность назначен друг господина, но это оказалось не так.
Сидя на дереве возле окон и подслушивая, "верная тень" ясно уловила фразы господина, сказанные особенно громко и воодушевлённо:
- Друг мой, ты в одном шаге от того, чтобы получить должность великого визира! Мы возьмём этот город румов, и должность - твоя!
- Похоже, что так, - ответил второй министр, - но хватит говорить о делах, ведь ты обещал, что в эту ночь мы вспомним старые времена. Давай выпьем.
Очень скоро Арис понял, что ничего интересного больше не услышит, да и смотреть в окно на чужое веселье было нисколько не занятно. Если сам остаёшься трезвым, вид пьяных вызывает лишь недовольство. Арис всё больше чувствовал себя лишним. Даже появилось подозрение, что господин знает о присутствии наблюдателя и если потеряет терпение, то откроет окно и выглянет наружу с лампой в руках. Свет лампы делает тени, прячущиеся в ночной темноте, весьма заметными. Вот почему Арис решил не дожидаться разоблачения и, всё так же перебираясь по веткам деревьев, вернулся в свою комнату.
Часа через два он услышал, как господин и его друг, уже плохо держащиеся на ногах, выбрались в коридор и, со смехом подбадривая один другого, пошли спать, а ещё через час, когда забрезжил рассвет, внизу скрипнула входная дверь. Выглянув в окно, Арис заметил во дворе одинокую фигуру, медленно прогуливающуюся среди кипарисов.
Это был господин, так что Арис, раз уж считался тенью, которая всюду следует за хозяином, без малейших сомнений тоже вышел во двор и присоединился к прогулке.
"Верная тень" сразу подумала, что час назад господин был вовсе не так пьян, как представлялось со стороны, поскольку теперь оказался совершенно трезвым. И всё же лицо выглядело помятым и усталым. В отличие от восемнадцатилетнего Ариса, который мог позволить себе почти не спать две ночи подряд, господин выдерживал такое с трудом, так как был уже не молод. А сейчас, очевидно, мучился ещё и бессонницей. Он задумчиво бродил среди деревьев, иногда закрывал глаза, зевал и ежился от утреннего холода.
- А! Это ты, моя верная тень, - улыбнулся господин, увидев Ариса.
- Великий визир получил по заслугам? - тут же спросила тень по-турецки.
- Нет, - последовал ответ, - но получит. Голова этого человека уже плохо держится на плечах. Скоро она упадёт.
- Мы будем ещё собирать о нём сведения?
- Нет, моя тень, это ни к чему.
- Жаль. Это было весело.
Меж тем сонная рассеянность господина сменилась сосредоточенностью:
- Раз уж ты тоже не спишь, моя верная тень, давай поговорим.
- О чём?
- Хочешь ещё раз съездить за мой счёт в столицу румов?
- Не знаю, - уклончиво ответил Арис.
- Тебе там совсем не понравилось? - насторожился господин.
- Отвратный город, - ответила тень. - Но я поеду, если буду кое-что знать.
- Что ты хочешь знать?
- Зачем господину нужно, чтобы город был захвачен?
- Это нужно султану.
- А ещё нужно твоему другу, который получит новую должность, если город удастся захватить, - заметил Арис, - но я спрашиваю не об этом.
- А о чём?
- Зачем это нужно тебе, господин? Что ты от этого получишь? У твоего друга гораздо больше причин захватить столицу румов, но он не очень стремится к этому. А вот ты постоянно об этом думаешь. Почему?
- Это очень долго объяснять...
- Я никуда не тороплюсь.
- Зато я ограничен во времени. Мне надо совершить утреннюю молитву, пока солнце не показалось...
Арис с недоверием посмотрел на господина и тот, немного подумав, сдался:
- Хорошо. Пойдём в беседку и я постараюсь тебе объяснить.
* * *
Шехабеддину всегда было крайне трудно объяснять свои мотивы. Зачем враждовать с таким могущественным человеком как великий визир? Зачем прилагать все усилия, чтобы друг занял место великого визира, если должность второго визира тоже неплоха? Даже Заганос полагал, что Шехабеддин слишком увлёкся игрой и напрасно подвергает себя опасности, а ведь знал о друге столько, сколько не знал никто.
Бытует мнение, что евнухи не могут увлекаться, потому что бесстрастны, но в действительности они бесстрастны лишь в отношении того, чего не понимают - плотского влечения. А в отношении вещей, притягательность которых понятна, евнухи ещё более страстны, чем кто-либо, ведь сердце нельзя оскопить. Сердце стремится чувствовать, порождает страсти, и евнуху тоже нужно дать выход страстям. Главное - найти этот выход.
Самое трудное для евнуха - не потерять вкус к жизни. Когда евнух после операции, именуемой "оскопление", по-настоящему осознаёт, кем стал, и видит, что жизнь его изменилась навсегда, то самое трудное - найти причину продолжать жить, и если она найдена, то евнух увлечённо стремится к найденной цели, даже если она очень приземлённая.
В поисках причины кто-то начинает ценить вкусную пищу и вино, то есть жить от одного застолья до другого. Такие евнухи быстро отъедаются и создают у людей убеждение, что оскоплённые склонны к полноте.
Другие евнухи не могут найти удовольствия в пище, но находят его в употреблении вина и курении кальяна. У таких очень быстро портится лицо, становится одутловатым. И именно из-за них многие люди думают, будто евнухи в большинстве своём уродливы.
Бывает, что евнух в поисках нового смысла существования увлекается собирательством разных красивых вещей, и тогда люди говорят, что евнухи жадны.
Случается, евнух обнаруживает, что ему особенно приятно, когда к нему относятся с почтением. И тогда он всеми силами стремится заслужить разные почести, занять должность повыше, но это приводит к тому, что люди начинают говорить: "Евнухи властолюбивы".
Людям трудно понять, что евнух, найдя для себя новый смысл жизни, вцепляется в свою находку, как утопающий. То, что у людей считается лишь потаканием собственным прихотям и страстям, для евнуха - борьба за жизнь. Если евнух не станет потакать себе, то и жить не станет. "Для чего?" - спросит он и не найдёт ответа.
Вот почему наиболее удачливыми могли бы считаться те евнухи, которые, даже будучи оскоплёнными, почему-то сохранили возможность испытывать плотское влечение. Им не требуется искать цель. Тело подсказывает им её. Плохо лишь то, что люди опасаются таких евнухов больше всего, считая их главным источником всяческого разврата. Евнухов, у которых обнаруживался "изъян", часто убивали без сожаления.
Шехабеддин хотел бы быть таким, иметь "изъян" несмотря на то, что это сулило множество опасностей и принесло бы много беспокойства. Но, увы, пришлось искать для себя иной смысл существования, а также пришлось ошибиться и разочароваться прежде, чем истинный смысл оказался найден.
В палатке у работорговца Фалиха двенадцатилетний евнух ещё не нашёл свою истинную цель и даже не пытался искать, поэтому был безразличен ко всему. Он не сожалел, что у него забрали прежнее имя, данное отцом, и дали другое - Шихаб. Всё это казалось не важно, ведь он чувствовал себя гостем в этой жизни, вольным в любой момент уйти.
- Что будет дальше? - спросил Шихаб у работорговца.
- Я продам тебя богатому человеку, и ты будешь ему служить, - последовал ответ.
- А зачем мне ему служить? - полным безразличия голосом осведомился евнух.
Работорговец уже слышал подобные вопросы и давно придумал на них ответ:
- Если будешь хорошо служить, твой господин наградит тебя. Ты тоже будешь богат.
- Зачем мне это?
- Сможешь выкупить себя из рабства.
- А это зачем?
- Тогда сможешь и свою семью выкупить, - улыбнулся работорговец. - Ты ведь хочешь, чтобы они были свободны?
- Это всё неправильно! - вдруг крикнул Шихаб, почувствовав в себе храбрость того, кому уже нечего терять. - Правоверные не должны воевать с правоверными. Правоверные не должны продавать правоверных в рабство. А превращать кого-то в евнухов вообще запрещено. Со мной поступили не по закону. С моими братьями, которые умерли, тоже поступили не по закону. С моей матерью и сёстрами поступили не по закону!
Работорговец лишь рассмеялся:
- Ты думаешь, я не знаю законы? Да, правоверным не следует воевать с правоверными, но я ни с кем не воевал. Я лишь купил то, что мне продали. Ты говоришь, что правоверных нельзя продавать в рабство? Но запрет касается только мужчин. Ты видел, чтобы я покупал мужчин? Я не купил бы твоего отца, даже если б мне предложили.
- Моего отца убили, - со злостью крикнул Шихаб. - Убили те же люди, которые продали меня тебе!
- Вот видишь, - весело отвечал Фалих. - Они тоже знают, кого запрещено продавать. А вот женщин и детей продавать можно. Твой отец при желании мог бы сам продать тебя мне. И я бы купил.
- Меня всё равно нельзя было делать евнухом, - прошипел Шихаб, чувствуя, что проигрывает спор.
- Это сделал не я, а еврей, - ответил работорговец. - Он не правоверный. Только правоверным запрещено заниматься оскоплением. Я и не занимался.
Шихаб уже не знал, что сказать, чувствуя, как в глазах закипают слёзы бессилия. Если бы он мог, то умер бы в эту самую минуту! Шихаб приказал своему сердцу остановиться, но сердце не спешило исполнять приказ.
А Фалих меж тем перестал улыбаться и строго произнёс:
- Запомни вот что: ты - евнух. Если думаешь, что можешь при первом удобном случае сбежать, пойти к судье и пожаловаться на меня, то забудь об этом. Судья не примет твоей жалобы. Ты не имеешь права жаловаться. Ты не станешь свободным через суд. Но если ты хорошо будешь служить своему господину, он может подарить тебе свободу и наградить. И тогда ты выкупишь из рабства свою мать и своих сестёр. Подумай о них. Что они скажут, когда узнают, что ты не хочешь им помочь?
И тогда Шихаб подумал, что ему, в самом деле, нельзя умирать. А ещё подумал, что его положение не так непоправимо, как кажется: "Я буду хорошо служить моему господину, поэтому он подарит мне свободу и наградит. Тогда я выкуплю из рабства свою мать и сестёр. Я найду сёстрам хороших мужей. У моих сестёр родятся дети, и одного из мальчиков я усыновлю. Тогда мой род продолжится, и я смогу жить почти так, как будто ничего не случилось".
Тот день стал началом долгого пути, но Шихаб ещё не знал, куда в действительности ведёт этот путь, и что не зря назван падающей звездой. В Коране сказано, что такие звёзды, то есть метеоры, преследуют и гонят демонов, которые подбираются к небесам и подслушивают то, что Аллах говорит ангелам. Знатоки Корана неустанно разъясняли это другим людям, но, несмотря на все усилия, сохранялось поверье, что падающая звезда означает чью-то смерть, а особенно крупные метеоры означают, что умер правитель или другой важный человек.
Если Аллаху было угодно, чтобы это поверье сохранялось, то, наверное, Аллаху также было угодно, чтобы евнух, названный Шихабом, услышал поверье и со временем увидел в этом указание к действию.
* * *
Арис не любил быть обязанным и потому жил легко: когда ты никому ничего не должен, у тебя нет забот. Но если нет забот, то появляется много времени, которое некуда девать. Ты нарочно ищешь себе заботы, чтобы развлечься. И чем опаснее, тем интереснее.
Арис был не из тех, кто стремится к великим свершениям. Окажись он таким, тогда не задавался бы вопросом, куда тратить время. Увы, этот вопрос возникал в голове часто, и потому Арис был не против, когда турецкий господин давал работу. Она развлекала.
Даже когда Арис спросил, почему господин так сильно желает падения ромейской столицы, то задавал вопрос всё по той же причине - искал развлечения. "Если скажешь, поеду в этот отвратный город", - обещала тень, но на самом деле поехала бы в любом случае, ожидая, что там будет весело.
Господин об этом не догадывался и, сидя со своей тенью в беседке сада в предрассветный час, напряжённо подбирал слова. Он думал, что правильные слова очень важны:
- Я уже двадцать лет играю одну шахматную партию. Это дольше, чем ты живёшь на свете, поэтому просто поверь мне: играть так долго - очень тяжело. Я хочу доиграть и сбросить с плеч груз. Пешка должна стать визиром*.
_____________
* Визир - в шахматах: то же, что ферзь. Оба названия происходят от одного и того же персидского слова. В Европе ферзя также принято называть королевой.
_____________
Арис, конечно, понял, кого господин продвигает по шахматной доске. Но многое оставалось непонятным:
- Зачем играть, если это тяжело?
- А как же иначе?
- Можно просто наслаждаться жизнью. Господин, ты ведь богат. Ты можешь оставить службу и просто жить.
- Это не доставит мне удовольствия. Я останусь один на один с мыслями о том, что страдания, которые мне пришлось перенести в детстве и ранней юности, должны иметь первопричину. Это было зачем-то нужно Аллаху, свят Он и велик. Он испытывал меня и готовил для чего-то. А игру я начал, когда подумал, что наконец-то угадал Его волю. Я должен её исполнить.
Арис понимал, что его господин - верующий человек, но сам Арис почти перестал верить в высшие силы. Сказанное не произвело на юношу особого впечатления, и потому он спросил то, о чём у верующих лучше не спрашивать:
- А если ты ошибаешься, господин? Что если ты пострадал просто потому, что так случилось, и ты - не часть замысла?
Господин напрягся, как струна, но совладал с собой:
- Это было бы слишком печально, - ответил он нарочито спокойно. - Поэтому я верю, что предназначен для высокой цели... и, конечно, хотел бы это проверить.
- А ты можешь проверить?
- Могу, - теперь верующий как будто хвастался перед неверующим.
- Почему же до сих пор не проверил?
- Для этого нужно доиграть игру. Когда пешка станет визиром, тогда звезда упадёт.
- Какая звезда?
- Я, - с улыбкой произнёс господин и пояснил: - Много лет назад у меня отобрали имя, данное отцом, и назвали падающей звездой. Именно так переводится моё нынешнее имя. Если я упаду после завершения игры, это станет доказательством, что я - часть замысла и был нужен ровно до тех пор, пока замысел не исполнится.
- А "упасть" - значит "умереть"? - с подозрением спросил Арис.
Господин молча прикрыл глаза.
- А ты не боишься смерти? - удивился Арис.
- Я устал играть в игру. Я хочу доиграть и узнать ответ. Ты поможешь мне, моя верная тень? Узнать ответ - это то, чего я по-настоящему желаю. Я надеюсь узнать, что моя жизнь устроена не согласно сказке, которую я сам себе придумал, а согласно высшей воле.
Продолжение следует...