«Двери восприятия» (1954) и «Рай и ад» (1956) – эссе, ставшие своеобразным интеллектуальным манифестом для поклонников психоделической культуры бурных шестидесятых. Ими восхищались Карлос Кастанеда и Тимоти Лири, Кен Кизи и Джим Моррисон. Они повлияли на умы сотен тысяч «сердитых молодых людей», искавших новый смысл бытия. Их смысл и суть – поиски идеальных путей расширения сознания.
«Вечная философия» (1945) – блестящее исследование духовного наследия всех мировых религий. В основе этой книги – канонические тексты, шедевры философской мысли и мировой литературы.
«Возвращение в дивный новый мир» (1958) – работа, в которой великий английский писатель и философ в своей полемичной манере провел параллели между западной цивилизацией буржуазного «золотого века» 1950-х и антиутопическим тоталитарным «потребительским раем», описанным в его самом известном художественном произведении – романе «О дивный новый мир». Снова и снова Хаксли сравнивал вымышленный им много лет назад мир далекого будущего с миром вполне реальным, окружавшим его на момент написания «Возвращения» – и снова и снова находил приметы пугающего, опасного и все более явного сходства…
v1.0 – Roland
Aldous Huxley
THE DOORS OF PERCEPTION
HEAVEN AND HELL
THE PERENNIAL PHILOSOPHY
BRAVE NEW WORLD REVISITED
© Aldous Huxley, 1944, 1945, 1954, 1956, 1958
© Перевод. М. Немцов, 2015
© Перевод. В. Желнинов, 2022
© Перевод. А. Анваер, 2018
© Издание на русском языке AST Publishers, 2022
Если бы двери восприятия были чисты,
все предстало бы человеку таким,
как оно есть – бесконечным.
В 1886 году немецкий фармаколог Людвиг Левин опубликовал первое систематическое исследование кактуса, которому впоследствии было присвоено имя ученого.
Почему они поклонялись корню, как божеству, выяснилось, когда видные психологи, такие как Йенш, Хэвлок Эллис и Уир Митчелл[1], начали проводить свои эксперименты с мескалином – активным элементом пейота. Правда, они не дошли до оголтелого идолопоклонства, однако единодушно отвели мескалину уникальное место среди остальных наркотиков. Если вводить его в соответствующих дозах, он глубже изменяет качество сознания и в то же время менее токсичен, нежели любые другие вещества в фармакологическом арсенале.
Исследования мескалина проводились спорадически, начиная со времен Левина и Хэвлока Эллиса. Химики не просто выделили алкалоид – они научились синтезировать его, чтобы запасы вещества больше не зависели от скудных и непостоянных запасов пустынного кактуса. Психиатры-алиенисты принимали мескалин, надеясь лучше и непосредственнее понять ментальные процессы своих пациентов. Работая, к сожалению, со слишком немногочисленными темами в слишком узком спектре обстоятельств, психологи наблюдали и каталогизировали некоторые наиболее поразительные эффекты, производимые этим наркотиком. Невропатологи и физиологи обнаружили кое-что касательно механизма его воздействия на центральную нервную систему. И по меньшей мере один профессиональный философ принимал мескалин, дабы пролить свет на такие древние неразгаданные тайны, как место разума в природе и отношения между мозгом и сознанием.
Этих тем никто не касался, пока два или три года назад внимание не привлек новый и, возможно, весьма значительный факт[2]. На самом деле этот факт лежал у всех на виду несколько десятков лет; но так случилось, что никто его не замечал, пока одного молодого английского психиатра, в настоящее время работающего в Канаде, не поразило близкое сходство химического состава мескалина и адреналина. Дальнейшие исследования показали, что и лизергиновая кислота – крайне мощный галлюциноген, получаемый из спорыньи, – связана с ними по биохимической структуре. Позже было открыто, что адренохром – продукт распада адреналина – может вызывать многие симптомы, наблюдаемые при отравлении мескалином. Только адренохром, вероятно, возникает в человеческом теле спонтанно. Другими словами, каждый из нас способен производить химическое вещество, микроскопические дозы которого, как стало известно, приводят к глубоким изменениям в сознании. Некоторые из таких изменений сходны с теми, что имеют место при самом характерном заболевании двадцатого века, подлинной чуме – шизофрении. Умственное расстройство происходит вследствие расстройства химического? А химическое, в свою очередь, – вследствие психологических расстройств, влияющих на надпочечники? Не слишком ли необдуманно и преждевременно такое утверждать? Мы можем сказать лишь, что этот случай был выделен из прочих за отсутствием доказательств в пользу обратного. Тем временем по этим наметкам продолжаются систематические работы, а изыскатели – биохимики, психиатры, физиологи – идут по следу.
После целого ряда крайне удачных для меня обстоятельств, весной 1953 года я обнаружил, что вышел как раз на их дорогу. Один из этих изыскателей приехал по своим делам в Калифорнию. Несмотря на семьдесят лет исследований мескалина, психологических данных в его распоряжении по-прежнему было до смешного мало, и ему очень хотелось пополнить материал. Я оказался рядом и желал – даже стремился – стать подопытным кроликом. Вот так и произошло: однажды ясным майским утром я проглотил четыре десятых грамма мескалина, растворенных в половине стакана воды, и сел ожидать результатов.
Мы живем вместе, мы совершаем поступки и реагируем друг на друга; но всегда и во всех обстоятельствах мы – сами по себе. На арену мученики выходят рука об руку; распинают же их поодиночке. Обнявшись, влюбленные отчаянно пытаются сплавить свои изолированные экстазы в единую самотрансценденцию; тщетно. По самой своей природе каждый воплощенный дух обречен страдать и наслаждаться в одиночестве. Ощущения, чувства, прозрения, капризы – все они личны и никак не передаваемы, если не считать посредства символов и вторых рук. Мы можем собирать информацию об опыте, но не сам опыт. От семьи до нации, каждая группа людей – это общество островных вселенных.
Большинство островных вселенных достаточно похожи друг на друга, чтобы можно было сконструировать понимание или даже взаимную эмпатию, или «вчувствование». Таким образом, вспоминая собственные горести и унижения, мы можем сочувствовать тем, кто попадает в аналогичные ситуации, можем ставить себя на их место (всегда, разумеется, в несколько пиквиковском смысле). Но в определенных случаях коммуникация между вселенными не полна или ее не существует вовсе. Разум находится на своем месте, а места, населяемые безумными или исключительно одаренными, отличаются от мест, где живут обыкновенные люди, и общей памяти у них очень мало или же нет совершенно ничего, что способно стать основой для понимания или дружественного чувства. Слова произносятся, но не просветляют. Вещи и события, обозначаемые символами, принадлежат ко взаимоисключаемым царствам опыта.
Видеть себя так, как другие видят нас, – самый благотворный дар. Едва ли менее важна способность видеть других так, как они сами себя видят. Но что, если эти другие принадлежат к иному виду и населяют совершенно чуждую вселенную? Например, как может человек в здравом уме узнать, каково быть безумным? Или же, не имея возможности родиться заново провидцем, медиумом или музыкальным гением, как мы можем посетить миры, которые для Блейка, для Сведенборга[3], для Иоганна Себастьяна Баха были родным домом. И как человеку, достигшему крайних пределов эктоморфии и церебротонии, поставить себя на место человека на пределах эндоморфии и висцеротонии или, если не считать определенных строго очерченных границ, разделить чувства того, кто стоит на пределах мезоморфии и соматотонии? Для ревностного бихевиориста такие вопросы, я полагаю, лишены всякого смысла. Но для тех, кто верит теоретически в то, что на практике, насколько им известно, истинно, – а именно, что у опыта есть как наружная, так и внутренняя сторона, – для таких людей поставленные проблемы реальны и тем более суровы, что какие-то неразрешимы абсолютно, а некоторые разрешимы только в исключительных обстоятельствах и методами, недоступными любому и каждому. Таким образом, бесспорно одно: я никогда не узнаю, каково быть сэром Джоном Фальстафом или Джо Луисом[4]. С другой стороны, мне всегда казалось, что, возможно, к примеру, с помощью гипноза или самогипноза, посредством систематической медитации или же приняв соответствующий наркотик, я мог бы изменить свой нормальный режим сознания таким образом, чтобы иметь шанс узнать изнутри, о чем говорили и провидец, и медиум, и даже мистик.
Я кое-что читал о мескалиновом опыте и заранее пришел к убеждению: этот наркотик позволит мне по крайней мере на несколько часов сойти в тот внутренний мир, что был описан Блейком и остальными. Но ожидаемого не произошло. Я думал, что буду лежать с закрытыми глазами, а ко мне придут видения многоцветных геометрий, ожившей архитектуры, богато украшенной драгоценностями и неизъяснимо прекрасной, пейзажей с героическими фигурами, символических драм, неустанно подрагивающих на грани абсолютного и окончательного откровения. Но я, совершенно очевидно, не учел идиосинкразии собственного ментального строения, фактов своего темперамента, подготовки и привычек.
Насколько я себя помню, всегда (как и сейчас) мне плохо удавалось строить визуальный образ. Слова – даже богатые смыслом слова поэтов – не вызывают образов у меня в мозгу. Никакие гипнагогические видения не встречают меня на пороге сна. Когда я что-то вспоминаю, память не представляет мне это ярко зримым событием или объектом. Усилием воли я могу вызвать не очень отчетливое изображение того, что произошло вчера днем, как выглядел Лунгарно до того, как уничтожили мосты, или Бэйсуотер-роуд, когда единственные автобусы были зелеными, крошечными и влеклись старыми лошадьми со скоростью три с половиной мили в час. Но в таких образах мало субстанции и совершенно нет собственной независимой жизни. Они соотносятся с настоящими воспринимаемыми объектами так же, как гомеровские тени – с людьми из плоти и крови, пришедшими к теням этим в гости. Лишь когда у меня сильно поднимается температура, мои ментальные образы по-настоящему оживают. Тем, у кого свойство визуализации сильно, мой внутренний мир может показаться до странности тусклым, ограниченным и неинтересным. Таков мир – убогий, но мой, – который, как я ожидал, трансформируется в нечто совершенно на него не похожее.
Та перемена в этом мире, которая имела место в действительности, не была революционной ни в каком смысле. Через полчаса после того, как я проглотил наркотик, я обратил внимание на медленный танец золотых огней. Немного погодя возникли роскошные красные поверхности, которые набухали и расширялись из ярких узлов энергии, вибрировавших соответственно своему изменчивому узору. В другой раз, закрыв глаза, я увидел комплекс серых структур, внутри которых возникали бледно-голубоватые сферы, напряженно твердели и, появившись, бесшумно скользили вверх, прочь из виду. Но ни разу там не возникало ни лиц, ни форм, ни людей, ни животных. Я не видел никаких пейзажей, никаких громадных пространств, никакого волшебного роста и метаморфоз зданий, ничего, даже отдаленно напоминавшего драму или притчу. Тот иной мир, куда впустил меня мескалин, не был миром видений; он существовал в том, что я мог видеть открытыми глазами. Великая перемена произошла в царстве объективного факта. То, что случилось с моей объективной вселенной, было относительно незначимым.
Я принял таблетку в одиннадцать. Полтора часа спустя я сидел у себя в кабинете, пристально глядя на небольшую стеклянную вазу. В вазе было всего три цветка: полностью расцветшая роза «Красавица Португалии», жемчужно-розовая, лишь с легким намеком на более горячий, пламенный оттенок у основания каждого лепестка; крупная пурпурно-кремовая гвоздика и бледно-лиловый у основания сломанного стебля дерзкий геральдический цветок ириса. Случайный и преходящий, этот букетик нарушал все правила традиционного хорошего вкуса. В то утро за завтраком меня поразил живой диссонанс его красок. Но это больше не имело значения. Сейчас я смотрел не на причудливое сочетание цветов. Я видел то, что видел Адам в утро творения, – миг за мигом, чудо обнаженного существования.
– Приятно? – спросил кто-то. (В этой части эксперимента все разговоры записывались на диктовальную машину, и я мог впоследствии освежить память.)
– Ни приятно, ни неприятно, – отвечал я. – Это просто
Я смотрел на цветы, и в их живом свете я, казалось, различил качественный эквивалент дыхания – но дыхания без возвращений к начальной точке, без повторяющихся приливов, одного лишь неостановимого потока от красоты к еще более возвышенной красоте, от глубокого к еще более глубокому значению. На ум пришли такие слова, как Милость и Преображение – именно милость и преображение они, помимо прочего, обозначали. Мой взор блуждал от розы к гвоздике и от их легкого пушистого накала – к гладким свиткам чувствующего аметиста, которым оказался ирис. Совершенное видение,
– Что такое Вселенская Форма Будды? – («Вселенская Форма Будды» – это еще один способ обозначить Разум, Таковость[7], Пустоту, Бога[8].) – Вопрос задает в дзенском монастыре искренний и сбитый с толку неофит. И с моментальной неуместностью братьев Маркс[9] Учитель отвечает:
– Ограда в дальнем конце сада.
– А человек, который осознает эту истину? – с сомнением вопрошает неофит. – Позвольте спросить, кто он?
Граучо вытягивает его своим посохом по лопаткам и отвечает:
– Златогривый лев.
Когда я это читал, оно было для меня какой-то смутно осмысленной чепухой. Теперь же все стало ясно как день и очевидно как Евклид. Конечно же. Вселенская Форма Будды – это ограда в дальнем конце сада. В то же время – и не менее очевидно, – она – эти цветы, все, на что я – или скорее благословенное Не-Я, освобожденное на мгновение из моих удушающих объятий, – побеспокоюсь взглянуть. Книги, например, которыми уставлены полки по стенам моего кабинета. Как и цветы, они сияли более яркими красками, более глубоким значением, когда я смотрел на них. Красные книги – как рубины; изумрудные книги; книги, переплетенные в белый нефрит; книги из агата, аквамарина, желтого топаза; ляпис-лазурные книги, чей цвет был так интенсивен, так по самой сути своей значим, что они, казалось, вот-вот покинут полки, чтобы настойчивее предложить себя моему вниманию.
– А пространственные отношения? – спросил исследователь, пока я смотрел на книги.
Трудно было ответить. Да, перспектива выглядела довольно странно, и стены комнаты, казалось, уже не смыкались под прямыми углами. Но эти факты были на самом деле не важны. В действительности, важнее всего сейчас было то, что перестали иметь значение пространственные отношения, и мой ум воспринимал мир в иных категориях, нежели пространственные. В обычное время глаз занимает себя такими проблемами, как:
И вместе с безразличием к пространству пришло еще более совершенное безразличие ко времени.
– Мне кажется, его очень много, – вот все, что я мог ответить, когда исследователь спросил меня, как я ощущаю время.
Много, но сколько именно – совершенно не важно. Я, конечно, мог бы посмотреть на часы; но я знал, что часы мои находятся в другой вселенной. В действительности и до того, и в тот момент я воспринимал или неопределенную длительность, или нескончаемое настоящее, сделанные из одного непрерывно меняющегося апокалипсиса.
От книг исследователь переключил мое внимание на мебель. Столик для печатной машинки стоял в центре комнаты; за ним, так, что мне было видно, находился плетеный стул, а за стулом – письменный стол. Три эти предмета образовывали причудливый орнамент горизонталей, вертикалей и диагоналей – узор тем более интересный, что его нельзя было передать терминами пространственных отношений. Столик и письменный стол объединялись в композицию, напоминавшую что-то из Брака или Хуана Гриса[10], – натюрморт, узнаваемо соотносимый с объективным миром, но переданный без глубины, без какой бы то ни было претензии на фотографический реализм. Я смотрел на свою мебель не как пользователь, который должен сидеть на стульях, писать за столами и столиками, и не как фотограф или научный регистратор, а как чистый эстет, чья единственная забота – формы и их взаимоотношения внутри поля зрения в пространстве картины. Но пока я смотрел, на смену этому чисто эстетическому взгляду кубиста пришло то, что я могу описать лишь как сакраментальное видение реальности. Я вновь был там, где я был, когда смотрел на цветы, – снова в мире, где все сияло Внутренним Светом и было бесконечным в своей значимости. Например, ножки этого стула – как чудесна их цилиндричность, как сверхъестественна их отполированная гладкость! Я потратил несколько минут – или несколько столетий? – не только пристально вглядываясь в эти бамбуковые ножки стула, но в действительности
Размышляя о своем опыте, я обнаруживаю, что согласен с видным кембриджским философом д-ром К. А. Бродом в том, «что нам следует хорошо постараться и намного серьезнее, чем до сего времени мы были склонны, рассмотреть тот тип теории, который выдвинул Бергсон[11] в связи с памятью и чувственным восприятием. Предположение заключается в том, что функция мозга, нервной системы и органов чувств в основном
Мозг снабжен некоторым количеством энзимных систем, которые служат для координации его работы. Некоторые из этих энзимов регулируют поступление глюкозы в клетки мозга. Мескалин подавляет выработку этих энзимов и, таким образом, снижает количество глюкозы, поступающей в орган, которому постоянно требуется сахар. Стоит мескалину сократить нормальный сахарный рацион мозга – что происходит тогда? Наблюдалось слишком мало случаев, и, следовательно, исчерпывающего ответа пока дать нельзя. Но произошедшее с большинством тех немногих, кто принимал мескалин под наблюдением, можно подытожить вот так:
(1) Способность помнить и «мыслить прямолинейно» слаба, если вообще не редуцирована. (Слушая записи своих бесед под воздействием наркотика, я, правда, не могу сказать, что был тогда глупее, чем обычно.)
(2) Визуальные впечатления крайне обострены, а глаз вновь приобретает что-то от перцептивной невинности детства, когда сенсум не подчиняется концепту немедленно и автоматически. Интерес к пространству снижен, а интерес ко времени падает почти до нуля.
(3) Хотя интеллект остается незатронутым, а через восприятие в огромной степени улучшается, воля подвергается глубоким переменам к худшему. Тот, кто принимает мескалин, не видит причины делать что-либо в частности и обнаруживает, что большинство причин, по которым он обычно готов был действовать и страдать, глубоко неинтересны. Его нельзя ими беспокоить, поскольку думать можно и о чем-нибудь более приятном.
(4) Это нечто более приятное можно испытать (как я это испытал) или «снаружи», или «внутри», или в обоих мирах – внешнем и внутреннем, – одновременно или последовательно. То, что эти вещи –
Такое воздействие мескалина – тот вид действия, какого можно ожидать после введения наркотика, обладающего силой, чтобы ослабить эффективность мозгового редуцирующего клапана. Когда в мозгу заканчивается сахар, недопитанное эго слабеет, его нельзя беспокоить, требуя от него выполнения каких-то необходимых заданий, оно теряет всякий интерес к тем временным и пространственным отношениям, что так много значат для организма, решившего существовать в мире и дальше. Когда Весь Разум просачивается через этот, уже негерметичный, клапан, начинают происходить разные биологически бесполезные вещи. В некоторых случаях появляется сверхчувственное восприятие. Другие открывают мир красоты видений. Иным являются слава, бесконечная ценность и значимость чистого существования, данного, неконцептуализированного события. На последней стадии отсутствия эго появляется «смутное знание» того, что Всё – во всем; что Всё – это в действительности каждое. Я понимаю, ближе конечный ум, «воспринимая все, что происходит везде во вселенной», подойти уже не способен.
Как же усиливается в этом контексте восприятие цвета под воздействием мескалина! Для определенных животных биологически очень важна способность различать определенные оттенки. Но за пределами утилитарного спектра большинство существ совершенно не различают цвета. Пчелы, к примеру, проводят большую часть времени за «дефлорированием свежих девственниц весны»; но, как показал фон Фриш[12], различают они всего лишь несколько цветов. Высокоразвитое цветоощущение человека – биологическая роскошь, неоценимо драгоценная для него как для интеллектуального и духовного существа, но не обязательная для его выживания как животного. Если судить по прилагательным, которые Гомер вкладывает в уста героев Троянской войны, они в своей способности различать цвета едва превосходили пчел. В этом отношении, по крайней мере, прогресс человечества был изумителен.
Мескалин увеличивает интенсивность всех цветов и заставляет воспринимающего ощутить бессчетное количество оттенков, к которым он обычно совершенно слеп. Может показаться, что для Всего Разума так называемые вторичные характеристики вещей являются первостепенными. В отличие от Локка[13] он, видимо, чувствует, что цвета важнее, достойнее внимания, нежели массы, положения и размеры. Как и те, кто принимает мескалин, многие мистики воспринимают сверхъестественно яркие цвета не только внутренним взором, но и в объективном мире вокруг себя. Сходные данные сообщают психики и сензитивы. Есть и некоторые медиумы, для которых краткое откровение принимающего мескалин – дело ежедневного и ежечасного опыта в течение длительных периодов.
Из этого долгого, но необходимого экскурса в царство теории мы можем теперь возвратиться к чудесным фактам – четырем бамбуковым ножкам стула посреди комнаты. Подобно нарциссам Вордсворта, они несли с собой всевозможные богатства – дар превыше всяких цен, дар нового непосредственного видения самой Природы Вещей, а также – более скромное сокровище непосредственного понимания, в особенности – понимания искусств.
Роза это роза это роза. Но эти ножки стула были ножками стула были Св. Михаилом и всеми ангелами. Спустя четыре-пять часов после события, когда воздействие недостатка мозгового сахара уже исчезало, меня взяли на прогулку по городу, которая, уже ближе к закату, привела нас в то место, которое скромно утверждало, что оно – «Самая Большая В Мире Аптека». В задней комнате «Аптеки» среди игрушек, открыток и комиксов стояло, к моему удивлению, несколько книг по искусству. Я взял первый попавшийся том. Это был Ван Гог, а картина, на которой открылась книга, оказалась «Стулом». Этим ошеломляющим портретом
В этом контексте было бы интересно исследовать произведения искусства, доступные великим знатокам Таковости. На какие картины смотрел Экхарт? Какие скульптуры и картины играли роль в религиозном опыте Св. Иоанна Крестителя, Хакуина, Хуэйнэна[15], Уильяма Лоу? Ответить на эти вопросы выше моих сил; но я очень сильно подозреваю, что большинство великих знатоков Таковости обращали очень мало внимания на искусство – некоторые вообще отказываются иметь с ним дело, другие довольствуются тем, что критический глаз расценит как второсортную или даже десятисортную работу. (Для личности, чей преображенный и преображающий ум может видеть Всё в каждом
Я поставил Ван Гога обратно на полку и взял соседний том. Это была книга по творчеству Боттичелли. Я переворачивал листы. «Рождение Венеры» никогда не была среди моих любимых. «Венера и Марс», это очарование, так страстно осуждавшееся бедным Рёскином[16] на вершине его собственной затянувшейся сексуальной трагедии. Великолепно богатая и замысловатая «Клевета Апеллеса». А потом – картина, которую я знал хуже, и не очень хорошая, «Юдифь». Что-то привлекло мое внимание, и я зачарованно глядел – но не на бледную невротическую героиню или ее прислужницу, не на волосатую голову жертвы или весенний пейзаж, а на лиловатый шелк плиссированного лифа Юдифи и длинные юбки, которые развевал ветер.
Это я видел и раньше – тем же утром, между цветами и мебелью, когда случайно опустил взгляд, а потом продолжал страстно и пристально смотреть туда по своей воле – на собственные скрещенные ноги. Эти складки на брюках – что за лабиринт бесконечно значимой сложности! А текстура серой фланели – как богата, глубока, таинственно роскошна! И вот они опять здесь, в картине Боттичелли.
Цивилизованные человеческие существа носят одежду, поэтому не может быть ни портретной живописи, ни мифологического или исторического сюжетоизложения без показа складчатых тканей. Но хотя простое портняжное искусство может служить объяснением происхождения, оно никогда не объяснит самого роскошного развития драпировки как основной темы всех пластических искусств. Художники – это очевидно – всегда любили драпировку ради нее самой – или скорее ради самих себя. Когда вы пишете или режете драпировку, вы пишете или режете формы, нерепрезентативные во всех практических целях, – тот вид необусловленных форм, на которых художникам даже в самой натуралистической традиции нравится самовыражаться. В обычной Мадонне или Апостоле строго человеческий, полностью репрезентативный элемент отвечает лишь примерно за десять процентов целого. Все остальное состоит из множества раскрашенных вариаций неистощимой темы мятой шерсти или полотна. И эти нерепрезентативные девять десятых Мадонны или Апостола могут быть точно так же важны качественно, как и в количестве. Очень часто именно драпировки задают тон всему произведению искусства, устанавливают ключ, в котором излагается тема, они выражают настроение, темперамент, отношение художника к жизни. Стоическое спокойствие являет себя в гладких поверхностях, в широких неизмученных складках драпировок Пьеро. Раздираемый между фактом и желанием, между цинизмом и идеализмом, Бернини умеряет все, кроме карикатурного правдоподобия своих лиц с огромными портняжными абстракциями, которые суть воплощение – в камне или бронзе – непреходящих общих мест риторики: героизма, святости, возвышенности, к которой человечество вечно стремится, и по большей части – тщетно. А вот вам юбки и накидки Эль Греко, так тревожно напоминающие внутренности; вот острые, перекрученные, пламеобразные складки, в которые облачает свои фигуры Козимо Тура[17]: у первого традиционная духовность проваливается в безымянное физиологическое влечение; у второго – корчится в агонии ощущение чужого и враждебного по сути мира. Или давайте рассмотрим Ватто[18]: его мужчины и женщины играют на лютнях, готовятся к балам и арлекинадам, на бархатных лужайках и под благородными деревьями отплывают к Цитере, о которой мечтает каждый влюбленный; всеобъемлющая меланхолия персонажей и освежеванная мучительная чувственность их создателя выражаются не в изображаемых действиях, не в жестах и лицах, но в рельефе и текстуре их тафтяных юбок, атласных колпаков и дублетов. Здесь – ни дюйма гладкой поверхности, ни мгновения мира или уверенности, – только шелковая глушь бессчетных крохотных складок и морщинок с непрестанной модуляцией – внутренней неуверенностью, переданной с абсолютной убежденностью руки мастера, из тона в тон, из одного неопределенного цвета в другой. В жизни человек предполагает, Бог располагает. В пластических искусствах предположение совершается субъективной материей; а то, что располагает, – это, в конечной степени, темперамент художника, непосредственно же – по крайней мере в портретной, исторической или жанровой живописи – вырезанная или написанная драпировка. Между собой эти двое могут постановить, что
Но это еще не все. Драпировки, как я теперь открыл, – гораздо больше, чем средства для введения нерепрезентативных форм в натуралистические картины и скульптуры. То, что прочие видят только под воздействием мескалина, художник врожденно способен видеть все время. Его восприятие не ограничено тем, что полезно биологически или социально. Немногое из знания, принадлежащего Всему Разуму, просачивается мимо редуцирующего клапана мозга и эго в сознание. Это понимание истинного значения всего существующего. Для художника, как и для принимающего мескалин, драпировки – живые иероглифы, которые каким-то странным образом выразительно замещают невообразимую тайну чистого бытия. Складки моих серых фланелевых брюк были заряжены «есть-ностью» даже более, чем стул, хотя, возможно, менее, чем те совершенно сверхъестественные цветы. Чему складки эти были обязаны этим привилегированным статусом, я сказать не могу. Возможно, потому, что складчатые формы драпировки так странны и драматичны, они захватывают взгляд и таким способом привлекают внимание к чудесному факту просто существования? Кто знает? Причина опыта менее важна, чем сам опыт. Раздумывая над юбками Юдифи там, в «Самой Большой В Мире Аптеке», я знал, что Боттичелли – и не один Боттичелли, но и многие другие – смотрел на драпировки теми же самыми преображенными и преображающими глазами, какими были в то утро и мои. Они видели
– Вот как следует видеть, – повторял я, глядя на свои брюки или бросая взгляд на драгоценные книги на полках, на ножки бесконечно более чем вангоговского стула. – Вот как следует видеть, каковы вещи на самом деле.
И все же у меня оставались кое-какие сомнения. Потому что, коль скоро всегда видишь вот так, никогда не захочешь делать ничего другого. Просто смотреть, просто быть божественным Не-Я цветка, книги, стула, фланели. Этого будет достаточно. Но как в таком случае насчет других людей? Как насчет человеческих отношений? В записи разговоров того утра я нахожу постоянно повторяемый вопрос: «Как насчет человеческих отношений?» Как можно примирить это лишенное времени блаженство видения «как должно» с временными обязанностями делания того, что должен делать, и чувствования того, что должен чувствовать?
– Следует уметь видеть эти брюки, – говорил я, – как бесконечно важные, а человеческие существа – как еще более бесконечно важные.
«Следует» – на практике же это казалось невозможным. Такое участие в явленной славе вещей, так сказать, не оставляло места для обычных необходимых задач человеческого существования, а превыше всего – для задач личности. Ибо личность – это «Я», а я по крайней мере в одном отношении был теперь Не-Я, одновременно воспринимая и являясь Не-Я вещей вокруг меня. Для этого вновь рожденного Не-Я поведение, внешний вид, сама мысль о «Я», которым оно в одно мгновение перестало быть, и о других «Я», некогда своих приятелях, казались не то чтобы в самом деле противными (ибо как раз о противности я вовсе не помышлял), но в огромной мере безразличными. Понуждаемый исследователем анализировать и сообщать все, что я делал (а как я хотел быть оставленным наедине с Вечностью в цветке, с Бесконечностью в четырех ножках стула и с Абсолютом в складках пары фланелевых штанов!), я осознал, что намеренно избегаю глаз тех, кто был со мною в комнате, намеренно воздерживаюсь слишком сильно ощущать их присутствие. Одним из этих людей была моя жена, другим – человек, которого я уважал и который мне очень нравился; но оба принадлежали к миру, от которого в тот момент мескалин освободил меня, – к миру «Я», ко времени моральных суждений и утилитарных соображений, к миру (и именно этот аспект человеческой жизни я превыше всего прочего желал бы забыть) самоутверждения, самоуверенности, чрезмерно ценимых слов и идолопоклоннически обожествляемых представлений.
На этой стадии развития событий мне дали большую цветную репродукцию хорошо известного автопортрета Сезанна – плечи и голова человека в большой соломенной шляпе, краснощекого, красногубого, с густыми черными бакенбардами и темным неприветливым взглядом. Это великолепная картина; но не как картину я ее видел теперь. Ибо голова быстро приобрела третье измерение и ожила – маленький человечек, похожий на гоблина, выглядывал из окна в странице передо мной. Я засмеялся. А когда меня спросили почему, я все повторял:
– Какие претензии! Да кто он вообще такой? – Вопрос был адресован не конкретно Сезанну, но всем людям вообще. Кто, они считают, они такие?
– Это как Арнолд Беннетт[21] в Доломитах, – сказал я, внезапно вспомнив сцену, к счастью, увековеченную в моментальном снимке, где А.Б. примерно за четыре или пять лет до своей кончины гулял по зимней дороге в Кортина-д’Ампеццо. Вокруг него лежали нетронутые снега; на заднем плане – более чем готические уступы красных скал. А тут – милый, добрый, несчастный А.Б., сознательно переигрывающий в роли своего любимого литературного персонажа – самого себя, «лично Карточки». Он медленно прогуливался в этом ярком альпийском солнечном свете, заложив большие пальцы в проймы желтого жилета, который немного ниже выпирал изящным изгибом брайтонского эркера времен Регентства, – голова откинута назад, словно гаубица каким-то застрявшим афоризмом целится в голубой купол небес. Что он произнес тогда на самом деле, я забыл; но то, что явно кричала вся его манера, вид и осанка, было: «Я ничем не хуже этих чертовых гор». И в некоторых отношениях, конечно, он был бесконечно лучше; но не так – и он об этом очень хорошо знал, – как хотел бы представлять себе его любимый литературный персонаж.
Успешно (что бы это ни значило) или безуспешно, но мы все переигрываем в роли своих любимых литературных персонажей. И факт, почти бесконечно невероятный факт, что кто-то – в действительности и есть Сезанн, не составляет никакой разницы. Ибо превосходный художник со своей маленькой трубкой, подсоединенной ко Всему Разуму и обходящей клапан мозга и фильтр эго стороной, точно в такой же степени – и столь же подлинно – был этим гоблином с бакенбардами и неприветливым взглядом.
Ради облегчения я снова обратился к складкам брюк.
– Вот как следует видеть, – еще раз повторил я. И мог бы добавить: «Вот те вещи, на которые следует смотреть». Вещи без претензий, удовлетворенные тем, что они – они сами и есть, достаточные в своей таковости, не играющие роль, не пытающиеся – безумно – быть в одиночку, в изоляции от Вселенской Формы, в люциферовом презрении к милости Божьей.
– Ближайшим подступом к этому, – сказал я, – был бы Вермеер.
Да, Вермеер. Поскольку этот таинственный художник был одарен втройне – видением, постигавшим Вселенскую Форму как изгородь в дальнем конце сада, талантом передачи такой части видения, которую позволяли только ограниченность человеческих возможностей и благоразумие сдерживать себя в своих картинах более управляемыми аспектами реальности; ибо, хотя Вермеер и был представителем рода человеческого, писал он всегда натюрморты. Сезанн, говоривший своим моделям, чтобы они старались походить на яблоки, пытался писать портреты в том же духе. Но его женщины, похожие на яблочки-пепинки, более сродни Идеям Платона, нежели Вселенской Форме в изгороди. Они – Вечность и Бесконечность, видимые не в песке или в цветке, но в абстракциях какого-то более высокого уровня геометрии; Вермеер никогда не просил своих девушек походить на яблоки. Отнюдь, он настаивал, чтобы они оставались девушками до самого предела, – но всегда с оговоркой, что не будут по-девчачьи себя вести. Они могли сидеть или спокойно стоять, но никак не хихикать, никак не смущаться, не читать молитв, не томиться по возлюбленным, не сплетничать, не смотреть завистливо на детишек других женщин, не флиртовать, не любить, не ненавидеть и не работать. При совершении любого из этих действий они, без сомнения, интенсивнее стали бы самими собой, но по той же причине перестали бы проявлять свои божественные сущностные Не-Я. По выражению Блейка, двери восприятия Вермеера только отчасти были чисты. Одна панель стала почти совершенно прозрачной; остальная же дверь все еще была грязна. Сущностное Не-Я могло очень ясно восприниматься в вещах и живых существах по эту сторону добра и зла. В человеческих существах оно было видимо лишь когда те находились в покое – их умы не потревожены, их тела неподвижны. В этих обстоятельствах Вермеер мог видеть Таковость во всей ее небесной красоте – мог видеть и в какой-то малой мере мог передать ее в тонком и пышном натюрморте. Вермеер, бесспорно, – величайший художник человеческих натюрмортов. Но были и другие – например, французские современники Вермеера, братья Ленэ. Они, я полагаю, собирались быть
Для Лорана Тайада зрелище было просто непристойным. Но если бы ушедший на пенсию торговец резиновыми товарами сидел достаточно спокойно, Вуйяр увидел бы в нем только Вселенскую Форму и в цинниях, в пруду с золотыми рыбками, в мавританской башне и китайских фонариках виллы написал бы уголок Рая перед Грехопадением.
Мой же вопрос тем временем оставался без ответа. Как примирить это очищенное восприятие с должной заботой о человеческих отношениях, с необходимыми задачами и обязанностями, не говоря уже о благотворительности и практическом сострадании? Вековой спор между активистами и созерцателями был возобновлен – и, по-моему, с беспрецедентной остротой. Ибо до этого утра я знал созерцание только в его более скромных, более обыденных формах – как дискурсивное мышление; как восторженную увлеченность поэзией, живописью или музыкой; как терпеливое ожидание тех вдохновений, без которых даже прозаичнейший из писателей не может надеяться что-либо совершить; как случайные проблески в природе вордсвортовского «чего-то, смешанного гораздо глубже»; как систематическое молчание, иногда приводящее к намекам на «тайное знание». Но теперь я понял созерцание в его высшем проявлении. В высшем проявлении – но еще не в его полноте. Ибо в своей полноте путь Марии включает в себя путь Марты и возвышает его, так сказать, до своей собственной высшей силы. Мескалин открывает путь Марии, но захлопывает дверь Марты. Он дает доступ к созерцанию – но к созерцанию, несопоставимому с действием и даже с волей к действию, с самой мыслью о действии. В промежутках между своими откровениями принимающий мескалин склонен чувствовать, что, хотя, с одной стороны, все – в высшей степени так, как оно должно быть, с другой стороны – что-то не так. Его проблема, в сущности – та же, что стоит перед квиетистом, архатом и – на другом уровне – перед пейзажистом и художником человеческих натюрмортов. Мескалин никак не может решить эту проблему: он может лишь поставить ее апокалиптически – тем, кому она до сих пор никогда не представлялась. Полное и окончательное решение может быть найдено только теми, кто готов осуществить правильное
Прежде чем мы оставим эту тему, разрешите добавить, что не существует такого вида созерцания, даже самого квиетистского, которое было бы лишено своих этических ценностей. По меньшей мере половина всей морали негативна и сводится к тому, как уберечься от зла. «Отче наш» насчитывает меньше пятидесяти слов, и шесть из них – просьба к Богу не вводить нас в соблазн. Односторонний созерцатель оставляет несделанным многое из того, что ему следует сделать; но чтобы компенсировать, он удерживается от делания многого из того, что ему делать не следует. «Сумма зла, – заметил Паскаль, – была бы намного меньше, если бы только люди смогли научиться тихо сидеть в своих комнатах». Созерцатель, чье восприятие очищено, не обязательно должен оставаться в комнате. Он может заниматься своим делом, настолько полностью удовлетворенный тем, что видит, и тем, что сам является частью божественного Порядка Вещей, что никогда не испытает даже соблазна вовлечься в то, что Траэрн[26] называл «грязными уловками мира». Когда мы ощущаем себя единственными наследниками вселенной, когда «море течет в наших венах… и звезды – наши алмазы», когда все вещи воспринимаются как беспредельные и святые, какой мотив может у нас быть для алчности и самоутверждения, для погони за властью или для еще более ужасных форм удовольствия? Созерцатели вряд ли станут игроками, сводниками или пьяницами; как правило, они не проповедуют нетерпимость, не развязывают войн; не считают необходимым грабить, мошенничать или унижать бедных. К этим огромным отрицательным достоинствам мы можем прибавить и еще одно, которое, хоть и трудноопределимо, но и положительно, и важно. Архат и квиетист могут не практиковать созерцания в его полноте; но если они его практикуют вообще, то могут воспроизводить просвещающие обзоры иной, трансцендентной, страны ума; а если они практикуют его во всей его высоте, то становятся проводниками, сквозь которые из этой, иной, страны может истекать некое благотворное влияние в мир затемненных «Я», постоянно умирающих от его нехватки.
Тем временем я, по просьбе исследователя, обратился от портрета Сезанна к тому, что происходило у меня в голове, когда я закрывал глаза. На этот раз внутренний пейзаж любопытным образом ничего в себе не нес. Поле видения заполняли ярко окрашенные, постоянно изменявшиеся структуры, сделанные, казалось, из пластика или эмалированной жести.
– Дешево, – прокомментировал я. – Тривиально. Как вещи в «центовке».
И вся эта дешевка существовала в закрытой, тесной вселенной.
– Как будто находишься под палубой судна, – сказал я. – Грошового судна.
Пока я смотрел, стало очень ясно, что это грошовое судно было каким-то образом связано с человеческими претензиями. Этот удушливый интерьер мелочной лавки был моим собственным личным «Я»; эти мишурные мобили из жести и пластика были моим личным вкладом во вселенную.
Я чувствовал, что урок полезен, но тем не менее мне было жаль, что он преподается в такой момент и в такой форме. Как правило, тот, кто принимает мескалин, открывает внутренний мир на столь явном исходном уровне, столь очевидно бесконечным и святым, сколь и тот преображенный внешний мир, который я видел открытыми глазами. С самого начала мой же собственный случай был иным. Мескалин временно наделил меня силой видеть с закрытыми глазами; но он не мог вообще – или по крайней мере именно в этом случае – явить мне внутренний пейзаж, даже отдаленно сравнимый с моими цветами, стулом или брюками «там, снаружи». То, что он позволил мне воспринять внутри, было не Вселенской Формой в образах, а моим собственным умом; не архетипической Таковостью, а набором символов – иными словами, самодельной подменой Таковости.
Большинство наблюдателей образов преобразуются мескалином в духовидцев. Некоторые из них – а они, возможно, более многочисленны, чем общепризнано, – не требуют никакой трансформации: они – духовидцы постоянно. Умственный тип, к которому принадлежал Блейк, довольно широко распространен даже в урбанистически-индустриальных обществах сегодняшнего дня. Уникальность поэта-художника не заключается в том факте, что (цитируя из его «Описательного Каталога») Блейк действительно
Из религиозных записей и сохранившихся памятников поэзии и пластических искусств совершенно ясно, что почти всегда и везде люди придавали большее значение внутреннему пейзажу, нежели объективно существующим вещам. Они чувствовали: то, что они видят закрытыми глазами, обладает духовно большей значимостью, нежели то, что они видят открытыми. Причина? Слишком близкое знакомство порождает презрение, а как выжить – проблема, варьирующаяся в диапазоне от хронически нудной до мучительной. Внешний мир – то место, где мы просыпаемся каждое утро нашей жизни, то место, где волей-неволей мы должны пытаться прожить. Во внутреннем мире нет ни работы, ни монотонности. Мы посещаем его только во сне и размышлениях, и его странность такова, что мы никогда не сможем отыскать одного и того же мира в двух случаях подряд. Что удивляться, следовательно, если человеческие существа в своем поиске божественного предпочитали в общем и целом смотреть внутрь! В общем и целом, но не всегда. В своем искусстве не менее, чем в своей религии, даосы и дзен-буддисты смотрели за пределы видений, в Пустоту, и сквозь Пустоту – на «десять тысяч вещей» объективной реальности. Из-за своей доктрины воплощенного Слова христиане могли бы с самого начала принять сходное отношение ко вселенной вокруг. Но из-за доктрины Грехопадения им это было очень трудно сделать. Всего триста лет назад выражение тщательного отрицания мира и даже проклятия мира было и ортодоксальным, и понятным. «Нам не следует изумляться ничему в Природе, кроме одного лишь Воплощения Христа». В XVII веке фраза Лаллемана[27] казалась разумной. Сегодня в ней звенит безумие.
В Китае расцвет пейзажной живописи до положения главной художественной формы произошел около тысячи, в Японии – около шестисот, а в Европе – около трехсот лет назад. Приравнение Вселенской Формы к изгороди было сделано теми Учителями Дзена, которые обвенчали даосский натурализм с буддистским трансцендентализмом. Следовательно, только на Дальнем Востоке пейзажисты сознательно расценивали свое искусство как религиозное. На Западе религиозная живопись была делом изображения святых персонажей, иллюстрирования священных текстов. Пейзажисты считали себя мирянами. Сегодня мы признаем в Сера одного из величайших мастеров того, что может быть названо мистической пейзажной живописью. И все же этот человек, способный эффективнее прочих выражать Одно во многом, впадал в негодование, когда кто-нибудь хвалил его за «поэзию» его работ. «Я просто применяю Систему», – протестовал он. Иными словами, он был просто
А теперь кто-то внес фонограф и поставил пластинку. Я слушал с удовольствием, но не испытывал ничего, что могло бы сравниться с моими видимыми апокалипсисами цветов и фланели. Неужели от природы одаренный музыкант
Инструментальная музыка, что достаточно странно, оставила меня довольно холодным. Моцартовский концерт до минор для фортепиано был прерван после первой части, и его место заняла запись каких-то мадригалов Джезуальдо[28].
– Эти голоса, – оценил я, – эти голоса – они вроде моста обратно к миру людей.
И мостом они оставались, даже когда пели самые хроматически неожиданные композиции безумного князя. Сквозь неровные фразы мадригалов музыка следовала своим курсом, никогда не оставаясь в какой-то одной тональности на протяжении двух тактов. В Джезуальдо, этом фантастическом персонаже из уэбберовской мелодрамы, психологический распад преувеличивал, толкал к самому крайнему пределу тенденцию, внутренне присущую модальной (как антитезе полностью тональной) музыке. Получавшиеся в результате работы звучали так, словно были написаны поздним Шёнбергом [29].
– И все же, – я чувствовал, что должен сказать, слушая эти странные продукты контр-Реформационного психоза, применявшегося к художественной форме Позднего Средневековья, – и все же не важно, что он весь раздроблен на куски. Целое дезорганизовано. Но каждый индивидуальный фрагмент – упорядочен, он представляет Высший Порядок. Высший Порядок превалирует даже в распаде. Тотальность представлена даже в сломанных частях. И даже, может быть, более явно, чем в полностью осмысленной работе. По крайней мере вас не убаюкивает чувство ложной безопасности от какого-то просто человеческого, просто сфабрикованного порядка. Вам нужно полагаться на свое непосредственное восприятие окончательного порядка. Поэтому в некотором смысле распад может обладать своими преимуществами. Но конечно, это опасно, страшно опасно. Предположим, вы не сможете вернуться, выбраться из хаоса…
От мадригалов Джезуальдо мы перепрыгнули через трехвековую пропасть к Альбану Бергу[30] и его «Лирической сюите».
– А это, – объявил я заранее, – будет адом.
Но оказалось, что я не прав. На самом деле музыка звучала довольно смешно. Вычерпанная из личного подсознательного, одна двенадцатитоновая агония сменяла другую; но поразило меня только внутреннее несоответствие между психологической дезинтеграцией, более полной, чем даже у Джезуальдо, и громадными ресурсами таланта и мастерства в ее выражении.
– Неужели ему не жалко себя? – прокомментировал я с ироничным отсутствием сострадания. И затем: –
В порядке критики того, что, без сомнения, является замечательной работой, это было несправедливо и неадекватно, – но, я думаю, небеспристрастно. Я привожу это здесь так, как оно было, и поскольку именно так я реагировал на «Лирическую сюиту» в состоянии чистого созерцания.
Когда она закончилась, исследователь предложил пройтись по саду. Я желал этого; и хотя мое тело, казалось, было полностью отсоединено от разума – или, если точнее, хотя мое осознание преображенного внешнего мира более не сопровождалось осознанием моего физического организма, – я обнаружил, что способен подняться, открыть стеклянную дверь в сад и выйти наружу почти без колебаний. Конечно, странно было ощущать, что «Я» не является тем же самым, что эти руки и ноги «там, снаружи», что и целиком объективные шея, туловище и даже голова. Это было странно; но к этому вскоре привыкаешь. И в любом случае тело, казалось, идеально могло само о себе позаботиться. На самом деле, конечно, оно всегда и так само о себе заботится. Сознательное эго может лишь формулировать желания, которые затем выполняются силами, слабо контролируемыми им и совершенно им не понимаемыми. Когда оно делает что-либо сверх этого – слишком сильно старается, например, беспокоится, переживает насчет будущего, – оно снижает эффективность тех сил и может даже повлечь болезнь девитализованного тела. В моем нынешнем состоянии осознанность не относилась к эго; она была, так сказать, сама по себе. Это означало, что физиологическая разумность, контролирующая тело, также существует сама по себе. На какое-то мгновение тот постоянно вмешивающийся невротик, что в часы бодрствования пытается взять управление в свои руки, слава богу, не стоял на пути.
Из стеклянной двери я шагнул под что-то вроде перголы, частично увитой розами, частично – покрытой рейками в дюйм шириной с просветами по полдюйма. Сияло солнце, и тени от реек образовывали зеброподобный рисунок на земле, на сиденье и спинке садового стула, стоявшего в конце перголы. Этот стул – забуду ли я его когда-нибудь? Там, где тени падали на полотняную обшивку, полосы глубокого, но сияющего цвета индиго чередовались со сверканием столь интенсивно ярким, что трудно было поверить, будто эти полосы не сделаны из чистого голубого огня. В течение, казалось, невообразимо долгого времени я глядел, не зная и даже не желая знать, с чем это я встретился. В любое другое время я бы увидел стул, исполосованный попеременно светом и тенью. Сегодня же перцепция поглотила концепцию. Меня это зрелище поглотило так полно и поразило настолько, что я не мог более ничего воспринимать. Садовая мебель, рейки, солнечный свет, тень – все они были не больше, чем имена и понятия, простые вербализации в утилитарных или научных целях уже после события. Самим же событием было это чередование лазурных печных топок, разделенных зарослями невообразимой горечавки. Это было несказанно чудесно, чудесно до такой степени, что почти ужасало. И внезапно у меня возникло ощущение, что я могу понять, каково быть безумным. У шизофрении есть свои небеса так же, как и свои преисподние и чистилища; я помню, что мне рассказывал один мой старый друг, уже много лет покойный, о своей безумной жене. Однажды, на ранней стадии заболевания, когда у нее еще были интервалы ясности, он приехал к ней в больницу поговорить о детях. Она немного послушала его, а затем прервала. Как мог он тратить свое время на пару отсутствующих детей, когда здесь и сейчас имеет значение лишь невыразимая красота узоров, которые он производит своим коричневым твидовым пиджаком, всякий раз двигая руками? Увы, этот рай очищенного восприятия, чистого, одностороннего созерцания, был не вечен. Блаженные паузы становились все реже, короче, пока наконец их вовсе не осталось – только ужас.
Большинство тех, кто принимает мескалин, испытывает лишь небесную часть шизофрении. Наркотик приносит ад и чистилище только тем, у кого незадолго до этого была желтуха, кто страдает от периодических депрессий или хронического беспокойства. Если бы – подобно другим наркотикам приблизительно сравнимой мощности – мескалин был знаменит своей токсичностью, сам по себе прием его был бы источником беспокойства. Но приемлемо здоровый человек знает заранее, что для него мескалин совершенно безвреден, воздействие средства прекратится через восемь – десять часов, не оставив ни похмелья, ни, следовательно, желания возобновить прием. Укрепленный этим знанием, он пускается в эксперимент без страха – иными словами, без предрасположенности к преображению беспрецедентно странного и нечеловеческого опыта в нечто отвратительное, нечто поистине дьявольское.
Встретившись со стулом, который походил на Страшный Суд, – или, если точнее, со Страшным Судом, в котором я после длительной паузы и со значительными трудностями признал стул, – я сразу оказался на кромке паники. Все это, внезапно почувствовал я, зашло слишком далеко. Слишком далеко, несмотря даже на то, что уходило во все более интенсивную красоту, в более глубокое значение. Страх, каким я анализирую его в ретроспекции, возник перед ошеломлением, перед распадом под давлением реальности, большей, нежели способен перенести разум, привыкший почти всегда жить в уютном мирке символов. Литература религиозного опыта изобилует ссылками на боли и ужасы, ошеломляющие тех, кто слишком внезапно лицом к лицу столкнулся с каким-то проявлением
Шизофреник – это душа не только невозрожденная, но в придачу еще и безнадежно больная. Его болезнь состоит в неспособности бежать от внутренней и внешней реальности (что привычным образом совершает человек в здравом уме) в самодельную вселенную здравого смысла, в строго человеческий мир полезных представлений, разделяемых символов и социально приемлемых условностей. Шизофреник подобен человеку, постоянно находящемуся под действием мескалина и, следовательно, неспособному отторгнуть опыт реальности, для сосуществования с которой он недостаточно свят, которую он не может раз и навсегда объяснить, ибо она – самый упрямый из первичных фактов, и которая, поскольку никогда не позволяет такому человеку взглянуть на мир просто человеческими глазами, пугает его до такой степени, что он интерпретирует ее неослабную странность, ее пылающую интенсивность значения как проявления человеческой или даже космической злой воли, зовущие его принимать отчаяннейшие контрмеры – от насилия убийцы на одном конце шкалы до кататонии (или психологического самоубийства) на другом. И раз отправившись по инфернальной дороге вниз, он никогда не сможет остановиться. Теперь подобное стало слишком уж очевидным.
– Если начать неверно, – сказал я в ответ на вопросы исследователя, – все, что случилось, будет доказательством заговора против вас. Все будет служить самооправданием. Вы не сможете набрать в грудь воздуха, не сознавая, что это – часть заговора.
– Значит, вы думаете, что знаете, в чем корень безумия?
Мой ответ был убежденным и шел из души:
– Да.
– И вы не могли бы его контролировать?
– Нет, не мог бы. Если начинать со страха и ненависти как основной предпосылки, придется подходить и к заключениям.
– Мог бы ты, – спросила меня жена, – задержать внимание на том, что «Тибетская Книга мертвых» называет Чистым Светом?
Я сомневался.
– Может, это не впустит зло, если ты сможешь удержать внимание? Или все-таки не сможешь?
Некоторое время я раздумывал над вопросом.
– Возможно, – наконец ответил я, – возможно, смог бы, если бы кто-то рассказал мне о Чистом Свете. Одному это сделать невозможно. Полагаю, именно в этом – смысл тибетского ритуала: кто-то сидит все время и рассказывает тебе, что есть что.
Прослушав запись этой части эксперимента, я взял свое издание «Тибетской Книги мертвых» Эванса-Вентца[34] и раскрыл наугад. «О, благороднорожденный, пусть не отвлечется твой ум». Вот в чем была проблема – оставаться неотвлеченным. Не отвлеченным памятью о прошлых грехах, воображаемым удовольствием, горьким осадком старых обид и унижений, всеми страхами, ненавистями и страстями, которые обычно затмевают Свет. То, что делали буддистские монахи для умирающих и мертвых, не может ли и современный психиатр совершить для безумных? Пусть будет голос, который успокоит их днем, и даже когда они спят, расскажет им, что, несмотря на весь ужас, на все ошеломление и смятение, окончательная Реальность непоколебимо остается сама собой и состоит из той же самой субстанции, что и внутренний свет даже наиболее жестоко мучимого ума. Посредством таких приспособлений, как записывающие устройства, переключатели, контролируемые часами, системы публичного вещания и подушечные динамики, должно быть совсем несложно постоянно напоминать об этом первородном факте пациентам заведения даже с самой большой нехваткой персонала. Возможно, нескольким заблудшим душам и удастся помочь таким образом завоевать некоторую долю контроля над вселенной – одновременно прекрасной и отталкивающей, но всегда иной, нечеловеческой, всегда абсолютно непостижимой – в которой, как выясняется, они обречены жить.
Наконец меня увели от тревожных великолепий моего садового стула. Спускаясь с изгороди зелеными параболами, ветви плюща испускали какое-то стеклянное, нефритовое сияние. В следующее мгновение в поле моего зрения ворвался куст огненно-красных цветов. Настолько страстно живые, что, казалось, вот-вот заговорят, цветы тянулись вверх, в синеву. Подобно стулу в тени реек, они чересчур много укрывали. Я взглянул на листья и обнаружил пещеристый лабиринт нежнейших цветов и оттенков зеленого, пульсирующий непостижимой загадкой.
Хайку Сики[35] выражает (не называя прямо) как раз то, что я тогда почувствовал – чрезмерное, слишком очевидное торжество цветов, контрастирующее с более нежным чудом их листвы.
Мы вышли на улицу. У обочины стоял большой голубой автомобиль. При виде его меня внезапно охватило всепоглощающее веселье. Каким самодовольством, какой абсурдной самоудовлетворенностью сверкали те выпирающие наружу поверхности лоснящейся эмали! Человек создал эту вещь по своему подобию – или, скорее, по подобию своего любимого литературного персонажа. Я смеялся, пока по щекам у меня не покатились слезы.
Мы снова вошли в дом. Была приготовлена еда. Кто-то, кто еще не был идентичен мне, набросился на нее с волчьим аппетитом. Я смотрел на это со значительного расстояния и без особого интереса.
Когда все было съедено, мы сели в автомобиль и отправились на прогулку. Воздействие мескалина уже клонилось к упадку; но цветы в садах по-прежнему трепетали на кромке сверхъестественного, перечные и рожковые деревья вдоль боковых улиц по-прежнему явно принадлежали какой-то священной роще. Рай чередовался с Додоной, Иггдрасиль – с мистической Розой. А потом мы внезапно оказались на перекрестке – в ожидании возможности пересечь бульвар Сансет. Перед нами непрерывным потоком катились машины – тысячи машин, ярких и сверкающих, как мечта рекламодателя, и каждая – нелепее предыдущей. Я снова забился в пароксизмах хохота.
Наконец Красное море дорожного движения расступилось, и мы пересекли его и въехали в еще один оазис деревьев, лужаек и роз. Через несколько минут поднялись на обзорную площадку в холмах, и под нами раскинулся город. Я был довольно-таки разочарован – он выглядел совершенно как город, который я видел всегда. По мне, преображение было пропорционально расстоянию: чем оно ближе, тем более божественно иное. Эта огромная туманная панорама едва ли отличалась от себя самой.
Мы двинулись дальше, и, пока оставались среди холмов и один дальний вид сменял другой, значимость присутствовала на своем повседневном уровне, намного ниже точки преображения. Магия снова начала работать, когда мы свернули в новый пригород и заскользили между двумя рядами домов. Здесь, несмотря на отвратительную причудливость архитектуры, возобновилась трансцендентная инаковость, появились намеки на утренние небеса. Кирпичные трубы и зеленые латунные крыши пылали в свете солнца как осколки Нового Иерусалима. И внезапно я увидел то, что видел Гуарди[36] и что (с таким несравненным мастерством!) так часто выражалось в его картинах: оштукатуренную стену с пересекающей ее тенью, голую, но незабываемо прекрасную, пустую, заряженную всем значением и всей загадкой существования. Откровение приблизилось и вновь исчезло за какую-то долю секунды. Автомобиль проехал дальше; время приоткрывало еще одно явление вечной Таковости. «Внутри одинаковости есть различие. Но в намерение всех Будд никак не входит то, чтобы это различие отличалось от одинаковости. Их намерение – и общность, и различие». Вот эта клумба красной и белой герани, например, – она совершенно отличалась от этой оштукатуренной стены в сотне ярдов вверх по дороге. Но «есть-ность» обеих была одной и той же, вечное свойство их мимолетности – одним и тем же.
Час спустя, после еще десятка миль и посещения «Самой Большой В Мире Аптеки», мы наконец были дома, и я вернулся к этому успокаивающему, но глубоко неудовлетворительному состоянию, известному как «пребывание в своем уме».
Маловероятно, что человечество вообще сможет когда-либо избавиться от Искусственных Раев. Большинство людей ведет жизнь, в своем худшем виде настолько мучительную, а в лучшем – настолько монотонную, бедную и ограниченную, что позыв бежать ее, стремление превзойти себя хотя бы на несколько мгновений есть один из основных аппетитов души и всегда им было. Искусство и религия, карнавалы и сатурналии, танцы и слушание ораторов – все это служило, по выражению Г. Дж. Уэллса, Дверями В Стене. А для частного, повседневного пользования всегда существовали химические интоксиканты. Все успокоительные средства и наркотики, низводящие человека до состояния овоща, все эйфорики, произрастающие на деревьях, галлюциногены, созревающие в ягодах или выжимаемые из корней, – все без исключения были известны и систематически использовались человеческими существами с незапамятных времен. И к этим естественным преобразователям сознания наука прибавила свою долю синтетических веществ – хлорал, например, бензедрин, бромиды и барбитураты.
Большинство этих преобразователей сознания сейчас не могут применяться кроме как по предписанию врача или же нелегально и со значительным риском. Для неограниченного употребления Запад позволил только алкоголь и табак. Все остальные Двери В Стене обозваны Наркотой, а те, кто неавторизованно их употребляет, – наркоманами. Мы сейчас гораздо больше тратим на напитки и табак, чем на образование. Это, конечно, неудивительно. Стремление бежать своей самости и окружения присутствует почти в каждом почти постоянно. Позыв сделать что-то для молодых силен только в родителях, да и у них – лишь те несколько лет, пока дети ходят в школу. В равной степени неудивительно сегодняшнее отношение к спиртному и табаку. Несмотря на растущую армию безнадежных алкоголиков, несмотря на сотни тысяч людей, которых ежегодно увечат или убивают пьяные водители, популярные комики по-прежнему острят по поводу алкоголя и ему приверженных. И несмотря на свидетельства, связывающие сигареты с раком легких, практически все расценивают курение табака как явление едва ли менее нормальное и естественное, чем прием пищи. Рациональному утилитаристу это может показаться странным. Историку же именно этого и следовало ожидать. Твердое убеждение в материальной реальности Ада никогда не отвращало средневековых христиан от того, к чему побуждали их амбиции, похоть или алчность. Рак легких, дорожные происшествия и миллионы несчастных и плодящих несчастье алкоголиков – факты, еще более бесспорные, нежели факт существования Инферно во времена Данте. Но все эти факты далеки и несущественны по сравнению с близким, ощущаемым фактом стремления – здесь и сейчас – к освобождению или успокоению, к тому, чтобы выпить и покурить.
Наш век – это век, среди прочего, автомобиля и стремительно растущего населения. Алкоголь несовместим с безопасностью на дорогах, а его производство, как и производство табака, обрекает на практически полную стерильность многие миллионы акров самой плодородной земли. Проблемы, поднимаемые алкоголем и табаком, само собой, не могут быть решены запретом. Универсальное и постоянно присутствующее стремление к самотрансценденции не должно быть упразднено захлопыванием ныне популярных Дверей В Стене. Единственная разумная политика – это открыть другие, лучшие двери в надежде склонить людей сменить свои старые плохие привычки на новые и менее вредоносные. Некоторые из этих других, лучших дверей будут по природе своей общественными, технологическими, другие – религиозными или психологическими, еще какие-то – диетическими, образовательными, атлетическими. Но нужда в частых химических каникулах, дающих отдых от невыносимой самости и отвратительной среды окружения, совершенно бесспорно, останется прежней. Необходим прежде всего новый наркотик, который облегчит и утешит наш страдающий биологический вид без нанесения вреда, в конечном итоге большего, чем то добро, которое он принесет сразу. Такой наркотик должен обладать эффективным действием в минимальных дозах и производиться синтетически. Если он не будет обладать этими свойствами, его производство, подобно производству вина, пива, спирта и табака, будет мешать выработке пищи и тканей – продуктов первой необходимости. Он должен быть менее токсичным, чем опиум или кокаин, менее вероятно производить нежелательные социальные последствия, чем алкоголь или барбитураты, быть менее неблагоприятным для сердца и легких, чем смолы и никотин. А с положительной стороны он должен вызывать изменения в сознании более интересные, более ценные по сути, чем просто успокоение или навевание сна, просто иллюзии всемогущества или освобождение от подавления.
Для большинства людей мескалин почти совершенно безвреден. В отличие от алкоголя он не ведет принимающего его ни к каким неконтролируемым действиям, которые оканчиваются драками, насилием и дорожными происшествиями. Человек под воздействием мескалина тихо занимается своим делом. Более того, это «его дело» – опыт наиболее просветляющего вида, за который не нужно платить (и это, конечно же, важно) компенсацию в виде похмелья. О долговременных последствиях регулярного употребления мескалина мы знаем очень мало, индейцы, которые потребляют бутоны пейота, не кажутся физически или морально деградировавшими вследствие этой привычки. Тем не менее имеющиеся свидетельства по-прежнему редки и отрывочны[37].
Очевидно превосходя кокаин, опиум, алкоголь и табак, мескалин все же не идеальный наркотик. Рядом со счастливо преобразованным большинством принимающих его есть еще и меньшинство, которое находит наркотик этот лишь адом или чистилищем. Более того, для наркотика, который следует запускать подобно алкоголю в массовое употребление, его воздействие длится неудобно длительное время. Но химия и физиология сегодня способны совершить практически все. Если физиологи и социологи определят идеал, можно будет надеяться, что неврологи и фармакологи откроют средства, которыми этот идеал может быть реализован или по меньшей мере (ибо, возможно, именно такой вид идеала не может быть полностью реализован никогда по самой природе вещей) больше приближен, чем в винно-пьяном прошлом и пьющем виски, курящем марихуану и глотающем барбитураты настоящем.
Позыв превзойти самосознающую самость – это, как я уже сказал, основной аппетит души. Когда по какой бы то ни было причине у людей не получается превзойти себя посредством религиозного поклонения, хорошей работы и духовных упражнений, они склонны обращаться к химическим суррогатам религии – к «колесам» на Западе, к алкоголю и опиуму на Востоке, к гашишу в мусульманском мире, к алкоголю и марихуане в Центральной Америке, к алкоголю и коке в Андах, к алкоголю и барбитуратам в более современных районах Южной Америки. В
В идеале каждый должен быть способен достичь самотрансценденции в какой-либо форме чистой или прикладной религии. На практике представляется весьма маловероятным, что этот желаемый конец будет когда-либо достигнут. Есть – и, без сомнения, всегда будут – хорошие прихожане и прихожанки, для которых, к сожалению, одного благочестия недостаточно. Покойный Г. К. Честертон, который писал по крайней мере так же лирично о напитках, как и о преданности Богу, может служить их красноречивым рупором.
Современные Церкви, за некоторыми исключениями в среде протестантских вероисповеданий, терпимы к алкоголю; но даже самые терпимые не совершали никаких попыток обратить наркотик в христианство или сакрализовать его употребление. Благочестивый пьяница вынужден помещать свою религию в одно отделение, а заменитель религии – в другое. И вероятно, это неизбежно. Питие не может быть освящено, если не считать тех религий, которые не придавали большого значения благопристойности. Поклонение Дионису или кельтскому богу пива было делом громким и безобразным. Обряды христианства несовместимы даже с религиозным опьянением. Это не приносит вреда производителям крепких напитков, но очень плохо для христианства. Несть числа тем личностям, которые желают самотрансценденции и желали бы обрести ее в церкви. Но увы – «голодная паства глядит вверх и некормлена». Они принимают участие в обрядах, они слушают проповеди, они повторяют молитвы; но их жажда остается неутоленной. Разочарованные, они обращаются к бутылке. По крайней мере ненадолго это каким-то образом срабатывает. Церковь по-прежнему может посещаться; но это – не больше, чем Музыкальный Банк из батлеровского «Егдина»[39]. Бог по-прежнему может признаваться; но Он – Бог только на вербальном уровне, только в строго пиквиковском смысле. Действительный объект поклонения – бутылка, а единственный религиозный опыт – то состояние ничем не сдерживаемой и воинственной эйфории, которое следует за потреблением третьего коктейля.
Мы, следовательно, видим, что христианство и алкоголь не смешиваются и не могут смешиваться. Христианство и мескалин представляются более совместимыми. Это было продемонстрировано многими индейскими племенами от Техаса на север до самого Висконсина. Среди этих племен есть группы, связанные с Чистой Американской Церковью – сектой, чьим основным обрядом является что-то вроде Вечери Любви ранних христиан, где ломтики пейота заменяют святые хлеб и вино. Эти «чистые американцы» считают кактус особым даром Бога индейцам и приравнивают его действие к воздействию божественного Духа.
Профессор Дж. С. Слоткин – один из очень немногих белых людей, когда-либо участвовавших в конгрегации пейотистов, – говорит о своих собратьях по вере, что они «определенно не одурманены и не пьяны… Они никогда не выходят из ритма и не путают слов, как это делал бы пьяный или одурманенный человек… Они все спокойны, вежливы и предупредительны друг к другу. Я никогда не был ни в одном культовом здании белого человека, где наблюдалось бы столько религиозного чувства или благопристойности». А что, можем спросить мы, эти ревностные и примерные пейотисты испытывают? Не мягкое ощущение добродетели, которое поддерживает среднего прихожанина в течение девяноста минут скуки. Ни даже те высокие чувства, вдохновленные мыслями о Создателе и Искупителе, Судье и Утешителе, которые воодушевляют набожного. Для этих «чистых американцев» религиозный опыт – нечто более непосредственное и просветляющее, более спонтанное, в меньшей степени самодельный продукт поверхностного, застенчивого ума. Иногда (согласно свидетельствам, собранным д-ром Слоткиным) их посещают видения, которые могут быть видениями Самого Христа. Иногда они слышат голос Великого Духа. Иногда ощущают присутствие Бога и тех личных недостатков, которые должны быть исправлены, если они хотят выполнить Его волю. Практические последствия этих химических открываний дверей в Иной Мир представляются целиком полезными. Д-р Слоткин сообщает, что пейотисты в целом трудолюбивее, сдержаннее (многие из них вообще воздерживаются от алкоголя), миролюбивее не-пейотистов. Дерево с такими удовлетворительными плодами нельзя сразу отвергать как дурное.
В освящении употребления пейота индейцы Чистой Американской Церкви сделали то, что одновременно является психологически здравым и исторически заслуживающим уважения. В ранние века христианства многие языческие обряды и празднества были, так сказать, окрещены и поставлены на службу Церкви. Эти увеселения не были особенно назидательными; но они утоляли определенный психологический голод, и вместо того чтобы пытаться их подавлять, первые миссионеры были достаточно разумны, чтобы принять их такими, какими они были, – удовлетворяющими душу выражениями фундаментальных стремлений, – и ввести их в ткань новой религии. «Чистые американцы» совершили, в сущности, то же самое. Взяли языческий обычай (обычай, по случайности, более возвышающий и просветляющий, чем большая часть довольно грубых попоек и спектаклей, воспринятых от европейского язычества) и придали ему христианскую значимость.
Хоть и недавно введенные в практику северных Соединенных Штатов, пейотоедение и религия, основанная на нем, стали важными символами права краснокожих на духовную независимость. Некоторые индейцы реагировали на господство белых, американизируясь сами, другие – отступая в традиционный индеизм. Но некоторые попытались взять лучшее от обоих миров – лучшее от индеизма, лучшее от христианства и лучшее от тех Иных Миров трансцендентного опыта, где душа познает себя не скованной условиями – она обладает природой, сходной с божественной. Отсюда и Чистая Американская Церковь. В ней два великих аппетита души – стремление к независимости и самоопределению и стремление к самотрансценденции – сплавились воедино и были интерпретированы в свете третьего – стремления к поклонению, к оправданию действия Бога перед человеком, к объяснению вселенной посредством внятной теологии.
На самом же деле это мы, богатые и высокообразованные белые, брошены задами наземь. Мы прикрываем нашу переднюю наготу какой-то философией – христианской, марксистской, фрейдо-физикалистской, – но сзади остаемся неприкрытыми и брошенными на милость всех ветров обстоятельств. Бедный индеец, с другой стороны, обладал достаточной смекалкой, чтобы прикрыть свою заднюю часть, добавив к фиговому листку теологии набедренную повязку трансцендентного опыта.
Я не настолько глуп, чтобы приравнивать то, что происходит под воздействием мескалина или любого другого наркотика, приготовленного уже или возможного в будущем, к реализации конца и конечной цели человеческой жизни: Просветлению, Прекраснейшему Видению. Я лишь предполагаю, что мескалиновый опыт есть то, что католические теологи называли «безвозмездной милостью», не обязательно ведущей к спасению, но способной потенциально помочь, и ее, если она возможна, следует благодарно принимать. Чтобы стряхнуть рутину привычного восприятия, чтобы узреть на несколько безвременных часов внешний и внутренний миры не такими, какими они кажутся животному, одержимому выживанием, или человеку, одержимому словами и понятиями, а какими они постигаются непосредственно и безусловно Всем Разумом, – этот опыт неоценимо драгоценен для всех и в особенности – для интеллектуалов. Ибо интеллектуал есть человек, для которого, по словам Гёте, «слово в сущности приносит плоды». Это человек, который чувствует: «то, что мы воспринимаем глазом, чуждо нам как таковое и не должно глубоко впечатлять нас». И все же, сам будучи интеллектуалом и одним из величайших мастеров языка, Гёте не всегда соглашался со своей собственной оценкой слова. «Мы говорим, – писал он в середине жизни, – чересчур много. Мы должны говорить меньше, а рисовать – больше. Лично я хотел бы вовсе отказаться от речи и, подобно органической Природе, сообщать все, что мне нужно сказать, набросками. Вон то фиговое дерево, эта маленькая змейка, кокон на моем подоконнике, тихо ожидающий своего будущего, – все это моментальные росчерки. Человек, способный расшифровать их значение так, как нужно, вскоре сможет вовсе обходиться без написанного или произнесенного слова. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется: в речи есть что-то тщетное, посредственное, даже (я поддаюсь соблазну сказать) фатоватое. Напротив, суровость Природы и ее молчание поражают вас, когда вы стоите лицом к лицу с ней, не отвлекаясь, перед нагим хребтом или среди запустения древних холмов». Мы никогда не обойдемся без языка и других знаковых систем; ибо именно посредством их, и только посредством их, мы подняли себя над дикарями до уровня человеческих существ. Мы легко можем стать жертвами, а равно и бенефициариями этих систем. Мы должны научиться эффективно обращаться со словами; но в то же время мы должны сохранять и, если необходимо, развивать свою способность смотреть на мир непосредственно, а не сквозь эту полупрозрачную среду представлений, которая искажает каждый данный факт, превращая его в слишком уж хорошо знакомое подобие какой-то родовой этикетки или объяснительной абстракции.
Литературное или научное, либеральное или специальное, все наше образование преимущественно вербально и, следовательно, не может выполнить то, что от него ожидается. Вместо преобразования детей в полностью развитых взрослых, оно выпускает студентов-естественников, которые совершенно не сознают Природу как первоначальный факт опыта, а миру навязывает студентов-гуманитариев, которые ничего не знают о гуманности, своей ли собственной или чьей-либо еще.
Гештальт-психологи, такие как Сэмюэл Реншоу, разработали методы для расширения диапазона и увеличения остроты человеческого восприятия. Но применяют ли их наши педагоги? Ответ: нет.
Учителя в каждой области психо-физических навыков – от зрения до тенниса, от хождения по канату до молитвы – методом проб и ошибок обнаружили условия оптимального функционирования в границах своих областей. Но финансировал ли какой-нибудь из наших великих Фондов проект по координации этих эмпирических изысканий и объединению их в общую теорию и практику повышенной креативности? Снова, насколько я знаю, ответ: нет.
Всякого рода культисты и проходимцы учат всевозможным методикам достижения здоровья, довольства, спокойствия духа; и на многих их слушателей некоторые методики явно возымели действие. Но видим ли мы, как уважаемые психологи, философы и священнослужители смело спускаются в те странные и зачастую дурно пахнущие колодцы, на дне которых несчастная Истина столь часто принуждена сидеть? И снова ответ: нет.
А теперь взгляните на историю исследователей мескалина. Семьдесят лет назад весьма талантливые люди описывали трансцендентные переживания, приходящие к тем, кто в добром здравии, при должных условиях и в правильном состоянии духа принимал наркотик. Сколько философов, сколько теологов, сколько профессиональных педагогов проявили любопытство и открыли эту Дверь В Стене? Ответ очевиден: ни одного.
В мире, где образование преимущественно вербально, высокообразованным людям почти невозможно обращать внимание на что-либо, кроме слов и представлений. Всегда есть деньги на докторские диссертации, на ученое надувательство по исследованиям того, что для ученых является невероятно важной проблемой: кто на кого повлиял в произнесении чего именно и когда? Даже в наш технологический век вербальные гуманитарные науки в почете. Невербальные гуманитарные науки, искусства непосредственного осознания данных фактов нашего опыта почти совершенно игнорируются. Каталог, библиография, определительное издание
«Я всегда обнаруживал, – с горечью писал Блейк, – что Ангелы имели тщеславие говорить о себе как о единственно мудрых. Это они делали с уверенной надменностью, проистекающей из систематического рассуждения».
Систематическое рассуждение – вот без чего мы как биологический вид или как личности никак не можем обойтись. Но мы, если хотим остаться в здравом уме, не сможем обойтись и без непосредственного восприятия, чем более несистематического, тем лучше, – восприятия и внутреннего, и внешнего миров, в которых мы рождены. Эта данная реальность – бесконечность, превосходящая всякое понимание, и все же допускающая непосредственное и в каком-то смысле тотальное постижение себя. Это трансценденция, принадлежащая к иному, не-человеческому порядку; и все-таки она может представляться нам как чувствуемая имманентность, как переживаемое участие. Быть просветленным – значит всегда осознавать тотальную реальность во внутренне присущей ей инаковости – осознавать ее и все же оставаться в состоянии выживать как животное, думать и чувствовать как человек, при необходимости прибегать к систематическому рассуждению. Наша цель – обнаружить, что мы всегда находились там, где нам следовало находиться. К несчастью, мы чрезвычайно осложняем себе эту задачу. Тем временем, однако, существуют безвозмездные милости в виде частичных и быстротечных осознаний. При более реалистической, менее исключительно вербальной системе образования, чем наша, каждому Ангелу (в блейковском смысле этого слова) будет позволено в качестве праздничного удовольствия, посоветовано и даже, если необходимо, приказано совершать отдельные путешествия сквозь какую-нибудь химическую Дверь В Стене в мир трансцендентного опыта. Если это ужаснет его, опыт окажется несчастливым, но, возможно, целительным. Если это принесет ему краткое, но безвременное просветление – тем лучше. В любом случае Ангел может утратить какую-то часть своей уверенной надменности, проистекающей из систематического рассуждения и сознания того, что все книги уже прочитаны.
Ближе к концу жизни Аквинский[41] испытал Внушенное Созерцание. После этого он отказался возвращаться к работе над неоконченной книгой. По сравнению с
Эта небольшая книга – продолжение «Дверей Восприятия». Человека, в котором «свеча мудрости» никогда не возгорается спонтанно, мескалиновый опыт просветляет вдвойне. Он бросает свет на доселе неизвестные области человеческого разума; и одновременно непрямо высвечивает другие умы, богаче одаренные в отношении видения, нежели его собственный. Размышляя о своем опыте, он приходит к новому и лучшему пониманию того, как воспринимают, чувствуют и думают другие умы, к пониманию космологических представлений, которые им кажутся самоочевидными, и произведений искусства, посредством которых им приходится выражать себя. В том, что следует ниже, я пытался более или менее систематически зафиксировать результаты этого нового понимания.
В истории науки собиратель образцов предшествовал зоологу и следовал за толкователями натуральной теологии и магии. Он перестал изучать животных в духе авторов Бестиариев, для которых муравей был воплощенным прилежанием, пантера – эмблемой, что довольно удивительно, Христа, хорек – шокирующим примером безудержного сладострастия. Но этот собиратель, если не считать каких-то зачатков, еще не был физиологом, экологом или этологом. Его первоочередной заботой было составить перепись, поймать, убить, набить чучела и описать столько зверей, на сколько у него хватит рук.
Подобно земле столетие назад, в нашем уме до сих пор есть свои темные Африки, не нанесенные на карту Борнео и бассейны Амазонок. Что касается фауны этих регионов, то мы пока не зоологи, мы – простые натуралисты и собиратели образцов. Этот факт прискорбен; но мы вынуждены принять его и воспользоваться им наилучшим образом. Какой бы черной ни была работа собирателя, она должна быть выполнена прежде, чем мы приступим к более возвышенным научным задачам классификации, анализа, эксперимента и разработки теории.
Подобно жирафу и утконосу, существа, населяющие эти отдаленные районы ума, в высшей степени невероятны. Тем не менее они существуют, являются фактами наблюдений; и как таковых их нельзя игнорировать никому, кто честно пытается понять мир, в котором живет.
Трудно, почти невозможно говорить о ментальных событиях без помощи сравнений с более знакомой вселенной материальных вещей. Если я начал пользоваться географическими и зоологическими метафорами, то это – неспроста, не из обычного пристрастия к выразительному языку. Это – потому, что такие метафоры очень хорошо выражают сущностную инаковость дальних континентов ума, полную автономию и самодостаточность их обитателей. Человек состоит из того, что можно назвать Старым Миром личного сознания, заморской цепью Новых Миров – не слишком отдаленными Вирджиниями и Каролинами личного подсознательного и вегетативной души; Дальним Западом коллективного бессознательного с его флорой символов, с его племенами архетипов-аборигенов; а еще за одним, более обширным океаном лежат антиподы повседневного сознания, мир Духовидческого Опыта.
Если вы поедете в Новый Южный Уэльс, то увидите скачущих по окрестностям сумчатых. А если отправитесь к антиподам осознающего себя разума, то встретите всяких существ по меньшей мере столь же странных, что и кенгуру. Сами вы их не изобретаете – так же, как сами не придумываете сумчатых. Они живут собственной жизнью вне всякой зависимости от вас. Человек не может их контролировать. Он может только приехать в ментальный эквивалент Австралии и поискать их.
Некоторые люди никогда сознательно не находят своих антиподов. Другие высаживаются на берег случайно. А третьи (но их немного) приходят и уходят по своему желанию очень легко. Натуралисту ума, собирателю психологических образцов в первую очередь нужен некий безопасный, легкий и надежный способ транспортировки себя и других из Старого Мира в Новый, от континента хорошо знакомых коров и лошадей к континенту кенгуру и утконосов.
Существует два таких способа. Ни один из них не совершенен; но оба достаточно надежны, достаточно легки и достаточно безопасны, чтобы оправдать их применение теми, кто знает, что делает. В первом случае душа переносится к своему отдаленному месту назначения с помощью химического вещества – либо мескалина, либо лизергиновой кислоты. Во втором случае транспортное средство по природе своей – психологическое, а переход к антиподам ума осуществляется гипнозом. Два аппарата транспортируют сознание в один и тот же район; но у наркотика больше радиус действия, и он доставляет пассажиров глубже в
Как и почему гипноз производит свое наблюдаемое действие? Этого мы не знаем. Для настоящих целей тем не менее нам этого и не надо знать. В данном контексте нам необходимо только зарегистрировать факт: некоторые субъекты гипноза переносятся в состоянии транса в регион антиподов ума, где обнаруживают эквивалент сумчатых – странных психологических созданий, ведущих автономное существование по законам их собственного бытия.
О физиологическом воздействии мескалина мы знаем немного. Вероятно (ибо мы пока в этом не уверены), он вмешивается в энзимную систему, которая регулирует церебральные функции. Тем самым он снижает эффективность мозга как инструмента для фокусирования ума на проблемах жизни на поверхности нашей планеты. Подобное снижение того, что можно назвать биологической эффективностью мозга, кажется, позволяет ввести в сознание определенные классы ментальных событий, которые обычно исключаются, поскольку не обладают ценностью для выживания. Сходные вторжения биологически бесполезного, но ценного эстетически и иногда духовно материала порой случаются в результате болезни или усталости; или же они могут быть вызваны постом или периодом уединения в темном месте и в полной тишине[43].
Человек, находящийся под воздействием лизергиновой кислоты или мескалина, перестает иметь видения, когда ему дают большую дозу никотиновой кислоты. Это помогает объяснить эффективность поста как средства приобретения духовидческого опыта. Сокращением количества сахара пост снижает биологическую эффективность мозга и, таким образом, делает возможным введение в сознание материала, не обладающего ценностью для выживания. Более того, вызывая недостаток витаминов, он удаляет из крови этот известный ингибитор видений – никотиновую кислоту. Другой ингибитор духовидческого опыта – обычный, повседневный опыт восприятия. Экспериментальные психологи обнаружили, что, если заключить человека в «ограниченную среду», где нет света, нет звука, ничем не пахнет, и если опустить его в теплую ванну, где он сможет дотронуться только до какой-нибудь одной, почти неощутимой вещи, жертва очень скоро начнет «видеть», «слышать» и переживать странные телесные ощущения.
Миларепа[44] в своей гималайской пещере и фиванские анахореты следовали, в сущности, той же самой процедуре и получали те же самые результаты. Тысяча изображений искушений Св. Антония свидетельствует об эффективности ограниченной диеты и ограниченного окружения. Аскетизм, очевидно, обладает двоякой мотивацией. Если люди истязают свои тела, то не только потому, что надеются таким образом искупить свои прошлые грехи и избежать будущих наказаний; еще и потому, что они стремятся посетить антиподы ума и совершить небольшую визионерскую экскурсию. Эмпирически и по свидетельствам других аскетов, они знают, что пост и ограниченная среда перенесут их туда, куда они стремятся. Их самоназначенное наказание может оказаться дверью в рай. (Также оно может – и этот вопрос будет обсуждаться позднее – стать дверью в инфернальные регионы.)
С точки зрения обитателя Старого Мира, сумчатые чрезвычайно странны. Но странность – это вовсе не то же, что случайность. Кенгуру и утконосам может недоставать правдоподобия; но их невероятность повторяется и подчиняется узнаваемым законам. То же самое истинно и в применении к психологическим существам, населяющим отдаленные регионы нашего ума. Ощущения, испытанные под воздействием мескалина или глубокого гипноза, определенно странны; но они странны с определенной регулярностью, странны по схеме.
Каковы те общие черты, которые налагает эта схема на наши визионерские ощущения? Первое и самое важное – это ощущение света. Все, видимое теми, кто посещает антиподы ума, ярко освещено и, кажется, сияет изнутри. Все краски обострены до степени, намного превосходящей что бы то ни было видимое в нормальном состоянии, и в то же время способность ума воспринимать слабые различия в тонах и оттенках заметно усиливается.
В этом отношении есть заметная разница между таким духовидческим опытом и обычными снами. Большинство снов не имеют цвета или же только частично или слабо окрашены. С другой стороны, видения, возникающие под действием мескалина или гипноза, всегда интенсивно и, можно сказать, сверхъестественно ярки по гамме. Профессор Калвин Холл[45], собравший записи многих тысяч снов, говорит нам, что около двух третей всех снов – черно-белые. «Только один сон из трех окрашен или обладает каким-то цветом». Некоторые люди видят все сны без исключения в цвете; некоторые вообще никогда не ощущают цвета в своих снах; большинство иногда видят сны в цвете, но чаще – нет.
«Мы пришли к заключению, – пишет д-р Холл, – что цвет в снах не сообщает никакой информации о личности сновидца». Я согласен с этим выводом. Цвет в снах и видениях говорит нам о личности сновидца не больше, чем цвет в наружном мире. Июльский сад воспринимается ярко окрашенным. Восприятие говорит нам что-то о солнечном свете, о цветах и бабочках, но мало или вовсе ничего не сообщает о наших собственных «Я». Сходным же образом тот факт, что мы видим яркие краски в своих видениях и в некоторых снах, говорит нам что-то о фауне антиподов ума, но совсем ничего – о личности того, кто населяет этот Старый Мир ума.
Большинство снов касается личных желаний и инстинктивных стремлений сновидца, а также конфликтов, которые возникают, когда эти желания и страсти идут вразрез с осуждающим сознанием или боязнью общественного мнения. История этих порывов и конфликтов раскрывается драматическими символами, и в большинстве снов символы не окрашены. Почему это происходит? Ответ, я полагаю, таков: чтобы быть эффективными, от символов не требуется быть окрашенными. Буквы, которыми мы пишем о розах, не обязательно должны быть красного цвета, и мы можем описать радугу посредством чернильных меток на белой бумаге. Учебники иллюстрируются штриховыми гравюрами и полутоновыми эстампами; и эти неокрашенные изображения и диаграммы эффективно сообщают информацию.
Что достаточно хорошо для бодрствующего сознания, то, очевидно, достаточно хорошо и для личного подсознательного, которому возможно выражать свои значения посредством неокрашенных символов. Цвет оказывается неким пробным камнем реальности. То, что дается, окрашено; то, что складывают наши символосозидающие интеллект и фантазия, не окрашено. Таким образом, внешний мир воспринимается окрашенным. Сны, которые не даются нам, а фабрикуются личным подсознательным, в общем и целом – черно-белые. (Следует заметить, что, по опыту большинства людей, наиболее ярко окрашенные сны – это сны о пейзажах, где нет драмы, нет символических ссылок на конфликт, а есть просто презентация сознанию данного, не-человеческого факта.)
Образы архетипического мира символичны; но коль скоро мы как индивидуальности не производим их сами, они проявляют по меньшей мере некоторые характеристики данной реальности и окрашены. Не-символические обитатели антиподов ума существуют по своему собственному праву и, подобно данным фактам внешнего мира, окрашены. На самом деле они окрашены гораздо интенсивнее, чем внешние данные. Это можно объяснить – по крайней мере частично – тем фактом, что наше восприятие внешнего мира обычно затуманено вербальными представлениями, которыми мы оперируем при мышлении. Мы вечно пытаемся обратить вещи в знаки с целью изобретения собственных, более разборчивых абстракций. Но, делая это, мы лишаем эти вещи огромной доли их собственной вещности.
На антиподах ума человек более или менее свободен от языка, находится вне системы концептуального мышления. Следовательно, наше восприятие визионерских объектов обладает всей свежестью, всей обнаженной интенсивностью опыта, который никогда не был вербализован, никогда не был ассимилирован безжизненными абстракциями. Их цвет (этот устойчивый признак данности) сияет со всей яркостью, которая кажется нам сверхъестественной, поскольку на самом деле она совершенно естественна – совершенно естественна в том смысле, что совершенно не усложнена языком или научными, философскими и утилитарными представлениями, посредством которых мы обычно воссоздаем данный мир по нашему собственному безотрадно человеческому образу.
В своей «Свече Видения» ирландский поэт А.Э. (Джордж Расселл)[46] анализирует собственные духовидческие опыты с замечательной остротой. «Когда я медитирую, – пишет он, – я ощущаю в мыслях и образах, теснящихся вокруг меня, отражения личности; но, кроме этого, есть еще окна в душе, сквозь которые можно увидеть образы, созданные не человеческим, но божественным воображением».
Наши лингвистические навыки приводят к ошибке. Например, мы скорее склонны сказать «Я воображаю», хотя нужно произнести: «Занавес был поднят с тем, чтобы я мог видеть». Видения, будь они спонтанными или вызванными, никогда не являются нашей личной собственностью. Воспоминания, принадлежащие обычному «Я», не имеют в них места. То, что мы видим там, абсолютно незнакомо. «Там нет ссылки или сходства, – по выражению сэра Уильяма Хершеля[47], – ни с какими объектами, которые мы недавно видели или даже о которых недавно думали». Появляются лица, но никогда они не принадлежат друзьям или знакомым. Мы – за пределами Старого Мира, мы исследуем антиподы.
Большинству из нас подавляющую часть времени мир повседневного опыта кажется довольно-таки тусклым и унылым. Но для некоторых людей часто, а для довольно большого числа – иногда какая-то часть этой яркости духовидческого опыта расплескивается и в своем изначальном виде попадает в обыкновенное видение – и повседневная вселенная преображается. Будучи по-прежнему узнаваемо самим собой, Старый Мир приобретает свойство антиподов ума. Вот совершенно характерное описание этого преображения повседневного мира.
«Я сидел на морском берегу, чуть прислушиваясь к голосу друга, который яростно доказывал то, что было мне попросту скучно. Неосознанно для самого себя я взглянул на тонкий слой песка, что нанесло мне на руку, и вдруг увидел исключительную красоту каждой отдельной песчинки; они не были скучны – я видел, что каждая частица сделана по совершенному геометрическому образцу, с острыми гранями, и от каждой отражался яркий пучок света, и каждый крохотный кристалл сиял как радуга. …Лучи сходились и пересекались, образуя изощренные орнаменты такой красоты, что у меня захватило дух… Затем внезапно мое сознание поднялось из глубины, и я наглядно увидел, что вселенная целиком состоит из частичек материала, которые, сколь бы скучными и безжизненными ни казались, наполнены тем не менее этой интенсивной и сущностной красотой. На секунду или две мир явился в сиянии славы. Когда все угасло, во мне осталось нечто, чего я никогда не забывал и что постоянно напоминает мне о красоте, заключенной в каждой крошечной пылинке материала вокруг нас».
Так же Джордж Расселл пишет о видении мира, освещенного «невыносимым блеском света»; о том, как он смотрел на «пейзажи, столь же милые, как и потерянный Рай»; о созерцании мира, где «краски были чище и ярче – и все же образовывали более мягкую гармонию». И снова «ветра́ были сверкающими и алмазно ясными – и все же были полны цвета, точно опал, они блистали по всей долине; и я знал, что вокруг меня – Золотой Век и что мы сами были к нему слепы, а он никогда и не уходил из этого мира».
Множество подобных описаний можно найти у поэтов и в литературе религиозного мистицизма. Можно вспомнить, например, «Оду к намекам на бессмертие в раннем детстве» Вордсворта; некоторые стихи Джорджа Герберта и Генри Воэна[48]; «Века Медитаций» Трахерна; эпизод в его автобиографии, где отец Сурин [49]описывает чудесную трансформацию закрытого монастырского сада в осколок небес.
Сверхъестественный свет и цвет обычны во всех духовидческих опытах. И вместе со светом и цветом в каждом случае нам является признание высокой значимости. Самосветящиеся объекты, которые мы видим на антиподах ума, обладают значением, и это их значение каким-то образом так же интенсивно, как и их цвет. Значимость здесь идентична бытию; ибо на антиподах ума объекты не представляют ничего, кроме самих себя. Образы, появляющиеся в ближних пределах коллективного подсознательного, обладают значением основных фактов человеческого опыта; но здесь, у пределов визионерского мира, нас встречают факты, которые, подобно фактам внешней природы, независимы от человека, как индивидуально, так и коллективно, и существуют по своему собственному праву. Их значение именно в этом и состоит: они интенсивно являются сами собой и, будучи таковыми, оказываются проявлениями сущностной данности, не-человеческой инаковости вселенной.
Свет, цвет и значимость не существуют изолированно. Они определяют объекты или проявляются в них. Существует ли какой-либо особый класс объектов, общий для большинства духовидческих опытов? Ответ: да, существует. Под мескалином и гипнозом – так же, как и в спонтанных видениях – определенные классы перцептивных ощущений возникают снова и снова.
Типичный опыт мескалина или лизергиновой кислоты начинается с восприятия цветных, движущихся, живых геометрических форм. Со временем чистая геометрия становится конкретной, и духовидец принимает не узоры, а узорчатые вещи – ковры, мозаики, резьбу. Они уступают место сложным постройкам посреди пейзажей – они постоянно видоизменяются, переходя из одного избыточного состояния в другое, интенсивнее и богаче окрашенное избыточное состояние, из великолепия во все более глубокое великолепие. Могут появиться героические фигуры того вида, который Блейк назвал «Серафим»[50], – поодиночке или во множествах. Поле зрения пересекают фантастические животные. Все ново и изумительно. Почти никогда духовидец не наблюдает ничего, что напоминало бы ему о его собственном прошлом. Он не вспоминает сцены, людей или предметы и не изобретает их; он смотрит на новое создание.
Сырье для этого создания поступает из визуального опыта обычной жизни; но заливка материала в формы – работа того, кто совершенно определенно не является «Я», кто с самого начала обладал опытом или позднее вспоминал и размышлял о нем. Это, если процитировать слова д-ра Дж. Р. Смайтиса из его недавней работы в «Американском журнале психиатрии», «работа высокодифференцированного умственного отдела без всякой очевидной связи, эмоциональной или волевой, с целями, интересами или чувствами затронутой личности».
Ниже в прямых цитатах или конденсированном пересказе приводится описание Уиром Митчеллом мира видений, в который его перенесли с помощью пейота – кактуса, являющегося естественным источником мескалина.
При вхождении в этот мир он увидел множество «звездных точек» и нечто, похожее на «осколки цветного стекла». Потом возникли «нежные парящие пленки цвета». На смену им пришел «резкий порыв бессчетных точек белого света», пронесшийся через поле зрения. Затем появились зигзагообразные линии ярких красок, которые как-то превратились в распухающие облака еще более ярких оттенков. Вот возникли строения, затем пейзажи. Там была готическая башня причудливой конструкции с обветшавшими статуями в дверных проемах или на каменных опорах. «Пока я смотрел, каждый выступающий угол, карниз и даже лицевые стороны камней на стыках начинали постепенно покрываться или унизываться гроздьями того, что казалось огромными драгоценными камнями, но камнями необработанными, так что некоторые походили на массы прозрачных плодов… Все, казалось, обладало своим внутренним светом». Готическая башня уступила место горе, утесу невообразимой высоты, колоссальному птичьему когтю, вырезанному из камня и нависающему над бездной, бесконечно разворачивающимся цветным драпировкам и вновь цветению драгоценных камней. И наконец появилась панорама зеленых и пурпурных волн, разбивающихся о пляж «мириадами огней того же оттенка, что и волны».
Каждый мескалиновый опыт, каждое видение, возникающее под гипнозом, уникальны; но все узнаваемо принадлежат к одному и тому же виду. Пейзажи, а рхитектура, гроздья драгоценностей, яркие и прихотливые орнаменты – все это в своей атмосфере сверхъестественного света, сверхъестественного цвета и сверхъестественной важности и есть вещество, из которого сделаны антиподы ума. Почему это непременно так, мы не имеем понятия. Это грубый факт опыта, который – нравится нам это или нет – мы должны принять – как мы должны принять факт существования кенгуру.
От этих фактов духовидческого опыта теперь давайте перейдем к описаниям Иных Миров, сохранившимся во всех культурных традициях, – миров, населенных богами, духами умерших, населенных человеком в его изначальном состоянии невинности.
При чтении таких описаний нас немедленно поражает близкое сходство вызванного или спонтанного духовидческого опыта с небесами или сказочными землями фольклора и религии. Сверхъестественный свет, сверхъестественная интенсивность окраски, сверхъестественная значимость – вот характеристики всех Иных Миров и Золотых Веков. И практически в каждом случае этот сверхъестественно значимый свет освещает или испускается пейзажем настолько невероятной красоты, что слова этого выразить не могут.
Так, например, в греко-римской традиции мы находим прекрасный Сад Гесперид, Елисейские Поля и дивный остров Левку, куда был перемещен Ахилл. Мемнон[51] отправился на другой сияющий остров где-то на Востоке. Одиссей и Пенелопа путешествовали в противоположном направлении и насладились своим бессмертием с Цирцеей в Италии. Еще дальше к Западу находились Острова Благословенных, впервые упоминавшиеся Гесиодом[52], в которые настолько твердо верили, что еще в первом веке до Рождества Христова Серторий[53] собирался послать из Испании эскадру, чтобы их обнаружить.
Волшебно прекрасные острова вновь возникают в фольклоре кельтов, а на противоположной стороне мира – у японцев. Между Авалоном на крайнем Западе и Хорайсаном на Дальнем Востоке находится земля Уттаракуру, Иной Мир индусов. «Земля, – читаем мы в «Рамаяне», – орошается озерами с золотыми лотосами. Там тысячи рек, полных листьев цвета сапфира и лазури; и озера, блистающие, как утреннее солнце, украшены золотыми грядами красных лотосов. Все вокруг покрыто драгоценностями и дорогими каменьями, веселыми грядами голубых лотосов с золотыми лепестками. Не песок, а жемчуг, драгоценности и золото образуют берега рек, над которыми нависают ветви деревьев из золота, яркого, как огонь. Эти деревья беспрестанно цветут и плодоносят, испуская сладкий аромат и полнясь птицами».
Уттаракуру, как мы видим, своим богатством драгоценными камнями напоминает пейзажи мескалинового опыта. И эта черта – общая практически для всех Иных Миров религиозной традиции. Каждый рай полон драгоценностей или по крайней мере предметов, похожих на драгоценности, которые напоминают, как определил Уир Митчелл, «прозрачные плоды». Вот, например, как, по версии Иезекииля[54], выглядит Райский Сад: «Ты находился в Едеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд и золото… Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять… ходил среди огнистых камней»[55]. Буддистские раи украшены похожими «огнистыми камнями». Так, Западный Рай Секты Чистой Земли огорожен серебром, золотом и бериллом; в нем есть озера с драгоценными берегами и обилием пылающих лотосов, внутри которых на тронах сидят Бодхисаттвы.
При описании своих Иных Миров кельты и тевтонцы очень мало говорят о драгоценных камнях, но им есть что сказать о другом, равно чудесном для них веществе – о стекле. У валлийцев была благословенная земля, называемая «Инисветрин», «Стеклянный Остров»; а одним из имен германского королевства мертвых было «Гласберг»[56]. Это напоминает «Стеклянное Море» в Апокалипсисе.
Большинство раев украшено зданиями, и, подобно деревьям, водам, холмам и полям, эти здания сверкают драгоценностями. Все мы знакомы с Новым Иерусалимом – «и строительство стен его было из яшмы, и город был из чистого золота, как ясное стекло. И основания стен города украшены были всевозможными драгоценными камнями».
Сходные описания можно найти в эсхатологической литературе индуизма, буддизма и ислама. Небеса – всегда место драгоценностей. Почему это именно так? Те, кто думает обо всей человеческой деятельности в терминах социальных и экономических точек отсчета, дадут ответ вот в таком духе: драгоценности очень редки на Земле. Мало людей ими обладает. Чтобы компенсировать это, выступающие от лица нищего большинства наполняли свои воображаемые небеса драгоценными камнями. Эта гипотеза «журавля в небе», без сомнения, содержит в себе какой-то элемент истины; но она не может объяснить, почему с самого начала драгоценные камни должны были считаться драгоценными.
Люди тратили уйму времени, энергии и денег на поиск, добычу и огранку цветных камушков. Почему? Человек утилитарного склада не может предложить никакого объяснения столь фантастическому поведению. Но как только мы примем в расчет факты духовидческого опыта, все разъяснится. В видении люди воспринимают изобилие того, что Иезекииль назвал «огнистыми камнями», что Уир Митчелл описывает как «прозрачные плоды». Эти вещи сами испускают свет, проявляют сверхъестественную яркость окраски и обладают сверхъестественной значимостью. Материальные предметы, ближе всего напоминающие эти источники духовидческого просветления, – драгоценные камни. Обрести такой камень – значит обрести нечто, драгоценность чего гарантируется его существованием в Ином Мире.
Отсюда – иначе необъяснимая страсть человека к драгоценностям, поэтому он приписывает драгоценным камням лекарственные и волшебные свойства. Причинная цепь, я убежден, начинается в психологическом Ином Мире духовидческого опыта, спускается на землю и снова поднимается в теологический Иной Мир небес. В этом контексте слова Сократа в «Федоне» обретают новое значение. Существует, говорит он нам, идеальный мир над и за миром материи. «Краски, которыми пользуются наши живописцы, могут служить образчиками этих цветов, но там вся Земля играет такими красками, и даже куда более яркими и чистыми. В одном месте она пурпурная и дивно прекрасная, в другом золотистая, в третьем белая – белее снега и алебастра; и остальные цвета, из которых она складывается, такие же, только там их больше числом и они прекраснее всего, что мы видим здесь. И даже самые ее впадины, хоть и наполненные водою и воздухом, окрашены по-своему и ярко блещут пестротою красок, так что лик ее представляется единым, целостным и вместе нескончаемо разнообразным. Вот какова она, и, подобные ей самой, вырастают на ней деревья и цветы, созревают плоды, и горы сложены по ее подобию, и камни – они гладкие, прозрачные и красивого цвета. Их обломки – это те самые камешки, которые так ценим мы здесь: наши сердолики, и яшмы, и смарагды, и все прочие подобного рода. А там любой камень такой или еще лучше. Причиною этому то, что тамошние камни чисты, неизъедены и неиспорчены – в отличие от наших, которые разъедает гниль и соль из осадков, стекающих в наши впадины: они приносят уродства и болезни камням и почве, животным и растениям. Всеми этими красотами изукрашена та Земля, а еще – золотом, и серебром, и прочими дорогими металлами».
Иными словами, драгоценные камни драгоценны только потому, что отдаленно напоминают сияющие чудеса, видимые внутренним взором духовидца. «Они лежат на виду, – говорит Платон, – разбросанные повсюду в изобилии, и счастливы те, кому открыто это зрелище»[57]; ибо видеть вещи «такими, каковы они сами по себе», – блаженство, неподдельное и непередаваемое.
Для тех людей, которые не владеют знанием о драгоценных камнях или стекле, небо украшено не минералами, а цветами. Сверхъестественно яркие цветы цветут в большинстве Иных Миров, описанных первобытными эсхатологами, и даже в усыпанных драгоценностями и стеклом раях более развитых религий им отведено свое место. Можно вспомнить лотос индуистской и буддистской традиций, розы и лилии Запада.
«Бог сперва посадил сад». В этом утверждении заключена глубокая психологическая истина, источник садоводства – или по крайней мере один из его источников – лежит в Ином Мире антиподов ума. Когда поклоняющиеся возлагают цветы к алтарю, они возвращают богам те вещи, которые, насколько они знают или (если не являются духовидцами) смутно ощущают, присущи небесам.
И этот возврат к источнику не просто символичен; это к тому же еще и вопрос непосредственного опыта. Ибо движение между Нашим Миром и его антиподами, между Здесь и Запредельем, осуществляется в обоих направлениях. Драгоценности, например, происходят из небес, что являются в видениях души; но они также ведут душу обратно к тем небесам. Созерцая их, люди обнаруживают, что сами, как говорится,
И в самом деле, мы рискуем обобщить и сказать: все, что угодно, в природе или произведениях искусства, напоминающее какой-либо из тех интенсивно значимых, внутренне сияющих объектов, встреченных на антиподах ума, способно вызывать – хотя бы в частичной и ослабленной форме – духовидческий опыт. В этом месте гипнотизер напомнит нам, что если пациента убедить пристально смотреть на блестящий предмет, то он войдет в транс; и что если он войдет в транс или хотя бы всего лишь в глубокую задумчивость, то он очень даже сможет увидеть видения внутри и преобразованный мир снаружи.
Но как именно и почему вид блестящего предмета вызывает транс или состояние глубокой задумчивости? Неужели, как утверждали викторианцы, просто напряжение зрения заканчивается общим нервным истощением? Или нам следует объяснять это явление в чисто психологических терминах – как концентрацию, доведенную до степени моноидеизма и ведущую к диссоциации?
Однако есть еще и третий вариант. Блестящие предметы могут напомнить нашему бессознательному то, чем оно наслаждается на антиподах ума, и эти смутные намеки на жизнь в Ином Мире так чарующи, что мы обращаем меньше внимания на
Мы видим, следовательно, что есть в природе определенные сцены, определенные классы предметов, определенные материалы, имеющие силу переносить ум созерцателя к его антиподам, из повседневного Здесь в сторону Иного Мира Видения. Сходным образом в царстве искусства мы находим определенные работы, даже определенные классы работ, в которых проявляется та же самая транспортирующая сила. Эти вызывающие видения работы могут быть выполнены в вызывающем видения материале, например в стекле, металле, драгоценном камне или пигментах, напоминающих драгоценный камень. В других случаях причина их силы заключена в том факте, что они каким-либо странно выразительным образом передают какую-либо сцену или объект транспортации.
Лучшее искусство, вызывающее видения, создается людьми, которые сами обладают духовидческим опытом; но и для любого достаточно хорошего художника возможно, просто следуя испытанному рецепту, создать произведения, которые будут иметь по крайней мере хоть какую-то силу транспортации.
Из всех искусств, вызывающих видения, самым зависимым от сырья, конечно, является искусство ювелира. Полированные металлы и драгоценные камни настолько, в сущности своей, транспортирующи, что даже викторианская драгоценность, даже ювелирное изделие «нового искусства» суть предмет, обладающий такой силой. И когда к этой естественной магии блестящего металла и самосветящегося камня прибавляется иная магия благородных форм и цветов, смешанных искусно, мы оказываемся перед подлинным талисманом.
Религиозное искусство всегда и везде использовало эти вызывающие видения материалы. Святилище из золота, статуя из золота и слоновой кости, символ или образ, украшенные драгоценностями, сверкающее убранство алтаря – мы находим подобные вещи в современной Европе так же, как и в Древнем Египте, в Индии и Китае так же, как и среди греков, инков, ацтеков.
Продукты ювелирного искусства божественны по своей сути. Они занимают место в самом сердце каждого Таинства, в каждой святая святых. Эти священные ювелирные изделия всегда ассоциировались со светом лампад и свечей. Для Иезекииля драгоценность была камнем огня. Обратным же образом пламя – это живая драгоценность, наделенная всей силой транспортации, принадлежащей драгоценному камню и в меньшей степени – полированному металлу. Эта переносящая сила пламени возрастает пропорционально глубине и протяженности окружающей тьмы. Самые впечатляюще величественные храмы – сумеречные пещеры, в которых несколько свечей дают жизнь переносящим в Иной Мир сокровищам алтаря.
Стекло едва ли менее эффективно в качестве средства, вызывающего видения, чем естественные драгоценности. В определенных отношениях оно на самом деле даже более эффективно по той простой причине, что его больше. Благодаря стеклу целое здание – церковь Сент-Шапель, например, соборы Шартра и Сена – можно превратить в нечто волшебное и транспортирующее. Благодаря стеклу Паоло Уччелло[59] мог создать свою драгоценность в форме круга тринадцати футов в диаметре – огромное окно Воскрешения, вероятно, самое необычное произведение, вызывающее видения, из всех, когда-либо созданных.
Для людей Средневековья – это очевидно – духовидческий опыт был в высшей степени ценен. Настолько действительно ценен, что они готовы были платить за него трудно заработанными деньгами. В ХХ веке в церквях были установлены копилки на создание и поддержание цветных витражей. Сугер, аббат Сен-Дени[60], сообщает нам, что эти копилки всегда были полны.
Но нельзя ожидать от уважающих себя художников, что они будут продолжать делать то, что уже превосходно сделали их отцы. В XIV веке цвет уступил место гризалю, и окна перестали вызывать видения. Когда позднее, в XV веке, цвет снова вошел в моду, художники по стеклу почувствовали желание (и в то же время оказалось, что они технически к этому подготовлены) имитировать живопись Возрождения в ее прозрачности. Результаты часто оказывались интересными; но они никуда не переносили.
Затем наступила Реформация. Протестанты не одобряли духовидческого опыта и наделяли магическими свойствами печатное слово. В церкви с чистыми стеклами поклонявшиеся читали свои Библии и молитвенники и не ощущали соблазна сбегать от службы в Иной Мир. С католической стороны, люди Контр-Реформации обнаружили, что у них есть два мнения на этот счет. Они считали духовидческий опыт штукой хорошей, но также верили и в высшую ценность печати.
В новых церквях редко устанавливали цветные стекла, а во многих старых витражи полностью или частично заменяли простым стеклом. Ничем не затененный свет позволял верным следить за службой по своим книгам и в то же время видеть вызывающие видения работы, созданные новыми поколениями барочных скульпторов и архитекторов. Эти транспортирующие произведения были выполнены в металле и полированном камне. Куда бы ни повернулся поклоняющийся, он обнаруживал блеск бронзы, роскошное свечение цветного мрамора, неземную белизну скульптуры.
В тех редких случаях, когда контр-реформисты пользовались стеклом, оно служило суррогатом алмазов, а не рубинов или сапфиров. Ограненные призмы вошли в религиозное искусство в семнадцатом веке, и в католических церквях они до сих пор болтаются на бессчетных канделябрах. (Эти очаровательные и чуточку смешные украшения – среди немногих вызывающих видения приспособлений, разрешенных Исламом. В мечетях нет изображений или реликвий; но на Ближнем Востоке, во всяком случае, их суровость иногда смягчена транспортирующим поблескиванием кристаллов рококо.)
От стекла, цветного или граненого, мы переходим к мрамору и другим камням, которые могут тонко полироваться и употребляться в своей массе. Очарование, вызываемое такими камнями, может регулироваться количеством потраченного времени и трудностями их добычи. В Баальбеке, например, и в двух-трех сотнях миль дальше вглубь, в Пальмире, мы находим среди руин колонны из розового асуанского гранита. Эти огромные монолиты добывались в карьерах Верхнего Египта, спускались по Нилу на баржах, переправлялись через Средиземное море в Библос или Триполис, и оттуда их тянули быками, мулами и людьми наверх, в Гомс, а уже из Гомса – на юг, в Баальбек, или на восток, через пустыню, в Пальмиру.
Что за гигантский труд! И, с утилитарной точки зрения, сколь великолепно бесцельный! Но на самом деле цель, конечно, была – цель, существовавшая за пределами простой пользы. Отполированные до визионерского сияния розовые столбы провозглашали свое явленное родство с Иным Миром. Ценой огромных усилий люди переносили эти камни из каменоломен на тропике Рака; и теперь, в порядке компенсации, камни переносили переносивших их людей на половину пути к духовидческим антиподам ума.
Вопрос пользы и тех мотивов, которые лежат за пределами пользы, возникает вновь применительно к керамике. Немногие вещи более полезны, более абсолютно незаменимы, чем горшки, тарелки и кувшины. Но в то же самое время некоторые люди обращают внимание на пользу даже меньше, чем коллекционеры фарфора и глазированной керамики. Сказать, что у таких людей есть аппетит к прекрасному, – недостаточное объяснение. Обыденное уродство окружающего, в котором так часто выставляется изящная керамика, – достаточное доказательство: то, к чему стремятся ее владельцы, – не прекрасное во всех его проявлениях, а лишь особая его разновидность – красота изогнутых отражений, мягко поблескивающих глазировок, изящных и гладких поверхностей. Одним словом, красота, которая переносит созерцателя, поскольку напоминает ему, смутно или красноречиво, о сверхъестественном свете и красках Иного Мира. В основе своей искусство гончара было мирским искусством – но мирским искусством, к которому его многочисленные любители относились с почти идолопоклонническим почтением. Время от времени тем не менее это мирское искусство отдавалось в услужение религии. Глазированные плитки появились в мечетях и – то тут, то там – в христианских церквях, из Китая пришли сверкающие керамические изображения богов и святых. В Италии Лука делла Роббиа[61] создавал небеса из голубой глазури для своих сияющих белых мадонн и младенцев Иисусов. Обожженная глина дешевле мрамора, но, будучи правильно обработанной, почти столь же транспортирующа.
Платон и (во время более позднего расцвета религиозного искусства) Св. Фома Аквинский утверждали, что чистые яркие краски внутренне присущи художественной красоте. Матисс в таком случае мог бы, в сущности, превосходить Гойю или Рембрандта. Нужно только перевести абстракции философов в конкретные термины, чтобы увидеть: это уравнивание красоты вообще с яркими чистыми красками абсурдно. Но, несмотря на всю свою несостоятельность, почтенная доктрина все же не вполне лишена истины.
Яркие чистые краски характерны для Иного Мира. Следовательно, произведение искусства, написанное яркими чистыми красками, в соответствующих обстоятельствах способно переносить ум созерцающего в направлении антиподов. Яркие чистые цвета принадлежат сущности, а не красоте в общем – только лишь особому роду красоты, духовидческой красоте. Готические церкви и греческие храмы, статуи тринадцатого века после Рождества Христова и пятого века до Рождества Христова – все они ярко окрашены.
Для греков и людей Средневековья это искусство каруселей и восковых статуй было очевидно транспортирующим. Нам оно представляется достойным сожаления. Мы предпочитаем, чтобы наши Праксители были просты, наш мрамор и известняк –
Сентиментальные любители прошлого жалуются на унылость нашего века и невыгодно противопоставляют его веселой яркости прежних времен. В действительности, конечно, в современном мире гораздо больше изобилия цвета, нежели в древнем. Ляпис-лазурь и тирский пурпур были дорогостоящими редкостями; богатые бархаты и парчи княжеских одеяний, тканые или расписные занавеси домов Средневековья и раннего модерна принадлежали привилегированному меньшинству.
Даже величайшие люди на Земле владели очень немногими из этих сокровищ, вызывающих видения. Еще в семнадцатом веке у монархов имелось настолько мало мебели, что они вынуждены были путешествовать из одного дворца в другой с целыми возами блюд и покрывал, ковров и гобеленов. Для огромной массы людей единственно возможными оставались домотканые материалы и несколько растительных красителей; а для внутренних украшений в лучшем случае были доступны земляные краски, а в худшем (и в большинстве случаев) – «пол из штукатурки и стены из навоза».
На антиподах всякого ума лежит Иной Мир сверхъестественного света и сверхъестественного цвета идеальных драгоценностей и визионерского золота. Но перед каждой парой глаз была лишь темная нищета семейной берлоги, пыль или болото деревенской улицы, грязно-белые, мышиные или поносно-зеленоватые цвета ветхой одежды. Отсюда – страстная, почти отчаянная жажда ярких чистых цветов; и отсюда ошеломляющее воздействие, производимое такими цветами где угодно – в церкви ли, при дворе – везде, где они являются. Сегодня химическая промышленность выпускает краски, чернила и красители в бесконечном разнообразии и огромных количествах. В нашем современном мире ярких красок достаточно, чтобы гарантировать производство миллиардов флажков и комиксов, миллионов стоп-сигналов и хвостовых огней, пожарных машин и банок для кока-колы – сотнями тысяч, ковров, обоев и нерепрезентативного искусства – квадратными милями.
Чересчур близкое знакомство порождает безразличие. В универмаге «Вулворт» слишком много чистых ярких красок, чтобы внутренне нас куда-то перенести. И здесь можно отметить, что современная технология, давая нам только лучшее, начала несколько девальвировать традиционные материалы, вызывающие видения. Городское освещение, например, было когда-то редким событием, приберегаемым для побед и национальных праздников, канонизаций святых и коронований королей. Теперь же оно имеет место еженощно и прославляет достоинства джина, сигарет и зубной пасты.
Пятьдесят лет назад в Лондоне электрические знаки в небе были новинкой настолько редкой, что сияли из туманной мглы «подобно драгоценностям в ожерелье». Через Темзу, на старой башне Шот-Тауэр золотые и рубиновые буквы были волшебно прекрасны –
Только в свете прожекторов можем мы вновь поймать неземное значение, которое раньше, в век масла и воска и даже в век газа и угольных нитей накаливания, сияло своим светом от практически любого островка яркости в безграничной тьме. В свете прожекторов Собор Парижской Богоматери и Римский Форум – визионерские объекты, обладающие силой, чтобы перенести ум созерцателя в Иной Мир[64].
Современная технология обладает столь же девальвирующим воздействием на стекло и полированный металл, как и на китайские фонарики и чистые яркие краски. Иоанн из Патмоса[65] и его современники могли представить себе стены из стекла только в Новом Иерусалиме. Сегодня же эти конструкции – черта любого современного конторского здания или частного особняка. И этот переизбыток стекла повторяется переизбытком хрома и никеля, нержавеющей стали и алюминия, целой кучи сплавов, старых и новых. Металлические поверхности подмигивают нам в ванной, сияют из кухонной раковины, с блеском проносятся по стране автомобилями и поездами.
Эти богатые выпуклые отражения, которые настолько восхищали Рембрандта, что он никогда не уставал передавать их в красках, теперь стали общим местом в доме, на улице, на фабрике. Острие редкого удовольствия притупилось. Что когда-то было иглой духовидческого восторга, стало теперь куском опостылевшего линолеума.
Пока я говорил только о материалах, вызывающих видения, и об их психологической девальвации современной технологией. Теперь пора рассмотреть чисто художественные приемы, с помощью которых создавались вызывающие видения работы.
Свет и цвет склонны принимать сверхъестественное свойство, будучи видимыми посреди окружающей их тьмы. Распятие Фра Анжелико[66] в Лувре имеет черный фон – так же, как и фрески Страстей Господних, написанные Андреа дель Кастаньо[67] для монахинь Сант-Аполлонии во Флоренции. Отсюда – духовидческая интенсивность, странная транспортирующая сила этих необыкновенных работ. В совершенно ином художественном и психологическом контексте тем же приемом часто пользовался Гойя в своих офортах. Его летающие люди, конь на канате, огромное и отвратительное воплощение Страха – все они выделяются, точно в луче прожектора, на фоне непроницаемой ночи.
С развитием кьяроскуро в XVI и XVII веках ночь вышла из фона, утвердившись в самой картине, которая стала сценой прямо-таки манихейской борьбы между Светом и Тьмой. В то время, когда создавались эти работы, они, должно быть, обладали подлинно транспортирующей силой. Для нас, кто видел чересчур много подобных вещей, большинство их кажется просто театральными. Но некоторые до сих пор сохраняют свою магию. Вот, например, «Положение во гроб» Караваджо; дюжина волшебных полотен Жоржа де Латура[68]; все те духовидческие Рембрандты, где освещение обладает интенсивностью и значимостью света на антиподах ума, где тени полны богатых возможностей, ожидающих своей очереди войти в действительность, сияюще проявиться в нашем сознании.
В большинстве случаев явные сюжеты картин Рембрандта взяты из реальной жизни или же из Библии – мальчик за уроками или купающаяся Вирсавия; женщина, входящая в пруд, или Христос перед своими судьями. Временами, однако, послания из Иного Мира передаются посредством изображаемого сюжета, взятого не из реальной жизни или истории, а из царства архетипических символов. В Лувре висит
Вместе со сверхъестественными светом и цветом, драгоценностями и вечно меняющимися узорами посетители антиподов ума обнаруживают мир величественно прекрасных ландшафтов, живой архитектуры и героических фигур. Транспортирующую силу многих произведений искусства можно отнести на счет того, что их создатели писали сцены, лица и предметы, которые напоминают созерцающему: он, сознательно или бессознательно, в глубине своего разума знает об Ином Мире.
Давайте начнем с человеческих или скорее с более чем человеческих обитателей этих отдаленных мест. Блейк называл их «Херувим». И по сути дела, они – как раз то, что есть: психологические оригиналы тех существ, которые в теологии каждой религии служат посредниками между человеком и Чистым Светом. Более чем человеческие персонажи духовидческого опыта никогда ничего не
Под многими именами, облаченные в бесконечно разнообразные одежды, эти героические фигуры человеческого духовидческого опыта появляются в религиозном искусстве каждой культуры. Иногда они показаны на отдыхе, иногда – в историческом или мифологическом действии. Но действие, как мы видели, нелегко дается обитателям антиподов ума. Быть занятыми – это закон
Это недеяние объясняет ошеломляющее, более чем просто эстетическое впечатление, производимое на созерцателя огромными статичными шедеврами религиозного искусства. Скульптурные фигуры египетских богов и богоцарей, Мадонны и Пантократоры византийских мозаик, Бодхисаттвы и Лоханы Китая, сидящие Будды кхмеров, стелы и статуи Копана, деревянные идолы тропической Африки – у всех есть одна общая черта: глубочайшее спокойствие. Именно это придает им божественное свойство, силу переносить созерцателя из Старого Мира его повседневного опыта далеко к духовидческим антиподам человеческой души.
Конечно, ничем выдающимся статичное искусство в сущности своей не отличается от прочего. Будь оно статичным или динамичным, плохое произведение – всегда плохое произведение. Я хочу сказать одно: при равенстве прочих условий героическая фигура, находящаяся в покое, обладает большей транспортирующей силой, нежели фигура, изображенная в действии.
«Херувим» живут в Раю и в Новом Иерусалиме – иными словами, среди выдающихся строений, расположенных в богатых, ярких садах с далекими перспективами, открывающимися на равнины и горы, реки и моря. Это – дело непосредственного опыта, психологический факт, зафиксированный в фольклоре и религиозной литературе каждого века и каждой страны. Тем не менее это не было зафиксировано в изобразительном искусстве.
Озирая последовательность человеческих культур, мы обнаруживаем, что пейзажной живописи либо не существовало вообще, либо она была рудиментарной, либо развивалась не очень долго. В Европе полновесное искусство пейзажной живописи существует всего лишь четыре или пять веков, в Китае – не более тысячи лет, а в Индии, по всем видимым признакам, его не существовало никогда.
Это любопытный факт, требующий объяснения. Почему пейзажи нашли свое место в духовидческой литературе данной эпохи и данной культуры, но не в живописи? Так поставленный вопрос сам на себя дает наилучший ответ. Люди могут довольствоваться просто словесным выражением этого аспекта своего духовидческого опыта и не ощущать необходимости его перевода в изобразительный ряд.
Такое часто происходит с отдельными личностями, это очевидно. Блейк, например, созерцал визионерские пейзажи, «выраженные превосходнее всего, что может произвести смертная и гибнущая природа», и «бесконечно более совершенные, подробные и организованные, чем все, видимое глазом смертного». Вот описание такого визионерского пейзажа, представленное Блейком на одном из вечеров миссис Адерс: «Однажды вечером, прогуливаясь, я набрел на луг и в дальнем конце его увидел загон с ягнятами. Когда я подошел ближе, земля распустилась цветами, а плетеная изгородь со своими пушистыми обитателями явилась мне в изысканной пасторальной красоте. Но я взглянул еще раз, и отара оказалась не живой, но прекрасной скульптурой».
Переданное в красках, это видение выглядело бы, я полагаю, каким-то невозможно прекрасным смешением одного из самых свежих набросков маслом Констебля с анимализмом в волшебно-реалистическом стиле «ягненка с аурой» Зурбарана[70] – полотном, которое сейчас находится в музее Сан-Диего. Но Блейк никогда не делал ничего отдаленно напоминающего такую картину. Он довольствовался тем, что говорил и писал о своих пейзажных видениях, а в собственной живописи сосредотачивался на «Херувим».
Что является истиной применительно к одному художнику, может быть истинно и для целой школы. Есть множество вещей, которые люди испытывают, но не собираются выражать; или же они могут пытаться выразить то, что испытали, но только в каком-то одном из своих искусств. В иных же случаях они будут выражать себя теми способами, которые сразу нельзя признать связанными с их первоначальным опытом. В этом последнем контексте д-р А. К. Кумарасвами говорил кое-что интересное о мистическом искусстве Дальнего Востока – искусстве, где «нельзя разделить денотацию и коннотацию», где «не чувствуется разницы между тем, чем вещь “является”, и тем, что она “означает”».
Наивысший пример такого мистического искусства – пейзажная живопись, вдохновленная дзеном, которая возникла в Китае в период Сунь и четыре века спустя возродилась в Японии. В Индии и на Ближнем Востоке мистической пейзажной живописи нет; но там есть свои эквиваленты – «вайшнавистская живопись, поэзия и музыка в Индии, темой которых является половая любовь; и суфистская поэзия и музыка в Персии, посвященные восхвалению интоксикации»[71].
«Постель, – как без лишних слов гласит итальянская поговорка, – это опера нищего». Аналогично секс – это Сунь индуистов; вино – персидский импрессионизм. Причина этому, конечно, в том, что опыт полового соития и интоксикации несет в себе ту сущностную инаковость, которая характерна для всех видений, включая видения пейзажей.
Если в какое бы то ни было время люди находили удовлетворение в определенном виде деятельности, следует полагать, что в периоды, когда такая деятельность не проявлялась, для нее должен был существовать некий эквивалент. В Средние века, например, люди были озабочены до наваждения, почти до мании, словами и символами. Все в природе мгновенно признавалось конкретной иллюстрацией какого-либо представления, сформулированного в одной из книг или легенд, в то время рассматриваемых как священные.
И все же в иные периоды истории люди отыскивали глубокое удовлетворение в признании самостоятельной инаковости природы, включая многие аспекты природы человека. Опыт этой инаковости выражался в понятиях искусства, религии или науки. Каковы были средневековые эквиваленты Констебля и экологии, наблюдений за птицами и Элевсиса, микроскопии, дионисийских обрядов и японского хайку? Их следовало искать, я подозреваю, в оргиях Сатурналий на одном конце шкалы и в мистическом опыте – на другом. Масленицы, Майские дни, Карнавалы – они позволяли осуществить непосредственный опыт животной инаковости, лежащий в основе личной и общественной идентичности. Вдохновенное созерцание являло еще более иную инаковость божественного Не-Я. А где-то между двумя этими крайностями располагался опыт духовидцев и вызывающих видения искусств, посредством которых этот опыт мог схватываться и воссоздаваться – искусств ювелира, стеклодува, ткача, художника, поэта и музыканта.
Невзирая на Естественную Историю, являющуюся не чем иным, как набором нудно морализаторских символов, находясь в челюстях теологии, которая, вместо того чтобы расценивать слова как знаки вещей, расценивала вещи и события как знаки библейских или аристотелевых слов, наши предки оставались в относительно здравом уме. И они достигали этого искусства, периодически ускользая из удушающей тюрьмы своей самоуверенно рационалистичной философии, своей антропоморфной, авторитарной и не-экспериментальной науки, своей слишком уж красноречивой религии в не-вербальные, не-человеческие миры, населенные инстинктами, визионерской фауной антиподов ума, и за всем этим, но все же внутри всего этого – всерастворенным Духом.
От этого широкомасштабного, но все-таки необходимого отступления давайте вернемся к частному случаю, с которого начали. Пейзажи, как мы увидели, – постоянная черта духовидческого опыта. Описания визионерских пейзажей встречаются в древней фольклорной и религиозной литературе; но живописные полотна с пейзажами не появляются до сравнительно недавнего времени. К тому, что уже было сказано в порядке объяснения психологических эквивалентов, я прибавлю несколько кратких замечаний о природе пейзажной живописи как искусства, вызывающего видения.
Давайте начнем с вопроса. Какие пейзажи – или, более общо, какие изображения естественных объектов – наиболее транспортирующи, наиболее сущностно способны вызвать видения? В свете своего собственного опыта и того, что я слышал от других людей об их реакциях на произведения искусства, могу рискнуть и ответить. При равенстве прочего (ибо ничто не может компенсировать недостаток таланта) наиболее транспортирующие пейзажи – это, во‐первых, те, которые представляют естественные объекты на значительном расстоянии, а во‐вторых – те, которые представляют их вблизи.
Расстояние сообщает виду очарование; но то же самое делает и близость. Суньское полотно с изображением далеких гор, облаков и потоков транспортирует; но то же самое делают и приближенные тропические листья в джунглях Таможенника Руссо[72]. Когда я смотрю на суньский пейзаж, он мне (или одному из моих Не-Я) напоминает о скалах, о безграничных пространствах равнин, о светящихся небесах и морях антиподов ума. И те исчезновения в туман и облака, те внезапные появления каких-то странных, интенсивно определенных форм – старой скалы, например, древней сосны, скрученной годами борьбы с ветром, – они тоже транспортируют. Ибо они напоминают мне, сознательно или бессознательно, о сущностной чуждости и неподотчетности мне Иного Мира.
То же самое – с приближениями. Я смотрю на листья с их архитектурой жилок, с их полосками и крапинками, я вглядываюсь в глубины переплетенной зелени, и что-то во мне вспоминает живые узоры, столь характерные для мира видений, бесконечные рождения и пролиферации геометрических форм, превращающихся в объекты, то, что вечно преобразуется во что-то другое.
Эти живописные приближения джунглей – то, на что в одном из своих аспектов похож Иной Мир, и поэтому они транспортируют меня, заставляют меня видеть глазами, преобразующими произведение искусства в нечто иное, в нечто за пределами искусства.
Я помню – очень отчетливо, хотя это было много лет назад – разговор с Роджером Фраем[73]. Мы говорили о «Кувшинках» Моне.
– Они не имеют права, – настаивал Роджер, – быть так возмутительно неорганизованными, так тотально лишенными должного композиционного скелета. Они все неправильны, художественно говоря. И все же, – вынужден был признать он, – и все же…
И все же, как сказал бы я сейчас, они были транспортирующими. Художник поразительной виртуозности избрал писать приближения естественных объектов, видимых в их собственном контексте и без ссылок на просто человеческие представления о том, что есть что или что чем должно быть. Человек, как нам нравится говорить, есть мера всех вещей. Для Моне в данном случае кувшинки были мерой кувшинок: такими он их и написал.
Та же самая не-человеческая точка зрения должна быть принята любым художником, пытающимся передать отдаленную сцену. Какие крохотные путешественники на китайской картине – они пробираются вдоль долины! Как хрупка бамбуковая хижина на склоне над ними! А остальной огромный пейзаж – весь пустота и молчание. Это откровение дикой природы, живущей своей собственной жизнью согласно законам своего собственного существования, переносит ум к его антиподам; ибо первобытная Природа странным образом походит на тот внутренний мир, где в расчет не принимаются ни наши личные желания, ни даже постоянные заботы человека вообще.
Только среднее расстояние и то, что можно назвать «отдаленным передним планом», – строго человеческие. Когда мы смотрим очень близко или очень далеко, человек либо совсем пропадает, либо утрачивает свое главенство. Астроном смотрит еще дальше, чем суньский художник, и видит еще меньше человеческой жизни. На другом конце шкалы физик, химик, физиолог следуют приближению – клеточному, молекулярному, атомному и субатомному. От того, что в двадцати футах или даже на расстоянии вытянутой руки выглядело и звучало как человеческое существо, не остается и следа.
Иногда что-то подобное случается с близоруким художником и счастливым влюбленным. В брачных объятиях личность тает; персона (это возобновляющаяся тема стихов и романов Лоуренса) перестает быть собой и становится частью огромной безличной вселенной.
То же самое – с художником, который предпочитает использовать свои глаза для передачи близких расстояний. В его работе человечество теряет свою важность и даже исчезает полностью. Вместо мужчин и женщин, разыгрывающих свои фантастические трюки перед высшими небесами, есть мы, которых просят рассмотреть кувшинки, помедитировать на неземной красоте «просто вещей», оторванных от своего утилитарного контекста и переданных как они есть, в себе и для себя. Поочередно с этим (или исключительно на более ранней стадии художественного развития) не-человеческий мир близости передается узорами. Эти узоры по большей части абстрагируются от листьев и цветов – розы, лотоса, аканта, пальмы, папируса – и с повторениями и вариациями превращаются в нечто транспортирующее и сходное с живыми геометриями Иного Мира.
Относительно недавно стали появляться более свободные и реалистичные изображения Природы с ближней точки – но все же гораздо раньше, чем такие изображения отдаленного плана, которые мы называем пейзажем, – а считать пейзажами только их есть заблуждение. В Риме, например, существовали свои пейзажи в приближении. Фреска с изображением сада, которая некогда украшала комнату на вилле Ливии, – великолепный образец этой формы искусства.
По теологическим причинам Ислам вынужден был довольствоваться по большей части «арабесками» – пышными и (как и в видениях) постоянно изменяющимися орнаментами, основанными на естественных объектах, видимых вблизи. Но даже в Исламе подлинный пейзаж в приближении не был неизвестен. Ничто не может превзойти по красоте и вызывающей видения силе мозаики с видами садов и зданий в великой мечети Омейядов[74] в Дамаске.
В средневековой Европе, несмотря на преобладающую манию обращать всякую данность в концепт, всякий непосредственный опыт – в простой символ чего-то книжного, реалистические приближения листвы и цветов были довольно обычны. Мы находим их на капителях готических колонн, как в капитуле кафедрального собора в Саутвелле. Мы находим их в живописных полотнах, изображающих погоню: эта тема – всегда присутствующий факт средневековой жизни, лес, каким его видит охотник или заблудившийся странник в путанице листвы.
Фрески папского дворца в Авиньоне – почти единственные остатки того, что еще во времена Чосера было широко практикуемой формой светского искусства. Столетие спустя это искусство изображения леса вблизи достигло своего робкого совершенства в таких великолепных и волшебных работах, как «Св. Губерт» Пизанелло[75] и «Охота в лесу» Уччелло, которые теперь хранятся в Ашмолейском музее в Оксфорде. С настенной живописью, изображающей леса вблизи, было тесно связано искусство гобеленов, которыми богатые люди Северной Европы украшали свои дома. Лучшие из таких гобеленов – это вызывающие видения работы высочайшего порядка. По-своему они столь же небесны, столь же мощно напоминают о том, что происходит на антиподах ума, сколь и великие шедевры пейзажной живописи дальних планов – суньские горы в их невообразимом одиночестве, бесконечно прекрасные миньские реки, голубой субальпийский мир расстояний Тициана, Англия Констебля, Италии Тёрнера и Коро[76], Провансы Сезанна и Ван Гога, Иль-де-Франс Сислея и Иль-де-Франс Вуйяра.
Вуйяр, кстати, был превосходным мастером как транспортирующего приближения, так и транспортирующего дальнего плана. Его буржуазные интерьеры – шедевры вызывающего видения искусства, по сравнению с которыми работы таких сознательных и, так сказать, профессиональных визионеров, как Блейк и Одилон Редон[77], кажутся до крайности слабыми. В интерьерах Вуйяра каждая деталь, какой бы тривиальной и даже отвратительной она ни была – узор поздневикторианских обоев, безделушки «нового искусства», брюссельский коврик, – видима и передана им как живая драгоценность; и все эти драгоценности гармонично сочетаются в целом, которое само – драгоценность еще более высокого порядка духовидческой интенсивности. И когда представители верхушки среднего класса, населяющие Новый Иерусалим Вуйяра, выходят на прогулку, они оказываются не в департаменте Сенетуаз, как предполагалось, но в Райском Саду, в Ином Мире, который, по сути своей, – то же самое, что и этот мир, но преображенный, а значит – транспортирующий[78].
До сих пор я говорил только о блаженном духовидческом опыте и о его интерпретации в понятиях теологии, о его переводе на язык искусства. Но духовидческий опыт не всегда блаженен. Иногда он ужасен. Ад там присутствует так же, как и рай.
Как и рай, духовидческий ад обладает своим сверхъестественным светом и своей сверхъестественной значимостью. Но значимость эта внутренне отвратительна, а свет – «дымный свет» «Тибетской Книги мертвых», «тьма видимая» Мильтона. В «Дневнике шизофренички»[79], автобиографических записях молодой девушки о преодолении безумия, мир шизофреника назван
Но для бедной шизофренички Рене эта освещенность инфернальна: напряженное электрическое сияние без тени, вездесущее и неумолимое. Все, что для здоровых духовидцев – источник блаженства, все это несет Рене только страх и кошмарное ощущение нереальности. Сияние летнего солнца зловеще; блеск полированных поверхностей подразумевает не драгоценности, а машинерию и эмалированную жесть; интенсивность существования, одушевляющая каждый предмет, при ближайшем рассмотрении и вне утилитарного контекста вещей воспринимается как угроза.
А еще есть ужас бесконечности. Для здорового духовидца ощущение бесконечности в конечной частности – откровение имманентности божественного; для Рене – откровение того, что для нее есть «Система», громадный космический механизм, существующий лишь с одной целью – извергать из себя вину и наказание, одиночество и нереальность[80].
Душевное здоровье – вопрос количественный, и существует множество духовидцев, видящих мир так же, как и Рене, но ухитряющихся тем не менее жить за пределами лечебницы. Для них, как и для позитивных визионеров, вселенная преображена – но к худшему. Все в ней – от звезд в небесах до пыли под ногами – невыразимо зловеще или отвратительно; каждое событие заряжено ненавистным значением; каждый объект являет присутствие Всерастворимого Ужаса, бесконечного, всемогущего, вечного.
Этот отрицательно преображенный мир время от времени находит свое место в литературе и искусствах. Он корчился и угрожал в поздних пейзажах Ван Гога; он был обстановкой и темой всех историй Кафки; он был духовным домом Жерико[81]; в нем обитал Гойя в годы своей глухоты и одиночества; его подмечал Браунинг[82], когда писал «Чайльд-Роланда»; ему было отведено место, противоположное богоявлениям, в романах Чарлза Уильямса[83].
Негативный духовидческий опыт часто сопровождается телесными ощущениями особого и характерного вида. Блаженные видения обычно ассоциируются с чувством отделенности от тела, чувством деиндивидуализации. (Без сомнения, именно это чувство деиндивидуализации позволяет индейцам, практикующим культ пейота, пользоваться наркотиком не просто как средством быстрого достижения мира видений, но и как инструментом созидания любви и солидарности внутри группы участников.) Когда духовидческий опыт ужасен, а мир преобразован к худшему, индивидуализация усиливается, и негативный визионер привязывается к телу, которое, похоже, становится все плотнее, туже упакованным, пока он наконец не понимает, что сведен к агонизирующему сознанию сконденсированного куска материи, не больше камня, который можно взять в руку.
Следует заметить, что многие из наказаний, описанных в различных рассказах об аде, – наказания давлением и ограничением. Грешников Данте закапывают в грязь, запирают в стволах деревьев, замораживают в блоках льда, сокрушают между камней. Его
Какова природа этих неблагоприятных условий? Как и почему рай превращается в ад? В определенных случаях негативный духовидческий опыт – результат преимущественно физических причин. Мескалин после усвоения имеет тенденцию накапливаться в печени. Если печень больна, то связанный с нею ум может очутиться в аду. Но еще важнее для наших настоящих целей тот факт, что отрицательный духовидческий опыт может быть вызван чисто психологическими средствами. Страх и гнев преграждают путь к небесному Иному Миру и погружают принимающего мескалин в ад.
И что истинно для принимающего мескалин, то так же истинно и для человека, которому видения являются спонтанно или под воздействием гипноза. На этом психологическом основании была взращена доктрина спасительной веры – доктрина, встречающаяся во всех великих религиозных традициях мира. Эсхатологам всегда было трудно примирить свою рациональность и моральность с грубыми фактами психологического опыта. Будучи рационалистами и моралистами, они чувствуют, что хорошее поведение должно быть вознаграждено и что добродетельные заслуживают того, чтобы отправиться в рай. Но, будучи психологами, они знают, что добродетель не есть единственное или достаточное условие блаженного духовидческого опыта. Они знают, что одни труды тут бессильны и что именно вера (или любящая уверенность) гарантирует, что духовидческий опыт будет блаженным.
Отрицательные эмоции – страх (отсутствие уверенности), ненависть, гнев или злоба, исключающие любовь, – вот гарантия того, что духовидческий опыт, если и когда он придет, будет ужасающим. Фарисей – добродетельный человек; но его добродетель оказывается совместимой с отрицательной эмоцией. Поэтому его духовидческие опыты скорее окажутся инфернальными, нежели блаженными.
Природа ума такова, что грешник, который покаялся и осуществил акт веры в высшую силу, скорее будет иметь блаженный духовидческий опыт, нежели самоудовлетворенный столп общества со своим праведным негодованием, заботами о владениях и претензиями, со своими укоренившимися привычками обвинять, презирать и проклинать. Отсюда – огромное значение, придаваемое всеми великими религиозными традициями состоянию ума в момент смерти.
Духовидческий опыт не равен опыту мистическому. Мистический опыт располагается за пределами царства противоположностей. Духовидческий опыт – все-таки в пределах этого царства. Рай влечет за собой ад, и «попасть в рай» – не есть большее освобождение, чем сойти в ужас. Рай – просто командная высота, с которой божественную Твердь можно узреть яснее, чем с уровня ординарного индивидуализированного существования.
Если сознание переживает телесную смерть, оно, как подразумевается, выживает на каждом ментальном уровне – на уровне мистического опыта, на уровне блаженного духовидческого опыта, на уровне инфернального духовидческого опыта и на уровне повседневного индивидуального существования.
В жизни даже блаженный духовидческий опыт склонен поменять свой знак – если длится слишком долго. У многих шизофреников были свои мгновения небесного счастья; но тот факт, что они в отличие от тех, кто принимает мескалин, не знают, когда им будет позволено вернуться к успокаивающей банальности повседневного опыта (если вообще будет позволено), заставляет прийти в ужас даже от небес. А для тех, кто по какой бы то ни было причине повергнут в ужас, рай обращается адом, блаженство – кошмаром, Чистый Свет – ненавистным сиянием земли просветленности.
Нечто подобное может произойти и в посмертном состоянии. Когда большинству душ является мимолетное видение невыносимого великолепия окончательной Реальности, после всех своих метаний между адом и раем эти души находят возможным отступить в тот более успокаивающий регион ума, где могут использовать желания, воспоминания и капризы других людей для конструирования мира, очень похожего на тот, в котором они жили на земле.
Из тех, кто умирает, бесконечно малое меньшинство способно на немедленное единение с божественной Твердью, лишь немногие способны поддерживать духовидческое блаженство небес и немногие оказываются в визионерских ужасах ада и неспособны их избежать; огромное большинство заканчивает в том мире, который описан Сведенборгом и медиумами. Представляется весьма сомнительным, что из этого мира возможно перейти, когда выполнены необходимые условия, в миры духовидческого блаженства или окончательного просветления.
Мое собственное предположение заключается в том, что и современный спиритизм, и древняя традиция верны. Действительно существует посмертное состояние того типа, который описан в книге сэра Оливера Лоджа «Раймонд»[85]; но также существует и рай блаженного духовидческого опыта; существует также и ад того самого вида ужасающего духовидческого опыта, от которого страдают шизофреники и некоторые из принимающих мескалин; и еще существует опыт – за пределами времени – опыт единения с божественной Твердью.
Заслуживают упоминания два других, менее эффективных вспомогательных средства достижения духовидческого опыта – двуокись углерода и стробоскопический фонарь. Смесь (совершенно нетоксичная) семи частей кислорода и трех частей двуокиси углерода производит в тех, кто ее вдыхает, определенные физические и психологические изменения, которые исчерпывающим образом были описаны Медуной[86]. Среди этих изменений наиболее важным в нашем контексте является заметное усиление способности «видеть вещи» даже с закрытыми глазами. Иногда видны только завихрения цветовых узоров. В других случаях – наглядные картины пережитого. (Отсюда – ценность СО2 как терапевтического средства.) Бывает же и так, что двуокись углерода переносит субъекта в Иной Мир на антиподах повседневного сознания, и человек наслаждается очень краткими духовидческими ощущениями, не связанными с его собственной личной историей или проблемами человеческой расы вообще.
В свете этих фактов легко понятна рациональная сторона йогических дыхательных упражнений. Практикуемые систематически, эти упражнения через некоторое время приводят к способности надолго задерживать дыхание. Долгие задержки дыхания ведут к высокой концентрации двуокиси углерода в легких и крови, а это возрастание концентрации СО2 снижает эффективность мозга как редуцирующего клапана и позволяет войти в сознание духовидческим или мистическим ощущениям
Продолжительное или непрерывное пение или крик могут вызвать сходные, но менее выраженные результаты. Если певцы не очень хорошо обучены, они склонны выдыхать больше воздуха, чем вдыхать. Поэтому концентрация двуокиси углерода в альвеолярном воздухе и крови возрастает, и при сниженной эффективности церебрального редуцирующего клапана становится возможным духовидческий опыт. Отсюда – бесконечные «тщетные повторения» магии и религии. Монотонное пение
С помощью стробоскопического фонаря мы опускаемся от химии в еще более элементарное царство физики. Его ритмически вспыхивающий свет, похоже, действует непосредственно через оптические нервные волокна на электрическую деятельность мозга. (По этой причине в использовании стробоскопического фонаря всегда есть легкая опасность. Некоторые лица страдают от
Сидеть с закрытыми глазами перед стробоскопической лампой – весьма любопытное и чарующее ощущение. Как только фонарь включается, становятся видимыми очень ярко окрашенные узоры. Эти узоры не статичны, они беспрестанно изменяются. Их доминирующий цвет – функция от частоты разрядки стробоскопа. Когда лампа мигает с любой скоростью от 10 до 14–15 раз в секунду, узоры в основном оранжевого или красного цвета. Зеленые и синие цвета появляются, когда частота превышает 15 вспышек в секунду. После 18 или 19 узоры становятся белыми и серыми. Почему мы видим такие узоры под стробоскопом, неизвестно. Самое очевидное объяснение может быть дано в понятиях интерференции двух или более ритмов – ритма лампы и различных ритмов электрической деятельности мозга. Центром зрения и оптическими нервными окончаниями такие интерференции могут переводиться в то, что мозг начинает осознавать как цветной движущийся узор. Гораздо труднее объяснить тот факт, наблюдавшийся несколькими исследователями независимо друг от друга, что стробоскоп склонен обогащать и усиливать видения, вызываемые мескалином или лизергиновой кислотой. Вот, например, случай, рассказанный мне одним приятелем-медиком. Он принимал лизергиновую кислоту и с закрытыми глазами видел только цветные движущиеся узоры. Затем он садился перед стробоскопом. Включалась лампа, и абстрактная геометрия немедленно трансформировалась в то, что мой приятель описывал как «японские пейзажи» великолепнейшей красоты. Но как, как могла интерференция двух ритмов организовать электрические импульсы таким образом, чтобы их можно было интерпретировать как живой, изменяющийся сам по себе японский пейзаж, не похожий ни на что, видимое субъектом до тех пор, пропитанный сверхъестественным светом и цветом и заряженный сверхъестественным значением?
Эта тайна – просто частный случай более крупной, более всеобъемлющей тайны: природы отношений между духовидческим опытом и событиями на клеточном, химическом и электрическом уровнях. Дотрагиваясь до определенных участков мозга очень тонким электродом, Пенфилд смог вызвать у пациента длинную цепь воспоминаний, относящихся к некоему прошлому опыту. Эти воспоминания были не просто точны в каждой подробности восприятия; они к тому же сопровождались эмоциями, вызванными теми событиями, при которых первоначально возникли. Пациент под воздействием местного наркоза оказывался одновременно в двух разных временах и местах – в операционной сейчас и в доме своего детства за сотни миль оттуда и в тысячах дней в прошлом. Есть ли, спрашивается, в мозгу какая-то область, из которой электрод экспериментатора мог бы извлечь «Херувим» Блейка, или самоизменяющуюся готическую башню Уира Митчелла, обрамленную живыми драгоценностями, или невыразимо милые японские пейзажи моего приятеля? И если, как я сам верю, духовидческий опыт входит в наше сознание откуда-то
В Западном мире духовидцы и мистики встречаются гораздо реже, чем раньше. Для такого положения дел есть две основные причины, философская и химическая. В картине вселенной, модной в настоящее время, нет места действенному трансцендентному опыту. Поэтому на испытавших то, что эти люди сами расценивают как действенный трансцендентный опыт, смотрят с подозрением – либо как на сумасшедших, либо как на мошенников. Быть мистиком или духовидцем более не почетно.
Но не только наш ментальный климат неблагоприятен для духовидца и мистика; такова же и наша химическая среда – среда, глубоко отличная от той, в которой проводили свою жизнь наши предки.
Мозг контролируется химически, и опыт показывает, что мозг способен стать проницаемым для, биологически говоря, избыточных аспектов Всего Разума путем модификации, биологически говоря, нормальной химии тела.
В течение почти половины каждого года наши предки не ели фруктов, зелени и свежих овощей и (поскольку невозможно было прокормить больше чем несколько быков, коров, свиней и птиц в зимние месяцы) очень мало масла или свежего мяса, очень немного яиц. К началу каждой последующей весны большинство людей страдало в мягкой или острой форме цингой из-за отсутствия витамина С и пеллагрой, вызываемой нехваткой в питании комплекса В. Тревожные физические симптомы этих заболеваний связаны с не менее тревожными психологическими симптомами[89].
Нервная система уязвимее других тканей организма; поэтому нехватка витаминов будет скорее влиять на состояние ума, нежели на кожу, кости, слизистые оболочки, мышцы и внутренние органы – по крайней мере любым заметным образом. Первым результатом неподобающей диеты будет снижение эффективности мозга как инструмента биологического выживания. Человек, питающийся недостаточно, склонен испытывать тревогу, депрессию, ипохондрию и ощущения беспокойства. Также он подвержен видениям; ибо когда снижается эффективность церебрального редуцирующего клапана, большое количество бесполезного (говоря биологически) материала втекает в сознание
Большая часть того, что испытывали первые духовидцы, была ужасна. Если пользоваться языком христианской теологии, в их видениях и экстазах Дьявол проявлял себя намного чаще, чем Бог. В век, когда витаминов не хватало, а вера в Сатану была всеобщей, это не казалось удивительным. Умственное беспокойство, связанное даже с легкими случаями цинги и пеллагры, углублялось боязнью проклятия и убежденностью, что силы зла вездесущи. Это беспокойство быстро смешивало со своей собственной темной окраской духовидческий материал, допускаемый в сознание через церебральный клапан, чья эффективность была нарушена недостаточным питанием. Но несмотря на свою озабоченность вечным наказанием и несмотря на болезни, вызванные лишениями, духовно настроенные аскеты часто видели рай и иногда могли даже осознавать присутствие того божественно беспристрастного Одного, в котором примиряются полярные противоположности. Никакая цена за мимолетность божественной красоты, за предвкушение объединительного знания не казалась слишком высокой. Умерщвление тела может повлечь за собой множество нежелательных ментальных симптомов; но оно к тому же может еще и открыть двери в трансцендентальный мир Бытия, Знания и Блаженства. Вот почему, невзирая на очевидное отсутствие выгоды, все искатели духовной жизни регулярно занимались в прошлом упражнениями по умерщвлению плоти.
Что же касается витаминов, то каждую средневековую зиму происходил долгий невольный пост, и за этим невольным постом во время Великого поста следовало добровольное воздержание. В том, что касалось химии тела, верующие встречали Страстную неделю великолепно подготовленными к скорби и к радости, к сезонным угрызениям совести и к самотрансцендентной идентификации с воскресшим Христом. В это время года – сезон высшего религиозного возбуждения и наиболее низкого уровня потребления витаминов – экстазы и видения были чуть ли не обыденным явлением. Этого только следовало ожидать.
Для монастырских созерцателей каждый год существовало несколько Великих постов. И даже между постами их рацион был скуден до крайности. Отсюда эти агонии и депрессии, скрупулезно описанные столькими духовными авторами; отсюда их пугающие искушения отчаяньем и самоубийством. Но отсюда же – и «безвозмездные милости» в виде небесных видений и разговоров, пророческих пониманий, телепатического «различения духов». И отсюда же, наконец, – их «врожденное созерцание», их «смутное знание» Одного во всем.
Пост не был единственной формой умерщвления плоти, к которой прибегали первые искатели духовности. Большинство их регулярно пользовалось кожаным хлыстом с узлами или даже хлыстом из железной проволоки. Такие самобичевания служили эквивалентом довольно продолжительной хирургии без применения наркоза, и их воздействие на химию тела кающегося грешника было значительным. Большие количества гистамина и адреналина высвобождались, когда бич применялся непосредственно; когда же получившиеся в результате раны начинали гноиться (а так было практически всегда до наступления века мыла), различные токсичные вещества, производимые разложением протеина, проникали в кровь. Гистамин производит шоковое воздействие, а шок влияет на ум не менее глубоко, чем на тело. Мало того, большие количества адреналина могут вызывать галлюцинации, а некоторые продукты его разложения, как известно, вызывают симптомы, сходные с симптомами шизофрении. Что же касается токсичных веществ из ран, то они расстраивают энзимную систему, регулирующую деятельность мозга, и снижают его эффективность как инструмента совладания с миром, где выживают самые биологически приспособленные. Это объясняет, почему арсский кюре[90] говорил, что в те времена, когда он мог заниматься беспощадным самобичеванием, Бог ему ни в чем не отказывал. Другими словами, когда раскаянье, презрение к себе и страх перед адом высвобождают адреналин, когда самостоятельная хирургия высвобождает адреналин и гистамин и когда зараженные раны выпускают разложившийся протеин в кровь, эффективность мозгового редуцирующего клапана снижается, и незнакомые аспекты Всего Разума (включая психические явления, видения и – если человек философски и этически готов к этому – мистический опыт) войдут в сознание аскета.
Великий пост, как мы увидели, следовал за долгим периодом невольного поста. Сходным образом воздействие самобичевания вначале дополнялось невольным впитыванием разложившегося протеина. Врачевания зубов не существовало, хирурги были палачами, а безопасных антисептиков тоже еще не изобрели. Большинство людей, следовательно, должно было жить с местными инфекциями; а местные инфекции, хоть и вышедшие из моды как
А мораль всего этого – какова она? Выразители «Ничего-Кроме»-философии ответят, что поскольку изменения в химии тела могут создавать условия, благоприятные для духовидческого и мистического опыта, этот опыт не может быть тем, на что претендует, чем для переживших его он самоочевидно являлся. Но это, конечно же,
К похожему выводу могут прийти те, чья философия чрезмерно «духовна». Бог, будут настаивать они, есть дух, и в духе ему должно поклоняться. Следовательно, опыт, который обусловлен химически, не может быть опытом божественного. Но так или иначе,
Воздействия, похожие на видения, и приемы, вызывающие видения, сыграли большую роль в народных развлечениях, чем в изящных искусствах. Фейерверки, пышные зрелища, театральные спектакли – все это, в сущности, визионерские искусства. К сожалению, они, помимо этого, искусства еще и эфемерные, и ранние шедевры известны нам только по описаниям. Ничего не осталось от всех римских триумфов, средневековых турниров, театров масок эпохи короля Якова, длинной череды королевских выходов и свадеб, коронаций и торжественных казней, канонизаций и папских похорон. В отношении всего этого великолепия надеяться можно лишь на то, что оно, быть может, «проживет в числах Сеттла одним днем больше».
Интересной чертой этих популярных визионерских искусств является их тесная зависимость от современной им технологии. Фейерверки, например, были когда-то не более чем кострами. (И до сегодняшнего дня, я могу добавить, хороший костер в темную ночь остается одним из самых волшебных и транспортирующих зрелищ. Глядя на него, можно постичь ход мыслей мексиканского крестьянина, который собирается спалить акр леса, чтобы посадить свой маис, но восхищен, если, по счастливой случайности, пара квадратных миль зарослей занимается ярким апокалиптическим пламенем.) Подлинная пиротехника началась (по крайней мере в Европе, если не в Китае) с использования горючих веществ при осадах и в морских сражениях. Из военной области это должным образом перекочевало в сферу развлечений. Имперский Рим устраивал свои парадные фейерверки, причем некоторые из них даже в период упадка были до крайности сложны. Вот описанное Клавдианом[93] представление, устроенное Манлием Теодором в 399 г. н. э.:
«Пусть уберут противовесы, – переводит г-н Платнауэр со всей прямотой языка, которая меньше чем должным образом отражает синтаксические изыски оригинала, – и пусть подвижная лебедка опустит на возвышенную сцену хор, который, передвигаясь в согласии, будет разбрасывать огонь. Пусть Вулкан выкует шары из огня, которые безвредно будут катиться по доскам. Пусть пламя появится и заиграет по бутафорским балкам сцены, а укрощенный пожар, коему не позволено утихать, пусть гуляет среди нетронутых им башен».
После падения Рима пиротехника снова стала исключительно военным искусством. Ее величайшим триумфом было изобретение около 650 г. н. э. Каллиником[94] «греческого огня» – секретного оружия, которое позволило приходившей в упадок Византийской империи так долго держаться в битвах со своими врагами.
В эпоху Возрождения фейерверки снова вступили в мир популярных развлечений. С каждым открытием в науке химии они становились все блистательнее. К середине XIX века пиротехника достигла вершины технического совершенства и стала способна транспортировать огромные множества зрителей к антиподам даже таких умов, которые сознательно считались уважаемыми методистами, пьюзеитами, утилитарианцами, учениками Милла[95] или Маркса, Ньюмана, Брэдло или Сэмюэла Смайлза[96]. На Пьяцца-дель-Пополо, в Ранелахе и Хрустальном Дворце каждого 4-го и 14 июля малиновым сиянием стронция, синевой меди, зеленью бария и желтизной натрия народному подсознательному напоминали о том Ином Мире там, внизу, в психологическом эквиваленте Австралии.
Пышные зрелища – визионерское искусство, которое с незапамятных времен используется в качестве политического инструмента. Роскошные прихотливые одеяния королей, пап и их вассалов, военных и духовных, имеют весьма практическую цель – произвести впечатление на низшие классы созданием достоверного ощущения сверхчеловеческого величия их правителей. Посредством прекрасных одежд и торжественных церемоний господство
В течение последних двух столетий технология искусственного освещения несоизмеримо продвинулась вперед, и ее прогресс внес огромный вклад в эффективность пышных зрелищ и тесно связанного с ними искусства театрального спектакля. Первый заметный шаг в этом направлении был сделан в XVIII веке с введением формованных спермацетовых свечей вместо старых сальных маканых или восковых обливных. Следом пришло открытие Аграндом трубчатого фитиля с подачей воздуха как ко внешней, так и ко внутренней поверхностям пламени. За этим быстро последовали стеклянные дымовые трубы, и впервые в истории стало возможным сжигать масло с ярким и совершенно бездымным светом. В начале XIX века в качестве источника света впервые был использован угольный газ, а в 1825 году Томас Драммонд нашел практичный способ нагревать известь до белого каления посредством кислородно-водородного или кислородно-угольного газового пламени. Тем временем начали применяться параболические отражатели для концентрирования света в узкий луч. (Первый английский маяк с таким рефлектором был построен в 1790 году.)
Влияние этих изобретений на массовые действа и театральные спектакли трудно переоценить. Раньше светские и религиозные церемонии могли иметь место только днем (а ясные дни имели место так же часто, как и облачные), или после захода солнца при свете дымных ламп и факелов, или при слабом мерцании свечей. Агранд и Драммонд, газ, «драммондов свет» и, сорок лет спустя, электричество позволили вызывать из безграничного хаоса ночи богатые острова вселенных, где блеск металла и драгоценностей, великолепное сияние бархатов и парчи усиливалось до высочайшего уровня того, что может быть названо «внутренне присущей значимостью». Свежий пример древнего пышного, массового, усиленного до высшей магической силы освещением ХХ века зрелища – коронация Елизаветы II. В фильме об этом событии ритуал транспортирующего великолепия был спасен от забвения (что до настоящего времени всегда бывало суждено подобным торжествам) и сохранен сверхъестественно сияющим под прожекторами, к восторгу громадной современной и будущей аудитории.
В театре практикуются два отчетливых и раздельных искусства – человеческое искусство драмы и духовидческое, иномирское искусство спектакля. Элементы двух этих искусств могут объединяться в представлении одного вечера – когда драма прерывается (как часто происходит в усложненных постановках Шекспира), чтобы аудитория могла насладиться
В менее значительных визионерских искусствах костюмера и бутафора наши предки были совершенными мастерами. Не отставали они от нас, при всей их зависимости от ничем не подкрепленной мускульной силы, и в конструировании и управлении сценическими машинами, в затеях со «специальными эффектами». В театре масок елизаветинских времен и начала правления Стюартов нисхождения богов и извержения демонов из-под сцены были общим местом; так же, как и апокалипсисы, и самые поразительные превращения. На такие спектакли расходовались огромные суммы денег. Судебные Инны, например, поставили спектакль для Карла I, и стоимость зрелища превышала двадцать тысяч фунтов – в то время, когда покупательская способность фунта была раз в шесть-семь выше, чем сегодня.
«Плотницкое мастерство, – саркастически говорил Бен Джонсон[101], – вот душа театра масок». Его презрение мотивировалось обидой. Иниго Джонсу[102] за разработку декораций платили столько же, сколько Бену за либретто. Разгневанный лауреат, очевидно, так и не смог понять того факта, что театр масок – визионерское искусство, а духовидческий опыт находится за пределами слов (во всяком случае, за пределами всех, кроме самых шекспирианских слов) и должен вызываться прямым, непосредственным восприятием вещей, напоминающих созерцателю о том, что происходит на неисследованных антиподах его собственного персонального сознания. Душой театра масок никогда – по самой природе вещей – не могло бы стать джонсоновское либретто; ею
Изобретение Атанасиуса Кирхера[105] – если оно действительно принадлежало ему –
Все эти улучшения в технологии волшебных фонарей были современны поэтам и художникам Романтического Возрождения и, вероятно, оказали на них определенное влияние в выборе сюжетов и тем, равно как и на манеру презентации последних. «Королева Маб» и «Восстание Ислама», например, полны Растворяющихся Видов и Фантасмагорий. Описанные Китсом[107] сцены и люди, интерьеры, мебель и световые эффекты обладают интенсивным лучистым качеством раскрашенных изображений на белой простыне в темной комнате. Представленные Джоном Мартином[108] Сатана и Валтасар, Ад, Вавилон и Потоп явно вдохновлены слайдами волшебного фонаря и «живыми картинами», драматически освещенными «драммондовым светом».
Эквивалент волшебного фонаря в ХХ веке – цветное кино. В огромных дорогостоящих «зрелищах» продолжает жить душа театра масок – иногда чрезмерно, но иногда и со вкусом и с подлинным ощущением фантазии, вызывающей видения. Более того, благодаря развивающейся технологии цветной документальный фильм в умелых руках оказался замечательной новой формой популярного визионерского искусства. Грандиозно увеличенные цветки кактуса, в которых под конец диснеевской «Живой пустыни» тонет зритель, происходят прямо из Иного Мира. И потом – сколь транспортирующи виды в лучших фильмах о природе: листва на ветру, строение скалы и песка, тени и изумрудный свет в траве или среди тростника, птицы, насекомые или четвероногие создания, живущие своей жизнью в зарослях или ветвях лесных деревьев? Вот волшебные приближения пейзажей, которые очаровывали изготовителей гобеленов с
Еще есть то, что можно назвать Искаженной Документалистикой: странная новая форма визионерского искусства, восхитительным примером которой может служить фильм г-на Фрэнсиса Томпсона «Нью-Йорк, Нью-Йорк»[110]. В этой очень странной и прекрасной картине мы видим город Нью-Йорк таким, каким он снят через множащие призмы или каким отражается в тыльных сторонах столовых ложек, отполированных дисках автомобильных колес, сферических и параболических зеркалах. Мы по-прежнему узнаем дома, людей, фасады магазинов, такси, но узнаем их как элементы одной из тех живых геометрий, которые так характерны для визионерского опыта. Изобретение этого нового кинематографического искусства, кажется, предвещает (слава богу!) вытеснение и начало кончины нерепрезентативной живописи. Ее представители раньше говорили, что цветная фотография унизила старомодный портрет и старомодный пейзаж до ранга бесполезного абсурда. Это, конечно же, совершенно неверно. Цветная фотография просто фиксирует и сохраняет в легко воспроизводимой форме то сырье, с которым работают портретисты и пейзажисты. Использованная так, как ею пользовался г-н Томпсон, цветная кинематография гораздо больше чем просто фиксирует и сохраняет сырье нерепрезентативного искусства; она еще и выдает конечный продукт. Смотря «Нью-Йорк, Нью-Йорк», я поражался тому, что практически каждый изобразительный трюк, придуманный Старыми Мастерами нерепрезентативного искусства и воспроизводимый
Способность проецировать мощный луч света не только позволила нам создавать новые формы визионерского искусства; она также наделила одно из самых древних искусств, искусство скульптуры, новым духовидческим качеством, которым оно вначале не обладало. Ранее я говорил о волшебном действии древних монументов и естественных объектов, освещенных прожекторами. Аналогичные эффекты видимы, когда мы направляем прожектор на камень скульптуры, некоторые из лучших и самых необузданных изобразительных идей Фьюзели[112] были вдохновлены изучением статуй на Монте-Кавалло при свете заходящего солнца или еще лучше – при вспышках молний среди ночи. Сегодня мы располагаем искусственными закатами и синтетическими молниями. Мы можем освещать свои статуи под любым нами выбранным углом и с практически любой желаемой степенью интенсивности. Скульптура, следовательно, явила нам свежие значения и неожиданные красоты. Зайдите как-нибудь ночью в Лувр, когда все греческие и египетские древности освещены прожекторами. Вы встретите новых богов, нимф и фараонов, вы познакомитесь с целым семейством незнакомых Ник Самофракийских, пока один прожектор гаснет, а другой, в ином секторе пространства, зажигается.
Прошлое не есть что-то закрепленное и неизменное. Его факты переоткрываются каждым последующим поколением, его ценности переоцениваются в контексте вкусов и повестки дня настоящего. Из одних и тех же документов, монументов и произведений искусства каждая эпоха изобретает свои собственные Средние Века, свой личный Китай, свою запатентованную и охраняемую авторским правом Элладу. Сегодня благодаря последним достижениям в технологии освещения мы можем зайти дальше наших предшественников. Мы не только заново интерпретируем великие скульптурные работы, завещанные нам прошлым; мы в самом деле преуспели в изменении физического облика этих работ. Греческие статуи, какими мы видим их при свете, которого никогда не знала ни земля, ни море, какими мы фотографируем их в сериях последовательных фрагментарных увеличений под самыми странными углами, почти не схожи с греческими статуями, какими их видели художественные критики и обычная публика в тусклых галереях и на чинных гравюрах прошлого. Цель классического художника, в каком периоде ему ни случилось бы жить, – в наложении порядка на хаос опыта, в представлении внятной, рациональной картины реальности, в которой все части связно соотнесены и ясно видны, с тем чтобы созерцатель точно знал (или, если быть еще точнее, воображал, что знает), что есть что. Для нас этот идеал рациональной упорядоченности непривлекателен. Следовательно, когда мы сталкиваемся с произведениями классического искусства, мы используем все, что в наших силах, чтобы они выглядели как нечто, чем они не являются и никогда не должны были являться. Из работы, весь смысл которой – в единстве ее концепции, мы выбираем единственную черту, фокусируем на ней наши фонари и, таким образом, навязываем ее сознанию наблюдателя вне всякого контекста. Там, где контур кажется нам слишком непрерывным, слишком очевидно понятным, мы разламываем его чередующимися непроницаемыми тенями и мазками ослепительной яркости. Фотографируя скульптурную группу или фигуру, мы используем камеру, чтобы изолировать ту часть, которую затем покажем в ее загадочной независимости от целого. Такими средствами мы можем деклассицировать самую суровую классику. Подвергнутый легкой обработке и сфотографированный опытным мастером, Фидий становится образцом готического экспрессионизма, а Пракситель превращается в чарующий сюрреалистический объект, вытащенный на поверхность из илистых глубин подсознательного. Это, может быть, и плохая история искусств, но она, совершенно определенно, доставляет громадное удовольствие.
Художник сначала на штатной службе у Герцога своей родной Лотарингии, а позднее – у Короля Франции, Жорж де Латур считался при жизни великим мастером – каким он столь явно и был. С восшествием на престол Людовика XIV и расцветом (намеренным культивированием) нового «версальского искусства», аристократического по тематике и ясно-классического по стилю, слава этого, когда-то знаменитого, человека закатилась настолько необратимо, что за пару поколений само имя его забылось, а уцелевшие картины стали приписывать Ленэ, Хонтхорсту[113], Зурбарану, Мурильо[114] и даже Веласкесу. Открытие Латура заново началось в 1915 году и практически полностью совершилось к 1934 году, когда Лувр организовал замечательную выставку «Художники Реальности». Игнорировавшийся в течение почти трехсот лет, один из величайших художников Франции вернулся, чтобы потребовать то, что ему причитается.
Жорж де Латур был одним из тех экстравертированных духовидцев, чье искусство преданно отражает определенные аспекты внешнего мира, но отражает их преображенными, так что каждая незначительнейшая частность становится сущностно значимой, становится проявлением абсолютного. Большинство его композиций изображает фигуры, видимые при свете одной-единственной свечи. Одна свеча, как показали Караваджо и художники испанской школы, может послужить толчком для самых невообразимых театральных эффектов. Но Латура не интересовали театральные эффекты. В его картинах нет ничего драматического, ничего трагического, патетического или гротескового, там не представлено никакого действия, нет никакого обращения к тому типу эмоций, за которыми люди идут в театр – чтобы взволноваться, а затем умиротвориться. Его персонажи, в сущности, статичны. Они никогда ничего не
Следует добавить, что как человек этот великий художник имманентности Бога представляется гордым, жестким, нетерпимо властным и алчным. Что еще раз демонстрирует: между работой художника и его характером никогда нет идеального соответствия.
В ближней точке Вуйяр писал по большей части интерьеры, но иногда и сады. В нескольких композициях ему удалось объединить магию близости с магией отдаленности, изображая угол комнаты, где стоит или висит одно из его собственных или чьих-то еще изображений дальнего вида деревьев, холмов и неба. Это – приглашение взять лучшее из обоих миров, телескопического и микроскопического, – одним взглядом.
Что же касается остального, то я могу назвать только несколько приближенных планов современных европейских художников. Вот странная «Чаща» Ван Гога в Метрополитене. Вот констеблевская чудесная «Лощина в Хелмингэмском парке» в Галерее Тэйт. Вот плохая картина – «Офелия» Милле[115] – которая, несмотря ни на что, превращена в волшебство переплетениями летней зелени, видимой с точки зрения, очень близкой к точке зрения водяной крысы. Еще я вспоминаю Делакруа[116] – кору, листья и цветы с очень близкого расстояния, – картину, которую давно мельком видел на какой-то выставке. Конечно, должны быть и другие; но я либо забыл, либо никогда их не видел. В любом случае на Западе нет ничего сравнимого с китайскими и японскими изображениями природы вблизи. Ветви цветущей сливы, восемнадцать дюймов бамбукового стебля с листьями, синицы или вьюрки в кустах на расстоянии вытянутой руки, всевозможные цветы и листья, птицы, рыбы и зверюшки. Каждая маленькая жизнь представлена как центр своей собственной вселенной, как цель (по ее собственной оценке), во имя которой этот мир и все в этом мире были созданы; каждая издает свою собственную, специфическую и индивидуальную, декларацию независимости от человеческого империализма, каждая, иронически намекая, высмеивает наши абсурдные претензии установить только лишь человеческие правила ведения космической игры; каждая немо повторяет божественную тавтологию: я есть то, что я есть.
Природа со среднего расстояния знакома – настолько знакома, что мы обманываемся и начинаем верить, что на самом деле знаем, в чем тут дело. Видимая же с очень близкого – или очень далекого – расстояния или под непривычным углом, она кажется тревожно странной, чудесной за пределами всякого понимания. Приближенные пейзажи Китая и Японии – настолько многочисленные иллюстрации к тому, что Сансара и Нирвана едины, что Абсолют проявляется в каждой видимости. Эти великие метафизические – и все же прагматические – истины передавались художниками Дальнего Востока, которые вдохновлялись дзеном – еще одним путем. Все объекты их изучения с ближнего расстояния были представлены в состоянии безотносительности, на фоне чистоты девственного шелка или бумаги. Изолированные таким образом, эти мимолетные видимости принимают какое-то свойство абсолютной Вещности-В‐Себе. Западные художники пользовались этим приемом при изображении священных фигур, портретов и иногда – естественных объектов на расстоянии. «Мельница» Рембрандта и «Кипарисы» Ван Гога – примеры удаленных пейзажей, в которых какая-то одна черта абсолютизировалась изоляцией. Волшебная сила многих гравюр, рисунков и картин Гойи может объясняться тем фактом, что его композиции почти всегда имеют форму нескольких силуэтов – или даже одного-единственного силуэта, – видимых на фоне пустоты. Эти формы силуэтов обладают духовидческим качеством внутренней значимости, которое усилено их оторванностью и безотносительностью к сверхъестественной интенсивности.
В природе, как и в произведении искусства, изоляция объекта имеет тенденцию сообщать ему абсолютность, облекать его в более чем символическое значение, которое идентично бытию.
«Что-то», чего Вордсворт больше не мог увидеть, – это «блеск видений». Тот блеск, вспоминаю я, и та внутренняя значимость были свойствами одинокого дуба, который можно было видеть из окон поезда между Ридингом и Оксфордом; он рос на вершине небольшого холма посреди широкой пашни и четко выделялся на фоне бледного северного неба.
Эффект изолированности вкупе с близостью можно изучать во всей его волшебной странности на примере необыкновенной картины японского художника семнадцатого века, который был знаменитым фехтовальщиком на мечах и изучал дзен. На картине изображен серый сорокопут, сидящий на самом кончике голой ветки, «ожидая бесцельно, но в состоянии высочайшего напряжения». Под ним, сверху и вокруг ничего нет. Птица появляется из Пустоты, из той вечной безымянности и бесформенности, которая все же – сама сущность многогранной, конкретной и мимолетной вселенной. Этот сорокопут на своей голой ветке – брат замерзшего дрозда Гарди[117]. Но в то время, когда викторианский дрозд настаивает на каком-то уроке, преподносимом нам, дальневосточный сорокопут довольствуется просто своим существованием, тем, что он интенсивно и абсолютно
Многие шизофреники проводят большую часть времени не на земле, не в раю, не даже в аду, но в сером, теневом мире фантомов и нереальностей. Что является истинным для этих психотиков, в меньшей степени является истинным и для определенных невротиков, подверженных более мягким формам душевной болезни. Недавно появилась возможность вызывать это состояние призрачного существования введением небольшого количества одного из производных адреналина. Живущим двери рая, ада и преддверия ада открываются не «ключами тяжкими из двух металлов», не присутствием в крови одного набора химических компонентов и отсутствием другого набора. Мир теней, в котором живут некоторые шизофреники и невротики, весьма напоминает мир мертвых – такой, каким он описан в некоторых ранних религиозных традициях. Подобно призракам Шеола и гомеровского Гадеса эти лица, поврежденные в уме, утратили связь с материей, языком и своими собратьями. У них нет точки опоры в жизни, и они обречены на бездействие, одиночество и молчание, нарушаемое только бессмысленным писком и болботанием привидений.
История эсхатологических идей отмечает подлинный прогресс – прогресс, который может быть описан в теологических понятиях – как переход из Гадеса в Небеса, в химических – как замена мескалином и лизергиновой кислотой адренолютина, в психологических – как продвижение от состояния кататонии и ощущений нереальности к чувству повышенной реальности в видении и, в конце концов, в мистическом опыте.
Жерико[118] был негативным духовидцем; ибо, несмотря на то что его искусство маниакально следовало природе, природа эта была магически преобразована к худшему (в его восприятии и передаче). «Я начинаю писать женщину, – однажды сказал он, – но она всегда заканчивается львом». На самом же деле, чаще всего она заканчивалась чем-то гораздо менее приятным, чем лев, – трупом, например, или демоном. Его шедевр, изумительный «Плот “Медузы”», писался не с жизни, а с распада и разложения – с кусков мертвецов, поставлявшихся художнику студентами-медиками, с изнуренного туловища и желтушного лица друга с больной печенью. Даже волны, по которым плывет плот, даже нависающий небосвод – трупного цвета. Словно вся вселенная целиком стала анатомическим театром.
И потом – эти его демонические картины. «Дерби» – по всей видимости, скачки происходят в аду, на фоне, явно сверкающем зримой тьмой. «Лошадь, испугавшаяся молнии» в Национальной Галерее – это явление в одно замершее мгновение чуждости, зловещей и даже инфернальной инаковости, прячущейся в знакомых вещах. В музее Метрополитен есть портрет ребенка. И какого ребенка! В своей устрашающе яркой курточке милая крошка – то, что Бодлер любил называть «Сатана в бутоне»,
Из свидетельств о Жерико, оставленных друзьями, становится очевидным, что он привычно видел мир вокруг себя как последовательность духовидческих апокалипсисов. Гарцующая лошадь с его ранней картины
В книге
«Мужчины и женщины вокруг меня, – пишет Карлейль, – даже разговаривая со мной, оставались лишь фигурами; я практически забыл, что они живы, что они не просто автоматы. Дружба всего лишь была невероятной традицией. Посреди их переполненных улиц и собраний я бродил один; и (если не считать того, что именно собственное сердце и ничье другое я продолжал поглощать) был к тому же яростен, словно тигр в джунглях… Для меня Вселенная оставалась лишена Жизни, Цели, Воли, даже Враждебности; она была одной огромной, мертвой, неизмеримой паровой машиной, катившейся вперед в своем мертвом безразличии, чтобы перемолоть меня, отделяя член от члена… Не имея никакой надежды, не имел я и никакого определенного страха – будь то страх перед Человеком или же Дьяволом. И все же достаточно странным образом я жил в продолжавшемся, неопределенном, истомлявшем страхе, дрожавший, малодушный, опасавшийся неизвестно чего; казалось, будто все в Небесах наверху и на Земле внизу принесет мне вред; будто Небеса и Земля были лишь одними бесконечными челюстями пожиравшего Монстра, в то время как я, трепеща, ожидал своей очереди быть поглощенным». Рене и героепоклонник, очевидно, описывают тот же самый опыт. Бесконечности страшатся оба, но в форме «Системы» или в форме «неизмеримой Паровой Машины». Для обоих опять-таки все значимо, но значимо негативно – так, что каждое событие крайне бессмысленно, каждый объект интенсивно нереален, каждое человеческое существо, похожее только на самое себя, – заводная кукла, совершающая гротескные движения работы и игры, любви, ненависти, мышления, красноречия, героизма, святости, чего угодно; роботы – ничто, если они не разносторонни.
Выражение
Знание есть функция бытия. Когда в бытии знающего происходят перемены, соответственно меняются природа и количество его знаний. Например, бытие ребенка преобразуется по мере роста и обучения в бытие взрослого человека; плодом этого преображения выступает кардинальное изменение способа познания мира, а также изрядно возрастают количество и глубина познаваемого. С развитием индивидуума его знание становится более концептуальным и систематизированным по форме, при существенном повышении уровня осведомленности и полезности сведений. Впрочем, эти успехи достигаются за счет некоторого ухудшения в качестве непосредственного восприятия, за счет ослабления и даже полной утраты интуиции. Или возьмем для примера бытие ученого, которое способно меняться механистически, благодаря применению инструментов. Астроном, вооруженный спектроскопом и шестидесятидюймовым зеркальным телескопом, становится, если принимать в расчет только остроту зрения, фактически сверхчеловеком; вполне естественно предполагать, что знания такого сверхчеловека будут существенно отличаться по объему и качеству от знаний того, кто глядит на звезды невооруженным глазом.
На знания индивидуума воздействуют не только перемены в физиологическом или интеллектуальном бытии. Наши знания обуславливаются и теми действиями, какие мы, будучи существами нравственными, решаем предпринять. Уильям Джеймс[122] говорил, что «практика способна расширить наши теоретические горизонты, причем двояко – она ведет нас в новые миры и наделяет новыми способностями. Знания, которые мы никогда не сможем приобрести, оставаясь теми, кем являемся прямо сейчас, могут оказаться вполне доступными, если развить в себе более высокие способности и достичь более высокого уровня нравственного развития». Иначе говоря, «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»[123]. Ту же мысль высказывал как наукообразную метафору суфийский поэт Джалаладдин Руми[124]: «Любовь – астролябия таинств Господа»[125].
Повторю, что данная книга представляет собой собрание мыслей Вечной Философии, однако, будучи антологией, она содержит лишь несколько цитат из произведений профессиональных писателей и, даже взывая к философии, практически не содержит изречений профессиональных философов. Тому имеется очень простая причина. Вечная Философия изначально обращена к единственной, божественной Реальности, которая проявляет себя в множественном мире вещей и разумных живых существ. Но природа этой единственной Реальности такова, что ее невозможно познать непосредственно; постижение даровано лишь тем, кто твердо выбрал исполнение ряда условий, кто твердо вознамерился стать человеком любящим, чистосердечным и нищим духом[126]. Почему именно таким людям? Этого мы не знаем. Перед нами факт из разряда тех, что приходится принимать на веру, пусть он кажется нам совершенно неправдоподобным; принимать независимо от того, нравится он нам или нет. Наш повседневный опыт не дает никаких оснований думать, будто вода состоит из водорода и кислорода; при этом мы подвергаем воду достаточно суровому обращению, и тогда природа этих составных элементов проявляется сполна. Точно так же в нашем повседневном опыте почти ничто не указывает на необходимость считать, что разум обычного человека, сам будучи составным элементом целого, отчасти напоминает Реальность множественного мира или даже ей тождественен. Подвергая разум определенным и довольно суровым процедурам, мы тем не менее выявляем тот божественный элемент, который причастен к сотворению нашего разума, и это становится очевидным не только для самого индивидуума, но и, благодаря наблюдениям за его поведением, для других разумных существ. Лишь посредством физических экспериментов возможно раскрыть внутреннюю природу материи и ее потенциал. Лишь посредством психологических и нравственных экспериментов мы можем обнажить внутреннюю природу разума и его потенциальные возможности. В обычных жизненных обстоятельствах среднего человека эти потенциальные возможности разума никак не проявляются. Если мы хотим их осуществить, нужно выполнять определенные условия и подчиняться определенным правилам, обоснованность которых доказана эмпирически.
Что касается малочисленности цитат из сочинений профессиональных философов и писателей: не существует никаких доказательств, что эти люди приложили достаточно усилий к овладению непосредственным духовным знанием. Когда поэты и метафизики рассуждают о Вечной Философии, как правило, они пользуются заимствованными мыслями. Но во все времена были мужчины и женщины, соглашавшиеся на условия, без выполнения которых – это голый эмпирический факт – непосредственное знание остается недоступным; немногие среди них оставили описания той Реальности, которую попытались таким образом познать, попытались выразить в единой системе мышления факты собственного опыта, соотнесенные с иными своими ощущениями. Этих истолкователей Вечной Философии часто называют очевидцами и нередко считают «святыми», «пророками», «мудрецами» или «людьми просветленными». В настоящей книге я намерен цитировать преимущественно таких людей (они-то знали, о чем говорят, а вовсе не профессиональных философов и литераторов).
В Индии известны две разновидности священных писаний: это шрути, или боговдохновенные писания, истинность которых не подлежит сомнению, ибо они суть плоды непосредственного проникновения в предельную Реальность; и смрити, которые опираются на шрути и потому тоже не подлежат сомнениям[127]. По словам Шанкары[128], «шрути зависят от непосредственного восприятия. Смрити же подобны умозаключениям, ведь они, как умозаключения, обретают влияние из иного источника»[129]. Итак, моя книга является антологией и сопровождается пояснительными комментариями и цитатами из шрути и смрити разных времен и народов. К сожалению, ознакомление с традиционно почитаемыми писаниями имеет свойство порождать если не высокомерие, то почти сходную с пренебрежением склонность к проявлению, если угодно, почтительной бесчувственности, к своего рода оцепенению духа, к внутренней глухоте и неспособности уловить смысл священных слов. Именно поэтому, подбирая материал для разъяснения тех положений Вечной Философии, какими они ведомы Западу, я почти всегда обращался не к Библии, а к прочим источникам. Христианские смрити, которыми я пользовался, основаны на шрути канонических книг, но выгодно отличаются тем, что они менее изучены, а потому выглядят более живыми и, если можно так выразиться, больше бросаются в глаза. Вдобавок эти смрити преимущественно наследие по-настоящему святых мужчин и женщин, которые заслужили право непосредственно познать то, о чем они говорят. Следовательно, эти произведения сами по себе могут считаться воплощением ниспосланных свыше и не требующих доказательств шрути; данное обстоятельство ставит их куда выше многих писаний, включенных в библейский канон.
За последние годы предпринималось немало попыток создать систему эмпирической теологии. Но при всем изяществе рассуждений и при всей интеллектуальной сноровке таких авторов, как Сорли, Оман и Теннант[130], их усилия увенчались только частичным успехом. Даже из уст своих наиболее талантливых проповедников эмпирическая теология звучит не очень убедительно. Как кажется, причину следует искать в том факте, что теологи-эмпирики уделяют почти все внимание опыту тех людей, которых богословы старой школы именовали «невозрожденными»[131] (то есть опыту тех, кто не очень-то старался выполнять условия, необходимые для овладения духовным знанием). Но два или три тысячелетия истории религии определенно говорят о том, что непосредственно и ясно познать предельную Реальность способен лишь человек любящий, чистый сердцем и нищий духом. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что богословие с опорой на опыт вполне приличных, обычных, «невозрожденных» людей выглядит не то чтобы убедительно. Эта разновидность эмпирической теологии опирается на ту же основу, что и эмпирическая астрономия, которая взывает к ощущениям людей, наблюдающих за звездами невооруженным глазом. Невооруженный глаз может заметить в созвездии Ориона маленькую тусклую полоску и на основании этого наблюдения выдвинуть сногсшибательную космологическую теорию. Но никакие теоретизирования, даже самые гениальные, никогда не дадут нам того представления о галактических и внегалактических туманностях, какое обеспечивается непосредственным знакомством с ними при помощи хорошего телескопа, камеры и спектроскопа. Точно так же, сколько ни рассуждай о проблесках божественной Реальности в обычном, «невозрожденном» опыте множественного мира, мы не в состоянии познать ее столь же глубоко, как непосредственно познает эту Реальность разум, достигший беспристрастности, обретший смирение и любовь к ближнему. Естествознание эмпирично, однако оно вовсе не ограничивает себя ощущениями человеческих существ, свойственными типично человеческим, неизменным условиям. Одному Всевышнему ведомо, почему теологи-эмпирики уверены, будто они обязаны подчиняться этому правилу. До тех пор, пока будут ограничивать эмпирические ощущения пределами обычного, «слишком человеческого» бытия, они обречены, разумеется, на постоянное умаление всех своих усилий. Из материала, избранного ими для изучения, даже самый блестящий ум способен извлечь всего-навсего набор возможностей (или в лучшем случае конкретных возможных шагов). Самоочевидная определенность непосредственного познания благодаря природе мироздания может быть достигнута разве что теми, кто обладает «астролябией таинств Господних». Не будучи пророком или святым, лучшее, что человек может сделать в области метафизики, – это изучить труды пророков и святых, труды людей, который изменили привычный образ человеческого бытия и тем самым открыли себе путь к знаниям, недоступным по глубине и количеству среднему уму.
Изучение Вечной Философии можно начинать либо «снизу» (с практической деятельности и нравственности), либо «сверху», с размышлений о метафизических истинах; либо же и вовсе с «середины», с той точки в психологии человека, в которой пересекаются пути разума и материи, действия и мысли.
«Нижним вратам» отдают предпочтение сугубые практики, наставники, которые, подобно будде Гаутаме, не считают нужным предаваться размышлениям; главная их забота – как потушить в человеческом сердце жуткое пламя алчности, злобы и слепых страстей. «Верхними вратами» идут те, кто привержен размышлениям и рассуждениям, – прирожденные философы и теологи. А «средние врата» пропускают сквозь себя проповедников той доктрины, что именуется «духовной религией»; это набожные индийские мыслители, исламские суфии, католические мистики позднего Средневековья и такие представители протестантизма, как Денк, Франк, Кастеллио, Эверард, Джон Смит, первые квакеры и Уильям Лоу[132].
Именно «срединными вратами» мы и вступим в пределы нашего изложения, поскольку эти врата занимают центральное положение.
Психология Вечной Философии коренится в метафизике и совершенно логично принимает облик определенного образа жизни и системы этических ценностей. Если отталкиваться от «срединной» точки доктрины, разуму далее будет проще двигаться в любом направлении.
В настоящей главе мы сосредоточим наше внимание на одной-единственной отличительной черте этой традиционной психологии: это наиболее важная черта, наиболее часто упоминаемая всеми проповедниками Вечной Философии и, добавим от себя, наименее психологическая. Учение, которое призвана осветить настоящая глава, относится, скорее, не к психологии, а к автологии – науке, которая занимается не личным эго, а вечным «Я», что притаилось в глубинах конкретных личностей дуальных и что тождественно (или, по крайней мере, родственно) божественной Основе.
Это учение, основанное на непосредственных ощущениях людей, которые выполнили необходимые условия для овладения такого рода знанием, предельно сжато выражается в санскритской формуле
Лишь нечто трансцендентальное, нечто полностью иное может быть имманентным, не подвергаясь изменениям вследствие превращения в то, в чем оно обитает. Вечная Философия учит, что желательно и даже необходимо познать духовную Основу мироздания не только в пределах души, но и вовне, в окружающем мире и за границами души и мира, в трансцендентальной инаковости, то есть «на небесах».
Этот отрывок как будто противоречит сказанному выше, однако противоречие обманчиво. Бог внутри и Бог снаружи суть два абстрактных понятия, которые благополучно подлежат умопостижению и выражению в словах. Но факты, с которыми соотносятся эти понятия, возможно понять и воспринять только в «глубочайшем средоточии души». Справедливо будет сказать, что Бога снаружи столько же, сколько есть Бога внутри. Два этих абстрактных понятия должны быть поняты (если использовать пространственную метафору) в одном и том же месте, но изначальная природа постижения Бога внутри качественно отличается от изначальной природы постижения Бога снаружи; вдобавок оба этих постижения отличаются от природы понимания Основы как присутствующей одновременно внутри и снаружи, как индивидуального человеческого «Я» и как того (если воспользоваться фразой из «Бхагавад-гиты»), «чем этот мир распростерт»[137].
Человек, желающий узнать, кто он есть, может применить любой из трех обозначенных способов. Он может начать с обращения внутрь, к своему конкретному «Я», через отрешение от этого «Я» (от мысли, от воли, от чувства) постигая в конце концов истинное «Я», или Царство Божье внутри себя. Или он может начать с тех «Я», что существуют вовне, попробовать осознать их изначальное единство с Божеством, а также опосредованное Всевышним их единство друг с другом и с ним самим. Или же (это наилучший способ) он может попытаться приблизиться к предельному «Нечто» изнутри и снаружи, чтобы постичь Божественное эмпирически – как принцип собственного «Я» и как принцип всех прочих «Я», одушевленных и неодушевленных. Такое достигшее полного просветления человеческое существо будет точно знать, вторя Лоу, что Бог присутствует «в глубочайшем средоточии души»; при этом он окажется в то же самое время одним из тех, кто, по словам Плотина, прозревает, что
Источником философии выступает более или менее смутное интуитивное осознание единства этой основы и принципа всякого разнообразия. То же самое относится, помимо философии, и к естествознанию. По словам Мейерсона[141], наука как таковая представляет собой сведение разнообразия к обилию тождеств. Прозревая Единое внутри и извне множества, мы постигаем изначальную правдоподобность любого объяснения разнообразия посредством единственного принципа.
Философия упанишад вновь возникает, развивается и обогащается в «Бхагавад-гите», а окончательно систематизируется в девятом столетии нашей эры Шанкарой. Учение Шанкары (одновременно теоретическое и практическое, как подобает учениям всех истинных проповедников Вечной Философии) в сжатом виде изложено в его поэтическом трактате «Вивека-чудамани» («Сокровище Премудрости»). Все нижеприведенные цитаты взяты из этого сочинения, краткого и изложенного простым языком, что приятно.
В даосских формулировках Вечной Философии не менее явственно и настоятельно, чем в упанишадах, «Бхагавад-гите» и трактатах Шанкары, подчеркивается универсальная имманентность трансцендентальной духовной основы сущего. Ниже приводится фрагмент одного из величайших классических произведений даосской литературы – трактата «Чжуан-цзы», большая часть которого, по всей видимости, была написана приблизительно на рубеже четвертого и третьего столетий до нашей эры.
От даосизма мы переходим к буддизму махаяны, который на Дальнем Востоке как будто тесно слился с даосизмом: эти учения объединились, заимствуя друг у друга и обогащая друг друга, так что в итоге слились в общее направление, известное ныне под названием дзен-буддизма. «Ланкаватара-сутра», из которой взят следующий отрывок, была тем писанием, изучать которое основатель дзен-буддизма[146] всячески советовал своим первым ученикам.
Здесь неуместно было бы обсуждать доктринальные различия между индуизмом и буддизмом; кроме того, я не слишком в них сведущ. Достаточно, пожалуй, указать, что Будда, настаивая, будто человеческие существа по самой своей природе «не являются Атманом», явно подразумевал индивидуальное «Я», а не общее, исконное. Идейные противники этого взгляда (их мнения встречаются в отдельных текстах палийского канона[151]) старались вообще не вспоминать о ведическом учении о тождественности Атмана и Божества – и об отсутствии тождества между Атманом и эго. Они утверждали именно то, что отрицал Гаутама, – субстанциальную природу и вечное бытие индивидуальной души. «Неразумный ищет источник музыки в теле флейты, а душу он пытается найти в скандхах» (в совокупности материального и психического, из которой состоит индивидуальное разумное тело). Будда отказывался говорить о существовании Атмана, который является Брахманом, и пренебрегал большинством прочих метафизических вопросов, поскольку, дескать, подобные рассуждения не способствуют умственному или духовному развитию членов основанного им монашеского ордена. Впрочем, пусть метафизическое мышление по-своему опасно и может стать всепоглощающим, будучи благороднейшим из устремлений и отвлечений, все-таки оно неизбежно и, в сущности, необходимо. Эту истину познали сторонники Хинаяны, а поздние махаянисты развили, соотнося идеи с практической стороной своего вероучения, великолепную и внушительную систему космологической, этической и психологической мысли. Эта система строилась на принципах чистого идеализма и фактически отвергала представление о Божестве. Однако нравственный и духовный опыт зримо противоречил философской теории, так что под влиянием этого непосредственного опыта авторы сутр махаяны вдруг осознали, что изо всех сил норовят объяснить, почему Татхагата и бодхисаттвы[152] столь наглядно проявляют беспредельную любовь к тем, кого на самом деле не существует. Одновременно они расширяли пределы субъективного идеализма, чтобы предоставить место Всеобщему Разуму; обосновывали идею отсутствия души рассуждениями о том, что индивидуальный разум, очистившись, может отождествиться со Всеобщим (иначе, с лоном Будды); а также, продолжая твердить об отсутствии Бога, уверяли, что этот постижимый Всеобщий Разум есть внутреннее сознание вечного Будды и что разум Будды связан с «великим сострадающим сердцем», которое жаждет освобождения всех разумных существ и дарит божественную благодать всем, кто искренне пытается достичь главной цели человека на земле. Иными словами, лучшие из сутр махаяны, несмотря на свой исполненный мрачных пророчеств язык, содержат подлинные формулы Вечной Философии – в некотором отношении (как мы увидим в главе «Божество среди людей») более полные и совершенные, нежели любые другие.
В Индии, равно как и в Персии, учение Мухаммада обогатилось утверждением имманентности и трансцендентальности Божества, а к магометанским обрядам добавились нравственные дисциплины и «духовные упражнения»[153], посредством которых душа подготавливалась к созерцанию – к объединяющему познанию Божественного. Знаменательный исторический факт: святой поэт Кабир[154] почитался как единоверец и мусульманами, и индуистами. Политика тех, кто стремится к достижению вечной цели, всегда миролюбива; преследования и войны – удел идолопоклонников прошлого и будущего, приверженных реакционным воспоминаниям и утопическим мечтаниям.
Такое понимание природы мироздания и происхождения добра и зла вовсе не было свойственно только этому святому поэту; оно внутренне присуще всем человеческим существам, что доказывается самой структурой нашего языка. Ибо язык, как давным-давно заметил Ричард Тренч[156], зачастую «мудрее не одной лишь толпы простолюдинов, но и говорящих на нем мудрейших среди нас. Порой язык сберегает истины, прежде хорошо известные, но потом забытые. Или же содержит в себе зерна новых истин, которые невозможно разглядеть четко, но которые на какое-то мгновение предстают взорам гениев в счастливый миг ясновидения». Например, показательно, что в индоевропейских языках, как отмечает Дармстетер[157], корневое слово «два» (
Здесь можно заметить, что культ единства на политическом уровне представляет собой всего-навсего
Христиан и суфиев, к сочинениям которых мы теперь возвращаемся, заботили преимущественно человеческий разум и его божественная суть.
Здесь вполне заслуженно будет вспомнить две сохранившихся в источниках притчи об этом святом суфии. Когда Байазида спросили, сколько ему лет, он ответил: «Четыре года». Люди сказали: «Как такое может быть?», и он ответил: «Мир заслонял от меня Бога целых семьдесят лет, но в последних четыре года я Его узрел. Годы, на протяжении которых человек живет в тени, не могут считаться годами жизни. В другой раз кто-то постучал в дверь жилища Байазида и крикнул: «Байазид тут?» Наш суфий отозвался: «Кто тут может быть, кроме Бога?»
Уже не я живу, но живет во мне Христос»[167]. Или, может быть, правильнее будет сказать: «Я живу, и все же это не я живу, это Логос проживает меня», – подобно актеру, проживающему свою роль. В таком случае актер, разумеется, всегда неизмеримо выше своей роли. Шекспировские образы не встречаются в реальной жизни. В лучшем случае перед нами аддисоновские Катоны или, гораздо чаще, забавные мсье Перришоны и тетушки Чарлея, ошибочно мнящие, считающие себя Цезарями и принцами Датскими[168]. Но по божественной милости каждый из действующих лиц мирской пьесы в силах добиться того, чтобы его примитивные и глупые реплики были произнесены (и сверхъестественно преобразились) неким небесным аналогом Гаррика[169].
Между католическими мистиками четырнадцатого-пятнадцатого столетий и квакерами семнадцатого века зияет огромная временная пропасть, изобилующая ужасами религиозных войн и преследований. Впрочем, через эту пропасть был переброшен мостик – стараниями людей, которых Руфус Джонс в единственной книге на английском языке, посвященной их жизни и учениям, назвал «духовными реформаторами»[170]. Денк, Франк, Кастеллио, Вайгель[171], Эверард, кембриджские платоники[172] – эта апостольская вереница длилась и длилась, вопреки смертоубийствам и всеобщему безумию. Истины, содержавшиеся в
Учение о Свете Христовом получило более четкие формулировки в сочинениях второго поколения квакеров. Уильям Пенн[177] заявлял: «Имеется нечто, нам более близкое, нежели Священное Писание, и сие есть Слово в сердце, из которого вышли все священные писания». Чуть позднее Роберт Баркли[178] пытался объяснить непосредственный опыт
Не зная, кто мы такие, не осознавая, что Царство Небесное находится внутри нас, мы и ведем себя откровенно глупо, зачастую безумно, а иногда и преступно, что, в общем-то, свойственно людям. Ради спасения, освобождения и просветления нужно обратиться к дотоле не замечаемому добру, которое исходно присутствует внутри нас; нужно вернуться к нашей вечной Основе и остаться там, где мы, не ведая того, всегда и пребывали. В своем труде «Государство» Платон говорит о том же самом: «Способность понимания, как видно, гораздо более божественного происхождения; она никогда не теряет своей силы, но в зависимости от направленности бывает то полезной и пригодной, то непригодной и даже вредной»[181]. А в диалоге «Теэтет» он указывает (об этом нередко можно услышать от приверженцев духовной религии), что люди способны познать Бога, только сделавшись Ему подобными. Стать же богоподобным означает отождествить себя с божественным элементом, который, по сути, составляет нашу изначальную природу; его наличие, впрочем, мы в силу нашего, как правило, добровольного невежества отказываемся признавать.
Филон[182] был проповедником эллинистической «религии таинств», которая сложилась, как доказал профессор Гудинаф[183], в иудейской диаспоре между 200 годом до нашей эры и 100 годом нашей эры. Истолковывая Пятикнижие в категориях метафизической системы, вобравшей в себя платонизм, неопифагорейство и стоицизм, Филон преобразовал полностью трансцендентального и почти антропоморфически личностного Бога Ветхого Завета в имманентный, превосходящий всякое бытие Абсолютный Разум Вечной Философии. Но даже из уст фарисеев и из-под пера ортодоксальных писцов того бурного столетия, когда, с распространением учения Филона, случились зарождение христианства, разрушение Иерусалимского храма, и со стороны «стражей закона» звучали знаменательные мистические высказывания. Утверждается, будто великий рабби Гиллель[184], чье учение о смирении, любви к Богу и человеку сродни раннему, более грубому варианту некоторых отрывков из Евангелий, произнес перед собравшейся во дворе Храма толпой следующие слова: «Коли я тут – это Иегова вещает устами своего пророка, – значит, все находятся тут. Если меня тут нет, значит, тут никого нет».
Примитивные формулировки ряда положений Вечной Философии можно обнаружить в системах мышления нецивилизованных и так называемых первобытных народов. Маори, например, считают, что каждое человеческое существо состоит из четырех элементов: божественного вечного принципа, который они называют
Что касается всех «первобытных» обществ двадцатого столетия, нельзя исключать вероятность воздействия на них какой-либо высшей цивилизации, у которой они могли позаимствовать эти положения. Следовательно, мы не вправе опираться на настоящее в суждениях о прошлом. Если многие современные дикари и обладают эзотерической монотеистической философией в духе монотеизма принципа «Ты – одно с Тем», у нас все равно нет повода заявлять, будто люди времен неолита и палеолита придерживались подобных взглядов.
Более правомерными и правдоподобными представляются выводы, которые можно сделать из изучения нашей собственной физиологии и психологии. Мы знаем, что человеческий разум способен на что угодно, от несусветной глупости до квантовой теории, от
Однако очевидно, что многие виды деятельности, свойственные некоторым умам в настоящее время, в далеком прошлом были попросту неведомы. Тому имеется несколько вполне понятных причин. Определенные мысли практически не могут прийти на ум вне рамок определенной системы классификации и без выражения на соответствующем языке. Если человек не обладает подобными инструментами, он не сможет ни выразить, ни даже помыслить указанные мысли. Более того, необходимо некое побуждение для создания таких инструментов, а оно наличествует далеко не всегда. Если обратиться к истории и к доисторическим временам, выяснится, что на протяжении столетий мужчины и женщины, располагая нужными навыками, совершенно не желали обращать внимания на проблемы, столь занимавшие их потомков. Например, бессмысленно думать, что в промежутке с тринадцатого по двадцатое столетие человеческий разум подвергся неким эволюционным изменениям, сопоставимым, скажем, с изменениями в физической структуре лошадиного копыта за несравненно более долгий геологический период. Просто люди постепенно отвернулись от одних сторон реальности и начали смотреть на другие. В результате, среди прочего, возникло и получило развитие естествознания. Наше восприятие и наше понимание направляются в основном волей. Мы видим только то, что, по той или иной причине, хотим видеть, и думаем лишь о том, что, по той или иной причине, хотим понять. Если имеется воля, всегда рядом найдется мышление. Человеческий разум обладает почти безграничными возможностями. Чем бы мы ни занимались – интуитивно постигали Божественное или производили самоходные огнеметы, – добиться успеха возможно при условии, что наша воля к достижению поставленной цели будет достаточно крепкой. Не подлежит сомнению, что многое из того, чему современные люди уделяют большое внимание, полностью игнорировалось нашими предками. Следовательно, не развивалось само плодотворное и четкое мышление об этом многом (причем сказанное относится как к доисторическим временам, так и к заре современной эпохи).
Отсутствие подходящего словарного запаса и пригодной точки отсчета, а также отсутствие какого бы то ни было выраженного и постоянного желания создавать эти необходимые инструменты мышления – вот две основные причины, по которым множество из почти бесконечного количества способностей человеческого разума на протяжении долгого времени оставалось незадействованным. Третья, не менее, по-своему, значительная причина состоит в следующем: большая часть оригинального и плодотворного мышления есть плод умственной активности людей, отличающихся плохим здоровьем и совершенно непрактичным складом ума. В силу этого, а также в силу того обстоятельства, что ценность чистой мысли, аналитической или интегральной, в той или иной степени признается во всем мире, каждое цивилизованное общество обеспечивало и обеспечивает мыслителям определенную защиту от невзгод и бед повседневной жизни. Скит, монастырь, колледж, академия и исследовательская лаборатория; подаяние, дары, покровительство и гранты из средств налогоплательщиков – таковы основные методы сохранения «редких птиц», то есть богословов, философов, людей искусства и ученых. Во многих первобытных обществах условия жизни очень тяжелые, избытка богатства не существует. Прирожденный мыслитель должен совершенно самостоятельно бороться за выживание и положение в обществе. В итоге он чаще всего либо умирает молодым, либо настолько поглощен борьбой за выживание, что у него не остается возможности заниматься чем-то еще. Значит, будет преобладать философия свирепых экстравертов, людей действия.
Все это проливает определенный свет – пусть тусклый и умозрительный – на проблему вечности Вечной Философии. В Индии священные писания трактовались не как откровения, ниспосланные свыше в определенный исторический момент, а как вечные «евангелия», существующие изначально и бесконечно, на протяжении всей истории человечества наряду с историей любых других плотских иди бесплотных существ, наделенных разумом. Сходную точку зрения высказывал и Аристотель, считавший фундаментальные религиозные истины вечными и неистребимыми. Стадии развития и отступления сменяют друг друга (в буквальном смысле двигаются по кругу), но великая истина о Боге как Первотворце мироздания, которое обрело долю Его божественности, никогда не подвергалась сомнению. Из свода наших знаний о доисторическом человеке (а эти знания сводятся к нескольким обработанным камням, наскальным рисункам и примитивным скульптурам), а также из выводов, почерпнутых из других, более основательно документированных областей знания, что вообще можно сказать о традиционных учениях? На мой взгляд, они могут быть истинными. Известно, что на протяжении всей истории человечества регулярно – довольно часто – появлялось довольно большое количество прирожденных мыслителей, как аналитиков, так и «интегристов». Посему есть все основания предполагать, что с такой же регулярностью они появлялись и до возникновения письменной истории. Разумеется, многие из этих людей умерли молодыми или не получили возможности проявить свой талант. Но некоторые из них должны были выжить. В этой связи показательно, что у многих современных дикарей прослеживаются два образа мышления – экзотерическое мышление не склонного к философствованию большинства и эзотерическое мышление (зачастую монотеистическое, основанное на убеждении, что Бог не только могуч, но добр и мудр), доступное лишь посвященному меньшинству. Нет поводов думать, будто доисторические люди жили в более тяжелых условиях, чем многие современные дикари. Но если естественный, как кажется, для прирожденного мыслителя эзотерический монотеизм возможен во многих современных примитивных сообществах, большинство членов которых привержены естественной (опять-таки, как кажется) для людей действия политеистической философии, то схожее эзотерическое учение вполне могло возникнуть и в доисторических сообществах. Да, современные эзотерические доктрины могут быть унаследованы от цивилизаций с более высоким уровнем развития. Но даже в этом случае важно, что некоторые члены подобных обществ восприняли эти доктрины и посчитали их ценными, приложив все усилия для их сохранения. Мы видели, что многие мысли приходят на ум только при наличии соответствующего словарного запаса и точки отсчета. Но фундаментальные идеи Вечной Философии могут быть изложены при помощи очень простого словаря, а непосредственный опыт, с которыми эти идеи должны соотноситься, можно получить и вовсе без всякого словарного запаса. Диковинные откровения и богоявления считаются нормальными для маленьких детей, на которых подобные ощущения оказывают глубокое и постоянное воздействие. Но нет причин полагать, что события, происходящие в наше время с людьми, обладающими скромным словарным запасом, не могли происходить в глубокой древности. В современном мире (как указывали Воэн, Траэрн, Вордсворт[190] и другие) ребенок по мере взросления удаляется от прямого осознания единой Основы мироздания; привычка к аналитическому мышлению гибельна для мышления интегрального, будь то на психическом или на духовном уровне. Психическая озабоченность может быть основным препятствием на пути к подлинной духовности – и нередко оказывается таковым. Сегодня (скорее всего, так было и в далеком прошлом) в первобытных обществах налицо повальное увлечение психическим мышлением, которое требует особого таланта. Но некоторые все же сумели выйти за рамки этого мышления и добраться до подлинно духовного опыта – в точности так, как даже в современных индустриальных сообществах некоторые люди преодолели господствующую озабоченность материальным и господствующую привычку к аналитическому мышлению, обретя непосредственное познание духовной Основы сущего.
Таковы вкратце основания для утверждения, что исторические традиции восточного и нашего классического прошлого могут быть истинными. Любопытно, что по крайней мере один видный современный этнолог согласен с Аристотелем и ведантистами[191]. Доктор Пол Радин[192] в своей работе «Примитивный человек как философ» пишет: «Ортодоксальная этнология была, по сути, любительской и совершенно некритичной попыткой подогнать дарвиновскую теорию эволюции к фактам общественной жизни». Далее он отмечает: «В этнологии не будет никакого прогресса до тех пор, пока ученые раз и навсегда не избавятся от занятного предубеждения, будто все имеет свою историю; до тех пор, пока они не поймут, что определенные идеи и понятия настолько же абсолютны для человека как общественного существа, как специфические физиологические реакции абсолютны для него как существа биологического». По мнению доктора Радина, к этим предельным понятиям относится и монотеизм. Зачастую такой монотеизм является всего-навсего признанием того факта, что миром правит единая, темная и непостижимая сила. Но иногда эта сила может быть по-настоящему нравственной и духовной.
В девятнадцатом столетии даже самые проницательные мыслители поддавались маниакальному увлечению историей и утопическими пророчествами, забывая о вневременных фактах вечности. Так, Т. Х. Грин[193] писал о мистическом единении как об эволюционном процессе, а не как о состоянии, которое человек, будучи человеком, всегда имеет возможность осуществить (о чем говорит обилие свидетельств). «Животный организм, располагая историей во времени, постепенно становится оболочкой вечно полного сознания, каковое само по себе не может иметь истории, кроме истории процесса, в ходе которого животный организм становится его оболочкой». Но на самом деле подлинное историческое развитие возможно только для второстепенного знания. За короткий срок попросту не получится накопить достаточное количество навыков и сведений, а потому знание о материальном мире будет несовершенным. Но непосредственное восприятие «вечно полного сознания», этой основы материального мира, открывает такую возможность, время от времени осуществляемую отдельными людьми практически на любой стадии развития их собственной личности, с раннего детства до глубокой старости, и в любой период истории человечества.
Исходной точкой нашего повествования выступила психологическая доктрина «Ты – это Оно». Теперь вполне естественно будет задаться метафизическим вопросом – что такое «Оно», свое сходство с которым может обнаружить «Ты»?
На этот вопрос полностью разработанное учение Вечной Философии во все времена и во всех уголках земли давало один и тот же ответ. Божественной Основой сущего является духовный Абсолют, невыразимый в категориях рассудительного мышления, однако при определенных условиях непосредственно воспринимаемый и осознаваемый людьми. В мистической фразеологии индуизма и христианства этот Абсолют именуется Богом-без-формы. Высшая цель человека, главнейший смысл человеческого существования состоит в обретении человеком объединительного знания о божественной Основе; это знание доступно лишь тем, кто готов «умертвить себя» в себе и тем самым как бы освободить место для Бога. Только отдельные представители рода людского в каждом поколении способны к достижению этой высшей цели человеческого существования; но возможность обрести объединительное знание в том или ином виде будет постоянно возникать до тех пор, пока все разумные существа не осознают, кем они в действительности являются.
Абсолютная Основа сущего имеет и личностную сторону. Деятельность Брахмана проявляется в Ишваре, которая далее воплощается в индуистской Троице[194] и далее по нисходящей, в других богах и ангелах индуистского пантеона. Точно так же для христианских мистиков невыразимое и лишенное свойств Божество проявляется в Троице, в которой налицо такие человеческие качества, как доброта, мудрость, милосердие и любовь, разве что возведенные в превосходную степень.
Наконец вспомним о воплощении Бога в человеческом существе, которое обладает теми же качествами, что и личностный Бог, но неизбежно выказывает их в меньшей степени вследствие ограничений, налагаемых тленным телом, рожденным на свет в конкретный момент времени. Христиане верили и продолжают верить,
Буддизм махаяны выдвигает те же самые метафизические положения в форме учения о Трех телах Будды – абсолютном теле Дхармакая (оно известно еще как Исходный Будда, Разум и Чистый Свет Пустоты); теле Самбхогакая, соответствующем Ишваре или личностному Богу иудеев, христиан и мусульман; наконец теле Нирманакая, материальном теле, в котором Логос воплощается на земле как живой, исторический Будда.
Для суфиев Аль-Хакк – Истинный[198] – является, похоже, божественным первичным хаосом за спиной личностного Аллаха, а Пророк изымается из истории и признается воплощением Логоса.
Некоторое представление о неистощимом богатстве божественной природы можно получить из пословного анализа того обращения, с которого начинается молитва «Отче Наш»: «Отче Наш, иже еси на небеси». Господь – наш в том же самом глубинном смысле, в каком нашими являются наше сознание и наша жизнь. Но, будучи имманентно нашим, Он одновременно трансцендентален: это Отец, Который любит Свои создания и к Которому в ответ обращены их любовь и ему верность. «Отче Наш, иже еси»: если рассматривать глагол по отдельности, становится понятно, что имманентно-трансцендентальный личностный Бог есть в то же время имманентно-трансцендентальный Единый, суть и верховный принцип бытия. В завершение отметим пребывание Бога «на небеси», божественная природа отлична от созданий, которым Бог имманентен и несоизмерима с их природой. Вот почему мы сможем обрести объединительное знание о Боге, лишь когда сами, в определенном смысле, делаемся богоподобными, когда уничтожаем в себе тварное царство ради проникновения в Царство Божье.
Всевышнего можно почитать и созерцать в любом Его проявлении. Но почитание какой-либо одной Его стороны в ущерб всем остальным равнозначно впадению в серьезный духовный грех. Так, если мы обращаемся к Богу, заранее воображая Его личностным, трансцендентальным, всемогущим повелителем мира, то велик риск запутаться в религии неукоснительного соблюдения правил, отправления обрядов и принесения искупительных жертв (порой откровенно жутких). Это неизбежно, поскольку, будь Господь недоступным властителем где-то там, наверху, отдающим загадочные повеления, именно религия такого рода наиболее уместна в подобной космической ситуации. Лучшей характеристикой ритуального легализма будет утверждение, что он принуждает к подобающему поведению. Зато он практически не воздействует на человеческий нрав и не затрагивает человеческое сознание.
Совсем другое дело, если трансцедентальный и всемогущий личностный Бог рассматривается одновременно как любящий Отец. Искреннее почитание такого Божества меняет характер и поведение человека, оно способно отчасти изменять сознание. Но полная трансформация сознания (то есть «просветление», «освобождение» и «спасение») осуществляется только тогда, когда Бога воображают таким, каким Его видит Вечная Философия – имманентным и трансцендентальным, сверхличностным и личностным, – и когда религиозные обряды изменяются согласно этому представлению.
Если Бог исключительно имманентен, то от легализма и внешних обрядов отказываются, сосредоточиваются на обретении «внутреннего Света». Здесь опасность сулят квиетизм и антиномизм[199], частичная трансформация сознания, бесполезная и даже вредная, ибо ее не сопровождают трансформацией характера, которая является необходимым условием полной, абсолютной и духовно плодотворной трансформации сознания.
Кроме того, вполне возможно мыслить Бога как сугубо сверхличностное существо. Многие люди находят это воззрение чрезмерно «философским» и говорят, что оно не в состоянии предложить побудительные мотивы для практических свершений во имя веры. А потому, дескать, оно не имеет никакой ценности.
Конечно, ошибкой было бы полагать, что с людьми, которые поклоняются какой-то одной стороне Божества в ущерб всем остальным, обязательно должна приключиться одна из вышеупомянутых неприятностей. Если они не слишком упрямо цепляются за свои ограниченные взгляды, если смиренно принимают все, что происходит с ними во время богопочитания, то Божество, имманентное и трансцендентальное, личностное и сверхличностное, может открыться им во всей Своей полноте. Тем не менее ясно, что нам легче добраться до цели, если путь не преграждает набор ошибочных или неверных убеждений относительно правильной дороги к цели и относительно природы искомого.
Мы можем понять кое-что из того, что лежит за пределами наших ощущений, сравнивая свое восприятие со сходными случаями из нашего опыта. Так, отношения между миром и Богом и между Богом и Божественностью выглядят в некоторой степени аналогичными тем отношениям, которые существуют между телом (с окружающей его средой) и душой, а также между душой и духом. В свете того, что мы знаем о духе (а знаем мы, к сожалению, не слишком много), возможно составить не столь уж безнадежно неверное представление о душе.
Разум воздействует на тело четырьмя способами: подсознательно, посредством крайне затейливого по своим проявлениям физиологического мышления, которое, по мнению Дриша[206], обладает самостоятельным бытием и которое он назвал энтелехией; осознанно, посредством воли; снова подсознательно, посредством воздействия на физический организм эмоциональных состояний (это не имеет ничего общего с воздействием на затрагиваемые органы или процессы); осознанно или подсознательно, посредством определенных «сверхнормальных» проявлений. На материю за пределами тела разум может воздействовать двумя способами: во‐первых, посредством тела; во‐вторых, посредством «сверхнормального» процесса, недавно изученного в лабораторных условиях и получившего обозначение «эффект ПК»[207]. Точно так же разум может устанавливать отношения с другими разумными существами либо косвенно, побуждая тело совершать символические действия (например, говорить или писать), либо «сверхнормально», при помощи непосредственного чтения мыслей, телепатии, экстрасенсорного восприятия.
Давайте теперь подробнее рассмотрим эти отношения. В некоторых областях физиологическое мышление действует по собственной инициативе – скажем, когда оно руководит непрерывными процессами дыхания или усвоения пищи. В других случаях оно действует по приказу осознающего разума – скажем, когда мы хотим совершить какое-либо действие, но не можем заставить наши мышцы, железы, нервы и сосуды выполнить поставленную задачу. На первый взгляд действие подражания очень хорошо показывает экстраординарную природу свершений физиологического мышления. Что конкретно происходит, когда попугай (не будем забывать, что у него птичьи клюв, язык и горло) подражает звукам, произведенным губами, зубами, небом и голосовыми связками человека? Неким совершенно непостижимым образом реагируя на желание осознающего разума имитировать некоторое отложившееся в памяти или только что воспринятое событие, физиологическое мышление приводит в действие немалое число мышц, координирует их работу с таким мастерством, что в результате создается более или менее точная копия оригинала. Трудясь на собственном уровне, осознающий разум – не только попугая, но и безумно талантливого человеческого существа – придет в полное замешательство перед проблемой подобной сложности.
В качестве примера третьего способа воздействия разума на материю можно привести хорошо знакомое явление «нервического несварения желудка». У некоторых лиц симптомы несварения проявляются тогда, когда осознающий разум переполняется такими отрицательными эмоциями, как страх, зависть, гнев или ненависть. Эти эмоции направлены на события во внешней, окружающей среде или на находящихся там людей; однако они почему-то начинают действовать и «в обратном направлении», сказываясь на физиологическом мышлении, что приводит, помимо прочего, к «нервическому несварению желудка». Доказано, что изрядное количество заболеваний, от туберкулеза c гастритом до болезней сердца и даже кариеса, тесно связано с определенными нежелательными состояниями осознающего разума. Любой врач при этом знает, что спокойный и довольный пациент вылечится куда скорее, нежели тот, кто пребывает в возбужденном и подавленном состоянии.
Тем самым мы добрались до таких явлений, как лечение верой и левитация – то есть явлений «сверхнормальных» и странных; нельзя отрицать, что существование этих явлений подтверждается немалым количеством свидетельств, и было бы самонадеянно от них отмахиваться. Мы не знаем точно, как именно вера исцеляет (будь то в Лурде[208] или в кабинете гипнотизера) или как святой Джузеппе из Копертино[209] ухитрялся игнорировать законы земного притяжения. (Тут стоит напомнить, что мы столь же невежественны в вопросе взаимодействия разума и тела в наиболее обычных из повседневных видов деятельности.) У нас нет ни малейшего представления о
Таковы наши наиболее важные и очень скудные знания о способности разума воздействовать на материю. Исходя из скромного знания о самих себе, какой вывод мы можем сделать относительно божественного объекта нашего почти полного невежества?
Прежде всего скажем о творении: если человеческий разум способен воздействовать на материю не только внутри тела, но и за его пределами, то можно предположить, что божественный разум, имманентный мирозданию или трансцендентальный по отношению к нему, в состоянии навязывать формы изначальному хаосу бесформенной материи или, посредством помышления, даже порождать как субстанцию, так и формы.
Едва мироздание сотворено или сформировано божеством, тут же возникает необходимость поддержания его существования. По мнению Декарта, необходимость постоянного пересотворения мира ощущается, когда мы «обращаем внимание на природу времени или длительности вещей; последняя такова, что ее части взаимно друг от друга не зависят и никогда вместе не существуют, а из того, что мы теперь существуем, еще не следует, что мы будем существовать в ближайшее время, если только какая-либо причина, – конечно та, которая нас впервые произвела, – как бы беспрерывно не станет воспроизводить нас, то есть сохранять»[212]. Здесь мы как будто тоже можем отыскать подтверждение того, что на космическом уровне физиологическое мышление, как и в случае с людьми и низшими животными, неусыпно следит за надлежащим поведением тел. Действительно, физиологическое мышление вполне возможно трактовать как особое проявление общего, постоянно вовлеченного в творение Логоса. В китайских представлениях это – Дао, которое воспринимается на уровне живых тел.
Тела человеческих существ подвергаются воздействию и хороших, и дурных состояний разума. По аналогии: существование в средоточии сущего божественных спокойствия и благоволения может считаться причиной того, что все болезни мира, пусть даже хронические, все же не являются смертельными. Если в психической вселенной должно присутствовать нечто другое, нечто превосходящее человеческое сознание, причем одержимое злыми, эгоистическими и беспокойными мыслями, то это может объяснить ряд довольно экстравагантных и невероятно дурных сторон человеческого поведения.
Деяния, к которым побуждает разум, совершаются либо посредством физиологического мышления и действий тела, либо, в крайне редких случаях и в крайне ограниченной степени, с помощью непосредственных сверхнормальных проявлений из разряда относящихся к ПК. А физические ситуации, в создание которых вовлечен Промысел Божий, могут продуцироваться постоянно творящим Разумом, что поддерживает существование вселенной; в этом случае Промысел, как кажется, делает Свое дело вполне естественными средствами (или, в очень редких обстоятельствах, божественный Разум может непосредственно воздействовать извне на мироздание, и тогда плоды деятельности Промысла и дары благодати могут представать как чудеса). Точно так же божественный Разум может общаться с разумами смертных, либо манипулируя человеческим миром и миром вещей тем образом, что будет воспринят конкретным умом как осмысленный, либо же устанавливая прямую связь с человеческим умом тем способом, который будет напоминать передачу мыслей на расстоянии.
По выражению Экхарта, Бог, создавший этот мир и вечно его воспроизводящий, «становится и преходит»[213]. Иными словами, Всевышний отчасти пребывает во времени. Такой «временный» Бог способен обладать природой традиционного иудейского Божества Ветхого Завета – или быть божеством с ограниченными возможностями, наподобие того, о ком рассуждают философствующие теологии нашего столетия[214]; или быть «становящимся» богом, который исходно бездуховен в точке Альфа, но делается все божественнее по мере того, как мириады эонов текут в направлении гипотетической точки Омега. (Никто толком не может сказать, почему движение должно непременно происходить в сторону увеличения и улучшения, а не уменьшения и ухудшения, почему оно должно идти вверх, а не вниз или не скачками, по прямой, а не по кругу. Похоже, нет никаких оснований думать, что исключительно «временный» Бог – который просто становится и не укоренен в вечности, – не должен полагаться на милость времени в той же степени, что и разум индивидуума в отрыве от духа. Бог, который становится чем-то, есть Бог, который «преходит», и «преходящее» в Нем способно возобладать, а в итоге последнее состояние «становящегося» божества может оказаться куда хуже начального состояния.)
Основой многосторонней и как бы стиснутой временем души является простое вневременное знание. Очищая сердца и нищая духом, мы можем отыскать это знание и отождествить себя с ним. В духе мы не только обладаем знанием, объединяющим с божественной Основой, но и сами являемся этим знанием.
По аналогии: Бог во времени помещается в вечности бесформенной Божественности. Именно в Божественности пребывают вещи, живые существа и умы; именно через Бога они становятся чем-то, а целью и задачей того, чем они становятся, является возвращение в вечность Основы.
Подобно святому Августину, Экхарт до некоторой степени пал жертвой собственного литературного таланта.
Эти слова из уст убежденного католика времен Контрреформации могут показаться несколько неожиданными. Но тут нужно учесть, что Олье, который вел жизнь святого и был одним из наиболее влиятельных проповедников семнадцатого столетия, в данном случае рассуждал о состоянии сознания, доступном лишь немногим. Тем же, кто обитает в обыденности, он советовал иные способы познания. Так, одному из кающихся грешников, в качестве противовеса трактатам святого Хуана де ла Круса и других приверженцев сугубо мистической теологии, было предложено изучить откровения святой Гертруды[221] о воплощении и даже о физиологических проявлениях Божества. С точки зрения Олье, как и большинства других духовных наставников, равно католиков и индуистов, поистине нелепо призывать к поклонению Богу-без-формы, ибо большинство людей способно постичь лишь индивидуальные, воплощенные проявления божественной Основы. Это совершенно разумный подход, и мы имеем полное право ему следовать – при условии, конечно, что всегда будем помнить: этот путь грозит душе рядом опасностей и невзгод. Природа этих опасностей будет показана и подвергнется обсуждению в другой главе; пока же достаточно процитировать предупреждение Филона: «Кто мнит, будто Бог обладает всевозможными качествами и не является Единым, вредит не Богу, а самому себе».
Чистое и светлое единство Экхарта, абсолютный не-Бог, в которого надлежит вечно погружаться из бытия, буддизм махаяны называет Чистым Светом. Ниже следует отрывок из напутствия, с которым тибетский священнослужитель обращается к умирающему.
Углубляясь в прошлое, мы находим в одной из наиболее ранних упанишад классическое описание Абсолютного единства как Сверхсущей не-Вещи.
Иными словами, реальность иерархична. Множественный мир нашего повседневного опыта имеет относительную реальность, которая на своем уровне не подлежит сомнению; но эта относительная реальность существует внутри и благодаря абсолютной Реальности, которую из-за полной инаковости ее природы мы даже не в состоянии описать – притом что у нас есть возможность непосредственно ее осознать.
Отрывок ниже взят из сочинения огромной исторической важности, поскольку именно благодаря книгам наподобие трактатов «О мистическом богословии» и «О божественных именах» автора пятого столетия нашей эры, писавшем под именем Дионисия Ареопагита[226], средневековое христианство вошло в соприкосновение с неоплатонизмом, а чуть позднее – с метафизической мыслью Индии. В девятом столетии Иоанн Скот Эриугена[227] перевел эти два трактата на латынь, и с того времени они начали оказывать глубокое и благотворное влияние на философское мышление и религиозную жизнь Запада. Именно на авторитет Ареопагита христианские проповедники Вечной Философии ссылались всякий раз, когда им угрожали (а угрозы сыпались всегда) те, кого интересовали в первую очередь обряды, правила и церковная организация. Поскольку же Ареопагита ошибочно отождествляли с первым афинянином, обращенным святым Павлом, его авторитет был фактически равен апостольскому; следовательно, по католическим правилам игры, от обращения к этой фигуре не могли легкомысленно отмахнуться даже те, для кого эти сочинения вообще ничего не значили. При всей эксцентричности людей, следовавших по пути Дионисия (а эта особенность доводила до белого каления), эту причуду приходилось терпеть. Когда же эти люди получили возможность свободно собирать плоды духа, значительная их часть достигла столь возвышенной святости, что и руководство испанской инквизиции не посмело проклясть древо, на котором те плоды произросли.
В восприятии здравомыслия мир предстает как состоящий из бесконечного количества последовательных, будто бы каузально связанных друг с другом событий, в которых задействовано бессчетное количество отдельных, индивидуальных вещей, жизней и мыслей, образующих в совокупности предположительно упорядоченный космос. Для того, чтобы описать и обсудить эту вселенную здравого смысла, а также для управления оной, человечество изобрело языки.
Когда же, по какой-либо причине, нам хочется воспринимать мир не таким, каким он предстает здравому смыслу, а как континуум, мы обнаруживаем, что наши традиционные синтаксис и словарь совершенно для этого непригодны. Посему математикам пришлось придумать из ничего новую систему символов[229]. Но божественная Основа сущего – не просто континуум; она находится вне времени и отличается по самой своей сути от миров, в которых властны традиционные языки и пригоден язык математики. Поэтому труды по Вечной Философии наполнены парадоксальными, экстравагантными и порой даже богохульными, как может показаться, выражениями. Пока еще никто не изобрел Духовное Исчисление, пользуясь категориями которого мы могли бы связно рассуждать о божественной Основе и земном мире как ее проявлении. Поэтому мы вынуждены проявлять терпение к языковой эксцентричности тех людей, которые считают своим долгом использовать систему символов, привычную для описания определенного порядка опыта, при характеристике другого, совершенно иного порядка.
Значит, когда встает вопрос о целостном изложении Вечной Философии, следует признать наличие смысловой проблемы, которая не поддается полному решению. Все, кто вчитывается в формулировки, должны хорошенько запомнить этот факт. Только тогда мы сможем хотя бы отдаленно понять, о чем идет речь. Задумайтесь, к примеру, над негативными определениями трансцендентальной и имманентной Основы сущего. Из слов того же Экхарта явно напрашивается вывод, что Бог равен ничему. В определенном отношении это верное мнение, поскольку Бог, несомненно, не является чем-то. Как заметил Скот Эриугена, Бог – не что, Бог просто есть. Значит, Основу можно определить как существующую «где-то там», но нельзя определить как нечто, обладающее какими-либо свойствами. То бишь отрывочные знания об Основе – подобно всякому умозрительному знанию – отдалены от нас на шаг или даже на несколько шагов от реальности непосредственного восприятия; кроме того, в силу самой природы нашего языка и типичных образцов нашего мышления эти знания обязаны быть парадоксальными. Непосредственное познание Основы может состояться только посредством единения с нею, а этого единения возможно достичь лишь посредством уничтожения «Я», сосредоточенного на самом себе (это «Я» и есть барьер между «Ты» и «Оно»).
Английские слова латинского происхождения отмечены печатью интеллектуальной, нравственной и эстетической «возвышенности», в отличие от своих англосаксонских аналогов, которые, как правило, воспринимаются более приземленно. Так, слова
Слово
Какова природа этой «презренной сути» самости/личности, которую надлежит страстно заклеймить и полностью истребить во имя приближения к «истинному осознанию и ощущению Бога в чистоте духа»? Полагаю, что короче и уклончивее всех на этот вопрос ответил Юм, который писал: «Истинная идея человеческого ума такова, что его надо рассматривать как систему различных восприятий или же различных предметов (
При свободе воли ничто не мешает отождествлять наше бытие либо исключительно с самостью и ее интересами, якобы независимыми от живущего внутри нас Духа и трансцендентального Божества (в этом случае мы окажемся пассивно проклятыми или активно бесноватыми), либо исключительно же с божественным внутри нас и вовне (в этом случае мы будем святыми); либо же с самостью – одномоментно и в одном контексте – или с духовным «Не-Я» в другой момент времени и в другом контексте (в этом случае мы окажемся обычными гражданами, слишком теоцентричными, чтобы полностью предаться дьяволу, и слишком эгоцентричными, чтобы достичь просветления и полного освобождения). Поскольку человеческое устремление возможно осуществить лишь через объединительное познание Бога и поскольку разумное тело способно на огромное разнообразие ощущений и восприятий, мы вольны отождествлять себя с почти бесконечным количеством возможных объектов, будь то удовольствия от чревоугодия, например невоздержанность или чувственность, деньги, власть или слава, наша семья (владение или фактическое продолжение и проекция нашей самости), наше имущество, наши увлечения и коллекции, наши художественные или научные таланты, наши предпочитаемые области знания, какие-то особо нас волнующие «предметы», наши профессии, политические партии, вероисповедания, наши недомогания и болезни, наши воспоминания об успехах и неудачах, наши страхи и надежды на будущее или, наконец, вечная Реальность, внутри которой и благодаря которой существует все остальное. Мы вольны, конечно, отождествлять себя с несколькими пунктами из перечисленного, как одновременно, так и последовательно. Отсюда и возникает та невероятно запутанная комбинация черт, что составляет сложную личность. Поэтому человек может быть хитрейшим политиком и в то же время страдать косноязычием, может любить деньги, выпивку, свою мать, поэзию Джорджа Мередита[239] и несовершеннолетних девочек, ценить свою страну, игру на скачках и детективные романы – при этом подсознательно опасаясь адского пламени, ненавидя Спинозу и неукоснительно посещая церковь по воскресеньям. Личность с определенной психофизической конституцией от рождения склонна отождествлять себя с соответствующим набором интересов и страстей, а личность, обладающая иным темпераментом, склонна отождествлять себя с совершенно иными интересами. Но не следует поддаваться этим искушениям (при всей их силе, когда склонность от рождения обозначается чрезвычайно четко); люди способны им сопротивляться и сопротивляются на деле, могут отказаться и отказываются отождествлять себя с тем, что видится слишком уж простым, естественным; могут стать и становятся значительно лучше собственного «Я» и сделаться совсем другими. В таком контексте нижеследующая заметка под названием «Как люди ведут себя в кризис», опубликованная в журнале «Харперс мэгэзин», кажется по-настоящему важной. «Молодой психиатр, проводивший медицинские наблюдения в ходе пяти боевых операций Восьмой воздушной армии в Англии, говорит, что в периоды напряженности и опасности люди, как правило, реагируют практически одинаково, хотя в нормальных условиях их реакции принципиально различаются. Сам он участвовал в миссии, в ходе которой самолет Б-17 был сильно поврежден, а члены экипажа получили настолько серьезные ранения, что спасение казалось невозможным. Еще “на земле” он изучил характеры членов экипажа и обнаружил широкое разнообразие человеческих типов. Вот что он рассказал об их поведении в кризисной ситуации.
“Они реагировали на удивление одинаково. В ходе ожесточенной схватки и возникших в ее результате отчаянных обстоятельств они спокойно общались по внутренней связи и действовали очень четко. Хвостовой стрелок, стрелок правого борта и штурман уже в самом начале боя были тяжело ранены, но ни на миг не оторвались от четкого выполнения своих обязанностей. Основные тяготы боя выпали на долю пилота, бортинженера и башенного стрелка; все они действовали мастерски, быстро и без какой-либо суеты. В ходе боя, особенно же после него, принятие решений зависело от пилота, а в некоторых второстепенных подробностях – от второго пилота и бомбардира[240]. Решения принимались быстро, но обдуманно и не подлежали обсуждению, причем оказывались совершенно верными. В мгновение, когда возникло ощущение грядущей катастрофы, был озвучен альтернативный план действий, единственной целью которого было спасение всех членов экипажа. Все делалось спокойно, непринужденно и даже весело, люди были готовы к любому исходу. Никто не поддавался параличу воли, панике или путанице в мыслях, никто не произносил вслух ошибочных суждений, никто не заботился исключительно о себе.
Из поведения членов экипажа в бою никак не следовало, что один из летчиков склонен к резким перепадам настроения, а другой, тихий и застенчивый, обычно предпочитает держаться в сторонке. Все четко мыслили, быстро действовали и внешне соблюдали полное спокойствие.
Такие действия вполне типичны для экипажа, который хорошо знает, что такое страх, и потому может не обращать внимания на его физиологические проявления; который хорошо обучен и потому способен на четкие действия; который полностью доверяет друг другу, как и должно быть в единой команде”».
Мы видим, что в момент кризиса каждый из этих молодых людей отринул свою конкретную личность, которую сам же складывал из элементов, доставшихся ему по наследству и от окружения, в котором вырос; что каждый устоял перед непреодолимым в обычных условиях искушением отождествить себя с настроением мгновения и перед соблазном отождествиться с личными мечтами и так далее; что все эти люди вели себя на удивление одинаково, причем одинаково восхитительно. Поневоле хочется допустить, что кризис и предшествовавшая кризису подготовка как бы извлекли их из отличных друг от друга личностей и подняли всех на один и тот же более высокий уровень.
Порой одного только кризиса, даже без предварительной подготовки, достаточно для того, чтобы человек забыл привычное «Я» и стал на какое-то время совершенно иной личностью. Именно поэтому в тех или иных чреватых катастрофой условиях люди временно становятся героями, мучениками и бескорыстными тружениками, которые творят чудеса ради ближних. Очень часто схожие плоды приносит близость смерти. Например, Сэмюэл Джонсон[241] на протяжении почти всей своей жизни был одним человеком – и стал совершенно другим на короткий срок болезни, которая свела его в могилу. Он был поистине потрясающей составной личностью – подтверждением чему служат добрые шесть поколений читателей Босуэлла[242]: ученый грубиян и обжора, добродушный хулиган, суеверный интеллектуал, убежденный христианин и фетишист, храбрец, отчаянно боявшийся смерти. На смертном же одре он стал простым, спокойным, цельным и сосредоточенным на Боге человеком.
Как ни парадоксально, многим людям проще вести себя бескорыстно именно в периоды кризиса, нежели когда жизнь идет нормальным, привычным чередом. Когда все в порядке, ничто не побуждает нас отвергать драгоценную самость, ничто (за исключением нашей собственной воли к укрощению страстей и познанию Бога) не отвлекает разум от тех отстраненных занятий, с которыми мы решили себя отождествлять; мы вольны плескаться в нашей личности сколько нашей душе будет угодно. О, как же мы плескаемся! Именно поэтому все духовные наставники уделяют столько внимания важности малых дел.
Святым зовется тот, кто понимает, что каждое мгновение человеческой жизни является мгновением кризиса: каждый миг перед нами встает необходимость принять важнейшее решение – выбрать между дорогой, ведущей к смерти и духовной тьме, или той, что ведет к свету и жизни; между сиюминутными интересами и устремлениями вечного порядка; между собственной волей (или волей проекции нашей личности) и Божьей волей. Дабы подготовиться к кризисным житейским ситуациям, святой соответствующим образом обучает разум и тело, в точности как солдаты. Но если задачи военной подготовки простые и узкие, если они заключаются в том, чтобы сделать конкретных людей отважными, хладнокровными и способными на четкое взаимодействие в деле убийства других людей, к которым у них нет никакой личной неприязни, то духовная тренировка направлена на достижение более широких по охвату целей. Основная задача духовной подготовки состоит в том, чтобы обеспечить такое состояние, в котором ничто не будет стоять между человеческим существом и Реальностью, в котором снимутся все устраняющие Бога препятствия, в котором станет возможным постоянно осознавать божественную Основу самих себя и всех других существ. Еще духовная подготовка направлена на то, чтобы дать человеку средства достижения этой цели, а именно – научить принимать все, включая самые тривиальные, обстоятельства повседневной жизни без злобы, жадности, самонадеянности и добровольного невежества, но с неизменной любовью и пониманием. Ввиду того, что задачи духовной тренировки чрезвычайно обширны, ввиду того, что для человека, искренне любящего Бога, каждое мгновение является мгновением кризиса, духовная подготовка несравненно труднее подготовки военной. Вот поэтому вокруг очень много хороших солдат и очень мало святых.
Мы видим, что в критических обстоятельствах солдаты, специально обученные справляться с такого рода затруднениями, забывают о своих врожденных и приобретенных привычках, с которыми в нормальных условиях они отождествляют свое бытие; что они, преодолевая самость, ведут себя совершенно одинаково – целеустремленно и благородно. То же самое можно сказать о святых, но с одной существенной поправкой: цель духовной подготовки состоит в том, чтобы сделать людей «безличными» при любых обстоятельствах, тогда как военная подготовка предусматривает «обезличивание» только в определенных, крайне специфических обстоятельствах – и только по отношению к конкретным группам других человеческих существ. Иначе и быть не может, поскольку все, чем мы являемся, все, чего мы хотим и что делаем, фактически зависит от нашего представления о природе мироздания. Философия, которая рационализирует политику силы, войны и военную подготовку, всегда (какой бы ни была официальная религия политиков и поджигателей войны) оказывается какой-либо нереалистичной доктриной национального, расового или идеологического идолопоклонства, а ее следствием становится, например, рассуждения о
Жизнеописания святых недвусмысленно свидетельствуют о том, что духовная тренировка возвышает человека над личным не только в специфических обстоятельствах военных действий, но в любых условиях и по отношению ко всем созданиям, так что святой «любит своих врагов» или, если он буддист, отрицает само существование врагов как таковых, относится ко всем разумным существам, не только к людям, с одинаковым состраданием и бескорыстием. Те, кто достигает объединяющего познания Бога, отправляются в этот путь с различных исходных точек. Одни из них мужчины, другие женщины; одни рождены для действия, другие для созерцания. Все они отличаются друг от друга темпераментом и физической конституцией, все проводят жизнь в совершенно разных материальных, нравственных и интеллектуальных обстановках. Тем не менее, будучи святыми и по причине того, что они обладают объединяющим знанием, которое делает их «подобными Отцу, Коий пребывает в совершенстве на небесах», все они удивительно схожи между собой. Их действия в равной степени безличны, все они поступают сознательно и ни на мгновение не забывают о том, кто они есть и каково их истинное отношение к мирозданию и его духовной Основе. Даже о средних, ничем не примечательных людях можно сказать, что имя им – легион; что уж тогда говорить об исключительно сложных натурах, отождествляющих себя с разнообразными настроениями, желаниями и точками зрения! Святые, напротив, не ведают двоемыслия и слабодушия, они отличаются цельностью и, несмотря на значительную интеллектуальную одаренность, полной простотой мышления. Множественность «легиона» уступает место целенаправленности, но не той злой целенаправленности, которая присуща жажде денег, власти или славы, даже не той, более благородной, но все же слишком земной, целенаправленности, которая проявляет себя в искусстве, образовании или науке, где успех предстает как самоцель, а той высшей, поднимающейся над человеческим уровнем целенаправленности, что составляет истинное бытие душ, осознанно и неуклонно идущих к главной цели человека – обретению знания о вечной Реальности. В одном из священных текстов палийского канона приводится замечательный рассказ о брахмане[248] Дроне, который однажды узрел сидящего под деревом Благословенного и спросил:
– Почтенный, могли бы вы быть (1) дэвом[249]?
– Я не буду дэвом, брахман.
– Почтенный, могли бы вы быть (2) гандхаббой[250]?
– Я не буду гандхаббой, брахман.
– Почтенный, могли бы вы быть (3) яккхой[251]?
– Я не буду яккхой, брахман.
– Почтенный, могли бы вы быть (4) человеком?
– Я не буду человеком, брахман.
На вопрос брахмана, кем же он тогда является. Благословенный ответил:
«Брахман, я отбросил те пятна [загрязнений ума], из-за которых я мог бы быть дэвом… те пятна [загрязнений ума], из-за которых я мог бы быть гандхаббой… яккхой… человеком… Помни меня, брахман, как Будду»[252].
Здесь стоит попутно отметить, что лишь целеустремленный человек способен по-настоящему чтить единого Бога. Монотеизм как теория вполне устраивает того человека, имя которому – легион. Но при переходе от теории к практике, от умозрительного знания к непосредственному знакомству с единым Богом, истинным монотеистом оказывается тот, кто обладает цельностью души. Знание доступно познающему только благодаря устремлению последнего. Для того, кто полипсихичен[253], мироздание познаваемо лишь через непосредственные ощущения и политеистично. Будда отказывался обсуждать предельную божественную Реальность. Он говорил разве что о нирване – об опыте, который доступен только обезличенным и целеустремленным людям. Тот же опыт другие мыслители именовали «единением с Брахманом», «единением с ал-Хакком», «единением с имманентным и трансцендентальным Божеством». Будда, выступая в этом отношении строгим операционалистом[254], говорил о духовном ощущении, а не о метафизическом понятии, подразумевавшемся богословами других конфессий и сторонниками позднего буддизма (для них это одновременно объект и – поскольку в созерцании познающий, познаваемое и само знание едины – субъект и субстанция опыта).
Среди интеллектуалов и людей культурных агиография в настоящее время далеко не в чести, что, впрочем, нисколько не удивительно. Утонченные, культурные люди отличаются ненасытной потребностью в новизне, разнообразии и развлечениях. А святые, чем бы они ни занимались и сколь поразительными ни были бы их таланты, неизменно озабочены лишь одним – постижением духовной Реальности и тех способов, благодаря которым они и их собратья смогут обрести знание, объединяющее с этой Реальностью. Что касается действий, последние такие же уныло однообразные, как и мысли, ибо во всех обстоятельствах эти люди ведут себя обезличенно, терпеливо и несокрушимо добродетельно. Стоит ли удивляться тому, что биографии таких мужчин и женщин пылятся на полках! На одного хорошо образованного человека, который хоть что-нибудь знает об Уильяме Лоу, найдутся две или три сотни тех, что читал повествование Босуэлла о жизни его старшего современника[256]. Почему? Потому что вплоть до смертного одра Джонсон охотно наслаждался разнообразием собственных личностей, а вот Лоу, несмотря на весь блеск его талантов, был почти до абсурда простым и сосредоточенным на одной цели человеком. Легион предпочитает читать о легионе. Потому-то во всем репертуаре эпических творений, драм и романов едва ли отыщутся образы истинных теоцентричных святых.
Именно в силу растворения в Боге, именно потому, что он не отождествляет свое бытие с врожденными и приобретенными элементами собственной личности, святой способен оказывать целиком непринудительное и потому целиком благотворное воздействие на индивидуумов – и даже на сообщества. Или, если выражаться точнее, он способен на это, поскольку избавился от самости, поскольку теперь божественная Реальность может использовать его в качестве «проводника» благодати и силы. «Уже не я живу, но живет во мне Христос». Справедливое для святого, это условие должно быть по определению истинным для аватары, воплощения Бога. Будучи святым, апостол Павел «не жил», так сказать, и уж подавно «не жил» в этом смысле Христос. Потому рассуждать, как поступают многие нынешние либеральные церковники, о почитании «личности Иисуса» попросту нелепо. Нет никакого сомнения в том, что, удовлетворись Иисус личностным бытием, как все люди на свете, Он никогда не оказал бы такого воздействия, какое мы ощущаем по сей день, и никому бы не пришло на ум видеть в Нем воплощение Бога и отождествлять с Логосом. О Христе стали думать как о Христе именно потому, что Он отринул самость, сделался телесным и духовным «проводником», через которого в мир потекла надличностная, сверхъестественная жизнь.
Души, которые обрели объединяющее познание Бога, почти, цитируя Бене из Кэнфилда, «забыли о себе и обращены к Богу». Однако остатки самости упорно сопротивляются, ибо, пускай в незначительной степени, такие люди по-прежнему отождествляют свое бытие с какими-то врожденными психофизическими причудами, с каким-то приобретенным образом мышления или чувствования, с какими-то условностями, принятыми в их социальной среде. Иисус почти полностью растворился в истинной Божьей воле, но сохранил в Себе, как кажется, некоторые признаки самости. Трудно судить, исходя из доступных нам сведений, до какой степени «Я» в Нем было связано с надличностным, божественным «Не-Я». Быть может, Иисус толковал собственный опыт восприятия божественной Реальности и Свои «полевые» выводы, Свои спонтанные умозаключения в категориях тех восхитительно апокалиптических представлений, что распространялись среди иудеев той поры? Некоторые выдающиеся ученые утверждают, что учение о грядущей неминуемой гибели мира являлась стержнем Христова послания. Другие ученые, не менее видные, говорят, что это послание приписано Христу авторами Евангелий, что Сам Иисус не отождествлял Свой опыт и теологическое мышление с бродившими по той местности ожиданиями. Кто же прав? Как говорится, Бог его знает. В этом случае, как и во многих других, наличные сведения не позволяют дать четкий и недвусмысленный ответ.
Мораль напрашивается сама собой. Количество и качество сохранившихся биографических документов таковы, что мы не в силах установить, какой именно была «остаточная личность» Иисуса. Евангелия крайне мало сообщают нам о «Я» Христа, зато этот недостаток с лихвой восполняется логическими умозаключениями, в виде иносказаний и притч, по поводу духовного «Не-Я», которая проявилась в смертном человеке; потому-то ученики и стали называть Христа Христом и отождествили Его с вечным Логосом.
Биография святого или аватары обладает ценностью ровно в той степени, в какой она проливает свет на средства, с помощью которых в обстоятельствах конкретной человеческой жизни «Я» изгоняется и заменяется божественным «Не-Я». Авторы синоптических Евангелий[259] решили обойтись без подобной биографии, и никакое количество критических статей и откровенных догадок не сможет ее заменить. На протяжении последней сотни лет было потрачено немало усилий на попытки извлечь из сохранившихся документов больше сведений, чем в них на самом деле содержится. Однако при всех сожалениях, которые вызывает отсутствие у «синоптиков» интереса к биографическому жанру, при всех возражениях на поучения апостолов Павла и Иоанна все равно не подлежит сомнению тот факт, что чутье их не подвело. Каждый из них по-своему писал о вечном «Не-Я» Христа, а вовсе не об историческом «Я»; каждый по-своему подчеркивал ту часть земной жизни Иисуса, в которой, благодаря сверхличности Христа, могли принимать участие все люди. (Природа самости такова, что одна личность не может стать частью другой. «Я» может содержать что-то или содержаться в чем-то, либо меньше себя, либо больше. Но «Я» никогда не вместит иное «Я» и не вместится в него.)
Учение о возможности воплощения Бога в человеке известно большинству основных исторических толкований Вечной Философии – индуизму, буддизму махаяны, христианству и суфийскому магометанству, в котором Пророк равнозначен вечному Логосу.
Кришна – воплощение Брахмана, будда Гаутама – воплощение того, что приверженцы махаяны зовут Дхармакаей, Таковостью[262], Разумом, духовной Основой сущего. Христианская доктрина воплощения Божества в человеке отличается от учений Индии и Дальнего Востока тем, что утверждает возможность существования одной-единственной аватары.
Во многом мы действительно зависим в своих делах от собственных помыслов; если мы творим зло, то по сугубо эмпирическим основаниям следует предполагать, что наш образ мышления не соответствует материальной, умственной или духовной реальности. Из-за веры христиан в существование единственной аватары история вероучения изрядно омрачена кровавыми крестовыми походами, религиозными войнами, преследованиями инакомыслящих и пропагандой империализма – куда больше, чем история индуизма и буддизма. Да, на Востоке, как и на Западе, абсурдные доктрины идолопоклонства, провозглашавшие полубожественность природы государства и его правителя, ввергали народы в бесчисленные политические войны; но по причине того, что восточные народы не верили в единичное откровение, прозвучавшее в определенный момент времени, и не верили в полубожественность церковной организации, этим народам удалось избежать массовых убийств во славу религиозных убеждений, в отличие от христианского мира с его пагубной страстью к подобным распрям. Если в этом важном отношении уровень коллективной нравственности Запада был ниже уровня коллективной нравственности Востока, то же самое, если судить по имеющимся сведениям, можно утверждать об индивидуальной святости и индивидуальной нравственности. Если яблоко и вправду падает недалеко от яблони, то отступление христианства от норм Вечной Философии кажется с философской точки зрения не имеющим оправдания.
Логос выбирается из вечности во время с единственной целью – помочь существам, плотскую форму которых он принимает, выбраться из времени в вечность. Появление аватары на сцене истории имеет немаловажное значение именно потому, что своим учением и выступая «проводником» благодати и божественной милости, аватара обозначает средства, с помощью которых человеческие существа могут вырваться из оков истории. Автор четвертого Евангелия[263] утверждает, что Слово стало плотью, но в другом месте добавляет, что плоть «не пользует нимало»[264] – не «пользует» сама по себе, конечно, зато чрезвычайно полезна как средство единения с трансцендентальным и имманентным Духом. В этом контексте любопытно обратиться к развитию буддизма. В своей книге «Буддистский Китай» Р. Ф. Джонстон[265] пишет: «В различной религиозной и мистической образности махаяна выражает универсальные истины, тогда как Хинаяна не может освободиться от господства исторических фактов». По словам выдающегося востоковеда Ананды Кумарасвами[266], «махаянист уверен – как уверен почитатель Кришны, прочитавший вишнуитские священные писания, в том, что Кришна-лила[267] – не история, а процесс, вечно разворачивающийся в человеческом сердце, – что исторические факты лишены всякого религиозного значения» (за исключением тех случаев, добавим мы, когда они указывают на средства или сами являются этими средствами – близкими ли, далекими, политическими, нравственными, духовными, – благодаря которым человек может освободиться от самости и власти времени.)
Мистики Запада приложили определенные усилия к тому, чтобы освободить христианство от достойной сожаления рабской приверженности историческим фактам (или, точнее, от той смеси сохранившихся исторических данных и последующих догадок и домыслов, которая в разные эпохи воспринималась как исторический факт). Из сочинений Экхарта, Таулера, Рейсбрука, Бёме[268], Уильяма Лоу и квакеров можно почерпнуть, если угодно, более духовное и более универсальное христианство, ибо в них говорится не об истории, какой та была или какой та должна была быть с точки зрения последующих поколений, а о «процессе, вечно разворачивающемся в человеческом сердце». К сожалению, влияние мистиков никогда не было настолько сильным, чтобы вызвать на Западе «махаянистскую» революцию. Вопреки мистикам, христианство продолжает оставаться религией, в которой чистая Вечная Философия погребена под более или менее толстым слоем фанатичного преклонения перед событиями и вещами во времени: это не полезные средства, а цель, изначально священная и поистине божественная. Более того, вносимые на протяжении столетий исправления и дописывания самым бесстыдным образом начали толковаться как часть истории, и это обстоятельство дало мощное оружие в руки протестантов и, позднее, рационалистов. Насколько мудрее было бы признать тот неоспоримый факт, что, когда суровость Христа Судии была без необходимости преувеличена, мужчины и женщины ощутили потребность персонифицировать божественное сострадание в новом облике, благодаря чему особое значение обрела фигура Приснодевы – как посредницы между людьми и прежним посредником. Когда же, по прошествии времени, и Богоматерь стала внушать чрезмерное почтение, сострадание отыскало новое воплощение – в фигуре святого Иосифа[269], посредника посредницы посредника. Точно так же буддисты посчитали, что исторический Шакьямуни с его учением о сосредоточенности, разборчивости и полном умерщвлении «Я» как основных способах освобождения слишком суров и слишком интеллектуален. В результате любовь и сострадание, которые Шакьямуни тоже проповедовал, персонифицировались в других буддах – в Амиде и Майтрейе, божественных фигурах, никак не связанных с историей, поскольку их временная жизнь протекала либо в далеком прошлом, либо в далеком будущем. Здесь можно заметить, что огромное количество будд и бодхисаттв в теологии махаяны соизмеримо с обширностью махаянистской космологии. С точки зрения махаяны, время не имеет начала, а бесчисленные вселенные, в каждой из которых обитают всевозможные разумные существа, рождаются, развиваются, загнивают и умирают только для того, чтобы все начать сначала, – и так до тех пор, пока не будет достигнута непостижимо далекая высшая точка развития, в которой все без исключения разумные существа во всех без исключения вселенных сумеют освободиться от времени и перейти в вечное состояние будды. Эта космологическая основа буддизма близка к картине мира, нарисованной современными астрономами, в особенности к тому варианту последней, который представлен в недавно обнародованной теории доктора Вайцзеккера об образовании планет[270]. Если гипотеза Вайцзеккера верна, то возникновение планетной системы – обычный эпизод из жизни любой звезды. В одной только нашей галактике сорок миллиардов звезд, а за нашей галактикой расположено бесконечное множество других галактик. Если – а у нас нет иного выбора, кроме как поверить в это предположение, – управляющие сознанием духовные законы одинаковы для всей планеты и, быть может, для всей поддерживающей жизнь вселенной, то в последней, разумеется, должно найтись достаточно места (при явной и отчаянной потребности мироздания в них) для бесчисленных искупающих воплощений Таковости, блистающими сонмами которых так любят восторгаться махаянисты.
Учение Бернарда Клервоского о «плотской любви к Христу» великолепно подытожено профессором Этьеном Жильсоном[271] в книге «Мистическое богословие святого Бернарда»: «Познание себя уже переросло в социальную плотскую любовь к ближнему, который так схож с нами в своих бедах, а затем оно расширилось до плотской любви к Христу, образцу сострадания, Который ради нашего спасения принял крестные муки. Вот место, которое в мистицизме цистерцианцев заняли размышления о видимой человечности Христа. Перед нами лишь начатки мировоззрения, однако они были совершенно необходимы… Разумеется, любовь к ближнему по самой своей сути духовна, и такая любовь проявляется только в первые мгновения. Она слишком сильно зависит от чувств, и надо учиться благоразумно ее использовать, полагаться на нее только для последующего преодоления. Выражая подобные мысли, Бернард попросту кодифицировал учение, обретенное через опыт; с его слов мы знаем, что до своего «обращения» он был сильно привержен чувственной любви, а позднее стал воспринимать ее как первую ступень своего восхождения. Это не значит, что он забыл о такой любви; нет, он просто добавил к ней другую, важнее первой, ибо рациональное и духовное выше плотского. Тем не менее основание, или начатки, есть одновременно и вершина.
Это чувственное влечение к Христу святой Бернард всегда воображал как любовь относительно низкого порядка – исключительно в силу его чувственной природы, ибо любовь к ближнему по своей сути сугубо духовна. Душе свойственна способность к непосредственному единению – через духовные качества – с Божеством, Которое предстает чистым духом. Более того, земное воплощение Бога следует рассматривать как одно из последствий грехопадения, а потому любовь к Личности Христа неразрывно связана с историей грехопадения, в котором не было никакой нужды и которого вообще не должно было случиться. Далее святой Бернард неоднократно замечает, что эта привязанность в одиночку не выживает, что ее должна поддерживать, как он это называет, «наука». Он ссылается на многочисленные ловушки, в которые может угодить и самый ревностный верующий, если его вера не сочетается с разумным богословием и не управляется последним.
Разве нельзя трактовать бесчисленные и плохо совместимые между собой фантастические теории об искуплении грехов, «привитые» христианскому учению о божественном воплощении, как незаменимые элементы «разумного богословия»? Лично мне трудно представить, чтобы кто-то, изучавший историю богословия в том виде, в каком она изложена, скажем, автором Послания к Евреям, Афанасием и Августином, Ансельмом и Лютером, Кальвином и Гроцием[272], с уверенностью ответил на этот вопрос утвердительно. Впрочем, здесь достаточно обратить внимание всего на одну из самых язвительных насмешек истории. Для евангельского Христа стряпчие были как будто дальше всех от Небесного Царства, поскольку воспринимали Реальность куда хуже прочих групп населения, не считая разве что богачей. Но христианское богословие, особенно богословие западных церквей, являлось плодом разума, пропитанного иудейским и римским легализмом. Слишком во многих случаях непосредственные озарения аватары и теоцентричных святых рационализировались и включались в систему мышления – притом не философами, а краснобаями-стряпчими и склонными к метафизике правоведами. Аббат Джон Чепмен[273] рассуждал о «трудностях примирения (а не просто соединения. –
Иначе говоря, нужно подражать Христу, прежде чем станет возможным отождествиться с Отцом; а чтобы идея подражания земному поведению воплощенного Божества пришла кому-либо на ум, необходимо сущностное тождество или сходство земного духа и Бога, Который есть Дух. Христианские теологи рассуждают о возможности «обожения», но отвергают субстанциальную тождественность духовной Реальности и человеческого духа. В веданте, буддизме махаяны, а также в суфизме считается, что земной дух и Дух Небесный – одна и та же субстанция. Атман – это и есть Брахман. Ты – одно с Тем.
Всякое человеческое существо, следовательно, может стать аватарой – по воле Божьей, а не благодаря одним только собственным усилиям. Человеку нужно указать путь и помочь ему Божьей милостью. Дабы обучить мужчин и женщин, Божество принимает облик обычного человеческого существа, которое жаждет спасения и просветления, как предписано божественной Природой Вещей, – через любовь к ближнему, полное умерщвление «Я» и целеустремленную сосредоточенность сознания. Достигнув просветления, аватара может указать путь к нему другим людям, помочь им стать теми, кем они уже потенциально являются.
Любое индивидуальное существо, от атома вплоть до наиболее сложно организованного живого тела и самого возвышенного из смертных разумов, следует воспринимать, по выражению Рене Генона[286], как точку, в которой луч изначальной Божественности встречается с иной, тварной эманацией творящей энергии того же Божества. Как и положено твари, создание может сильно отличаться от Бога в том смысле, что ему недостает разумности постичь божественную Основу сущего. Но по своей вечной сути любое создание, в котором встречаются сотворенность и изначальная Божественность, есть одна из бесконечного множества точек, где божественная Реальность присутствует вечно и во всей полноте. Поэтому рациональные существа способны прийти к объединяющему познанию божественной Основы, а нерациональные и неодушевленные существа могут открыть существам рациональным полноту Божественного присутствия в своих материальных формах. Прозрение поэтом или художником божественного в природе, осознание верующим святости причастия, символа или образа, – это далеко не субъективное мнение. Такое восприятие, конечно, недоступно каждому без исключения, ведь знание есть функция бытия; но то, что познается, не зависит от настроения и природы знающего. Поэт и художник видят и стараются донести до нас то, что на самом деле присутствует в мире – и ждет, когда оно будет осознанно кем-то, кто обладает соответствующими способностями. Точно так же в священном образе или предмете божественная Основа присутствует во всей полноте. Вера и благочестие готовят разум верующего к восприятию луча Божества в точке его пересечения с конкретным фрагментом материи. Время от времени такой символ, будучи предметом поклонения, становится центром энергетического поля. Желания, эмоции и фантазии поколений, преклонявших и преклоняющих колени перед сотворенной святыней, как бы порождают круговорот психической энергии, и в итоге образ начинает жить вторичной божественной жизнью (более низшего порядка), спроецированной на него верующими, наряду с изначальной божественной жизнью, которая, как и жизнь всех одушевленных и неодушевленных существ, связана с божественной Основой. Религиозный опыт верующих в причастие и поклоняющихся образу может быть сколь угодно подлинным и объективным, но не всегда это обязательно опыт восприятия Бога или Божественного. Нередко возможно (и в большинстве случаев так и есть) получать опыт взаимодействия с энергетическим полем, которое генерируется разумом верующих прошлого и настоящего и которое проецируется на священный предмет, тем самым словно обретая «вторичную объективность»; это поле ожидает нового разума, готового его воспринять. Об истинной пользе такого опыта будет сказано в другой главе, пока же достаточно отметить, что иконоборческое презрение по отношению к тем, кто поклоняется символическим предметам и символам (дескать, это поклонение – совершенно бессмысленная игра с камнями и кусками дерева), представляется необоснованным.
Автор этого сатирического стишка[287] был слишком рьяным протестантом, чтобы вспомнить, что в свинье Бога столько же, сколько и в общепризнанном священном образе. «Подними камень, ты найдешь меня там, – гласит самая известная из оксиринхских логий[288] Иисуса, – разруби дерево, я тоже там»[289]. Те, кто лично и непосредственно постиг истинный смысл этого изречения, равно как и истинный смысл брахманического изречения «Ты – одно с Тем», достигли полного освобождения.
Каково истинное значение этого железного прутка без отверстия? Не буду притворяться, будто мне это известно. В дзене распространено употребление бессмыслиц для развития умственных способностей; эти высказывания выводят за пределы смысла; быть может, значение железного прутка именно в явной нелепости этого предмета и в той растерянности, в какую нас повергает эта бессмыслица.
Эти фразы о неподвижности изначального движителя напоминают изречения Аристотеля. Но между Аристотелем и толковавшими Вечную Философию представителями мировых религий имеется огромная разница: Аристотеля интересовала прежде всего космология, тогда как приверженцев Вечной Философии заботят освобождение и просветление; Аристотель довольствовался самим фактом существования неподвижного движителя, знанием внешним и умозрительным; сторонники же Вечной Философии стремятся непосредственно познать, ощутить, обрести объединяющее знание, благодаря которому они и другие люди смогут стать с этой неподвижностью Недвижным Целым. Это объединяющее знание может охватывать знания «высот» или «полноты», может быть одновременно наивысшим и полным. Следующие махаяне отвергают представление о том, что важно лишь духовное знание с «высот». Отрицание христианством квиетизма будет обсуждаться в главе «Созерцание и действие». Между тем любопытно отметить, что проблема, которая вызвала столь ожесточенные споры среди европейцев семнадцатого столетия, доставляла хлопоты буддистам гораздо ранее. Но если в католической Европе итогом схватки между Молиносом, мадам Гюйон и Фенелоном[303] стало растянувшееся почти на два века осуждение мистицизма, то в Азии две противоборствующие стороны проявляли терпимость друг к другу и согласились разделить области влияния. Сторонники Хинаяны продолжили исследовать высоты духа, а идеалом для приверженцев махаяны стал не архат[304], а бодхисаттва, и они обратились к познанию не только духовных высот, но и полноты духа. Ниже приводится стихотворение дзенского святого восемнадцатого столетия – поэтическое описание состояния тех, кому удалось воплотить идеал дзен.
Прежде чем перейти к обсуждению способов, которыми возможно достичь как высот, так и полноты духовного знания, давайте вкратце обсудим опыт тех, кто удостоился привилегии «узреть Единого во всем сущем», но даже не попытался познать Бога в себе самом. Много любопытных подробностей на эту тему приводится в книге Бакка[310] «Космическое сознание». Нам же достаточно принять во внимание, что «космическое сознание» может проявляться как бы по собственной воле и что по природе своей оно соответствует, как выражаются католические богословы, «благодати». Кто-то вполне может быть осенен благодатью (например, иметь целительский дар или способность предугадывать будущее), но оставаться заклятым грешником, и для спасения благодать не является ни необходимым, ни достаточным условием. В лучшем случае те внезапные прорывы «космического сознания», которые описывает Бакк, представляют собой, по сути, своего рода призыв к дальнейшему приложению усилий ради достижения духовных высот и полноты внешнего знания. В подавляющем большинстве случаев такой призыв отвергается, а благодать превозносится за тот экстатический восторг, который она доставляет: человек ностальгически припоминает миг, когда у него открылся сей дар, и, будучи поэтом, создает красноречивый текст – примерами чему служат, скажем, великолепный отрывок из байроновского «Чайльд-Гарольда»[311], «Тинтернское аббатство»[312] и «Прелюдия» Вордсворта. Тут ни одно человеческое существо не может выносить безоговорочное суждение о других, но на основании биографических свидетельств все же можно, по крайней мере, предполагать, что вряд ли на самих Байрона или Вордсворта описанные ими богоявления оказали значительное воздействие; нет ни малейших доказательств того, что эти богоявления сколько-нибудь заметно сказались на характере обоих поэтов. По свидетельствам де Куинси, Китса и Хейдона[313], Вордсворт до конца своих дней проявлял безудержный эгоизм, а Байрон оставался восхитительно (и трагикомически) байроническим даже после того, как узрел Единого в сущем.
Любопытно, кстати, сравнить в этом отношении Вордсворта с другим великим почитателем природы, не чуждым литературы, – святым Бернардом. «Природа – лучший твой учитель!» – уверяет Вордсворт и продолжает:
Святой Бернард высказывался приблизительно в том же духе: «Все, мне известное о божественных науках и Святом Писании, почерпнул я от лесов и полей. Моими единственными наставниками были тополя и дубы». А в другом своем письме он призывал: «Внемли мужу сведущему – в лесах суждено тебе узнать больше, нежели из книг. Деревья и камни скажут многое в сравнении с тем, что изрекают уста ученого магистра». Посыл в обоих случаях выглядит почти одинаковым, но внутренний смысл того и другого заявлений совершенно разный. В августинской терминологии наслаждаться следует только Богом; твари не предмет для любования, их следует использовать – конечно, с любовью, состраданием и отстраненным восхищением, но и только – как средства обретения знания о том, чем нужно наслаждаться. Вордсворт, как и почти все обладавшие литературным даром поклонники Природы, воспевает именно наслаждение Божьими тварями, а не использование их для достижения духовных целей – использование, которое, как мы увидим далее, требует изрядной самодисциплины. Для Бернарда само собою разумеется, что его корреспонденты ревностно укрепляют эту самодисциплину и, любя Природу, которой внимают как наставнику, воспринимают ее как путь к Богу, а не как объект наслаждения, коим может быть только Бог. Красота цветов и пейзажа не просто восхищает человека, «бродящего, подобно одинокому облаку», по сельской местности, не просто служит приятным воспоминанием для того, кто, попив чаю, возлегает «на досуге или в раздумьях» на кушетку в библиотеке. Реакция на эти красоты должна быть более явной и целенаправленной. Древний буддистский автор говорит: «Братья мои, вот корни древесные и пустое место; так созерцайте же»[315]. Безусловно, мир принадлежит тем, кто этого заслуживает; цитируя Филона, «даже если кто не в состоянии предстать достойным в глазах создателя космоса, он должен попытаться сделать себя достойным самого космоса. Он должен превратиться из человека в природу космоса и стать, если уж на то пошло, малым космосом». Для людей, которые не заслуживают владения миром, либо кто недостоин своего творца (полностью разорвал связь с окружающим и отринул себя), либо достоин космоса (привнес порядок и меру единства в раздираемую противоречиями недисциплинированную человеческую личность; это несколько проще), – мир, с духовной точки зрения, будет крайне опасным местом.
Единство нирваны и сансары проистекает из природы вселенной, однако полностью осознать или непосредственно ощутить этот факт способны лишь те, кто достиг высокого уровня духовного развития. Когда обычные, заурядные, «невозрожденные» люди принимают этот факт на веру и действуют, исходя из него, они, получается, только навлекают на себя невзгоды. Жуткие примеры антиномианизма предупреждают нас о том, что может произойти, когда мужчины и женщины применяют на практике сугубо умозрительную, по-настоящему не осознанную теорию, что все есть Бог, а Бог есть все. Не менее угнетающей, чем проявления антиномианизма, представляется «целиком упорядоченная» жизнь добродетельных граждан, которые из всех сил стараются жить в святости, но на самом деле понятия не имеют, что такое жизнь подлинного святого. Доктор Оман в своей книге «Естественное и сверхъестественное» немало рассуждает о том, что «примириться с мимолетностью – значит узреть вечность», а в недавно опубликованной работе «Наука, религия и будущее» каноник Рэйвен[316] хвалит доктора Омана, которому удалось изложить принципы богословия, не содержащие неразрешимых противоречий между природой и благодатью, наукой и религией, вследствие чего мир ученого и мир богослова кажутся слитыми воедино. Все это вполне согласуется с даосизмом, дзен-буддизмом и такими христианскими поучениями, как
Способы, которыми достигается главная цель человека, будут подробно описаны в главе «Укрощение самости и отчуждение». Текущая же глава посвящена в основном укреплению воли. Но сильная воля должна сочетаться с не менее сильной дисциплиной сознания. Необходимо преобразование, внезапное или постепенное, не только сердца, но также всех чувств и воспринимающего разума. Ниже приводится краткое описание «метанойи», как греки называли полную и радикальную «смену разума».
Наиболее систематизированное изложение этой темы приводится в индуистских и дальневосточных формулировках Вечной Философии. Описывается процесс осознанного разграничения между самостью и «Я», тождественным Брахману, между индивидуальным эго и лоном Будды, или Всемирным Разумом. Итогом этого различения становится более или менее внезапная и полная «смена» сознания, возникновение состояния «не-разума», которое можно охарактеризовать как освобождение от воспринимающей и мыслительной привязанности к эго-принципу. Это состояние «не-разума» существует на тончайшей грани между беззаботностью обычного чувствующего человека и чрезмерно отчаянным усердием фанатика, жаждущего спасения. Чтобы достичь этого состояния, человек должен ступать осторожно, а для его поддержания должен научиться сочетать в себе высочайшую бдительность со спокойствием и самоотрицающей пассивностью, непоколебимую решимость с полным подчинением наставлениям духа. Хуанбо Сиюнь говорил: «Ваше сознание и сознание [Будды-Патриарха] ничем не отличаются – это я называю живым Патриархом… Если [ваше] сознание не отличается [от сознания Будды-Патриарха], то сущность и ее проявление»[323]. Иными словами, мы как отдельные личности не должны пытаться думать сами, должны позволить думать о нас. В «Алмазной сутре»[324] мы тоже читаем: «Нельзя называть бодхисаттвой того, кто прибегает к понятиям “независимая самость”, “существо”, “живая душа”, “отдельная личность”»[325]. Аль-Газали, философ-суфий[326], также подчеркивал важность интеллектуального смирения и уничижения: «Если мысль, изничтожаемая в уме, исходит от того, кто пребывает в «фана» (приблизительно то же, что и дзенский «не-разум». –
Лексикон француза семнадцатого столетия сильно отличается от того, каким пользовался китаец, живший в седьмом веке. Однако оба дают фактически один и тот же совет – покориться воле Божьей, смириться, подчиниться указаниям Святого Духа; слова разные, зато их смысл тот же самый, что и в призыве следовать путем совершенства, отказаться от предубеждений и сложившихся мнений, держать глаза открытыми, чтобы сны наяву пропали, а Истина восторжествовала.
Мир, населенный обычными, заурядными, «невозрожденными» людьми, преимущественно скучен, настолько, что люди вынуждены отвлекаться от осознания этого факта с помощью всевозможных искусственных «увеселений». Изредка он становится на краткий миг радостным, приносит удовольствие, но куда чаще этот мир дарит неприятные ощущения и даже мучения. Те, кто заслуживает этого мира, кто подготовил себя к тому, чтобы видеть Бога как вовне и внутри собственной души, воспринимают мир совершенно иначе.
Учение о том, что Бог присутствует в мире повсеместно, имеет одно важное практическое следствие, а именно: Природа священна, а самоуверенные попытки человека стать ее повелителем греховны и нелепы, ибо нам назначено быть ее благоразумно-покорными сподвижниками. К живым существам, не достигшим человеческого развития, и даже к вещам необходимо относиться с уважением и пониманием; не следует грубо их угнетать ради достижения наших целей.
В этой отчасти юмористической притче под Хаосом понимается Природа в состоянии
Если сравнивать с даосами и дальневосточными буддистами, христиане относятся к Природе на удивление бесчувственно, зачастую снисходительно и откровенно пытаются ее покорить насильственными методами. Отталкиваясь от неудачного выражения из книги Бытия[332], католические моралисты взялись рассматривать животных как неодушевленные предметы, которые человек имеет право эксплуатировать ради собственных целей. Подобно искусству пейзажной живописи, гуманитарное движение в Европе оказалось почти полностью светским делом, тогда как на Дальнем Востоке все до известной степени проникнуто религией.
Греки верили, что за гордыней (
Того, у кого чересчур много власти над своими собратьями или переизбыток богатства, кто лелеет чрезмерно честолюбивые планы или непомерно склонен к насилию, – того ожидает наказание, и мы знаем, что когда-нибудь это наказание однажды непременно его постигнет. Но греки на этом не остановились. В силу того, что Природа для них была отчасти божественным явлением, они считали, что ее следует уважать, и были убеждены, что высокомерное отношение к Природе повлечет за собой кару (тот самый немесис). В «Персах» Эсхил перечисляет причины – предельные, метафизические причины – поражения варваров. Ксеркс был наказан за два прегрешения: за высокомерную империалистическую политику в отношении Афин и за высокомерный империализм по отношению к Природе. Он пытался поработить своих собратьев и вздумал покорить море, построив мост через Геллеспонт.
В наше время мы осознаем опасность первого вида империализма и всецело его осуждаем, но большинство из нас игнорирует существование и даже саму возможность существования второго вида империализма. Правда, автор «Едгина»[334] вовсе не был глупцом, и сейчас, когда мы платим ужасную цену за воспетое нами «покорение Природы», его книга кажется насущнее, чем когда-либо ранее.
В девятнадцатом столетии далеко не только Батлер скептически относился к идее неостановимого прогресса. За поколение до него или чуть раньше Альфред де Виньи писал о новом технологическом чуде того времени – паровом двигателе, и тон этих отзывов значительно отличался от восторженных возгласов его великого современника, Виктора Гюго.
Далее в том же стихотворении читаем:
Оглядываясь на плоды резни и опустошения, мы видим, что Виньи был совершенно прав. Никто из тех веселых путников, о которых с таким восторгом писал Виктор Гюго[337], не имел ни малейшего представления о том, куда их везет первый локомотив, смешной маленький «Пыхтящий Билли»[338]. Вернее, у них вполне ясное представление, вот только оно оказалось совершенно ошибочным. Они-то были уверены, что локомотив на полной скорости мчит их к миру во всем мире и братству всех людей, а газеты, которые эти люди с гордостью почитывали, пока поезд несся в сторону утопии, до которой, чудилось, всего около полувека пути, служили гарантией того, что разум и свобода вскоре восторжествуют повсеместно. Между тем «Пыхтящий Билли» с годами вырос в четырехмоторный бомбардировщик, загруженный мощной взрывчаткой и белым фосфором, а свободная пресса ныне повсюду усиленно его рекламирует или поддерживает группы лоббистов и правительство. Тем не менее, по какой-то необъяснимой причине, путники, уже давно переставшие веселиться, по-прежнему истово веруют в неостановимый прогресс; по сути, они, вопреки всему опыту человечества, веруют в то, что в жизни возможно получить что-то даром. Насколько более разумным и реалистичным представляется мнение греков: каждая победа имеет свою цену, и чрезмерно высокая цена некоторых побед делает обретенные выгоды бессмысленными! Современный человек больше не рассматривает Природу как нечто божественное хоть в каком-то смысле этого слова; он считает себя в полном праве поступать по отношению к ней как надменный завоеватель и тиран. Современный технологический империализм создал огромное количество благ, но немезис уготовил нам оставить не только монетки на счастье, но и зуботычины. Скажем, перевешивает ли удовольствие, которое человек получает от возможности переместиться из Нью-Йорка в Лос-Анджелес за двенадцать часов, те страдания, которые причиняют падающие с неба в пламени бомбы? Не существует способа вычисления общего количества счастья и доброты на свете. Впрочем, не вызывает сомнения тот факт, что выгоды от новейших технологических достижений – или, вспоминая древних греков, плоды схватки человеческой гордыни с Природой – сопровождаются, как правило, соответствующими недостатками, и продвижение вперед на одном направлении чревато отступлением на другом, а за все в этой жизни надо платить. Нам не дано получить точный ответ при вычитании потерь из приобретений, не дано узнать, будет ли результатом этого вычитания истинный Прогресс в области добродетели, счастья, любви к ближнему и разума. Именно потому, что реальность Прогресса не получила строгого определения, люди девятнадцатого и двадцатого столетий были вынуждены воспринимать Прогресс как предмет религиозной веры. Однако для приверженцев Вечной Философии не столь уж важен вопрос о том, неизбежен ли Прогресс или даже реален ли он вообще. Для них значение имеет то обстоятельство, что индивидуумы должны обрести объединяющее познание божественной Основы; что же касается общества, их интересуют не его прогрессивность или не-прогрессивность (при всей условности этой терминологии), а степень, в которой общество помогает или мешает отдельным людям достигать главной цели человечества.
Для любви нам открыто лишь известное, но мы никогда не знаем до конца то, чего не любим. Любовь – это способ познания; когда она в достаточной степени бескорыстна и сильна, это познание становится объединяющим знанием и тем самым приобретает качество непогрешимости. В отсутствие бескорыстной любви (проще говоря, любви к ближнему и милосердия) имеется только предосудительная любовь к самому себе, а ее следствием становится частичное, искаженное знание как о собственном «Я», так и о внешнем для «Я» мире вещей, живых существ, разума и духа. Упиваясь похотью, человек подчиняет себе «основания земли»[341], то есть использует законы Природы и духа ради достижения корыстных целей. В результате он «ничего не ощущает» и утрачивает способность к познанию. Его полное невежество добровольно; если он слепнет, то потому, что сам не желает видеть. Это добровольное невежество неизбежно чревато отрицательными последствиями. За гюбрис идет немезис, и порой возмездие принимает крайне драматический облик – когда добровольный слепец (Макбет, Отелло, Лир) оказывается в ловушке собственного честолюбия, деспотической власти или капризного тщеславия. Иногда возмездие менее заметно: скажем, в случаях, когда власть, богатство и слава сопутствуют человеку до конца его дней, зато непрерывно возрастает и невосприимчивость к благодати, вплоть до совершенной неспособности когда-либо вырваться из душной темницы самости и обособленности. Насколько велико может быть духовное невежество среди тех, кто ставит себе на службу «основания земли», показывает поведение кардинала Ришелье[342] на смертном одре. Священник, отпускавший грехи кардиналу, предложил этому великому человеку подготовиться душой к грядущему испытанию и простить всех своих врагов. «У меня никогда не было врагов, – ответил кардинал со спокойной искренностью невежды; многие годы интриг, накопления богатств и претворения в жизнь честолюбивых планов сделали его невежество таким же абсолютным, какой была его политическая власть. – Враги были у государства». Подобно Наполеону, Ришелье тоже «чувствовал мощь небес», отказывался проявлять любовь к ближнему и милосердие, а потому пребывал в неведении относительно собственной души и всего остального.
Это замечание на первый взгляд кажется несовместимым с мнениями, приведенными выше. Но на самом деле святой Фома просто проводит различие между несколькими формами любви и познания. Лучше любить-познавать Бога, чем просто узнать о Боге без любви, прочитав теологический трактат. С другой стороны, золото не подлежит полному познанию через любовь скряги (вернее, через плотское вожделение), или посредством абстрактной любознательности ученого-исследователя, или же через бескорыстную любовь-познание мастера по металлу или поклонника его творчества, который восторгается красотой изделия, а не его ценностью или возможностью обладания. То же самое относится ко всем сотворенным вещам и разумным живым существам. Плохо любить-познавать их посредством обращенных на себя корыстных побуждений; куда полезнее познавать их с бесстрастностью ученого, но лучше всего дополнить абстрактное бескорыстное знание подлинной бескорыстной любовью-познанием, наделенной качеством эстетического наслаждения (или любви к ближнему, или тем и другим одновременно).
По причуде филологии – по всей видимости, это вовсе не случайность, а очередное, более тонкое выражение глубоко укоренившейся в человеке жажды невежества и духовной тьмы – в современном английском языке слово
Знатоки духовной жизни в длинных текстах, равно как и в коротких афоризмах и притчах, описали природу истинной любви к ближнему и отделили ее от других, более низких форм любви. Давайте по порядку рассмотрим основные характеристики этой формы. Во-первых, любовь к ближнему бескорыстна, не ждет награды и не позволяет себе огорчаться, когда за добро ей воздают злом. Бога следует любить за то, что Он есть, а не за Его дары, и всякую личность или вещь надлежит любить во имя Бога, ибо они суть храмы Святого Духа. Более того, поскольку любовь к ближнему бескорыстна, она просто обязана быть всеобщей.
Вторая отличительная особенность любви к ближнему состоит в том, что она, в отличие от низших форм любви, не является эмоцией. Она начинается как усилие воли и достигает своего пика как чисто духовное озарение, как объединяющая любовь-познание сути.
Природа любви к ближнему, любви-познания Бога, была уловлена Шанкарой, великим святым ведантистом и философом девятого столетия; тридцать второе двустишие его сочинения «Вивека-чудамани» гласит:
Иными словами, высшей формой любви к Богу является непосредственная духовная интуиция, благодаря которой «познающий, познаваемое и знание становятся единым целым». Способы и более ранние стадии обретения духом этой высшей любви-познания Духа описаны Шанкарой в предыдущих двустишиях его философской поэмы; они суть усилия воли, направленные на отказ от самости в мыслях, чувствах и деяниях, на уничтожение желаний и достижение отрешенности, или (если употребить соответствующее христианское определение) «святого бесстрастия»[357]; на воодушевленное восприятие невзгод и отказ от жалости к самому себе и от стремления платить злом за зло; наконец, на неусыпную и целенаправленную бдительность Божества, которое трансцендентально и, будучи таковым, одновременно имманентно каждой душе.
Причина, по которой чувственная любовь даже наивысшего порядка не может воссоединить душу с духовной сутью божественной Основы состоит в том, что, подобно всем порывам сердца, чувственная любовь усиливает ощущение самости, основное препятствие на пути к воссоединению. По словам святого Франциска Сальского, «проклятые вечно пребывают в движении, не ведают ни мгновения отдыха; мы, смертные, продолжая свой земной путь, то движемся, то отдыхаем… Недвижим один Господь». Следовательно, мы обретаем знание и любовь к Богу только тогда, когда пребываем в божественном покое, превосходящем всякое понимание. А к такому покою предстоит идти через обыденный и всем хорошо известный мир – мир между народами и внутри них (ибо войны и насильственные революции склонны почти полностью отгораживать Бога от большинства их участников); мир между индивидуумами и внутри индивидуальных душ (ибо ссоры, страхи, любовь, ненависть и честолюбие отдельного человека не менее губительны для духовной жизни, чем великие потрясения). Мы должны стремиться к миру для себя и для других, дабы подготовиться к принятию того покоя, какой есть плод Святого Духа и условие, по словам апостола Павла[360], обретения познания-любви, объединяющего с Богом.
Духовный прогресс, как мы имели возможность убедиться на нескольких других примерах, всегда движется по спирали и возвращается обратно. Освобождение от эмоционального возбуждения и отвлечений ставит человека на путь любви к ближнему; а любовь к ближнему или объединяющая любовь-познание – это путь к наивысшему божественному покою. То же самое можно сказать о смирении, третьем характерном признаке любви к ближнему. Смирение есть необходимое условие высшей формы любви, каковая дает возможность превратить смирение в полное умаление себя.
Мы видели, что чувства способны выступать побуждениями для любви к ближнему, но сама эта любовь – как любовь и как милосердие – берет начало в воле, конкретно в воле к миру и смирению внутри себя, в воле к терпению и доброте по отношению к своим собратьям, в воле к той бескорыстной любви к Богу, которая «ничего не просит и ни в чем не отказывает». Волю же можно укреплять постоянными упражнениями и закалять стойкостью. Это наглядно явствует из нижеследующей записи, восхитительной в своей босуэлловской живости, беседы между молодым епископом Белле и его обожаемым другом и наставником Франциском Сальским.
Переход от «плотской любви» священного человечества, по выражению святого Бернарда, к духовной любви к Божеству, от эмоциональной любви, которая объединяет лишь двоих любящих во взаимодействии к совершенной любви к ближнему, что воссоединяет человека с духовной субстанцией, – этот переход в религиозной практике проявляется как отказ от медитации, умозрительной и эмоциональной, в пользу глубокого созерцания. Все христианские авторы утверждают, что духовная любовь к Божеству выше плотской любви к человеку, что последняя представляет собой разве что начаток и средство достижения главной цели – обретения объединяющей любви-познания божественной Основы. При этом все те же авторы упорно твердят, что плотская любовь есть обязательное начало и незаменимое средство. Восточные авторы согласились бы, полагаю, с тем, что это верно для многих, но не для всех на свете, ибо существуют и прирожденные созерцатели, способные «совместить исходную точку с целью» и без промедления ступить на путь Йоги Знания. Ниже приводится отрывок из произведения величайшего философа-даоса, написанного именно с точки зрения прирожденного созерцателя.
«Слюна» личной эмоциональной любви лишь отдаленно напоминает воду духовного божественного бытия, уступает ей в качестве и – именно потому, что эта любовь личная и эмоциональная, – даже в количестве. Осушив своим добровольным невежеством, своими неверными действиями и неправедным бытием божественные пруды, человеческие существа могут скрасить ужас своего положения, «смачивая друг друга слюной». Но не может быть ни счастья, ни безопасности во времени, ни освобождения в вечности, пока люди не перестанут думать, что они могут обойтись одной только «слюной», и пока не призовут вернуться божественные воды, отдавшись стихии, каковая, в сущности, составляет их естество. Тот, кто ищет прежде всего Царство Божие, обрящет и все остальное. А тот, кто, подобно нынешним идолопоклонникам прогресса, жаждет прежде всего остального, уповая, что после обуздания ядерной энергии и трех очередных революций наступит Царство Божие, – тот все потеряет. Однако мы продолжаем доверять прогрессу, продолжаем считать личную «слюну» высшей формой духовной влаги и предпочитаем мучительное и невозможное существование на суше любви, радости и покою нашего исконного океана.
Отличительными чертами милосердия и любви к ближнему выступают бескорыстие, спокойствие и смирение. Но там, где бескорыстие, нет ни стремления к личной выгоде, ни страха потерять что-то или быть наказанным; там, где спокойствие, нет ни желания, ни отвращения, только непоколебимая воля подчиняться божественному Дао или Логосу на любом уровне бытия и постоянное осознание божественной Таковости и своих действий по отношению к ней; там, где смирение, нет ни придирчивости, ни восхваления «Я» или его проекций за счет других, которые, как признается, обладают теми же недостатками и слабостями, но которые наделены способностью их превозмогать при обретении знания, объединяющего с Богом и с собой. Из всего этого следует, что любовь к ближнему – корень и основа нравственности; там, где мало любви к ближнему, налицо избыток зла, которого можно было бы избежать. Все сказанное подытоживает знаменитая формулировка святого Августина: «Люби Бога и делай, что хочешь». Среди позднейших уточнений этой августинской темы нужно отметить сочинения Джона Эверарда, одного из тех духовно одаренных мудрецов семнадцатого столетия, к учениям которых остались глухими соперничающие фракции (еще меньше внимания обратили на них клирики эпохи Реставрации и их наследники эпохи неоклассицизма, когда революция и военная диктатура были уже позади). О том, насколько глухими были эти люди, можно судить по описаниям Свифта, восхвалявшего нравственно совершенных гуигнгнмов[366]. Основными предметами рассуждений в стихах и прозе для этих существ служили «дружба и доброжелательство, порядок и благоустройство; иногда – видимые явления природы или преданья старины; пределы и границы добродетели, непогрешимые законы разума»[367]. Их не посещали мысли о Боге или о любви к ближнему, не говоря уже об искуплении и спасении. Из сказанного, кстати, достаточно ясно, как настоятель собора святого Патрика[368] относился к религии, которая давала ему средства к существованию.
Отсюда следует, что там, где налицо подлинная любовь к ближнему, не может быть никакого принуждения.
Но именно потому, что любовь к ближнему не терпит принуждения, она обладает неким авторитетом, некоей ненасильственной силой, с помощью которой защищает себя и помогает своим приверженцам обрести благополучие в мире – далеко не всегда, разумеется, вовсе не неотвратимо или автоматически (ведь некоторые люди, а тем более организации, защищены от божественного воздействия непроницаемой броней), но в поразительно большом количестве случаев эта сила оказывается действенной.
Текущее состояние дел в экономике, общественных и международных отношениях во многом проистекает из организованного «безлюбия». Мы начали с утраты любви к Природе; вместо того, чтобы взаимодействовать с Дао или Логосом на уровне неодушевленных сущностей и тех, кто стоит ниже человека, мы пытаемся подавлять и эксплуатировать, тратим полезные ископаемые, разрушаем почву, уничтожаем леса, сбрасываем отходы в реки и загрязняем ядовитыми испарениями воздух. От отсутствия любви к Природе мы перешли к «безлюбию» в искусстве – настолько полному, что фактически полностью убили все фундаментальные и полезные виды искусства, заменив их всевозможной массовой продукцией, создаваемой при помощи машин[371]. Конечно же, это отсутствие любви к искусству означает также и отсутствие любви к человеческим существам, которые вынуждены выполнять простейшие, лишенные инициативы задачи, навязываемые нашими механическими суррогатами искусства и бесконечной возней с бумагами в связи с массовым производством и массовой дистрибуцией. Рука об руку с двумя последними массовыми явлениями идет массовое финансирование; в совокупности они обеспечивают экспроприацию все возрастающего числа малых земельных владений и средств производства, тем самым ограничивая свободу большинства людей и стимулируя стремление меньшинства к насильственному управлению жизнями ближних. Это «принуждающее меньшинство» составляют частные капиталисты и правительственные чиновники, по отдельности и вместе, в тесном сотрудничестве; вдобавок, разумеется, как бы ни называл себя начальник – «директором компании» или «государственным служащим», – власть, которой он располагает, остается принудительной, следовательно, лишенной любви. Единственное различие между двумя типами олигархических правителей заключается в том, что власть первых зиждется в большей степени на богатстве, чем на положении в общепризнанной иерархии, а вот власть вторых опирается в большей степени именно на служебное положение, а не на богатство. На эту повсеместно схожую основу лишенных любви отношений нагромождаются другие отношения, – в каждом обществе свои, зависящие от местных условий, местных привычек и местного образа мышления. Вот несколько примеров: эксплуатация и презрительное отношение к цветному меньшинству, живущему среди белого большинства, – или цветное большинство, подчиненное белому меньшинству; ненависть к евреям, католикам, масонам или любому другому меньшинству, чьи язык, привычки, облик или религия отличаются от соответствующих черт местного большинства. А венцом всего выступает организованное «безлюбие» между государствами – это отсутствие любви выражается в убежденности, не требующей никаких доказательств, что национальные государства имеют естественное право вести себя подобно ворам и убийцам, вооружаться до зубов и при первой представившейся возможности начинать грабить и убивать. (О том, насколько обоснованы такие суждения о природе наций, хорошо свидетельствует история Центральной Америки. До тех пор, пока отдельные области Центральной Америки с их произвольно прочерченными границами были провинциями испанской колониальной империи, их обитатели жили в мире и согласии друг с другом. Но в начале девятнадцатого столетия отдельные административные единицы испанской империи разорвали связь с метрополией и решили стать национальными государствами по европейскому образцу. Результат: они немедленно затеяли воевать друг с другом. Почему? Потому что суверенное национальное государство по определению является организацией, которая не просто вправе, но обязана принуждать своих граждан к осуществлению грабежей и убийств с преизрядным размахом.)
«Не введи во искушение» – вот каким принципом должны руководствоваться все общественные организации; соблазнов следует опасаться и, по мере возможности, их устранять при помощи соответствующих экономических и политических шагов. Во-первых, распространение и общее признание Вечной Философии в любой форме будет содействовать удержанию мужчин и женщин от искушения поклоняться преходящему, будь то церковь, государство, революция или индивидуализм; все перечисленное по самой своей сути неизбежно противоречит любви к ближнему. Далее вступает децентрализация, широкое распространение мелкой частной собственности на землю и средства производства, ликвидация как государственных, так и корпоративных монополий, разделение экономической и политической власти (на чем не уставал настаивать лорд Актон[372], твердивший, что такова единственная гарантия гражданских свобод по закону). Эти социальные преобразования должны помешать честолюбивым индивидуумам, организациям и правительствам поддаться соблазну установить тиранию; кооперативы же, демократические профессиональные организации и городские собрания должны освободить народные массы от искушения перевести децентрализованный индивидуализм в откровенное буйство. Конечно, ни одна из этих неоспоримо желательных реформ не может быть осуществлена до тех пор, пока суверенные государства будут считать своим естественным состоянием подготовку к войне друг с другом. Современную войну могут вести только страны со сверхразвитой промышленностью; страны, где экономическая мощь находится в руках государства или нескольких монополистических корпораций, которые легко облагать налогом или, при необходимости, временно национализировать; страны, в которых трудящиеся, не обладающие частной собственностью и лишенные корней, могут быть легко перемещены с места на место и «построены» производственной дисциплиной. Любое децентрализованное общество свободных, не подвергающихся принуждению мелких частных собственников, общество со сбалансированной экономикой в воинственном мире вроде нашего станет жертвой любого другого общества, где производство высоко механизированное и централизованное, где народ не имеет частной собственности и потому легко поддается принуждению, – то есть общества, в экономике которого имеется явный перекос. Вот почему индустриально слаборазвитые страны наподобие Мексики или Китая хотят одного – стать Германией, Англией или Соединенными Штатами Америки. До тех пор, пока будет существовать организованное «безлюбие», зримым проявлением которого выступают войны и подготовка к ним, не может быть и речи об уменьшении «безлюбия» в экономических и политических отношениях – как в границах отдельных стран, так и всего мира. Войны и подготовка к ним постоянно искушают сделать нынешнее дурное, забывшее о Боге общество еще более скверным, а технологии между тем становятся все более эффективными.
«Наше царствие уходит» – это обязательное и неизбежное следствие того, что «да приидет царствие Твое»[374]. Ведь чем больше «Я», тем меньше Бога. Вечная божественная полнота жизни уготована лишь тем, кто осознанно расстался с раздираемой противоречиями жизнью страстей, корысти, эгоцентрического мышления и чувств, желаний и действий. Укрощение страстей, осознанное умерщвление «Я» с бескомпромиссной твердостью пропагандируется в канонических текстах христианства, индуизма, буддизма, прочих больших и малых религий, а также в поучениях теоцентричных святых и духовных реформаторов, которые сами проживали и разъясняли для других принципы Вечной Философии. Впрочем, подобное «изничтожение себя» вовсе не является – по крайней мере, для людей сведущих – концом пути. Это всего-навсего инструмент, незаменимое средство достижения цели. По словам того, чьи размышления уже не раз цитировались на этих страницах, всем нам необходимо «постичь истинную природу и ценность самоотречения и укрощения страстей».
Тот факт, что укротившим свои страсти людям в некотором отношении приходится хуже тех, кто своим страстям потворствует, подтверждается множеством примеров из истории, художественной литературы и дескриптивной психологии[376]. Скажем, пуританин вполне мог блюсти все основные добродетели (благоразумие, стойкость, умеренность и целомудрие), оставаясь при этом очень плохим человеком; слишком часто такие добродетели сопровождаются – по сути, они причинно связаны – грехами наподобие гордыни, зависти, гневливости, неприязни, доходящей порой до откровенной жестокости. Ошибочно принимая средства за цель, пуританин воображал себя святым на основании своей способности к стоическому воздержанию. Но стоическое воздержание есть попросту превознесение более почтенной, если угодно, стороны «Я» за счет менее почтенных сторон. Святость же, напротив, представляет собой полное отрицание индивидуального «Я» со всеми его достойными и недостойными сторонами, вкупе с подчинением индивидуальной воли Богу. Чем больше человек привязан к таким понятиям, как «Я», «мое» и т. д., тем меньше его стремление к объединяющему познанию божественной Основы. Укрощение страстей должно воплощаться в отрешенности или (цитируя Франциска Сальского) в «святом бесстрастии», иначе оно просто перенаправит индивидуальную волю в другое русло, не только не ослабив его ток, но даже увеличив. Как всегда и бывает, лучшие люди в развращенности становятся наихудшими. Различие между укротившим свои страсти, но по-прежнему горделивым и сосредоточенным на себе стоиком, с одной стороны, и отчаянным гедонистом, с другой стороны, заключается в следующем: гедонист, человек слабохарактерный, ленивый и в душе стыдящийся себя, не имеет ни сил, ни побуждения причинять вред кому-либо или чему-либо, не считая собственных тела, разума и духа; тогда как стоик, обладая всеми второстепенными достоинствами и взирая свысока на тех, кто на него не похож, морально готов и вполне способен причинять вред – с немалым размахом и без всяких угрызений совести. Полагаю, это очевидно, однако на современном религиозном жаргоне словом «аморальный» характеризуют почти исключительно человека, невоздержанного в плотских удовольствиях. Люди же добропорядочные, но алчные, честолюбивые, жестокие, скрывающие жажду власти за соответствующей идеалистической маской, не только не подвергаются осуждению, но признаются образцами добродетели. Представители организованных церквей начинают творить нимбы над головами тех, кто старательно раздувает пламя войн и революций, а во всеуслышание причитают по поводу того, что наш мир пребывает, увы, в столь плачевном состоянии.
Вопреки распространенному будто бы мнению, укрощение страстей нисколько не сводится к суровому физическому образу жизни. Да, возможно, что определенные лица при определенных обстоятельствах способны достичь главной цели человечества при помощи суровых физических самоограничений. Однако в большинстве случаев аскетизм такого рода ведет, кажется, не к освобождению, а к чему-то совершенно иному, а именно к обретению «психических» способностей. Умение добиваться ответа от небес на мольбы, целительский дар, способность заглядывать в будущее или в разум другого человека, – вот качества, которые, похоже, зачастую имеют некую причинную связь с постами, бдениями и самоистязаниями. Многие среди великих теоцентричных святых и духовных учителей признавали существование сверхъестественных способностей, но только для того, как правило, чтобы высказать сожаление по этому поводу. Они говорили, что думать, будто эти «сиддхи»[377], как называют их индусы, имеют нечто общее с освобождением, – опасная иллюзия. Подобное либо никак не связано с достижением главной цели в жизни, либо (если ему уделяют чересчур много внимания) становится препятствием на пути духовного развития. Имеются и другие отрицательные проявления физического аскетизма. В своих крайних формах он чреват угрозой для здоровья, – а человеку с ослабленным здоровьем очень трудно постоянно совершать необходимые духовные усилия. Поскольку же физический аскетизм подразумевает трудности и муки, привлекая при этом сторонние взгляды, он очень часто искушает людей тщеславных, стремящихся к установлению всякого рода рекордов. «Со всеми своими внешними упражнениями, каковые из собственного своего основания обращаешь ты на себя самого, ты остаешься не отреченным от себя самого при восприятии внешних превратностей»[378]. Так пишет Генрих Сузо, делясь собственным опытом, который привел его, подобно Будде Гаутаме многими столетиями ранее, к отказу от умерщвления плоти. А святая Тереза замечает, что налагать на себя великую епитимью гораздо проще, чем терпеливо, с любовью и смирением нести обычные тяготы повседневной семейной жизни (впрочем, сама она, вплоть до последнего дня, предавалась самым жестоким самоистязаниям; нам не дано знать, действительно ли эти страдания помогли ей в обретении объединяющего познания с Богом – или она их ценила и практиковала ради тех психических способностей, которые муки помогали развивать).
Любой, кто желает поступать таким образом, может сполна предаться укрощению страстей в условиях обычной повседневной жизни – даже не прибегая к суровым телесным самоограничениям. Вот правила, составленные для дамы Гертруды Мор автором «Священной мудрости».
Подводя итог, можно сказать так: наилучшим укрощением страстей будет то, которое приводит к уничтожению собственной воли, корысти, обращенных на себя мышления, желания и воображения. Крайние формы физического аскетизма вряд ли обеспечат такой результат. А вот смиренное восприятие происходящего в ходе нашей повседневной жизни (за исключением, разумеется, наших грехов) принесет, скорее всего, нужные плоды. Если предпринимаются некие специфические упражнения в самоотречении, то они должны быть неброскими, безопасными для здоровья и лишенными духа состязательности. Так, если говорить о пропитании, большинство людей посчитает истинным укрощением страстей отказ от продуктов, которые эксперты по питанию объявили вредными. А что касается отношений между людьми, то самоотречение должно принимать форму не показушного смирения, а сдержанности в речах и поступках, форму избегания недоброжелательных или легкомысленных слов (на практике это означает отказ от пятидесяти процентов обычных разговоров), умения вести себя спокойно, но бодро, когда внешние обстоятельства или состояние здоровья могут вызывать тревогу, угрюмость или излишнее возбуждение.
Рабия, святая суфизма, говорит, мыслит и чувствует категориями благочестивого теизма; буддийский богослов – категориями безликого нравственного Закона; китайский же философ, с характерным для него юмором, опирается на категории политики. При этом все трое настаивают на необходимости отказа от корысти – не менее строго, чем Христос в Своем обращении к фарисеям, которых Он корил за себялюбивую набожность; а Кришна в «Бхагавад-гите» велел Арджуне выполнять заповеданный небом долг, не ожидая награды и не опасаясь наказания.
Святого Игнатия Лойолу однажды спросили, как бы он себя повел, вздумай папа римский преследовать Общество Иисуса. Лойола ответил: «Я бы четверть часа молился, а потом бы попросту все забыл».
Пожалуй, это самая труднодостижимая форма укрощения страстей – прийти к «святому бесстрастию» в восприятии временных успехов или неудач в том деле, которому человек отдает все свои силы. Если дело закончилось успехом, это хорошо; если случилось поражение – это тоже хорошо, пусть ограниченному и закрепощенному временем уму такое отношение видится совершенно непостижимым.
Вычеркнем заботу о каждом дне и о каждом месте; для всего довольно своей заботы[388]. Суетное отношение к событиям, на которые мы не в состоянии повлиять (либо они еще не произошли, либо происходят недостижимо далеко от нас), представляет собой заражение ожидаемым или удаленным от нас злом, которое становится предметом беспокойства. Слушать четыре-пять раз в день новости по радио и комментарии к ним, читать ежедневные газеты, а также все еженедельные и ежемесячные журналы, – ныне это признается «разумным интересом к политике». Святой Хуан де ла Крус рассуждал бы, думаю, о потворстве праздному любопытству и взращивании суеты ради нее самой.
Поступательное развитие укрощения страстей, как и развитие в большинстве других областей жизни, сродни скольжению по лезвию ножа. С одной стороны высится Сцилла эгоцентрического аскетизма, а с другой разевает пасть Харибда блаженного квиетизма. «Святое бесстрастие», за которое ратуют приверженцы Вечной Философии, не является ни стоицизмом, ни обычной пассивностью. Оно представляет собой, скорее, активное отречение. Отказ от собственной воли не означает бессрочный отпуск для воления; он подразумевает, что божественная воля может использовать укрощенные разум и тело в качестве орудий добра. Или можно повторить за Кабиром, что «Ганга и Джамуна находятся в сердце [человека], cахаджшунья служит им гхатом[390]. Именно в том месте [душа] Кабира построил себе обитель, [а] мудрецы ищут [туда] дорогу». До тех пор, пока не расстанемся с отдельными привязанностями, мы не сможем возлюбить Бога всем сердцем и разумом, не сможем испытывать вселенскую любовь ко всем Божьим созданиям во имя Всевышнего. Потому-то Евангелия столь настоятельно призывают порвать исключительно семейные связи. Если Сыну Человеческому негде преклонить голову, если Татхагата и бодхисаттвы «осознали мыслями суть действительности, нигде не пребывая», то так случилось потому, что разум не может заключить в темницу предубеждений и антипатий истинно Божественную любовь, которая, подобно солнцу, одинаково светит праведникам и грешникам.
Отказываясь от эгоцентрической жизни, мы сохраняем дотоле скрытую и непроявленную жизнь, которая в духовной части нашего бытия объединяет нас с божественной Основой. Эта новообретенная жизнь «более изобильна», чем другая, и стоит на иной, более высокой ступени. Обретение этой жизни – освобождение, уход в вечность, уход в блаженство. Так и должно быть, ибо для Брахмана, который един с Атманом, сущее не только Бытие и Знание, но и Блаженство, а окончательным плодом Духа после Любви и Покоя является Радость. Укрощение страстей доставляет мучения, однако эти муки выступают одним из предварительных условий обретения благодати. Это духовное ощущение иногда неправильно понимается из-за языка, которым оно описывается. Так, когда Христос говорит о том, что в Царствие Небесное смогут войти лишь те, кто подобен малым детям, легко забыть (настолько трогательны образы, возникающие в сознании благодаря этой простой фразе), что взрослый человек способен уподобиться ребенку, только пройдя чрезвычайно суровый и утомительный курс самоотречения. На практике повеление стать подобным малому ребенку равносильно повелению расстаться с жизнью. В прекрасном отрывке, процитированном в главе «Бог в мире», Траэрн ясно дает понять, что невозможно познать сотворенную Природу во всей ее изначально священной красоте, если не отринуть прежде грязные уловки взрослого человечества. При взгляде на мироздание сквозь очки корысти со стеклами цвета навоза вселенная покажется громадной навозной кучей; если же такие очки носить достаточно долго, пока они не прирастут к глазам, то процесс «очищения врат восприятия» может – по крайней мере, на первых стадиях духовной жизни – оказаться достаточно болезненным, как хирургическая операция. Правда, впоследствии даже «изничтожение себя» может преисполниться радости Духа. В этой связи уместно будет привести отрывок из трактата четырнадцатого столетия «Ступени Совершенства»[394].
Точка зрения, столь пылко выраженная Экхартом, нередко подчеркивалась и подчеркивается моралистами и психологами духовной жизни. Лишь избавившись от пристрастия к понятиям «Я», «мое» и пр., мы истинно овладеем тем миром, в котором живем. Все принадлежит нам, при условии, что нигде нет нашей собственности. Вдобавок все принадлежит нам и всем остальным.
Не следует ожидать установления полного коммунизма в реальности – разве что в умозрении, при наличии определенных плодов духа и, до некоторой степени, разума, причем лишь тогда, когда мужчины и женщины смогут обладать этими плодами без привязанностей и в самоотречении. Тут следует заметить, что некоторая степень укрощения страстей является обязательной предпосылкой даже для обычной творческой работы интеллекта и эстетического вкуса, а также для наслаждения результатами этой работы. Человек, выбирающий себе профессию художника, философа или ученого, нередко обрекает себя на жизнь бедную, на неоплачиваемый тяжкий труд. Но это отнюдь не единственное испытание, которому приходится себя подвергать. Когда художник взирает на мир, ему предстоит отказаться от обычной человеческой склонности рассматривать все вокруг с корыстной, утилитарной точки зрения. Философ-критик тоже должен обуздать свой здравый смысл, а исследователю нужно стойко сопротивляться искушению мыслить привычно и упрощенно, научиться покорно следовать за таинственным Фактом. То, что истинно для творцов, истинно и для потребителей плодов эстетического и интеллектуального труда. Своеобычность подобного рода укрощения страстей неоднократно находила подтверждение в истории. Например, можно вспомнить об укротившем свой разум Сократе и о чаше с ядом, которую в благодарность за это ему поднесли «неукрощенные» сограждане. Еще можно вспомнить о тех героических усилиях, которые приложили Галилей и его современники, дабы разрушить аристотелевы шаблоны мышления; о не менее героических усилиях, которые в наше время требуются от любого ученого, убежденного, что во вселенной есть многое помимо того, что удалось обнаружить посредством освященных временем предписаний Декарта. Такое укрощение страстей вознаграждается обретением состояния сознания, соответствующего на низшем уровне духовной красоте. Художнику – а философ и ученый тоже являются художниками – знакомо блаженство эстетического созерцания, открытия и отстраненного обладания.
Плоды работы интеллекта, эмоций и воображения суть истинные плоды, однако это не окончательное благо, и мы, воспринимая их как самоцель, впадаем в идолопоклонничество. Укрощения воли, желаний и деятельности недостаточно, должно также иметь место укрощение познания, мышления, чувств и фантазии.
Само слово «культура» пришло в английский язык из немецкого, где оно пишется через К (
В словаре Траэрна слово «счастье» было синонимично «божественной красоте», каковая соответствовала освобождению, а последнее, в свою очередь, было тождественно объединяющему познанию Бога в горних высях нашей души и во всей полноте внешнего мира.
Ниже приводится описание интеллектуального укрощения страстей, удела тех, кого заботит прежде всего познание Божественного на внутренних высотах души.
Между нравственным поступком и духовным знанием существует прочная взаимовыгодная связь. Бескорыстное поведение открывает доступ к знанию, а приобретение знаний позволяет в дальнейшем совершать иные, еще более бескорыстные поступки, которые, в свою очередь, усиливают способности индивидуума к познанию. Если все идет хорошо, если налицо неоспоримые покорность и послушание, то это может продолжаться бесконечно. Итог всему подводят несколько строк из «Майтри-упанишады». Человек совершает праведный поступок (что, конечно, подразумевает истинную сосредоточенность и медитацию), а в результате ловит проблеск самости, лежащей в основе его индивидуальности: «Увидев благодаря самому себе Атмана, он становится лишенным собственного существа. Лишившись собственного существа, он мыслим как неизмеримый, лишенный источника. Это знак освобождения, высшее таинство[401], иными словами, он входит в состояние отрешения от привязанностей или святого бесстрастия, обретая при этом абсолютность (или, как говорил Альберт Великий, «становится неизменным» и вступает в «ту подлинную жизнь, каковая есть Сам Бог»).
Когда укрощение страстей достигает совершенства, его наиболее характерной чертой оказывается простота.
А вот более пространные рассуждения на ту же тему от одного из величайших мастеров психологического анализа.
Какие восхитительно тонкие и точные замечания! Образчиком – дерзновенным в силу своей необоснованности – тщеславия, свойственного двадцатому столетию, выступает утверждение, что до Фрейда никто ровным счетом ничего не знал о психологии. Истина же заключается в том, что большинство современных психологов понимает человека куда хуже, чем самые способные из их предшественников. Фенелон и Ларошфуко[404] прекрасно знали о поверхностной рационализации мотивов, таящихся в глубинах подсознания, и отлично осознавали тот факт, что за вежливой маской личности нередко прячутся похоть и жажда власти. Макиавелли задолго до Парето проводил различение между «осадком» и «производными»[405] – между подлинными корыстными мотивами политических действий и красивыми теориями, принципами и идеалами, с помощью которых эти поступки оправдываются и объясняются доверчивой публике. Паскаль, подобно Будде и святому Августину, предельно низко и реалистично оценивал добродетели и рациональность человека. Но всем этим людям, даже Ларошфуко и Макиавелли, было известно нечто такое, что психологи двадцатого столетия решили игнорировать: они ведали о тройственной природе человека, объединяющей дух, разум и тело; ведали, что мы живем на границе двух миров – временного и вечного, физического (витального) и божественного; ведали, что человек, сам по себе ничтожный, есть, как писал кардинал Берюль, «ничто, Богом окруженное, в Боге нуждающееся, способное обрести Бога и преисполниться Им, если того пожелает».
Христианская простота, о которой пишут Гру и Фенелон, тождественна той добродетели, вызывавшей восхищение у Лао-цзы и его последователей. По мнению этих китайских мудрецов, все личные грехи и все пороки общества объясняются тем фактом, что люди отделили себя от божественного источника и живут в соответствии с собственной волей и представлениями, не сообразуясь с Дао (Великим Путем, Логосом, Природой Вещей), который проявляется на каждом плане бытия, от физического – и далее, через животный и умственный – до духовного. Просветление случается, когда мы отказываемся от своеволия и покорно следуем Дао, как во внешнем мире, так и внутри наших тела, разума и духа. Иногда философы-даосы словно верят в «благородного дикаря» Руссо[406], но, будучи китайцами и потому заботясь больше о конкретных, практических делах, а не об умозрительных спекуляциях, тяготеют к рассуждениям о способах, какими правители могут снизить уровень сложность цивилизации и уберечь своих подданных от разлагающего воздействия мыслей, чувств и поступков, порожденных человеком и, следовательно, уводящих от Дао. Но правители, на которых возлагается опека народных масс, сами должны быть мудрецами; чтобы стать мудрецом, человек должен избавиться от всех условностей, сковывающих «невозрожденного» взрослого, и снова стать ребенком. Истинно жив только тот, кто податлив и покорен; всех победит и переживет то, что ко всему приспосабливается, что ищет самое незаметное место – не твердую скалу, а воду, размывающую склоны извечных холмов. Простота и непосредственность идеального мудреца суть плоды укрощения страстей – укрощения воли и, посредством сосредоточенности и медитации, укрощения разума. Лишь крайне дисциплинированный художник способен воспроизвести на более высоком уровне рисунок ребенка, впервые взявшего в руки кисть. Нет ничего сложнее простоты.
В этом отношении укрощение страстей может трактоваться как процесс познания, в ходе которого мы учимся наконец-то реагировать на события естественно – в соответствии с Дао, Таковостью, Божьей волей. Те, кто принудил себя покориться божественной Природе Вещей; те, кто откликается на обстоятельства не с упоением или отвращением, а с любовью, которая позволяет непосредственно делать то, что нравится; те, кто имеет все основания утверждать: «Не я, но Бог во мне», – такие мужчины и женщины сравниваются приверженцами Вечной Философии с детьми, дураками, простаками и даже, как в нижеследующем отрывке, с пьяницами.
Долгим путем послушания и тяжкого труда – никак иначе – художник может прийти к невынужденной непосредственности и подлинному мастерству. Зная, что он никогда не сможет ничего создать сам по себе (так сказать, с использованием верхних слоев своего индивидуального сознания), он покорно подчиняется воздействию «вдохновения»; сознавая же, что материал, с которым он работает, обладает собственной природой, которую нельзя игнорировать или насиловать, он превращается в терпеливого служку и тем самым достигает полной свободы выражения. Но жизнь – тоже искусство, и человек, желающий стать подлинным мастером, должен следовать тем же процедурам, посредством которых живописец, скульптор или любой другой художник приходит к совершенству в избранной области.
В первых семи шагах Восьмеричного Пути Будда излагает те обязательные условия, которые должны соблюдаться любым человеком, желающим достичь истинного созерцания (восьмой, последний, шаг). Выполнение этих условий предусматривает пытливое и всеобъемлющее укрощение страстей – укрощением воли и интеллекта, желаний и чувств, мышления, речи, деятельности и наконец добычи средств к существованию. Определенные профессии в большей или меньшей степени несовместимы с достижением главной цели человечества, а определенные способы получения средств к существованию причиняют такой физический и, прежде всего, нравственный, интеллектуальный и духовный урон, что, даже допуская для них воздействие лишенного привязанностей духа (хотя это в принципе невозможно), их все равно должен сторониться любой человек, искренне преданный задаче освобождения – не только себя, но и других. Приверженцы Вечной Философии не довольствуются отказом от и осуждением преступных занятий вроде содержания публичных домов, фальшивомонетничества, вымогательства и тому подобного; они также сторонятся (и советуют поступать так другим) многих способов обеспечения средств к существованию, признаваемых подавляющим большинством людей вполне законными. Например, во многих буддистских общинах производство оружия, спиртных напитков и массовый забой скота (в отличие от современных христианских государств) не вознаграждались богатством, титулами и политическим влиянием; эти виды деятельности вызывали осуждение, поскольку считалось, что люди, которые ими занимаются, затрудняют себе и другим членам своих общин путь к просветлению и освобождению. В средневековой Европе христианам запрещалось зарабатывать себе на жизнь ростовщичеством и спекулятивной торговлей. Тоуни[407] и другие исследователи доказали, что лишь после Реформации ростовщичество, махинации и азартные игры с ценными бумагами и товарами превратились в уважаемые виды деятельности и удостоились церковного одобрения.
Для квакеров солдатское ремесло было и остается неправедным образом жизни – ибо война, с их точки зрения, дело антихристианское, не столько из-за того, что она причиняет страдания, сколько потому, что она сеет ненависть, вознаграждает обман и жестокость, заражает целые народы страхом, гневом, гордыней и презрением к милосердию. Все эти страсти препятствуют Внутреннему Свету, значит, порождающие их войны, каковы бы ни были непосредственные политические результаты конфликтов, должны считаться крестовыми походами, ведущими мир к полной духовной тьме.
Опыт человечества свидетельствует об опасности составления подробного списка не подлежащих обсуждению наставлений о праведной жизни; опасность в том, что большинство людей не видит причин к чрезмерной праведности и потому реагирует на попытку навязать слишком суровый кодекс поведения лицемерием или открытым неповиновением. Скажем, христианская традиция проводит различение между предписаниями, обязательными к исполнению для всех и каждого, и советами по достижению совершенства, обязательными лишь для тех, кто чувствует себя способным на полный уход из мирской жизни. Предписания включают в себя обычный кодекс нравственного поведения и две заповеди – возлюбить Бога всем сердцем и умом и возлюбить ближнего своего, как себя самого. Некоторые люди, всерьез пытаясь соблюсти последнюю (и основную) заповедь, вдруг понимают, что не могут искренне этого делать, не следуя советам по достижению совершенства и не разрывая все связи с миром. Тем не менее мужчинам и женщинам вовсе не обязательно давать обет безбрачия, продавать все имущество и раздавать деньги неимущим для достижения этого «совершенства», которое представляет собой переход к объединяющему познанию Бога. Фактическая бедность (отсутствие денег) далеко не всегда равнозначна бедности эмоциональной (равнодушию к деньгам). Человек может быть бедным и отчаянно стремиться к тому, что покупается за деньги, может быть полон желаний, зависти и горькой жалости к самому себе. А другой может иметь много денег, но не испытывать к ним ни малейшей привязанности, пренебрегать всеми вещами, властью и привилегиями, приобретаемыми за деньги. «Евангельская бедность» – сочетание фактической бедности с бедностью эмоциональной; но люди, которых не назовешь фактически бедными, вполне способны на нищету духа. Отсюда можно сделать вывод, что праведная жизнь не укладывается в рамки общепринятого кодекса нравственного поведения и является сугубо личным делом. Встающие перед каждым проблемы и соответствующий способ их разрешения зависят от уровня знаний, нравственности и духовности каждой конкретной личности. Именно поэтому нет и не может быть универсальных законов праведного поведения, а есть только изложенные в самом общем виде правила. Лао-цзы говорил:
«Три сокровища я бережно храню в себе:
Первое – любовь,
Второе – бережливость,
Третье – нежелание быть первым в мире».
А когда «некто из народа» просит Иисуса разрешить спор о наследстве между ним и его братом, Иисус отказывается (поскольку ему не известны обстоятельства дела) быть судьей и просто осуждает любостяжание[408].
Среди всех социальных, нравственных и духовных проблем острее всего стоит, постоянно ощущается и труднее всего поддается разрешению проблема власти. Жажда власти – не телесный порок, а потому, в отличие от чревоугодия, невоздержанности и похоти, покидающих усталое или пресыщенное тело, никуда не исчезает. В данном случае аппетит и вправду приходит во время еды, так что жажда власти может проявляться бесконечно, невзирая на болезни или усталость. Более того, общество устроено так, что чем выше поднимается человек по лестнице политической, экономической или религиозной иерархии, тем больше ему предоставляется возможностей и ресурсов употреблять свою власть. Но восхождение по иерархической лестнице происходит, как правило, медленно, и честолюбцы редко достигают вершины в относительно еще молодом возрасте. Властолюбец по мере старения и по мере появления у него все новых возможностей удовлетворения своей страсти испытывает все больше иных, более притягательных искушений. В этом смысле он совершенно не похож на неуемного любителя плотских наслаждений. Последний вряд ли добровольно пожелает избавиться от своего порока, но с возрастом становится ясно, что пороки сами от него бегут; зато первый не расстается со своим грехом и его грех не расстанется с ним. Старость не приносит властолюбцу благословенное избавление от страсти, наоборот, ее обостряет, предоставляя возможность удовлетворять свои желания с большим размахом и чрезвычайно экстравагантными способами. Вот почему, по словам Актона, «все великие – плохие люди». А потому стоит ли удивляться, что действия политиков, предпринятые не для общего блага, а исключительно – или, по крайней мере, в значительной степени – ради удовлетворения жажды власти, слишком часто оказываются вредными или даже совершенно катастрофическими?
Не существует безотказного способа управлять политическими проявлениями жажды власти. Поскольку власть по своей сути тяготеет к бесконечному расширению, обуздать ее может только столкновение с другой властью. Поэтому любое общество, которое ценит свободу (то есть желает, чтобы им управляли по закону, а не в соответствии с классовыми или личными интересами), должно позаботиться о разделении власти. Единство нации означает, что все состоят на службе у одного человека и поддерживающей его олигархии. Организованная и сбалансированная разделенность – вот обязательное условие свободы. Оппозиция Его Величества[413] – это самые верные подданные монарха, самая полезная часть любого свободолюбивого общества. Более того, поскольку жажда власти сугубо умозрительна и, в силу этого, ненасытна, а также не ослабевает из-за болезней или старости, любое свободное общество не должно позволять своим правителям слишком долго находиться у кормила. Картезианский орден, который
Актон, эрудированный католический историк, придерживался того мнения, что все великие – плохие люди; Руми, персидский поэт и мистик, считал, что жаждать единения с Богом и в то же время сидеть на троне столь же бессмысленно, как искать верблюдов на крыше дворца. Несколько более оптимистично высказывался по этому поводу святой Франциск Сальский, взгляды которого донес до нас его друг, молодой епископ Белле.
Итак, мы видим, что и великий человек может быть хорошим – настолько даже, что он оказывается способен овладеть знанием, объединяющим с божественной Основой; правда, употребляя власть, он должен выполнять два условия. Во-первых, он должен отказаться от всех личных преимуществ, которые обеспечивает власть, должен упражняться в терпении и сосредоточенности, без которых не может быть любви ни к Богу, ни к человеку. Во-вторых, он должен понять, что обретенная волей случая власть не снабжает духовным авторитетом; таковым обладают лишь те провидцы, живые или мертвые, которые достигли прямого проникновения в Природу Вещей. Общество, глава которого обезумел настолько, что вообразил себя пророком, обречено на гибель. Жизнеспособным обществом будет то, в котором достойные прозревать указывают необходимые цели, а облеченные властью уважают авторитет провидцев и прислушиваются к их советам. По крайней мере, в теории это хорошо понимали в Индии и до начала эпохи Реформации в Европе, ибо там «не было такой должности, где не было бы духовного наставника в вопросах сознания и души». К сожалению, церковь позднее попыталась найти золотую середину – соединить духовный авторитет с бренной властью, осуществляемой либо непосредственно на троне, либо в его тени. Но духовным авторитетом могут обладать только люди совершенно бескорыстные, чьи намерения остаются вне всяких подозрений. Церковная организация могла называть себя Мистическим Телом Христа; но если ее прелаты суть рабовладельцы и фактические правители государств, как бывало в прошлом, или если церковная организация является крупным капиталистом, как происходит сейчас, то никакие титулы, сколь бы почетными они ни были, не могут скрыть того факта, что, высказывая какое-либо суждение, эта организация выступает заинтересованной стороной, преследующей определенную политическую или экономическую цель. Да, в вопросах, не связанных напрямую с бренной властью организации, отдельные клирики могут быть (и, собственно, являются) вполне бескорыстными людьми; соответственно, они обладают подлинным духовным авторитетом. Святой Филипп Нери – хороший тому пример. Не обладая никакой бренной властью, он оказывал сильное влияние на Европу шестнадцатого столетия. Без него попытки Тридентского собора реформировать римско-католическую церковь[417] изнутри вряд ли увенчались бы серьезным успехом.
Сколько великих людей на самом деле выполнило или готово выполнить условия, которые делают власть безвредной как для правителя, так и для подданных? Очень и очень немногие. Не принимая в расчет святых, можно сказать, что проблема власти оказалась неразрешимой. Но, поскольку истинное самоуправление возможно только в очень малых группах, сообщества национального и сверхнационального масштаба всегда будут управляться олигархическими меньшинствами, члены которых достигли высот благодаря своей жажде власти. Это означает, что проблема власти будет существовать вечно; ее не разрешить в целом – не считая людей наподобие Франциска Сальского, – и она, следовательно, и впредь будет доставлять неприятности. А это, в свою очередь, означает, что нельзя надеяться, будто крупные сообщества будущего окажутся лучше крупных сообществ прошлого в краткий период их расцвета.
В религиозной литературе слово «истина» употребляется очень широко – и в трех, по крайней мере, определенных и очень разных значениях. Так, иногда оно трактуется как синоним слова «факт»: например, когда утверждается, что Бог есть Истина, то есть когда Всевышнего уподобляют первичной Действительности. Но уже другой смысл это слово имеет во фразе «поклоняться Отцу в духе и в истине»[419]. Здесь, без сомнения, «истина» подразумевает непосредственное восприятие духовного Факта, противоположное вторичному знанию о Реальности, сформулированному в предложениях и принимаемому либо потому, что это восприятие подтверждает некий авторитет, либо оно считается убедительно доказанным вследствие неких догматических посылок. Наконец это слово обладает и расхожим значением, с которым мы сталкиваемся во фразах: «Сказанное является истиной», то есть когда мы имеем в виду, что словесные символы, из которых составлено это заявление, соответствуют фактам, в нем сообщаемым. Когда Экхарт пишет, что, «болтая» о Боге, мы лжем, он вовсе не утверждает, будто все теологические заявления расходятся с истиной. При наличии хотя бы малейшего соответствия между человеческими символами и божественным Фактом ряд теологических постулатов будет истинным – настолько, насколько это вообще возможно. Сам богослов, Экхарт наверняка согласился бы с этой мыслью. Однако, будучи одновременно богословом и мистиком, он хорошо понимал следующее: слова отнюдь не равнозначны объектам и знание слов, которыми описывается какой-либо факт, не тождественно непосредственному восприятию самого факта (современные семантики старательно и безуспешно стараются разъяснить это обстоятельство нынешним умам). Собственно, Экхарт хочет сказать вот что: что бы ни говорилось о Боге, эти слова никогда не станут «истиной» в первых двух значениях многозначного слова, которым столь часто злоупотребляют. Святой Фома Аквинский по-иному выразил ту же мысль, когда, после углубленного созерцания, отказался от богословских изысканий и заявил, что все написанное им до сих пор было всего-навсего ничтожной толикой в сравнении с непосредственным знанием, которое ему открылось. За двести лет до Фомы, в Багдаде, великий магометанский богослов аль-Газали тоже перестал судить о Боге и обратился к созерцанию и непосредственному восприятию Истины-Факта, отверг сугубо интеллектуальную философию ради нравственного и духовного учения суфиев.
Мораль вышесказанного очевидна. Всякий раз, когда мы слышим или читаем об «истине», нужно задавать себе вопрос, в каком из трех перечисленных значений применяется это слово сейчас. Благодаря такой простой предосторожности (а ее соблюдение есть подлинное проявление интеллектуальной честности) мы оградим себя от излишнего беспокойства и совершенно пустого смятения ума.
Именно природа извечной, духовной Реальности составляет предмет Вечной Философии; но язык ее описания возник как следствие стремления описать явления, существующие во времени. Вот почему во всех формулировках присутствует доля парадоксальности. Природу Истины-Факта нельзя выразить посредством словесных символов, которые не вполне ей соответствуют. В лучшем случае о ней можно говорить намеками – в терминах
К этим неизбежным парадоксам некоторые духовные авторы намеренно и целенаправленно добавляли языковые аномалии – крепкие выражения, преувеличения, иронию или юмор, призванные шокировать читателя, вывести его из самодовольного спокойствия, этого первородного греха интеллекта. Такому второму типу парадоксов особенно привержены наставники даосизма и дзен-буддизма. Последние охотно прибегали к паралогическим и даже бессмысленным утверждениям для того, чтобы «силой захватить царство небесное». Желающих обрести совершенную жизнь поощряли к занятиям умозрительной медитацией над какими-нибудь полностью нелогичными фразами. В результате происходило
Использование учителями дзен почти комических ситуаций для привлечения внимания к философским истинам, которые они считали наиболее важными, наглядно отражено в первом из процитированных выше отрывков. Нельзя всерьез верить, будто аватара проповедовала для того, чтобы разыграть человечество. Между тем автору высказывания удается вырвать нас из привычного спокойного восприятия доморощенной словесной вселенной, в котором мы проводим большую часть нашей жизни. Слова – не факты, во всяком случае, уж точно не первичный Факт. Если воспринимать их слишком серьезно, мы заблудимся в густых зарослях шиповника. С другой стороны, не уделяя им достаточного внимания, мы так и не узнаем, что существует путь, с которого можно сбиться, и цель, которой нужно достичь. Не проповедуй Благословенный, никто и никогда не обрел бы освобождения. Но в силу того, что человеческий разум и язык таковы, какие они есть, это необходимое и незаменимое проповедование сопряжено с многочисленными опасностями. Истории всех религий присуща важная общая черта; некоторые из сторонников этих учений просветляются и освобождаются, ибо решили реагировать соответствующим образом на слова, слетевшие с уст основателей этих религий; другие достигают частичного освобождения, реагируя лишь отчасти; третьи же вредят себе и своим собратьям, реагируя совершенно нелепо – они либо целиком игнорируют эти слова, либо, что бывает чаще, воспринимают их слишком серьезно и относятся к ним так, будто они тождественны Факту, о котором идет речь.
Незаменимость слов при явной их и неизбежной во многих случаях фатальности признается всеми приверженцами Вечной Философии. Так, Иисус говорил, что принес в этот мир кое-что похуже шипов, а именно – меч. Святой Павел проводил различие между буквой, которая убивает, и духом, который дает жизнь. На протяжении последующих столетий наставники христианской духовности считали необходимым снова и снова высказываться о животрепещущем, ибо тема не устаревала:
Ниже приводятся мнения выдающегося исследователя индуистских учений о джняне – освобождающем знании Брахмана, или божественная Основа.
Дисциплина эстетики не тождественна и даже не близка умению создавать и воспринимать произведения искусства. Как можно научиться разбираться в живописи или стать хорошим художником? Уж явно не через труды Бенедетто Кроче[439]. Научиться рисовать можно, только рисуя, а научиться ценить живопись можно, только посещая картинные галереи и разглядывая экспонаты.
Впрочем, это вовсе не значит, что Кроче и ему подобные напрасно тратили свое время. Мы должны поблагодарить их за усилия по созданию системы мышления, с помощью которой непосредственно воспринятые смысл и ценность произведения искусства возможно оценить с точки зрения общего знания, соотнести с другими фактами опыта и – определенным образом и в определенной степени – объяснить.
Сказанное об эстетике применимо и к теологии. Богословские размышления ценятся лишь тогда, когда они позволяют людям, непосредственно ощутившим те или иные проявления Божественного, составить четкое представление о природе божественной Основы и о собственном восприятии Основы относительно других ощущений. А цельная система теологии полезна только в том случае, когда убеждает изучающих ее людей в том, что нет никакого изначального противоречия между постулатом о божественной Основе и тем обстоятельством, что для готовых выполнить определенные условия этот постулат становится осознанным Фактом. Однако ни при каких обстоятельствах ни изучение богословия, ни согласие разума с теологическими суждениями не может заменить, вспоминая слова Лоу, «рождение Бога внутри». Ведь теория отлична от практики, а слова не суть объекты, ими обозначаемые.
Этому мнению следует противопоставить взгляд доктора Теннанта, который утверждает, что религиозный опыт, нечто реальное и уникальное само по себе, ничего не добавляет к знаниям человека об абсолютной Реальности и потому подлежит разъяснению в рамках представления о Боге, почерпнутого из иных источников. Изучение фактов позволяет сделать вывод, что обе точки зрения до известной степени, справедливы. Факты мистического озарения наряду с фактами, которые признаются за историческое откровение, рационализируются в категориях общего знания и становятся основой теологии. А существующая теология, в свою очередь, оказывает посредством общего знания сильное воздействие на тех, кто вступил на путь духовной жизни, побуждает тех, кто еще слаб, довольствоваться проблесками опыта, а тех, кто поднялся выше, отбрасывать как ненужное восприятие любой формы реальности, зримо и наглядно несовместимой с описанными в книгах признаками Божественного. Так мистики творят теологию, а теология творит мистиков.
Тот, кто соглашается с неверной догмой или сосредоточивает все свое внимание на одной истинной догме цельной системы, пренебрегая остальными (так, многие христиане сосредоточиваются исключительно на человеческом Втором лике Святой Троицы, забывая об Отце и Святом Духе), подвергает себя опасности ограничить собственное непосредственное восприятие Реальности. В религии, как и в естествознании, опыт порождается только опытом. Бессмысленно составлять мнение заранее, пытаться втиснуть его в теоретическую форму, которая либо не соответствует вообще никаким фактам, либо соответствует лишь некоторым из них. «Не нужно к истине стремиться; воззренья лишь свои оставь»[441], – говорит наставник дзен. Единственный способ ликвидировать последствия веры в ложное или несовершенное богословие (а также единственный известный способ перейти от веры даже в истиннейшую теологию к познанию первичного Факта) – это бескорыстие, смирение, готовность воспринимать сведения о Вечном. Мнения мы создаем сами, а потому можем их понять, формулировать и спорить о них. Но, как писал святой Хуан де ла Крус, «совершенства единения с Богом» недоступны человеческому познанию, а потому заставляют идти к себе «в человеческом незнании и Божественном неведении». Знание, объединяющее с Богом, открывается лишь тем, кто «оставил воззренья» – причем даже те, которые справедливы настолько, насколько вообще могут быть справедливы выражаемые в словах абстракции.
Слово «рассудок» у Экхарта употребляется в схоластическом значении непосредственного познания. Фома Аквинский говорит: «Рассудок и разум – не две силы, ибо они отличаются друг от друга, как совершенство отличается от несовершенства… Рассудок подразумевает глубокое проникновение в истину; разум же знаменует собой пытливость и рассуждения». Рациональный и эмоциональный путь «слов и света», с которого затем сходят, позволяет человеку выбрать интеллектуальную или интуитивную дорогу «осознавания». Но все же, несмотря на предостережения тех, кто тропой бескорыстия перешел от буквы к духу и от теории к непосредственному опыту, организованные христианские церкви упорствуют в губительной привычке путать средства и цели. Выраженные в словах более или менее внятные теологические рационализации опыта воспринимаются слишком серьезно и пользуются таким почтением, которое положено только Факту, ими описываемому. Церковники воображают, будто душа спасается согласием с тем, что в данной местности считается правильной формулой, а губится несоответствием этой формуле. Слово
Чрезмерное внимание к словам и словесным формулам может рассматриваться как особая форма превознесения того, что существует во времени (а это губительное превознесение характерно для исторического христианства). Знать Истину как Факт и познавать ее в единстве, «в духе и в истине как непосредственном восприятии» – вот подлинное освобождение, «наша вечная жизнь». Знать облеченные в словесную форму истины, которые символически соответствуют Истине-как-Факту постольку, поскольку она может быть познана в истине как непосредственном восприятии или в истине как историческом откровении, – это не освобождение, а просто-напросто изучение обособленного направления философии. Даже самый заурядный опыт постижения вещи или события, существующих во времени, не может быть полностью или точно передан словами. Невозможно описать ощущение, возникающие в нас, когда мы смотрим на небо или страдаем от невралгии; в лучшем случае мы скажем, что небо «голубое» или что нам «больно», уповая на то, что люди, нас слушающие, испытывали аналогичные ощущения и по-своему понимают, о чем идет речь. Однако Бог – не вещь и не событие, существующее во времени; закованные в кандалы времени слова, бессильные даже в передаче истины о бренном, еще более непригодны для выражения изначальной природы и опыта, объединяющего нас с тем, что принадлежит иному, несопоставимому с нашим порядку. Полагать, будто люди могут спастись посредством изучения и принятия формул, – все равно что думать, будто человек может попасть в Тимбукту, тщательно изучая карты Африки. Карты суть символы, но даже лучшие из них неточны и несовершенны. Правда, для того, кто действительно хочет достичь цели своего путешествия, карта незаменима, поскольку она указывает направление, в котором следует двигаться, и дорогу, по которой следует идти.
Поздняя буддистская философия считает слова одним из основных определяющих факторов творческой эволюции человеческих существ. Эта философия признает пять категорий бытия – Имя, Видимость, Различение, Истинное Знание, Таковость. Первые три связаны со злом, два последних – с добром. Видимости различаются чувствами, уточняются по именам и овеществляются, так что слова принимаются за вещи, а символы используются как мера реальности. По этому учению, слова суть главный источник чувства отделенности и кощунственной мысли о самодостаточности индивидуума: все это чревато проявлениям алчности, зависти, жажды власти, гнева и жестокости. А эти пагубные страсти, в свою очередь, порождают необходимость в бесконечно продлеваемом и постоянно обособленном существовании в тех же самых, самовоспроизводящихся условиях безрассудных желаний. Спастись возможно только посредством творческого акта воли, который опирается на милость Будды и который ведет через бескорыстие к истинному Знанию, состоящему, помимо всего прочего, в верной оценке Имен, Видимостей и Различений. В Истинном Знании и с его помощью человек расстается с безумной иллюзией таких понятий, как «Я» и «мое», подавляет соблазн отречься от мира в состоянии преждевременного и однобокого восторга (или, наоборот, утвердиться в мире, живя жизнью обычного чувственного существа) и наконец обретает преобразующее осознание единства сансары и нирваны, понимание, объединяющее его с чистой Таковостью – исходной Основой, которую возможно лишь наметить словесными символами, но невозможно описать.
В связи с махаянистским учением о важной и даже творческой роли слов в эволюции «невозрожденных» натур можно привести доводы Юма против реальности причинности. Эти доводы начинаются с утверждения, что все события происходят обособленно друг от друга, и с безупречной логикой приводят к выводу о полной бессмысленности организованного мышления или целенаправленного действия. Как указал профессор Стаут[445], ошибка Юма заключалась в исходном посыле. Если задаться вопросом о том, что побудило Юма сделать странное, почти нереалистичное предположение об обособленности событий, мы увидим, что единственной причиной, по которой он отвернулся от непосредственного опыта, был тот факт, что вещи и события в нашем мышлении символически представляются существительными, глаголами и прилагательными, а слова действительно обособлены друг от друга, тогда как символизируемые ими вещи и события таковыми, конечно же, не являются. Считая слова мерой сущего вместо того, чтобы считать сущее мерой слов, Юм фактически вместил континуум реального опыта в языковую схему, что привело к поистине парадоксальным результатам, с которыми мы все очень близко знакомы. Большинство людей не являются философами, не интересуются последовательностью мышления и действия. При определенных условиях они считают само собой разумеющимся, что события не происходят обособленно друг от друга, что все происходит параллельно или последовательно в организованном и организующем поле космического целого. Но в других случаях, когда противоположная точка зрения больше соответствует их страстям или интересам, они подсознательно принимают точку зрения Юма и воспринимают события так, словно те обособлены друг от друга и от всего остального мира, подобно словам, которые их символизируют. Как правило, это происходит тогда, когда задействуются понятия «Я» и «мое». Овеществляя обособленные имена, мы и вещи воспринимаем как обособленные объекты – не подчиненные закону, не входящие в систему взаимоотношений, которая на самом деле удерживает их в физической, социальной и духовной окружающей среде. Мы считаем абсурдной идею о том, что в природе не существует причинности, что нет никакой органической связи между вещами и событиями в жизнях других людей; в то же время признается аксиомой утверждение, будто наше собственное священное «Я» обособлено от вселенной, стоит над нравственной дхармой и даже во многих отношениях выше естественного закона причинности. В буддизме и в католицизме монахов и монахинь побуждают избегать личных местоимений и говорить о себе иносказательно, явным образом указывая на свою подлинную связь с космической реальностью и собратьями по вере. Это мудрая предосторожность. Наши реакции на знакомые слова суть условные рефлексы. Сменив стимул, мы можем кое-что сделать для изменения рефлекса. Никаких колокольчиков Павлова, никакого слюноотделения; никакого разглагольствования о словах вроде «Я» или «мое», никакого сугубо автоматического и бездумного самомнения! Когда монах говорит о себе, но употребляет слова «сей грешник» или «сей бесполезный служка», он перестает воспринимать как должное обособленность своего «Я», зато осознает подлинную, органическую связь с Богом и своими ближними.
На практике слова используются не для того, чтобы судить о фактах, а для других целей. Очень часто они применяются риторически, чтобы разжигать страсти и направлять волю в желаемое русло деятельности. Порой слова используются поэтически: помимо описания реальных или воображаемых вещей и событий, помимо того, что они взывают к воле и страстям, слова также заставляют читателя осознать их красоту. В искусстве или природе красота – это отношения между объектами, которые не являются изначально красивыми сами по себе. Например, нет ничего красивого в таких словах, как «память» или «слог». Но во фразах наподобие «покуда память хранит хоть один слог» связь между звучанием составляющих эту фразу слов, между нашими представлениями о вещах, которые они символизируют, и между ассоциациями, которые вызывают каждое слово по отдельности и фраза целиком в результате непосредственного восприятия, предстает воплощением красоты.
Нет нужды много говорить о риторическом использовании слов. Есть риторика во благо и риторика во вред – риторика, довольно близкая к фактам и бередящая душу, и риторика, которая является неосознаваемой или преднамеренной ложью. Умение распознать, к какому именно типу относится конкретная риторика, составляет важнейшую часть интеллектуальной нравственности; а последняя есть необходимое предварительное условие духовной жизни, а также способ обуздать волю и овладеть сердцем и языком.
Теперь перейдем к рассмотрению более сложной проблемы. Как поэтическое употребление слов должно соотноситься с жизнью духа? (Конечно, то, что верно для употребления слов поэтами, будет верным и для использования красок художником, звуков – композитором, глины или камня – скульптором; короче говоря, верным для всех видов искусства.)
«В прекрасном – правда, в правде – красота»[446]. К сожалению, Китс не потрудился уточнить, в каком именно смысле он использовал слово «правда». Кое-кто из критиков предполагает, что здесь слово употреблено в третьем из перечисленных в начале этой главы значений, и потому отбрасывает этот изречение как бессмыслицу вроде Zn + Н2SO4 = ZnS04 + Н2 (вот истина в третьем значении слова, и эта истина явно не тождественна красоте). Но очевидно, что Китс подразумевал иную истину. Он использовал это слово прежде всего в его первом значении, как синоним слова «факт», а отчасти в том значении, в каком оно было использовано святым Иоанном, когда тот рассуждал о «поклонении Отцу в духе и истине». Значит, фраза Китса имеет двойной смысл: «Красота – это Первичный Факт, а Первичный Факт – это Красота, принцип всякой конкретной красоты»; и «Красота – непосредственный опыт, который тождественен Красоте-как-Принципу, Красоте-как-Первичному Факту». Первое из этих значений полностью соответствует доктринам Вечной Философии. Среди триад, в которых проявляется невыразимое Единство, присутствует триада Добра, Истины и Красоты. Мы видим красоту в гармоничных интервалах между частями целого, а потому божественную Основу возможно парадоксально определить как Чистый Интервал, независимый от того, что отделено, и пребывающий в гармоничном единстве с совокупностью.
Нет никакого сомнения, что приверженцы Вечной Философии не согласились бы со вторым значением слов Китса. Ощущение красоты в искусстве и в природе в качественном смысле может быть родственным непосредственному восприятию, объединяющему человека с божественной Основой или Божеством; однако оно не тождественно этому опыту, и воспринятый конкретный факт красоты, будучи в известном отношении частью божественной природы, стоит на несколько порядков ниже Божества. Поэт, любитель природы и эстет получают возможность воспринимать Реальность приблизительно так, как воспринимает ее бескорыстный созерцатель; но, поскольку не удосужились стать совершенно бескорыстными, они неспособны познать божественную Красоту во всей ее полноте – такой, какова она есть. Поэт рождается с даром выстраивать слова так, что другие люди улавливают частицу милости небес и вдохновения свыше между строчками стихотворений – так сказать, в пустых промежутках. Это великий и драгоценный дар, но если поэт удовлетворяется этим даром самим по себе, если упорствует в поклонении красоте в искусстве и природе, не прилагая усилий к развитию посредством самоотвержения способности воспринимать Красоту такой, какова она есть в божественной Основе, то он является всего лишь идолопоклонником. Да, это идолопоклонничество высшего уровня, но оно все равно остается идолопоклонничеством.
Ниже приводится последнее произведение дзенской монахини, которая в юности была известной красавицей и признанной поэтессой.
Тишина под деревьями в безветренный день напоминает о
Избавление от дилеммы Чжуан-цзы заключается лишь в пути, на котором обретаются любовь, покой и радость. Только те, кто обладает, пусть даже в малой степени, плодами Духа, могут убедить других, что духовная жизнь стоит попытки жить по этим правилам. Споры и предъявление доказательств почти бесполезны; во многих случаях они даже приносят несомненный вред. Разумеется, с этим положением трудно согласиться умным людям, способным к силлогизмам и саркастическим умозаключениям. Мильтон[455], несомненно, искренне верил, что трудится во имя истины, праведности и во славу Господню, разражаясь потоками ученой брани в адрес врагов своего любимого диктатора и своей любимой формы инакомыслия. На деле же он и другие спорщики шестнадцатого и семнадцатого веков наносили изрядный урон той истинной религии, за которую сражались – по разные стороны, но с равными знанием и изобретательностью, с равной несдержанностью в словах. Дальнейшие споры растянулись, изредка прерываясь на краткие промежутки благоразумия, на добрые две сотни лет: паписты спорили с антипапистами, протестанты – с другими протестантами, иезуиты – с квиетистами и янсенистами[456]. Когда страсти наконец улеглись, христианство (которое, как и любая другая религия, живет, лишь являя своим приверженцам плоды Духа) практически умерло; истинной религией большинства образованных европейцев сделалось националистическое идолопоклонничество. В восемнадцатом столетии этот переход к идолопоклонничеству казался (после жестокостей, сотворенных во имя христианства Валленштейном и Тилли[457]) переменой к лучшему. Произошло так потому, что правящие классы пришли к выводу: мол, ужасы религиозных войн не должны больше повториться, а политика силы должна приобрести некоторое благородство. Определенные признаки благородства можно было заметить в ходе наполеоновских войн и Крымской войны. Но Молох национализма упорно пожирал идеалы восемнадцатого века. В ходе Первой и Второй мировых войн мы стали свидетелями полного отсутствия былых сдерживающих факторов и самоограничений. Последствия политического идолопоклонничества проявились в полной мере, а сдерживающее влияние гуманистической чести, этикета и высшей религии полностью исчезло. Историческое христианство в результате междуусобной борьбы за формулировки, формы организации, деньги и власть завершило свое самоуничтожение, на которое столь трагически обрекло само себя из-за приверженности бренному.
Нерациональные создания не оглядываются на прошлое и не смотрят в будущее, они живут в вечности постоянного настоящего; благодатью и вдохновением животных являются инстинкты; животные никогда не испытывают искушения нарушить свою дхарму, или высший закон. Благодаря разуму и его инструменту – языку – человек (в своем обычном состоянии) живет с ностальгией по прошлому, со страхом перед настоящим и с надеждой на будущее; у него нет инстинктов, которые подсказывали бы, что следует делать; он должен в большей степени полагаться на ум, а не на вдохновение, ниспосланное божественной Природой Вещей; он пребывает в состоянии хронической гражданской войны между страстями и благоразумием и, на высшем уровне сознания и этической чувствительности, между самовлюбленностью и пробуждающейся духовностью. Но это «утомительное человеческое состояние» есть обязательная предпосылка просветления и освобождения. Человек должен жить во времени, дабы получить возможность проникнуть в вечность, уже не на животном, а на духовном уровне; он должен осознавать себя как отдельное «Я», дабы получить возможность возвыситься над личностью и самостью; должен по-настоящему сражаться со своим низшим «Я», чтобы стать тождественным тому высшему «Я» внутри него, которое родственно божественному He-Я; наконец он должен использовать свой разум для того, чтобы выйти за его пределы и обрести интеллектуальное видение Истины, непосредственное знание, объединяющее с божественной Основой. Разум и его плоды «не являются и не могут быть прямой дорогой к единению с Богом». Прямую дорогу пролагает рассудок в схоластическом значении этого слова или дух. По большому счету задача разума состоит в том, чтобы создать для преобразования в дух (посредством духа же) благоприятные внутренние и внешние условия. Разум – это светильник, с помощью которого ищется путь выхода за узкие пределы разума. Значит, можно допустить, что непоследовательное мышление выводит на прямой путь, ведущий к главной цели человечества. Но если, в своих гордыне и безумии, мы начинаем думать, будто вступили на прямой путь к божественной цели (а так поступали и поступают многие религиозные люди), или, отрицая само существование вечной цели, начинаем считать этот путь одновременно путем к прогрессу и вечно ускользающей во времени целью, то разум становится нашим врагом, источником духовной слепоты, нравственного зла и социальных катастроф. Никогда прежде разум не ценился столь высоко и не тренировался столь активно и полезно (в отдельных направлениях), как в наше время. Никогда прежде интеллектуальное видение и духовность не ценились так низко, а главная цель, прямым путем к которой они являются, не пребывала в таком забвении. Наблюдая развитие технологий, мы воображаем, что движемся вперед по всем направлениям, ибо во многом подчинили себе неодушевленную природу, убедили себя, что являемся полными хозяевами своей судьбы и повелителями своих душ; разум дал нам технологию и власть, и мы верим, вопреки всем признакам обратного, что нужно лишь становиться еще умнее, еще усерднее систематизировать наши знания, чтобы достичь спокойствия в обществе, мира между народами и личного счастья.
В замечательном романе У Чэн-эня имеется комичный и в то же время подлинно философский эпизод. Обезьяна (аллегорическое воплощение человеческой мудрости) попадает на небеса и устраивает там такой переполох, что для ее усмирения приходится звать самого Будду. В итоге случается вот такой разговор.
Вот так и та обезьяна, что живет внутри нас, торжествующе помочившись на простертую длань Мудрости и преисполнившись наглой уверенности в своем всемогуществе, начинает придавать миру людей и вещей ту форму, что особо мила ее сердцу. Иногда эта обезьяна руководствуется благими намерениями, а иногда осознанно творит зло. Но, каковы бы ни были намерения, деятельность даже наиблестящего, но не просветленного божественной Природой Вещей и не подчиненного Духу ума ведет, как правило, к плачевным результатам. Человечество всегда это понимало, доказательством чему служит наш словарь. Так, слова «хитрый» и «коварный» сходны по значению со словом «хитроумный», и любое из этих трех прилагательных выражает не слишком-то лестную нравственную оценку того индивидуума, в отношении которого оно применяется. «Самомнение» (
Количество и тип приобретенных знаний зависят, во‐первых, от силы нашей воли и, во‐вторых, от нашей психофизической конституции и ее изменений вследствие воздействия окружающей среды и наших осознанных усилий. Потому, как указывает профессор Бёркитт[462], в случае с технологическими открытиями «важным фактором было желание человека. Каждый раз, когда человеку чего-то очень хотелось, он крайне быстро ухитрялся добиться желаемого… И наоборот – никто, например, не смог научить бушменов Южной Африки земледелию и скотоводству. У них не было никакого желания этим заниматься». То же самое можно сказать об открытиях этического и духовного характера. «Вы святы настолько, насколько сами того хотите», – сказал Рейсбрук пришедшим к нему ученикам. Он вполне бы мог добавить: «Следовательно, вы можете узнать о Реальности столько, сколько захотите сами», ведь знание в познающем благодаря его устремлению, а это устремление в некоторых важнейших отношениях полностью подчинено воле. Освобождающее постижение Бога приходит к тому, кто чист сердцем и нищ духом; обрести эти чистоту и смирение очень нелегко, но на это способен каждый.
Полный отказ от попыток судить ближних – всего-навсего одно из условий внутренней чистоты. О других условиях уже говорилось в главе об укрощении страстей.
Благодаря бездеятельности воли и эгоцентричного ума возникают условия для деятельности внутри – внутри полностью опустошенной и очищенной души вечной Таковости. При познании вечности внутренних высот полностью познается и полнота опыта во внешнем мире.
Здесь, пожалуй, будет полезно ненадолго отвлечься от этики и обратиться к психологии, где нам предстает крайне важная проблема, которой толкователи Вечной Философии уделяют пристальное внимание. Каково точное соотношение между индивидуальной конституцией и темпераментом, с одной стороны, и количеством и качеством приобретаемого человеком духовного знания, с другой стороны? Мы не располагаем материалом для исчерпывающего ответа на этот вопрос, помимо разве что той формы непередаваемого знания, которая опирается на прозрения и длительную практику в умах опытных «духовных наставников». Тем не менее мы все-таки можем дать некий ответ, пусть неполный, и этим обстоятельством нельзя пренебрегать.
Как мы видели, всякое знание есть функция бытия. Или, если попытаться выразить ту же мысль в схоластических категориях, познаваемое находится в познающем посредством способа познания. Во введении упоминалось о тех изменениях бытия, что происходят по так называемой вертикальной оси сущего, либо в направлении святости, либо в противоположном. Однако изменения наблюдаются и по горизонтальной оси. С самого рождения каждый из нас оказывается в определенной точке горизонтальной оси в силу собственной психофизической конституции. Горизонтальная ось, или плоскость, представляет собой обширную, еще не полностью исследованную территорию, что протянулась на просторе от дебильности до гениальности, от трусливой слабости до агрессивной силы, от жестокости до пиквикского добродушия[464], от навязчивой общительности до угрюмой мизантропии и стремления к одиночеству, от почти безумного сладострастия до почти непоколебимого воздержания. Начав свой путь в любой точке этого огромного пространства, человек может едва ли не до бесконечности перемещаться вверх или вниз, либо в направлении божественной Основы себя самого и прочих живых существ, либо к адским пределам отчужденности и самости. А вот при горизонтальном движении для человеческой природы открывается куда меньше возможностей. Один тип физической конституции неспособен трансформироваться в другой, а свойственный конкретной физической конституции темперамент может претерпевать лишь незначительные изменения. Какой бы силой воли ни обладал человек, в сколь благоприятной социальной обстановке он бы ни находился, лучшее, на что можно надеяться, – это извлечение наибольшей пользы из врожденных психофизических качеств, тогда как радикально изменить конституцию и темперамент попросту невозможно.
За последние тридцать столетий неоднократно предпринимались попытки составить классификацию, в соответствии с которой можно было бы оценивать и описывать различия между людьми. Например, в древней Индии применялся способ классификации людей по кастам в соответствии с психофизическим и социальным распределением. Существуют также два варианта медицинской классификации, приписываемые Гиппократу. Согласно первому варианту, люди делятся на два типа поведения – фтизический[465] и апоплексический; по второму варианту, распределение производится по четырем «гуморам», или «жизненным сокам» (кровь, флегма, черная и белая желчь) и по четырем качествам (тепло, холод, влажность, сухость). Сравнительно недавно, в восемнадцатом и начале девятнадцатого века, были предложены различные системы физиогномики: примитивное, сугубо психологическое деление на экстравертов и интровертов; более сложные, но все равно малопригодные психофизические классификации Кречмера, Стокарда, Виолы и других; наконец всеохватная, более гибкая и внятная, нежели все предыдущие, система, разработанная доктором Уильямом Шелдоном и его сподвижниками[466].
В этой главе мы рассмотрим классификацию различий между людьми в связи с проблемами духовной жизни. Традиционные системы будут описаны с приведением показательных примеров, а открытия Вечной Философии подвергнутся сравнению с результатами новейших научных исследований.
На Западе традиционная католическая классификация человеческих существ основывается на евангельской притче о Марфе и Марии[467]. Марфа идет к спасению души через действие, а Мария – через созерцание. Вслед за Аристотелем, воззрения которого тут, как и во многих других отношениях, совпадали с положениями Вечной Философии, католические мыслители стали считать созерцание (высшей формой которого является знание, объединяющее с Божеством) главной целью человека; по этой причине они всегда утверждали, что Мария выбрала более верный путь.
Примечательно, что сходные соображения высказывает доктор Радин, классифицируя и оценивая (по умолчанию) первобытных человеческих существ в соответствии с их философскими и религиозными наклонностями. Он нисколько не сомневается в том, что высшие монотеистические формы примитивной религии созданы (или стоит, вторя Платону, говорить, что они были «открыты»?) людьми, принадлежавшими к первой из двух больших психофизических групп человечества, а именно – к людям мысли. Те же, кто принадлежал к другой группе, к людям действия, создавали или «открывали» менее цельные, нефилософские, политеистические формы религии.
Эта простая дихотомия представляет собой классификацию, которая по-своему верна. Однако, подобно любому распределению, будь то физическое (как у Гиппократа с его фтизисом и апоплексией) или психологическое (как у юнговских интровертов и экстравертов[468]), это деление религиозных индивидуумов на людей мысли и людей действия, на идущих путем Марфы и идущих путем Марии, лишь отчасти соответствует истине. Разумеется, никакой духовный пастырь, никакой глава религиозной организации ни за что не удовольствуется в своей практической деятельности столь упрощенной системой. За лучшими католическими рассуждениями о молитвах и за лучшими католическими схемами определения призвания и распределения обязанностей все-таки ощущается некая «исподняя», несформулированная классификация человеческих различий, более полная и подходящая к фактам, нежели грубое деление на действие и созерцание.
Очертания этой более сложной и более подходящей системы явно прослеживаются в индуизме. К освобождающему единению с Богом ведут не два, а три пути – путь труда, путь знания и путь ревностного исполнения религиозных обрядов. В «Бхагавад-гите» Шри Кришна рассказывает Арджуне обо всех трех путях: об освобождении посредством действий без привязанностей; об освобождении посредством познания самости и Основы всего сущего, что одно и то же; об освобождении посредством поклонения личному Богу или божественному воплощению.
Но есть и путь Марии.
И далее:
Но путь созерцания нелегок.
Эти три пути спасения в точности совпадают с тремя категориями, на основании которых Шелдон разработал, несомненно, наилучшую на сегодня и наиболее полную классификацию различий между людьми. По Шелдону, человеческие существа постоянно мечутся между вечными крайностями трехполюсной системы; можно провести физические и психологические замеры и на их основании точно определить расположение любого человека в системе этих трех координат. Иначе говоря, любой человек состоит из трех физических и трех психологических элементов, объединенных в конкретных пропорциях. Сила каждого элемента измеряется с применением эмпирически разработанных процедур. Согласно Шелдону, физические элементы делятся на эндоморфный, мезоморфный и эктоморфный. Индивидуум с высоким эндоморфным уровнем отличается мягкими и округлыми формами и легко толстеет. Индивидуум с высоким мезоморфным уровнем обладает крепким телом, широкой костью и сильными мышцами. Индивидуум с высоким эктоморфным уровнем отличается худобой, узостью кости и вялыми, почти отсутствующими мускулами. Эндоморфный индивидуум обладает огромным кишечником, который раза в два тяжелее и длиннее кишечника любого эктоморфного индивидуума. Фактически его тело – лишь придаток пищеварительного тракта. Главной отличительной чертой физической конституции мезоморфного индивидуума является крепкая мускулатура. Эктоморфный же индивидуум выделяется чрезмерной чувствительностью и (поскольку показатель соотношения поверхности тела с массой у этого типа выше, чем у двух других) относительно уязвимой нервной системой.
С эндоморфной конституцией тесно связан тот тип темперамента, который Шелдон назвал висцеротоническим. Висцеротоники любят покушать, особенно, в компании; ценят комфорт и роскошь, склонны к церемонности, неразборчивы в дружбе и любви, боятся одиночества и жаждут общения, не сдерживаются в выражении эмоций, ностальгически вспоминают детство и находят немалое удовольствие в семейной жизни, жаждут привязанности и общественной поддержки, попав в беду, они ищут помощи у других людей. Темперамент мезоморфного индивидуума называется соматотоническим. В нем преобладают пристрастие к физическому труду, агрессивность и жажда власти, безразличие к боли, черствое отношение к людям, стремление к схватке, отвага и мужество, ностальгические воспоминания о юности (не о детстве) как о времени обладания наибольшей силой и потребность в действиях при столкновении с какими-либо вызовами.
Вышеприведенное описание показывает, насколько бесполезной является юнгианская концепция экстравертности как простой противоположности интровертности. Экстравертность далеко не проста; она проявляется в двух формах, принципиально отличных одна от другой. Есть эмоциональная, социальная экстравертность висцеротонического эндоморфа – личности, вечно жаждущей общения и рассказывающей всем о своих чувствах. А есть экстравертность мускулистого соматотонического индивидуума – личности, воспринимающей мир как место, где надлежит добиваться власти, подчинять людей своей воле и придавать всему желаемый вид. Первая – это экстравертность коммивояжера, благонамеренного обывателя, либерального протестантского священника. Вторая – экстравертность инженера, работающего во имя обретения власти над мирозданием, экстравертность спортсмена и профессионального военного, честолюбивого бизнесмена и политика, экстравертность диктатора, будь то лишь домашний тиран или глава государства.
Покинув добродушный мир мистера Пиквика и высококонкурентный мир Хотспера[470], мы попадаем в совершенно иную, несколько пугающую область мироздания – в мир Гамлета и Ивана Карамазова. Выраженный церебротоник, крайне настороженный и крайне чувствительный интроверт, больше интересуется не внешним миром (которому преданы висцеротоники и соматотоники), а тем, что происходит внутри его черепной коробки – мысленными конструкциями, вариациями чувств, воображением и сознанием. Церебротоники практически лишены стремления к господству, но не разделяют безоглядной любви висцеротоников к человечеству в целом; они хотят жить сами и давать жить другим, а их страсть к приватности всеохватна. Одиночество, это страшнейшее из наказаний для мягкой, округлой, добродушной личности, для церебротоника вообще не является карой. Его наихудший кошмар – это школа-интернат и армейская казарма. В обществе церебротоники отличаются нервнозностью, стеснительностью, скованностью и непредсказуемой сменой настроений. (Важно отметить, что среди хороших актеров нет ни одного явного церебротоника.) Такие люди не хлопают дверьми и не повышают голос, они сильно страдают от безудержных воплей и топанья ногами со стороны соматотоников. Они сдержанны в манерах, а в выражении чувств и подавно. Эмоциональные излияния висцеротоников они воспринимают как оскорбительно мелкие и даже неискренние, а пристрастие висцеротоников к церемониям, роскоши и блеску раздражает. Церебротоники с трудом приобретают привычки, им тяжело подчинить свою жизнь определенному распорядку, что вполне естественно для соматотоников. Из-за своей сверхчувствительности церебротоники зачастую выделяются крайней, почти безумной сексуальностью, но их вряд ли можно соблазнить выпивкой, поскольку алкоголь, усиливающий врожденную агрессивность соматотоника и благодушное дружелюбие висцеротоника, у них вызывает неприятные ощущения, вплоть до депрессии. Висцеротоник и соматотоник, каждый по-своему, хорошо приспосабливаются к миру, в котором живут; зато интроверт-церебротоник в определенном смысле несовместим с окружающей обстановкой, людьми и институциями. В итоге мало кому из церебротоников удается стать добропорядочными гражданами и столпами общества. При этом, пусть многие терпят неудачу, изрядное их число все же поднимается значительно выше среднего уровня. В университетах, монастырях и исследовательских лабораториях – надежных укрытиях для тех, чьи маленькие желудки не способны переварить то количество пищи, которое поглощают толстяки, а хилые мышцы препятствуют пробивать себе дорогу наверх, – встречается очень много чрезвычайно одаренных и удачливых церебротоников. Осознавая важность существования этого странного, слишком много думающего и обладающего крайне малым запасом живучести типа людей, все цивилизации стремились их так или иначе защитить и уберечь.
С учетом сказанного мы теперь яснее понимаем тот принцип классификации путей к спасению, который приводится в «Бхагавад-гите». Путь ревностного отправления религиозных обрядов больше подходит для человека, в котором преобладает висцеротонический элемент. Его врожденная склонность к спонтанной экстернализации эмоций поддается укрощению и перенаправлению в нужное русло, а потому животное чувство стадности и человеческое добродушие превращаются в истинную любовь к ближнему – в преданность личному Богу и всеобщему благу, а также в сострадательное отношение ко всем разумным существам.
Путем действия идут экстраверты соматотонического типа, те, кто всегда готов что-то да предпринять. У «невозрожденного» соматотоника эта жажда действия всегда выливается в агрессивность, самоутверждение и стремление к власти. Кришна объясняет Арджуне, что прирожденный кшатрий (воин) должен избавиться от присущих жажде действия и смертельно опасных повадок, должен трудиться, не помышляя о вознаграждении и полностью отринуть все привязанности. Конечно, как всегда и бывает, это гораздо легче сказать, чем сделать.
Наконец, есть путь знания, путь изменений сознания, которое в итоге перестает быть эгоцентричным и сосредотачивается на единении с божественной Основой. Это естественный путь выраженного церебротоника. Ему надлежит всячески подавлять собственную врожденную склонность к интровертности ради нее самой, направлять усилия на мысли, воображение и самоанализ как на цели, а не как средства, преодолевать фантазии и метания разума, преобразуя их в лишенный временной протяженности акт сугубо интеллектуального прозрения.
Мы уже знаем, что население планеты постоянно трансформируется и что у большинства людей три указанных элемента присутствуют в относительно равной пропорции. Индивидуумы, у которых полностью доминирует какой-то один элемент, встречаются крайне редко. Тем не менее, несмотря на немногочисленность, именно их образ мышления господствует в религии и этике – по крайней мере, в теоретической части. Причина тому очевидна. Любая крайняя позиция обозначается более четко и, следовательно, более заметна и понятна, чем умеренная, естественная для индивидуума, в котором все три основные элемента личности представлены в равной степени. Нужно отметить, что умеренная позиция никоим образом не является компромиссным вариантом крайних позиций; она лишь характеризует определенный образ мышления, один из пунктов списка возможностей. Создание единой всеобъемлющей системы, которая объединила бы метафизику, этику и психологию, – задача не по плечу ни одному отдельно взятому индивидууму именно потому, что всякий индивидуум обладает конкретными конституцией и темпераментом, то есть способен познавать мир только в соответствии с модусом своего бытия. Вследствие сказанного проясняются врожденные преимущества того пути к истине, который можно назвать антологическим[471].
Санскритское слово «дхарма» – одно из ключевых понятий в индуистских формулировках Вечной Философии – имеет два основных значения. Прежде всего дхарма – это суть человека, подлинный закон его бытия и развития. Но есть и другое значение этого слова – «закон праведности и благочестия». Смысл этого двойного значения вполне нагляден: как человек должен жить, во что должен верить, что должен делать во имя своей веры – все это обуславливается сутью его природы, его конституцией и темпераментом. Индуисты пошли гораздо дальше католиков с их доктриной призвания и утвердили право людей с разной дхармой поклоняться различным сторонам или проявлениям Божественного. В результате страны, населенные индуистами и буддистами, практически не знали кровавых преследований инакомыслящих, религиозных войн и империалистических устремлений прозелитизма.
Справедливости ради следует отметить, что в пределах своей церковной системы католицизм отличается почти такой же терпимостью, как индуизм или буддизм махаяны. Номинально единая, каждая из этих религиозных систем состоит из большого количества разнообразных учений, отражающих все разнообразие мыслей и образцов поведения, от фетишизма и политеизма до строгого монотеизма и поклонения священной человеческой природе аватары, до Вечной Философии и чисто духовной религии, которая взыскует объединяющего познания Абсолютного Божества. Разумеется, эти допускаемые вероучения внутри общей религии вовсе не означает, что они все признаются равноценными или одинаково истинными. Индивидуум по своей дхарме может быть политеистом; тем не менее и для него главной целью остается объединяющее познание Божества, а все исторические формулировки Вечной Философии согласны в том, что каждое человеческое существо должно стремиться к этой цели и однажды, скорее всего, ее в той или иной степени достигнет. «Каждая душа, – говорит отец Гарригу-Лагранж[472], – внемлет доносящемуся издалека призыву к мистической жизни; если бы все, как и положено, избегали не только смертных, но и простительных грехов, если бы, в меру своих сил, служили Святому Духу, если бы прожили на свете достаточно долго, то наступил бы день, в который души обрели бы совершенство, возвысились бы до той жизни, каковую недаром именуют мистической». С этим утверждением, пожалуй, согласились бы индуистские и буддистские теологи, но не преминули бы добавить, что любая душа так или иначе все равно достигнет этого «совершенства». Зов слышат все, но в каждом поколении налицо всего несколько избранных, ибо лишь немногие сами избирают этот путь. Цепочка осознанных существований, телесных или бесплотных, бесконечно длинна, а потому у всякой души есть время и возможность извлечь необходимые уроки. Более того, всегда найдутся помощники. Периодически Божество «нисходит» в физическую форму; вдобавок во все времена существуют грядущие будды, которые, стоя на пороге единения с Познаваемым Светом, готовы вновь и вновь отказываться от благодати полного освобождения и возвращаться в бренный мир страданий и зла – до тех пор, пока каждое разумное существо не обретет свободу и не перейдет в вечность.
Вполне понятно, к каким практическим последствиям ведет применение этой доктрины. Низшие формы религии, будь то эмоциональные, деятельные или умозрительные, никогда не будут признаны окончательными. Да, к определенным формам тяготеют естественным образом люди той или иной конституции и темперамента, но человек любой дхармы (долга) не обязан довольствоваться ревностным поклонением устраивающей его несовершенной религии; он должен подняться над ней, не отрицая свойственный ему от рождения образ мышления, поведения и чувствования (что попросту невозможно), а используя его, чтобы при помощи предоставленных от природы средств возвыситься над самой природой. Так интроверт «различает» (по выражению индусов) и учится отделять собственную умственную деятельность от изначального сознания «Я», которое родственно или тождественно божественной Основе. Эмоциональный экстраверт учится «ненавидеть отца и мать» (то есть избавляется от эгоистической склонности любить всех подряд и быть любимым всеми), сосредоточивает поклонение на личном или воплощенном проявлении Бога и наконец начинает любить Абсолютное Божество посредством акта уже не чувств, но воли, просветленной знанием. Впрочем, существует и другой тип экстраверта, который не стремится любить и быть любимым, а жаждет власти над вещами, событиями и людьми. Чтобы с помощью своей природы возвыситься над этой природой, он должен пойти по пути, который избрал в «Бхагавад-гите» смятенный Арджуна, – по пути индивидуума, который трудится, не помышляя о вознаграждении, по пути «святой бесстрастности» Франциска Сальского, по пути, который через забвение личного «Я» ведет к открытию высшего «Я».
В истории нередко случалось так, что какая-либо несовершенная религия воспринималась слишком серьезно, считалась истиной и благом, а не средством для достижения главной цели всех религий. Такие ошибки зачастую приводили к катастрофическим последствиям. Например, многие протестантские секты настаивали на необходимости (или, по крайней мере, желательности) насильственного обращения в свою веру. Но, как указал Шелдон, жажда насильственного обращения свойственна практически без исключения людям с преобладанием соматотонического элемента. Такие люди настолько экстравертны, что не замечают происходящего на нижних уровнях их разума. Если же, по какой-то причине, они обращают внимание внутрь себя, то полученные ими знания о самих себе, в силу своей новизны и необычности, приобретают силу и качество откровения; тогда эти люди испытывают внезапную и мучительную метанойю, изменение сознания. Эта смена может выразиться в обращении к религии или к чему-нибудь еще, например к психоанализу. А настаивать на насильственном обращении как на единственном средстве спасения души столь же нелепо, как требовать, чтобы у всех людей обязательно были круглые лица, широкие кости и крепкие мышцы. Тем людям, которые естественным образом тяготеют к такого рода эмоциональным потрясениям, доктрина, провозглашающая зависимость спасения души от обращения в истинную веру, дает спокойствие, оказывающее губительное воздействие на духовное развитие. А людей, неспособных к такого рода потрясениям, она наполняет не менее губительным отчаянием. Не составит труда найти и другие примеры ошибочной теологии, основанной на невежестве в вопросах психологии. Скажем, можно вспомнить печальную историю Кальвина, церебротоника, который настолько глубоко уверовал в собственные мысленные конструкции, что утратил всякое чувство реальности, как человеческой, так и духовной. Или же вспомним наш английский либеральный протестантизм, эту исключительно висцеротоническую ересь, которая, похоже, забыла о самом существовании Отца, Духа и Логоса в стремлении уравнять христианство с эмоциональной привязанностью к человеческой природе Христа (или, используя популярное ныне выражение, к «личности Иисуса»), каковой поклоняются так истово, словно иного Бога и нет. Даже из чрезвычайно многообразной системы католицизма до нас постоянно доносятся жалобы на невежественных и эгоистичных наставников, которые навязывают вверенным им душам совершенно несоответствующую дхарму. Результаты подобных действий такие авторы, как святой Хуан де ла Крус, справедливо называли пагубными. Мы видим, что нам от природы свойственно прозревать в Боге те качества, которые позволяют нам разглядеть в Нем наш темперамент; но если наша природа не найдет способа возвыситься над собой, то мы проиграли. По большому счету Филон был совершенно прав, когда говорил, что те, кто не в силах постичь Бога как чистое и простое Единство, причиняют вред – не Богу, конечно, а самим себе и своим собратьям.
Путь познания наиболее естественен для индивидуумов с явно церебротоническим темпераментом. Я не имею в виду, будто это легкий путь для церебротоника. Им так же трудно справиться с присущими данному темпераменту грехами, как соматотонику с жаждой власти, а выраженному висцеротонику – со страстью к чревоугодию, комфорту и популярности в обществе. Я хочу сказать, что церебротоника спонтанно посещает мысль о существовании такого пути и о том, каким образом по нему следовать (либо через различение, либо через труд без привязанности и целеустремленность). На всех уровнях цивилизации он выступает прирожденным монотеистом; как убедительно доказал доктор Радин на примере теологии примитивных народов, этот прирожденный монотеист зачастую является монотеистом
В христианском искусстве Спаситель почти всегда изображается худощавым, с тонкой костью и слабо развитыми мускулами. Крупный, физически сильный Христос – это довольно шокирующее исключение из древнего правила. Уильям Блейк[473] презрительно писал о распятиях на картинах Рубенса:
Если коротко, Иисус традиционно мыслился человеком, в конституции которого преобладал эктоморфный элемент, – и преимущественно церебротонического темперамента. Ядро примитивного христианского вероучения подтверждает правильность этой иконографической традиции. Религия Евангелий именно такова, какой и следует ожидать от церебротоника. Разумеется, не от каждого церебротоника, а только от того, кто использовал психофизические особенности своей природы, чтобы возвыситься над этой природой, кто, следуя за своей конкретной дхармой, достиг духовной цели. Утверждение, что Царство Небесное находится внутри человека; игнорирование ритуалов: слегка снисходительное отношение к легализму, к церемониям и правилам организованной религии, к священным дням и местам; общая отрешенность, иномирность; особая сдержанность не только в действиях, но даже в желаниях и невысказанных намерениях; безразличие к благам материальной цивилизации и любовь к бедности как к одному из ярчайших проявлений добра; отстраненность даже в семейных отношениях; слова, что даже преданность высшим человеческим идеалам, даже праведность книжников и фарисеев суть идолопоклонство, отвлекающее от любви к Богу, – все это характерные церебротонические установки, которые никогда спонтанно не придут на ум ни жаждущему власти экстраверту, ни экстравертному висцеротонику.
Примитивный (исходный) буддизм церебротоничен ничуть не менее, нежели примитивное христианство, и то же самое можно сказать о веданте – метафизической дисциплине, воплощающей в себе сердцевину индуизма. Конфуцианство, напротив, в основном висцеротонично, поскольку ориентируется на семейное, церемониальное и полностью приземленное. А вот в магометанстве мы находим систему, в которой ощущается сильное влияние соматотонического элемента. Отсюда и тянущийся за ним мрачный след священных войн и преследований инакомыслящих, сопоставимый со следом позднего христианства (эта религия была настолько поражена грубой «невозрожденной» стоматотонией, что провозгласила свою церковь «воинствующей»).
Если говорить о главной цели человека, то достичь ее не суждено ни явному церебротонику, ни явному висцеротонику, ни явному соматотонику. Но если церебротоник и висцеротоник способны причинить вред разве что самим себе и тем, кто находится поблизости, то соматотоник с его врожденной агрессивностью ввергает в хаос целые сообщества. С одной точки зрения, цивилизацию можно определить как комплекс религиозных, юридических и образовательных механизмов, которые не позволяют явным соматотоникам нанести избыточный урон и направляют их неукротимую энергию в желательное для общества русло. Конфуцианство и китайская культура попытались решить эту задачу через внушение почтительного отношения к родителям, через хорошие манеры и добродушное висцеротоническое эпикурейство; как ни парадоксально, в качестве подкрепления использовались церебротоническая духовность наряду с ограничениями буддизма и классического даосизма. Индийская кастовая система являет собой попытку подчинить военных, политиков и финансовых воротил духовной власти; образование, доступное всем классам, упорно внушает, что основная цель человека заключается в обретении объединяющего познания Божества, и даже сегодня, после двухсот лет постепенно нарастающей европеизации, удачливые соматотоники в расцвете лет отказываются от богатства, высокого положения и власти и до конца своих дней смиренно ищут просветления. В католической Европе, подобно Индии, тоже предпринималась попытка подчинить мирскую власть власти духовной; но, поскольку сама церковь обладала бренной властью, носителями которой выступали прелаты-политики и торговцы в митрах, эти усилия увенчались лишь частичным успехом. А после Реформации прежние идеалистические порывы и желания ограничить бренную власть властью духовной были и вовсе полностью забыты. По словам Стаббса[475], Генрих VIII «произвел себя в папы и сделался даже влиятельнее подлинного папы». Примеру Генриха последовали главы многих государств. Власть ограничивается в распространении только другой властью, а не напоминанием об основополагающих принципах, трактуемых теми, кто имеет нравственное и духовное право их толковать. Между тем интерес к религии повсеместно снижался, и даже среди верующих христиан Вечную Философию в значительной степени заменила метафизика неизбежного прогресса и развивающегося Бога, страстные мысли не о вечном, а о будущем. Почти внезапно, за последние двадцать пять лет, произошла, по выражению Шелдона, «соматотоническая революция», направленная против всего церебротонического в теории и практике традиционной христианской культуры. Вот некоторые признаки этой революции.
Традиционное христианство, как и все великие религиозные системы Вечной Философии, считает аксиомой, что созерцание есть цель и задача действия. Сегодня даже искренне верующие христиане в подавляющем большинстве считают действие (направленное на ускорение материального и общественного прогресса) целью, а аналитическое мышление (об интегральном мышлении или созерцании уже вообще нет и речи) – средством для достижения этой цели.
Традиционное христианство, как и другие системы Вечной Философии, учит, что секрет счастья и путь к спасению следует искать не во внешней среде, а в состоянии ума индивидуума под воздействием внешнего окружения. Но сегодня главным считается именно состояние окружающей среды, а не состояние ума. Принято думать, что счастье и нравственный прогресс зависят от повышения уровня жизни и создания передовых технических приспособлений.
В традиционном христианском воспитании упор делается на умеренность и сдержанность, тогда как недавнее возвышение «прогрессивной школы» подразумевает предпочтение деятельности и «самовыражения».
Традиционные христианские хорошие манеры исключали выражение удовольствия от удовлетворения физических аппетитов. «Заухают совы в лесу – обернись, / Но жареной курицы ты сторонись» – такой стишок разучивали в детских садах всего пятьдесят лет назад. Сегодня молодые беспрерывно разглагольствуют о том, насколько они «любят» и «обожают» то или иное блюдо и тот или иной напиток; подростки и взрослые рассуждают о «трепете» от стимуляции сексуальности. Наиболее широко распространенная жизненная философия перестала опираться на классические духовные произведения и правила аристократического воспитания; ныне она задается авторами рекламных текстов, которые ставят перед собой только одну задачу – убедить всех и каждого в необходимости быть экстравертными и настолько жадными, насколько это возможно, ибо, конечно же, лишь вечно недовольные собой люди, склонные к накопительству и бездумному времяпрепровождению, готовы тратить деньги на то, что рекламисты хотят им продать. Технологический прогресс, с одной стороны, есть порождение соматотонической революции; с другой стороны, он сам порождает эту революцию и не дает ей застопориться. Экстравертное мышление приводит к технологическим открытиям. (Примечательно, что цивилизации с высоким уровнем материального развития всегда выделялись широкомасштабным и официально санкционированным политеизмом.) Технологические открытия, в свою очередь, приводят к массовому производству, а массовое производство, само собой разумеется, может развиваться полным ходом в том случае, если все население принимает соматотонический идеал
Подобно технологическому прогрессу, с которым она так тесно связана во многих отношениях, современная война является и причиной, и следствием соматотонической революции. Национал-социалистическое воспитание, конкретно готовившее молодое поколение к войне, ставило перед собой две основные цели: обострить проявление соматотонического элемента у тех индивидуумов, в личности которых он присутствует в наибольшем объеме, и заставить остальную часть населения устыдиться своего дружелюбия, чувствительности, склонности к умеренности, терпимости и определенной мягкости. В ходе войны противники нацизма, естественно, были вынуждены заимствовать эту философию воспитания. С той поры во всем мире десятки миллионов юношей и даже девушек систематически приучаются быть «крутыми» и ценить «крутость» выше всех остальных нравственных достоинств. С этой системой соматотонической этики связаны идолопоклонство и политеистическая теология национализма – псевдорелигия, которая в настоящее время более успешно пропагандирует зло и разобщенность, чем христианство или любая другая монотеистическая религия отстаивают добро и единение. В прошлом цивилизация пыталась систематически бороться с соматотонией. Это было необходимой самообороной; цивилизация не хотела, чтобы ее физически уничтожила властолюбивая агрессивность наиболее активного меньшинства, и желала избежать духовной слепоты, вызванной излишком экстравертности. За последние несколько лет все изменилось. «К чему приведет этот всеобщий отказ от существовавшей с незапамятных времен социальной политики?» – с тревогой думаем мы. Ответ даст только время.
Порок можно охарактеризовать как добровольно выбранный образ поведения, ведущий к скверным результатам ввиду, во‐первых, своей безбожности, а во‐вторых, физического и психологического вреда для самого индивидуума и его ближних. Незнание себя в какой-то степени соответствует этому определению. Все начинается с того, что человек осознанно отказывается от самопознания: ведь, заглядывая в себя и прислушиваясь к суждениям других о своем характере, любой сможет, если только захочет, постичь собственные слабости, недостатки, истинные, а не декларируемые, мотивы своих поступков. Большинство людей не знают себя только потому, что самопознание – процесс болезненный и человек предпочитает ему приятные иллюзии. Что касается последствий этого неведения, то они плохи по любым критериям, от утилитарных до трансцендентальных. Незнание себя ведет к нереалистичному поведению и вовлекает человека во всевозможные неприятности; вдобавок без самопознания невозможны подлинные смирение и отрицание себя, следовательно, невозможно и объединяющее познание за «Я» божественной Основы, которая прячется в его тени.
Святые и целители во всех великих религиозных традициях подчеркивали важность и необходимость самопознания. На Западе в этом отношении привычно вспоминать о Сократе. Индийские толкователи Вечной Философии высказывались на эту тему еще более определенно, чем Сократ. Например, в буддийском трактате «Основы осознанности»[478] излагается (со свойственной священным книгам палийского канона скрупулезностью) искусство самопознания во всех его проявлениях – познание собственного тела, познание собственных ощущений, познание собственных чувств, познание собственных мыслей. Это искусство самопознания преследует две явные цели. Ближайшая состоит в том, что «монах пребывает в созерцании тела как тела, будучи решительным, бдительным, осознанным, устранив алчность и грусть к миру. Он пребывает в созерцании чувств как чувств, будучи решительным, бдительным, осознанным, устранив алчность и грусть к миру». Через это желаемое психологическое состояние и далее ведет путь к главной цели человека – познанию того, что лежит в основе индивидуализированного «Я». Сходные мысли высказывали и христианские авторы.
Метафора «великого пробуждения» часто встречается в различных толкованиях Вечной Философии. В нашем случае освобождение можно определить как пробуждение от того бессмысленного, кошмарного или полного иллюзорных удовольствий сна, который зовется реальной жизнью, и как осознание вечности. «Такое трезвое блаженство»[480] – эта чудесная фраза Мильтона, описывающая восприятие благороднейшей музыки, как нельзя лучше, с моей точки зрения, передает стремление к просветлению и освобождению.
Духовный прогресс достигается через постепенное осознание того, что «Я» ничтожно, тогда как Божество составляет всеобъемлющую Реальность. (Разумеется, если это знание чисто теоретическое, то оно совершенно бесполезно; в практических целях оно должно пониматься как непосредственный, интуитивный опыт.) Один из крупнейших знатоков духовной жизни профессор Этьен Жильсон пишет: «Вытеснение страха милосердием посредством смирения – вот в чем заключается аскеза святого Бернарда, вот ее начало, развитие и венец». Страх, беспокойство, тревога – все эти явления составляют сердцевину индивидуализированной самости. От страха не избавиться личными усилиями, поможет лишь растворение себя в чем-то более значительном, чем интересы личности. Это растворение в любом случае поможет разуму избавиться от некоторых страхов, однако лишь растворение в любимой и познаваемой божественной Основе способно устранить вообще все страхи. Сосредоточенность на любой цели, кроме высшей, означает, что личные страх и тревога переносятся на само дело – так, героическое самопожертвование на благо любимого человека или страны сопровождается, бывает, сомнениями в необходимости жертвы. А когда на жертву идут ради Бога или ради других людей во имя Бога, тогда не может быть никакого страха или вечной тревоги, поскольку божественной Основе ничто не может угрожать; даже неудачу или катастрофу следует принять как нечто, угодное божественной воле. Очень и очень немногие мужчины и женщины любят Бога настолько сильно, что им удается отринуть страх за любимых людей или за страну. Таких среди нас мало потому, что совсем немногие по-настоящему смиренны и способны к подлинной любви. Большинству людей попросту недостает необходимого смирения, поскольку они не осознают собственной индивидуальной ничтожности.
Освобождение – это уход из времени в вечность, а достигается оно через смирение и подчинение вечной Природе Вещей. Свобода воли дана нам для того, чтобы волевым усилием мы могли стереть собственное воление и навсегда обосноваться в «краю благодатном». Фактически все наши свершения должны быть направлены на смирение, на покорность перед деятельностью и бытием божественной Реальности. Подобно эоловой арфе, мы наделены способностью либо внимать ветрам Духа, либо их чуждаться.
В любом толковании Вечной Философии человеческая душа признается феминной в своем отношении к Божеству, к личностному Богу и даже к Порядку Природы. Гордыня, или первородной грех, выражается в том, что личное «Я» воспринимается как самодостаточное мужское по отношению к Духу внутри и Природе снаружи и ведет себя соответствующим образом.
Святой Павел провел четкое и полезное различие между
Если воспользоваться психологическими терминами, милость Божья и благодать – это не наше самосознающее личное «Я», а нечто иное, ниспосланное нам в помощь. Мы сталкиваемся с тремя видами такой помощи – с животной благодатью, с человеческой и с духовной благодатью. Животная благодать нисходит на нас в том случае, если мы живем в полном согласии с нашей природой на биологическом уровне – не изнуряем тела излишествами, не вмешиваемся в деятельность живущего внутри нас животного разума своими желаниями и нежеланиями, если живем цельной жизнью и открываем себя «благодетельному солнцу и духу воздуха»[485]. Вознаграждением за гармонию с физическими и физиологическими сторонами Дао или Логоса служит хорошее самочувствие: мы радуемся жизни не по какой-то конкретной причине, а просто потому, что живем. В состоянии животной благодати не возникает вопросов о
Человеческая благодать нисходит на нас от других индивидуумов, от социальных групп или от наших собственных желаний, надежд и фантазий, проецируемых в окружающий мир и каким-то образом задержавшихся в психической среде в том состоянии, которое можно назвать «второсортной объективностью». Всем доводится ощущать человеческую благодать в ее разнообразных проявлениях. Так, в детстве благодать распространяется от матери, отца, няни или любимого учителя. Повзрослев, мы ощущаем благодать от друзей, от тех мужчин и женщин, более нравственных и умных, нежели мы сами, и от гуру, то есть духовных наставников. Далее мы ощущаем благодать вследствие привязанности к стране, партии, церкви или любой другой общественной организации; тут благодать помогает даже самым хилым и робким достигать того, что без нее было бы невозможно осуществить. Наконец толику благодати мы черпаем в наших идеалах, низких или высоких, абстрактных или облеченных воображением в конкретные персонификации. Кажется, что именно благодать в последнем воплощении хорошо знакома многим истинным приверженцам различных религий. Можно предположить, что помощь для тех, кто искренне молится какому-нибудь «персональному» святому, божеству или аватаре, зачастую в действительности представляет собой вовсе не духовную, а человеческую благодать, которая приходит из вихря психической энергии, что возник в результате серии актов веры, желания и воображения, совершенных самим индивидуумом и другими людьми.
Духовную благодать невозможно ощущать постоянно или во всей ее полноте; подобное доступно лишь тем, кто обуздал собственную волю до такой степени, что вправе заявить: «Не я, но Бог во мне». Впрочем, редкие люди ухитряются настолько безоговорочно приговаривать самих себя к заключению внутри собственной личности, что полностью утрачивают способность воспринимать благодать, каковая время от времени изливается на каждую душу. Периодически большинство из нас благополучно забывает, пусть и не до конца, о своих «Я» и «мое», благодаря чему мы все-таки способны воспринять, хотя и не в полном объеме, ту благодать, что нисходит на нас в данный момент.
Духовная благодать зарождается в божественной Основе сущего и дается человеку для того, чтобы помочь ему достичь главной цели, то есть возвращения к этой Основе из царства времени и самости. Она сходна с животной благодатью в том, что черпается из источника, совершенно отличного от наших самоосознающих человеческих «Я»; в самом деле, благодать животная и духовная – это одно и то же, разве что духовная благодать проявляется на более высоком витке направленной вверх спирали, ведущей от материи к Божеству. В любой миг человеческая благодать может стать целиком положительной, способствуя тому, на кого она снизошла, обрести объединяющее познание Бога; но, поскольку ее источником является индивидуализированное «Я», она всегда вызывает подозрения и во многих случаях действительно помогает достичь цели, которая имеет мало общего с истинной целью нашего существования.
Справедливо, конечно же, и обратное: праведная, святая и исполненная блаженства жизнь есть обязательное условие постоянного воодушевления. Действие и созерцание, этика и духовность неразрывно взаимосвязаны, и все является одновременно и причиной, и следствием.
В китайском языке глаголы не имеют грамматического выражения времен. Слова китайского мудреца отсылают к гипотетическому историческому событию, которое возможно как в настоящем, так и в будущем. Смысл этого утверждения прост: чем сильнее самосознание, тем менее достаточна для жизни животная благодать, тем усерднее приходится ее подкрепить осознанным и продуманным выбором между добром и злом, а этот выбор нужно делать, опираясь на четко сформулированный нравственный кодекс. Но, как неустанно повторяли даосские мудрецы, нравственный кодекс и осознанный выбор поверхностной воли – далеко не все, что возможно совершить. Индивидуализированную волю и поверхностный разум следует использовать для восстановления древней животной связи с Дао, уже на более высоком, духовном уровне. Цель – постоянное воодушевление, получаемое из источников за пределами самости; средства ее достижения – «человеческие праведность и нравственность» – ведут к милосердию, каковое есть объединяющее познание Дао (а последнее – одновременно Основа и Логос).
Вдохновение художника может быть как человеческой, так и духовной благодатью, равно как и комбинацией обеих. Достижение успехов в искусстве невозможно без форм интеллектуального, эмоционального и физического смирения, соответствующих той области искусства, которой посвящает себя художник. Этот вид смирения можно, пожалуй, назвать профессиональным смирением. Некоторым художникам удается на деле изничтожить себя, обеспечив тем самым выполнение необходимого предварительного условия для обретения объединяющего познания божественной Основой. Например, Фра Анжелико[490] готовился к работе, творя молитвы и медитируя, а вышеприведенная цитата из Чжуан-цзы показывает, насколько религиозно (а не просто профессионально) подходил даосский мастер к своему ремеслу.
К слову, механизация несовместима с вдохновением. Ремесленник – если угодно, поденщик, а не художник – обычно выполняет свою работу очень плохо. Впрочем, если он, подобно краснодеревщику Цину, по-настоящему любит свой труд и готов на все ради вдохновения, такой ремесленник способен создать (и порой действительно создает) произведение настолько прекрасное, что оно кажется «как бы божественным». Среди многочисленных преимуществ автоматических станков обыкновенно подчеркивается, что они попросту не могут ошибаться. Правда, за все преимущества нужно платить, и платой за неумение ошибаться является отсутствие благодати. Управляющий таким станком человек совершенно глух к любой форме эстетического вдохновения, будь то человеческого или подлинно духовного происхождения. «Промышленность без искусства – это дикость»; автор этой фразы Рёскин[491], по сути, клеветал на животный мир. Деятельные птица или насекомое вдохновляются в своих трудах неодолимой животной благодатью инстинкта – Дао в них проявляется на уровне сразу за физиологическим. Рабочий, который стоит у станка, неспособного ошибаться и отлученного от благодати, трудится в сотворенной человеком вселенной пунктуальных автоматов – вселенной, которая на любом уровне (животном, человеческом, духовном) полностью вне области действия Дао.
Здесь полезно будем вспомнить те неожиданные богоявления, которые иногда наблюдают дети и взрослые, поэты и филистеры, люди образованные и не слишком уточненные. У всех есть нечто общее – они совершенно не были готовы к произошедшему. Это нежданное пролитие благодати, воодушевившиее стольких авторов к созданию произведений литературы и живописи (часть из них поистине великолепна, а другая часть, если вдохновение не было подкреплено врожденным талантом, до смешного бездарна), случается, как правило, в одном или втором из двух основных вариантов события: либо перед нами внезапное и поразительное восприятие абсолютной Реальности как Любви, Света и Блаженства, либо не менее острое и повергающее в трепет ощущение темной, непостижимой, вселяющей ужас Силы. Вордсворт облек свой опыт познания обеих сторон божественной Основы в памятные строки.
Это видение было далеко не единственным.
Примечательно, что примитивный разум с готовностью воспринимает именно вторую сторону Реальности. Грозное Божество, которому в конце концов покоряется Иов, есть «неведомая форма бытия», и для нее наиболее характерны такие творения, как Бегемот и Левиафан. Этот Бог призывает, по словам Кьеркегора, к «телеологическому устранению морали»[494], преимущественно в форме кровавых жертвоприношений, в том числе человеческих. Индуистская богиня Кали в своих наиболее страшных обликах предстает еще одним проявлением неведомого бытия. Многие современные дикари воспринимают и теологически рационализируют божественную Основу как абсолютную неумолимую Силу, в честь которой следует приносить искупительные жертвы и которую следует, если получится, использовать к своей выгоде при помощи черной магии.
Мнить Бога просто Силой, а не сочетанием Силы, Любви и Мудрости, вполне свойственно обычному, «невозрожденному» человеку. Лишь полностью бескорыстные люди способны эмпирическим путем прийти к пониманию того, что все, вопреки обстоятельствам, «будет хорошо» – что, в некотором смысле, все уже хорошо. Руми говорил: «Тот, кто хочет быть собеседником Господа, пусть сначала побудет собеседником святых»[495]. Только люди с восприятием святых могут непосредственно познавать божественную Реальность как проявление любящей, сострадательной и мудрой силы. Остальные еще не настолько развились духовно, чтобы совершить нечто более значительное, чем принятие на веру результатов изысканий просветленных умов. Если бы не оставленные просветленными сочинения, мы были бы склонны согласиться с Иовом и дикарями.
Святой Бернард различает
Два студента Парижского университета пришли в гости к Рейсбруку и попросили его поделиться короткой фразой, которая могла бы стать девизом их жизни.
Для тех, кто получает удовольствие от теологических рассуждений, основанных на текстах священных книг и догматических постулатах, существуют тысячи страниц, исписанных католиками и протестантами в спорах о благодати, труде, вере и справедливости. А к услугам занимающихся сравнением религий ученые комментарии к «Бхагавад-гите», сочинениям Рамануджи[498] и поздних вишнуитов, доктрина благодати которых поразительно схожа с учением Лютера; также имеются буддийские притчи, в которых старательно излагается развитие этой религии от мнения сторонников Хинаяны, будто спасение есть плод усердного самосовершенствования, до убежденности приверженцев махаяны в том, что спасения нельзя достичь без милости Изначального Будды, внутреннее сознание и «великое сострадательное сердце» которого составляют вечную Таковость мира. Что касается всех остальных, то, как мне кажется, вышеприведенные цитаты из произведений христианских и ранних даосских авторов дают вполне достаточное представление о зримых проявлениях благодати и вдохновения, а также об их связи со зримыми проявлениями свободы воли.
Желание – исходное, задаваемое от рождения проявление нашего сознания; мы появляемся на свет с симпатиями и антипатиями, побуждениями и волениями. Сначала бессознательно, а потом осознанно мы оцениваем все подряд как хорошее или плохое. Чуть позже мы открываем для себя понятие долга. «Вот это хорошо и должно быть сделано, а это плохо и этого делать не нужно».
Далеко не все оценки одинаково верны. Природа заставляет нас оценивать явления, которые посредством наших желаний или неприязни воспринимаются как хорошие или плохие. Очень часто мы сталкиваемся с тем, что вердикт нашего внутреннего «верховного суда» отличается от быстрого и легкомысленного решения внутреннего же «суда первой инстанции». Из нашего знания о самих себе, о наших ближних и о мире в целом мы склонны допускать, что явление, поначалу как будто доброе, может в итоге (или в более широком контексте) оказаться злом; а то, что поначалу кажется злом, может оказаться добром, и мы сочтем, что просто обязаны совершить такое действие.
Когда мы говорим, что кого-то посетило пронзительное нравственное озарение, обычно имеется в виду, что этот человек выносит здравые суждения о моральных ценностях, что он способен опознать хорошее и доброе, способен предугадать благие или скверные последствия действий. Когда говорят, что человек обладает сильным в нравственном отношении характером, подразумевают, что он готов действовать в соответствии со своим озарением, пусть последнее открывает малоприятные и даже по-настоящему болезненные истины, которые расходятся с первоначальными, спонтанными оценками.
В реальной жизни нравственное озарение никогда не является сугубо личным делом. Судья, продолжая юридическую метафору, отправляет закон и руководствуется прецедентом. Иными словами, каждый человек – член общества, в котором существует нравственный кодекс, основанный на представлениях предшествующих поколений о том, что такое добро и что действительно оказалось таковым в конечном счете. Как правило, большинство членов любого сообщества подчиняется общепринятому нравственному кодексу; отдельные личности отвергают либо весь этот кодекс, либо какую-то его часть; очень немногие принимают решение жить в соответствии с другим, более строгим кодексом. В формулировках христианской фразеологии, некоторые люди упрямо идут по пути греха и антиобщественного беззакония, тогда как очень и очень многие законопослушны, руководствуются нравственными заповедями, каются, если совершили смертный грех, однако не чураются творить мелкие грешки; наконец, есть еще те, чья праведность превосходит «праведность книжников и фарисеев»[499]: они внемлют заповедям совершенства, их посещают озарения, им достает характера избегать мелких грешков и даже несовершенств.
Философы и богословы пытались вывести теоретическое основание для тех нравственных кодексов, с помощью которых мужчины и женщины судят обо всем спонтанно и дают оценки. От Моисея до Бентама[500], от Эпикура до Кальвина, от христианской и буддистской философии всеобщей любви до безумных доктрин национализма и расового превосходства – этот список учений довольно длинный и крайне разнообразный. К счастью, нам нет нужды изучать его во всей полноте. Ведь нас интересуют только Вечная Философия и система этических принципов, на которые опираются приверженцы этой философии, когда выносят суждения относительно собственных оценок и мнений других людей. Вопросы, которые мы поставим в этой главе, достаточно просты, и ответы на них тоже будут простыми. Как всегда, трудности начинаются лишь при переходе от теории к практике, от нравственного принципа к его конкретному применению.
Если признать, что основа индивидуальной души родственна или тождественна божественной Основе сущего, если принять, что эта божественная Основа есть невыразимое Божество, проявляющее себя в виде личностного Бога или даже воплощенного Логоса, то какова тогда внутренняя природа добра и зла и в чем состоит главная цель человеческой жизни?
Довольно подробные ответы на эти вопросы можно найти в трудах наиболее удивительного английского мыслителя восемнадцатого столетия Уильяма Лоу. (Не могу не отметить, сколь причудлива наша система образования! Те, кто изучает английскую словесность, вынуждены штудировать остроумные статьи Стила и Аддисона[501], от них ожидается прочтение всех малых сочинений Дефо и затейливых виньеток Мэтью Прайора[502]. При этом они могут сдать все экзамены
Действия определяются природой человеческого бытия, каковая проявляет себя прежде всего в разуме. Все, чего человек жаждет, о чем думает, во что верит и что чувствует, – это, если угодно, Логос, посредством которого основной характер личности совершает свои творческие деяния. Эти деяния будут прекрасными и нравственными, будучи обращенными к Богу, или уродливыми и безнравственными, если они обращены к самой личности. Экхарт говорил: «Будь у камня разум, и он бы в любви устремился к Богу»[509]. Ведь камень обладает массой даже в состоянии покоя. Бытие человека есть потенциальная энергия, направленная к Богу или в противоположную сторону; именно посредством этой энергии устанавливается, хороший человек или плохой, поскольку, если выражаться языком Евангелий, возможно прелюбодействовать и убивать в сердце своем, даже оставаясь безупречным в деяниях[510].
В иудео-христианской традиции грехопадение следует за творением и обусловлено эгоцентрическим применением свободы воли, которой полагалось бы сосредотачиваться на божественной Основе, а не на обособленной самости. Миф о Творении передает крайне важную психологическую истину, но не становится достаточно удовлетворительным символом, поскольку даже не упоминает, не говоря уже о том, чтобы объяснять, факт наличия зла и страдания в нечеловеческом мире. Чтобы соответствовать нашим ощущениям, этот миф следовало бы подправить двумя способами. Во-первых, следует предельно ясно заявить, что непостижимый переход от непроявленного Единства к проявленному многообразию природы, от вечности ко времени, есть не просто прелюдия грехопадения и необходимое его условие; в известном смысле это само грехопадение. Во-вторых, в этот миф должен указывать, что нечто наподобие свободы воли может существовать на уровнях ниже человеческого.
Переход от духовного единства к многообразной бренности как неотъемлемая часть грехопадения недвусмысленно подчеркивается в буддистских и индуистских трудах по Вечной Философии. Боль и зло неотделимы от индивидуального существования в бренном мире; что касается человеческих существ, эти неизбежные боль и зло обостряются, когда желание сосредоточивается на самой личности и на многообразии, а не на божественной Основе. Сюда можно добавить в качестве предположения, что даже субчеловеческие существа (как индивидуумы, так и целые виды) наделены, возможно, каким-то подобием возможности выбора. Вот потрясающий факт: «человечество одиноко», то бишь все прочие виды, насколько можно судить, суть живые ископаемые, неспособные ни на какую эволюцию, обреченные на вырождение и вымирание. В формулировках схоластов-последователей Аристотеля, материя алчет формы – не обязательно наилучшей, но формы как таковой. Обозревая окружающий мир живых вещей, мы наблюдаем (с восхищенным удивлением, к которому, надо признать, иногда примешиваются недоумение и смятение) бесчисленные формы, всегда прекрасные, зачастую экстравагантные, а порой зловещие, в которых обретает воплощение ненасытная алчба материи. Только та часть живой материи, которая организовалась в человеческие существа, сумела создать форму, способную, по крайней мере в интеллектуальном выражении, к дальнейшему развитию. Остальная же живая материя замкнута в формах, которые могут оставаться такими, какие они есть, и меняются, если вообще способны меняться, только в худшую сторону. Похоже, в ходе космического экзамена на разумность вся живая материя, за исключением человеческой, поддалась – в тот или иной миг биологического развития – искушению и приняла не наилучшую, а наиболее доступную и удобную форму. Вследствие действия чего-то, сходного со свободой воли, каждый вид избрал путь узкой специализации, путь временного совершенства на низком уровне бытия. В результате все эти виды зашли в эволюционный тупик. К первоначальному космическому грехопадению, к многообразному проявлению во времени добавился некий смутный биологический аналог добровольного грехопадения человека. Эти виды выбрали путь немедленного удовлетворения самости, а не способность к воссоединению с божественной Основой. За свой неправильный выбор нечеловеческие формы жизни понесли соответствующее наказание, были лишены осознания высшего блага, доступного лишь неспециализированной и потому более свободной, обладающей более высоким сознанием человеческой форме. Разумеется, следует помнить, что способность к постижению высшего блага дается вместе со способностью творить беспредельное зло. С полной уверенностью можно утверждать, что животные не страдают так сильно и так разнообразно, как страдают люди. Более того, они не ведают той дьявольской (в буквальном смысле слова) зловредности, которая, наряду со святостью, является отличительной чертой рода человеческого.
Следовательно, можно сделать вывод, что, согласно Вечной Философии, добро есть подчинение и полное растворение индивидуальной личности в дающей жизнь божественной Основе, а зло есть усиление обособленности, нежелание знать о существовании Основы. Конечно же, этот вывод вполне совпадает с этическими принципами как рядом отрицательных и положительных божественных заповедей и даже как рядом практических правил, на которых зиждется общество. Преступность, запрещенная повсюду, порождается особым состоянием ума, которое повсеместно признается неправильным; это неправильное состояние, будучи эмпирическим фактом, нисколько не совместимо с объединяющим познанием божественной Основы, которое, по Вечной Философии, и есть высшее благо.
Вселенная – это вечная и непрерывная цепь событий, но, согласно Вечной Философии, ее основой является вневременной «миг» проявления божественного Духа. Классическое определение этой взаимосвязи между временем и вечностью можно найти в заключительных главах «Утешения философией» Боэция, где подытоживаются взгляды предшественников, в частности, Плотина.
Знание о происходящем в конкретное мгновение не является характеристикой самого события. То, что в обиходе именуется Божественным Провидением, в действительности есть вневременное познание «текущего мига», совместимое со свободой бренной человеческой воли.
Начиная с Гоббса[519], противники Вечной Философии отрицают существование вечного «сейчас». По их мнению, время и изменение – фундаментальные свойства, иная реальность невозможна. Более того, эти мыслители полагают, что будущие события совершенно непредсказуемы, даже Бог не обладает знанием о них. Соответственно, Бога нельзя трактовать как Альфу и Омегу – в лучшем случае Он Альфа и Лямбда (или любая другая промежуточная буква из применяемого ныне алфавита). Но факты, собранные Обществом психических исследований[520], и статистические данные, накопленные в ходе множества лабораторных экспериментов по экстрасенсорному восприятию, неумолимо указывают на то, что даже человеческий разум способен на предвидение. А если бренное сознание может предугадать, какая именно карта упадет на игорный стол три секунды спустя или какой корабль потерпит крушение на следующей неделе, то нет ничего невозможного в помышлении Вечного Всеведения, осведомленного о событиях, которые по отношению к нам будут происходить в далеком будущем. «Обманчивое сейчас»[521] (
Существование вечного «сейчас» порой отрицается на том основании, что бренный порядок не может сосуществовать с другим, находящимся вне времени; а еще, мол, изменчивая субстанция не может образовывать единство с субстанцией неизменной. Разумеется, эти возражения можно признать обоснованными в том случае, если вневременной порядок обладает механической природой или если неизменная субстанция характеризовалась бы пространственными и материальными свойствами. Но Вечная Философия учит, что вечное «сейчас» есть сознание; божественная Основа – это дух; бытие Брахмана – это
Здесь мы наконец добрались до обсуждения доводов тех, кто утверждает, что человеческий разум не состоянии познать божественную Основу и воссоединиться с нею. Идея такого познания объявляется абсурдной, поскольку дает основания для следующего умозаключения: «В один миг я вечен, а в другой живу во времени». Но данное умозаключение абсурдно лишь в том случае, если человек с его двойственной природой живет всего на одном уровне бытия. Если же, как неизменно заявляют толкователи Вечной Философии, в человеке, помимо тела и души, имеется также дух; если человек по собственной воле выбирает, жить ли в обычной человеческой плоскости бытия или в плоскости гармонической, ради единения с божественной Основой сущего, тогда подобное высказывание выглядит совершенно логичным. Тело всегда пребывает во времени, дух всегда находится вне времени, а душа как бы двулика: законы человеческого бытия вынуждают ее до определенной степени быть связанной с телом, однако она способна, если пожелает, воспринять дух и отождествиться с ним, а через него – с божественной Основой. Дух всегда остается в вечности, но человек устроен так, что его душа не может постоянно оставаться отождествленной с духом. В утверждении «В один миг я вечен, а в другой живу во времени» местоимение «Я» обозначает душу, которая переходит из времени в вечность, когда отождествляется с духом, и которая – добровольно либо по необходимости – возвращается из вечности во время, когда сама решает или ей приходится отождествиться с телом.
Джалаладдин Руми говорил: «Суфий – сын преходящего мгновения». Духовный прогресс идет по спирали. Сначала мы дети, живем, подобно животным, вечным сегодняшним днем, не тревожимся о будущем и не сожалеем о прошлом; вырастая, мы переходим в специфическое человеческое состояние, то есть оглядываемся назад и пытаемся заглянуть вперед, живем не только сегодняшним днем, но обращаемся нередко к воспоминаниям и ожиданиям, живем не спонтанно, руководствуемся правилами, благоразумием, покаянием, страхом и надеждой; если только захотим, мы сможем продолжать наше спиралеобразное движение вверх к той точке, которая соответствует исходной точке «животности», но находится неизмеримо выше. Достигнувшие этой точки снова начинают жить сегодняшним днем – но это уже жизнь не субчеловеческого создания, а существа, в котором страх сменился любовью к ближнему, надежда – видением будущего; в котором положительный эгоизм спокойных размышлений и отрицательный эгоизм зависти уступили место бескорыстию. Текущий миг – всего лишь отверстие, сквозь которое душа может пробраться из времени в вечность, сквозь которое благодать может пробраться из вечности в душу, сквозь которое любовь к ближнему распространяется от души к душе во времени. Вот почему суфий, наряду со всеми практикующими приверженцами Вечной Философии, является или пытается быть сыном преходящего мгновения.
В идеалистической космологии буддизма махаяны память играет роль довольно-таки зловредного творца.
В оригинале вместо «действия памяти» употреблено слово со значением «благоухание». Разум и тело несут с собой неистребимый запах всего, что было сделано, о чем помышлено, чего хотелось и что чувствовалось на протяжении всей жизни – как отдельного человека, так и сообщества. Китайцы переводят этот санскритский термин двумя символами – «привычка» и «энергия». Мир таков, каков он есть в наших глазах, по причине накопления всех осознанно, бессознательно и физиологически закрепившихся привычек, приобретенных нашими предками или нами самими, в текущей жизни и в прошлых жизнях. Эти устоявшиеся дурные привычки заставляют верить в многообразие как единственную реальность и непогрешимость помыслов о важности «Я» и «мое». Подлинная суть нирваны в том, чтобы «узреть действительность воочию», а не такой, какой она воображается, не
Каждый раз, когда Бога мыслят как существующего полностью во времени, налицо стремление рассматривать Его в качестве «нуминозного»[528], а не нравственного существа, как неумолимую Силу, а не как Силу, Мудрость и Любовь; как непостижимого и опасного повелителя, которого следует задабривать жертвоприношениями, а не как Духа, которого следует почитать духовно. Все это вполне естественно, поскольку время подразумевает постоянное исчезновение, а Бог, полностью существующий во времени, – это Бог, уничтожающий с такой же быстротой, с какой создает. Природа прекрасна и изобильна, но также невыразимо грозна. Если Божество постоянно пребывает во временном порядке и не выходит за его пределы, если человеческий дух не поднимается над своей скованной временем душой, тогда нет никакой возможности «возвысить все бренное, дабы доказать благость Провиденья»[529]. Такой Бог проявляется в мироздании как неодолимая Сущность, взывающая к Иову из средоточия бури; Ее олицетворяют Бегемот и Левиафан, боевой конь и орел. Это тот же Бог, о котором говорится в апокалиптической одиннадцатой главе «Бхагавад-гиты». «Таким, каким Ты сейчас описал, великий Владыка, вожделею узреть Твой божественный Образ», – говорит Арджуна, обращаясь к Кришне, в котором он уже успел признать воплощение Божества; он хочет увидеть Кришну в величии Бога сего мира, Природы и временного порядка. Кришна отвечает: «Созерцай ныне здесь, в моем теле, пребывающий целокупно, с подвижным и неподвижным, весь мир». Арджуна реагирует на это откровение удивлением и трепетом.
Далее следует пространное описание всемогущества и всеединства Бога, после чего качество видения меняется, и дрожащий от страха Арджуна понимает, что Божество – это не только Бог созидания, но и Бог разрушения.
Ответ звучит ясно и недвусмысленно:
Но Бог, предстающий в жутком облике Времени, существует также вне времени, как Божественное, как Брахман, чьей сутью являются «сат», «чит» и «ананда» (бытие, знание, блаженство); внутри и за пределами измученной временем души человека находится дух («несотворенный и несотворимый»[530], как выразился Экхарт), Атман, родственный или даже тождественный Брахману. «Бхагавад-гита», подобно прочим изложениям Вечной Философии, доказывает «благость Провиденья» утверждением – которое опирается на наблюдения и непосредственный опыт, – что человек может, если только захочет, умертвить собственное бренное «Я» и воссоединиться с вечным Духом. Еще утверждается, что аватара приходит в мир, дабы помочь людям достичь этого единения. Для этого применяются три способа – раскрытие истины миру, пребывающему в добровольном невежестве; пробуждение в душах «плотской любви» к человеческому образу аватары, причем эта любовь не цель, а средство обретения духовной любви-познания Духа; наконец, аватара выступает «проводником» благодати.
Богу как Духу возможно поклоняться только духовно и во имя Его Самого; но Бога, существующего во времени, почитают, как правило, материальными средствами ради достижения бренных целей. Существующий во времени Бог – такой же явный разрушитель, как и созидатель; поскольку это так, кажется уместным поклоняться ему теми же способами, что сродни в степени жуткости порождаемым Им Самим катастрофам. Отсюда кровавые индийские жертвоприношения богине Кали, вернее, ее проявлению Природы-Разрушительницы; отсюда проклятые иудейскими пророками приношения детей в жертву Молоху; отсюда человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся, например, ацтеками, карфагенянами, друидами, финикийцами. Во всех этих случаях Божество, которому приносились жертвы, есть Бог во времени, персонификация Природы, то есть само Время, пожиратель собственных детей; во всех этих случаях обряды преследовали одну и ту же цель – выпросить какую-либо милость или отвратить какое-нибудь из тех ужасных несчастий, коими в изобилии располагают Природа и Время. Эта цель казалась вполне достойной того, чтобы платить за нее высокую цену монетой страданий, очевидно ценной для Разрушителя. Величием цели оправдывалось использование средств изначально порочных, в силу их сходства со временем. Сублимированные следы этого древнего образа мышления и поведения до сих пор можно найти в определенных рассуждениях о побивании камнями и в самом представлении о мессе как постоянно повторяемом принесении в жертву Богочеловека.
В современном мире боги, которым приносятся человеческие жертвы, считаются персонификациями сотворенных самим человеком политических идеалов, а вовсе не Природы. Разумеется, все они отражают тленные события – реальные события прошлого и настоящего наряду с воображаемыми событиями будущего. Здесь следует отметить, что философия, утверждающая существование и непосредственное осознание вечности, связана с определенным типом политической теории и практики; философия, утверждающая, что единственной реальностью является происходящее во времени, порождает иной тип теории и оправдывает совершенно иной тип политической практики. Об этом ясно заявили марксистские авторы[531], указавшие, что христианство, когда обращается преимущественно к бренному, является «революционной религией», а когда, под воздействием мистиков, оно разносит по миру Вечное Евангелие (исторические и псевдоисторические факты которого сугубо символичны), то становится политически «статичным» и «реакционным».
Этот марксистский взгляд на нашу тему отличается некоторой упрощенностью. Не совсем верно, что все размышляющие о бренном, а не о вечности богословы и философы обязательно являются революционерами. Цель всех революций состоит в радикальном изменении и улучшении действительности. Но некоторые одержимые бренностью философы озабочены только прошлым, а не будущим и оправдывают политику, направленную исключительно на сохранение или восстановление
Те люди, чья философия не принуждает их относиться ко времени слишком серьезно, считают, что высшее благо нужно искать не в общественном прогрессистском апокалипсисе революционера и не в искусственно сохраняемом прошлом реакционера, а в вечном и божественном «сейчас», существование которого люди, взыскующие высшее благо достаточно сильно, могут осознать в результате непосредственного опыта. Смерть сама по себе не является пропуском в вечность, а массовое убийство не имеет ничего общего с освобождением – ни для жертв, ни для убийц, ни для потомков тех и других. Мир, который не укладывается в понимании, есть плод освобождающего ухода в вечность, но мир в своей обычной, повседневной форме – это корень освобождения. Ибо там, где бушуют страсти и существует множество отвлекающих факторов, высшее благо никогда не будет осознано. Вот одна из тех причин, по которым политика «философов вечности» отличается терпимостью и миролюбием. Другая причина заключается в том, что вечность, осознание которой является высшим благом, есть царство Божие внутри нас. «Ты и есть Оно»; пусть Оно бессмертно и неуязвимо, убийство и муки индивидуального «Я» приобретают поистине космическое значение, так как это вмешательство в нормальные, естественные отношения между индивидуальной душой и божественной вечной Основой сущего. Любое насилие прежде всего является святотатственным мятежом против божественного порядка.
Переходя от теории к историческим фактам, мы обнаруживаем, что те религии, духовенство которых в наименьшей степени интересовалось бренными событиями и в наибольшей степени стремилось к вечности, связаны именно с ненасильственной и наиболее гуманной политической практикой. В отличие от ранних иудаизма, христианства и ислама (все они были маниакально озабочены временем), индуизм и буддизм никогда не преследовали инакомыслящих, фактически не призывали к священным войнам и удержались от сползания в религиозный империализм, идущий рука об руку с политическим и экономическим угнетением цветных народов. За четыреста лет, с начала шестнадцатого столетия и по начало двадцатого, большинство христианских европейских стран тратило значительную часть времени и энергии на агрессию против нехристианских соседей на других континентах, на их покорение и эксплуатацию. На протяжении этих столетий многие отдельные священники сделали все, что могли, для смягчения последствий такого беззакония, но ни одна из основных христианских церквей официально не осудила бесчинства европейцев. Первый коллективный протест против рабовладения, введенного англичанами и испанцами в Новом Свете, состоялся в 1688 году: это случилось на собрании квакеров в Джермантауне. Очень важное событие! Среди всех христианских сект семнадцатого столетия квакеры выделялись наименьшей склонностью истово поклоняться истории и бренным ценностям. Они верили, что внутренний свет присутствует внутри каждого человека и что спасение обретут люди, живущие в согласии с этим светом и не зависящие ни от веры в исторические или псевдоисторические события, ни от отправления определенных ритуалов, ни от поддержки конкретной религиозной организации. Более того, философия вечности удержала квакеров от сползания в материалистическую апокалиптику культа прогресса, каковая в последние десятилетия служит оправданием любого беззакония – от войн и революций до низкооплачиваемого тяжкого труда, рабства и эксплуатации дикарей и детей. Все перечисленное оправдывается на том основании, что высшее благо ожидает нас в будущем, а для его достижения могут быть использованы любые бренные средства, даже сами по себе порочные. Поскольку теология квакеров представляла собой разновидность философии вечности, их политическая теория отвергала войну и преследования инакомыслящих как средство достижения идеальной цели, осуждала рабство и провозглашала расовое равенство. Представители других конфессий сделали немало полезного для африканских жертв алчности белого человека. Например, вспоминается святой Пётр Клавер Картахенский. Но этот самоотверженно милосердный «раб рабов» ни разу не возвысил свой голос против рабства как института или против преступной торговли рабами, питавшей само рабство; нет также никаких достоверных сведений о том, что он, подобно Джону Вулмену, пытался убедить рабовладельцев дать свободу «живому имуществу». По всей видимости, причина в том, что Клавер был иезуитом, дал обет полного послушания и, в силу своих богословских убеждений, считал определенные политические и церковные организации мистическим телом Христа. Главы этих организаций не осуждали ни рабство, ни работорговлю; так пристало ли какому-то Педро Клаверу высказывать воззрения, не одобренные официально его начальниками?
Еще одним практическим следствием великих исторических философий вечности, наподобие индуизма и буддизма, является доброе отношение к животным. Иудаизм и ортодоксальное христианство учили, что животных можно использовать как вещи для решения бренных человеческих задач. Даже святой Франциск Ассизский относился к животным в какой-то степени двусмысленно. Да, он обратил волка и читал проповеди птицам; но, когда брат Юнипер[532] отрубил ноги живой свинье по просьбе одного больного, мечтавшего о холодце, святой лишь осудил чрезмерное усердие своего ученика, приведшее к порче ценной частной собственности. Только в девятнадцатом столетии, когда власть ортодоксального христианства над умами европейцев сильно ослабела, представление о том, что доброе отношение к животным может быть благом, стало распространяться в обществе. Эта новая нравственность совпала с возрождением интереса к Природе стараниями ученых и поэтов-романтиков. Поскольку эта нравственность не опиралась на философию вечности (доктрина божественности всех живых созданий), то современное движение за доброе отношение к животным прекрасно уживалось и уживается с преследованиями, нетерпимостью и жестокостью по отношению к человеческим существам. Молодых нацистов учили хорошо обращаться с собаками и кошками и проявлять безжалостность к евреям. Причина кроется в том, что нацизм – это типичная философия времени, по которой высшее благо ждет в будущем, а не в вечности. По этой теории, евреи – препятствие на пути к достижению высшего блага, в отличие от собак и кошек. Подобная логика приводит к соответствующим действиям.
Доктор Трапп – автор религиозного трактата под названием «О природе, глупости, греховности и опасности чрезмерной праведности». Одно из полемических сочинений Лоу было написано в ответ на эту публикацию.
Увы, будет затруднительно отыскать среди указов христианских королей хотя бы один, схожий с эдиктом Ашоки. На Западе действовало старое доброе правило, или простой план, – восхваление своего вероучения при осуждении и даже преследовании всех остальных. Впрочем, не так давно правительства изменили эту политику. Усердие в агитации и преследованиях теперь сделалось отличительным признаком политических псевдорелигий вроде коммунизма, фашизма и национализма; эти псевдорелигии относятся с презрительным безразличием к разнообразным проявлениям Вечной Философии (если, конечно, они не считают таковые препятствиями на пути к провозглашаемым ими бренным целям).
Вот вывод самого знаменитого из обращенных индусов после нескольких лет общения с собратьями-христианами. Разумеется, найдется немало достойных исключений, но все же правилом, даже среди образованных протестантов и католиков, является откровенный самоуверенный провинционализм, над которым можно было бы посмеяться, не причиняй он столько вреда истине и любви к ближнему. Еще сто лет назад почти никто из европейцев не знал санскрита, пали или китайского. Невежество европейских ученых вполне оправдывало их провинционализм. Сегодня, когда в наличии достаточное количество более или менее внятных переводов, для провинционализма нет ни причины, ни оправдания. Тем не менее большинство европейских и американских авторов книг по религии и метафизике пишут так, словно, кроме иудеев, греков и христиан средиземноморского бассейна и Западной Европы, никто и никогда не задавался душеспасительными вопросами. Это проявившееся в двадцатом веке, совершенно добровольное и осознанное невежество не просто абсурдно и позорно; оно несет в себе опасность для общества. Подобно всякой другой форме империализма, теологический империализм представляет угрозу для мира во всем мире. Власть насилия не прекратится до тех пор, пока, во‐первых, наиболее гуманные существа не станут исповедовать одну и ту же философию жизни; во‐вторых, пока Вечная Философия не будет считаться наивысшим общим фактором всех религий; в‐третьих, пока приверженцы всех религий не откажутся от идолопоклоннической философии времени, под слоем которой их конкретные религии погребли философию вечности; в‐четвертых, пока весь мир не откажется от политических псевдорелигий, относящих высшее благо человека в будущее, оправдывающих и поощряющих этим фактом любые совершаемые в настоящем времени злодейства как средства достижения желаемой цели. Если все эти условия не будут соблюдены, никакие политические планы, никакие хитроумные экономические расчеты не смогут предотвратить возобновления войн и революций.
Спасение – от чего? Уход – но из какой конкретной ситуации и в какую иную? Человечество неоднократно отвечало на эти вопросы, вот только вследствие разнообразия наших темпераментов, вследствие разнообразия жизненных условий и обилия способов мышления и чувств ответы чрезвычайно разнятся между собой и зачастую противоречат друг другу.
Прежде всего поговорим о материалистическом спасении. В своей простейшей форме это просто-напросто жажда жизни, которая выражается в осознанном желании устранить обстоятельства, опасные для человека. На практике полноценное осуществление этого желания зависит от двух факторов – от применения разума для решения конкретных экономических и политических задач и от создания и поддерживания атмосферы доброй воли, в которой разум сможет работать наиболее успешно. Впрочем, люди не удовлетворяются пониманием того, что они умны и добры в рамках конкретной ситуации. Они жаждут соотнести свои деяния, наряду с соответствующими этим деяниям мыслями и чувствами, с общими принципами и философией космического масштаба. Если такая направляющая и поучающая философия не является Вечной и не принадлежит к одной из исторических теологий, более или менее тесно связанных с Вечной Философией, то она принимает облик псевдорелигии, системы организованного идолопоклонничества. В результате элементарное стремление не умереть от голода или вполне обоснованная убежденность в том, что изнывающий от голода человек не может быть добрым, мудрым или счастливым, под влиянием метафизики Неизбежного Прогресса превращаются в профетический утопизм, а желание спастись от угнетения и эксплуатации объясняется и направляется верой в апокалипсис грядущей революции – в сочетании (не обязательно в теории, но обязательно на практике) с поклонением Молоху нации как высшему благу. Во всех этих случаях спасение рассматривается как уход с использованием различных политических и экономических средств от страданий и зла, обусловленных плохими материальными условиями, как движение к иному набору материальных условий, которые непременно окажутся настолько лучше нынешних, что все люди каким-то образом станут абсолютно счастливыми, мудрыми и достойными. Эта теория, принятая в качестве официальной религии тоталитарных государств (как правой, так и левой направленности), остается полулегальной в номинально христианском мире капиталистических демократий, где ее внедряют в общественное сознание не представители государства или церкви, а наиболее влиятельные среди популярных моралистов и философов – авторы рекламных текстов (единственные авторы в истории литературы, чьи произведения ежедневно читает все население).
В доктринах различных религий спасение трактуется еще как избавление от глупости, зла и страданий, как обретение счастья, добра и мудрости. Однако политические и экономические меры признаются лишь дополнением к обретению святости, добродетели и веры в некий божественный принцип или некую божественную личность, обладающую якобы способностью так или иначе прощать и освящать индивидуальную душу. Более того, считается, что желанная цель находится не в каком-то утопическом будущем, которое начнется, скажем, в двадцать втором веке или даже ранее, если только наши любимые политики останутся у власти и издадут правильные законы, а «на небесах». Последнее словосочетание имеет два принципиально различных значения. Для большинства людей, исповедующих великие исторические религии, это словосочетание означает, смею полагать, и всегда означало счастливую вечную жизнь после смерти, награду за хорошее поведение и праведную веру, компенсацию за неизбежные в земной жизни страдания. Но для тех, кто независимо от принадлежности к какой-либо религиозной традиции принял Вечную Философию в качестве теории и сделал все возможное для воплощения ее на практике, выражение «на небесах» имеет другое значение. Такие люди стремятся уйти от обособленного во времени «Я» в вечность, понимаемую как знание, объединяющее с божественной Основой. Поскольку это объединяющее знание может и должно быть обретено уже в текущей жизни (такова единственная жизненная задача), то «небеса» не могут означать исключительно посмертное состояние. Полностью «спасается» лишь тот, кто уходит от бренности здесь и сейчас. Что касается средств спасения, они являются одновременно нравственными, интеллектуальными и духовными, о чем поразительно четко и емко сказано в описаниях Восьмеричного пути Будды. Для полного избавления от бренности требуется соблюдать следующие правила: во‐первых, это «правильное воззрение» – вера во вполне очевидную истину, гласящую, что источником страданий и зла является жажда обособленного, эгоцентрического существования, из чего следует, что от зла, индивидуального и коллективного, можно избавиться, только отринув приверженность «Я» и «мое»; во‐вторых, это «правильное намерение» – стремление к освобождению себя и других; в‐третьих, это «правильная речь» – сострадательная и исполненная любви ко всем разумным существам; в‐четвертых, «правильное поведение» – целью является достижение и поддержание мира и доброй воли; в‐пятых, «правильный образ жизни» – выбор таких занятий, которые не причиняют вреда другим людям и, по возможности, любым живым существам; в‐шестых, «правильная самодисциплина»; в‐седьмых, «правильное сосредоточение» – человек не должен ни при каких обстоятельствах поддаваться ложным порывам, дабы никому не причинить вреда по неведению, «сам не зная, что творит»; в‐восьмых, «правильное созерцание» – то самое объединяющее познание божественной Основы, доступ к которому открывают упомянутые в шести первых условиях следования Путем Будды нравственное смирение и сосредоточенность. Таковы вполне доступные человеку средства достижения своей главной цели – спасения. Но о средствах, которые божественная Основа использует для помощи человеку в достижении его цели, Будда Палийского канона (наставник, чья неприязнь к «глупым вопросам» не уступала раздражению современных физиков-экспериментаторов) говорить отказывался. Он готов был рассуждать о «страдании и конце страдания», то есть о жестоком мире мучения и боли, а также о столь же эмпирически явном факте существования способа, которым человек может освободиться от невзгод и уменьшить сумму зла в окружающем его мире. Только в буддизме махаяны тайны благодати обсуждаются столь же подробно, как в индуистской и особенно в христианской теологии. В более примитивном буддизме Хинаяны теория спасения представляет собой уточнение последних записанных слов Будды: «Все сущее приходит в упадок и истлевает, посему усердно трудитесь для достижения спасения». Как и в приводимом ниже общеизвестном отрывке, важны усилия конкретного человека.
Ниже цитируется фрагмент «Чхандогья-упанишады». Эта история призвана проиллюстрировать ту истину, что представлений о спасении столько же, сколько существует уровней духовного знания, и что достигнутый любым человеком уровень свободы (как и степень рабства, в котором человек пребывает) зависит в первую очередь от того, до какого предела душа намерена рассеять свое изначально добровольное невежество.
В данном случае Лоу опирается на рассуждения Бёме и тех «духовных реформаторов», которых было принято игнорировать либо преследовать среди ортодоксальных протестантов, лютеран, кальвинистов и англикан (здесь, что бывало крайне редко, они сумели прийти к единому мнению). Но очевидно, что новое рождение Бога в душе, о чем писали Лоу и прочие, есть, по сути, опыт, который две с лишним тысячи лет ранее один индус охарактеризовал как осознание «Я», находящегося внутри личности и в то же время стоящего выше индивидуальности.
Эта мысль в известной степени напрашивается сама собой. Но большинству из нас доставляет удовольствие лениться, мы не можем постоянно хранить сосредоточенность и страстно желать при этом избавления от плодов лени и невежества. Отсюда широко распространенная вера в Спасителя, который обязательно появится в нашей жизни, особенно в миг ее угасания, и, подобно Александру, одним ударом рассечет гордиев узел, который мы сами поленились развязать. Но Бога нельзя обмануть. Природа вещей такова, что знание, объединяющее с божественной Основой и обретаемое через полный отказ от себя, недоступно, даже при условии посторонней помощи, тому, кто не достиг бескорыстия. Спасение души через веру в спасительную силу Амиды[547] или Иисуса – это не тот полный уход, описанный в упанишадах, буддистских трактатах и трудах христианских мистиков. Это событие иной категории, иного типа.
Мнимое или, в лучшем случае, неполноценное спасение, описанное в «Чхандогья-упанишаде», бывает трех видов. Первое – это псевдоспасение вследствие веры в то, будто материя есть абсолютная Реальность. Вирочана, демоническое существо, апофеоз жажды власти и экстравертный соматотоник, находит совершенно естественным отождествление «Я» со своим телом и возвращается к другим титанам[551] ради поисков чисто материального спасения. Воплотись Вирочана в нынешнем столетии, он наверняка стал бы ярым коммунистом, фашистом или националистом. Индра видит порочность материалистического пути к спасению, ему предлагается «путь сновидений», то бишь избавление от плотского существования, уход в промежуточный мир между материей и духом, в эту причудливую и завораживающую психическую вселенную, из которой в повседневную жизнь иногда совершенно неожиданно прорываются чудеса и пророчества, «общение с духами» и экстрасенсорное восприятие. Но такой, пусть более свободный тип индивидуализированного существования все равно слишком личностный и эгоцентрический для души, осознающей свое несовершенство и жаждущей цельности. Поэтому Индра не успокаивается, его искушают принять неразделенное сознание глубокого сна, псевдосамадхи и квиетический транс как полный уход от мира. Впрочем, Брахмананда сам говорит, что Индра отказывается принимать «тамас» за «саттвы», не желает считать лень и работу подсознания достойной заменой устремленности и сверхсознания. Так, постепенно разбираясь, что к чему, Индра приходит к осознанию самости, к этому лучу света во тьме невежества, к отказу от бренных последствий этого невежества.
Иллюзорное спасение, о котором нас предупреждают авторы приведенных на страницах этой книги отрывков, относится к иному типу. Здесь упор делается на идолопоклонничество и суеверие, прежде всего на идолопоклонническое отношение к аналитическому разуму и его представлениям, на суеверную убежденность в том, что ритуалы, догмы и символы веры магически спасительны сами по себе. Многие христиане грешат подобным идолопоклонничеством и суеверностью. Для них полный уход в единение с божественной Основой невозможен, как в этом мире, так и посмертно. В лучшем случае они могут надеяться на праведную, но все равно эгоцентричную жизнь, а также на некое счастливое посмертное «долголетие», как выражаются китайцы, – это определенная форма жизни, может, даже райская, однако проводимая во времени, отчужденности и многообразии.
Блаженство, в которую уходит просветленная душа, имеет мало общего с удовольствием. Какова же тогда его природа? Цитаты ниже дадут хотя бы приблизительный ответ на этот вопрос. Блаженство обуславливается отстраненностью и бескорыстием, а потому им невозможно пресытиться до отвращения; оно принадлежит вечности и потому не знает ни взлетов, ни падений.
Большую часть суфийской литературы составляют поэтические творения. Некоторые их этих произведений довольно тяжеловесны и экстравагантны, некоторые чаруют своей простой красотой и ясностью, некоторые мрачны и почти тревожно загадочны. К последним принадлежат изречения мусульманского святого десятого столетия Ниффари Египтянина[554]. Вот что он писал о спасении.
Аллегория видится вполне понятной. Корабли с путниками в море жизни – это секты, церкви, религиозные организации и наборы догм. Обломки, которые в конце концов тоже тонут, – это все добрые дела, которым недоставало полного самоотречения, и все разновидности веры, уступающие в качестве объединяющему познанию Бога. Уход в вечность есть результат «отбытия в море»; на языке Евангелий человеку надлежит расстаться с жизнью, чтобы ее спасти. Но прыгать в море рискованно – не настолько, конечно, как плыть на огромном лайнере «Куин Мэри», оснащенном всеми новейшими догматическими удобствами и литургическими украшениями и следующем прямиком в объятия морского дьявола (или, в лучшем случае, не в назначенный порт), но все же достаточно опасно. Ведь поверхность моря – божественная Основа в том ее виде, в каком она проявилась в бренном и многообразном мире, – сверкает отраженным светом, столь же неуловимым, как отражение красивого лица в зеркале; а дно, Основа в ее вечной изначальной форме, представляется аналитическому разуму, который всматривается в пучину, обыкновенной тьмой; когда разум принимает решение подчиниться воле и совершить прыжок в самоотречение, то при погружении он должен уворачиваться от описанных в «Чхандогья-упанишаде» жадных псевдоспасений – от «пути сновидений», что ведет в восхитительный психический мир, где «Я» живет более счастливой и свободной жизнью, и от псевдосамадхи, единения в подсознании, а не в сверхсознании.
Ниффари не заблуждается насчет возможностей человека достичь главной цели жизни и потому настроен не слишком оптимистично. Но, в общем-то, никто из святых, основателей религий и толкователей Вечной Философии не входит в число записных оптимистов. «Много званых, а мало избранных»[555]. Те, кто не желает становиться избранными, не могут рассчитывать на что-либо, кроме частичного спасения в условиях, при которых существует возможность полного ухода от мира.
Бессмертие – это сопричастность вечному «сейчас» божественной Основы; посюсторонняя жизнь – это существование в одной из форм времени. Бессмертие есть результат полного ухода от мира, а посюсторонняя жизнь – удел тех, кто отчасти ушел в какой-то рай, или тех, кто вообще никуда не ушел и обнаружил, что в силу закона своей низменной природы вынужден выбрать некое очистительное или плотское рабство, еще более мучительное, чем оставшееся позади бытие.
На вопрос «Куда уходит душа, когда умирает тело?» Якоб Бёме ответил: «Ей нет надобности куда-либо уходить».
На Западе и на Востоке имеется общее согласие по поводу того, что телесная жизнь обеспечивает неплохие возможности для достижения спасения или ухода из мира. Католическая и махаянистская доктрины утверждают, что отделившаяся от тела после смерти душа не может иметь никаких заслуг, она просто страдает в чистилище в наказание за свои прошлые деяния. Но если ортодоксальные католики заявляют, что в потустороннем мире нет перспектив для перехода в иной мир, что степень блаженства души определяется исключительно тем, что она делала и о чем думала в своей земной жизни, то эсхатологические умы Востока утверждают, что существует определенное посмертное состояние, в котором достойные души могут перейти из райски счастливой персональной загробной жизни в подлинное бессмертие, соединившись с вневременным, вечным Божеством. Разумеется, также возможно (для многих это и вовсе необходимость) вернуться в определенную форму плотской жизни, когда продолжаешь движение к полному блаженству или к уходу через достижение просветления. Между тем, как говорит Шанкара, человек должен ежедневно восхвалять Бога за то, что был рожден в человеческом теле.
Точнее будет сказать, что хорошие люди делают духовным свой телесный разум, а люди дурные делают плотским и мыслящим свой дух. Полностью духовный телесный разум – это Татхагата, который никуда не уходит после смерти по той простой причине, что он, реально и осознанно, уже находится там, где все люди потенциально находились и находятся всегда, сами того не ведая. Человек, который в этой жизни не вошел в Таковость, в вечный принцип всех состояний бытия, после смерти оказывается в конкретном состоянии – либо райском, либо очистительном (в чистилище). В священных индуистских книгах и комментариях к ним описываются различные виды посмертного спасения. «Так-ушедшая» душа достигает полного единения с божественной Основой, но возможно и «мукти», освобождение при условии сохранения некой формы очищенного «Я»-сознания. Природа спасения любого человека после смерти определяется тремя факторами: степенью святости, достигнутой за время пребывания в теле; влиянием конкретного проявления божественной Реальности, которому человек был прежде верен; и выбором конкретного пути. В «Божественной комедии» Данте тоже упоминаются несколько кругов рая, но если по учению восточных эсхатологических школ спасенная душа может полностью уйти в вечность даже из сублимированной индивидуальности, даже из загробной жизни в каком-то космическом времени, то у Данте души навсегда остаются там, где очутились после прохождения позорных мук чистилища, в результате своего единственного воплощения. Ортодоксальная христианская доктрина не допускает возможности дальнейшего движения к абсолютному совершенству полного единения с Божеством ни в посмертном состоянии, ни в любом другом воплощении. Но в индуистских и буддистских версиях Вечной Философии божественное милосердие сопоставимо с божественным терпением в своей бесконечности. Восточные теологи не верят в вечное проклятие; по их мнению, душа проходит через чистилище, а затем ей выпадает бесчисленное множество шансов дойти до главной цели всего сотворенного мироздания – до полного воссоединения с Основой сущего.
Чрезмерная озабоченность посмертным существованием не является средством спасения и легко может стать препятствием на пути к нему. Нет никаких оснований предполагать, будто ревностные спиритуалисты вправе больше рассчитывать на спасение, чем те люди, которые ни разу в жизни не бывали на спиритическом сеансе и не читали книг по этой теме (с достоверными фактами и с обилием измышлений). У меня нет намерения присоединяться к кругу авторов таких книг, я лишь хочу кратко подытожить все, что было написано на тему загробной жизни представителями разных религиозных традиций.
По утверждению восточных мудрецов, после смерти личности не остается. Буддизм принимает доктрину реинкарнации, но не душа переходит в некое новое воплощение (буддизм отрицает существование души), а характер. Наше поведение, воздействующее на умственную и физическую конституцию в ходе нашей земной жизни, влияет на психическую среду, в которой индивидуальный разум проводит как минимум часть своего двойственного существования, и подобное видоизменение среды ведет после смерти тела к зачатию нового существования – в раю, в чистилище или в другом теле.
По космологии Веданты, над Атманом, или духовным «Я», тождественным божественной Основе, в природе души имеется нечто, реинкарнирующееся в большое или малое тело (или в некое бесплотное состояние). Такая душа – не личность усопшего, а, скорее, конкретизированное «Я»-сознание, из которого и возникает личность.
Любая из этих концепций загробной жизни логически самодостаточна и может быть использована для того, чтобы «спасти лицо»: ее можно подогнать под странные и непонятные факты психических исследований. Единственными непосредственно знакомыми нам личностями являются воплощенные существа, состоящие из тела и некого неизвестного «икс». Но если «икс» плюс тело равно личности, тогда сам собой напрашивается вывод, что «икс» минус тело никак не может быть тем же самым. Личностные, на первый взгляд, существа, которые якобы периодически появляются в ходе психических исследований, должны восприниматься как временные псевдоличности, состоящие из «икс» и тела медиума.
Эти две концепции не являются взаимоисключающими; загробная жизнь может быть плодом взаимодействий неистребимого сознания и изменений психической среды. Если так, то вполне возможно, что конкретное человеческое существо после смерти принимает не одну, а несколько форм. Его душа – внеличностная основа и принцип прошлых и будущих личностей – может продолжаться в каком-то одном типе бытия, а следы, оставленные его мыслями и желаниями в психической среде, могут породить новые индивидуализированные жизни в совершенно иных типах бытия.
Безудержно разглагольствовать на любые темы безнравственно и опасно в духовном смысле. «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься»[562]. На первый взгляд, предупреждение довольно сурово. Но все-таки, если задуматься обо всех тех словах, которые мы ежедневно исторгаем из себя, выяснится, что подавляющее их большинство относится к трем категориям: это слова, вызванные злобой и неприязнью к ближним; слова, вызванные жадностью, чувственностью и самолюбием; слова, вызванные чистой глупостью и произнесенные бездумно, без толка и расстановки, просто для того, чтобы создать отвлекающий шум. Таковы пустые слова; если вглядеться пристальнее, мы обнаружим, что их количество значительно превышает количество слов, порожденных разумом, милосердием и необходимостью. А если учесть бесконечное число невысказанных слов, включая те, что составляют внутренний монолог идиотов, то в большинстве случаев превосходство пустых слов будет подавляющим.
Все эти пустые слова, настолько же глупые, насколько они самодовольны и немилосердны, встают препятствием на пути к познанию, объединяющему с божественной Основой; перед нами этакий танец пылинок и мух, заслоняющий внутренний и внешний Свет. Сдержанность в речах (которая, конечно же, есть отражение сдержанности в мыслях) – не только один из труднейших и требующих огромных усилий, но и наиполезнейший способ укрощения страстей.
Молинос (несомненно, он далеко не первый применил подобную классификацию) различал три категории молчания: молчание уст, молчание разума и молчание воли. Нелегко удержаться от пустых разговоров; гораздо труднее укротить трескотню памяти и воображения; труднее всего заглушить голоса страсти и отвращения, которыми разговаривает воля.
Двадцатый век можно называть по-разному – в том числе и эпохой шума. Физический и ментальный шумы и шум желаний – по всем перечисленным показателям мы поставили исторический рекорд. Это не удивительно, поскольку все силы нашей почти волшебной технологии брошены в непрерывное наступление на тишину. Самое популярное и действенное из недавних изобретений, радио, оказалось этаким трубопроводом, по которому в наши дома течет изготовленный фабричным способом шум. Этот шум, разумеется, проникает гораздо глубже барабанных перепонок. Он прорывается в разум, воздвигая внутри Вавилонскую башню отвлекающих факторов из выпусков новостей, бесполезных обрывков информации, аккордов маршевой или сентиментальной музыки, регулярно повторяемых спектаклей, не приносящих катарсиса и просто внушающих слушателям потребность в ежедневной или даже ежечасной эмоциональной клизме. Там, где радиостанции зарабатывают продажей рекламного времени (то есть в большинстве стран), проникающий в уши шум пробирается в царство фантазий, знания и чувства, а оттуда – в сердцевину личности, состоящую из желаний и страстей. Перед любой рекламой, будь то речь коммивояжера, радиоролик, газетная полоса или большой плакат, стоит одна-единственная задача – не дать воле ни на мгновение сохранить молчание. Отсутствие желаний является условием спасения и просветления. Вселенское желание – условие расширяющейся и технологически прогрессивной системы массового производства. Реклама представляет собой организованные усилия по обострению желаний, то есть по укреплению той силы, которая (как всегда учили святые и проповедники всех высших религий) выступает основной причиной страданий и пороков, которая служит величайшим препятствием на пути человеческой души к ее божественной Основе.
Слово «молитва» характеризует по крайней мере четыре различных действия – это и прошение, и ходатайство, и поклонение, и созерцание. Прошение – просьба за себя; ходатайство – просьба за других; поклонение – использование разума, чувств, воли и воображения для совершения акта любви по отношению к Богу в Его личностном проявлении или в человеческом воплощении. Созерцание – такое состояние возбужденной пассивности, при котором душа обнажается перед внешней и внутренней божественной Основой, перед имманентным и трансцендентальным Божеством.
Человеку психологически невозможно углубиться в созерцание, предварительно не пройдя через определенную форму поклонения и не испытывая потребности в более или менее частом ходатайстве и как минимум в какой-то одной из форм прошения. С другой стороны, к практике прошений вполне возможно и очень легко обратиться не только без погружения в созерцание, но даже не прибегая к поклонению, а в редких случаях полнейшего эгоизма – и к ходатайству. Молитва-прошение и молитва-ходатайство могут быть успешно (в понимании широких слоев населения) применены – и более того, действительно применяются при самом поверхностном почитании Бога в любом Его проявлении. Дабы научиться получать ответы на свои прошения, не обязательно знать и любить Бога, не обязательно даже знать и любить образ Божий, созданный человеческим разумом. Для этого достаточно жгучего ощущения значимости своей личности и ее желаний в сочетании с твердым убеждением, что где-то там во вселенной существует некая сила, которую можно уговорить или заставить эти желания выполнять. Если я с достаточными верой и упорством повторяю: «Да исполнится моя воля!», то велик шанс, что рано или поздно, в той или иной форме, я получу то, чего хочу. Совпадает ли моя воля с Божьей и обрету ли я, добиваясь своего, духовное, нравственное или даже материальное благосостояние, – на эти вопросы я не могу ответить заранее. На них ответят только время и вечность. А пока для всех для нас будет лучше, если мы прислушаемся к предупреждениям, содержащимся в фольклоре. Анонимные «реалисты», создававшие сказки народов мира, знали многое о желаниях и об их исполнении. Прежде всего они знали, что при определенных обстоятельствах просьба и вправду может быть услышана; также они знали и то, что не только Бог прислушивается к просьбам, посему, если кто-то просит о чем-либо с недобрыми намерениями, его просьбу тоже могут удовлетворить – но не божественный Благодетель, а некто темный, и за ее удовлетворение придется жестоко поплатиться. Добиваться желаемого посредством эгоистичных прошений – такова одна из разновидностей гордыни, и она навлекает на просителя заслуженное возмездие. Например, в фольклоре североамериканских индейцев полным-полно историй о людях, которые постились и молились с эгоистическими намерениями – им хотелось иметь больше, чем полагается разумному человеку. С удовлетворения просьб обычно начиналось их падение. В другой части света родились легенды о мужчинах и женщинах, которые ради удовлетворения своих просьб использовали тот или иной вид магии, что приводило либо к плачевным, либо к смехотворным результатам. Три желания из нашей собственной сказочной традиции ведут к скверному итогу для главного героя, который сумел настоять на своем[565].
По словам Фомы Аквинского, мы вправе молиться о чем угодно, на что имеем право. Есть то, что возбраняется желать. Например, наслаждения плодами преступлений или дурных дел. Есть то, о чем люди вправе грезить на определенном уровне духовного развития, но чего не должны хотеть (они в самом деле перестают этого желать) на другом, более высоком уровне. Так, святой Франциск Сальский достиг такого состояния, что смог сказать: «У меня почти не осталось желаний; а доведись мне родиться заново, у меня их вообще бы не было. Мы должны ни о чем не просить и не должны ни в чем не отказывать. Мы должны отдать себя милости божественного Провидения, не тратя время на желания, и хотеть лишь того, чего хочет от нас Господь». При этом миллионы людей ежедневно повторяют третью строку молитвы «Отче наш»[567], но не имеют ни малейшего намерения выполнять чью-либо волю, кроме своей собственной.
(Дьявол искушал дервиша перестать взывать к Аллаху на том основании, что Аллах ни разу не ответил: «Слушаю тебя». Тогда перед мысленным взором дервиша предстал пророк Хизр с посланием от Бога.)
Что касается ходатайства, то об этом, как и о многом другом, наиболее ясно, просто и точно высказался Уильям Лоу.
Как видим, ходатайство помогает возлюбить ближнего своего и выразить эту любовь на практике. А с помощью поклонения можно возлюбить Бога и выразить эту любовь – любовь, которая воплощается в обретении знания, объединяющего с Божеством, знания, проистекающего из молитвы-созерцания. Именно об этих высших формах общения с Богом думают авторы нижеследующих отрывков каждый раз, когда употребляют слово «молитва».
«Бог Сам по Себе», «Бог и Его тайны, каковы они есть» – в этих фразах, согласитесь, есть что-то кантовское. Но если Кант был прав, когда говорил о непознаваемости вещи в себе, то получается, что Бургоэн, де Кондрен и другие знатоки духовной жизни предавались несбыточным мечтам. Однако мысль Канта верна только по отношению к непросветленному и неосвобожденному разуму. Такому разуму любая Реальность – материальная, психическая или духовная – представляется в той форме, в какую ее преломила и окрасила индивидуальная природа. Но для того, кто чист сердцем и нищ духом, не существует искаженной Реальности, поскольку в данном случае уже нет отдельного «Я», заслоняющего или преломляющего Реальность, нет раскрашенных ширм от интеллектуальных верований и освященных плодов воображения, придающих личностную и историческую окраску «белому сиянию Вечности». Ибо, как говорит Олье, для такого разума «даже святые, дева Мария и Иисус Христос в Его человеческом облике являются помехой, не дающей разглядеть Бога непосредственно». Вещь в себе познаваема для того, кто сам является не-вещью.
Почитание – это деятельность любящей, но по-прежнему обособленной индивидуальности. Созерцание же есть состояние единения с божественной Основой сущего. Высшая форма молитвы наиболее пассивна. Это неизбежно: чем меньше «Я», тем больше Бога. Вот почему путь к пассивному или глубинному созерцанию так труден, а для многих чреват мучениями: это путь через череду Темный Ночей или одну длинную Темную Ночь, странствие, в ходе которого паломнику предстоит умереть для чувственной жизни как для самоцели, отказаться от частных и даже освященных традицией верований и мышления, от глубокого источника всего невежества и зла – то есть отдельной, индивидуализированной воли.
Божество бесстрастно; там, где совершенство и единство, не может быть никакого страдания. Способность к страданию возникает из несовершенства, разобщенности и отчуждения от всеобъемлющей совокупности; эта способность осуществляется в той степени, в какой несовершенство, разобщенность и отчужденность сопровождаются стремлением усилить эти тварные качества. Если человек достигает единства внутри собственного организма и обретает единение с божественной Основой, то для него это означает конец страданий. Цель творения состоит в выведении разумных существ из состояния обособленности и того безумного стремления к отчуждению, которое и является источником страданий. С помощью объединяющего познания происходит возвращение в целокупность вечной Реальности.
Стремление к отчужденности, желание вести независимое и индивидуализированное существование могут проявляться на всех уровнях жизни, от клеточного и физиологического, на инстинктивном и далее до полностью осознанного. Оно может быть стремлением организма как целого к усилению обособленности от окружающей среды и божественной Основы. Или же оно может проявляться как стремление части организма вести самостоятельную жизнь, что в результате приводит к гибели организма. В первом случае речь идет о порыве, страсти, желании, своеволии, грехе; во втором – о болезни, повреждении, функциональных или органических расстройствах. В обоих случаях желание обособленности приводит к страданиям, причем страдает не только сам взыскующий, но и его разумное окружение – другие организмы во внешнем мире или другие органы того же организма. С одной стороны, страдание является сугубо частным делом страждущего; с другой стороны, оно смертельно заразно. Ни одно живое существо не в состоянии ощутить страдания другого существа. Но желание обособленности, которое – рано или поздно, прямо или косвенно – заставляет переживать в определенной форме исключительно индивидуальное страдание, постепенно заставляет и других индивидуумов подвергать себя аналогичным, исключительно индивидуальным формам страдания. Страдание и нравственное зло проистекают из одного и того же источника – из жажды обособленности, этого характерного признака всего сотворенного мира.
Будет уместно проиллюстрировать эти обобщения несколькими примерами. Для начала рассмотрим те страдания, которые живые организмы причиняют себе и окружающим самим ходом своей жизни. Причиной такого страдания является желание индивидуального существования, специфически выражающееся в форме голода. Чувство голода вполне естественно – это часть дхармы любого существа. Страдания, которые оно причиняет голодающим и удовлетворяющим свой голод, неотделимы от бытия разумных созданий. Единственной целью и задачей существования разумных тварей является высшее благо каждого из них. Но страдания остаются фактом и обязательным свойством сотворенного мира. В этом смысле творение может считаться началом падения. Это падение случается, когда создания пытаются усилить свою отчужденность, выходя за пределы, установленные законами бытия. Судя по всему, на биологическом уровне падение в ходе эволюции происходило довольно часто. Все виды, за исключением человека, выбрали быстрый, краткосрочный успех благодаря специализации. Но специализация неизменно заводит в тупик. Только тот организм, который отважится на сохранение общих черт, сможет достичь высокого уровня умственного развития, этой награды за неприспособленность тела и инстинктов к какому-то одному типу жизни в каких-то конкретных условиях. Высокий уровень умственного развития сулит беспрецедентный мирской успех, а также способствует дальнейшему движению к духовности и возврату посредством объединяющего познания к божественной Основе.
Вследствие того, что род человеческий удержался от падения на биологическом уровне, ныне люди имеют важнейшую возможность выбирать между бескорыстием, единением с Богом и усилением обособленности своего «Я» до степени, которая совершенно недоступна низшим животным. Человеческая восприимчивость к благу безгранична, поскольку при желании люди всегда найдут внутри себя место для божественной Реальности. Но и тяга к злу в них чрезвычайно велика, пусть все-таки предельна (поскольку зло всегда саморазрушительно и потому временно). Ад – это полная обособленность от Бога, а дьявол – это стремление к такой обособленности. Будучи разумными и свободными, человеческие существа способны на дьявольские поступки. На это не способно ни одно животное, ибо ни одно животное не является достаточно умным, достаточно целеустремленным, достаточно волевым или достаточно идейным, чтобы превратиться в дьявола. (Следует отметить, что для поистине дьявольского размаха человек должен, подобно мильтоновскому Сатане, обладать в значительной степени всеми добродетелями, за исключением любви к ближнему и мудрости.)
Способность человека более ожесточенно, чем любое животное, стремиться к усилению собственной отчужденности приводит не только к нравственному злу и страданиям, которые это зло так или иначе причиняет жертвам зла и его носителям, но и к определенным чисто человеческим телесным недугам. Животные страдают преимущественно от заразных болезней, которые принимают форму эпидемии всякий раз, когда стремление к воспроизводству в сочетании с исключительно благоприятными условиями приводит к перенаселенности. Кроме того, животные страдают от болезней, распространяемых паразитами. (Последние воплощают в себе страдания, неизбежно возникающие там, где многие виды сосуществуют друг с другом и могут выживать только за счет друг друга.) Цивилизованный человек немало преуспел в защите от этих напастей, зато навлек на свою голову обилие дегенеративных болезней, вряд ли известных низшим животным. Большинство этих болезней возникает из-за того, что цивилизованные человеческие существа на любом уровне своего бытия не живут в гармонии с Дао, или божественной Природой Вещей. Они обожают баловать свою самость чревоугодием и потому едят много и не то, что следовало бы; они развивают в себе хроническое беспокойство по поводу денег, а также, тяготея к постоянному возбуждению, хроническую перестимуляцию; в течение рабочего дня они страдают от хронической скуки и расстройства, вызванного работой, которую они вынуждены выполнять для удовлетворения своих искусственно стимулируемых потребностей в плодах полностью механизированного массового производства. К числу последствий неверного использования психофизического организма относятся и дегенеративные изменения в отдельных органах, будь то сердце, почки, поджелудочная железа, кишечник или артерии. Провозглашая частичную независимость «Я» от организма в целом, дегенерирующие органы причиняют страдания самим себе и своей физиологической окружающей среде. Точно так же человек провозглашает обособленность самости от своих ближних, от Природы и от Бога, что приводит к катастрофическим последствиям для него самого, его семьи, друзей и общества в целом. В итоге пребывающие в смятение общества, профессиональные группы и семьи, исповедуя ложную философию, воспитывают своих членов в духе превознесения обособленного «Я», а неправильно живущий и неверно мыслящий индивидуум подталкивает отдельные органы собственного тела к провозглашению, путем ослабленного или чрезмерно активного функционирования, независимости «Я» от организма в целом.
Страдания могут оказывать на нравственное и духовное состояние человека положительное, нейтральное или отрицательное воздействие, в зависимости от того, как они переносятся и какую реакцию вызывают. Иными словами, они могут вызвать у страдальца осознанное или бессознательное стремление к усилению обособленности или же могут никак не сказаться на проявлении такого стремления; наконец, они могут ослабить это стремление и тем самым превратиться в веху на пути к самоотречению, к познанию Бога и божественной любви. Какая именно форма будет избрана, решается по большому счету выбором самого страдальца. Это положение, похоже, верно даже для субчеловеческого уровня. Высшие животные, по крайней мере, достаточно спокойно терпят боль, болезнь и смерть, хладнокровно принимают все, что уготовила им божественная Природа Вещей. Но в других случаях наблюдается панический страх и отчаянное сопротивление судьбе. Выходит, что воплощенное животное «Я» перед лицом страданий располагает, хотя бы имеет до известной степени, свободой выбора между самоотречением и самоутверждением. Наличие возможности выбора у воплощенных человеческих существ сомнению не подлежит. Если перед лицом страданий выбор делается в пользу самоотречения, тогда открывается возможность получения милости – на духовном уровне, в виде доступа к познанию Бога и божественной любви, и на умственном и физиологическом уровнях, в виде ослабления страха, чрезмерной озабоченности и даже боли.
Многие страдания суть непосредственные следствия нравственного зла, а потому они не могут оказать на страдальца никакого положительного воздействия до тех пор, пока не будут ликвидированы причины мучений.
Идее искупительного страдания слишком часто придавался грубо юридический и торгашеский смысл. Человек А совершил проступок, за который по закону полагается определенное наказание; человек Б добровольно подвергается этому наказанию; суд и законодатели удовлетворены; следовательно, человек А может быть свободен. Или же речь заходит о долге и его погашении. Человек А должен человеку Б некую сумму, которую он не может вернуть; появляется человек В с наличностью и не дает человеку Б предъявить иск. Применительно к фактам человеческих страданий и отношений с божественной Основой эти примеры нельзя считать ни проясняющими, ни поучительными. Ортодоксальная доктрина искупления приписывает Богу качества, постыдные даже для земного властелина, а ее модель мироздания представляет собой не плод духовного озарения, рационализированный философами, а, скорее, проекцию фантазий юриста. Несмотря на этот достойный сожаления примитивизм формулировок, идея искупительного страдания и связанная с ней идея передачи добродетелей основаны на непосредственном опыте. Бескорыстная и «исполненная Бога» личность может выступить – и действительно выступает – в качестве «проводника», через которого благодать передается страдальцу, оскорбившему Божество постоянным стремлением к усилению своей обособленности и отчуждению своего «Я». Именно поэтому святые, как считается, наделены способностью увлекать за собой других – способностью тем более великой, что она не сопряжена ни с каким принуждением. Они «передают добродетель» тем, кто в ней нуждается; но жертв своеволия обращает в истинную веру и направляет их на путь освобождения вовсе не доблесть святого, состоящая в том, что он способен пропускать через себя божественную Реальность, как чистая труба пропускает воду; это заслуга божественного заряда, который несет в себе святой, заслуга вечной Реальности, «проводником» которой он является. То же самое можно сказать и об искупительном страдании: искупают не столько ощущаемые святым реальные страдания (сама мысль о том, что Бог может гневаться на грешников и что его гнев можно успокоить определенной суммой страданий, богохульна по отношению к божественной Природе), сколько ниспосланный дар из-за пределов временного порядка, вручаемый тем, кто заключен в своем «Я», от тех, кто бескорыстен и преисполнен Бога, кто готов принять муку, чтобы помочь ближним. Клятва бодхисаттвы – это обещание отказаться от плодов просветления, рождаться снова и снова (со всеми вытекающими отсюда последствиями, болью и смертью), до тех пор, пока благодаря его трудам и небесной благодати, «проводником» которой он является в силу своего бескорыстия, все разумные существа не добьются полного и окончательного освобождения.
Почему праведные и невинные должны подвергаться незаслуженным страданиям? Для тех, кто воспринимает людей точно так же, как Юм воспринимал события и вещи, то есть как «отделенных и не связанных друг с другом», на этот вопрос не существует приемлемого ответа. Однако человеческие существа не отделены друг от друга и тесно связаны друг с другом, так что единственная причина, по которой мы утверждаем обратное, – это наши собственные, неправильно нами понятые интересы. Мы хотим «делать то, что нам, черт возьми, нравится»; хотим «хорошо проводить время» и не желаем нести ни за что ответственности. Соответственно, мы находим очень удобными неточности языка и убеждение (не всегда, конечно, а тогда, когда это нас устраивает) в том, что вещи, люди и события обособлены друг от друга как слова, посредством которых мы думаем о них. Истина, разумеется, такова: все мы органически связаны с Богом, Природой и нашими собратьями. Если бы каждое человеческое существо поддерживало постоянные, осознанные и правильные отношения с божественной, природной и социальной окружающей средой, то в мире осталось бы лишь то количество страданий, которое неизбежно в силу самой сути творения. Увы, в действительности большинство людей хронически пребывает в неправильных отношениях с Богом, Природой и, по крайней мере, с некоторыми из ближних. Поэтому на общественном уровне случаются войны, беспорядки, революции и эксплуатация; на природном уровне налицо напрасное расходование и истощение незаменимых природных ресурсов; на биологическом уровне в изобилии встречаются дегенеративные заболевания и отмечается ухудшение расового «запаса»; на нравственном уровне мы имеем предельную самоуверенность, а на духовном уровне – забвение божественной Реальности и полное непонимание причины и смысла человеческого существования. В подобных условиях было бы очень странно, не страдай невинные и праведные – не менее странно, чем если бы невинные почки и праведное сердце не страдали бы за грехи обожаемого спиртным неба и переполненного желудка (грехи, нужно заметить, навязанные этим органам волей их хозяина – чревоугодника – и частью общества, которое другие люди, его предки и современники, превратили в огромное и живучее воплощение беспорядка, причиняющее страдания и заражающее невежеством и греховностью). Праведный человек может избежать страданий, лишь приняв их и превзойдя; это возможно только при переходе от праведности к полному бескорыстию и сосредоточенности на Боге, при отказе от фарисейства и желания быть просто хорошим гражданином и превращении в человека «совершенного, как совершенен Отец Небесный»[576]. Да, подобная трансформация сопряжена с труднопреодолимыми препятствиями. Но разве кто-нибудь из тех, «кто знает, о чем говорит», когда-либо обещал, что дорога к полному освобождению будет легкой, что врата не окажутся тесными, а путь – узким?[577]
У слова «вера» множество значений, в которых необходимо разобраться. В одном случае это слово употребляется в качестве синонима слова «доверие» – например, когда мы говорим, что верим в диагностические способности доктора X или в честность адвоката Y. Сюда же относится наша «вера» в авторитеты – убеждение, что высказывания ряда людей на определенные темы, по-видимому, истинны, поскольку эти люди обладают особой квалификацией. В другом случае под «верой» понимается убежденность в истинности тех или иных предположений, удостовериться в которой у нас не было возможности, но мы знаем, что могли бы это сделать, будь у нас на то желание, возможность и необходимые средства. К примеру, даже те, кто никогда не бывал в Австралии, «верит», что там живет такое существо, как утконос; мы «верим» в атомную теорию, хотя сами никогда не проводили экспериментов, на которых эта теория основывается, и не способны понять математические расчеты, подтверждающие результаты этих экспериментов. Наконец, имеется «вера» в идеи, истинность которых мы никак не можем проверить, даже если захотим; примерами тут служат Афанасьевский символ веры[578] или те рассуждения, на которые опирается представление о непорочном зачатии. Такой тип «веры» схоласты определяли как акт разума, принужденного к согласию волей.
Вера в трех указанных значениях этого слова играет крайне важную роль не только в событиях повседневной жизни, но также в чистой и прикладной науках.
К четвертому типу веры обыкновенно относят веру религиозную. Это словосочетание употреблять вполне допустимо – не потому, что другие типы веры в религии менее значимы в сравнении с мирскими делами, а потому, что волевое согласие с идеями, истинность которых не поддается проверке, существует в религии и только в религии, будучи характерным дополнением веры как доверия, веры в авторитеты и веры в непроверенные, но поддающиеся проверке положения. По мнению христианских богословов, именно этот тип веры оправдывает и спасает. В своей крайней и наиболее бескомпромиссной форме эта доктрина может быть очень опасной. Вот, например, отрывок из одного из писем Лютера:
Вечная Философия представляет собой духовную сердцевину всех высших религий; для принятия Вечной Философии и для жизни в соответствии с нею вовсе не требуется вера, о которой писал Лютер. Разумеется, необходима вера как доверие – ибо доверие к ближним является начатком милосердия, а вера в не только материальную, но также в нравственную и духовную надежность мироздания выступает начатком любви к Богу. Еще нужна вера в авторитеты – вера в тех, кому бескорыстие дало право познать духовную Основу сущего, познать непосредственно и опосредованно. Наконец, должна присутствовать и вера в такие утверждения о Реальности, которые сформулированы философами в свете подлинного откровения, – в положения, которые верующий, при соблюдении необходимых условий, сможет проверить самостоятельно. Но до тех пор, пока Вечная Философия будет восприниматься во всей своей сущностной простоте, нет нужды добиваться волевого согласия с положениями, истинность которых изначально не поддается проверке. Здесь нужно добавить, что подобные не поддающиеся проверке положения могут превратиться в поддающиеся, ибо подлинная вера воздействует на психический субстрат и тем самым создает нечто, производную объективность которого можно выявить «где-то там». Впрочем, не будем забывать, что это нечто, обретающее объективность из умственной деятельности людей, истово верующих в его существование, никак не может быть духовной Основой сущего; что разум, активно вовлекаясь в эту добровольную интеллектуальную деятельность, что зовется «религиозной верой», никак не может пребывать в состоянии бескорыстия и бдительной пассивности, каковое является обязательным условием обретения объединяющего познания Основы. Вот почему буддисты утверждают, что «любящая вера ведет на небеса, а приверженность дхарме ведет в нирвану»[583]. Конечно, вера в существование и силу любого сверхъестественного существа, помимо абсолютной духовной Реальности, наряду с любыми формами поклонения, не требующими полного самоотречения, ведет – если предмет поклонения изначально положителен – к улучшению характера и, возможно, к посмертному существованию улучшенной личности в неких «райских» условиях. Но эта личностная жизнь после смерти все равно относится к временному порядку и не является вечной жизнью во вневременном единении с Духом. Вечная жизнь «состоит в познании» Божества, а не в вере во что-либо меньшее, нежели Божество.
Кармой называется причинная последовательность во времени, из которой мы можем вырваться лишь посредством умерщвления временного «Я» и единения с вечным, лежащим вне всякого времени и вне всяких причин. Ибо, «что касается Первопричины, или
Если свобода действительно существует (а даже детерминисты постоянно действуют так, словно они в этом уверены) и если (в чем всегда были уверены те, кто имеет основания и знания для рассуждений на эту тему) существует духовная Реальность, познание которой является главной целью сознания, тогда вся жизнь есть испытание умственных способностей; чем выше уровень сознания и чем больше потенциал живого существа, тем более сложные вопросы будут перед ним вставать. Ибо, как сказал Баджот[586], мы не смогли бы быть теми, кем должны были стать, «если бы жили в предсказуемой вселенной… Скрытно действующее Провидение, смятенная жизнь, причудливый материальный мир, существование, неожиданно прерываемое в самом разгаре, – все это не трудности, а подлинно благоприятные явления; они сами, или что-то им подобное, суть необходимые условия нравственной жизни зависимого существа». Благодаря свободе мы можем давать правильные или неправильные ответы на вопросы, задаваемые жизнью. При неверном ответе мы попадаем в глупое положение. Чаще всего такое положение не бросается в глаза – например, когда мы не смогли ответить правильно и потому не в состоянии осознать высший потенциал нашего бытия. Однако бывает, что глупое положение проявляется на физическом уровне, что в него попадают не только отдельные люди, но целые сообщества, исчезающие в результате катастрофы или медленно вымирающие вследствие упадка. Правильный ответ вознаграждается прежде всего духовным развитием и постепенным воплощением скрытых способностей, а также (если позволяют обстоятельства) приобщением к царству Божию. Карма и вправду существует; всем воздается по заслугам, но не настолько явно и материально, как наивно воображали ранние буддистские и иудейские авторы. Плохой человек может жить в роскоши и не подозревать, что изнутри его точит некая «ржавчина», а страдания хорошего человека могут обернуться духовным развитием. Нет, Бога не обманешь, однако нельзя забывать, что Он для нас непостижим.
Любовь – это астролябия божественных таинств и грузило, с помощью которого можно в них нырнуть; чистый сердцем способен проникнуть в глубины божественной справедливости и, пусть ему не дано постичь суть космического процесса, хотя бы получить представление о принципах и природе мироустройства. Эти озарения позволят ему повторить за Юлианой Нориджской[588], что все будет хорошо, что, вопреки времени, все уже хорошо и что избавление от зла сулит вечность, которую люди, если захотят, могут ощутить, но не выразить в словах.
По вертикали и горизонтали, по физической конституции и темпераменту, по степени способностей и врожденной доброты человеческие существа изрядно отличаются друг от друга. Почему? По каким причинам и во имя чего? «Равви́! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?» Иисус, напомню, ответил: «Не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии»[590]. Человек науки, напротив, возложил бы ответственность на родителей, заявил бы, что всему виной либо плохие гены, либо болезнь, которой можно было бы избежать. Индуисты и буддисты, верящие в реинкарнацию согласно карме (судьбе, которую отдельные люди и группы людей в результате своих действий сами выбирают себе, друг другу и своим потомкам), дали бы другой ответ: мол, поступки, совершенные человеком в прошлых жизнях, предопределяют выбор родителей, наградивших его слепотой.
Все эти ответы не противоречат друг другу. Родители несут ответственность за то, кем ребенок станет, исходя из наследственных факторов и плодов воспитания. Природа воплощенных в ребенке души или характера такова, что, в силу его поведения в прошлых жизнях, он вынужден выбирать именно таких родителей. С материальной и рациональной причинами совпадает и третья, главная причина – телеологическая тяга. Эта телеологическая тяга исходит из божественной Основы сущего, воздействует на ту часть вневременного «сейчас», которое бренный разум должен воспринимать как будущее. Люди грешат, их родители тоже грешат, но дела Божии должны проявляться в каждом разумном существе (либо экстраординарно, как в случаях сверхъестественного исцеления, так и заурядно), – они должны проявляться снова и снова, с бесконечным терпением вечности, пока наконец живое существо не будет готово к совершенному и окончательному проявлению объединяющего познания, к тому состоянию, когда вправе будет сказать: «Не я, но Бог во мне».
Иными словами, причинный процесс происходит во времени и никак не может привести к избавлению от времени. Такое освобождение достижимо только в результате вторжения вечности в царство времени; а вечность не может вмешаться до тех пор, пока индивидуум не совершит творческий акт самоотречения, создав тем самым вакуум для проникновения вечности. Мнить, будто причинный процесс во времени может сам по себе привести к освобождению от времени, сродни утверждению, будто вода сможет заполнить пространство, из которого предварительно не вышел воздух.
Целью и задачей человеческой жизни является обретение знания, объединяющего индивидуума с Богом. К числу необходимых средств достижения этой цели принадлежит правильное поведение, а по степени и качеству обретенной добродетели можно определить уровень и природу освобождающего знания. Если коротко, дерево познается по плодам, а Бога не обманешь.
Религиозные верования и практики не являются, конечно же, единственными факторами, определяющими поведение конкретного общества. Однако они безусловно входят в число важнейших факторов. Коллективное поведение нации есть, до некоторой степени, испытание на прочность преобладающей религии – критерий, по которому мы имеем полное право судить об истинности вероучения этой религии и ее практической способности помочь людям в движении к цели человеческого существования.
В прошлом христианские нации во имя веры преследовали инакомыслящих, вели религиозные войны и устраивали крестовые походы против неверных и еретиков; сегодня эти нации христианские лишь номинально, а единственной исповедуемой ими религией является местная разновидность идолопоклонничества, наподобие национализма, поклонения государству, преклонения перед начальником или революционной идеи. Обозревая эти (а есть еще и другие) плоды исторического христианства, что мы можем сказать о природе самого дерева? Ответ на этот вопрос уже дан в главе «Время и вечность». Если христиане когда-то были гонителями, а ныне перестали быть христианами, то причина в следующем: Вечная Философия, часть их религии, оказалась погребенной под слоем ложных убеждений, которые неизбежно (Бога не обманешь) ведут к неверным действиям. У этих ложных убеждений есть одна общая черта, а именно – чрезмерное внимание к происходящему во времени и недооценка постоянного, вневременного факта вечности. Так вера в то, что для спасения души решающее значение имеют отдаленные исторические события, обернулась кровавыми конфликтами из-за истолкования довольно смутных, зачастую противоречащих друг другу исторических сведений. А вера в святость, даже в божественность церковно-политико-финансовых организаций, сложившаяся после падения Римской империи, не только внесла «горчинку» в характерное для человека стремление к власти над ними, но и послужила объяснением и оправданием самых страшных эксцессов со стороны тех, кто боролся за место, богатство и влияние в церкви и с помощью церкви. Это еще не все. То же преклонение перед бренным, которое однажды заставило христиан преследовать инакомыслящих и вести религиозные войны, в конце концов привело к широкому распространению безразличия к религии, каковая вопреки всему продолжала отчасти ориентироваться на вечность. Но природа не терпит пустоты, и в зияющий провал безразличия к религии хлынул поток политического идолопоклонничества. Как мы имели возможность убедиться, его практическими последствиями являются тотальная война, революция и тирания.
Между тем в правой стороне балансового отчета мы имеем следующие показатели: существенное развитие техники и политических структур наряду со значительным приростом научных знаний. Все это результаты общего смещения интересов западной цивилизации от вечности к бренности; поначалу смещение происходило в области христианской религии, а затем неизбежно распространилось на окружающий мир в целом.
«Обратились к Богу, но не отвернулись от себя…»Все выглядит до абсурдности просто, однако эта формулировка, при всей своей простоте, объясняет все глупости и несправедливости, совершенные во имя религии. Тех, кто обратился к Богу, но не отвернулся от себя, зло искушает несколькими характерными, легко опознаваемыми способами. Прежде всего, велик соблазн прибегать к магическим ритуалам, посредством которых такие люди надеются заставить Бога внять их просьбам и которые, как правило, служат частным целям либо одного человека, либо какой-то конкретной группы. Все эти мрачные игры в жертвоприношения, чтение заклинаний и в «лишние слова», как говорил Иисус[594], порождены стремлением воспринимать Бога как средство постоянного самовозвеличивания, а не как цель, путь к которой лежит через полное самоотречение. Далее возникает искушение использовать имя Божье для оправдания деяний, совершаемых в погоне за властью и богатством. Будучи уверены в божественной оправданности своих поступков, такие люди с чистой совестью продолжают творить злодеяния, каковых «природа, будь она предоставлена самой себе, наверняка бы устыдилась». История пестрит сведениями о поистине немыслимом количестве преступлений, совершенных амбициозными идеалистами, попавшими в сети собственного словоблудия и жажды власти, убежденных в том, что они действуют во имя высшего блага ближних. В прошлом оправданием для подобных злодеяний служили «Бог», «церковь» или «истинная вера», а сегодня идеалисты убивают, пытают и эксплуатируют во имя «революции», «нового порядка», «мира простых людей» или просто «будущего». Наконец, соблазны возникают и тогда, когда ложная религия начинает приобретать силу вследствие магических обрядов. Ошибки, жертвоприношения, заклинания и «лишние слова» не могут быть полностью бесплодными, особенно если они сочетаются с физическим аскетизмом. Люди, которые обращаются к Богу, но не отворачиваются от себя, не дотягиваются, конечно же, до Бога; однако, предаваясь достаточно ревностно своей псевдорелигии, они наверняка добьются определенных результатов. Некоторые из этих результатов, несомненно, можно признать плодами самовнушения. (Так, пациенты Эмиля Куэ[595] излечивались именно с помощью «лишних слов».) Другие результаты объясняются присутствием в психической среде чего-то «постороннего», чего-то такого, что не всегда способствует праведности, зато всегда побуждает добиваться власти. Это либо фрагмент вторичной объективности, проецируемый во внешнюю среду отдельным идолопоклонником, его собратьями и предшественниками; либо первичная объективность, соответствующая на психическом уровне материальной вселенной; либо комбинация двух упомянутых факторов, – точно установить невозможно. Тут нужно добавить лишь одно: люди, которые обращаются к Богу, не отворачиваясь прежде от себя, зачастую приобретают умение добиваться отклика на свои просьбы и порой развивают в себе значительные сверхъестественные качества, например способности к психическому исцелению и экстрасенсорному восприятию. В этой связи можно задаться вопросом, а так ли полезно умение добиваться желаемого ответа на свою просьбу? Насколько полезно для духа обладание «чудесными» способностями? Эти вопросы мы обсуждали в главе «Молитва» и будем еще обсуждать в главе «Чудесное».
Любой, кто приносит в жертву что угодно или кого угодно, кроме самого себя и своих личных интересов, находится на том же уровне развития, что и свинья из притчи Чжуан-цзы. Свинья ищет собственную выгоду, поскольку предпочитает чести и бойне жизнь и мякину; те, кто желает принести ее в жертву, тоже ищут собственной выгоды, поскольку предпочитают умерщвлению своих страстей и своеволия магическую, умиротворяющую Бога смерть свиньи. Это замечание справедливо как для жертвоприношений, так и для заклинаний, ритуалов и «лишних слов», когда последние используются – что происходит довольно часто даже в высших формах религии – как форма принуждающей магии. Ритуалы и «лишние слова» суть законные религиозные средства, если они помогают сосредоточиться, напоминают об истинах, забытых в повседневной суете. Но в случае применения в магических целях они либо полностью утрачивают смысл, либо (что хуже) ведут к укреплению эго, а это ни в коей мере не способствует достижению главной цели человека.
До тех пор, пока в разуме верующего символ прочно привязан к символизируемому, белые или пестрые одежды не причиняют никакого вреда. Но если символ обосабливается и становится самоцелью, тогда в лучшем случае мы получаем бесполезный эстетизм и сентиментальность, а в худшем – психологически действенную магию.
Трудно подобрать более четкие выводы, к которым должен рано или поздно прийти любой духовно и психологически реалистический разум, чем вышеприведенные слова одного из наставников дзен-буддизма, сказанные еще в одиннадцатом столетии.
Ниже приводится отрывок, в котором содержится трогательный протест против преступлений и глупостей, совершенных во имя религии теми реформаторами шестнадцатого столетия, которые обратились к Богу, но не отвернулись от себя, а потому интересовались больше бренными сторонами исторического христианства – церковной организацией, идейными препирательствами, буквой Священного Писания, – нежели Духом, которому следует поклоняться всей душой, нежели вечной Реальностью, в бескорыстном познании которой кроется вечная жизнь человека. Это мысли Себастьяна Кастеллио, любимого ученика Кальвина, который расстался со своим учителем, когда тот сжег Сервета за ересь по отношению к ереси самого Кальвина[599]. К счастью для Кастеллио, он изложил этот призыв к любви и обычной порядочности, когда жил в Базеле; напиши он эти строки в Женеве, все тоже закончилось бы наверняка пытками и смертной казнью.
Люди всегда получают то, о чем просят; беда в том, что до тех пор, пока не добьются желаемого, они не знают, в чем, собственно, состоит желаемое. Те же протестанты, к примеру, могли бы пойти по пути Кастеллио и Денка, но предпочли путь Кальвина и Лютера – поскольку мысль о том, что верой и предназначением возможно оправдать что угодно, показалась им более захватывающей, чем доктрины Вечной Философии. Вдобавок этот путь выглядел проще: ведь если они правы, в деле спасения души можно обойтись без гнетущего самоотречения, этой необходимой предпосылки движения к познанию вечной Реальности. Данная точка зрения была удобной для интеллектуалов, приверженных четким формулировкам и силлогистическим доказательствам абсолютных истин. Ожидание Бога – скучное занятие; зато сколько радости доставляют споры, оскорбления оппонентов, вспышки ярости, именуемые «праведным гневом», последующий переход от дискуссии к обмену ударами, от слов – к тому, что святой Августин очаровательно назвал «милосердной жестокостью» преследований и наказаний!
Выбрав путь Лютера и Кальвина вместо пути живших с ними в одно время духовных реформаторов, протестантская Европа получила ту теологию, какая ей нравилась. Но заодно она получила, среди прочих неожиданных плодов, Тридцатилетнюю войну, капитализм и первые признаки возникновения современной Германии. Декан Инж[600] заметил: «Если хочется найти козла отпущения, на которого можно было бы возложить все те несчастья, которые Германия принесла миру… лично я все больше и больше убеждаюсь в том, что злым гением этой страны был не Гитлер, не Бисмарк, не Фридрих Великий, а Мартин Лютер… Лютеровский Бог несправедлив и безжалостен… Закон Природы, призванный стать убежищем от несправедливостей власти, Лютер отождествлял с существующим общественным порядком, которому следует безоговорочно подчиняться». Истинная вера – это первый шаг по Восьмеричному пути, ведущему к освобождению, а главным препятствием на этом пути выступает ложная вера (невежество); давайте помнить, что невежество не может быть непреодолимым, ибо оно всегда представляет собой порождение личной воли. Если мы чего-то и не знаем, то только потому, что нам так удобнее. Изначальное невежество – то же самое, что и первородный грех.
Для образованных людей наиболее примитивные формы идолопоклонничества утратили свою привлекательность. Такие люди легко справляются с искушением поверить в то, что определенные природные объекты божественны или что определенные символы и образы суть формы божеств и потому им надо поклоняться и задабривать. Да, немало фетишистских суеверий дожило до сегодняшнего дня. Но эти суеверия, пусть уцелевшие, утратили былую респектабельность. К примитивным формам идолопоклонничества ныне относятся так же, как к пьянству и проституции, – их терпят, но не одобряют. В принятой иерархии ценностей они занимают одно из самых последних мест.
Совсем иначе обстоит дело с развитыми и более современными формами идолопоклонничества! Они не просто выжили, но достигли наивысшей респектабельности. Люди науки рекомендуют их в качестве современной замены подлинной религии, а многие профессиональные религиозные наставники уравнивают эти суеверия с поклонением Богу. Данное явление может вызывать сожаление, но нисколько не удивляет. Наша система образования развенчивает наиболее примитивные формы идолопоклонства и одновременно осуждает (в лучшем случае игнорирует) Вечную Философию и духовную деятельность как таковую. Примитивный шаманизм внизу и трансцендентальное и имманентное Божество наверху подменяются иными объектами восхищения, веры и поклонения – пантеоном исключительно человеческих идей и идеалов. Фетишисты и созерцатели – редкость среди академических кругов и среди людей, получивших высшее образование; зато яростных сторонников какой-нибудь формы политического или социального идолопоклонничества там в избытке. Когда я пользовался университетскими библиотеками, то обратил внимание на примечательный факт – книги по духовной религии пользовались гораздо меньшим спросом, нежели в публичных библиотеках, которые посещают мужчины и женщины, не познавшие преимуществ или недостатков длительного академического образования.
Разнообразные формы высшего идолопоклонничества можно разделить на три основные группы: технологическую, политическую и нравственную. К технологической группе относятся наиболее наивные и примитивные формы идолопоклонничества; их сторонники, подобно сторонникам низшего идолопоклонства, верят в то, что покаяние и освобождение зависят от материальных объектов, в данном случае – от технических новинок. Технологическое идолопоклонничество есть религия, положения которой прямо и косвенно пропагандируются с рекламных страниц газет и журналов; в скобках можно добавить, что эти страницы являются источником, из которого миллионы мужчин, женщин и детей черпают практическую философию своей жизни. Идолу технологии истово поклонялись и в Советской России, где в годы индустриализации эта форма идолопоклонничества стала чем-то вроде государственной религии. Нынешняя вера в технологических идолов столь искренна, что в мышлении современного человека невозможно отыскать (несмотря на все уроки механизированной войны) и следа древнего, глубоко реалистичного учения о гордыне и неизбежном возмездии. В отношении технических новшеств широко распространено убеждение, будто мы что-то получаем и ничего не даем взамен – можем наслаждаться всеми преимуществами сложной, порождающей большое количество узких специалистов и постоянно развивающейся технологии, не испытывая никакого неудобства от ее недостатков.
Лишь отчасти менее наивными являются политические идолопоклонники. В данном случае поклонение «искупительным» игрушкам заменяется поклонением спасительным общественным и экономическим организациям. Стоит только навязать человеческим существам правильный тип организации, как все проблемы, начиная с грехов и отсутствия счастья и заканчивая национализмом и войной, автоматически исчезнут. Большинство политических идолопоклонников являются также и технологическими идолопоклонниками – невзирая на то, что две эти псевдорелигии в принципе несовместимы, поскольку технический прогресс в настоящее время идет с такой скоростью, что любые политические проекты, сколь бы изобретательно они ни были составлены, обессмысливаются даже не через поколение, а по прошествии нескольких лет (а в некоторых случаях – и нескольких месяцев). Далее, человеческое существо, к сожалению, наделено свободой воли; если по какой-либо причине люди не захотят идти по указанному им пути, даже самая лучшая организация не даст ожидаемых от нее результатов.
Нравственные идолопоклонники отчасти являются реалистами, поскольку понимают, что технические новинки и всевозможные виды организации сами по себе не способны гарантировать триумф добродетели и прирост счастья, что индивидуумы, из которых состоит общество и которые управляют машинами, сами являются теми арбитрами, решающими, будут ли существовать порядочность в отношениях между людьми и порядок в обществе. Материальные и организационные инструменты незаменимы, а хорошее орудие труда лучше плохого. Но в руках беспокойных или злых людей даже самый совершенный инструмент либо бесполезен, либо оказывается орудием дьявола.
Поборники нравственности перестают быть реалистами и приходят к идолопоклонничеству, начиная чтить не Бога, а свои нравственные идеалы, воспринимая их как самоцель, а не как необходимое условие обретения знания Бога и любви к Нему – знания и любви, без которых добродетель никогда не станет совершенной или хотя бы социально полезной.
Ниже приводится отрывок из замечательного письма, написанного в 1836 году Томасом Арнольдом своему ученику и будущему биографу А. П. Стэнли[601]. «Фанатизм – это идолопоклонство; в нем содержится нравственное зло идолопоклонства; фанатик поклоняется чему-то, порожденному его собственными желаниями, и потому даже его самопожертвование во имя объекта поклонения только мнится самопожертвованием; ибо в действительности он приносит в жертву часть своей натуры или своего разума, то есть то, что менее всего ценит, во имя того, что ценит более всего. Мне кажется, что идолопоклонство является нравственным дефектом, представляет собой наиболее близкую нашему разуму идею, занявшую место Христа, единственного, кто не может быть идолом и сеять идолопоклонничество, поскольку Он гармонично объединяет в себе все идеи совершенства. Для моего разума (если брать его с лучшей стороны) естественным является убеждение, что моими идолами должны быть истина и справедливость; они действительно суть идолы, потому что не дают разуму всей потребной пищи; поклоняясь им, он, скорее всего, забудет о почтении, смирении и нежности. Но Христос воплощает в Себе истину, справедливость и все остальные качества… Узость мышления приводит к греховности, поскольку притупляет бдительность отдельных частей нашей нравственной природы, где и начинает развиваться греховность».
Перед нами восхитительный пример психологического анализа. Единственным его недостатком является следующее упущение: здесь не принимаются во внимание прорывы вечного порядка в бренный мир, те самые образцы благодати или божественного вдохновения. Благодать и вдохновение даются человеку по мере того, как он отрекается от своеволия и постепенно, через постоянную сосредоточенность и отстраненность, приходит к послушанию воле Божьей. Помимо животной и духовной благодатей, источником которых выступает божественная Природа Вещей, существуют и человеческие псевдоблагодати, например сила и доблесть, проистекающие из самопожертвования во имя какой-либо формы политического или нравственного идолопоклонничества. Отличить истинную благодать от ложной зачастую бывает очень трудно; но с течением времени и развитием обстоятельств их воздействие на душу становится настолько очевидным, что заметить разницу может даже человек, не обладающий особым даром. Когда благодать является истинно «сверхъестественной», то за улучшение одной стороны личности не приходится платить атрофией или ухудшением других. Добродетель, которая сопровождается и совершенствуется любовью к Богу и Его познанием, ничуть не похожа на «праведность книжников и фарисеев», которую Христос относил к худшим из нравственных зол. Жестокость, фанатизм, отсутствие любви к ближнему и духовная гордыня – вот обычные побочные результаты следования путем стоического самосовершенствования, по которому личность движется собственными силами, вне зависимости от того, помогает ей или нет псевдоблагодать, нисходящая на человека лишь тогда, когда он посвящает себя достижению цели, каковая не является истинной (когда цель – не Бог, а обычная усиленная проекция любимых идей или нравственных достоинств индивидуума). Поклонение этическим ценностям как таковым наносит ущерб самому объекту поклонения – и не только потому, что, по утверждению Томаса Арнольда, приводит к дисгармонии развития, но прежде всего потому, что даже высшие формы нравственного идолопоклонничества не позволяют разглядеть Бога и тем самым наглухо закрывают идолопоклоннику доступ к просветляющему и освобождающему познанию Реальности.
Письмо от Фенелона, архиепископа Камбре, – какое событие, какая высокая честь! Но все же, когда ломаешь гербовую печать, возникает чувство страха. Просить совета и откровенного мнения о себе у человека, в котором характер святого сочетается с талантами Марселя Пруста,[602] – все равно что напрашиваться на жестокий удар по самомнению. Именно такой удар наносится посредством ясной и вместе с тем изысканной прозы, однако заодно с ударом предлагается духовное противоядие от его мучительных последствий. Фенелон не стеснялся разрушать спокойствие, в котором пребывала личность его корреспондентов, но это разрушение всегда сопровождалось указанием пути к возрождению на более высоком, неэгоистическом уровне.
Данное письмо представляет собой не только восхитительный образец анализа характера; в нем также содержатся очень интересные мысли об эмоциональном возбуждении и его связи с жизнью духа.
Словосочетание «религия опыта» имеет два разных и несовместимых значения. Есть «опыт», о котором говорит Вечная Философия, – непосредственное восприятие божественной Основы в ходе интуитивного акта, который во всей своей полноте доступен лишь бескорыстному и чистому сердцем человеку. А еще есть «опыт» под влиянием проповедей «возрожденцев», c пышными церемониями или осознанными усилиями воображения. «Опыт» такого рода представляет собой состояние эмоционального возбуждения; это возбуждение может быть длительным и ненавязчивым или кратким и эпилептически острым, может проявляться в экзальтации или отчаянии, выражаться в песне и танце или в безудержных рыданиях. Но эмоциональное возбуждение, каковы бы ни были его причина и природа, всегда является возбуждением того индивидуализированного «Я», которое должно быть подавлено при движении в сторону постижения божественной Реальности. «Опыт» как эмоция, вызванная мыслями о Боге (высшая форма возбуждения такого рода), несовместим с «опытом» как непосредственным осознанием Бога в чистоте сердца, укротившего все свои, даже самые сильные чувства. Вот почему Фенелон в вышеприведенном отрывке настаивает на необходимости «спокойствия и простоты», вот почему святой Франциск Сальский неустанно проповедовал спокойствие, с которым сам никогда не расставался, вот почему все священные буддистские книги твердят о спокойствии разума как необходимом условии спасения. Спокойствие, превосходящее всякое понимание, является одним из плодов духа. Но есть также и спокойствие, не превосходящее понимание, смиренное спокойствие эмоциональной самодисциплины и самоотречения; оно не плод духа, а один из его незаменимых корней.
Сказанное о приятных эмоциях столь же справедливо для эмоций неприятных. Если некоторые люди наслаждаются физической слабостью, то другим нравится испытывать угрызения совести. Покаяние – это метанойя, изменение сознания; без него духовная жизнь не начнется, ибо жизнь духа несовместима с жизнью того «старца», деяния, мысли, само существование которого суть помехи, в каковых надлежит покаяться. Обязательное изменение сознания, как правило, сопровождается печалью и ненавистью к самому себе. Но не следует задерживаться на этих эмоциях и ни в коем случае нельзя позволить им превратиться в привычку, нельзя постоянно испытывать угрызения совести. В средневековом английском языке выражение «угрызения совести» передавалось словом, которое одновременно потрясает и стимулирует современного читателя (
В свете всего сказанного возможно понять ту особую духовную опасность, которая грозит любому виду эмоциональной религии. Религия «адского пламени» с ее театрализованными обрядами «возрожденцев», призванными усугубить угрызения совести и вызвать кризис внезапного обращения; культ Спасителя, неустанно разжигающий, по выражению святого Бернарда,
Следовательно, можно сделать вывод, что эмоциональная религия, если к ней относиться искренне, способна обеспечить неплохие результаты, но эти результаты далеки от наилучших. Путь эмоций ведет к объединяющему знанию, и те, кто готов ступить на него, могут считать себя искушенными и сведущими, если опирались на эмоции, если не поддавались соблазнам, столь частым на этом пути. Лишь совершенно бескорыстные и просветленные личности в силах творить добро, за которое не надо расплачиваться (в той или иной форме) реальным или потенциальным злом. Религиозные системы мира были созданы людьми, большинство из которых не относилось ни к совершенно бескорыстным, ни к просветленным. Поэтому у любой религии имеется мрачная, даже жуткая сторона; пускай порой религия творит добро безвозмездно, все же нередко за него приходится расплачиваться, либо сразу, либо в рассрочку. Доктрины и обряды, которые обостряют чувства и играют важную роль во всех организованных религиях мира, не являются исключением из этого правила. Они творят добро, но не безвозмездно. Размеры оплаты зависят от индивидуальности верующих. Некоторые принимают решение полностью окунуться в эмоциональность и, становясь идолопоклонниками чувств, расплачиваются за положительные проявления избранного культа духовным злом, которое может перевесить эти положительные свойства. Другие сопротивляются искушению самовозвеличивания и продолжают укрощать свое «Я», в том числе его эмоциональную сторону; они почитают Бога, а не свои представления о Нем. Чем дальше они продвигаются в этом направлении, тем меньше нужно платить за положительные результаты, которые большинству могла принести только эмоциональность.
Аномальные физические состояния, которыми зачастую сопровождается непосредственное восприятие божественной Основы, ни в коей мере не являются существенной частью этого ощущения. Многие мистики с сожалением отмечали, что подобное – признак не божественной благодати, а телесной слабости. По словам де Кондрена, левитировать, впадать в транс, терять сознание – это «животное, плотское восприятие священного послания Господа».
Суфии признают чудеса «занавесом», за которым душа прячется от Бога. Наставники индийской духовности говорят своим ученикам, чтобы те не обращали внимания на сиддхи, или психические силы, которые могут прийти к ним непрошенными – как побочные плоды сосредоточенного созерцания. Наставники предупреждают, что лелеяние этих сил отвлекает душу от Реальности и воздвигает непреодолимые препятствия на пути к просветлению и освобождению. Подобной точки зрения придерживаются и лучшие буддистские учителя, а в одной из священных книг Палийского канона приводится показательно сухой комментарий Будды по поводу удивительного дара левитации, продемонстрированного одним из учеников. Будда сказал: «Это деяние не обратит неверующих и не даст никаких преимуществ уже обращенным», после чего вернулся к беседе об освобождении[606].
Поскольку рационалисты ничего не знают о духовности и считают материальный мир и свои представления о нем единственно важными, им очень хочется убедить себя и других, что чудес нет и быть не может. А толкователи Вечной Философии, знакомые с духовной жизнью и с порождаемыми ею побочными явлениями, убеждены в том, что чудеса вправду случаются, но считают их незначительными, по большей части негативными и антидуховными событиями.
Чудеса, которые в настоящее время пользуются наибольшим спросом и постоянно совершаются, относятся к области психического исцеления. В Евангелиях ясно указано, при каких обстоятельствах и до какой степени можно применять способности к психическому исцелению: «Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи?»[607] Если человек способен «прощать грехи», он вправе воспользоваться своим даром исцеления. Но полностью прощать грехи может только тот, «кто учит, как власть имеющий»[608], будучи бескорыстным проводником божественного Духа. Теоцентричные святые вызывают у обычных, «невозрожденных» человеческих существ любовь и благоговейный ужас; людям хочется быть к ним ближе, но сама их святость вынуждает людей говорить: «Выйди от меня, потому что я человек грешный»[609]. Святость теоцентричного святого позволяет ему прощать грехи тех, кто рядом, и в итоге они обретают возможность начать все сначала, принять последствия своих прошлых проступков (поскольку такие последствия, конечно же, имеются) с обновленным духом, нейтрализовать зло и даже преобразить его в добро. Менее идеальное прощение грехов может быть даровано теми, кто сам не обладает выдающейся святостью, но имеет основания говорить от лица учреждения, которое грешник считает проводником сверхъестественной благодати. В этом случае между непреображенной душой и божественным Духом устанавливается косвенная связь в воображении грешника.
Святые, будучи бескорыстными проводниками Духа, могут совершенно спокойно заниматься психическим врачеванием; они будут знать, когда больной готов принять прощение грехов вместе с исцелением тела. Те, кто не обладает святостью, но может прощать грехи в силу своей принадлежности к учреждению, которое считается проводником благодати, также могут заниматься врачеванием с уверенностью, что не причинят больше вреда, чем пользы. Но, к сожалению, некоторым людям способность к психическому врачеванию дается от рождения, а другие способны развить ее, не приобретая при этом ни малейшей святости. («Можно обладать таким даром и при этом быть отъявленным грешником».) Подобные люди безудержно используют свои способности ради заработка либо ради тщеславия. Зачастую они достигают поразительных результатов, но, лишенные способности отпускать грехи, даже не понимая психических обстоятельств или причин болезни, которую чудесным образом изгнали из тела, они оставляют душу опустошенной и готовой принять семь других дьяволов[610], каждый из которых хуже изгнанного.
Иными словами, ритуалы, таинства и церемониалы приносят пользу до тех пор, пока напоминают участникам об истинной Природе Вещей и о том, какую связь с миром и его божественной Основой они могут и должны (покорившись имманентному и трансцендентальному Духу) установить в действительности. Теоретически, любой ритуал или таинство приносят пользу при условии, что символизируемый объект непременно является неким проявлением божественной Реальности, а связь между символом и фактом четко обозначена и постоянна. Точно так же можно сказать, что любой язык теоретически ничуть не хуже любого другого. Человеческие ощущения возможно полноценно передать по-китайски, по-английски или по-французски. Но на практике китайский лучше всего подходит тем, кто вырос в Китае, английский – тем, кто вырос в Великобритании, а французский – тем, кто вырос во Франции. Разумеется, разобраться в ритуале и понять его смысл гораздо легче, чем овладеть тонкостями иностранного языка. Тем не менее справедливое для языка в значительной степени верно и для ритуала. Ибо людям, которые привыкли думать о Боге с опорой на определенный набор символов, очень трудно начать думать о Нем посредством других, «посторонних», если угодно, слов, церемоний и образов.
При всей своей многозначности и полной несхожести с излагаемыми фактами слова все-таки остаются наиболее надежными и точными среди наших символов. Всякий раз, когда нам хочется подробно изложить факты или идеи, приходится обращаться к словам. Церемония, резное или нарисованное изображение могут содержать в себе более глубокий смысл и передавать больше оттенков этого смысла, чем словесная формула; но, скорее всего, они передадут эти оттенки в намного более смутной и расплывчатой форме. В современной литературе часто можно встретить мнение, что средневековые соборы были архитектурным, скульптурным и живописным аналогом теологической
Если священные ритуалы постоянно отправляются с необходимой верой и пылом, то они оказывают более или менее стабильное воздействие на психическую среду, в которой пребывают индивидуальные разумы и из которой они, так сказать, выкристаллизовываются в личности, достигающие более или менее полного развития, в соответствии с более или менее полным развитием тел, эти личности вмещающих. (Выдающийся современный философ доктор Ч. Д. Броуд[613] в своей статье, опубликованной в «Записках Общества психических исследований», по поводу этой психической среды отметил: «Мы должны всерьез рассмотреть вероятность того, что ощущения личности вызывают более или менее постоянные изменения в структуре или функционировании чего-то, что не является ни разумом личности, ни ее мозгом. Нет никаких оснований предполагать, что эта среда является чем-то, что можно определить через местоимения “мое”, “твое”, “его”, подобно тому, как мы определяем разум и одушевленное тело… Изменения среды, порожденные определенными прошлыми ощущениями индивидуума М, получают новое побуждение от текущих ощущений и интересов индивидуума Н и становятся причинными факторами, порождающими или изменяющими последующие ощущения Н».) Внутри этой психической среды, или внеличностного субстрата индивидуальных разумов, независимо существует нечто, что мы можем метафорически назвать «вихревым движением»: оно обладает собственной, производной и вторичной объективностью; поэтому каждый раз при отправлении ритуала люди, чья вера и пыл достаточно сильны, в самом деле обнаруживают «нечто», отличное от субъективного «чего-то» в своем воображении. До тех пор, пока эта проецируемая психическая сущность питается верой и любовью своих поклонников, она будет располагать объективностьюи способностью откликаться на молитвы. В конечном счете, разумеется, истинными являются слова «Я дающий», смысл которых заключается в том, что все происходит в соответствии с божественными законами, обязательными как для материальных, так и для психических и духовных проявлений мироздания. Тем не менее дэвы (те несовершенные формы, посредством которых люди из-за своего добровольного невежества поклоняются божественной Основе) могут считаться относительно независимыми силами. Примитивное представление о том, что боги питаются приносимыми им жертвами, есть просто-напросто схематичное выражение глубокой истины. Когда культ утрачивает привлекательность, когда вера слабеет, дэвы заболевают и в конце концов умирают. Европа полна старых гробниц, лежащие в которых святые, непорочные девы и реликвии утратили силу и вторичную объективность, которыми когда-то обладали. Например, в те времена, когда жил и творил Чосер, дэв по имени Томас Бекет[614] покровительствовал любому пришедшему в Кентербери паломнику при условии, что тот обладал достаточно сильной верой; такой паломник получал все блага, о которых только смел попросить. Теперь это когда-то могущественное божество – всего лишь мертвый камень; но есть еще церкви на Западе, мечети и храмы на Востоке, в которых даже самые нерелигиозные и психически устойчивые туристы не могут не почувствовать ощутимое присутствие чего-то сверхъестественного. Конечно, ошибкой будет предполагать, что они ощущают присутствие Бога, который есть Дух и которому надо поклоняться в душе; скорее, они ощущают психическое присутствие мыслей человека о конкретной, ограниченной форме Бога, а также чувств, которые человек испытывает к этой форме, обращаясь к ней «соответственно побуждениям своей натуры»; эти мысли и чувства проецируются в объективность и бродят по священному месту так же, как мысли и чувства другого рода, но такого же напряжения, бродят по местам былых страданий или преступлений. Нечто действительно присутствует в священных местах, и его присутствие вызвано отправлением традиционных ритуалов или изначально присуще священному объекту, имени или формуле; при всем том это нечто не является Богом или аватарой, это что-то такое, что может отражать божественную Реальность, но само меньше этой Реальности и не похоже на нее.
Это первое четверостишие известного гимна двенадцатого столетия, сочиненного святым Бернардом; в полутора десятках слов в нем выражается связь между ритуалом и подлинным присутствием Бога, а также реакция верующего на то и на другое. Систематическое почитание
Очевидно, что истовая вера в сочетании с упорным следованием многих людей определенной форме поклонения или духовных упражнений, ведет к объективации идеи или воспоминания, которые являются ее содержанием, и чревата созданием своего рода подлинного присутствия чего-то сверхъестественного (верующие обнаруживают его «там» не реже и совершенно иначе, чем «здесь»). До тех пор, пока дело обстоит именно так, ритуалист совершенно прав, используя священные слова и действия, силу которых при других обстоятельствах можно было бы назвать магической. Мантра действует, жертвоприношение приносит результат, таинство притягивает благодать
То, что очень многие мужчины и женщины всем сердцем обожают ритуалы и церемонии, неопровержимо доказывает история религии. Почти все иудейские пророки были против ритуальности. «Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши»[618]; «Милости хочу, а не жертвы»[619]; «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших»[620]. Но все же, невзирая на то, что пророки считались боговдохновенными, Иерусалимский храм на протяжении сотен лет после их смерти продолжал оставаться центром ритуальной религии, местом церемоний и кровавых жертвоприношений. (Мимоходом можно заметить, что пролитие крови, своей, животных или других человеческих существ, было, судя по всему, на удивление эффективным способом внушить «оккультному», или психическому, миру нежелание откликаться на мольбы и наделять просителя сверхъестественными силами. Если это и вправду так – а антропологические и летописные сведения говорят в пользу такого предположения, – то налицо еще один веский довод против принесения в жертву животных, против свирепых телесных истязаний и даже, поскольку мысль является формой действия, против воображаемого любования пролитой кровью, столь популярного в определенных христианских кругах.) Иудеи поступали вопреки заветам пророков, а христиане шли против учения Христа. Евангельский Христос – проповедник, а не распорядитель ритуалов и таинств; Он отвергал «лишние слова» и настаивал на важности духовного почитания, отказывался от жертвоприношений и даже не слишком стремился в храм. Но это не помешало историческому христианству пойти по иному, чересчур человеческому пути. Так же происходило и в буддизме: Будда священных книг Палийского канона называл обряды кандалами, мешающими достичь просветления и освобождения, но основанная им религия широко практикует различные церемонии, «лишние слова» и многочисленные обряды.
Существуют, кажется, две основные причины подобного развития исторических религий. Во-первых, большинство людей жаждет не духовности или освобождения, а религии, приносящей эмоциональное удовлетворение; жаждет слышать ответы на свои молитвы, сверхъестественных способностей и частичного спасения в каком-то посмертном раю. Во-вторых, те немногие, кто стремится к духовности и освобождению, считают, что наиболее пригодными средствами достижения этой цели являются именно церемонии, «лишние слова» и таинства. Участие в этих церемониях и повторение этих формул сильнее всего напоминает о вечной Основе сущего; погружение в символы облегчает путь к тому сокровенному, что этими символами выражается. Всякая вещь, событие или мысль представляют собой точку пересечения Творца и творения, схождения более или менее отдаленного проявления Бога и луча, так сказать, непроявленного Божества; потому всякая вещь, событие или мысль способны стать вратами, сквозь которые душа может выйти из времени в вечность. Вот почему религия ритуалов и таинств может вести к освобождению. Но в то же время каждое человеческое существо привязано к власти и самовозвеличиванию, так что любая священная церемония, любая словесная формула и любое таинство есть канал, по которому сила и власть могут перетекать из чарующей психической вселенной во вселенную воплощенных «Я». Вот причина того, почему религия ритуалов и таинств может уводить от освобождения.
Любой системе организованных таинств изначально присущ еще один недостаток, и он заключается в том, что эта система дает власть касте жрецов, а жрецы своей властью, естественно, злоупотребляют. В обществе, которое приучено верить, что спасение достигается исключительно или преимущественно посредством определенных таинств и что полноценно отправлять эти таинства могут только профессиональные жрецы, эти жрецы будут обладать огромной властью. Обладание такой властью постоянно искушает к ее использованию для удовлетворения индивидуальных потребностей и корпоративных устремлений. Если соблазн достаточно велик, то большинство человеческих существ, не являющихся святыми, неизбежно ему поддастся. Вот почему Христос наказывал своим ученикам молиться о преодолении искушения[621]. Таков – или должен быть таков – основополагающий принцип всех социальных реформ. Экономические, политические и социальные отношения между человеческими существами должны организовываться таким образом, чтобы свести до минимума искушения отдельных людей или групп, будь то алчностью, гордыней, жестокостью или властью. Поскольку мужчины и женщины таковы, каковы они есть, освободить человеческие сообщества от зла (по крайней мере, до определенной степени) возможно только ослаблением искушений и уменьшением их количества. Те искушения, которым подвергается каста жрецов в обществе, принявшем религию таинств, настолько сильны, что сколько-нибудь упорное сопротивление им способны оказать разве что наиболее святые люди. А что происходит, если служители религии поддаются этим искушениям, хорошо видно из истории Римской церкви. Поскольку католическое христианство проповедовало свою версию Вечной Философии, оно породило целый ряд великих святых. Но из-за того, что Вечная Философия покрылась толстым слоем обрядности и идолопоклоннической озабоченности бренным, менее святые члены церковной иерархии испытывали сильные и совершенно ненужные соблазны, поддавались им и вставали на путь преследований инакомыслящих, симонии, политики с позиции силы, тайной дипломатии, накопления финансов и сотрудничества с тиранами.
Мы видели, что ритуальность и обрядность, превращенные в стержень организованного религиозного поклонения, ни в коей мере не являются подлинным благом. Но если свою повседневную жизнь человек сам превратит в некий бесконечный ритуал, если каждый объект окружающего мира он будет трактовать как символ вечной Основы сущего, если каждое действие будет частью священного обряда – это действительно принесет пользу. Все духовные учителя человечества, от авторов упанишад до Сократа, от Будды до святого Бернарда, согласны с тем, что без самопознания не может быть истинного познания Бога, а без постоянной собранности невозможно полное освобождение. Человек, научившийся воспринимать вещи как символы, личности как храмы Святого Духа, а действия как таинства, становится тем, кто научился постоянно напоминать себе о том, кто он есть, каково его место в мироздании и по отношению к его Основе, как он должен вести себя с ближними и что должен делать для достижения своей главной цели.
Кеннет Сондерс[623] в содержательной работе о четвертом Евангелии, «Бхагавад-гите» и «Лотосовой сутре», пишет: «По причине подобного раскрытия Логоса все на свете обладает реальностью. Это священные символы, а не иллюзии, подобно феноменальному миру Веданты». О том, что Логос присутствует в вещах, жизнях и осознающем разуме, а все перечисленное воплощается в Логосе, веды повествуют более подробно и четко, нежели четвертое Евангелие; та же самая идея, разумеется, является основной и в теологии даосизма. В действительности все существует в точке пересечения божественного проявления с лучом непроявленного Божества, но из этого никак не следует, что все и всегда о том знают. Напротив, подавляющее большинство человеческих существ считает, что наше «Я» и окружающие его объекты наделены собственной реальностью, совершенно независимой от Логоса. В результате люди отождествляют бытие со своими чувствами, желаниями и личными представлениями, а это самоотождествление с мнимым, в свою очередь, наглухо закрывает доступ к божественному влиянию и к самой возможности освобождения. Для большинства из нас чаще всего вещи выступают не символами, а действия не являются частью обряда; приходится осознанно и старательно внушать себя не забывать, каковы они в действительности.
Сходные рассуждения можно найти у христианских авторов, писавших, что к людям и даже к вещам следует относиться как к храмам Святого Духа и что любое деяние или страдание должно «приноситься Господу».
Вряд ли необходимо добавлять, что этот процесс осознанного освящения действий применим только к тем деяниям, которые не являются изначально злыми. Конечно, жаль, что «Бхагавад-гита» – не самостоятельное произведение, а теологическая вставка в эпическую поэму; поскольку же «Махабхарата», подобно большинству эпосов, посвящена в основном воинским подвигам, то совет гиты действовать отстранено во имя Бога воспринимается исключительно в связи с военным делом. Что ж, спутником и следствием войны среди прочего является повсеместное распространение гнева, ненависти, гордыни, жестокости и страха. Тогда возникает вопрос, возможно ли (принимая во внимание суть Природы Вещей) освятить действия, побочными психологическими результатами которых являются эти страсти, совершенно затмевающие Бога? Будда из священных книг Палийского канона непременно ответил бы на этот вопрос отрицательно. То же сказали бы автор «Дао дэ цзин» и Христос синоптического Евангелия. А вот Кришна из «Бхавагад-гиты» (который по прихоти судьбы является так же Кришной из «Махабхараты») дает утвердительный ответ. Но следует помнить, что его слова обусловлены конкретными обстоятельствами. Отстраненное отношение к убийству рекомендуется тем, кто принадлежит к касте воинов, для кого война является долгом и призванием. Но долг (дхарма) для кшатрия является адхармой[624], запрещенной для брахмана; вдобавок это ни в коей мере не обязанность касты торговцев и всех трудящихся. Любое смешение каст, любое принятие на себя одним человеком обязанностей другого являются, по мнению индуистов, нравственным злом и угрозой стабильности общества. Потому долг брахмана в том, чтобы стать провидцем, суметь объяснить ближним природу мироздания, главную цель человека и путь к освобождению. Когда воины, чиновники, ростовщики, фабриканты или рабочие узурпируют функции брахманов и начинают излагать философию жизни в соответствии со своими искаженными представлениями о вселенной, тогда общество погружается в хаос. То же случается, когда брахман, человек, обладающий ненасильственной духовной, а не административной властью, берет в свои руки насильственные полномочия кшатрия, или когда воинские обязанности кшатрия присваивают ростовщики и менялы, или, наконец, когда дхарма войны касты воинов навязывается посредством призыва в армию брахманам, вайшьям и шудрам. История Европы времен Средневековья и Возрождения – это по большей части история социальных конфликтов, возникавших в результате того, что многие из тех, кому полагалось быть провидцами, променяли духовную власть на власть политическую и финансовую. А новейшая история и вовсе представляет собой ужасную летопись того, что происходит, когда политические лидеры, бизнесмены и классово сознательные пролетарии берут на себя функции брахманов по формулированию философии жизни; когда ростовщики определяют политику и рассуждают о войне и мире; когда обязанности касты воинов навязываются всем и каждому, вне зависимости от психофизической конституции и призвания человека.
Ритуалы, таинства, церемонии, литургии – все это признаки коллективного поклонения. Это инструменты, с помощью которых индивидуумы, собравшись вместе, напоминают друг другу об истинной Природе Вещей, о правильном отношении друг к другу, к вселенной и к Богу. Духовное упражнение – тот же ритуал, но отправляемый не в коллективе, а индивидуально. Это инструмент, которым пользуется отдельно взятый человек, запираясь у себя в комнате и моля Отца об исполнении какого-то тайного желания. Как и все прочие инструменты, от псалмов до шведской гимнастики[625], от логики до двигателей внутреннего сгорания, духовные упражнения можно использовать во благо и во вред. Одни люди применяют духовные упражнения для движения вперед по дороге духовности; другие выполняют те же самые упражнения и топчутся на месте. Вера в то, что духовные упражнения либо служат составными частями просветления, либо гарантируют его достижение, – обычное суеверие и идолопоклонничество. А нежелание их выполнять, нежелание узнать, каким образом они могут помочь нам в достижении главной цели жизни и могут ли помочь вообще, есть не что иное, как самонадеянность и упрямое мракобесие.
Святой Франциск сам советовал выполнять духовные упражнения в качестве средства обретения любви к Богу и своему ближнему и утверждал, что подобные упражнения заслуживают того, чтобы относиться к ним с величайшим вниманием; но предупреждал, что пристрастие к определенным формам и конкретному времени умственной молитвы не должно перерастать в одержимость. Пренебрегать отчаянным призывом к любви или послушанию только потому, что наступило время выполнять духовные упражнения – значит пренебрегать целью и наилучшими средствами во имя средств не только не лучших, но вообще непригодных для достижения высшей цели.
Духовные упражнения представляют собой особую разновидность аскетизма, они призваны в первую очередь подготовить разум и эмоции к тем высшим формам молитвы, в которых душа совершенно пассивна по отношению к божественной Реальности; также это самостоятельно достигнутое просветление ведет к углублению самопознания, которое вызывает еще большее отвращение к самому себе, что, в свою очередь, способствует изменению характера.
На Востоке духовные умственные упражнения были систематизированы еще в глубокой древности, хотя нельзя сказать точно, когда именно. В Индии и в Китае духовные упражнения (сопровождаемые или предваряемые более или менее сложными физическими упражнениями, особенно дыхательными) применялись за несколько сотен лет до Рождества Христова. На Западе монахи Фиваиды[626] значительную часть дня проводили в медитации, считая ее средством созерцания или обретения знания, объединяющего с Богом; на протяжении всей истории христианства более или менее методичная умственная молитва широко использовалась в качестве дополнения к молитве, произносимой вслух в ходе актов коллективного или индивидуального благочестия. Но преобразование умственной молитвы в стройную систему духовных упражнений произошло, похоже, лишь на исходе Средневековья, когда реформаторы церкви стали популяризировать эту новую форму духовности, дабы вдохнуть новую жизнь в умирающее монашеское движение и укрепить положение религии среди светских слоев общества, озадаченных Великим Расколом[627] и глубоко потрясенных развращенностью священнослужителей. Наиболее влиятельными и деятельными в числе первых систематизаторов были каноники Виндесхайма, поддерживавшие тесные связи с Братством общей жизни[628]. В шестнадцатом и начале семнадцатого столетий духовные упражнения сделались, если можно так выразиться, почти модными (в положительном смысле этого слова). Первые иезуиты показали, какой поразительной перемены в характере, какой силы воли и какого искреннего пыла может достичь человек, систематически выполняя интеллектуальные упражнения, разработанные святым Игнатием Лойолой; поскольку в те времена в католической Европе иезуиты пользовались большим уважением, духовные упражнения, ими «осененные», превратились в престижное времяпрепровождение. На протяжении первого столетия Контрреформации были составлены, опубликованы и разошлись по городам и весям многочисленные системы духовных упражнений (в отличие от системы Лойолы, многие были откровенно мистическими). После споров с квиетистами мистицизм впал в немилость, а заодно с ним пострадало немало ранее популярных систем, разработанных для того, чтобы помочь душе отыскать путь к созерцанию. Более подробные сведения по этому интересному и важному вопросу читатель найдет в «Христианской духовности» Пурра[629], «Искусстве умственной молитвы» Бида Фроста, «Духовном развитии и умении молиться» Эдварда Лина и «Духовных упражнениях» Эльфриды Тилльярд. Здесь же мы приведем только ряд характерных цитат из трудов представителей разных религиозных традиций.
Шестьсот лет спустя святой Франциск Сальский, как мы видели, сказал почти то же самое молодому Камю и всем остальным, пришедшим к нему с наивной верой в то, что он раскроет им какой-то несложный и безотказный способ обретения знания, объединяющего с Богом. Выяснилось, что все просто – нужно отказаться от себя и раствориться в Любимом. Тем не менее суфии, как и их христианские коллеги, активно использовали духовные упражнения – разумеется, не как самоцель и даже не в качестве оптимальных средств, а для поисков наилучшего средства единения с Богом, то есть ради бескорыстного и любовного созерцания.
Простейшей и наиболее распространенной формой духовного упражнения является повторение божественного имени или какой-либо фразы, подтверждающей существование Бога и зависимость от Него человеческой души.
В другой главе того же трактата автор намекает, что слово, символизирующее нашу конечную цель, следует периодически заменять другим, обозначающим наше нынешнее положение относительно этой цели. «Грех» и «Бог» – вот какие слова следует повторять в ходе этого упражнения.
В Индии повторение божественного имени или мантры (краткой фразы религиозного или житейского характера) называется джапам[633]; это излюбленное духовное упражнение всех индуистских и буддистских школ. Самая короткая мантра – слово «ом» («аум»), речевой символ, вобравший в себя всю философию Веданты. Этой и другим мантрам индуисты приписывают некую магическую силу. Повторяя их, человек священнодействует, обретает благодать
С опасностями, подстерегающими того, кто практикует джапам недостаточно смиренно и недостаточно собранно, сталкиваются в той же или иной форме люди, приступившие к более сложным духовным упражнениям. Рекомендуемая многими восточными и западными учителями полная сосредоточенность на конкретном образе или идее может быть чрезвычайно полезной при определенных обстоятельствах, но причиняет немалый вред в других случаях. Сосредоточенность полезна, когда она приводит к такому умственному спокойствию, к такому молчанию рассудка, воли и чувств, при котором в душе может прозвучать божественное Слово. Сосредоточенность вредна, когда образ, на котором сфокусировался человек, становится настолько галлюциногенно реальным, что принимается за объективную Реальность и превращается в предмет идолопоклонства; еще сосредоточенность вредна, когда приводит к необычным психофизическим результатам, каковые добившаяся их личность воспринимает с гордостью, усматривая в них особую форму благодати. Среди этих необычных психофизических явлений наиболее распространены видения, «голоса свыше», предвидение, телепатия и прочие психические способности, а также любопытный феномен резкого повышения температуры тела. Многие люди из числа тех, кто развивает в себе способность к сосредоточению, периодически сталкиваются с этим явлением. Среди христианских святых лучше всего с ним знакомы были святой Филипп Нери и святая Екатерина Сиенская, которые испытывали это ощущение едва ли не постоянно. На Востоке была разработана методика управления телом: выделяемое в сосредоточенном состоянии большое количество тепла можно регулировать, перенаправлять и вообще использовать с толком – скажем, чтобы не мерзнуть даже в лютый мороз. В Европе, где в этом ощущении не слишком-то разобрались, многие искатели созерцания сталкивались с подобным повышением температуры и воображали, что это некая божественная отметка или даже признак единения с Божеством, а потому, будучи не до конца смиренными, впадали в идолопоклонство и духовную гордыню, фактически отвергая Бога.
Ниже приводится отрывок из одного великого текста махаяны; в нем подвергаются критике духовные упражнения, за которые ратуют наставники Хинаяны, – сосредоточение на символических объектах, медитации о бренности и распаде (дабы отвлечь душу от привязанности к земным вещам), о различных добродетелях, подлежащих взращиванию, и о фундаментальных доктринах буддизма. Многие из этих упражнений подробно описаны в книге «Путь к чистоте», полностью переведенной и опубликованной Обществом текстов пали. Упражнения махаянистов описаны в «Шурангама-сутре» и в сборнике «Тибетская йога», составленном доктором Эвансом-Вентцем[634].
Иными словами, полная сосредоточенность на любом образе (даже если этот образ является священным символом, например, лотосом) или на любой идее, от понятия ада до представления о какой-либо желательной добродетели, вплоть до ее апофеоза в форме одного из неотъемлемых качеств Божества, всегда будет сосредоточенностью на чем-то, что порождается в человеческом разуме. Порой, если человек отличается смиренностью и собранностью, акт сосредоточения перерастает в состояние открытости ума и напряженного недеяния, в котором истинное созерцание становится возможным. Но иногда то обстоятельство, что сосредоточенность порождается разумом, выливается в ложное или несовершенное созерцание. Реальность, божественная Основа сущего, предстает лишь тем, в ком нет ничего эгоцентричного (даже устремления к альтер эго), кто полностью лишен воли, воображения, чувств и мыслей.
«Ланкаватара-сутра» запрещает йогину прибегать к интроспекции, поскольку та ведет в худшем случае к идолопоклонничеству, а в лучшем – к частичному познанию Бога на высотах внутри, но не к полному Его познанию как вовне, так и внутри. Самоуничтожение (в котором отец Бене выделял два типа – активное и пассивное) махаянисты именуют состоянием безо́бразности в созерцании, а в деятельной жизни это состояние полной отстраненности, когда вечность постигается во времени, а сансара воспринимается как неразрывное целое с нирваной.
Если упражнения в сосредоточении, повторение божественного имени или медитация о характерных признаках Божества или воображаемых сценах из жизни какого-то святого или аватары помогают обрести бескорыстие, открытость ума и (используем выражение Августина Бейкера) «любовь к чистой божественности», вследствие чего для души становится возможным единение с Божеством, тогда эти духовные упражнения полезны и желательны. Если же они приносят иные результаты – что ж, дерево познается по его плодам.
Бене из Кэнфилда, английский капуцин, автор «Правила совершенства» и духовный пастырь мадам Акари[635] и кардинала Берюля, намекал в своем трактате на способ, посредством которого сосредоточение на образе может привести к безо́бразному созерцанию, к «незрячему зрению», к «чистой божественности» и любви к ней. Умственная молитва должна начинаться с сосредоточения на страстях Христовых; далее разуму надлежит отринуть этот священный человеческий образ и перейти к воплощенному в этом образе Божеству, у которого нет формы и характерных качеств. Поразительно схожее упражнение описывается в «Тибетской Книге мертвых», тексте удивительно красивом и глубоком (по счастью, его уже перевел и снабдил введением и ценными примечаниями доктор Эванс-Вентц).
Подытожить эти рассуждения лучше всего замечанием Экхарта: «Твоя душа должна быть недуховной, лишенной всякого лика духовности. Ибо пока душа твоя сохраняет образ духа, до тех пор держится она, имея форму. Пока она такова, она не обладает единством и единородностью. А раз она не обладает ими, она не может по-настоящему любить Бога, потому что истинная любовь покоится на рождении в Боге»[636]. Здесь важно обратить внимание на слова «имеющего форму». Бога допустимо искать в какой-то форме, каковая исходно опознается как простой символ Реальности, но рано или поздно этот символ должен быть отброшен во имя того, что он символизирует. Искать Бога в устоявшемся образе – который «имеет форму» и считается истинным образом Реальности – значит стать жертвой иллюзии и впасть в идолопоклонство.
Главными препятствиями на пути к овладению искусством умственной молитвы выступают неведение о Природе Вещей (которое, разумеется, никогда прежде не достигало такого размаха, как в наш век бесплатного обязательного образования) и увлеченность собой, положительными и отрицательными эмоциями, что обусловлены страстями и тем, что принято называть «хорошим досугом». Когда человек приступает к практике, эти главные препятствия становятся важнейшими отвлекающими факторами на пути к цели молитвы.
Безусловно, всем без исключения, даже наисвятейшим из нас, приходится иметь дело с отвлекающими факторами. Но очевидно, что человек, который в промежутках между умственными молитвами ведет несобранную, рассеянную и себялюбивую жизнь, столкнется с гораздо более сильными отвлечениями, нежели тот, кто живет целеустремленно и ни на миг не забывает, кто он такой и каково его место в мироздании по отношению к божественной Основе сущего. Некоторые наиболее полезные духовные упражнения дают человеку возможность использовать к своей выгоде даже отвлекающие факторы, превращать их из препятствий на пути к самоотречению, молчанию разума и пассивности в отношениях с Богом в средство продвижения по этому пути.
Предваряя описание этих упражнений, следует заметить, что все наставники в умственных молитвах единодушно советуют своим ученикам ни в коем случае не пытаться подавить возникающие в уме отвлечения с помощью предельного напряжения внешней воли. Бене из Кэнфилда в своем трактате «Правило совершенства» приводит следующее, краткое и емкое объяснение: «Чем больше человек действует, тем прочнее он существует. Чем прочнее он существует, тем меньше в нем остается Бога». Любое усиление личности порождает соответствующее ослабление осознания этой личностью божественной Реальности. А любая яростная реакция воли на отвлечения автоматически усиливает обособленную личность, тем самым отнимая у человека толику возможности на обретение знания Бога и любви к Нему. Пытаясь усилием воли справиться с грезами, заслоняющими Бога, мы просто-напросто усугубляем тьму врожденного невежества. Вот поэтому нужно отказаться от борьбы с отвлечениями, изыскать способ их либо обойти, либо использовать. Например, при достижении определенного уровня бдительной пассивности в отношениях с Реальностью всякое отвлечение можно преодолеть, просто бросив, что называется, взгляд через плечо на того зловредного и похотливого болвана, который оказался между нами и объектом нашего «простого созерцания». Отвлекающий фактор выходит на передний план сознания; мы замечаем его присутствие, а затем, осторожно и непринужденно, без малейшего напряжения воли, переносим фокус нашего внимания на Реальность, которую либо углядели на заднем плане сознания, либо прозрели, либо (в силу прошлых ощущений или веры) признаем существующей. Зачастую это непринужденное перемещение внимания вынуждает отвлекающие факторы к утрате навязчивости, и они могут исчезнуть, по крайней мере, на какое-то время.
В данном случае упражнение предлагает ценный урок выдержки и упорства в обходе отвлечений. Другой, более прямой метод использования к своей выгоде «мартышки в нашем сердце» описан в «Облаке неведения».
Наконец, имеется упражнение, очень популярное в Индии, которое состоит в бесстрастном изучении отвлекающих факторов по мере их возникновения и в прослеживании, через воспоминания о конкретных мыслях, чувствах и поступках, их источников в темпераменте и характере, в конституции и приобретенных привычках. Эта процедура открывает душе истинные причины отчужденности от божественной Основы сущего. Душа приходит к пониманию того, что духовное невежество проистекает из пассивного непослушания или из позитивной мятежности самости; она выявляет те конкретные точки, в которых заслоняющая Бога самость скапливается в самые плотные и твердые сгустки. Затем, приняв решение сделать в ходе повседневной жизни все, что в ее силах, чтобы избавиться от этих препятствий на пути к Свету, душа спокойно оставляет всякую мысль о них и – пустая, очищенная и тихая – покорно отдается происходящему, за пределами вовне и внутри.
«
Вряд ли необходимо уточнять, что у этого метода, как и у любого другого, есть свои преимущества и свои недостатки. Те, кто его использует, постоянно сталкиваются с искушением забыть о цели среди обилия убогих частных средств, рискуют увлечься самовосхвалением или угрызениями совести, в ущерб чистой Божественности, перед которой «гневливая обезьяна» скачет с непристойными ужимками, благополучно вспоминая все новые.
Теперь обратимся к тому, что можно назвать духовными упражнениями для повседневной жизни. Здесь все достаточно просто: нужно понять, как за трудами и заботами, а также на досуге не забывать о том, что в мироздании содержится гораздо больше, нежели доступно взору человека, поглощенного делами или удовольствиями. Какого-то общего решения тут нет. Некоторые разновидности дела и отдыха настолько просты и нетребовательны, что они позволяют постоянно повторять священное имя или фразу, постоянно думать о божественной Реальности или, лучше того, постоянно хранить умственное молчание и бдительную пассивность. Например, повседневные труды брата Лоренса[638] (чьи «упражнения по ощущению Господа» пользовались большим успехом даже в кругах, вроде бы равнодушных к умственным молитвам и духовным упражнениям) были именно таким простым и нетребовательным занятием. Но есть и другие виды человеческой деятельности, слишком сложные для того, чтобы постоянно пребывать в сосредоточенном состоянии. Так, по словам Экхарта, «истинное и совершенное послушание – это добродетель превыше всех добродетелей, и никакое великое дело не может осуществиться или быть доведено до конца без этой добродетели. И каким бы малым и незначительным ни было дело, надобно сделать его в истинном послушании, будь то пение или слушание мессы, молитва, созерцание или что ты еще можешь представить»[639]. Этот совет годится для любого занятия, которое требует полного внимания. Впрочем, полное внимание требуется редко и с трудом сохраняется на протяжении длительного времени; всегда возникают перерывы, и любой человек волен решать, чем он заполнит эти перерывы – грезами или чем-то лучше.
Ниже приводится отрывок из китайского перевода трактата Ашвагхоши «Пробуждение веры»[641]. Это сочинение появилось в первом веке нашей эры на санскрите, но оригинал был утрачен. Одну из глав своего трактата Ашвагхоша посвятил «целесообразным средствам», как принято выражаться среди буддистов; с помощью этих средств обретается знание, объединяющее с Реальностью. К числу незаменимых средств относятся милосердие и любовь к ближнему, сострадание ко всем разумным существам, равно человеческим и субчеловеческим, самоотречение, или укрощение страстей, личная преданность инкарнациям Абсолютной природы Будды, а также духовные упражнения, освобождающие разум от гибельного стремления к обособленности и независимости самости, делающие его способным осознать тождество собственной сути с всемирной Сутью Разума. Из обширного перечня приводится лишь описание двух последних «целесообразных средств» – Пути Спокойствия и Пути Мудрости.
У буддистов есть схожая по смыслу пословица, гласящая, что архат, мнящий себя архатом, вовсе не архат.
В любой исторической формулировке Вечной Философии встречается следующая аксиома: целью человеческой жизни является созерцание, или непосредственное и интуитивное познание Бога; любое действие есть средство достижения этой цели; общество хорошо настолько, насколько оно предоставляет людям возможности для созерцания; наличие хотя бы малого числа созерцателей необходимо для благополучия любого общества. В наше время широкое распространение получила идея, что целью человеческой жизни является действие; что созерцание (прежде всего в своей низшей форме – как умозрение) является средством достижения этой цели; что общество хорошо настолько, насколько действия его членов способствуют прогрессу в технологиях и общественном устройстве (этот прогресс считается основой нравственного и культурного развития); наконец, что небольшая группа созерцателей совершенно бесполезна и, пожалуй, даже вредна для общества, которое терпит ее существование. Нет нужды дальше обсуждать эти современные воззрения; прямо или косвенно они встречаются на любой рекламной полосе любой газеты и любого журнала. Ниже приводятся цитаты, призванные проиллюстрировать более древние, более истинные и менее известные постулаты Вечной Философии.
В буддизме, веданте и во всех, за исключением позднейших, формах христианства праведное деяние считается способом подготовить разум к созерцанию. Первые семь шагов Восьмеричного пути – это активная нравственная подготовка к обретению знания, объединяющего с Реальностью. Только те, кто упорно блюдет Четыре Добродетельных истины, которые объединяют в себе все прочие добродетели (плата любовью за ненависть, самоотречение, «святое бесстрастие» или отсутствие желаний, послушание дхарме или Природе Вещей), могут надеяться на освобождающее постижение того факта, что сансара и нирвана едины, что принципом жизни души и всех других существ является Разумный Свет, или Лоно Будды.
Теперь, естественно, возникает вопрос: кому дано обрести эту высшую форму моления, которая именуется созерцанием? Ответ прост и недвусмыслен: к созерцанию призываются все, и всем дано прийти к освобождению, которое есть не что иное, как знание, объединяющее познающего с познаваемым, а именно – с вечной Основой сущего или Божеством. Восточные толкователи Вечной Философии, пожалуй, не согласились бы с этим утверждением, сказали бы, что в своей текущей жизни человек вряд ли способен добиться чего-то большего, нежели частичное освобождение, нечто вроде личного выживания в подобии «рая», из которого он может либо двинуться дальше, к полному освобождению, либо вернуться в те материальные условия, каковые, по общему мнению всех духовных наставников, уникально благоприятны для экзамена на космическую разумность (положительный исход этого экзамена открывает путь к просветлению). Ортодоксальное христианство отрицает, что индивидуальная душа может воплощаться более одного раза и что она может продолжать развиваться в посмертном состоянии. Если душа попадает в ад, там она и остается. Если попадает в чистилище, то просто искупает прошлые грехи и получает возможность узреть райское блаженство. А если она попадает в рай, то получает столько блаженства, сколько заслужила в ходе короткой земной жизни; это количество блаженства полагается растянуть на всю оставшуюся вечность. Если согласиться с этими доводами, то получается следующее: созерцание доступно каждому, однако в соответствии с занимаемым положением в иерархии бытия, которое определяется природой, воспитанием, свободой воли и милостью небес. По словам выдающегося современного теолога, отца Гарригу-Лагранжа, «все души слышат доносящийся издалека призыв к мистической жизни; если бы все могли исполнить свой долг, избегая не только смертных, но и мелких грехов, если бы все, каждый по-своему, были послушны Святому Духу, если бы все прожили достаточно долго, то наступит день, когда пред всеми распахнутся врата в подлинную мистическую жизнь». Точка зрения, гласящая, что жизнь в мистическом созерцании является законным и обыденным продолжением внутренней жизни собранного и преданного Богу человека, подтверждается следующими умозаключениями. Во-первых, эти две жизни опираются на один и тот же принцип. Во-вторых, внутренняя жизнь реализуется лишь в мистическом созерцании. В-третьих, у них общая цель – вечная жизнь; более того, лишь мистическое созерцание непосредственно и идеально готовит душу к достижению этой цели.
На первый взгляд, утверждение, что созерцание доступно всем, противоречит тому, что нам известно о разнообразии врожденных темпераментов и доктрине о трех основных путях к освобождению (путь труда, путь благочестия и путь знания). На самом деле противоречие мнимо. Если благочестие и труд ведут к освобождению, то только потому, что они ведут к знанию. Полное освобождение достигается лишь с обретением объединяющего знания. Душа, прошедшая путями благочестия и труда, но не вступившая на путь знания, не обретает полного освобождения; в лучшем случае ей достается частичное освобождение, ведущее в условный «рай». Что же касается темперамента, то мы видим, что конкретные люди от природы склонны к различным вероучениям и видам деятельности. Существуют, конечно, прирожденные верующие, прирожденные труженики, прирожденные созерцатели, но факт остается фактом: даже обладатели чрезвычайно эксцентричного темперамента способны использовать методы, отличные от тех, к которым их тянет от рождения. Проявив требуемое послушание наставлениям Света, прирожденный созерцатель может научиться очищать свое сердце трудом и сосредоточивать разум на поклонении Божеству; прирожденный верующий и прирожденный труженик могут научиться «не смущаться» и знать, что с ними Бог[651]. Никому не придется быть жертвой личных талантов. Много их или мало, того они пошиба или иного – все они даны нам в качестве средств для достижения одной и той же цели. В наших силах использовать эти дары на благо или во зло – пойти по более легкому (плохому) или по более сложному (хорошему) пути.
Попутно стоит заметить, что Бог ни в коей мере не является единственно возможным объектом созерцания. Существовали и существуют многочисленные созерцатели-философы, созерцатели-эстеты и созерцатели-ученые. Полная сосредоточенность на чем-то, что не является Абсолютом, может превратиться в опасную форму идолопоклонства. В письме Хукеру[654] Дарвин заметил, что «проклят тот, кто поглощен своим делом в той же мере, в какой я поглощен своим». Такой человек проклят потому, что подобная однобокость чревата более или менее полной атрофией прочих сторон деятельности разума. Дарвин признавался, что во второй половине жизни ему сделались совершенно неинтересными поэзия, искусство и религия. Да, в избранной профессии человек достигает зрелости, но в духовном и даже нравственном смысле, в своих отношениях с Богом и ближними, он остается, по сути, зародышем.
Когда односторонняя сосредоточенность устремлена на Бога, тоже велик риск атрофии незадействованных способностей разума. Отшельники Тибета и Фиваиды практиковали подобную односторонность, но их сосредоточенность была сродни самоистязанию и полной отрешенности. Будь они более «послушными Святому Духу», эти отшельники поняли бы, что сосредоточенность отрешенности – в лучшем случае подготовка к сосредоточенности единения, к познанию Бога во всей полноте Его космического бытия и внутри индивидуальной души. Подобно даосскому мудрецу, они оседлали бы укрощенную и обновленную индивидуальность, вернулись бы в мир, принялись бы «вкушать яства и пить», общаться с «мытарями и грешниками», или, как говорят буддисты, с «виноторговцами и мясниками». Для полностью просветленной, полностью свободной личности сансара и нирвана, время и вечность, феноменальное и реальное – фактически одно и то же. Вся жизнь такой личности представляет собой беспрерывное и сосредоточенное созерцание Божества в вещах, жизнях, событиях и разумах мира становления. Там нет места истязанию души, атрофии любой из ее способностей. Наоборот, присутствуют усиление и обострение сознания, наряду с его развитием и трансформацией. Еще ни один святой не жаловался, что стремление к Богу стало для него «проклятием».
Фома Аквинский говорил, что деяние должно быть дополнением к молитве, а не ее противоположностью. В числе поводов к такому совету был и сугубо утилитарный: деяние, «отринутое от жизни в молитве», есть деяние, не озаренное соприкосновением с Реальностью, не вдохновленное и не целенаправленное; соответственно, оно вряд ли обеспечит позитивный результат – скорее, даже причинит вред. Чжуан-цзы обмолвился: «Совершенные люди древности учили других лишь тому, в чем сами находили прочную опору». Как можно извлечь сучок из глаза ближнего своего, если бревно в вашем глазу не дает увидеть божественное Солнце и трудиться в его свете? Обсуждая тех, кто хочет просто действовать вместо того, чтобы через созерцание обрести способность действовать во благо, святой Хуан де ла Крус спрашивал: «Что смогут они совершить?» И сам отвечал: «
Подобного мнения придерживался и аль-Газали, считавший мистику не только основным источником нашего знания о душе, ее сильных и слабых сторонах, но и той «солью», что не дает загнивать людским сообществам. Он утверждал, что «во времена мудрецов, как и во все прочие, немало истинных мистиков. Бог не лишает наш мир таких людей, они хранят мироздание». Эти люди, умерщвляя собственное «Я», становятся способными на постоянное воодушевление, делаются теми орудиями, посредством которых божественная благодать изливается на остальных, чья «невозрожденная» природа по-прежнему глуха к нежным прикосновениям Духа.
Bhagavad-Gita
The Cloud of Unknowing
Dionysius the Areopagite
Monkey stories
Musings of A Chinese Mystic / The Wisdom of the East
Theologia Germanica
The Tibetan Book of the Dead
The Works of St. John of The Cross
The Way and Its Power
Works of Meister Eckhart
Алмазная сутра // Буддизм Нагарджуны: Религиозно-философские трактаты. М.: Восточная литература, 2000.
– О Граде Божием. М.: Омега-Л, 2022.
– Сумма против язычников. М.: Вестком, 2010.
Бхагавад-гита. Ашхабад: Ылым, 1978.
Классическая йога («Йога-сутры» Патанджали и «Вьяса-бхашья»). М.: Наука, 1992
Классические тексты дзэн. Ростов-на-Дону: Феникс, 2004.
– Восхождение на гору Кармель. М.: Православный университет, 2004.
Ланкаватара-сутра. М., 2006.
Махаяна-шраддхотпада шастра (Трактат о пробуждении веры в Махаяну) // Буддизм в переводах. Альманах / Выпуск 1. СПб.: Андреев и сыновья, 1992. С. 35–65.
Поэзия Просветления. Поэмы древних чаньских мастеров. М.: Дхарма-центр, 2000.
Сутра Лотоса // Религии Китая: хрестоматия. СПб.: Евразия, 2001.
Упанишады. В 3 т. М.: Наука, 1992.
Чжуан-цзы. СПб.: Азбука, 2021.
– Речи наставления. Книга Божественного утешения. Проповеди. М.: Наука, 2010.
The Cloud of Unknowing (with commentary by Augustine Baker). Edited with an introduction by Justin McCann (London, 1924).
The Following of Christ. (London, 1886).
The Imitation of Christ. Whitford’s translation, edited by E. J. Klein (New York, 1941).
The Mirror of Simple Souls. Author unknown (London, 1927).
The Secret of the Golden Flower. Translated from the Chinese by Richald Wilhelm. Commentary by Dr. C. G. Jung (London and New York, 1931).
Sutra Spoken by the Sixth Patriarch, Hui Neng. Translated by Wung Mou-lam (Shanghai, 1930). Reprinted in a Buddhist Bible (Thetford, 1938).
Theologia Germanica. Winkworth’s translation (new edition, London, 1937).
Upanishads. The Thirteen Principal Upanishads. Translated by R. E. Hume (New York, 1931).
The Ten Principal Upanishads. Translated by Shree Purohit and W. B. Yeats (London, 1937).
The Himalayas of the Soul. Translated by J. Mascaro (London, 1938).
Краткость может убить правду. Каким бы ни было краткое высказывание, оно по своей сути не может охватить все факты, важные для оценки сложной ситуации. В таких случаях краткость достигается исключительно за счет пропусков и упрощения. Пропуски и упрощение помогают нам ухватить суть, понять сказанное, но зачастую это понимание оказывается неверным, ибо оно основывается только на сформулированных автором идеях, а не на реальности во всей ее ветвистой полноте, из которой автор произвольно выбрал важные, на его взгляд, положения.
Однако жизнь коротка, а поток информации бесконечен; ни один человек не способен охватить своим разумом все. В практической жизни мы оказываемся перед нелегким выбором между неоправданно коротким изложением и полным неведением. Сокращение – неизбежное зло. Задача того, кто сокращает, – извлечь самое необходимое из полной информации, что, конечно, скверно, но все же лучше, чем ничего. Излагающий должен учиться упрощать, но не до степени фальсификации. Он должен учиться концентрироваться на сути проблем и ситуаций, но не слишком отрываться от реальных деталей, характеризующих проблему. Таким способом он, конечно, не сможет сказать всю правду (ибо вся правда всегда несовместима с краткостью изложения), но сможет все же сказать значительно больше, нежели четверть или половину правды, которая, к сожалению, часто становится разменной монетой нашего мышления.
Тема свободы и ее врагов необъятна, и написанного мной слишком мало, чтобы в полной мере исследовать проблему, но, по крайней мере, мне уже удалось коснуться многих ее аспектов. Каждый аспект, возможно, выглядит упрощенным в моем изложении; но в сумме эти последовательные упрощения складываются в общую картину, которая, как я надеюсь, дает некое представление о невероятной сложности рассматриваемого оригинального феномена.
В описании общей картины я опустил (не ввиду их неважности, а просто ради удобства, и потому, что у меня уже была возможность обсудить их ранее) упоминание о технических врагах свободы – об оружии и военной технике, усиливших власть правителей над подданными, и о разрушительных с экономической точки зрения приготовлениях к еще более бессмысленным и самоубийственным войнам. Следующие главы надо читать, помня о венгерском восстании и его подавлении, о водородной бомбе, о цене того, что во многих странах именуют благородным словом «оборона», о бесчисленных колоннах юношей, одетых в военную форму, – белых, черных, смуглых и желтых, марширующих к своей общей могиле.
В 1931 году во время работы над «О дивным новым миром» я был убежден, что впереди у нас масса времени. Полностью организованное общество, научно обоснованная кастовая система, отмена свободы воли путем методичной выработки условных рефлексов, порабощение, ставшее приемлемым благодаря регулярному приему таблеток эликсира счастья, ортодоксальность, вбиваемая в головы ежедневными сеансами обучения во сне, – да, конечно, это придет, но не при моей жизни и даже не при жизни моих внуков. Я забыл конкретную датировку событий, описанных в «О дивном новом мире», но она относится к шестому или седьмому веку эры Форда (Э.Ф.). Мы, люди, жившие во второй четверти двадцатого века, были, скорее всего, обитателями довольно страшной вселенной; однако кошмар тех лет Великой депрессии радикально отличался от кошмара будущего, описанного в «О дивном новом мире». Наш мир явился кошмаром, в котором было мало порядка; в мире людей седьмого века Э.Ф. этого порядка стало слишком много. Я полагал, что переход от одной крайности к другой займет весьма значительное время, в течение которого, как я надеялся, счастливая треть человечества сумеет взять лучшее из обоих миров – неупорядоченного мира либерализма и слишком упорядоченного дивного нового мира, совершенная эффективность которого не оставит места свободе или личной инициативе.
Двадцать семь лет спустя, в третьей четверти двадцатого столетия от Рождества Христова и задолго до окончания первого века эры Форда, я испытываю куда меньше оптимизма, чем в то время, когда писал «О дивный новый мир». Пророчества, сделанные в 1931 году, исполнились гораздо раньше, чем я мог ожидать. Благословенное равновесие между неупорядоченностью и кошмаром полной упорядоченности так и не наступило, и, судя по всем признакам, едва ли когда-нибудь наступит. Разумеется, на Западе отдельные индивиды – мужчины и женщины – пользуются пока довольно большой свободой. Но даже в этих странах с традицией демократического правления свобода и даже стремление к свободе начинают понемногу иссякать. В остальных частях мира эта свобода уже исчезла или вот-вот исчезнет. Кошмар тотальной организации, которую я описал в седьмом веке эры Форда, переместился из своего безопасного далека и поджидает нас за ближайшим поворотом.
«1984» Оруэлла стал преувеличенной проекцией в будущее нашего настоящего, содержащего сталинизм, и очень недавнего прошлого, ставшего свидетелем расцвета нацизма. «О дивный новый мир» был написан до того, как в Германии к власти пришел Гитлер, а русский тиран еще не вкусил всей полноты тотальной власти. В 1931 году системный терроризм еще не стал навязчивым фактом, в который он превратился в 1948 году, и представшая моему воображению диктатура была намного менее жестокой, чем диктатура, столь блестяще описанная Оруэллом. В контексте 1948 года «1984» выглядит убийственно убедительным. Тираны, однако, смертны, а обстоятельства и условия жизни пусть и не быстро, но меняются. Недавние тенденции развития России и прогресс в науке и технике лишили книгу Оруэлла ее жуткого правдоподобия. Ядерная война, естественно, сделает все бессмысленным. Однако, допустив, что ведущие страны каким-то образом смогут удержаться от того, чтобы уничтожить всех нас, мы можем утверждать, что вероятность прихода «О дивного нового мира» несколько выше, чем шансы на приход «1984».
В свете того, что мы совсем недавно узнали о поведении животных вообще и о поведении человека в частности, стало ясно, что контроль над живыми существами путем наказаний за нежелательное поведение является в долгосрочной перспективе менее эффективным, чем контроль с помощью поощрения желательного поведения, и что правление, осуществляемое террором, работает в целом хуже, чем правление, осуществляемое ненасильственными преобразованиями окружения, мышления и чувств отдельных индивидов. Наказание на какое-то время прекращает нежелательное поведение, но не ликвидирует полностью стремление жертвы наказания вернуться к такому поведению. Больше того, психофизические побочные следствия наказания могут стать столь же нежелательными, как и поведение, которое старались этим наказанием прекратить. Психотерапия не в последнюю очередь занимается в настоящее время негативными и антисоциальными последствиями наказаний.
Общество в романе «1984» управляется исключительно с помощью наказаний и страха наказаний. В описанном мною воображаемом мире наказания применяют редко, и они по большей части сравнительно мягкие. Почти полного контроля над обществом власть достигает путем систематического поощрения желательного поведения с помощью множества видов практически ненасильственного манипулирования – физического и психологического, а также с помощью генетической стандартизации. Зачатие детей в пробирках и централизованный контроль за размножением, вероятно, возможны теоретически, но пока абсолютно ясно, что род человеческий в обозримом будущем продолжит размножаться путем случайного спаривания и естественных родов. В практической жизни генетическая стандартизация исключена. Поведение членов общества будут контролировать только после рождения – с помощью наказаний, как в прошлом, а также во все возрастающей мере с помощью более эффективных методов вознаграждения и научно обоснованного манипулирования.
В России старомодная диктатура, напоминающая диктатуру «1984», постепенно уступает место более современной форме тирании. В верхних эшелонах иерархического советского общества поощрение желательного поведения начинает замещать старые методы контроля, основанного на наказании за поведение нежелательное. Инженеры и ученые, преподаватели и руководители получают приличную зарплату за хорошую работу и облагаются очень умеренными налогами, что создает стимулы к улучшению качества труда, а значит, и к более высокому вознаграждению за него. В некоторых сферах жизни люди более или менее свободны думать и делать то, что им нравится. Наказание ожидает их только в том случае, если они переступают предписанные им границы и вторгаются в сферы идеологии и политики. Однако именно дарование советским учителям, ученым, инженерам и техникам определенной профессиональной свободы позволило им добиться столь высоких достижений во многих областях. Те, кто находится в основании советской иерархической пирамиды, не имеют привилегий, доставшихся немногим счастливцам или особо одаренным людям. Зарплаты их мизерны, а ввиду высоких цен им приходится нести на себе главное бремя налогов. Сферы, в которых они могут поступать согласно своим желаниям, очень узки и ограниченны, а правители контролируют их поведение с помощью наказаний или угрозы наказаний, а не путем поощрения желательного поведения вознаграждениями или ненасильственного манипулирования. Советская система сочетает описанные в «1984» методы управления с методами, применяемыми властью в «О дивном новом мире».
Между тем безличные силы, которые нам практически неподвластны, упорно толкают нас в кошмар дивного нового мира. Это безличное давление сознательно усиливают коммерческие и политические организации, разработавшие новые способы манипулирования мыслями и чувствами масс в интересах некоего меньшинства. Способы такого манипулирования мы обсудим в следующих главах. Пока же сосредоточим внимание на тех безличных силах, которые делают мир в высшей степени опасным для демократии и крайне негостеприимным к свободе. Что это за силы? И почему кошмар, который я отнес к седьмому веку Э.Ф., так стремительно приблизился к нам? Ответ на этот вопрос мы найдем там, где начинается жизнь даже самого цивилизованного общества, – на биологическом уровне.
В первый год после Рождества Христова население нашей планеты составляло около двухсот пятидесяти миллионов человек – меньше половины населения современного Китая. Шестнадцать столетий спустя, когда корабль отцов-пилигримов причалил к американским берегам, число людей на Земле достигло пятисот миллионов. К моменту подписания Декларации независимости население мира составило семьсот миллионов человек. В 1931 году, когда я писал «О дивный новый мир», численность населения достигла отметки в два миллиарда человек. Сегодня, всего двадцать семь лет спустя, нас стало два миллиарда восемьсот тысяч. Что будет завтра? Пенициллин, ДДТ[659] и чистая вода дешевы, и степень их влияния на здоровье общества несопоставима с их ценой. Даже самое бедное правительство богато настолько, что может обеспечить своим подданным контроль за смертностью. Контроль рождаемости – это совершенно другая история. Контроль смертности могут осуществить очень немногие технические специалисты, находящиеся на зарплате щедрого правительства. Контроль рождаемости зависит, напротив, от сотрудничества всего народа с правительством. Его должны осуществлять бесчисленные индивиды, от которых такой контроль потребует разума и силы воли, коими не обладают неграмотные массы, составляющие большую часть населения мира, и, кроме того (если применять средства механической или фармакологической контрацепции), потребует расходов, которые эти массы не могут себе позволить. Мало того, в мире не существует религий или традиций, приветствующих неограниченную смертность, но зато очень широко распространены религии и социальные обычаи, поощряющие неограниченное деторождение. По этим причинам уменьшение смертности достигается легко, а ограничение рождаемости – с большими трудностями. В последние годы смертность в мире снизилась очень резко. Рождаемость, наоборот, либо осталась на прежнем высоком уровне, либо – в некоторых местах – незначительно снизилась, и темп снижения был очень медленным. Как следствие, численность населения нашей планеты растет сейчас быстрее, чем когда-либо в истории человечества.
Больше того, увеличивается и ежегодный прирост населения. Увеличение прироста подчиняется закону вычисления сложных процентов, но происходит также и нерегулярный прирост, когда в отсталые районы мира проникают современные методы лечения и профилактики болезней. В среднем ежегодный прирост населения составляет в наше время сорок три миллиона человек. Это означает, что каждые четыре года число людей увеличивается на численность населения Соединенных Штатов, а каждые восемь с половиной лет численность землян увеличивается на население Индии. Согласно приросту населения, характерному для периода от рождения Христа до смерти Елизаветы I, человечеству понадобилось шестнадцать столетий для того, чтобы удвоить свою численность. При современных темпах роста население планеты удвоится меньше чем за полстолетия. При этом фантастически стремительное удвоение народонаселения произойдет на планете, самые плодородные области которой уже очень плотно заселены, а почвы этих областей подвержены эрозии из-за лихорадочных усилий безграмотных крестьян добыть на своих полях максимальные урожаи; минеральные же ресурсы расточаются с бесшабашностью пьяного матроса, оставляющего в портовом кабаке все заработанные деньги.
В созданном мною дивном новом мире проблема численности человечества решена в соответствии с имеющимися природными ресурсами. Была рассчитана оптимальная численность населения, и эта численность неукоснительно поддерживалась из поколения в поколение (если я правильно помню, то на уровне около двух миллиардов человек). В современном реальном мире проблема перенаселения осталась нерешенной. Напротив, эта проблема с каждым годом становится все более угрожающей. На столь мрачном биологическом фоне разыгрываются все политические, экономические, культурные и психологические драмы нашего времени. К моменту окончания двадцатого века, когда к существующим миллиардам людей прибавится еще несколько миллиардов (ко времени, когда моей внучке исполнится пятьдесят, число людей на планете перевалит за пять с половиной миллиардов), эта биологическая масса напористо и угрожающе выдвинется на авансцену истории. Быстрое увеличение численности населения на фоне истощения природных ресурсов, разрушения социальной стабильности и ухудшения благосостояния отдельных индивидов – сейчас главная проблема человечества, и она останется таковой в течение следующих ста лет, а может быть, и в течение нескольких следующих веков. Некоторые полагают, что 4 октября 1957 года началась новая эра в истории человечества. Но на самом деле в контексте современного положения вещей все наши восторженные разговоры о спутнике являются абсолютно несущественными и даже, пожалуй, вздорными. Пока, если спуститься с небес на землю и вспомнить о насущных проблемах, наступающая эпоха будет не эпохой покорения космоса, а эпохой катастрофического перенаселения. Пародируя слова старинной песенки, можно задать вопрос:
Ответ очевиден, и он отрицательный. Организация поселений на Луне может дать стране, которая сумеет их создать, военное преимущество над потенциальными противниками. Но эти лунные поселения ни на йоту не улучшат жизнь людей, не сделают ее более приемлемой за те пятьдесят лет, в течение которых население на истощенных землях нашей планеты успеет удвоиться. Если даже в далеком будущем станет возможной эмиграция на Марс, если наберется достаточное количество людей, отчаявшихся настолько, что их устроит жизнь в условиях, напоминающих поселение на вершине горы, вдвое превышающей Эверест, то что это изменит в жизни оставшихся на родной планете людей? В течение последних четырехсот лет многие перебрались из Старого Света в Новый. Но ни их отъезд, ни приток минерального сырья и продовольствия из Америки не решили проблем Старого Света. Отправка незначительного количества человек на Марс (при стоимости в несколько миллионов долларов на каждого) не поможет решить проблему неконтролируемого роста населения и влияния этого роста на возможности и ресурсы нашей планеты. Оставшись нерешенной, данная проблема сделает неразрешимыми все остальные проблемы. Хуже того, перенаселение создаст условия, при которых индивидуальная свобода и достойная жизнь, присущие демократичному обществу, станут невозможными и даже немыслимыми.
Не все диктатуры возникают одинаково. Многие пути ведут к дивному новому миру; однако наиболее короткий и широкий из них – тот, которым мы сегодня идем, путь непомерного роста народонаселения. Сейчас мы кратко рассмотрим причины тесной корреляции между чрезмерной численностью населения, ее стремительным ростом и укреплением авторитарной философии, подъемом тоталитарных политических систем и правительств.
По мере того как растущее население оказывает все большее давление на имеющиеся ресурсы, экономическое положение общества, претерпевающего рост численности населения, становится все более неустойчивым. Это особенно верно в отношении тех неразвитых регионов, где внезапное снижение смертности, благодаря ДДТ, пенициллину и чистой воде, не сопровождалось соответствующим снижением рождаемости. В некоторых странах Азии и почти во всех регионах Центральной и Южной Америки население увеличивается так быстро, что оно удвоится в течение ближайших двадцати лет. Если бы удалось обеспечить опережающий рост производства еды и промышленных товаров, строительства домов, школ и подготовку учителей, то действительно стало бы возможным улучшить незавидную участь людей, проживающих в этих неразвитых и перенаселенных странах. Но, к несчастью, в данных странах нет достаточного количества сельскохозяйственных машин, как нет и заводов, способных их производить, а также отсутствует капитал для строительства таких заводов. Капитал – это то, что остается после удовлетворения самых насущных потребностей населения. При этом известно, что в неразвитых странах не удовлетворяются насущные потребности большинства населения. В конце каждого года в таких странах не остается практически никаких излишков, а вследствие этого отсутствует и капитал, необходимый для создания промышленных и сельскохозяйственных предприятий, посредством которых можно было бы удовлетворить, наконец, насущные потребности людей. Более того, во всех неразвитых странах имеет место серьезный дефицит подготовленных кадров, без которых не могут работать современные промышленные и сельскохозяйственные предприятия. Имеющиеся учебные заведения не способны справиться с решением возникшей задачи; то же самое касается неадекватности сложившейся ситуации наличных финансовых и культурных ресурсов, размер которых не позволяет в необходимом темпе улучшить и преобразовать существующие образовательные учреждения в соответствии с современными требованиями. Между тем население некоторых неразвитых стран увеличивается со скоростью трех процентов в год.
Эта трагическая ситуация обсуждается в одной важной книге, опубликованной в 1952 году, – «Следующие сто лет». Книгу написали профессора Гаррисон Браун, Джеймс Боннер и Джон Уир из Калифорнийского технологического института. Каким образом человечество справляется с проблемой стремительного роста населения? Как выясняется, не слишком успешно. «Имеющиеся данные позволяют предположить, что в большинстве неразвитых стран положение отдельно взятого среднего индивида значительно ухудшилось за последние полстолетия. Люди стали хуже питаться. Теперь им в меньшей степени доступны промышленные товары. Практически все попытки улучшить положение неизменно разбиваются беспощадным натиском продолжающегося роста населения».
В тяжелые времена, когда экономическая жизнь общества становится неустойчивой, центральные правительства бывают вынуждены брать на себя ответственность за благосостояние страны. Правительство в такой ситуации должно выработать план выхода из создавшегося положения; как правило, оно вынуждено накладывать еще большие ограничения на деятельность граждан, и если, что весьма вероятно, ухудшение экономических условий приводит к политической нестабильности или открытому мятежу, то центральное правительство по необходимости вмешивается, чтобы сохранить общественный порядок. В этой ситуации власть все в большей степени сосредоточивается в руках высшего руководства и его чиновников. Однако природа власти такова, что даже те правители, которые в самом начале того не желали, вкусив всю полноту власти, стремятся расширить свое влияние. «Не введи нас во искушение», – молимся мы, и в этой молитве заложен очень глубокий смысл, ибо если человека искушать великими соблазнами или продолжительное время, то такой человек рано или поздно искушению поддастся. Демократическая конституция – это инструмент, не позволяющий правителям подвергаться опасному искушению, которое обычно возникает, когда в одних руках концентрируется слишком много власти. Подобные конституции особенно хорошо работают в таких странах, как Британия или Соединенные Штаты, где существует традиционное уважение к конституционным процедурам. Там, где слабы республиканские или умеренно-монархические традиции, самая лучшая конституция не сможет удержать амбициозных политиков от вполне добровольного попадания в ловушку искушения властью. И надо сказать, в любой стране, где численность населения начинает перегружать имеющиеся ресурсы, такое искушение просто не может не возникнуть. Перенаселение ведет к экономической нестабильности и политическим волнениям. Волнения, недовольство и экономическая неустойчивость заставляют центральное правительство прибегать к усилению контроля и сосредоточению в своих руках все большей власти. В отсутствие конституционной традиции такая концентрация власти вырождается в диктатуру. Это происходило бы даже в том случае, если бы не был изобретен коммунизм. Но коммунизм был изобретен. Учитывая данный факт, мы должны считать, что вероятность перенаселения, ведущего через политическую нестабильность к установлению диктатуры, приближается к единице. Можно биться об заклад, что через двадцать лет все перенаселенные и неразвитые страны окажутся под властью тоталитарных режимов, возможно, коммунистических.
Как такое развитие событий повлияет на перенаселенные, но промышленно развитые и пока демократические страны Европы? Если новые диктатуры окажутся им враждебны и если будет преднамеренно приостановлен поток сырья из неразвитых стран, то европейские государства окажутся в реально тяжелом положении. Их промышленность пошатнется, а высокоразвитые технологии, которые до сих пор позволяли поддерживать достойный уровень жизни народа с помощью внешних ресурсов, превосходящих внутренние, не смогут защитить от последствий проживания многочисленного населения на слишком маленькой территории. Если это произойдет, то могучие силы, порожденные неблагоприятными условиями, начнут давить на центральные правительства, подталкивая их к тоталитарной диктатуре.
В настоящее время Соединенные Штаты не являются перенаселенной страной. Если, однако, численность населения продолжит возрастать современными темпами (которые выше, чем в Индии, но, к счастью, ниже, чем в Мексике или Гватемале), то проблема соотношения численности людей и имеющихся ресурсов может встать во весь рост уже к началу двадцать первого века. В настоящее время, конечно, перенаселение прямо не угрожает личной свободе американцев. Но косвенно такая угроза существует, маячит на горизонте. Если перенаселение толкнет неразвитые страны к тоталитаризму и если новые диктатуры станут союзниками России, то положение Соединенных Штатов станет менее безопасным, и им придется обратить больше внимания на укрепление обороноспособности и подготовку к отражению возможного нападения. Однако, как всем нам известно, свобода не может процветать в стране, которая постоянно находится в состоянии войны или даже постоянно готовится к войне. Непрерывно продолжающийся кризис оправдывает перманентный контроль всего и вся агентами центрального правительства. Но именно непрерывно продолжающегося кризиса мы должны ожидать в мире, где перенаселение порождает положение вещей, при котором практически неизбежными становятся диктатуры, выступающие под знаменами коммунизма.
В дивном новом мире, порожденном моей мрачной фантазией, вовсю практикуют евгенику и дисгенику. В одних пробирках биологически высококачественные яйцеклетки оплодотворяют высококачественными сперматозоидами, а полученные эмбрионы помещают в идеальные условия. В результате получают бета-, альфа- и даже альфа-плюс-особей. В других, куда более многочисленных, пробирках второсортные яйцеклетки оплодотворяют такими же второсортными сперматозоидами, а эмбрионы по ходу роста, согласно методу Бокановского (девяносто шесть идентичных близнецов, полученных из одной оплодотворенной яйцеклетки), обрабатывают этанолом и другими ядами, нарушающими структуру белков. Полученные в результате создания были, собственно говоря, недочеловеками, способными, однако, к неквалифицированному труду. При соответствующей дрессировке удавалось уменьшать их внутреннее недовольство доступом к противоположному полу, бесплатными развлечениями и подкреплением хорошего поведения ежедневной дозой
Сейчас, во второй половине двадцатого века, мы не занимаемся систематической селекцией людей; но бессистемное размножение привело не только к перенаселению планеты, но и к ухудшению биологических качеств населения. В прежние тяжелые времена дети даже с небольшими наследственными нарушениями редко доживали до зрелого возраста. Сегодня, благодаря достижениям диагностики, фармакологии и улучшениям условий жизни, дети с наследственными аномалиями доживают до репродуктивного возраста, вступают в брак и производят на свет потомство. Таким образом, в современных условиях прогресс медицины приводит к повышению выживаемости индивидов, пораженных теми или иными генетическими заболеваниями. Несмотря на новейшие чудо-лекарства (а в некотором смысле именно благодаря им), физическое здоровье общей популяции не будет улучшаться, а скорее, наоборот, ухудшится. Параллельно с упадком физического здоровья будет происходить и упадок интеллектуальности. В самом деле, многие авторитетные специалисты убеждены в том, что такой упадок уже произошел и продолжает развиваться. «В современных условиях – очень щадящих и одновременно неуправляемых, – пишет доктор У. Г. Шелдон, – из популяции удаляется лучший генофонд, и в ней начинает преобладать худший во всех отношениях… В некоторых научных кругах стало модой убеждать студентов в том, что тревога в связи с неравномерностью рождаемости в этих двух популяциях ничем не обоснована; что данные проблемы носят чисто экономический, или образовательный характер, или характер религиозный, культурный и прочее. Это наивный оптимизм. Репродуктивные нарушения имеют биологический и основополагающий характер». Далее Шелдон добавляет: «Никто не знает, насколько снизился показатель IQ в этой стране (США) с 1916 года, когда Терман попытался стандартизовать показатель IQ-100».
Могут ли демократические институты спонтанно возникнуть в неразвитых и перенаселенных странах, где четыре пятых населения получают меньше двух тысяч калорий в сутки и лишь одна пятая питается нормально? И способны ли эти демократические институты выжить в таких странах, если будут навязаны извне или сверху?
Теперь представим себе богатую, промышленно развитую демократическую страну, в которой, благодаря случайно происходящим процессам дисгеники, наблюдается упадок физического и умственного здоровья нации. Как долго сможет такое общество поддерживать на прежнем уровне свои традиции индивидуальной свободы и демократического способа правления? Ответ на этот вопрос узнают наши дети и внуки через пятьдесят или сто лет.
В то же самое время мы сейчас столкнулись с очень тревожной моральной проблемой. Мы знаем, что достижение благих целей не оправдывает средства. Но что делать в таких ситуациях, когда, как это все чаще происходит сейчас, нравственно оправданные средства приводят к плохим результатам?
Например, мы прибываем на какой-то тропический остров и с помощью ДДТ искореняем на нем малярию, спасая в течение двух-трех лет сотни тысяч жизней. Это несомненное добро. Но сотни тысяч спасенных от смерти людей и миллионы их потомков будет невозможно одеть, обуть, снабдить жильем, учить в школах и даже просто прокормить из-за скудости ресурсов острова. Быструю смерть от малярии нам удастся предотвратить, но жизнь спасенных людей будет невыносимой от недоедания и перенаселения. Такие случаи в наше время становятся правилом, и голодная смерть грозит все большему числу людей.
Что можно сказать о страдающих генетическими аномалиями людях, которых наша медицина способна спасти и вырастить до того возраста, когда они могут вступать в брак и производить на свет детей? Помогать несчастным – это несомненно благое дело. Но повышение вероятности передачи нашим потомкам неблагоприятных мутаций и прогрессивное ухудшение генофонда, из которого люди будут черпать свою наследственность, отнюдь не являются благом. Мы находимся перед тяжелейшей нравственной дилеммой, и для того, чтобы найти достойный выход, потребуется весь наш интеллект и вся наша доброта.
Самый короткий путь в кошмар дивного нового мира, как я уже упоминал, ведет через перенаселение и стремительный рост численности человеческих существ – два миллиарда восемьсот миллионов человек сегодня и около четырех с половиной миллиардов в начале следующего столетия. При этом большая часть человечества стоит перед выбором двух ужасных альтернатив – анархии или тоталитаризма. Однако растущее давление численности населения на доступные ресурсы не является единственной силой, толкающей нас к тоталитаризму. Этот слепой биологический враг свободы выступает ближайшим союзником технического прогресса, которым мы страшно гордимся. Гордимся, надо добавить, с полным правом, ибо этот прогресс является плодом гения и тяжкого труда, безупречной логики, богатого воображения и самоотречения – другими словами, моральных и интеллектуальных добродетелей, которыми мы можем лишь искренне восхищаться. Но природа вещей такова, что никто в мире не получает ничего даром. За удивительные и восхитительные достижения надо платить. В самом деле, ситуация вызывает ассоциацию с новейшей, купленной в кредит стиральной машиной, где каждый следующий платеж становится больше предыдущего. Многие историки, социологи и психологи исписали груды бумаги, озабоченные ценой, которую западный человек платит сейчас и будет платить впредь за технический прогресс. Все эти специалисты подчеркивают, например, что едва ли можно ожидать процветания демократии в обществах, где наблюдается нарастающая концентрация и централизация власти. Однако технический прогресс уже привел и продолжает вести именно к такой концентрации и централизации власти. По мере того, как механизмы массового производства становятся все более эффективными, они становятся также и более сложными и дорогими, а значит, менее доступными для предпринимателей, обладающих ограниченными средствами. Кроме того, массовое производство не может работать без массового разделения труда, но массовое разделение труда порождает проблемы, решить которые могут только самые крупные производители. В мире массового производства и массового разделения труда маленький человек, не обладающий достаточно большим капиталом, оказывается в заведомо проигрышном положении. В соревновании с большим человеком он неизбежно теряет свои деньги, а в конечном счете и саму возможность существования в качестве независимого производителя. Большой человек подчиняет, а затем просто пожирает человека маленького. По мере исчезновения из экономики маленьких людей все большая экономическая власть сосредоточивается в руках очень немногих больших людей. В условиях диктатуры большой бизнес, возникший в результате технического прогресса и последующего уничтожения малого бизнеса, контролируется государством, то есть небольшой группой партийных лидеров, военных, полицейских и гражданских чиновников, выполняющих ее приказы. При капиталистической демократии, как, например, в Соединенных Штатах, большой бизнес контролируется, по мнению профессора Райта Миллса, так называемой властной элитой. Властная элита непосредственно эксплуатирует несколько миллионов людей, работающих на ее предприятиях, в учреждениях и магазинах, контролирует еще больше миллионов человек, одалживая им деньги на покупку своей продукции, а благодаря монополии в области средств массовой коммуникации влияет на мысли, чувства и поступки практически всего населения. Пародируя слова Уинстона Черчилля, можно сказать, что никогда столь немногие не манипулировали столь многими. Мы сейчас невероятно далеки от идеала Джефферсона, представлявшего себе идеальное, поистине свободное общество как иерархию самоуправляющихся единиц – «элементарных республик домохозяйств, республик графств, республик штатов и республики союза штатов, что создает градацию власти».
Таким образом, мы видим, что современная технология привела к концентрации экономической и политической власти и к появлению общества, контролируемого (беспощадно в тоталитарном государстве и мягко и ненавязчиво в государстве демократическом) большим бизнесом и большим правительством. Однако общества состоят из индивидов и хороши только тогда, когда помогают индивидам реализовать их потенциал и вести счастливую и плодотворную жизнь. Как повлиял на индивидов современный технический прогресс? Вот ответ, данный на этот вопрос философом и психиатром Эрихом Фроммом: «Наше современное западное общество, несмотря на его материальный, интеллектуальный и политический прогресс, все меньше способствует душевному здоровью, а напротив, все больше подрывает уверенность, счастье, разум и способность к любви у отдельных индивидов; общество превращает индивида в автомат, который платит за свое нечеловеческое существование нарастающей душевной слабостью и отчаянием, прячущимися под маской неистового трудолюбия и погони за так называемыми удовольствиями».
Нарастающая «душевная слабость» может выражаться невротическими симптомами. Эти симптомы хорошо заметны и вызывают большую тревогу. Но «давайте не будем, – говорит доктор Фромм, – ратовать за умственную и психологическую гигиену как за средство профилактики симптомов. Симптомы не являются нашими врагами, наоборот, они – наши друзья; там, где есть симптом, есть и конфликт, а конфликт указывает на то, что жизненные силы, стремящиеся к интеграции и счастью, еще не погибли и продолжают сражаться». По-настоящему безнадежные жертвы душевного страдания как раз находятся среди тех, кто выглядит совершенно нормальным. «Многие из них нормальны, потому что хорошо приспособились к нашему образу жизни, потому что их человеческий голос был заглушен на такой ранней стадии их жизни, что они не боролись, а поэтому и не страдали симптомами, характерными для невротиков». Эти люди нормальны не в общепринятом узком смысле данного слова; нормальны только по отношению к нашему абсолютно ненормальному обществу. Их идеальная адаптация к этому ненормальному обществу является мерой их душевного заболевания. Эти миллионы аномально нормальных людей, безбедно существующих в обществе, к которому, если бы они сумели полностью сохранить свою человеческую сущность, они не смогли бы приспособиться, но зато «лелеяли бы иллюзию индивидуальности», хотя на самом деле общество безжалостно лишило их настоящей индивидуальности. Конформизм в этой ситуации превращается в единообразие. Но «единообразие и свобода несовместимы. Единообразие и душевное здоровье тоже несовместимы… Человек не создан для того, чтобы быть автоматом, и если он им становится, то рушится само основание его душевного здоровья».
В ходе эволюции природа породила великую проблему, создав индивидов абсолютно непохожими друг на друга. Мы воспроизводим свой вид, соединяя отцовские гены с материнскими. Наследственные факторы комбинируются между собой бесчисленными способами, и в результате каждый из нас уникален – физически и ментально. Любая культура, которая в интересах эффективности или во имя какой-либо политической или религиозной догмы пытается стандартизировать человеческую индивидуальность, совершает преступное насилие над биологической природой человека.
Науку можно определить как метод сведения множественности к единству. Наука стремится объяснить бесконечно разнообразные природные феномены, игнорируя уникальность единичных, частных, событий, сосредоточив внимание на том общем, что есть у этих феноменов, и, проанализировав события, формулирует абстрактный «закон», согласно которому феномены обретают определенный смысл и становятся доступными оценке и анализу. Например, яблоки с незапамятных времен падали с деревьев, а Луна вращалась вокруг Земли. Люди наблюдали эти факты в течение всей своей истории. Однако лишь Исаак Ньютон понял, что общего между этими феноменами, и сформулировал теорию всемирного тяготения, согласно которой определенные аспекты поведения яблок, небесных тел, как, впрочем, и всех тел во Вселенной, можно объяснить, исходя из стандартизированного набора определенных идей. В таком же духе художник воспринимает бесконечное разнообразие и уникальные отдельные проявления внешнего мира, добавляет к восприятию силу своего воображения и придает разнообразию смысл, упорядочивая его средствами живописи, скульптуры, слова или музыки. Желание упорядочить хаос, вывести гармонию из диссонанса и единство из многообразия – это присущий человеку интеллектуальный инстинкт, фундаментальная потребность ума. В сферах науки, искусства и философии произведения того, что я могу назвать «волей к порядку», играют весьма благотворную роль. Конечно, надо помнить, что воля к порядку создала множество скороспелых заключений, основанных на слишком скудных данных, породила немало абсурдных систем в метафизике и теологии, большое количество педантичных и неверных толкований реальности, вывела массу неверных символов и абстракций из непосредственного и некорректно оцененного чувственного опыта. Но эти ошибки, какими бы прискорбными они ни были, не причиняют большого вреда непосредственно – хотя иногда случается, что они наносят вред косвенно, когда, например, какие-то философские системы используются для оправдания бессмысленных и бесчеловечных действий. И именно в социальной сфере, в сфере политики и экономики воля к порядку становится особенно опасной.
Здесь теоретическое сведение немыслимой множественности к понятному единообразию становится практически сведением человеческого разнообразия к бесчеловечному единству, приводит к превращению свободы в рабство. В политике эквивалентом полностью разработанной научной теории или философской системы является тоталитарная диктатура. В экономике эквивалентом совершенного произведения искусства является безупречно функционирующая фабрика, где рабочие становятся идеальными придатками машин. Воля к порядку может превратить в тиранов тех, кто просто надеется упорядочить хаос. Красота идеально работающего механизма служит оправданием деспотии.
Организация необходима, ибо свобода возникает и обретает смысл только внутри самоуправляющегося сообщества добровольно сотрудничающих индивидов. Но при всей своей необходимости организация может стать и смертельно опасной. Чрезмерная организованность превращает мужчин и женщин в автоматы, душит дух творчества и ликвидирует саму возможность свободы. Как всегда, выходом является золотая середина, равновесие между крайностями
В течение прошлого столетия прогресс технологии неизменно сопровождался соответствующим прогрессом в организации. Сложное машинное производство потребовало сложной же социальной структурированности. Общество должно было стать таким же эффективным и безупречно работающим, как и новые средства производства. Для того чтобы соответствовать этой организации, индивидам пришлось урезать свою индивидуальность, отказаться от врожденного разнообразия и втиснуться в стандартные рамки, то есть сделать все, чтобы превратить себя в автоматы.
Дегуманизация индивидов под влиянием чрезмерной организованности усиливается вследствие действующих в том же направлении эффектов перенаселения. Промышленность по мере своего распространения заставляет все большую долю населения перемещаться в крупные города. Однако жизнь в больших городах не располагает к душевному здоровью (наибольшая заболеваемость шизофренией, как утверждают специалисты, характерна именно для скученных обитателей городских трущоб). Жизнь в городах не благоприятствует возникновению осознанной ответственной свободы, характерной для мелких самоуправляющихся общин и являющейся главным условием существования подлинной демократии. Городская жизнь анонимна и как таковая абстрактна. Люди вступают в отношения друг с другом не как полноценные цельные личности, а как воплощения экономических функций или, если контакты происходят вне работы, как безответственные искатели развлечений. Вынужденные влачить такую жизнь, люди начинают ощущать свое одиночество и никчемность. Существование теряет смысл и значение.
С биологической точки зрения человек – животное, отличающееся умеренной тягой к общению, в этом отношении люди больше похожи на волков или, скажем, на слонов, чем на пчел или муравьев. В своей исходной форме человеческие сообщества не были похожи ни на ульи, ни на муравейники; скорее это были стаи. Приход к цивилизации, среди прочего, – это процесс, в ходе которого первобытные стаи превратились в грубый, механистический аналог органических сообществ социальных насекомых. В настоящее время давление перенаселения и технологические изменения в еще большей степени ускоряют этот процесс. Термитник становится вполне реализуемым, а по мнению некоторых, даже желаемым идеалом. Излишне говорить, что этот идеал никогда не будет достигнут. Громадная, бездонная пропасть отделяет социальных насекомых от обладающих большим мозгом млекопитающих, и даже если млекопитающее совершит над собой неимоверное усилие для того, чтобы превратиться в насекомое, эта пропасть все равно останется. Несмотря на все попытки, люди не смогут создать социальный организм, они смогут создать лишь организацию.
В «О дивном новом мире» нарисована фантастическая и грубая картина общества, в котором попытка превратить людей в термитов доведена до границ гротеска, до границ возможного. То, что нас ведут в этом направлении, совершенно очевидно. Однако не менее очевидно и то, что мы сможем, если захотим, отказаться сотрудничать со слепыми силами, подталкивающими нас к термитнику. В настоящий момент, однако, представляется, что это желание не слишком сильно и не очень широко распространено. Как показал мистер Уильям Уайт в своей замечательной книге «Человек организации», новая общественная этика постепенно замещает нашу традиционную этическую систему – систему, где утвержден примат индивидуальности. Ключевыми понятиями новой социальной этики являются «приспособление», «адаптация», «социально ориентированное поведение», «принадлежность», «приобретение социальных навыков», «работа в команде», «жизнь в группе», «лояльность к группе», «групповая динамика», «коллективное мышление», «коллективное творчество». Основной предпосылкой является то, что общественное целое всегда более ценно, чем составляющие его индивидуальные части, что врожденные биологические различия должны быть принесены в жертву культурному единообразию, что права коллектива имеют преимущество перед феноменом, который в восемнадцатом веке был назван правами человека. Согласно социальной этике, Иисус заблуждался, утверждая, что суббота для человека, а не человек для субботы. Напротив, человек создан именно, только и исключительно, для субботы и должен жертвовать своей уникальностью и притворяться, что он является своего рода стандартизированной, смешанной личностью, которую организаторы сочтут идеальной для своих целей. Идеальный человек – это индивид, проявляющий «динамический конформизм» (какое изумительное выражение!), отличающийся непоколебимой верностью коллективу и неистребимым стремлением подчиняться и принадлежать. Идеальный мужчина должен иметь идеальную жену, быть общительным, уметь приспосабливаться, а женщина не должна возмущаться тем фактом, что ее муж верен, прежде всего, не ей, а корпорации, но верен к ее же выгоде. «Он за Бога, – сказал Мильтон об Адаме и Еве, – а она за Бога в нем». В одном важном отношении жена идеально организованного человека гораздо хуже нашей великой праматери. Ей и Адаму Господь разрешил невозбранно предаваться юношеским «шалостям».
Сегодня, по мнению одного автора, опубликовавшего статью в «Гарвард бизнес ревю», жена человека, пытающегося жить согласно идеалам социальной этики, «не должна слишком сильно претендовать на время и интересы мужа. Из-за сосредоточенности на работе он должен ставить на второе место свои сексуальные потребности». Монах дает обет жить в бедности, послушании и целомудрии. Организованному человеку позволено быть богатым в обмен на послушание (он принимает власть над собой без возмущения, смотрит в рот своим начальникам –
Стоит в этой связи заметить, что в «1984» члены партии вынуждены подчиняться половой этике, по сравнению с которой пуританская этика выглядит распутством. В «О дивном новом мире», с другой стороны, всем разрешено потакать своим сексуальным устремлениям без всяких разрешений и запретов. Общество в сюжете Оруэлла – это общество, непрерывно находящееся в состоянии войны. Целью его правителей является, во‐первых, сохранение умопомрачительной власти ради власти как таковой, а во‐вторых, содержание подданных в состоянии постоянного напряжения, которого война требует от тех, кто ее ведет. Ополчившись против сексуальности, правители получают возможность поддерживать напряжение, требуемое для удовлетворения жажды власти, самым приятным из возможных способов. Общество, описанное в «О дивном новом мире», – это общество мировой державы, из которого война давно исключена, а правительство считает своей главной целью не допустить, чтобы подданные создавали для него проблемы. Этого власть достигает (среди прочих средств) легализацией определенной свободы половых отношений (достигаемой путем упразднения семьи как общественного института), что практически гарантирует обитателям дивного нового мира отсутствие всякого деструктивного (а заодно и творческого) напряжения. В «1984» жажда власти удовлетворяется причинением боли, в «О дивном новом мире» – чуть менее унизительными удовольствиями.
Современная социальная этика – и это очевидно – является лишь сделанной постфактум попыткой оправдать последствия чрезмерной организованности общества. Это патетическая попытка превратить необходимость в добродетель, извлечь нечто позитивное из неприятных фактов. Нереалистическая, а следовательно, весьма опасная система морали и нравственности. Социальная общность, чьи ценности ставятся выше ценностей составляющих его частей, не является организмом в смысле муравейника или термитника. Это всего лишь организация, часть социального механизма. Здесь не может быть никаких ценностей, за исключением тех, что связаны с жизнью и просвещением. Организация не является осознающим себя живым существом. Ее ценности утилитарны и вторичны. Она не хороша сама по себе, она хороша лишь в той степени, в какой предоставляет блага индивидам, являющимся частью коллективного целого. Предоставить организации примат над личностью – значит подчинить цель средствам. Что происходит, когда цели подчиняют средствам, превосходно показали Гитлер и Сталин. Под их чудовищным руководством личные цели были подчинены целям организации, причем подчинены насилием и пропагандой, систематическим террором и манипуляцией умами. В более эффективных диктатурах ближайшего будущего насилия, вероятно, будет намного меньше, чем при Гитлере и Сталине. Подданных будущих диктаторов станут безболезненно дрессировать специально обученные социальные инженеры. «Задачи социальной инженерии в наше время, – пишет один из восторженных поборников этой новой науки, – подобны задачам технической инженерии пятьдесят лет назад. Первая половина двадцатого века была эпохой технической инженерии, а вторая его половина вполне может стать эпохой социальной инженерии». Полагаю, что двадцать первый век станет началом эпохи мировых вождей, воплощением научно обоснованной кастовой системы и дивного нового мира. На вопрос
Увы, высшее образование не является гарантией высшей добродетели или высшей политической мудрости. К этим опасениям этического и психологического свойства надо добавить опасения чисто научного характера. Можем ли мы принять теории, на которых социальные инженеры собираются основывать свою практику и положениями которых они станут оправдывать свои манипуляции человеческими существами? Например, профессор Элтон Мэйо убеждает нас в том, что «стремление человека объединяться на работе с другими людьми является сильной, если не сильнейшей, человеческой чертой». Могу с полной уверенностью утверждать, что это неправда. Некоторые люди действительно обладают таким стремлением, а другие – нет. Тут дело в темпераменте и наследственной конституции. Любая социальная организация, основанная на допущении, что «человек» (кто бы ни был этот «человек») всегда желает единения со своими собратьями, превращается для множества реальных людей в прокрустово ложе. И только ампутация или дыбы могут заставить их лечь на него.
Как романтично вводят нас в заблуждение лирические воспевания Средних веков, которыми многие современные теоретики украшают свои труды! «Членство в гильдии, принадлежность к челяди рыцарского замка или к деревенской общине защищали средневекового человека на протяжении всей его жизни и вносили в нее мир и спокойствие». От чего все эти членства и принадлежности защищали его, посмеем мы спросить? Определенно, не от беспощадной жестокости феодального сеньора. Помимо указанного «мира и спокойствия» в течение Средних веков мы видим громадные масштабы хронической подавленности, несчастий и бедствий и страстное возмущение против застывшей иерархической системы, не допускавшей никакого продвижения вверх по социальной лестнице. А для тех, кто был привязан к земле, существовали строгие ограничения, не позволявшие и горизонтальных перемещений в пространстве. Безличные силы перенаселения и чрезмерной организации, а также социальные инженеры, пытающиеся оформить и направить эти силы, толкают нас в новое Средневековье. Это возрождение будет более приемлемым, чем прежнее Средневековье, на фоне применения таких уловок дивного нового мира, как дрессура младенцев, обучение во сне и введение эйфорических снадобий. Однако для большинства мужчин и женщин оно все равно останется видом неприкрытого рабства.
«Европейские доктрины, – писал Джефферсон, – утверждали, что людей, вовлеченных в многочисленные сообщества, невозможно удерживать в рамках порядка и справедливости, кроме как физическим и моральным принуждением со стороны власти, независимой от их воли… Мы (основатели новой американской демократии) верим в то, что человек – рациональное существо, от природы наделенное правами и врожденным чувством справедливости и защищенное по праву умеренной властью, доверенной им выбранным лицам, исполняющим свои обязанности лишь по его доброй воле». Людям, воспитанным в эпоху после Фрейда, такие речи показались бы трогательно замысловатыми и одновременно наивными. Человеческие существа добры и от рождения справедливы в гораздо меньшей степени, чем думали оптимисты восемнадцатого века. С другой стороны, люди не настолько нравственно слепы и не безнадежно иррациональны, как пытаются убедить нас пессимисты века двадцатого. Несмотря на власть бессознательного, многочисленные неврозы и удручающе низкий IQ большинства населения, все же значительная часть мужчин и женщин достаточно совестлива и разумна для того, чтобы самостоятельно решать свою судьбу.
Демократические учреждения – это инструменты примирения общественного порядка со свободой и личной инициативой, а также конечного подчинения непосредственной власти правителей власти управляемых. Сам факт, что в Западной Европе и Америке эти инструменты в целом неплохо работают, говорит о том, что оптимисты восемнадцатого века заблуждались не слишком сильно. Если дать людям честный шанс, то они смогут управлять собой, и управлять лучше, хотя, быть может, с меньшей механической эффективностью, чем управляет ими «власть, независимая от их воли». Повторяю, если дать людям честный шанс; ибо такой шанс – это обязательное условие, прерогатива человека. Ни об одном народе, внезапно перешедшем из состояния рабства под властью деспота в неведомое ему состояние политической независимости, нельзя сказать, что он получил честный шанс создать работающие демократические институты. Ни один народ, находящийся в неустойчивом экономическом положении, не имеет честного шанса управлять собой демократическими методами. Либерализм расцветает в атмосфере благополучия и клонится к закату, когда упадок благополучия вынуждает государство чаще и решительнее вторгаться в дела граждан. Перенаселение и чрезмерная организация – два условия, которые, как я уже подчеркивал, лишают общество честного шанса на эффективную деятельность демократических институтов. Таким образом, мы видим, что существуют определенные исторические, экономические, демографические и технологические условия, каковые делают затруднительным для рациональных существ Джефферсона, наделенных от природы неотчуждаемыми правами и врожденным чувством справедливости, использовать ум, заявлять о своих правах и совершать достойные поступки в демократически организованном обществе. Человечеству на Западе здорово повезло в том, что им дали честный шанс провести великий эксперимент по самоуправлению. К несчастью, у нас, по-видимому, мало-помалу отбирают этот бесконечно дорогой нам честный шанс. Естественно, это только часть истории. Слепые безличные силы не являются единственными врагами индивидуальной свободы и демократических институтов. Есть и другие силы, отнюдь не столь абстрактные. Силы, которые преднамеренно и сознательно используются стремящимися к власти людьми, целью которых является установление частичного или полного контроля над своими согражданами. Пятьдесят лет назад, когда я был ребенком, всем казалось очевидным, что страшные старые времена навсегда остались в прошлом, что пытки и массовые убийства, рабство и преследование еретиков никогда больше не повторятся. Людям, носившим шляпы, ездившим в поездах и ежедневно принимавшим ванну, возвращение таких ужасов казалось просто нереальным и даже не обсуждалось. В конце концов, мы же жили в двадцатом веке. Всего через несколько лет люди, носившие шляпы, ежедневно принимавшие ванну и ходившие по воскресеньям в церковь, стали совершать злодеяния, которые не снились темным африканцам и азиатам. В свете недавней истории было бы нелепо предполагать, что такое никогда больше не повторится. Без сомнения, повторится. Есть, однако, некоторые основания полагать, что в ближайшем будущем карательные методы, описанные в «1984», уступят место поощрениям и манипуляциям «О дивного нового мира».
Существует два вида пропаганды – рациональная (разумная), поощряющая к действиям, согласующимся с осознанными интересами тех, кто ее осуществляет, и тех, на кого эта пропаганда направлена, и иррациональная, которая не выражает ничьих осознанных интересов, но направляется страстями, слепыми побуждениями, подсознательными влечениями и страхами, к каковым и апеллирует. В том, что касается действий индивидов, то они в большей степени направляются страстными и экзальтированными мотивами, нежели осознанными эгоистическими интересами; но в том, что касается политической или экономической сферы, осознанный эгоистический интерес является, пожалуй, наиболее эффективным мотивом. Если бы политики и их избиратели всегда действовали в своих интересах или в долгосрочных интересах своей страны, то наш мир давно бы превратился в земной рай. Но в реальности они часто действуют против собственных интересов только для того, чтобы удовлетворить свои не слишком возвышенные страсти; в результате мир превращается в юдоль бесчисленных несчастий. Пропаганда в пользу действий, соответствующих осознанным интересам, апеллирует к разуму посредством логичных аргументов, основанных на разумных, открытых и честных фактах и доказательствах. Пропаганда в пользу действий, продиктованных подсознательными побуждениями, чуждыми осознанным интересам, предлагает ложные, искаженные или неполные свидетельства, избегает логической аргументации и пытается влиять на своих жертв беспрестанным повторением слов-ловушек, яростными обличениями иностранных или отечественных козлов отпущения и искусным сочетанием низменных страстей с высокими идеалами. Таким образом, отвратительные злодеяния совершаются во имя Бога, а наиболее циничная разновидность
Можно привести слова Джона Дьюи: «Возрождение веры в здравую человеческую природу, в ее умение откликаться на разум и истину, является более надежным бастионом против тоталитаризма, чем демонстрация материальных достижений или неистовое почитание особых юридических и политических форм». Способность откликаться на разум и истину присутствует у всех нас. Но в нас, к несчастью, присутствует и способность откликаться на глупость и ложь – особенно в тех случаях, когда ложь пробуждает радостные эмоции или когда обращение к глупости задевает заветные струны в первобытных глубинах нашего существа. В некоторых сферах деятельности люди научились откликаться на разум и истину почти всегда. Авторы научных статей не апеллируют к страстям своих ученых коллег. Они описывают то, что, по их разумению, является истиной относительно каких-то аспектов реальности, они используют разум для объяснения наблюдаемых фактов и отстаивают свою точку зрения аргументами, взывающими к разуму других людей. Все это достаточно легко делать в сфере естественных наук и техники. Намного труднее удается это в области политики, религии и этики. Здесь важные факты часто ускользают от нас. Что же касается смысла этих фактов, то это, конечно, зависит от системы идей, в свете которых их предпочитают интерпретировать. И это не единственная трудность, с которой сталкиваются разумные искатели истины. В общественной и частной жизни нередко случается так, что просто не хватает времени для сбора важных фактов или осознания их значимости. В таких случаях мы вынуждены опираться на недостаточные доказательства, которым не хватает логики. При всем самом искреннем желании мы не способны всегда быть до конца правдивыми и последовательно рациональными. Все, что мы можем, – это быть правдивыми и рациональными настолько, насколько позволяют нам обстоятельства, и наилучшим образом реагировать на ограниченную правду и несовершенную логику.
«Если народ надеется быть одновременно невежественным и свободным, – говорил Джефферсон, – то он надеется на то, чего никогда не было и никогда не будет… Люди не могут находиться в безопасности без информации. Все пребывают в безопасности, если свободна пресса, которая доступна каждому». Еще один страстный поборник разума по другую сторону Атлантики приблизительно в то же самое время думал так же, как Джефферсон. Вот что писал Джон Стюарт Милл о своем отце, философе-утилитаристе Джеймсе Милле: «Так полна и совершенна была его вера в возможность влияния на разум человечества при условии обеспечения доступа к нему, что он полагал, будто блага можно достичь, если все население научится читать и если все мнения будут ему доступны в устной или печатной форме, а при всеобщем избирательном праве получится создать законодательство, внедряющее в жизнь мнения, которые люди усвоили и стали считать своими».
В том, что касается пропаганды, прежние поборники всеобщей грамотности и свободной печати видели две возможности: пропаганда может быть правдивой или же лживой. Они не могли предвидеть, что произойдет на самом деле, и прежде всего в наших западных капиталистических демократиях, – появление огромной индустрии средств массовой информации, озабоченной главным образом не правдой или ложью, а заполнением газет и эфира пустой информацией, не имеющей отношения к реальности. Другими словами, они не приняли в расчет практически неутолимое стремление человека к отвлечению.
В прошлом у большинства людей не было никаких шансов полностью удовлетворить это стремление. Они хотели отвлечься, но не могли. Рождество наступало лишь один раз в году, праздники были «серьезными и редкими». Читателей насчитывалось мало, и им почти нечего было читать. Ближайшим местом просмотров кинофильмов являлась приходская церковь, где часто устраивали представления, правда довольно скучные и монотонные. В поисках условий, пусть даже отдаленно напоминающих нашу современную жизнь, нам придется обратиться к временам Римской империи, где хорошее настроение населения поддерживали частыми и бесплатными, а самое главное, грандиозными развлечениями – от поэтических пьес до гладиаторских боев, от публичного чтения стихов Вергилия до вольной борьбы, от концертов до военных парадов и публичных казней. Но даже в Риме не было ничего похожего на безостановочное отвлечение, поставляемое газетами, журналами, радио, телевидением и кинематографом. В «О дивном новом мире» беспрестанные развлечения самого очаровательного характера (ощущалки, «пей-гу-ляй-гу», центробежная лапта) сознательно используются как политические инструменты, призванные мешать людям обращать внимание на социальные и политические реалии окружающей жизни.
Потусторонний мир религии отличается от иного мира развлечений, но они похожи тем, что и религия, и развлечения суть явления «не от мира сего». И то и другое является отвлечением, оба явления при длительном существовании становятся, по словам Маркса, «опиумом для народа», а следовательно, угрозой свободе. Только бдительность может сохранить свободы, и только те, кто постоянно и разумно ограничивают себя, могут надеяться на эффективное использование демократических процедур. Общество, большая часть членов которого проводит время не здесь и сейчас, не планирует разумно свое будущее, но постоянно пребывает в пустых мирах спорта, мыльных опер, мифологии и метафизических фантазий, не сможет эффективно сопротивляться посягательствам людей, стремящихся его контролировать и манипулировать им.
В современной пропаганде диктаторы опираются по большей части на повторение, подавление и рационализацию. Повторение лозунгов, истинность которых диктатор хочет внушить населению, подавление фактов, которые диктатор желает игнорировать, возбуждение и рационализация страстей, которые можно использовать в интересах партии или государства. По мере того, как провластные ученые будут лучше разбираться в искусстве и науке манипулирования, диктаторы будущего, без сомнения, научатся сочетать свою излюбленную тактику с бесконечными отвлечениями, которые на Западе уже сейчас угрожают утопить в море вздорной пустоты суть рациональной пропаганды, которая в одиночку может способствовать сохранению личных свобод и демократических институтов.
Выступая после окончания Второй мировой войны на Нюрнбергском процессе, гитлеровский министр вооружений Альберт Шпеер произнес длинную речь, в которой с поразительной ясностью описал фашистскую тиранию и проанализировал ее методы. «Гитлеровская диктатура, – сказал Шпеер, – отличалась от всех своих предшественниц в истории в одном фундаментальном пункте. Это была первая диктатура, оснащенная всеми техническими достижениями современности, диктатура, в полной мере воспользовавшаяся всеми техническими средствами ради достижения абсолютного господства в своей стране. С помощью радиоприемников и уличных громкоговорителей она лишила восемьдесят миллионов человек способности независимо и самостоятельно мыслить. Так стало возможным полное их подчинение воле одного человека… Прежние диктаторы нуждались в высококвалифицированных помощниках даже на самом низшем уровне – в людях, которые умели бы самостоятельно поступать и мыслить. Тоталитарная система в период современного технического прогресса может обойтись без таких людей. Благодаря новейшим методам коммуникации стало возможным механизировать руководство на низшем уровне. В результате возник новый тип некритического восприятия приказов и распоряжений».
В «О дивном новом мире» напророченная мною технология намного превосходила уровень, достигнутый во времена Гитлера; следовательно, те, кто слушал приказы, были настроены еще менее критически, чем подданные нацистского рейха, и более лояльно относились к правящей элите. Кроме того, их генетически стандартизировали и выдрессировали на выполнение определенных функций, а значит, они были почти так же предсказуемы в своем поведении, как машины. Как мы увидим в следующих главах, эта дрессировка «низовых руководителей» уже внедрена в коммунистических диктатурах. Китайцы и русские полагаются не только на косвенные эффекты передовых технологий; они прямо и непосредственно влияют на психофизические организмы низовых руководителей, подвергая их умы и тела беспощадной и, по всей видимости, эффективной дрессировке. «Очень многих, – говорил Шпеер, – словно ночной кошмар, преследовала мысль о том, что когда-нибудь все народы окажутся под властью техники. Этот кошмар был почти полностью реализован в гитлеровской тоталитарной системе». Почти, но не совсем. Нацистам не хватило времени – и, возможно, ума и необходимых знаний – для того, чтобы подвергнуть дрессировке низшее звено руководства. Вероятно, в этом и заключалась одна из причин их краха.
За время, прошедшее после правления Гитлера, арсенал технических средств в распоряжении потенциальных диктаторов значительно пополнился. Помимо радио, громкоговорителей, движущихся картинок кинематографа и ротационной машины, современный пропагандист может пользоваться телевидением для распространения образов и голосов своих клиентов, а также имеет возможность записывать эти образы и голоса на катушки магнитной ленты. Благодаря техническому прогрессу Большой Брат стал почти таким же вездесущим, как Бог. Мощь потенциальных диктаторов возросла не только в области технологий. Со времен Гитлера многое было сделано в сфере прикладной психологии и неврологии, а это очень важные области для специалистов по пропаганде, оболваниванию населения и промыванию мозгов. Ранее на воспитании умонастроений людей специализировались эмпирики. Методом проб и ошибок они выработали ряд приемов и процедур, которые весьма эффективно использовали, не понимая, впрочем, причины их эффективности. Сегодня же искусство влияния на умы становится наукой. Специалисты в данной области знают, что и зачем они делают, в своей работе руководствуясь теориями и гипотезами, основанными на солидном фундаменте экспериментальных данных. С помощью новых знаний и новых методик, ставших возможными благодаря полученному опыту, кошмар, который был «почти полностью реализован в гитлеровской тоталитарной системе», скоро воплотится в жизнь окончательно.
Но прежде чем мы приступим к обсуждению этих новых знаний и методик, давайте все же рассмотрим те ужасающие методы, что были почти воплощены в нацистской Германии. Что позволило Гитлеру и Геббельсу «лишить восемьдесят миллионов человек способности к независимому и самостоятельному мышлению и подчинить их воле вождя»? Каковы были теории о человеческой природе, на которых основывались эти чудовищно успешные методы? На эти вопросы можно ответить по большей части словами самого Гитлера. Какие это замечательные и проницательные слова! Когда Гитлер пишет о расовой истории и провидении, его просто невозможно читать. Однако когда он пишет о немецких массах и методах господства над ними, его стиль разительно меняется. Вздор уступает место глубокому смыслу, напыщенность превращается в жестокую и циничную правду. В своих философских пассажах Гитлер был либо туманным мечтателем, либо эпигоном чужих поверхностных идей и незрелых мыслей. В своих комментариях о толпе и пропаганде он писал о вещах, известных ему на собственном опыте. По мнению его лучшего биографа, господина Алана Буллока, «Гитлер был величайшим демагогом в истории. Те же, кто добавляют: «И только демагогом», недооценивают природу политической власти в эпоху массовой политики. Как сказал сам Гитлер: «Быть лидером – значит уметь двигать массами». Первой целью нациста было овладение массами, а затем их освобождение от традиционных ценностей и нравственности, навязывание им (с загипнотизированного согласия большинства) нового авторитарного порядка, им, Гитлером, сконструированного. «Гитлер, – писал в 1939 году Герман Раушнинг, – испытывает глубокое уважение к католической церкви и ордену иезуитов, и не за их христианское учение, но за созданную ими машину управления и контроля, за мощную иерархию, за умную тактику, за знание человеческой природы и мудрое использование человеческих слабостей в руководстве верующими». Церковность, лишенная христианства, дисциплина монашеского ордена не ради Господа и не ради собственного спасения, но ради государства и для большей славы демагога-вождя – такова цель, к которой было направлено движение масс.
Посмотрим же, что думал Гитлер о приведенных им в движение массах и как он осуществлял это движение. Первым принципом, от которого он отталкивался, являлось ценностное суждение: массы в высшей степени ничтожны. Они не способны к абстрактному мышлению, их не интересует ничего выходящее за пределы их непосредственного чувственного опыта. Их поведение определяется не знаниями и разумом, а чувствами и подсознательными влечениями. Именно здесь заложены истоки «позитивных и негативных суждений». Для достижения успеха пропагандист должен научиться манипулировать инстинктами и эмоциями. «Движущей силой большинства великих революций на земле никогда не была научная идея, овладевшая массами. Массы всегда вдохновлялись самоотверженностью. Это была, можно сказать, истерия, побуждавшая к действию. Тот, кто хочет овладеть массами, должен иметь ключ, открывающий двери к их сердцам». В этом пассаже так и слышится постфрейдистский жаргон о подсознании масс.
Гитлер смог воззвать к тем членам низшего слоя среднего класса, которых уничтожила инфляция 1923 года, а затем окончательно добил кризис 1929 года и катаклизмы последующих лет. «Массы», о которых говорит Гитлер, состояли из ошеломленных, расстроенных, деморализованных и встревоженных людей. Этих людей было много миллионов. Для того чтобы превратить эти миллионы людей в массу, чтобы сделать из них однородную, нечеловеческую массу, он собирал их тысячными толпами, собирал десятками тысяч в огромных залах и на стадионах, где люди теряли в толпе свою индивидуальность, свою элементарную человечность и неразличимо сливались с толпой. Мужчина или женщина входит в непосредственное соприкосновение с обществом двумя способами: либо как член семейной, профессиональной или религиозной группы, либо как частица толпы. Группы способны поддерживать такую же мораль и нравственность, как и составляющие их индивиды; толпа же хаотична, не имеет собственной цели и способна на все, кроме разумных поступков и реалистического мышления. Собранные в толпу люди теряют способность к здравым суждениям и нравственному выбору. Их внушаемость возрастает до такой степени, что они лишаются собственной воли и собственных суждений. Люди становятся легко возбудимыми, теряют всякое чувство индивидуальной или коллективной ответственности; они легко поддаются ярости, восторгу или панике. Другими словами, человек в толпе ведет себя так, словно принял сильный опьяняющий яд. Он становится жертвой того, что я называю «стадным отравлением». Подобно алкоголю, стадный яд является активным, выворачивающим человека наизнанку средством. Отравленный этим ядом индивид лишается ответственности, разума и морали, превращаясь в обезумевшее, безмозглое животное.
За свою долгую карьеру агитатора Гитлер хорошо изучил эффекты стадного яда и научился пользоваться ими для достижения своих целей. Он понял, что оратор может обращаться к «скрытым силам», побуждающим людей к действию, намного более эффективно, чем, допустим, писатель. Чтение – это частная, а не коллективная деятельность. Писатель обращается к индивидам, которые находятся наедине с собой, в абсолютно трезвом состоянии. Оратор обращается к массе индивидов, уже принявших изрядную дозу стадной отравы. Эти индивиды находятся во власти оратора, и если он знает свое дело, то может сотворить с массой все, что ему заблагорассудится. Как оратор Гитлер превосходно владел своим ремеслом. Он был способен, выражаясь его собственными словами, «следовать за большой массой так, что живые эмоции слушателей внушали ему подходящие слова, которые, в свою очередь, доходили до сердец слушателей». Отто Штрассер называл Гитлера «громкоговорителем, произносившим вслух самые сокровенные желания, оглашавшим самые низменные инстинкты, озвучивавшим страдания и личные противоречия всего народа». За двадцать лет до того, как на Мэдисон-авеню занялись мотивационным анализом, Гитлер систематически исследовал и использовал тайные страхи и надежды, устремления, тревоги и подавленность немецких масс. Именно манипуляции «скрытыми силами» позволяют специалистам по рекламе заставлять нас покупать навязываемые товары – зубную пасту, определенные марки сигарет, выбирать политических кандидатов. Взывая к тем же скрытым силам – и к некоторым другим, слишком опасным для того, чтобы к ним подступились на Мэдисон-авеню, – Гитлер смог заставить немцев принять фюрера, его безумную философию и Вторую мировую войну.
В отличие от масс, интеллектуалы склонны к рациональности и интересуются фактами. Критическое умонастроение делает их устойчивыми к пропаганде, жертвами которой становится большинство. В массе «преобладает инстинкт, а из инстинкта проистекает вера… В то время, как здоровый простой народ смыкает ряды и образует народную общность (по умолчанию имеется в виду, что под руководством вождя), интеллектуалы мечутся туда-сюда, как куры в курятнике. С ними невозможно творить историю; их невозможно использовать как элементы строительства общности». Интеллектуалы – это сорт людей, постоянно требующих доказательств и приходящих в ужас от логических нестыковок и ложных аргументов. Интеллектуалы считают чрезмерное упрощение первородным грехом, не ведутся на дешевые лозунги, голословные утверждения и тотальные обобщения, то есть на все уловки, составляющие главный реквизит пропагандиста. «Всякая эффективная пропаганда, – писал Гитлер, – должна быть ограничена несколькими необходимыми первичными потребностями, а затем выражена в нескольких стереотипных формулах». Эти стереотипные формулы надо непрестанно повторять, ибо «только неустанное повторение позволяет запечатлеть идею в памяти толпы». Философия внушает нам неуверенность в вещах, которые кажутся очевидными, а пропаганда, с другой стороны, учит нас принимать как нечто само собой разумеющееся вещи, о которых не стоит задумываться или в которых следовало бы усомниться. Целью демагога является создание социального единства под его предводительством. Однако, как заметил Бертран Рассел, «догматическая система без солидного эмпирического фундамента, как, например, схоластика, марксизм или фашизм, способна создавать социальную спайку между своими последователями». Пропагандист-демагог должен быть по необходимости догматиком. Все его утверждения лишены градаций качества. В его картине мира нет серых тонов; все либо дьявольски черное, либо небесно-белое. Говоря словами Гитлера, пропагандист «должен усвоить систематически односторонний подход к любой проблеме, которая подлежит решению». Ему никогда не стоит признавать свои ошибки и не нужно даже на словах допускать, что другие точки зрения могут быть хотя бы отчасти верными. С оппонентами нельзя спорить, на них надо нападать, их надо перекрикивать, а если они доставляют сильное раздражение, то и уничтожать физически. Морально щепетильного интеллектуала такие вещи могут шокировать. Но массы всегда бывают убеждены в том, что правда на стороне атакующего агрессора.
Таким, следовательно, было мнение Гитлера о человечности масс. Очень невысокое мнение. Но было ли оно неверным? Дерево познают по его плодам, а теория человеческой природы, вдохновившая на создание методик, оказавшихся столь чудовищно эффективными, должна по меньшей мере содержать хотя бы зерно истины. Добродетель и интеллект присущи человеческим существам как индивидам, свободно объединенным с другими индивидами в небольшие группы. То же самое можно сказать о греховности и глупости. Однако бесчеловечное безмыслие, к которому апеллирует демагог, моральная тупость, на которую он опирается, подводя свои жертвы к действиям, являются чертами не мужчин и женщин как индивидов, а чертами мужчин и женщин в толпе, в массе. Безмозглость и моральный идиотизм не являются чисто человеческими атрибутами; это симптомы стадного отравления. Во всех высших мировых религиях спасение и просветление предназначены для индивидов. Царствие небесное в душе и в сознании человека, а не в коллективном безумии толпы. Христос обещал присутствовать там, где соберутся два или три человека. Он ничего не говорил о присутствии среди тысяч людей, которые опьяняют друг друга стадным ядом. При нацистах огромное число людей были вынуждены посвящать массу времени маршам. Люди рядами маршировали из пункта А в пункт Б, а оттуда снова в пункт А. «Это постоянное принуждение всего населения к маршировке казалось бессмысленной тратой времени и сил, – добавляет Герман Раушнинг. – Однако только много позже открылось скрытое намерение, основанное на отличном понимании соотношения целей и средств. Маршировка отвлекает человека от мыслей. Маршировка убивает мышление. Маршировка кладет конец индивидуальности. Маршировка – это незаменимый магический прием, нацеленный на приучение людей к механической, квазиритуальной деятельности до тех пор, пока она не становится второй натурой».
С этой точки зрения и на том уровне, который Гитлер избрал для своей чудовищной деятельности, он абсолютно верно оценил человеческую природу. Тем из нас, кто смотрит на мужчин и женщин как на индивидов, а не на фрагменты толпы или полкового строя, кажется, что Гитлер заблуждается. В эпоху нарастающего перенаселения, в эпоху усугубления чрезмерной организованности жизни, в условиях усиления и усовершенствования технических средств массовой коммуникации как можем мы сохранить цельность индивида и его индивидуальные ценности? Этот вопрос нужно задавать, и, мало того, на него, наверное, можно дать достойный ответ. Не исключено, что через поколение будет уже поздно искать ответ, да, вероятно, он будет невозможен в удушающем коллективистском климате того будущего, в котором вовсе перестанут задавать вопросы.
Выживание демократии зависит от способности большого числа людей делать реалистичный выбор в свете доступной им адекватной информации. Диктатура же держится на цензуре или искажении фактов, а также на призывах не к разуму и осознанному интересу к себе, а на призывах к страсти и предрассудкам, на апелляции к «скрытым силам», как называл это Гитлер, таящимся в подсознательных глубинах души каждого человека.
На Западе провозглашаются демократические принципы, и множество способных и добросовестных публицистов стараются снабжать избирателей адекватной информацией и убеждать их с помощью разумных аргументов делать реалистический выбор в свете этой информации. Все это превосходно и служит общему благу. Но, к несчастью, пропаганда в западных демократиях, и прежде всего в США, страдает, так сказать, раздвоением личности. Редакционным отделом такой пропаганды руководит демократичный доктор Джекил-пропагандист, который будет просто счастлив доказать, что Джон Дьюи был абсолютно прав относительно способности человека правильно реагировать на истину и разум. Но этот достойный человек контролирует лишь часть механизма массовой информации. Во главе рекламного отдела мы видим отнюдь не демократа, а поборника иррационального подхода, мистера Хайда от пропаганды, а точнее, доктора Хайда, ибо Хайд теперь имеет докторскую степень по психологии и магистерскую – по социологии. Этот доктор Хайд будет сильно опечален, если люди начнут жить в согласии с верой Джона Дьюи в человеческую природу. Истина и разум – дело доктора Джекила, а не его – доктора Хайда. Хайд – мотивационный аналитик, и его дело – это изучение человеческих слабостей и изъянов, исследование тех подсознательных желаний и страхов, которые в значительной степени определяют осознанное мышление и поступки людей. Мистер Хайд делает это не в духе моралиста, желающего изменить людей к лучшему, и не в духе врача, желающего вылечить больного, но ради того, чтобы найти наиболее эффективный способ воспользоваться невежеством и иррациональностью людей к большей материальной выгоде своих заказчиков. Однако, в конце концов, можно утверждать, что «капитализм мертв, царит потребление», а потребление требует услуг опытных продавцов, посвященных в искусство (иногда очень коварное) убеждения. В условиях системы свободного предпринимательства коммерческая пропаганда любого типа становится суровой необходимостью. Однако необходимость вовсе не равнозначна желательности. То, что явно хорошо в сфере экономики, может быть далеко не так хорошо для мужчин и женщин как для избирателей и как просто для людей. Предыдущее, более нравственное поколение было бы глубоко шокировано откровенным цинизмом мотивационных аналитиков. Сегодня мы читаем такую книгу, как «Тайные манипуляторы» мистера Вэнса Паккарда, и она нас скорее забавляет, нежели ужасает, и скорее вызывает недовольство, нежели возмущение. Но иного и нельзя было ожидать после Фрейда, после бихевиоризма, после появления массового производства, которому как воздух необходимо массовое потребление. Но чего, можем мы спросить, нам стоит ожидать в будущем? Будет ли в долгосрочной перспективе деятельность Хайда совместима с деятельностью доктора Джекила? Сможет ли кампания в пользу разумности успешно противостоять другой, более энергичной кампании в пользу иррациональности? Я не стану даже пытаться отвечать сейчас на эти вопросы, а оставлю их висеть в воздухе как фон нашей дискуссии о методах массового убеждения в технически развитом демократическом обществе.
Задача коммерческого пропагандиста в условиях демократии в каком-то отношении легче, а в каком-то труднее, чем задача политического пропагандиста, работающего при устоявшейся или находящейся в процессе становления диктатуре. Задача первого легче в том отношении, что он начинает с предубеждений в отношении пива, сигарет и холодильников, в то время как ни один из демократических пропагандистов не выступает с позиции предрассудков в пользу тирании. Задача такого пропагандиста одновременно и трудна, потому что по принятым условиям игры он не может апеллировать к самым диким, варварским и низменным инстинктам публики. Человек, отвечающий за рекламу молочных продуктов, с большим убеждением сказал бы своим покупателям, что все их несчастья проистекают из махинаций международной банды бессовестных производителей маргарина и их патриотический долг выступить против и спалить их предприятия. Однако обращение такого сорта исключено в принципе, и пропагандист вынужден довольствоваться более мягкими методами. Но такой мягкий подход волнует кровь меньше, чем призывы к вербальному или физическому насилию. В долгосрочной перспективе гнев и ненависть пожирают того, кто их испытывает. Однако в краткосрочной перспективе жесткий подход приносит более высокие дивиденды в форме психологического и даже (из-за выброса в кровь адреналина и норадреналина) физиологического удовлетворения. Люди могут изначально быть инстинктивно настроены против тирании, но если настоящий или будущий тиран подвергнет их пропаганде, вызывающей всплеск адреналина в крови и призывающей к борьбе с коварным врагом – особенно если этот враг слаб и его можно безопасно притеснять, – то люди с восторгом последуют за таким тираном. В своих речах Гитлер постоянно повторял такие слова, как «ненависть», «сила», «беспощадность», «раздавить», «уничтожить»; эти агрессивные слова он сопровождал бурной жестикуляцией. Кричал, вопил, на его шее вздувались вены, а лицо багровело. Сильные эмоции (это знает любой актер и оратор) в высшей степени заразительны. Зараженная злокачественным возбуждением оратора, аудитория будет стонать, рыдать и кричать в упоении неконтролируемых страстей. Эти оргии доставляли людям такую радость, что они снова и снова собирались на митинги, чтобы заново ее испытать. Почти все мы желаем мира и свободы; но лишь очень немногие из нас испытывают сильные эмоции и энтузиазм при мысли о мире и свободе. Наоборот, почти никто не желает войны и тирании; но большое число людей находят огромное удовольствие в мыслях, чувствах и действиях в пользу войны и тирании. Эти чувства, мысли и действия слишком опасны для того, чтобы их можно было использовать в коммерческих целях. Приняв данное допущение, специалист по рекламе должен делать все, что в его силах, эксплуатируя менее опьяняющие эмоции и более спокойные формы иррациональности.
Эффективная рациональная пропаганда становится возможной только в тех случаях, когда у части заинтересованных лиц есть отчетливое понимание природы символов и их отношения к вещам и событиям, которые они символизируют. Эффективность иррациональной пропаганды зависит как раз от неспособности осознать природу символов. Бесхитростные люди склонны приравнивать символ к тому, что он обозначает, приписывать вещам и событиям некоторые из качеств, выраженных словами, выбранными пропагандистом ради достижения его целей. Рассмотрим простой пример. Большинство косметических средств изготавливают на основе ланолина, то есть смеси очищенного хлопкового масла и воды, взбитой в эмульсию. Эта эмульсия имеет много полезных качеств: она проникает в кожу, не портится, обладает мягкими антисептическими свойствами и так далее. Однако коммерческий пропагандист не говорит об истинных достоинствах эмульсии. Пропагандист дает эмульсии пышное, красивое название, с придыханием твердит о женской красоте и показывает фотографию аппетитной блондинки, увлажняющей свою кожу эмульсией. «Производитель косметики, – писал один такой пропагандист, – продает не ланолин, он продает надежду». За эту надежду, за это мошенническое обещание женщины будут платить в десять, в двадцать раз больше, чем на самом деле стоит эта эмульсия, которую так умело разрекламировал коммерческий пропагандист с помощью вводящих в заблуждение символов, которыми он связал эмульсию с универсальным, глубочайшим женским желанием быть привлекательной для представителей противоположного пола. Принцип, лежащий в основе такой пропаганды, чрезвычайно прост. Надо найти какое-то характерное для подавляющего большинства людей желание, какой-то универсальный тайный страх или тревогу; подумать, как связать это желание или этот страх с продуктом, который нужно продать, а затем выстроить мост из вербальных или художественных символов, по которому потребитель сможет перейти от факта к мечте, а от мечты – к иллюзии, что приобретенный продукт сделает мечту реальностью. «Отныне мы покупаем не апельсины, мы покупаем жизненную энергию. Мы покупаем не просто автомобиль, мы покупаем престиж». И так со всеми остальными товарами. Покупая, например, зубную пасту, мы приобретаем не чистящее средство с антисептическими свойствами, а освобождение от страха быть сексуально непривлекательным. Покупая водку или виски, мы приобретаем не цитоплазматический яд, который в малых дозах приятно угнетает перевозбужденную нервную систему, но приобретаем дружелюбие и хорошую компанию, теплоту музыки Дингли-Делл[665] и гостеприимство таверны «Русалка»[666]. Вместе со слабительными мы покупаем здоровье греческих богов и блистательную красоту нимф Дианы. Покупая ежемесячный бестселлер, мы покупаем культуру, вызывая зависть у малограмотных соседей и уважение у соседей продвинутых. В каждом случае мотивационный аналитик находит потаенное желание или страх, энергию которых можно использовать для того, чтобы заставить потребителя расстаться с наличностью и привести в движение шестеренки промышленности. Заложенные в умах и телах бесчисленных индивидов источники этой потенциальной энергии высвобождают ее и передают по цепочке символов, аккуратно разложенных так, чтобы обойти рассудок и скрыть истинный смысл продажи.
Иногда символы производят эффект благодаря тому, что сами по себе являются непропорционально впечатляющими, навязчивыми и чарующими. Таковы, например, торжественные и помпезные церковные ритуалы. Эта «священная красота» укрепляет веру у верующих, а неверующих заставляет обращаться к вере. Притягательные только в эстетическом смысле, эти символы не гарантируют ни истинности, ни этической ценности учений, с которыми их совершенно произвольно связали. Простой и нелицеприятный исторический факт заключается в том, что святую красоту часто превосходит красота вещей отнюдь не святых. Например, при Гитлере ежегодные партийные съезды в Нюрнберге были шедеврами ритуального и театрального искусства. «Я провел шесть лет в Санкт-Петербурге перед войной, в лучшие дни старого русского балета, – пишет сэр Невилл Хендерсон, британский посол в гитлеровской Германии, – но ни один балет не мог сравниться по красоте с величественными нюрнбергскими партийными съездами». Можно вспомнить Китса: «Красота – это истина, а истина – это красота». Увы, но такая идентичность существует только на каком-то высоком, не мирском уровне. На уровне политики и идеологии красота вполне спокойно уживается с бессмыслицей и тиранией. Но это и к счастью; ибо если бы красота была несовместима с бессмыслицей и тиранией, то в мире осталось бы очень мало искусства. Шедевры живописи, скульптуры и архитектуры были созданы с целью религиозной или политической пропаганды, ради славы божьей, славы правителей или жреческой касты. Однако в большинстве своем цари и короли являлись деспотами, а все религии были пропитаны суевериями. Гении находились на службе у тиранов, а искусство прославляло достоинства местных культов. Время неумолимо отделяет великое и доброе искусство от дурной метафизики. Сможем ли мы научиться выполнять это отделение не после события, а в то время, когда оно реально происходит, – большой вопрос.
В коммерческой пропаганде принципы непропорционально околдовывающих символов были поняты и оценены очень давно. У каждого пропагандиста есть свой отдел искусств, где постоянно совершаются попытки украсить рекламные щиты бьющими в глаза картинами, расцветить страницы рекламных журналов живыми рисунками и фотографиями. В рекламе не место шедеврам, поскольку шедевры воздействуют на ограниченную аудиторию, а коммерческая пропаганда рассчитана на подавляющее большинство. Для пропагандиста идеалом является умеренное совершенство. Тем, кто любит не слишком красивое, но достаточно яркое, искусство может напомнить товар, с которым оно связывает свои символы.
Еще один диспропорционально раздутый символ – это песня. Рекламная песня – сравнительно недавнее изобретение, но песни церковные и религиозные – гимны и псалмы – стары, как сама религия. Военные или маршевые песни существуют с тех пор, как ведутся войны. Патриотические песни, предтечи наших государственных гимнов, несомненно, использовались для прославления групповой солидарности, для подчеркивания разницы между «нами» и «ими», и исполняли такие песни во времена бродячих охотников и собирателей палеолита. Музыка привлекательна для подавляющего большинства людей. Более того, мелодии словно сами собой внедряются в души и умы слушателей. Они сохраняются в памяти на всю жизнь. Возьмем для примера какое-нибудь банальное или неинтересное утверждение или ценностное суждение. Пока оно произносится без всякого выражения, никто не обращает на него внимания, но попробуйте положить текст на привязчивую, хорошо запоминающуюся мелодию, и слова сразу наполнятся мощной силой. Более того, эти слова будут звучать в голове всякий раз, когда человек услышит мелодию или если она вдруг случайно всплывет в памяти. Орфей здесь вступил в союз с Павловым – сила звука объединилась с мощью условного рефлекса. Для коммерческого пропагандиста так же, как для его коллег в области политики или религии, музыка имеет и еще одно преимущество. Вздор, который разумное существо постесняется произносить или слушать в устной форме, с удовольствием выслушивается вполне разумным существом, если его положить на музыку и начать петь. Можем ли мы научиться разделять удовольствие от пения или прослушивания песни и человеческую склонность верить пропаганде, заложенной в песне? Это еще один большой вопрос.
Благодаря обязательному школьному образованию и печатному станку пропагандист уже давно получил доступ практически ко всем взрослым людям во всех цивилизованных странах. Сегодня благодаря радио и телевидению он оказался в уникальном положении: теперь может обращаться к необразованным взрослым и к еще неграмотным детям.
Дети, как и следовало ожидать, очень восприимчивы к пропаганде. Они ничего не знают о том, как устроен и живет мир, а поэтому крайне доверчивы. У них не развита способность к критике, они редко подозревают подвох. Дети младшего возраста еще не способны критически мыслить, а подростки лишены жизненного опыта, на который могло бы опереться их довольно развитое критическое отношение к миру. В Европе новобранцев всегда игриво именовали «пушечным мясом». Их младшие братья и сестры превращаются в мясо телевизионное. Когда я был маленьким, меня учили петь детские песенки, а в религиозных семьях детишки пели псалмы и гимны. Сегодня малыши мурлычут песенки-речевки из популярных рекламных роликов.
«Я не хочу сказать, что детей надо принуждать к тому, чтобы они клянчили у родителей товары, которые мы видим в телевизионной рекламе, но в то же время я не могу закрыть глаза на тот факт, что реклама действует на детей ежедневно». Это пишет звезда телевизионной программы, нацеленной на юную аудиторию. «Дети, – добавляет он же, – это живые магнитофоны, записывающие то, что мы говорим ежедневно». Настанет день, и эти живые магнитофоны, записавшие на свои пленки телевизионные коммерческие ролики, вырастут, начнут зарабатывать деньги и покупать промышленные товары. «Вы только подумайте! – словно в экстазе, восклицает мистер Клайд Миллер. – Подумайте, как это отразится на доходах вашей фирмы, если вы сможете выработать условный рефлекс у миллиона… нет, у десяти миллионов детей, которые вырастут запрограммированными на покупку ваших товаров, как вымуштрованные солдаты начинают движение, едва заслышав вдолбленную в их головы команду “Вперед марш!”. Да, об этом, конечно, стоит подумать! Но давайте все-таки вспомним, что действующие диктаторы и кандидаты в диктаторы много лет размышляли над подобными вещами и что миллионы, десятки и сотни миллионов детей и сейчас растут для того, чтобы заглотить идеологический товар какого-нибудь местного деспота, чтобы потом, подобно солдатам, отреагировать на ключевые слова, внедренные в юные умы.
Способность к самоуправлению обратно пропорциональна численности населения управляемой общины. Чем многочисленнее электорат, тем меньше ценность каждого отдельно взятого голоса. Если избиратель один из многих миллионов, то он ощущает свое бессилие, чувствует себя пренебрежимо малой величиной. Кандидаты, за которых он голосует, находятся далеко, на вершине пирамиды власти. Теоретически они являются слугами народа, но в действительности эти слуги отдают приказы, а народ, находящийся внизу, в основании пирамиды, выполняет их. Рост населения и технический прогресс привели к увеличению числа организаций и усложнению их структуры, усилению концентрации власти в руках чиновников и соответственно к ослаблению контроля со стороны избирателей, что усугубляется снижением общественного надзора за соблюдением демократических процедур. Уже и без того ослабленные могущественными безличными силами современного мира, демократические институты разрушаются изнутри и политиками, и их пропагандистами.
Человеческие существа могут поступать и часто поступают абсолютно иррационально, но представляется, что все они способны, если дать им такую возможность, делать разумный выбор, оперируя доступными им фактами. Демократические институты будут хорошо работать только в том случае, если все заинтересованные в этом люди сделают все возможное для распространения знаний и поощрения рациональности. Но сегодня в самых развитых и мощных демократиях мира политики и их пропагандисты предпочитают превращать в пустышку демократические процедуры, апеллируя практически исключительно к невежеству и иррациональности электората. «Обе партии, – говорил нам в 1956 году редактор ведущего делового журнала, – будут продавать своих кандидатов и свои цели, используя те же методы, которыми пользуются бизнесмены, продающие свои товары. К этим методам относят научно обоснованный отбор лозунгов и их запланированное повторение. С плакатов будут кричать только проверенные лозунги… Единственное, что требуется от кандидатов в дополнение к мужественному голосу и хорошей дикции, – это умение казаться искренними во время телевизионных интервью и дебатов».
Политические торгаши апеллируют только к слабостям избирателей, но никогда к их потенциально сильным сторонам. Они не делают никаких попыток просвещать массы с тем, чтобы они доросли до способности к самоуправлению; они довольствуются лишь тем, что манипулируют массами и эксплуатируют их. Для этой цели политические махинаторы мобилизуют и ставят себе на службу все доступные ресурсы психологии и социологии. Одновременно в тщательно отобранных группах избирателей проводят «глубинные опросы», чтобы вскрыть подсознательные страхи и устремления, которые господствуют среди населения в момент проведения выборов. Эксперты подбирают фразы и образы, способные погасить или, наоборот, усилить страх и удовлетворить желания и устремления, по крайней мере, символически. Затем эти фразы и образы обкатываются на читателях и слушателях, а дальше меняются и корректируются в соответствии с реакцией потенциальных избирателей. После этого политики и их обслуга могут считать себя готовыми к проведению избирательной кампании в средствах массовой информации. Теперь вопрос только в деньгах и в кандидате, которого нужно натаскать так, чтобы он выглядел убедительным и «искренним». При таком подходе к делу политические принципы и конкретные программы теряют большую часть своей важности. Личность кандидата и то, как его подают специалисты по политической рекламе, – единственное, что теперь на самом деле важно.
Так или иначе, в образе энергичного мужественного парня или в образе заботливого отца, кандидату нужно быть обаятельным и привлекательным. Он должен являться незаурядным актером, чтобы публике не было с ним скучно. Приученная к телевизионной картинке публика привыкла, что ее развлекают, и не любит, когда просят сосредоточиться или сделать хоть небольшое умственное усилие. Следовательно, все речи проталкиваемого кандидата должны быть непродолжительными и остроумными. Главные и по-настоящему сложные проблемы надо в большинстве случаев разрешать в пять минут, но еще предпочтительнее (поскольку публике хочется чего-то более веселенького, чем инфляция и водородная бомба) разделаться с важной проблемой за шестьдесят секунд. Сама природа ораторского искусства, отточенного политиками и священниками, предполагает чрезмерное упрощение самых сложных вещей. С кафедры, амвона или с трибуны даже наиболее совестливому оратору будет трудно сказать аудитории всю правду об обсуждаемом предмете. Методы, которые сейчас используются для продажи политических кандидатов, словно они являются дезодорантами, с избытком гарантируют избирателям, что те не услышат слов, хотя бы отдаленно напоминающих правду.
В двух предыдущих главах я описал способы, которые можно назвать оптовыми манипуляциями сознанием, практикуемыми как величайшими демагогами, так и успешными торговцами, коих было немало за всю историю человечества. Однако ни одна человеческая проблема не может быть решена одними только методами оптовой торговли. Дробовик имеет право на существование, но должен быть и шприц для подкожных инъекций. В следующих главах я опишу некоторые из наиболее эффективных способов манипулирования не толпами, не целыми массами, а отдельными индивидами.
По ходу своих эпохальных экспериментов по исследованию условных рефлексов Иван Павлов заметил, что у лабораторных животных, подвергавшихся длительному физическому или психическому стрессу, случался тяжелый нервный срыв. Мозг этих животных, будучи не в силах справиться с невыносимыми условиями, так сказать, объявлял забастовку и либо прекращал работать вообще (собаки теряли сознание), либо замедлял свою деятельность и отказывался работать нормально (собаки начинали вести себя абсолютно неадекватно, или у них появлялись симптомы состояния, которое у людей мы назвали бы истерией). Некоторые животные более устойчивы к стрессу, чем другие. Собаки, обладавшие, по терминологии Павлова, «легко возбудимой» конституцией, сдавались быстрее, чем собаки с просто «оживленной» конституцией (противоположной холерической, излишне возбудимой конституции). Собаки с «вялым, замедленным» темпераментом доходили до предела своих возможностей намного быстрее, чем «спокойные и невозмутимые» животные. Но даже самые закаленные собачьи стоики не могли сопротивляться стрессу до бесконечности. Если он был достаточно сильным и продолжительным, то стойкие собаки ломались так же быстро и необратимо, как и их более слабые собратья.
Открытия Павлова были подтверждены самым ужасным образом и в громадном масштабе в ходе двух мировых войн. В результате одного катастрофического переживания или часто повторяющихся переживаний менее страшных эпизодов у солдат развивались некоторые характерные психофизические симптомы. Временная утрата сознания, чрезмерное возбуждение, непреодолимая сонливость, функциональная слепота или паралич, совершенно нереалистичные поведенческие реакции, странное нарушение привычных стереотипных реакций на знакомые жизненные ситуации – все, что Павлов наблюдал у собак, с невероятной силой проявилось у жертв того, что в Первую мировую войну называли «артиллерийским шоком», а во Вторую – «военным утомлением». Каждый человек, как и каждая собака, имеет свой предел выносливости. Большинство людей достигают этого предела в течение тридцати дней пребывания в условиях современных боевых действий. Более восприимчивые к стрессу ломаются в течение пятнадцати дней. Самые выносливые могут выдержать сорок пять дней, в редких случаях до пятидесяти. Ломаются тем не менее все – и сильные, и слабые. Надо подчеркнуть, что все – из тех, кто изначально был душевно здоров. Ирония судьбы заключается в том, что бесконечно выдерживать ад современной войны могут лишь психически нездоровые люди. Индивидуальное безумие служит защитой от безумия коллективного.
То, что каждый индивид обладает своим пределом психической выносливости, было известно и грубо использовалось с незапамятных времен. В некоторых случаях невероятная жестокость одного человека по отношению к другому была обусловлена склонностью к жестокости как таковой, к ее извращенной эстетике. Чаще, однако, чистый садизм несколько ограничивался утилитарностью, богословием или государственными соображениями. Юристы применяли физические и психологические пытки для того, чтобы развязывать языки упрямых свидетелей; церковники прибегали к пыткам для наказания заблудших и возвращения их в лоно матери-церкви; тайная полиция пытками выбивала признания из лиц, заподозренных во враждебном отношении к правительству. При Гитлере пытки с последующим массовым уничтожением практиковались в отношении биологических еретиков – евреев. Для молодого нациста кратковременная служба в лагере уничтожения (пользуясь словами Гиммлера) «была лучшим методом воспитания непримиримого отношения к низшим существам и неполноценным расам». Учитывая маниакальный антисемитизм, которым Гитлер заразился в венских трущобах, этот возврат к методам, применявшимся инквизицией в отношении еретиков и ведьм, был неизбежен. Однако в свете открытий Павлова и знаний, добытых психиатрами из опыта лечения военных неврозов, такое возрождение средневекового варварства воспринимается как омерзительный и гротескный анахронизм. Стресс, тяжелый настолько, чтобы спровоцировать полный отказ мозга от работы, можно вызвать с помощью методов, которые, хотя и являются абсолютно антигуманными, не предусматривают физических пыток.
Что бы ни происходило в условиях коммунистических диктатур в их ранние годы, в настоящее время пытки мало используются тайной полицией коммунистических стран. Их спецслужбы черпают вдохновение не в деятельности инквизиции или СС, но в работах физиологов с подопытными собаками с выработанными условными рефлексами. Для любого диктатора и его полиции открытия Павлова имеют большое практическое значение. Если можно нарушить высшую нервную деятельность собаки, то, конечно же, то же самое можно сделать и с центральной нервной системой политического заключенного. Надо просто подвергнуть его достаточно сильному стрессу на протяжении достаточно длительного времени. В конце такого воздействия заключенный окажется в состоянии невроза или истерии и будет готов сознаться во всем, в чем его мучители хотят, чтобы он сознался.
Но одного признания недостаточно. Безнадежный невротик никому не нужен и неинтересен. От него нет никакой пользы. Умному и практичному диктатору нужны не пациенты психиатрических клиник и не жертвы, которых придется расстрелять, ему нужны новообращенные, готовые работать ради Дела. Обратившись к трудам Павлова, такой диктатор узнает, что на пути к окончательному нервному срыву собаки становятся в высшей степени внушаемыми. Модели нового, желательного поведения можно внедрить в мозг, когда он находится у пределов своей выносливости. Искоренить эти новые, усвоенные модели поведения уже невозможно. Выработанный таким образом условный рефлекс сохранится навсегда, став частью психики.
Психологический стресс можно вызвать множеством разнообразных способов. Собаки начинают беспокоиться, когда стимулы становятся необычно сильными; когда интервал между стимулом и его следствием неоправданно затягивается, и собака долго остается в «подвешенном» состоянии; когда мозг животного теряется от стимулов, которые противоречат тому, что собака усвоила в предыдущих опытах; когда стимулы не имеют никакого смысла в пределах понимания жертвы. Более того, было обнаружено, что преднамеренное возбуждение у собак таких эмоций, как страх, ярость или тревога, усиливало внушаемость животных. Если поддерживать эти эмоции на высоком уровне в течение достаточно длительного времени, то мозг «объявляет забастовку». Когда это происходит, новые идеи и поведенческие стереотипы можно внедрять в центральную нервную систему на удивление легко.
Среди физических форм стресса, повышающих внушаемость собак, стоит особо выделить утомление, раны и заболевания любых типов.
Для будущего диктатора эти открытия имеют большое практическое значение. Например, они подтвердили, что Гитлер был совершенно прав, считая, что массовые митинги в ночное время более эффективны, чем такие же митинги днем. «В дневное время, – писал он, – сила воли человека с необычайной энергией восстает против любых попыток подчинить его воле другого человека или навязать ему чужое мнение. Однако поздним вечером люди с большей охотой подчиняются воле, которая сильнее их собственной».
Здесь Павлов согласился бы с Гитлером; утомление усиливает внушаемость. (Именно поэтому, среди прочих причин, спонсоры телевизионных программ предпочитают размещать свою рекламу в вечерние и ночные часы, подкрепляя это солидными суммами.)
Болезнь усиливает внушаемость в еще большей степени, чем утомление. В прошлом больницы и богадельни были излюбленным местом религиозного обращения. Теоретически подкованный диктатор будущего снабдит все больницы подчиненной ему страны радиоприемниками с наушниками, вмонтированными в подушки. Изощренная пропаганда будет литься из них двадцать четыре часа в сутки, и, что еще важнее, с ними регулярно будут вести душеспасительные беседы специально обученные пропагандисты, так же как предков этих больных раньше увещевали священники, монахини и благочестивые миряне.
Сильные негативные эмоции усиливают внушаемость и способствуют переменчивости взглядов – этот факт был известен и широко использовался задолго до Павлова. Как писал доктор Уильям Сарджант в своей замечательной книге «Битва за разум», поразительный успех проповедника Джона Уэсли был основан на его интуитивном понимании принципов работы центральной нервной системы. Свою проповедь он начинал длинным и подробным описанием тех мук, которые ожидают людей, не обратившихся в истинную веру, – все они будут навечно прокляты. Затем, доведя слушателей до отчаяния, а некоторых и до нервного срыва, Уэсли менял тональность и обещал спасение тем, кто обратится в истинную веру и раскается. Таким способом Джон Уэсли обратил и наставил на истинный религиозный путь тысячи мужчин, женщин и детей. Интенсивный длительный страх надламывает человеческую психику и способствует состоянию повышенной внушаемости. В таком состоянии слушатели уже без вопросов и сомнений принимали богословскую точку зрения проповедника. После этого священник успокаивал их ласковыми проникновенными речами, и люди выходили из этого психологического испытания с новыми моделями поведения, навсегда внедренными в их умы и центральную нервную систему.
Эффективность политической и религиозной пропаганды зависит от использованных методов, а не от содержания тех доктрин, которые пропагандист хочет навязать аудитории. Доктрины могут быть истинными или ложными, полезными или вредоносными – для эффективности это не имеет никакого значения. Если внушение доктрин производится правильным способом на фоне подходящего уровня нервного истощения, то методика наверняка сработает. В благоприятных условиях практически любого человека можно убедить в чем угодно.
В нашем распоряжении есть подробные описания методов работы коммунистической тайной полиции с политическими заключенными. С момента ареста жертву начинали систематически подвергать воздействию многих видов физического и психологического стресса. Заключенного плохо кормили, помещали в некомфортные условия, разрешали по ночам спать не больше одного-двух часов. Все это время арестанта держали в состоянии полной неопределенности, одновременно укрепляя самые мрачные предчувствия. День за днем, а точнее, ночь за ночью, ибо воспитанные на учении Павлова полицейские понимали ценность утомления, как инструмента усиления внушаемости, заключенного допрашивали по много часов подряд, и следователи изо всех сил старались запутать и шокировать свою жертву. Через несколько недель или месяцев такого обращения мозг жертвы начинал бастовать, и она признавалась во всех преступлениях, в которых, как считали следователи, должна была признаться. Потом, если заключенного собирались использовать в дальнейшем, а не расстреливать, его помещали в достаточно комфортные условия и внушали надежду. Если он искренне раскаивался, исправлялся и выбирал истинную веру, то мог спастись – конечно, не в будущей жизни (ибо официально никакой будущей жизни не существует), а в этой.
Подобные, хотя и гораздо менее жестокие методы применялись во время корейской войны в отношении военнопленных. В китайских лагерях молодых западных пленных систематически подвергали стрессу. Так, за малейшее нарушение правил провинившегося вызывали к коменданту, где допрашивали, запугивали и публично унижали. Процедуру повторяли неоднократно, снова и снова, в любое время дня и ночи. Эта нескончаемая травля вызывала у жертвы замешательство и хроническую тревогу. Для того чтобы усугубить чувство вины, заключенных заставляли писать и переписывать со все более интимными подробностями автобиографию с описаниями личных недостатков. После того как пленный признавался в своих грехах, его заставляли признаваться в прегрешениях товарищей по несчастью. Целью было создание в лагере обстановки всеобщего доносительства и подозрительности. К этому ментальному стрессу добавлялся стресс физический, вызванный плохим питанием, неблагоприятными условиями проживания и болезнями. Усиление внушаемости китайцы умело использовали, заливая утомленные умы большими дозами коммунистической и антикапиталистической пропаганды. Эти павловские методы оказались удивительно успешными. В США было официально объявлено, что каждый седьмой американский пленный виновен в тесном сотрудничестве с китайскими властями, а каждый третий являлся их пособником.
Не стоит, однако, думать, будто такие методы воспитания коммунисты используют только в отношении своих врагов. Молодые крестьяне, которым в первые годы нового режима вменили в обязанность служить коммунистическими миссионерами и организаторами в бесчисленных китайских деревнях и городках, проходили курс идеологической обработки намного более интенсивный, чем тот, коему подвергали американских военнопленных. В своей книге «Китай под властью коммунистов» Р. Л. Уокер описывает методы, с помощью которых партийные лидеры смогли превратить тысячи обычных людей в самоотверженных фанатиков, нужных для распространения коммунистического евангелия и пропаганды политики властей. Эта система подготовки предусматривала отправку сырого человеческого материала в специальные лагеря, где курсанты жили в полной изоляции от своих друзей, вдали от семей и вообще от всего привычного мира. Здесь курсантов принуждали к тяжелому физическому труду и утомительной учебе; они не имели права уединяться, всегда находились в группе. Их поощряли к доносительству и слежке друг за другом. Принуждали писать автобиографии, в которых курсанты должны были изобличать самих себя в проступках и прегрешениях. Люди жили в постоянном страхе наказания, которое могло обрушиться на них по доносу информаторов или из-за тех проступков, в которых они признались сами. В состоянии повышенной внушаемости они проходили интенсивный курс теоретического и прикладного марксизма. По окончании курса необходимо было сдать экзамен. Тех, кто не справлялся, ожидала незавидная участь – от позорного изгнания до отправки в трудовой каторжный лагерь или физической ликвидации. После полугода непрерывного ментального и физического стресса результаты оказывались точно такими, каких можно было ожидать исходя из теории Павлова. Курсанты ломались один за другим, а иногда и целыми группами. У людей прогрессировала невротическая и истерическая симптоматика. Некоторые жертвы совершали самоубийства, другие (говорят, что таких было до двадцати процентов) просто сходили с ума. Те, кто выживал в процессе этого жесточайшего воспитания, усваивали новое, неискоренимое поведение. Все привязанности, все дружеские отношения оставались в прошлом – друзья, семья, традиционные ценности и идеалы. Теперь это были новые люди, созданные по образу и подобию их нового бога и готовые самоотверженно ему служить[667].
По всему коммунистическому миру из сотен учебных центров ежегодно выходят десятки тысяч молодых мужчин и женщин. Эти плоды научно обоснованного и жестокого воспитания делают и, несомненно, будут делать для коммунистических партий Европы, Азии и Африки то же, что делали иезуиты для римско-католической церкви в эпоху контрреформации.
В политике сам Павлов отчетливо занимал старомодные либеральные позиции, но по странной иронии судьбы его исследования и теории, на которые он опирался, проводя свои эксперименты, породили армию самоотверженных твердолобых фанатиков, готовых сокрушить и уничтожить либерализм везде, где смогут его обнаружить.
Промывание мозгов в том виде, в каком оно практикуется сейчас, является гибридной методикой, основанной отчасти на насилии, а отчасти – на искусном психологическом манипулировании. Современное промывание мозгов проходит путь от традиций «1984» к традициям «О дивного нового мира». В устоявшейся и хорошо отлаженной диктатуре современные наполовину насильственные методы манипулирования будут, без сомнения, казаться абсурдно грубыми. Средние представители низшей касты станут подвергаться дрессуре с раннего детства (а возможно, необходимые качества будут закладываться в них на генетическом уровне), и им никогда не потребуется обращение в истинную веру или даже подкрепление условного рефлекса такой веры. Члены же высших каст сохранят способность придумывать новые идеи в ответ на изменение ситуации, а следовательно, их подготовка и образование будут менее ригидными, нежели воспитание тех, чьим уделом станет не рассуждение о причинах, а долг жить, работать и умирать без всяких протестов, не создавая проблем высшей касте. Сильные мира сего, таким образом, станут представителями дикого вида человека, подвергнутого лишь легкой дрессуре, поводырями и конвоирами людей полностью одомашненного вида. В среде этих поводырей и охранников будут время от времени появляться еретики и бунтари. Случись такое, их либо ликвидируют, либо подвергнут промыванию мозгов, либо (как в «О дивном новом мире») сошлют на отдаленный остров, где бунтари не смогут никому (если не считать друг друга) создать проблем. Универсальная дрессировка детей и другие методы тотального манипулирования и подавления – дело будущего, до которого осталось еще несколько поколений, а пока на пути к дивному новому миру наши правители будут полагаться на временные методики промывания мозгов.
В созданном мною дивном новом мире не было ни виски, ни табака, ни нелегального героина, ни контрабандного кокаина. Люди не пили, не курили, не нюхали и не кололись. Если человек чувствовал себя подавленным, растерянным или расстроенным, то он глотал пару таблеток химического вещества, называемого сомой. Я позаимствовал это название у древних арийцев, завоевателей Индии, употреблявших в своих религиозных обрядах какое-то неизвестное вещество (возможно, полученное из растения
Сома «О дивного нового мира» была лишена недостатков своего индийского прототипа. В небольших дозах она вызывала чувство блаженства, от двух таблеток возникали видения, а от трех человек на несколько минут погружался в освежающий сон. При этом ни в первом, ни во втором, ни в третьем случае не было никаких неприятных физических или психических осложнений. Обитатели дивного нового мира могли корректировать свое настроение, отвлекаться от тягот повседневной жизни, не жертвуя ни здоровьем, ни производительностью труда.
В дивном новом мире обычай принимать сому не был тайным и греховным, он являлся политическим институтом, сутью жизни, свободы и стремления к счастью, гарантированных биллем о правах. Однако эта наиболее ценная из неотчуждаемых привилегий являлась одновременно одним из самых мощных орудий контроля и подавления из арсенала диктатуры. Систематическое опьянение людей для блага Государства (и кроме того, к их полному восторгу) стало краеугольным камнем политики правителей мира. Ежедневный прием положенной дозы сомы был страховкой от неверных умонастроений, социального недовольства и распространения подрывных идей. Религия, утверждал, Карл Маркс, есть опиум для народа. В дивном новом мире ситуация опрокинулась. Опиум, точнее, сома, стал религией. Подобно религии это средство возымело силу утешать и воздавать, вызывать видения лучшего мира, вселять надежду, укреплять веру и распространять милость. Как писал один поэт: «Пиво лучше Мильтона способно оправдать Бога в глазах человека»[668].
Давайте еще вспомним, что пиво – это самое грубое и ненадежное из средств подобного рода. Можно даже сказать, что в вопросах божеского закона сома относится к алкоголю так же, как алкоголь к теологическим аргументам Мильтона.
В 1931 году, когда я писал о воображаемом синтетическом средстве, делающем людей будущих поколений одновременно счастливыми и покорными, известный американский биохимик, доктор Ирвин Пейдж готовился к отъезду из Германии, где он провел три года в университете имени Вильгельма, изучая химические процессы головного мозга. «Трудно понять, – писал доктор Пейдж в своей недавно опубликованной статье, – почему ученым потребовалось так много времени для того, чтобы приняться за исследование химических реакций в своих собственных мозгах. Я говорю об этом, – добавляет он, – опираясь на собственный горький опыт. Когда в 1931 году я вернулся домой, мне не только не удалось найти работу в этой области (области исследования биохимии мозга), мне даже не удалось вызвать к ней хоть какой-нибудь интерес». Сегодня, двадцать семь лет спустя, несуществующий ранее интерес превратился в цунами, захлестнувшее биохимию и психофармакологию. Ученые изучают работу ферментов, регулирующих деятельность головного мозга. В организме были открыты такие неизвестные ранее вещества, как адренохром и серотонин (в открытии последнего участвовал и доктор Пейдж), и теперь в лабораториях изучают их воздействие на ментальные и физические функции. Одновременно были синтезированы новые лекарства, которые модифицируют, корректируют или нарушают действие разнообразных веществ, посредством которых центральная нервная система творит свои ежечасные и ежедневные чудеса, управляя всей деятельностью организма, как и, в частности, нашим сознанием. С современной точки зрения, самое интересное в этих лекарствах заключается в том, что они временно изменяют биохимию мозга и состояние сознания, не оказывая долговременного разрушающего воздействия на организм. В данном отношении подобные лекарства похожи на сому и сильно отличаются от изменяющих сознание лекарств прошлого. Например, опиум является классическим транквилизатором. Но это – опасное средство, которое, начиная с неолита и заканчивая современностью, вызывало болезненное пристрастие и разрушало здоровье. То же самое можно сказать и о классическом средстве, вызывающем эйфорию веществе, – об алкоголе, выражаясь словами псалма, «веселящем сердце человека». К сожалению, алкоголь не только веселит сердце, но в больших дозах вызывает болезни и пристрастие и на протяжении последних восьми-десяти тысяч лет является главной причиной преступлений, семейных раздоров, моральной деградации и несчастных случаев.
Классические стимуляторы – чай, кофе и мате, – к счастью, являются почти совершенно безвредными, правда, и стимуляторы из них очень слабые. В отличие от «чашек, которые бодрят, но не опьяняют»[669], кокаин является мощным и весьма опасным средством. Те, кто его принимает, вынуждены расплачиваться за ощущение собственного всемогущества, безграничной умственной и физической силы приступами жесточайшей депрессии, ужасными физическими последствиями – такими, как ощущение ползания внутри насекомых или паранойя, которая может стать причиной насильственных преступлений. Еще одним недавно изобретенным стимулятором является амфетамин, больше известный под своим торговым названием бензедрин. Амфетамин очень эффективен, но при приеме в больших дозах эффективен за счет разрушения ментального и физического здоровья. По современным оценкам, в одной только Японии сейчас насчитывают до одного миллиона амфетаминовых наркоманов.
Из классических галлюциногенов, вызывающих видения, лучше всего известны мескалин, распространенный в Мексике и на юго-западе Соединенных Штатов, а также
От классических наркотических средств мы теперь перейдем к последним разработкам психофармакологической индустрии. Самыми разрекламированными на сегодняшний день являются три транквилизатора – резерпин, хлорпромазин и мепробамат. Первые два препарата доказали свою высокую эффективность при назначении больным с определенными психозами и способность если не вылечить заболевание, то, во всяком случае, избавить больного от наиболее тяжелых симптомов. Мепробамат вызывает приблизительно такой же эффект у лиц, страдающих различными формами неврозов. Ни одно из этих лекарств не является полностью безвредным, но все осложнения, как ментальные, так и физические, выражены достаточно слабо в сравнении с их пользой. В мире, где никто не получает ничего даром, транквилизаторы предоставляют многое практически бесплатно. Мепробамат и хлорпромазин – еще не сома, но они очень близко подобрались к одному из аспектов этого мифического средства. Современные лекарства позволяют временно избавиться от нервного напряжения, но при этом в большинстве случаев не вызывают необратимых органических нарушений, хотя и могут – на фоне приема – спровоцировать легкие расстройства умственной и физической работоспособности. Если не принимать их в качестве наркотиков, то эти лекарства следует предпочесть барбитуратам, которые сильно притупляют разум, а в больших дозах вызывают ряд нежелательных психофизических симптомов, включая развитие настоящего пристрастия.
Под названием ЛСД-25 (диэтиламида лизергиновой кислоты) фармакологи недавно создали еще один вид сомы. ЛСД обостряет чувственное восприятие и вызывает галлюцинации, но при этом с точки зрения физиологии совершенно безопасно. Это исключительное средство, которое действует в дозах пятьдесят и даже двадцать пять миллионных долей грамма, обладает чудесной способностью (подобно мескалину) переносить людей в другой мир. В большинстве случаев этот другой мир, куда переносит ЛСД, представляется людям райским местом. Правда, иногда у познавших его людей возникает ощущение, что они попали в чистилище или даже в преисподнюю. Однако, независимо от позитивных или негативных впечатлений, все, кто принимал лизергиновую кислоту, утверждают, что пережитый опыт был глубоко значимым и познавательным. Как бы то ни было, поражает тот факт, что сознание можно радикально изменить, практически не влияя на здоровье тела.
Сома являлась не только галлюциногеном и транквилизатором, она была также (и это представляется вполне возможным) и умственным и телесным стимулятором, а кроме того, вызывала активную эйфорию и негативное счастье, ощущение которого непременно следует за освобождением от тревоги и напряжения.
Идеальный стимулятор – мощный и безвредный – пока ждет своего открытия. Амфетамин, как мы все в этом убедились, весьма далек от такого идеала, его вообще нельзя считать даже удовлетворительным средством. За доставленные удовольствия он требует слишком высокую цену. Более многообещающим кандидатом на выполнение третьего аспекта действия сомы является ипрониазид, который в настоящее время используют для лечения депрессии, для ободрения страдающих апатией пациентов, для поднятия тонуса и повышения уровня психической энергии. Еще более многообещающим, если верить одному выдающемуся фармакологу, с которым я знаком, является новое соединение, находящееся пока в стадии интенсивного исследования. Его рабочее название – деанер. Это аминоспирт, который, по мысли его создателей, будет способствовать синтезу ацетилхолина, а следовательно, повышать активность и эффективность работы центральной нервной системы. Человеку, который примет данное лекарство, потребуется меньше сна, он станет чувствовать себя бодрее, у него улучшится настроение и повысится скорость мышления; при этом ему не придется расплачиваться за все заболеваниями и расстройствами. Мне кажется, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Таким образом, мы видим: несмотря на то, что сомы пока не существует и, возможно, ее никогда и не будет существовать, были открыты и синтезированы вещества, которые по своим свойствам приближаются к разным аспектам действия сомы. Теперь мы имеем физиологически дешевые транквилизаторы, галлюциногены и стимуляторы.
Очевидно, что диктатор, если захочет, сможет воспользоваться этими средствами в политических целях. С помощью влияния на химические процессы в головах людей он сможет избежать недовольства со стороны подданных их рабским положением. Транквилизаторы – для успокоения противников, стимуляторы – для вызывания восторга у равнодушных, галлюциногены – для отвлечения людей от их несчастий. Но стоит спросить, каким образом диктатор вынудит своих подданных принимать пилюли, которые заставят людей мыслить, чувствовать и вести себя так, как угодно тирану? Для этого всего лишь нужно сделать такие пилюли общедоступными. Сегодня доступны алкоголь и табак, и многие тратят на эти стимуляторы, сомнительные транквилизаторы и успокоительные намного больше денег, чем на образование своих детей. Барбитураты и транквилизаторы в Соединенных Штатах продают только по рецепту врача. Однако потребность американцев в средстве, делающем более сносной жизнь в урбанизированном индустриальном обществе, так велика, что врачи в настоящее время за год выписывают сорок семь миллионов рецептов на различные транквилизаторы. Более того, во многих случаях медики выписывают эти лекарства повторно по многу раз. Сотни доз счастья уже недостаточно. Закончился один флакон, и мы посылаем в аптеку за следующим… Нет никакого сомнения в том, что, если бы транквилизаторы были так же дешевы и доступны, как аспирин, их покупали бы не миллиардами доз, как сейчас, а десятками и сотнями миллиардов. Такими же популярными стали бы, конечно, и стимуляторы.
В условиях диктатуры фармацевтам будут даны инструкции менять ассортимент продаж в зависимости от политической ситуации. Во время кризиса в аптеках увеличат продажи стимуляторов. В периоды же между кризисами слишком большая активность населения может создать проблемы тирану. В такие времена подданных необходимо держать на транквилизаторах и галлюциногенах. С помощью этих успокоительных сиропов диктатор сможет быть уверенным, что его подданные не станут бунтовать и выдвигать нежелательные требования.
В современной ситуации, как мы уже видим, транквилизаторы способны предотвратить проблемы, которые люди создают не только своим правителям, но и самим себе. Слишком большое напряжение – это болезнь; но нездорово, когда напряжение излишне мало. Бывают ситуации, когда мы должны быть напряжены, когда чрезмерное спокойствие (особенно индуцированное химическими средствами) является абсолютно неприемлемым.
Во время недавнего симпозиума, посвященного мепробамату, где мне довелось присутствовать, один знаменитый биохимик в шутку предложил правительству Соединенных Штатов подарить советскому народу пятьдесят миллиардов доз этого популярного транквилизатора. В данной шутке содержалась немалая доля правды. Трудно ли предсказать, какая из двух популяций одержит верх, если одна из них постоянно подвергается угрозам, обещаниям и узко направленной пропаганде, а вторая с тем же постоянством отвлекается от насущных проблем с помощью телевидения и таких успокоительных средств, как мепробамат?
Помимо обладания успокаивающим, галлюциногенным и стимулирующим эффектами, выдуманная мною сома повышала внушаемость обитателей дивного нового мира, и поэтому ее можно было использовать для усиления пропаганды. Для этой же цели можно использовать, хотя и с меньшей эффективностью и большим ущербом для здоровья, некоторые лекарства, уже вошедшие в фармакопею. Это, например, скополамин, активное начало белены, сильный яд, если принять его в большом количестве; существуют также пентотал и амитал натрия. Названный по каким-то неведомым причинам «сывороткой правды», пентотал использовался полицией некоторых стран для выбивания признаний (или их внушения) из упорно молчащих преступников. Пентотал и амитал натрия снижают барьер между сознанием и подсознанием и поэтому используются для лечения «военного утомления» с помощью эффекта, известного в Америке под названием «эмоциональной разрядки», а в Англии – «наркосинтеза». Говорят, что в коммунистических странах эти лекарства используют, когда какого-то важного заключенного нужно представить в публичном судебном процессе.
Пока фармакология, биохимия и неврология стремительно развиваются, мы можем быть уверены в том, что всего через несколько лет будут открыты новые и улучшенные химические методы повышения внушаемости и подавления психологического сопротивления. Подобно всему на свете, эти открытия можно употребить как во благо, так и во вред человечеству. Они либо будут способствовать психиатрам в борьбе с душевными расстройствами, либо помогут диктаторам в борьбе со свободой. Более вероятно (поскольку наука сама по себе божественно беспристрастна), что новые средства станут порабощать и освобождать, исцелять и причинять вред одновременно.
В одной из сносок к изданию книги «Толкование сновидений» 1919 года Зигмунд Фрейд обратил внимание читателей на работу австрийского невролога доктора Петцля, который незадолго до того опубликовал статью, где описывал свои опыты с тахистоскопом. (Тахистоскопы – приборы двух типов. Прибор первого типа – это камера, в окуляр которой смотрит испытуемый, рассматривая изображения, появляющиеся на экране камеры на долю секунды; прибор второго типа – это проектор, отбрасывающий изображение на мгновение на настенный экран.) В своих экспериментах Петцль «просил испытуемых нарисовать изображение, которое они видели в тахистоскопе… На другой день он спрашивал испытуемых о том, что им снилось ночью, а затем снова предлагал нарисовать увиденное в описанных ими снах. Было достоверно показано, что материал сновидений основан на тех элементах тахистоскопических изображений, которые испытуемые
Опыты Петцля повторялись неоднократно в разных модификациях. Совсем недавно это сделал доктор Чарлз Фишер, опубликовавший три превосходные статьи о содержании сновидений и «досознательном восприятии» в журнале Американской психоаналитической ассоциации. В это же время не дремали и ученые-психологи. Подтвердив выводы Петцля, они установили, что люди на самом деле видят и слышат намного больше, чем им осознанно известно об этом. Мало того, то, что они видят и слышат неосознанно, записывается в их подсознании и влияет на осознанные мысли, чувства и поведение.
Чистая наука не может оставаться чистой до бесконечности. Рано или поздно ее результаты начинает использовать прикладная наука, и, наконец, достижения перекочевывают в область практических технологий. Теория трансформируется в практику, знание становится силой, формулы и лабораторные эксперименты претерпевают метаморфозы, и в результате возникает, например, водородная бомба. В данном случае прелестный образчик чистой науки Петцля и все прочие изыскания в области подсознательного восприятия на удивление долго сохраняли свою первозданную чистоту. Ранней осенью 1957 года, через сорок лет после публикации Петцля, было громогласно объявлено, что всякая чистота этих работ навсегда осталась в прошлом. Чистая наука стала прикладной и перешла в царство технологий. Это заявление вызвало бурную реакцию; о нем писали и говорили во всем цивилизованном мире. И в том не было ничего удивительного, ибо «подсознательные проекции», как это теперь назвали, были теснейшим образом связаны с индустрией массовых развлечений. А в жизни цивилизованных человеческих существ массовые развлечения играют такую же роль, какую играла в Средние века религия. Наша эпоха получила множество разнообразных прозвищ – век беспокойства, атомная эра, космическая эра. С не меньшим правом она может быть названа эпохой телевизионной наркомании, эпохой мыльных опер и эпохой диджеев. В такую эру громогласное заявление о том, что чистая наука Петцля нашла свое приложение в форме подсознательной проекции, не могло не вызвать крайнего интереса со стороны тех, кого развлекала массовая индустрия. Ведь новая технология была обращена непосредственно к ним, и целью этой технологии стало такое манипулирование сознанием, когда его жертвы сами не догадывались о том, что ими манипулируют. С помощью специально сконструированных тахистоскопов слова или образы на несколько миллисекунд могли бы появляться на экранах телевизоров или кинотеатров
Действительно ли работает коммерческая пропаганда такого типа? Свидетельства, представленные фирмой, которая впервые раскрыла технику подсознательной проекции, были достаточно неопределенными и с научной точки зрения совершенно неудовлетворительными. Регулярный показ во время кинофильма советов покупать больше попкорна, как утверждали, привел к пятидесятипроцентному увеличению продажи попкорна в кинотеатрах во время перерывов между сеансами. Но один эксперимент еще ничего не доказывает. Более того, этот эксперимент был из рук вон плохо организован. Не было контрольной группы, не учтены многие переменные, которые могли бы повлиять на изменение продаж попкорна. Был ли это вообще самый эффективный способ практического приложения знания, накопленного за десятилетия научных исследований подсознательного восприятия? Возможно ли вообще, что одно лишь мелькание названий могло преодолеть сопротивление потенциальных покупателей и заставить их сломя голову бежать за попкорном? Ответ на эти вопросы может быть только отрицательным. Но это, конечно, не значит, что данные, полученные неврологами и психологами, не имеют никакого практического значения. При квалифицированном применении определенной части чудесной чистой науки Петцля она способна стать мощным инструментом манипуляции ничего не подозревающим сознанием.
Для того чтобы подтвердить это утверждение, давайте отвлечемся от продавцов попкорна и обратим внимание на тех, кто с меньшим шумом, но, применяя более смелое воображение и более совершенные методы, экспериментировал в той же области. В Британии, где процесс манипулирования сознанием с уровня подсознания называют «стробоскопическим внушением», ученые подчеркивают практическую важность создания адекватных психологических условий для осуществления подсознательного убеждения. Внушение, преодолевающее порог сознания, скорее всего, возымеет действие, если внушаемый находится в состоянии гипнотического транса, под влиянием определенных лекарств, или ослаблен болезнью, голодом, или находится под воздействием физического или эмоционального стресса. Но то, что верно для внушения, осуществляемого выше порога сознания, так же верно и для внушения, осуществляемого на уровне подсознания. Другими словами, чем ниже уровень психологического сопротивления человека, тем эффективнее будет стробоскопическое внушение. Опирающийся на научные достижения диктатор будущего запустит свои шепчущие машины и подсознательные проекторы в школах и больницах (дети и больные чрезвычайно внушаемы), а также во всех общественных местах, где аудиторию можно предварительно размягчить усиливающими внушаемость речами или ритуалами.
От условий, при которых мы можем ожидать высокой эффективности от подсознательного внушения, мы теперь перейдем к рассмотрению самого процесса внушения. Какими словами должен манипулятор сознанием обращаться к подсознанию своих жертв? Прямые команды («Покупай попкорн» или «Голосуй за Джонса»), а также безапелляционные утверждения («Социализм дурно пахнет» или «Зубная паста Х устраняет дурной запах изо рта») возымеют действие только на тех, кто и без того уже почти за Джонса и попкорн или кто уже и без того проникся отвращением к запаху изо рта и национализации средств производства. Однако пропагандисту недостаточно просто укрепить жертву в его вере. Если пропагандист хочет добросовестно отработать свои деньги, он должен создать новую веру, заставить равнодушных и нерешительных перейти на свою сторону, должен уметь смягчить, возможно, даже обратить в свою веру врага. Для того чтобы передавать подсознательные утверждения и команды, нужно добавить к ним подсознательное убеждение.
На сознательном уровне одним из наиболее эффективных методов иррационального убеждения является то, что мы называем ассоциативным убеждением. Пропагандист по собственной воле ассоциирует избранный им товар, кандидата или какое-то дело с некой идеей, образом человека или вещи, которую большинство людей данной культуры, без сомнения, считают хорошей. Так, в рекламной кампании женская красота может произвольно ассоциироваться с чем угодно – от бульдозера до мочегонных средств; в политической кампании патриотизм можно использовать для ассоциации с любой идеей – от апартеида до интеграции, и с любым типом личности – от Махатмы Ганди до сенатора Маккарти. Много лет назад, в Центральной Америке, я наблюдал разительный пример ассоциативного убеждения, которое наполнило меня искренним восхищением людьми, его придумавшими. В горах Гватемалы единственными импортными произведениями искусства являются цветные календари, которые ввозятся в страну бесплатно иностранными компаниями, а затем продаются местным индейцам. Календари эти в основном американские, и украшены они красивыми ландшафтами, собаками и девушками разной степени обнаженности. Однако для индейцев ландшафты – это привычный ежедневный вид, собаки – полезный в хозяйстве предмет, а полуголая блондинка у индейского мужчины особого интереса не вызывает, мало того, может быть ему даже неприятна. Таким образом, американские календари оказывались менее популярными, чем немецкие, потому что немецкие рекламщики потрудились выяснить, что ценят индейцы и к чему они проявляют интерес. В частности, мне вспоминается один подлинный шедевр коммерческой пропаганды. Это был календарь, изданный по заказу производителей аспирина. В нижней части картины числился знакомый логотип известной фирмы и знакомый флакончик с белыми таблетками. Над этим изображением не было ни заснеженных полей, ни осеннего леса, ни кокер-спаниелей, ни грудастых девиц из подтанцовки. Нет, коварные немцы соединили обезболивающие таблетки с реалистично выписанной яркими красками Святой Троицей, восседавшей на кучевом белом облаке в окружении святого Иосифа, Девы Марии, сонма святых и ангелов. Таким образом, чудодейственные свойства аспирина для глубоко религиозного сознания индейцев были гарантированы Богом-отцом и всем его небесным воинством.
Именно к такому ассоциативному способу убеждения, как мне кажется, больше всего тяготеют методы подсознательной проекции. В серии экспериментов, выполненных в Нью-Йоркском университете под эгидой Национального института здоровья, было обнаружено, что чувства человека в отношении какого-либо осознанно увиденного образа можно модифицировать, связав этот образ на подсознательном уровне с другим образом или, что еще лучше, с каким-либо оценочным словом. Так, если изображение лица связать на подсознательном уровне со словом «счастливый», то лицо, лишенное в действительности всякого выражения, начнет казаться испытуемому улыбающимся, дружелюбным и открытым. Когда то же лицо связывали на подсознательном уровне со словом «злой», испытуемым это лицо начинало казаться замкнутым, враждебным и неприятным. (Женщинам в последнем случае лицо представлялось мужским, хотя, когда с лицом связывали слово «счастливый», им оно же казалось принадлежащим представительнице женского пола; отцы и мужья, возьмите это на заметку.) Для коммерческих и политических пропагандистов эти данные, несомненно, имеют очень большое значение. Если пропагандист сможет ввести свою жертву в состояние повышенной внушаемости, если в этом состоянии он покажет ей товар, человека или символ идеи, которые намеревается продать, и если на подсознательном уровне пропагандист сумеет связать товар, человека или символ с каким-либо оценочным словом или образом, то сможет так модифицировать отношение жертвы ко всем этим предметам, что она не будет иметь ни малейшего понятия о проделанной манипуляции. По мнению группы предпринимателей из Нового Орлеана, такой способ был бы очень хорош для повышения привлекательности фильмов и телевизионных программ. Людям нравится испытывать сильные эмоции, и поэтому они любят смотреть трагедии, триллеры, детективы с убийствами и легенды о страстной любви. Показ сражения или любовного объятия вызывает у зрителя сильные эмоции. Но эмоция может стать еще сильнее, если на подсознательном уровне связать ее с определенными словами или символами. Например, в фильме «Прощай, оружие» смерть главной героини в родах можно сделать еще более трогательной и ужасной, если на очень короткие моменты на экране будут всплывать лишь подсознательно воспринимаемые слова «боль», «кровь» и «смерть». Сознание не будет успевать регистрировать эти слова, но их воздействие на подсознательный ум может быть крайне значительным, усилив эмоции, вызванные событиями, происходящими на экране. Если – а это представляется почти достоверным – подсознательная проекция будет способна усилить эмоции, испытываемые посетителями кинотеатров, то можно гарантировать, что банкротство киноиндустрии в обозримом будущем не грозит, если, конечно, телевизионщики не успеют воспользоваться этой идеей раньше.
В свете того, что было сказано об ассоциативном убеждении и об усилении эмоций посредством подсознательного внушения, давайте попробуем представить себе, как будет выглядеть политический митинг недалекого будущего. Кандидат (если в то время еще будет нужда в кандидатах) или назначенный представитель правящей олигархии произнесет речь. В это же время тахистоскопы, тихо шепчущие и визжащие в области ультразвука динамики и проекторы изображений, доступных лишь подсознанию ввиду их смутности, будут усиливать сказанное оратором, подкреплять позитивными словами и образами самого оратора и его идеи и сопровождать негативными словами и образами врагов народа и государства, подкреплять их отрицательный образ с помощью стробоскопического внушения. В Соединенных Штатах можно показывать на экранах мгновенные изображения Авраама Линкольна, а на трибуне время от времени на миллисекунды демонстрировать его слова «правительство из народа». В России оратора, конечно, будут сопровождать мгновенные изображения Ленина и слова «народная демократия», а станет возвышаться борода святого отца Маркса. Подобные фантазии, поскольку они не грозят нам в ближайшем будущем, вызывают сейчас лишь улыбки. Но пройдет десять или двадцать лет, и такое, возможно, уже не покажется нам забавным. То, что сегодня представляется чистой фантастикой, может завтра стать повседневной политической реальностью.
Петцль был предтечей, которого я совершенно упустил из вида, когда писал «О дивный новый мир». В той книге нет упоминаний о подсознательной проекции. Это моя большая ошибка, и если бы я смог переписать сегодня книгу, то, несомненно, исправил бы ее.
Поздней осенью 1957 года исправительное учреждение «Вудленд-роуд» в калифорнийском Туларе стало местом проведения интересного эксперимента. Под подушки группы заключенных, изъявивших согласие поучаствовать в эксперименте в качестве подопытных кроликов, были помещены миниатюрные динамики. Каждый из этих динамиков подключили к проигрывателю в помещении надзирателей. Ежечасно в динамиках раздавался проникновенный шепот, читавший краткую проповедь о «принципах нравственной жизни». Проснувшись среди ночи, заключенный мог слышать этот тихий голос, превозносивший основные добродетели, или отзвуки собственного внутреннего голоса, говорившего от лица «доброй части» его «Я»: «Я преисполнен любви и сострадания, да поможет мне Бог».
Прочитав об этом эксперименте в «Вудленд-роуд», я обратился ко второй главе «О дивного нового мира». В ней директор инкубатория и воспитательного центра Западной Европы объясняет группе студентов принципы работы государственной системы этического воспитания, известной к седьмому веку эры Форда под названием «Гипнопедия». Первые попытки обучения во сне, объяснял директор слушателям, делались с методическими погрешностями и потому оказались безуспешными. Деятели просвещения пытались обучать интеллектуальным вещам своих дремлющих учеников. Но интеллектуальная деятельность несовместима со сном. Гипнопедия стала успешной только после того, как ее применили для
Сегодня, насколько я знаю, к гипнопедическим внушениям не прибегало ни одно учреждение, более значимое, нежели исправительное учреждение в Туларе, и надо сказать, что с моральной точки зрения такие внушения абсолютно безупречны. Ах, если бы все мы, а не только заключенные «Вудленд-роуд», могли бы, не просыпаясь, исполниться любви и сострадания ко всему на свете! Нет, мы возражаем не против шепчущей проповеди евангельского добра; мы возражаем против самого принципа государственного обучения во сне. Является ли гипнопедия тем инструментом, которым могли бы невозбранно, по своему усмотрению пользоваться чиновники, исполняющие властные функции от лица демократического общества? В случае с заключенными они пользуются этим методом только на добровольцах и с самыми лучшими намерениями. Но нет никакой гарантии, что и в других случаях намерения будут самыми лучшими, а внушение станет осуществляться на сугубо добровольной основе. Будет плох любой закон или социальный акт, который хотя бы косвенно вводит чиновника в искушение. Любой же закон или регулирующий акт, который станет препятствовать искушению чиновника злоупотребить предоставленным ему правом к собственной выгоде, к выгоде государства или какой-либо политической, экономической или религиозной организации, будет хорош. Гипнопедия, если она эффективна, станет мощным инструментом в руках любого, кто имеет право и возможность применять внушение в отношении подневольной аудитории. Демократическое общество – это общество, преданное идее о том, что властью часто злоупотребляют, и поэтому ее можно доверять чиновникам лишь в ограниченной мере и на ограниченный период времени. В таком обществе применение гипнопедии чиновниками должно регулироваться законом – конечно, в том случае, если гипнопедия на самом деле является инструментом власти. Но является ли она таким инструментом в действительности? Будет ли она работать так же хорошо, как она – в моем воображении – работает в седьмом веке эры Форда? Давайте присмотримся к аргументам.
В журнале «Психологический бюллетень», в июльском номере 1955 года, была опубликована статья, в которой Чарлз Саймон и Уильям Эммонс проанализировали и оценили десять наиболее важных работ в этой области. Все исследования, естественно, были посвящены изучению памяти. Действительно ли обучение во сне помогает учащимся механически запоминать материал? Насколько хорошо запоминается материал, который механизм нашептывает ночью в ухо спящего ученика, и сколько этого материала он вспомнит, проснувшись утром? Саймон и Эммонс отвечают на этот вопрос так: «Нами были проанализированы десять исследований, посвященных обучению во сне. Результаты этих работ без должной критики цитировались в рекламе коммерческих фирм, а также в популярных журналах и газетных статьях в качестве доказательств эффективности обучения во время сна. В данной статье были подвергнуты критическому разбору и анализу структура эксперимента, статистическая обработка результатов и применявшиеся критерии сна. Все исследования были слабы в отношении по крайней мере одного из этих аспектов». Проведенные исследования не доказали, что процесс обучения протекал именно
Тем не менее факт остается фактом: в американской армии во время Второй мировой войны (а экспериментально даже во время Первой) дневное обучение личного состава азбуке Морзе и иностранным языкам дополнялось обучением во время сна – очевидно, с удовлетворительным результатом. После окончания Второй мировой войны несколько коммерческих фирм в Соединенных Штатах и некоторых других странах начали в больших количествах продавать выполненные в виде подушек динамики и снабженные таймерами проигрыватели и магнитофоны, предназначавшиеся для актеров, спешно заучивающих свои роли, для политиков и проповедников, желавших выказать красноречие в своих якобы импровизированных речах, для студентов, готовящихся к экзаменам, и, наконец (и это была самая прибыльная статья доходов от продаж), для бесчисленных недовольных собой потребителей, которые желали подвергнуться внушению или самовнушению, чтобы стать другими людьми. Речитативы самовнушения можно было легко записать на магнитную ленту, а затем снова и снова прослушивать днем и ночью, в бодрствующем состоянии и во сне. Внушения сторонних гипнотизеров продавались в виде записей, содержащих самые разнообразные послания. На рынке есть записи, помогающие сбрасывать напряжение и входить в состояние целительной релаксации; записи, внушающие уверенность в себе (чаще всего к ним прибегают продавцы); записи с внушениями, усиливающими личное обаяние и магнетизм. Лучше всего продаются записи с внушениями, касающимися достижения сексуальной гармонии и помогающие избавляться от лишнего веса. («Я абсолютно безразличен к шоколаду, меня не может соблазнить картошка, мне не хочется даже самых аппетитных пончиков».) Есть записи с внушениями, которые помогают улучшать здоровье и даже зарабатывать больше денег. Самое замечательное во всем этом то, что, согласно многочисленным письмам покупателей этих записей, они на самом деле помогают: люди начинают зарабатывать больше денег после курса гипнопедии, многие страдающие ожирением дамы сбрасывают вес, а супружеские пары, находившиеся на грани развода, достигают сексуальной гармонии и счастливо живут вместе.
В этом контексте очень поучительной представляется статья Теодора Барбера «Сон и гипноз», напечатанная в октябрьском номере «Журнала клинического и экспериментального гипноза». Мистер Барбер отмечает, что есть большая разница между поверхностным и глубоким сном. Во время глубокого сна на электроэнцефалограмме отсутствуют альфа-волны; во время поверхностного сна альфа-волны составляют значительную часть электрической активности головного мозга. В этом отношении поверхностный сон ближе к состоянию бодрствования или к состоянию гипноза (в обоих случаях присутствуют альфа-волны), чем к состоянию глубокого сна. Громкий звук пробуждает человека, находящегося в состоянии глубокого сна. Менее энергичные раздражители не разбудят спящего, но вызовут появление на его электроэнцефалограмме альфа-волн. На какое-то время глубокий сон уступит место сну поверхностному.
В состоянии глубокого сна человек не поддается внушению. Однако испытуемые, находящиеся в состоянии поверхностного сна, реагируют на внушение, как установил Барбер, так же, как люди, находящиеся в состоянии гипнотического транса.
Такие эксперименты многие исследователи гипноза проводили и в прошлом. В своем классическом труде «История, практика и теория гипноза», впервые опубликованном в 1903 году, Милн Брамуэлл пишет, что «многие авторитеты утверждают, будто им удавалось превращать естественный сон в сон гипнотический. По мнению Уэттерстранда, часто бывает очень легко войти в раппорт со спящими людьми, особенно с детьми… Уэттерстранд считает, что такой метод введения в гипноз имеет большую ценность, и утверждает, что неоднократно с успехом его использовал». Брамуэлл цитирует также мнения многих других именитых гипнотизеров (включая столь известных, как Бернгейм, Молл и Форель), согласных с мнением Уэттерстранда. Правда, сегодня ученые не говорят о «превращении естественного сна в гипнотический». Единственное, что на данный момент готовы сказать, так это то, что поверхностный сон (в противоположность глубокому сну, который характеризуется отсутствием альфа-волн) является состоянием, в котором многие испытуемые поддаются внушению так же легко, как если бы они находились в состоянии гипноза. Например, если человеку, находящемуся в состоянии поверхностного сна, сказать, что он скоро проснется, испытывая сильную жажду, то многие из них на самом деле скоро просыпались с пересохшим горлом и сразу тянулись к воде. В состоянии поверхностного сна кора головного мозга слишком неактивна для того, чтобы непосредственно мыслить; но она тем не менее готова реагировать на внушения и передавать команды вегетативной нервной системе.
Известный шведский исследователь и врач Уэттерстранд добился впечатляющих успехов в лечении спящих детей. В наши дни его методам следуют некоторые педиатры, которые советуют молодым матерям делать полезные внушения детям, когда те находятся в состоянии поверхностного сна. При таком методе гипнопедии детей можно излечить от ночного недержания мочи, привычки грызть ногти, их можно психологически подготовить к предстоящей хирургической операции или придать им уверенность в своих силах, если в жизни ребенка складывается неблагоприятная ситуация. Я сам видел замечательные результаты, достигнутые у маленьких детей путем такого внушения во сне. Вероятно, подобного же эффекта можно добиться и у взрослых.
Для настоящих и будущих диктаторов мораль сей басни очевидна. В соответствующих условиях гипнопедия действительно работает – работает приблизительно так же хорошо, как и гипноз. То, что можно сделать с человеком в состоянии гипнотического транса, реально сделать и с человеком, находящимся в состоянии поверхностного сна. Словесное внушение может проникнуть сквозь дремлющую кору в средний мозг, ствол мозга и в вегетативную нервную систему. Если внушения умело сформулированы и достаточно часто повторяются, то они способны как улучшить, так и ухудшить телесное состояние организма. Во сне человеку реально внушить новые образцы поведения или модифицировать старые; человеку можно отдавать необходимые распоряжения, внушать определенные лозунги, штампы и триггерные слова, глубоко внедряя их в память. Дети лучше поддаются гипнопедии, чем взрослые, и будущие диктаторы смогут извлечь большую пользу из данного факта. Дети ясельного и детсадовского возраста будут подвергаться нужному обучению во время послеобеденного сна. Для старших детей, в особенности для детей членов партии – то есть для мальчиков и девочек, предназначенных быть лидерами, администраторами и учителями, – откроют школы-интернаты, где превосходное дневное образование будет дополнено ночным обучением во сне. В работе со взрослыми особое внимание уделят больным. Павлов уже много лет назад продемонстрировал, что даже психологически устойчивые и выносливые собаки становятся полностью внушаемыми после операций или на фоне тяжелой болезни. Наш диктатор в первую очередь позаботится о том, чтобы все больничные отделения были оснащены современной звуковоспроизводящей аппаратурой. Аппендэктомия, роды, воспаление легких или гепатит – все это станет поводом для проведения интенсивного курса преданности и истинной веры; подкреплением убежденности в правоте принципов местной государственной идеологии. Еще одну подневольную аудиторию можно найти в тюрьмах, трудовых лагерях, воинских казармах, на кораблях, в поездах и самолетах (во время ночных полетов). Кроме того, этот метод реально применять на фоне изматывающего пребывания в залах ожидания вокзалов, аэропортов и автостанций. Даже если эффективность таких внушений будет составлять какие-нибудь десять процентов, то и этот результат впечатляет и вполне устроит любого диктатора.
От повышенной внушаемости, обусловленной поверхностным сном и гипнозом, перейдем к внушаемости бодрствующих людей или, во всяком случае, тех, кто воображает, будто бодрствует. (На самом деле, как утверждают буддисты, большинство из нас бредет по жизни в полусне, как сомнамбулы, подчиняясь чужим внушениям. Просветление – это полное бодрствование. Имя «Будда» переводится как «пробудившийся».)
С точки зрения генетики каждый человек уникален и во многих отношениях отличается от других человеческих существ. Диапазон индивидуальных отклонений от статистической нормы удивительно велик. Давайте вспомним, что статистическая норма полезна лишь в расчетах страховых компаний, а не в реальной жизни. В реальной жизни нет такого существа, как среднестатистический человек. Есть лишь конкретные мужчины, женщины и дети, каждый из которых обладает своими индивидуальными, врожденными особенностями тела и ума и пытается (или его к этому вынуждают) втиснуть свое биологическое разнообразие в более или менее тесный культурный шаблон.
Внушаемость – это качество, значительно варьирующееся от индивида к индивиду. Внешние факторы определенно играют свою роль, делая одного человека более восприимчивым к внушению, чем другого; однако с не меньшей определенностью существуют и конституциональные различия внушаемости разных индивидов. Непреодолимая устойчивость к внушению встречается крайне редко. И это очень хорошо, ибо если бы все люди были абсолютно невосприимчивы к внушению, то общественная жизнь стала бы попросту невозможной. Общества могут достаточно эффективно функционировать только благодаря тому, что – в той или иной степени – люди в своем большинстве хорошо поддаются внушению. Крайняя степень внушаемости, по-видимому, встречается так же редко, как и крайняя степень ее отсутствия. И это тоже очень хорошо, ибо если бы все люди отличались высшей степенью внушаемости, то для большинства электората свободный выбор и рациональное волеизъявления стали бы практически невозможными, и демократические институты не только не имели бы шанса сохраниться, они попросту не смогли бы даже возникнуть.
Несколько лет назад в Центральном госпитале штата Массачусетс был проведен впечатляющий эксперимент по изучению обезболивающего действия плацебо. (Плацебо – нечто такое, что пациент считает активно действующим лекарством, но на самом деле являющееся абсолютно индифферентным веществом.) В эксперименте участвовали сто шестьдесят два человека, только что перенесшие хирургические операции и страдавшие от сильной боли. Когда пациент просил вколоть обезболивающее, ему делали инъекцию либо настоящего обезболивающего, либо дистиллированной воды. Всем пациентам попеременно ставили уколы либо морфия, либо плацебо. Около тридцати процентов больных не получали никакого облегчения от инъекций плацебо. Однако, с другой стороны, пятнадцать процентов пациентов испытывали реальное облегчение после инъекции дистиллированной воды. В остальных пятидесяти пяти процентах случаев люди могли испытывать облегчение от инъекции плацебо, но отнюдь не всегда, а от случая к случаю.
Чем именно отличались друг от друга внушаемые пациенты, реагировавшие на плацебо, и не внушаемые, на плацебо не реагировавшие? Тщательное исследование этого вопроса показало, что ни возраст, ни пол не были значимыми факторами. Мужчины реагировали на плацебо так же часто, как женщины, а молодые люди – так же, как пожилые. Измеренный стандартными методами уровень интеллекта тоже не играл в реакции на пустышку никакой роли. Средний IQ в обеих группах оказался приблизительно одинаковым. Группы различались между собой характерами, тем, как они воспринимали себя и окружающих. Реагировавшие на плацебо люди оказались более склонными к сотрудничеству и менее склонными к критике и подозрительности. Они никогда не причиняли хлопот медсестрам, а уход, полученный в госпитале, считали просто «чудесным». Однако несмотря на то, что эти пациенты были настроены более дружелюбно по отношению к другим, их отношение к самим себе оказалось пронизано постоянной тревожностью. В условиях стресса эта тревожность проявлялась разнообразными психосоматическими симптомами – болью в желудке, поносом, головной болью. Несмотря на тревожность (а возможно, и благодаря ей) большинство реагировавших на плацебо людей охотнее выказывали эмоции и отличались большей разговорчивостью, нежели пациенты, не выказавшие реакции на плацебо. Первые оказались в целом намного более религиозны и проявляли значительный интерес к церковным делам и на подсознательном уровне острее реагировали на неприятные ощущения в животе и в малом тазу.
Интересно сравнить эти показатели реагирования на плацебо с оценками, сделанными – в своей области – специалистами по гипнозу. Приблизительно одна пятая всего населения, говорят нам эти специалисты, очень легко поддается гипнозу. Еще одна пятая не поддается ему вообще. Иногда таких людей можно загипнотизировать, если они находятся под воздействием лекарств или вследствие сильного утомления пребывают в состоянии пониженной психологической устойчивости. Оставшихся три пятых загипнотизировать не так легко, как представителей первой группы, но легче, чем представителей второй. Один из производителей записей для обучения во сне говорил мне, что приблизительно двадцать процентов покупателей его продукции были в полном восторге и уже через весьма короткое время сообщали о потрясающих результатах. На противоположном конце спектра находится меньшинство в восемь процентов, которые регулярно требуют вернуть им потраченные на запись деньги. Между этими двумя крайностями находятся люди, не получающие быстрых результатов, но тем не менее достаточно внушаемые для того, чтобы в конце концов ощутить эффект. Если такие люди регулярно слушают во сне какие-то внушения, то они на самом деле получают то, чего хотят, – становятся более уверенными в себе, достигают сексуальной гармонии, сбрасывают лишний вес или начинают больше зарабатывать.
Идеи демократии и свободы входят в противоречие с грубым фактом существования человеческой внушаемости. Одну пятую всего электората можно загипнотизировать в мгновение ока, одну седьмую можно избавить от боли инъекцией дистиллированной воды, четверть населения с готовностью откликается на обучение во сне. К этому более чем послушному меньшинству следует добавить более инертное большинство, менее экстремальную внушаемость которого может использовать в своих интересах любой, кто хорошо знает свое дело и одновременно готов потратить время и силы.
Совместима ли индивидуальная свобода с высокой степенью индивидуальной внушаемости? Смогут ли уцелеть демократические институты в условиях подрывной деятельности, которую ведут изнутри демократии квалифицированные манипуляторы сознанием, поднаторевшие в науке и искусстве эксплуатации внушаемости как индивида, так и толпы? В какой мере можно с помощью образования и просвещения нейтрализовать врожденную склонность к избыточной внушаемости, которая может навредить благу индивида и всего демократического общества? Насколько мы в состоянии законодательно ограничить необузданную эксплуатацию человеческой внушаемости бизнесменами и церковниками, а также политиками – как находящимися у власти, так и ее домогающимися? На первые два вопроса – прямо или косвенно – ответы были даны в предыдущих главах. В следующих, последних, главах я рассмотрю проблемы профилактики и лечения.
Просвещение ради свободы должно начинаться с публичного установления фактов и провозглашения ценностей, а затем продолжиться разработкой методов реализации ценностей и борьбы с теми, кто – по каким бы то ни было причинам – предпочитает игнорировать факты или отрицать ценности.
В одной из первых глав я коснулся такой социальной этики, в рамках которой зло, возникающее в результате чрезмерной организации и перенаселения, оправдывают и, по видимости, выдают за добро. Согласуется ли такая система ценностей с тем, что мы знаем о телесных и характерологических свойствах человека? Социальная этика предполагает, что для формирования человеческого поведения в первую очередь важно воспитание, а человеческая натура – психофизическая организация личности, с которой человек рождается, – является здесь пренебрежимо малым по значимости фактором. Но верно ли это? Верно ли то, что человеческое существо есть не что иное, как продукт своего социального окружения? Если же это неверно, то какие оправдания могут быть у постулата о том, что индивид менее важен, нежели группа, членом которой он является?
Все полученные до сих пор данные ведут к заключению о том, что в жизни индивидов и обществ наследственность играет не менее важную роль, чем культура. Каждый индивид биологически уникален и не похож на других индивидов. Следовательно, свобода – это великое благо, терпимость – великая добродетель, а чрезмерная регламентация – большое несчастье. Руководствуясь практическими и теоретическими соображениями, диктаторы, организаторы и некоторые ученые всеми силами стремятся свести ошеломляющее разнообразие человеческой природы к определенного рода управляемому единообразию. Во время первого припадка своей бихевиористской лихорадки Дж. Уотсон прямо заявил, что не смог обнаружить «объективных данных ни в пользу наследственной природы паттернов человеческого поведения, ни в пользу того, что особые дарования (музыкальные, художественные и пр.) передаются в семьях из поколения в поколение». Даже сегодня мы видим, что выдающийся психолог, гарвардский профессор Б. Скиннер настаивает на том, что «по мере того как научные объяснения становятся все более и более обоснованными, вклад собственно личности в поведение представляется стремящимся к нулю. Хваленые творческие способности человека, его достижения в искусстве, науке и морали, его способность делать осознанный выбор и право нести ответственность за сделанный выбор – ничто из этого уже не выглядит выдающимся на новом научном автопортрете человека». Другими словами, пьесы Шекспира писал не Шекспир и даже не Бэкон или граф Оксфордский, а елизаветинская Англия.
Более шестидесяти лет назад Уильям Джеймс написал эссе «Великие люди и их окружение», в котором выступил в защиту выдающихся личностей от нападок Герберта Спенсера. Спенсер объявил, что Наука (очень удобная персонификация мнений, сообразно дате, неких профессоров X, Y и Z) полностью устранила Великого человека. «Великий человек, – писал он, – должен быть отнесен к ряду всех других общественных явлений, которые его породили как продукта и наследника его предшественников». Великий человек может быть (или казаться) «непосредственным инициатором изменений… Но если мы хотим реально объяснить эти изменения, то нам следует найти комплекс условий, из которых возникли как великий человек, так и якобы порожденные им изменения». Это великолепный образец пустой глубокомысленности, к которой невозможно приложить никакой практический смысл. Наш философ говорит, что прежде чем что-либо понять, мы должны знать все. Кто бы в этом сомневался? Однако на деле мы никогда не будем знать всего. Следовательно, мы должны удовлетвориться частичным пониманием и приближенным знанием причин – включая и феномен влияния великого человека. «Если и можно утверждать что-то наверняка в отношении человеческой природы, – пишет Уильям Джеймс, – так это то, что окружение великого человека не создает его до тех пор, пока он сам его не переделает. Великого человека создают физиологические силы, которые имеют такое же отношение к социальным, политическим, географическим и в большой степени антропологическим условиям, какое имеет кратер Везувия к пламени газовой лампы, при свете которой я пишу эти строки. Возможно ли, чтобы господин Спенсер действительно считал, что социологическое давление таким образом подействовало на Стратфорд-на-Эйвоне 26 апреля 1564 года, что там родился У. Шекспир со всеми своими духовными и ментальными особенностями и дарованиями? Не хочет ли господин Спенсер сказать, что если бы вышеупомянутый У. Шекспир умер в младенчестве от холеры, то другая мать в Стратфорде-на-Эйвоне породила дубликат великого драматурга для того, чтобы восстановить социальное равновесие?»
Профессор Скиннер – специалист по экспериментальной психологии, его монография «Наука и человеческое поведение» основана на солидных фактах. Но, к сожалению, его факты относятся к такой узкой области, что, когда Скиннер отваживается использовать свои результаты для обобщения, его выводы становятся столь же нереалистичными, как выводы какого-нибудь викторианского теоретика. И это неизбежно, ибо профессор Скиннер проявляет к тому, что Джеймс называет «физиологическими силами», практически такое же равнодушие, что и Герберт Спенсер. Скиннер отбрасывает прочь определяющие человеческое поведение генетические факторы уже на второй странице своего труда. В его книге отсутствуют всякие ссылки на данные конституциональной медицины, нет даже намека на конституциональную психологию, в понятиях которой (и только в них, насколько я могу судить) возможно написать полную и реалистичную биографию индивида – в связи с важнейшими фактами его бытия – телесными, характерологическими, интеллектуальными, с его непосредственным окружением в последовательные моменты жизни, с его эпохой, местом рождения и господствовавшей в его окружении культурой. Наука о человеческом поведении напоминает науку о движении, взятую в ее абстрактной ипостаси, – эта абстрактная наука, при всей ее необходимости, сама по себе абсолютно неадекватна фактам. Посмотрим на полет стрекозы, полет ракеты и на разбивающуюся о скалу волну. Все три примера иллюстрируют один и тот же фундаментальный физический закон движения; но иллюстрируют по-разному, и эта разница так же важна, как и тождество. Само по себе изучение движения может не сказать нам ничего о предмете, который движется в любое данное мгновение. Точно так же изучение поведения как такового ничего не говорит нам об индивидуальном взаимодействии сознания и тела, которое и определяет поведение в каждый данный момент времени. Но для нас, людей, представляющих собой совокупность сознания и тела, понимание конкретных проявлений этого взаимодействия представляется чрезвычайно важным. Мало того, мы из собственных наблюдений и на собственном опыте знаем, что люди, обладающие разными психофизическими качествами, могут по-разному влиять (и влияют) на свое социальное окружение. В этом последнем пункте Бертран Рассел полностью согласен с Уильямом Джеймсом – как, впрочем, и все, добавлю я, за исключением поборников наукообразия Спенсера и бихевиористов. По мнению Рассела, исторические изменения могут иметь причины троякого рода – экономическая ситуация, политические теории и деятельность выдающихся личностей. «Я не верю, – говорит господин Рассел, – что можно игнорировать любую из этих причин или устранить ее, считая следствием действующих причин другого рода». Так, если бы Бисмарк и Ленин умерли во младенчестве, то мир был бы сейчас не таким, каким он стал, благодаря отчасти Бисмарку и Ленину. История пока не является наукой и выглядит наукообразной только благодаря фальсификациям и умолчаниям. В реальной жизни, которую проживают изо дня в день, индивида нельзя исключить из объяснения явлений этой жизни. Только в теории роль индивида в жизни может стремиться к нулю. На практике роль индивида очень важна. Когда в мире совершается какая-то работа, то кто конкретно ее делает? Чьи глаза и уши воспринимают информацию, кора чьего мозга думает, чья воля преодолевает препятствия? Определенно, не социальное окружение, ибо группа людей – это не организм, это всего лишь слепая, не обладающая сознанием организация. Все, что делается в обществе, делается отдельными, конкретными индивидами. Конечно, на этих индивидов сильно влияет окружающая их культура, табу и нравственные правила, информация и дезинформация, пришедшая из прошлого в виде устной традиции или писаной истории; но что бы индивид ни брал у общества (точнее, что бы он ни брал у других индивидов, объединенных в группы, или из записей, сделанных другими индивидами, живыми или умершими), это будет использовано им лично, уникальным, только ему присущим способом, посредством его особых чувств, биохимических особенностей его организма, его телесного здоровья, характера и темперамента – его, и ничьего больше. Никакие научные объяснения, какими бы обширными и глубокомысленными они ни были, не смогут устранить этот самоочевидный факт. Не будем также забывать, что нарисованный профессором Б. Скиннером научный портрет человека как продукта социального окружения не является единственным научным портретом. Есть и другой портрет, имеющий больше сходств с оригиналом. Присмотримся, например, к портрету, нарисованному профессором Роджером Уильямсом. То, что он описывает, является не абстракцией поведения, но описанием поведения конкретных организмов, организмов, обладающих индивидуальным сознанием, и это поведение является отчасти продуктом окружения, в котором они находятся, а отчасти – продуктом их собственной, личной наследственности. В своих книгах «Фронтир человечества» и «Свободные, но неравные» профессор Уильямс подробно рассуждает, опираясь на убедительные данные, о врожденных различиях между индивидами, о тех различиях, для существования которых доктор Уотсон не находит никаких оснований и важность которых, по мнению профессора Скиннера, стремится к нулю. Биологическая вариативность между животными возрастает по мере продвижения вверх по эволюционной лестнице. Эта биологическая вариативность наиболее велика у человека, и люди проявляют высочайшую степень биохимического, структурного и характерологического разнообразия, большую, нежели у любого другого известного нам биологического вида. Это непреложный, легко проверяемый наблюдением факт. Однако то, что я называю волей к порядку, стремлением навязать единообразие ошеломляющей множественности вещей и событий привело некоторых людей к забвению и игнорированию этого факта. Они принизили значение биологической уникальности индивида и сосредоточили свое внимание на более простых и, при современном состоянии знаний, более понятных внешних факторах, влияющих на человеческое поведение. «В результате этого ориентированного на окружающую среду мышления и направленности исследований, – пишет профессор Уильямс, – стала общепринятой доктрина об исключительном единообразии человеческих младенцев; этой доктрины в настоящее время придерживается большинство специалистов по социальной психологии, социологов, социальных антропологов и многих других, включая историков, экономистов, педагогов, юристов и общественных деятелей. Данная доктрина стала определять и направлять мышление многих из тех, кто в настоящее время формирует образовательную и государственную политику; она безоговорочно признается и теми, кто не обладает в достаточной мере самостоятельным критическим мышлением».
Этическая система, основанная на реалистичной оценке данных опыта, скорее всего принесет больше добра, чем вреда. Но многие этические системы были основаны на оценке чувственного опыта, на рассмотрении природы вещей, но оказались тем не менее абсолютно нереалистичными и принесли больше вреда, чем пользы. Так, вплоть до самого недавнего времени все люди верили, что плохую погоду, болезни животных и половое бессилие могут накликать злые колдуны. Излавливать и убивать колдунов считалось долгом, и этот долг, более того, был благословлен свыше в библейском Пятикнижии: «Ворожеи не оставляй в живых». Этическая и юридическая системы, основанные на этом ошибочном взгляде на природу вещей, стали причиной (в течение тех веков, когда ее вполне серьезно воспринимали находящиеся у власти люди) ужасных злодеяний. Синтез слежки, линчевания и юридически обоснованных убийств, ставших благодаря неверному взгляду на ворожбу логичными и необходимыми, оставался непревзойденным до наших дней, когда коммунистическая этика, основанная на ошибочных взглядах на происхождение, благословила и оправдала еще большие злодеяния. Принятие на вооружение социальной этики, основанной на том ошибочном взгляде, что наш биологический вид является полностью социальным, что дети рождаются абсолютно одинаковыми и что взрослые индивиды являются продуктами воспитания в условиях коллективного окружения, может привести к не менее катастрофическим последствиям. Если бы эти взгляды были верными, если бы человеческие существа являлись представителями действительно социального биологического вида и если бы их индивидуальные различия были по-настоящему пустяковыми и поддающимися ликвидации посредством соответствующего воспитания, то, очевидно, не существовало бы никакой необходимости в свободе и государство совершенно обоснованно преследовало бы еретиков, требующих свободы. Для индивидуального термита служение термитнику есть совершенная свобода. Но люди не вполне социальны; они всего лишь в меру общительны. Сообщества людей не являются организмами, как ульи или муравейники; сообщества людей – это организации, созданные
Такое просвещение – как я уже говорил – должно заключаться прежде всего в обнародовании фактов и провозглашении ценностей – фактов о разнообразии индивидов, их генетической уникальности и ценности свободы, терпимости и взаимопомощи, которые являются этическими следствиями фактов. К сожалению, только осознания истины и здоровых принципов недостаточно. Бесстрастную правду может затмить вопиющая ложь. Умелое разжигание страстей часто оказывается более действенным, нежели самые здравые рассуждения. Эффекты лживой и злобной пропаганды можно нейтрализовать только длительным и терпеливым обучением искусству анализа ее методов и умению видеть сквозь ее изощренные дымовые завесы. Возникновение языка сделало возможным прогресс человечества от животного состояния до цивилизации. Но тот же язык породил непрекращающееся безумие и систематизированную, поистине дьявольски изощренную безнравственность, которая не менее характерна для человеческого поведения, чем систематическая предусмотрительность и ангельская доброжелательность. Язык позволяет его носителям обращать внимание на вещи, людей и события даже в тех случаях, когда вещи и люди отсутствуют, а события не происходят. Язык придает ясности нашей памяти и, переводя данные опыта в символы, превращает непосредственное влечение или отвращение, ненависть или любовь в зафиксированные принципы, руководящие чувствами и поведением. Каким-то образом ретикулярная формация нашего мозга выбирает из великого множества поступающих в него стимулов те, которые представляют для нас практическую важность. При этом мы не осознаем, по каким критериям происходит этот отбор. Из подсознательно отобранных стимулов, оформившихся в чувственные переживания, мы более или менее осознанно выбираем и абстрагируем еще меньшее их число и обозначаем словами из нашего словаря, а затем классифицируем внутри системы, являющейся одновременно метафизической, научной и этической, составленной из других слов, почерпнутых на еще более высоком уровне абстракции. В тех случаях, когда отбор и абстрагирование продиктованы не слишком ошибочной с точки зрения природы вещей системой, в которой вербальные ярлыки выбраны с умом, а их символическая природа отчетливо понята и осознана, наше поведение в ответ на стимулы чаще всего оказывается адекватным, реалистичным и приемлемым. Однако под влиянием плохо подобранных слов, использованных без понимания их чисто символической природы, которые были выбраны и абстрагированы в рамках системы ошибочных идей, мы склонны к враждебному, глупому поведению, к которому абсолютно неспособны тупые животные (именно в силу своей тупости и неспособности к членораздельной речи).
В своей иррациональной пропаганде враги свободы последовательно извращают языковые ресурсы, чтобы с помощью лести и страха заставить своих жертв думать, чувствовать и действовать так, как необходимо манипуляторам. Просвещение ради свободы (а также любви и разума, которые являются и условием и следствием свободы) должно быть одновременно обучением правильному употреблению языка. В течение последних двух или трех поколений философы потратили массу усилий на анализ символов и содержание смыслов. Каким образом слова и предложения, которыми мы говорим, соотносятся с вещами, людьми и событиями, с которыми мы имеем дело в повседневной жизни? Обсуждение этих проблем отнимет много времени и слишком далеко нас заведет. Достаточно сказать, что в настоящее время широко доступны все интеллектуальные материалы для качественного обучения всем уровням правильного использования языка на всех этапах такого обучения – от детского сада до высшего учебного заведения. Данное обучение предусматривает совершенное овладение искусством различения подходящих и неподходящих символов и может быть введено немедленно. На самом деле оно могло быть введено в любой момент в течение последних сорока лет. Тем не менее детей до сих пор нигде систематически не учат отличать друг от друга правдивые и лживые, осмысленные и бессодержательные высказывания. Почему? Дело в том, что их родители, даже в демократических странах, не хотят, чтобы дети получали такое обучение. В данном контексте очень поучительной представляется непродолжительная и печальная история Института анализа пропаганды. Институт был основан в 1937 году, когда стала очень громко, назойливо и эффективно звучать нацистская пропаганда. Основал его английский филантроп господин Файлин. Под его руководством был произведен тщательный анализ иррациональной пропаганды и подготовлено несколько учебно-методических пособий для учащихся средних школ и студентов университетов. Потом началась война – тотальная война на всех фронтах, как военных, так и пропагандистских, где шла битва за души и умы. На фоне вовлечения союзных государств в «психологическую войну» настаивать на необходимости анализа пропаганды было просто бестактно. В 1941 году институт Файлина закрыли. Однако еще до начала открытых военных действий нашлось много людей, которым была глубоко чужда и неприятна деятельность института. Некоторые педагоги, например, не одобряли преподавания анализа пропаганды на том основании, что оно сделает юных учеников и студентов слишком циничными. Не нравилась такая затея и военным властям, которые опасались, что новобранцы начнут анализировать приказы унтер-офицеров. Были еще священники и специалисты по рекламе. Священники выступали против анализа пропаганды, так как опасались, что такое образование подорвет веру и сократит число прихожан, а специалисты по рекламе возражали на том основании, что подобное просвещение подорвет верность потребителей выбранным брендам и снизит количество продаж.
Эти страхи и неприятие нельзя назвать необоснованными. Излишне критическое и въедливое отношение простого народа к тому, что говорят пастыри и начальники, может подорвать основы существующего миропорядка. В его нынешней форме социальный порядок во имя его устойчивого и длительного существования зависит от принятия – без особых рассуждений и неудобных вопросов – пропаганды, проводимой властью, и пропаганды вековых традиций. Проблема, однако, заключается в необходимости поиска пресловутой золотой середины. Индивиды должны быть достаточно внушаемыми для того, чтобы иметь возможность и хотеть поддерживать существующий порядок, но не настолько внушаемыми, чтобы пасть беспомощными жертвами заклинаний любого профессионального манипулятора сознанием. Точно так же люди должны быть достаточно образованными в области анализа пропаганды для того, чтобы не поверить в откровенный вздор, но и достаточно доверчивыми для того, чтобы не отвергать не всегда рациональные излияния поборников сохранения традиций. Вероятно, золотой середины между полной внушаемостью и тотальным скептицизмом никогда не удастся достичь с помощью одного только анализа пропаганды. Такой чисто негативный подход к проблеме необходимо дополнить чем-то более позитивным – провозглашением набора общепринятых ценностей, основанных на солидном фундаменте фактов. Это прежде всего ценность индивидуальной свободы, основанная на фактах человеческого многообразия и генетической уникальности; ценность сострадания и милосердия, основанная на давно знакомом факте, недавно заново открытом психиатрами, – независимо от ментального и физического разнообразия любовь необходима любому человеческому существу так же, как пища и кров; и наконец, это ценность интеллекта, без которой любовь бессильна, а свобода недостижима. Такой набор ценностей предоставит нам критерий, согласно которому появится возможность судить о пропаганде. Пропаганду, основанную на вздоре и безнравственности, можно будет отмести сразу. Иррациональную пропаганду, совместимую с любовью и свободой и не выступающую против интеллектуального анализа, можно принять – только временно и с осторожностью.
Нас можно научить быть свободными, причем научить гораздо лучше, чем мы обучены сейчас. Однако свобода, как я попытался показать, находится под угрозой сразу с нескольких направлений, и эти угрозы принимают разнообразные формы – демографические, социальные, политические, психологические. Наша болезнь вызвана многими усиливающими друг друга причинами, и ее не удастся вылечить без применения усиливающих друг друга лекарств. Пытаясь разрешить сложную человеческую ситуацию, мы будем вынуждены учитывать немало важных факторов, а не какой-либо один из них. Здесь стоит принять во внимание, без преувеличения, практически все, но и этого, скорее всего, окажется недостаточно. Свобода под угрозой, и научиться быть свободными стало неотложной необходимостью. Но то же самое можно сказать и о других составляющих жизни – например о социальной организации, контроле рождаемости, адекватном законодательстве. Начнем с последнего пункта.
Со времен Великой хартии вольностей и даже еще раньше создатели английского права были озабочены защитой физической свободы и неприкосновенности индивида. Человек, которого держат в тюрьме на сомнительных основаниях, имеет право, согласно законодательному акту от 1679 года, подать апелляцию в вышестоящий суд по постановлению
Нет, повторю я снова, никогда не будет такого акта, как
Такое превентивное законодательство может принести некоторую пользу; но если мощные безличные силы, ныне угрожающие свободе, продолжат набирать ход, то это законодательство недолго будет полезным. Самые лучшие конституции и превентивные законы окажутся бессильными против непрерывно нарастающего давления перенаселения и чрезмерной организации в сумме с техническим прогрессом. Конституции не отменят, а хорошие законы не аннулируют, и они будут по-прежнему красоваться в кодексах, но эти либеральные формы станут лишь маскировать и украшать абсолютно антилиберальную сущность общества. Если учесть неконтролируемый рост населения и торжество чрезмерной организации, то можно ожидать, что уже мои современники увидят, как обратятся вспять в демократических странах те процессы, которые превратили Англию в демократическую державу при сохранении внешних атрибутов монархии. Под беспощадным натиском ускоряющегося перенаселения и усиливающейся организации и посредством все более совершенных и эффективных методов манипулирования сознанием демократии изменят свою природу; старомодные формы – выборы, парламенты, верховные суды – останутся. Но то, что составит суть общества, будет представлять собой новый вид ненасильственного тоталитаризма. Все традиционные названия, все священные лозунги останутся теми же, какими они были в старое доброе время. Демократия и свобода будут излюбленными темами радиопередач и редакционных статей – но только демократия и свобода в духе Пиквикского клуба. Под прикрытием этой бутафорской завесы правящая олигархия и ее верная, тщательно подготовленная элита, состоящая из солдат, полицейских, продавцов мыслей и манипуляторов общественным сознанием, будут спокойно и хладнокровно править бал так, как им заблагорассудится.
Как сможем мы контролировать громадные безличные силы, которые ныне угрожают нашей свободе, завоеванной очень высокой ценой? На словах и в общих понятиях ответ на этот вопрос дать достаточно просто. Возьмем проблему перенаселения. Быстро растущая численность людей все больше истощает природные ресурсы. Что делать? Очевидно, мы должны как можно скорее снизить рождаемость до такого уровня, чтобы она не превышала смертность. В то же время нужно как можно скорее увеличить производство продовольствия; мы должны разработать и внедрить в мировую практику политику сохранения почв и лесов, должны создавать практичные заменители современного топлива, предпочтительно менее опасные и не столь быстро истощающиеся, как, например, уран. Бережно расходуя сокращающиеся запасы легкодоступных минеральных ископаемых, необходимо одновременно разработать новые и не слишком дорогостоящие методы извлечения этих минералов из все более и более бедных руд. Самая бедная из руд – морская вода. Излишне говорить, что все это намного легче сказать, чем сделать. Нужно сократить ежегодный прирост населения. Но как? Есть только два способа – голод, эпидемии и война, с одной стороны, и ограничение рождаемости, с другой. Большинство из нас выберет ограничение рождаемости и немедленно столкнется с ситуацией, которая представляет собой запутанный клубок проблем, – физиологических, фармакологических, социологических, психологических и даже богословских. Противозачаточные «пилюли» пока несовершенны. Если они будут усовершенствованы, как раздать их сотням миллионов потенциальных матерей (или, если появятся таблетки, действующие на мужчин, потенциальным отцам), которым придется принимать их, когда сокращение численности человечества станет необходимостью? Учитывая, однако, существующие общественные обычаи и силу культурной и психологической инерции, как сможем мы убедить тех, кто будет должен принимать таблетки, но не захочет этого делать, изменить отношение к проблеме? И как быть с возражениями со стороны католической церкви, которая выступает против любого контроля рождаемости, за исключением метода подсчета фазы месячного цикла. Однако этот метод, между прочим, доказал свою почти полную неэффективность как раз в тех промышленно не развитых обществах, где ограничение рождаемости является неотложной проблемой. Вопросы о гипотетической совершенной «пилюле» следует задать, кроме того – и с такой же малой надеждой на вразумительный ответ – и по поводу уже существующих химических и механических противозачаточных средств.
Если мы перейдем от проблем ограничения рождаемости к проблеме увеличения производства продовольствия и сохранения природных ресурсов, то столкнемся, возможно, не с такими огромными, но все же большими трудностями. Это прежде всего вопрос образования. Как скоро можно будет обучить бесчисленных крестьян и фермеров, которые в настоящее время выращивают и производят большую часть запасов продовольствия, так, чтобы они усовершенствовали методы своего труда? Но когда и если они получат достаточное образование, то где найдут капитал для приобретения машин, горюче-смазочных материалов, электроэнергии, удобрений, улучшенных сортов сельскохозяйственных растений и пород домашних животных, без которых самое передовое сельскохозяйственное образование окажется бесполезным? Кроме того, кто будет обучать род человеческий теории и практике сохранения ресурсов? Каким образом оберегать землю от хищнического возделывания нищими крестьянами в странах с быстро растущим населением и потребностью в продовольствии? Если же ее все же каким-то способом удастся оградить, то кто поддержит крестьян в тот период, когда истощенная земля будет медленно восстанавливать свое плодородие? Или представьте себе отсталое общество, которое задумает провести у себя индустриализацию. Если они добьются успеха, то кто остановит их от отчаянных попыток удержаться на плаву, для чего они начнут хищнически и бездумно расходовать невосполнимые природные ресурсы, как это делали и делают до сих пор те, кто вырвался вперед в этой сумасшедшей гонке? Когда же настанет время окончательного расчета, где в самых бедных странах найдутся научные кадры и огромные капиталы, которые потребуются для извлечения незаменимых полезных ископаемых из очень бедных руд так, чтобы сделать это извлечение технически возможным и экономически оправданным? Не исключено, что со временем будут найдены ответы на все эти вопросы. Но сколько конкретно времени потребуется? В любой гонке между численностью населения и природными ресурсами время работает против нас. К концу нынешнего столетия, если мы приложим максимум усилий, нам, возможно, удастся произвести в два раза больше продовольствия, чем мы производим сейчас. Но за это время население Земли тоже увеличится почти вдвое, и несколько миллиардов человек будут жить в отчасти индустриализированных странах и потреблять в десять раз больше энергии, воды, древесины и невосполнимых минеральных ископаемых, чем сейчас потребляют их родители. Другими словами, положение с продовольствием окажется столь же скверным, как сейчас, а положение с сырьем ухудшится еще больше.
Разобраться с чрезмерной организацией едва ли легче, чем решить проблемы сохранения природных ресурсов и растущей численности населения. На словах и в теории ответ предельно прост. Так, справедлива политическая аксиома о том, что власть следует за собственностью. Но свершившимся историческим фактом является то, что средства производства стали монопольной собственностью большого бизнеса и государства. Следовательно, если вы верите в демократию, то сделайте все, что в ваших силах, чтобы как можно шире распределить собственность среди людей.
Или возьмем право голоса. В принципе, это большая привилегия. На практике, как показывает нам совсем недавняя история, право голоса отнюдь не является гарантией свободы. Следовательно, если вы хотите избежать диктатуры по результатам референдума, то разбейте огромные, напоминающие машины, коллективы современного общества на самоуправляющиеся, свободно сотрудничающие группы, способные функционировать вне бюрократических систем большого бизнеса и государства.
Перенаселение и чрезмерная организация породили мегаполисы, в которых полноценная человеческая жизнь и межличностные отношения стали практически невозможными. Следовательно, если вы хотите избежать духовного обнищания индивидов и всего общества, покидайте мегаполисы и возродите малую деревенскую общину или попытайтесь гуманизировать мегаполис, создав внутри сети его механических организаций городской эквивалент мелких деревенских общин, в которых индивиды могут встречаться и сотрудничать как полноценные личности, а не как исполнители определенных функций.
Все это совершенно очевидно сегодня, как, на самом деле, было очевидно и пятьдесят лет назад. От Хилэра Беллока[674] до Мортимера Адлера[675], от первых апостолов кооперативных кредитных союзов до земельных реформаторов современной Италии и Японии люди из лучших побуждений выступали за децентрализацию экономической власти и широкую дистрибуцию собственности. Сколько изобретательных схем было предложено для распределения продукции и для возрождения малой «деревенской промышленности». Кроме того, были же тщательно разработанные Дюбрейем планы предоставления определенной автономии и права инициативы разным отделам больших промышленных предприятий и организаций. Тут же можно вспомнить синдикалистов с их схемами создания общества без государства, организованного в виде федерации производственных групп под общим руководством профсоюзов. В Америке Артур Морган и Бейкер Браунелл выдвинули теорию и описали практику жизни в коммуне на уровне деревень и мелких городков.
Профессор Скиннер из Гарвардского университета высказал психологический взгляд на проблему в книге «Уолден Второй», в утопическом романе о самостоятельной и автономной общине, которая так хорошо и по-научному организована, что никто не испытывает искушения вести асоциальную жизнь и каждый без принуждения и нежелательной пропаганды делает то, что должен. В общине все счастливы и проявляют склонность к позитивному творчеству. Во Франции, во время и после Второй мировой войны, Марсель Барбю и его последователи организовали несколько самоуправляющихся, лишенных иерархии производственных общин, которые, кроме того, были пронизаны духом взаимопомощи и возвышенного, поистине человеческого бытия. И, между прочим, проведенный в Лондоне Пекхэмский эксперимент показал, что, объединив службу здравоохранения с немедицинскими интересами людей, можно создать настоящую общину даже в условиях мегаполиса.
Мы, таким образом, видим, что болезнь чрезмерной организации распознали уже давно, что для ее лечения были предложены самые разнообразные средства, а симптоматическое лечение проводили неоднократно, в разных местах и часто с ощутимым успехом. И тем не менее, несмотря на проповеди и наглядные практические результаты, болезнь прогрессирует, а состояние больного неуклонно ухудшается. Мы все знаем, что небезопасно допускать концентрацию власти в руках правящей олигархии, но власть продолжает и дальше концентрироваться в руках все меньшего числа людей. Мы знаем, что многие в огромных современных городах влачат анонимную, отчужденную и, можно сказать, не вполне человеческую жизнь; тем не менее мегаполисы только расширяются, а жизнь в них совершенно не меняется. Мы знаем, что в огромных, сложно устроенных обществах демократия бессмысленна, если она не распределяется по автономным, малочисленным группам населения; тем не менее все в большей степени дела народов решаются бюрократами государства и большого бизнеса. Сейчас уже очевидно, что в настоящее время решить проблему чрезмерной организации почти так же трудно, как и проблему перенаселения. В обоих случаях мы знаем, что нужно делать, но в обоих же случаях мы не в состоянии поступать согласно нашим знаниям.
Здесь мы сталкиваемся с очень тревожным вопросом: действительно ли мы хотим поступать согласно нашим знаниям? Действительно ли большинство населения думает, что стоит потрудиться ради того, чтобы остановить и, если возможно, повернуть вспять наше движение к тоталитарному контролю? В Соединенных Штатах, а Америка – это пророческий образ того, чем станет остальной индустриально развитый мир через несколько лет, – согласно опросам общественного мнения, большинство молодых людей, завтрашних избирателей, не верят в демократические институты, не возражают против цензуры непопулярных идей, не считают, что народ может управлять собой сам, и будут совершенно довольны, если смогут и дальше жить так, как приучил их промышленный бум и если ими продолжит управлять тщательно отобранная олигархия. То, что столь многие сытые молодые телезрители в самой мощной демократии мира так безразличны к идее самоуправления, так не заинтересованы в свободе мысли и в праве на несогласие, не может не расстраивать, но не может и удивлять. «Свободен как птица», – говорим мы, завидуя крылатому созданию из-за его способности к неограниченному движению во всех трех измерениях. Но, увы, мы забыли о дронтах. Любая птица, научившаяся добывать себе пропитание из земли, не прибегая к помощи крыльев, очень скоро откажется от привилегии летать и навсегда привяжется к земле. Нечто подобное можно сказать и о людях. Если человек получает в изобилии хлеб трижды в день без всяких хлопот, то он почти всегда будет довольствоваться одним только хлебом – или только хлебом и зрелищами. «Кончится тем, – говорит Великий инквизитор в притче Достоевского, – что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: “Лучше поработите нас, но накормите нас”. Когда же Алеша Карамазов спрашивает брата, который рассказывает ему эту притчу, не иронизирует ли Великий инквизитор, Иван отвечает: «Нимало. Он именно ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли свободу и сделали так для того, чтобы сделать людей счастливыми». Да, именно сделать людей счастливыми. «Ибо теперь только, – настаивает Великий инквизитор, – стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей». Но отсутствие свободы еще более невыносимо, чем ее наличие. Когда еды становится мало, когда рабовладельцы закручивают гайки, приземленные дронты снова вспоминают о крыльях – но вновь отказываются от них, когда наступают лучшие времена, количество еды увеличивается, а хозяева становятся снисходительными и щедрыми. Молодые люди, которые сейчас так скверно думают о демократии, могут в один прекрасный момент стать борцами за свободу. Клич «Дайте мне телевизор и гамбургеры, но не лезьте ко мне с ответственностью за свободу» может в любой момент смениться лозунгом «Свобода или смерть!». Такая революция произойдет благодаря действию сил, перед которыми беспомощны даже самые могущественные правители; отчасти из-за их некомпетентности, отчасти же из-за неспособности эффективно использовать инструменты манипуляции сознанием, которыми наука и технологии снабжали, снабжают и будут снабжать и впредь будущих тиранов. Если учесть, как мало знали и как скудно были вооружены великие инквизиторы прошлого, то можно только удивляться тому, насколько эффективно они действовали. Однако их наследники, хорошо информированные, научно подкованные диктаторы будущего, несомненно, справятся намного лучше. Великий инквизитор упрекает Христа в том, что он призвал людей быть свободными, и говорит Ему, что «мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете». Но чуда, тайны и авторитета власти недостаточно для того, чтобы гарантировать выживание диктатуры. В придуманном мною «О дивном новом мире» диктаторы добавили к этому списку науку и таким образом укрепили свою власть, манипулируя организмами эмбрионов, рефлексами младенцев, умами детей и взрослых. Вместо того чтобы просто говорить о чудесах и символически намекать на тайны, они смогли с помощью специальных лекарств дать своим подданным возможность пережить таинства и чудеса – то есть превратить простую веру в экстатическое знание. Прежние диктатуры рассыпались в прах, потому что тираны никогда не могли снабдить своих подданных достаточным количеством хлеба, зрелищ, тайн и чудес. Те диктаторы не владели эффективными методами манипулирования индивидуальным и общественным сознанием. В прошлом свободолюбивые мыслители и революционеры часто были выходцами из самых благочестивых и ортодоксальных слоев общества, и это неудивительно. Методы, которыми пользовались ортодоксальные педагоги, оказались на удивление неэффективными. При научно обоснованной диктатуре просвещение и образование будут работать по-настоящему. В большинстве своем мужчины и женщины искренне полюбят рабство и никогда не станут помышлять о революции. Нет никаких оснований надеяться, что кому-либо удастся свергнуть строгую, научно обусловленную диктатуру.
Тем не менее в мире пока все же сохраняется свобода. Немалое количество молодых людей – и это правда – не ценят ее. Но многие из нас все же верят, что без свободы люди не могут стать людьми в истинном смысле данного слова, и поэтому свобода для нас – наивысшая ценность. Возможно, силы, угрожающие сегодня свободе, слишком могущественны, чтобы им можно было долго сопротивляться, но наш долг делать все необходимое, чтобы противостоять им.
Эрик Йенш (1883–1940) – немецкий психолог. Генри Хэвлок Эллис (1859–1939) – британский психолог и сексолог. Сайлас Уир Митчелл (1829–1914) – американский врач и писатель. –
См. следующие работы: Хамфри Осмонд и Джон Смайтиз. Шизофрения: новый подход.
Уильям Блейк (1757–1827) – английский поэт и художник, мистик. Эмануэль Сведенборг (1688–1772) – шведский философ-мистик.
Джо Луис (1914–1981) – американский боксер-тяжеловес.
Иоганн Экхарт (ок. 1260 – ок. 1327) – немецкий теолог, считавшийся родоначальником немецкого мистицизма.
Дайсэцу Тэйтаро Судзуки (1870–1966) – японо-американский исследователь и пропагандист буддизма.
Т. е. безоценочное восприятие вещи.
Т. е. Бога как безличный абсолют.
Семейная труппа американских комедийных актеров: Джулиус («Граучо», 1890–1977), Леонард («Чико», 1891–1961), Артур («Харпо», 1893–1964) и Герберт («Зеппо», 1901–1979) Марксы.
Жорж Брак (1882–1963) – французский художник-кубист. Хосе Викториано Гонзалес («Хуан») Грис (1887–1927) – испанский художник-кубист.
Анри-Луи Бергсон (1859–1941) – французский философ, лауреат Нобелевской премии по литературе (1927).
Карл фон Фриш (1886–1982) – австро-немецкий зоолог, в 1973 г. удостоен Нобелевской премии за работы по изучению поведения пчел.
Джон Локк (1632–1704) – английский философ и политолог.
Вещи в себе (
Хакуин (1686–1769) – японский мыслитель, художник и каллиграф, монах школы дзен-буддизма Риндзай. Хуэйнэн (638–713) – шестой патриарх секты Чань.
Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель и художественный критик.
Козимо Тура (1430–1495) – итальянский художник.
Жан-Антуан Ватто (1684–1721) – французский художник. «Отплытие на остров Цитера» (1717) – одно из самых знаменитых его «куртуазных» полотен.
Галантное веселье, празднество
Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) – французский живописец. Существует несколько его портретов Инес Муатессье.
Энох Арнолд Беннетт (1867–1931) – английский романист и драматург.
Жан Эдуар Вуйяр (1868–1940) – французский художник-постимпрессионист.
(Строфа из стихотворения французского поэта-символиста Лорана Тайада, 1854–1919, пер. Элины Войцеховской).
Мировоззрение
Джон Констебль (1776–1837) – английский худож- ник-пейзажист. Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер (1775–1851) – английский художник. Альфред Сислей (1839–1899) – французский художник-импрессионист английского происхождения. Жорж-Пьер Сёра (1859–1891) – французский художник-неоимпрессионист.
Томас Траэрн (1637–1674) – английский поэт и священник.
Луи Лаллеман (1588–1635) – французский теолог-иезуит.
Дон Карло Джезуальдо (ок. 1560–1613) – князь г. Венозы, итальянский композитор.
Арнольд Шёнберг (1874–1951) – австрийский композитор, один из родоначальников атональной музыки.
Альбан Берг (1885–1935) – австрийский композитор, ученик Шёнберга.
Кошачья музыка
Великая тайна
Якоб Бёме (1575–1624) – немецкий теософ и мистик.
Уолтер Илинг Эванс-Вентц (1878–1965) – американский антрополог и культуролог, опубликовал свой перевод тибетских религиозных текстов, получивших название «Тибетской Книги мертвых», в 1927 г.
Масаока Сики (1867–1902) – японский поэт, реформатор форм хайку и танка.
Франческо Гуарди (1712–1793) – итальянский художник.
В своей монографии «Пейотизм Меномини», опубликованной в декабре 1952 г. в Протоколах Американского Философского Общества, профессор Дж. С. Слоткин писал, что «постоянное употребление пейота, по-видимому, не приводит ни к какому возрастанию толерантности или зависимости. Я знаю многих людей, которые были пейотистами по сорок – пятьдесят лет. Количество пейота, употребляемое ими, зависит от торжественности случая; в общем и целом они сейчас употребляют пейота не больше, чем много лет назад. К тому же между ритуалами бывают иногда интервалы по месяцу и более, и в эти периоды они обходятся без пейота, не чувствуя никакого стремления к нему. Лично я, даже после серии ритуалов, имевших место четыре уик-энда один за другим, не увеличил количество принимаемого пейота, не почувствовал никакой продолжающейся нужды принимать его». Очевидно, что имелись веские причины, чтобы «легально объявить пейот наркотиком или запретить его использование решением федерального правительства». Но тем не менее «в течение долгой истории контакта индейцев с белыми бюрократы последних обычно пытались подавить употребление пейота, поскольку он представлял собой нарушение их собственных нравов. Но такие попытки обычно проваливались». В примечании д-р Слоткин добавляет, что «удивительно слышать фантастические истории о воздействии пейота и о природе ритуала, которые рассказывают официальные лица из белых или индейцев-католиков в Резервации Меномини. Ни у одного из них не было непосредственного опыта, касающегося этого растения или религии, но все же некоторые считают себя авторитетами и пишут об этом официальные доклады». –
Святые яды, божественные опьянения
Сэмюэл Батлер (1835–1902) – английский писатель. Его утопический роман «Егдин» опубликован в 1872 г.
Наиподлиннейшие слова
Св. Фома Аквинский (1225–1274) – итальянский монах-доминиканец, теолог, философ.
См. Приложение I. –
См. Приложение II. –
Джецун Миларепа (1052–1135) – учитель тибетского буддизма, йог-практик, поэт.
Калвин С. Холл-мл. (1909–1985) – американский психолог.
Джордж Расселл (А.Э., 1867–1935) – ирландский поэт, прозаик, вождь ирландского национального литературного возрождения.
Сэр Фредерик Уильям Хершель (1738–1822) – анг- лийский астроном немецкого происхождения, открыл планету Уран.
Джордж Герберт (1593–1633) – английский поэт-метафизик. Генри Воэн («Силурист», 1622–1695) – гэльский поэт-метафизик.
Отец Сурин – иезуитский мистик и экзорцист XVII в.
В данном случае понятие «Серафим» является видовым наименованием и употребляется собирательно. У Блейка (например, в «Книге Тэль») оно никак не толкуется.
Мемнон – в греческой мифологии эфиопский царь, убитый Ахиллом и обессмерченный Зевсом.
Гесиод (VIII в. до н. э.) – греческий поэт.
Квинт Серторий (ок. 123—72 до н. э.) – римский генерал, правивший значительной частью Испании в ослушание Сената.
Иезекииль (ок. 622 – ок. 570 до н. э.) – пророк народа израильского.
Иез. 28:13,14.
От
Пер. С. П. Маркиша.
Перси Биш Шелли (1792–1822) – английский поэт-романтик.
Паоло Уччелло (Паоло ди Доно, 1397–1475) – итальянский художник флорентийской школы.
Сугер (1081–1151) – последний строитель и настоятель бенедектинского аббатства Сен-Дени (Иль-де-Франс).
Лука делла Роббиа (ок. 1400–1482) – итальянский скульптор.
Естественен
Феерия
См. Приложение III. –
Иоанн – сын Зеведея, евангелист, один из двенадцати апостолов, любимый ученик Христа. В правление Домициана (81–96 н. э.), в период массовых гонений на христиан, был сослан на о. Патмос в Эгейском море, где ему явился Христос.
Фра Анжелико (Джованни да Фьесоле, ок. 1400–1455) – итальянский монах-доминиканец и художник флорентийской школы.
Андреа дель Кастаньо (1423–1457) – флорентийский художник.
См. Приложение IV. –
Размышление философа
Франсиско де Зурбаран (1598–1664) – испанский художник-натуралист.
Анри Руссо («Таможенник» 1844–1910) – французский художник-примитивист, большую часть жизни работал на таможне.
Роджер Элиот Фрай (1866–1934) – английский художник и художественный критик.
Омейяды – первая династия арабских халифов (661–750).
Пизанелло (ок. 1395 – ок. 1455) – итальянский художник, рисовальщик и чеканщик.
Жан-Батист Камиль Коро (1796–1875) – французский художник.
Одилон Редон (1840–1916) – французский художник, предтеча сюрреализма.
См. Приложение V. –
М. А. Сешей. Дневник шизофренички. Париж, 1950. –
См. Приложение VI. –
См. Приложение VII. –
Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт.
Чарлз Уолтерс Стэнсби Уильямс (1886–1945) – английский писатель, критик и теолог, входил в литературную группу, возглавлявшуюся Дж. Р.Р. Толкином и К. С. Льюисом.
См. Приложение VIII. –
Сэр Оливер Джозеф Лодж (1851–1940) – английский физик и писатель-спиритуалист. Книга «Раймонд» была опубликована в 1916 г.
Ладислас Йозеф Медуна (1896–1964) – венгро-американский психиатр, один из пионеров электросудорожной терапии.
Слабая или легкая форма эпилепсии
На данный случай
См. «Биологию человеческого голодания» А. Кейса (Изд-во Университета Миннесоты, 1950), а также недавние (1955) отчеты о работах по исследованиям роли витаминных дефицитов в умственных заболеваниях, выполненных д-ром Джорджем Уотсоном и его помощниками в Южной Калифорнии. –
Аббат Жан-Мари-Батист Вьянней (1786–1859) – французский священник, кюре прихода в Арсе, считавший, что прихожан к Богу может обратить лишь его личный пример. Канонизирован в 1925 г.
Чарлз Лэм («Элиа», 1775–1834) – английский критик и эссеист.
Клавдиан (ок. 370 – ок. 404) – греко-римский поэт. В 399 г. написал «Панегирик на консульство Манлия Теодора» – человека, которого впоследствии высмеял за нерадивое исполнение должности. На английский язык его стихи переводились Морисом Платнауэром.
Иллиопольский (гелиопольский) архитектор Каллиник (христианский беженец из Сирии) впервые применил самовоспламеняющуюся смесь («греческий огонь») при осаде Константинополя в 678 г.
Джон Стюарт Милл (1806–1873) – английский философ и экономист.
Кардинал Джон Ньюман (1801–1890) – английский теолог. Сэмюэл Смайлз (1812–1904) – шотландский писатель.
На деле
Живой картиной
Бенджамин Джонсон (1572–1637) – английский актер и драматург.
Иниго Джонс (1573–1652) – английский архитектор, дизайнер и театральный художник.
Жорж де Латур (1593–1652) – французский художник.
Атанасиус Кирхер (1602–1680) – немецкий ученый, иезуит.
Волшебный фонарь
Джон Китс (1795–1821) – английский поэт.
Сэр Джон Мартин-Харви (1863–1944) – английский актер и театральный импресарио.
Тысячелистник (
Фрэнсис Томпсон (1908–2003) – американский кинорежиссер. Фильм «Нью-Йорк, Нью-Йорк» вышел в прокат в 1957 г.
До тошноты
Генри Фьюзели (1741–1825) – английский художник швейцарского происхождения.
Геррит ван Хонтхорст (1591–1656) – голландский художник.
Бартоломе Эстебан Мурильо (1617–1682) – испанский художник.
Сэр Джон Эверетт Милле (1829–1896) – английский художник, основатель «Братства прерафаэлитов».
Фердинан Виктор Эжен Делакруа (1798–1863) – французский художник-романтик.
Томас Гарди (1840–1928) – английский поэт и прозаик.
Жан Луи Андрэ Теодор Жерико (1791–1824) – французский художник-романтик. Картина «Плот “Медузы”» написана в 1818–1819 гг.
Офицер егерей (
Томас Карлейль (1795–1881) – шотландский историк и эссеист. Первая книга
Это выражение встречается (в греческом варианте) в письме Г. В. Лейбница от 1714 г.; «изобретателем» латинского термина считается итальянский гуманист А. Стеуко (Стехус), автор трактата «О вечной философии» (
Американский психолог и философ, «отец современной психологии», считал сознание функцией, которая развивается подобно прочим функциям организма. –
Мф. 5:8. –
Персидский поэт-суфий, богослов, один из классиков персидской литературы. –
Цит. по:
Мф. 5:3. –
К числу шрути относятся веды – Ригведа, Яджурведа, Самаведа и Атхарваведа, а также упанишады и брахманы (комментарии к ведам). К числу смрити принадлежат шастры (законы), пураны, веданта (тексты, примыкающие к ведам), агамы (религиозные тексты) и итихасы (сказания, включая «Махабхарату» и «Рамаяну»), а также «Бхагавад-гита». –
Ади Шанкара, или Шанкарачарья – индийский мыслитель школы философской школы веданты, религиозный реформатор, автор многочисленных комментариев к упанишадам. –
Цит. по:
У. Р. Сорли – британский философ-моралист; Д. Оман – британский историк религии; Ф. Р. Теннант – британский теолог и религиозный философ. –
В протестантской теологии «возродившиеся» – это люди, принявшие (повторное) крещение в сознательном возрасте и начавшие «новую жизнь во Христе». –
Г. Денк – немецкий богослов эпохи Реформации, лидер анабаптистов; Я. Франк – польский религиозный деятель, считал себя реинкарнацией библейского патриарха Иакова; С. Кастеллио – французский проповедник и богослов-кальвинист; Дж. Эверард – английский алхимик и богослов; У. Лоу – английский священник и проповедник. Квакеры (Религиозное общество друзей) – протестантское религиозное движение, возникшее в годы Английской революции. –
Букв. «То – ты еси» (
Атман – в индийской философии и религии индуизма неизменная духовная сущность, высшее «Я» человека и прочих живых существ; Брахман – «душа мира», первооснова бытия. –
Проповедь «Царство Божие близко». Перевод М. Сабашниковой. –
Немецкий богослов и философ, один из крупнейших христианских мистиков. –
Здесь и далее перевод Б. Смирнова. –
Букв. «растущее вниз», баньян. –
Часть шестая, главы 1—13, перевод А. Сыркина. –
Шестая Эннеада, трактат V, перевод Т. Сидаша. –
Э. Мейерсон – французский химик и историк науки. –
Букв. «наивысшего Брамы». –
Цит. по изданию на русском языке 1912 г. (см. библиографию), переводчик не указан. –
Перевод Б. Виногродского. –
Знаменитый китайский философ, именем которого назван трактат, наряду с «Дао дэ цзин» Лао-цзы признаваемый основным священным текстом даосизма. –
По всей видимости, речь о Сиддхартхе Гаутаме, которого традиция считает первым патриархом дзен. –
Здесь и далее перевод по русскому изданию 2006 г. (см. библиографию); переводчик не указан. –
Одна из наиболее почитаемых и священных сутр буддизма махаяны. Традиционно считается, что эта сутра содержит слова самого Будды, некогда побывавшего на острове Ланка. –
«Песнь о Просветлении», перевод П. Гроховского. –
Легендарный китайский монах-даос и наставник даосов. –
Тж. Трипитака; собрание священных буддийских текстов на языке пали. –
Татхагата (букв. «тот, кто вышел за пределы») – почтительное обращение к Будде Гаутаме и другим буддам. Бодхисаттва – тот, кто достиг высшей ступени духовного пробуждения и решил стать буддой на благо всех живых существ. –
Отсылка к одноименному сочинению И. Лойолы. –
Средневековый индийский поэт-мистик, святой как для индуистов, так и для приверженцев суфизма и сикхизма. –
Здесь и далее перевод Н. Гафуровой. –
Ирландский епископ-англиканин, богослов и поэт. –
Имеется в виду французский ориенталист и антиквар Дж. Дармстетер. –
Автор ссылается на аллегорический роман Дж. Баньяна (Беньяна) «Путь паломника». –
Приведенная в этом абзаце авторская «поэтическая» этимология не слишком корректна с точки зрения лингвистики. –
Имеется в виду Бернард Клервоский, святой и учитель церкви. –
Персидский суфий, посвятивший свою жизнь мистическом богословию. –
«Рассуждения»; перевод М. Сабашниковой. –
«Одеяние духовного брака», кн. 3; перевод М. Сизова. –
Фламандский мистик, известный под прозвищем Удивительный, стоял у истоков нидерландской литературы.
«О вечном рождении»; перевод М. Сабашниковой. –
«О нищете духом»; перевод М. Сабашниковой. –
Гал. 2:20. –
Имеются в виду: герой «античной» пьесы английского драматурга Дж. Аддисона «Катон», олицетворение защитника национальных свобод; герой водевиля «Путешествие господина Перришона» французского драматурга Э. Лабиша, человек, которому не свойственна благодарность; героиня одноименного фарса британского драматурга Б. Томаса, обманщица и авантюристка (отечественному зрителю этот персонаж известен по фильму «Здравствуйте, я ваша тетя»). –
Д. Гаррик – выдающийся английский театральный актер, прославился ролями в шекспировских пьесах. –
Американский богослов и философ, сам влиятельный квакер, Р. Джонс в 1914 г. опубликовал книгу «Духовные реформаторы шестнадцатого и семнадцатого столетий». –
Немецкий богослов и философ-мистик. –
Тж. неоплатоники; философская группа семнадцатого столетия из английского Кембриджа, декларировали единство веры и разума. –
«Германское богословие», мистический трактат конца четырнадцатого столетия. –
Речь о событиях Английской революции 1639–1660 гг. –
Один из основателей квакерского движения. –
Цит. по:
Квакер-пацифист, один из первых переселенцев в Америку, основатель колонии Пенсильвания, сегодня включается в число отцов-основателей США. –
Шотландский квакер и религиозный реформатор. –
«Вера в сознание», перевод П. Гроховского. –
Ученик второго патриарха чань Хуэйке, автор стихотворного текста «Вера в сознание». –
Перевод А. Егунова. –
Имеется в виду Филон Александрийский, богослов и религиозный мыслитель эпохи эллинизма. –
Американский историк религии, особенно интересовался влиянием греческой культуры на иудаизм. –
Иудейский законоучитель времен Второго Храма, основатель фарисейской школы своего имени. –
Перевод О. Акимушкина. –
«О единстве вещей»; перевод М. Сабашниковой. –
Североамериканские индейцы, принадлежат к народу лакота. –
Итальянский проповедник, заслуживший прозвище Апостол Рима за распространение евангельской Благой вести среди римских неимущих.
Торжественная месса (
Г. Воэн – британский священник, кардинал католической церкви, популяризатор религии; Т. Траэрн – английский поэт и религиозный мыслитель; У. Вордсворт – английский поэт-романтик, классик английской литературы. –
Сторонники Веданты – одной из философско-религиозных традиций индуизма. –
Американский антрополог, наиболее известен своей работой «Трикстер. Исследования мифов североамериканских индейцев» (1956; рус. пер. 1999). –
Британский философ-идеалист и социальный реформатор, один из основоположников социального либерализма. –
Ишвара – в индуизме Бог в монотеистическом понимании или эпитет божества в значении «правитель». Индуистская Троица – Тримурти (троичность), верховные божества Брахма, Шива и Вишну. –
Предположительно (
Имеются в виду аватары – телесные «проявления» индуистских божеств, из которых наиболее известны 10 аватар Вишну, в том числе Кришна и Будда. –
Отсылка к многочисленным историям из детства и юности Кришны, когда он жил среди пастухов и побеждал демонов, а также ухаживал за своей возлюбленной Радхой – «источником» вечной женственности. –
Одно из 99 имен Аллаха, толкуемое со ссылкой на Коран как «высшая истина». –
Квиетизм – мистико-аскетическое движение в католицизме, стремление к «недеятельному созерцанию»; одним из ярких представителей квиетизма был Франциск Сальский. Антиномизм – зд. «отказ от следования законам» среди протестантов, призывавших к спасению только через принятие евангельского учения, а не через покаяние и отпущение грехов. –
«О любви к Богу»; перевод Ю. Ромашева. –
«Вивека-чудамани». –
Здесь и далее перевод В. Малявина. –
Тж. Иоанн Креста, испанский католический священник, мистик, писатель и поэт, католический святой, считается одним из предшественников и основоположников квиетизма. –
«О нищете духом»; перевод М. Сабашниковой. –
«О разуме и его молчании»; перевод М. Сабашниковой. –
Х. Дриш – немецкий биолог, сторонник витализма (учения о наличии в организме нематериальной сверхъестественной силы); такую силу он характеризовал как «энтелехию», или «целостное насыщенное многообразие». –
ПК – психокинез, способность человека усилием мысли оказывать воздействие на физические объекты. –
Отсылка к известному явлению Богоматери во французском городе Лурд (1858), после которого этот город стал центром паломничества католиков, жаждущих исцеления от физических недугов. –
Тж. Иосиф Купертинский, итальянский монах, мистик и святой, якобы умевший летать и склонный к экстатическим видениям. –
Образ действия (
Дж. Б. Райн – американский ботаник и парапсихолог, прославился своими исследованиями в области экстрасенсорного восприятия. –
«Первоначала философии»; перевод Н. Сретенского. –
«Об исхождении Духа и возвращении его»; перевод М. Сабашниковой. –
В этой связи можно упомянуть, например, трактат Г. Уэллса «Господь, незримый Царь» (1917) или статью епископа Ч. Д’Арси «Теория ограниченной божественности» (
Там же. –
«Стиль – это человек» (
«Человек – это стиль» (
«О верном рабе»; перевод М. Сабашниковой. –
Букв. «деятельность» (
Французский католический священник, основатель Общества священников святого Сульпиция (Общества апостольской жизни). –
Имеется в виду Гертруда Остенская (Дельфтская), голландская монахиня, которая прославилась ревностным служением Богу – вплоть до появления стигматов на ее теле. –
«Об обновлении Духа»; перевод М. Сабашниковой. –
Здесь и далее перевод В. Кучерявкина. –
Зд.: мужское духовное начало. –
Перевод А. Сыркина. –
Исторический святой Дионисий – ученик апостола Павла, первый епископ Афин; ему приписывались богословские сочинения («Ареопагитики»), оказавшие значительное влияние на развитие теологической мысли. –
Ирландский богослов и поэт, один из крупнейших религиозных мыслителей своего времени. –
Перевод Г. Прохорова. –
Имеется в виду система математической нотации. –
Оба слова (английское и латинское) имеют значение «отрыжка», но второе «благороднее» в силу своего латинского происхождения, а англосаксонское почетное титулование «сэр» долго считалось менее «возвышенным», чем латинское по происхождению «кавалер», как и простонародное имя Томас в сравнении с Тобиас. –
Имеется в виду древнеанглийское слово
Английский религиозно-мистический трактат XIV столетия. –
«Трактат о человеческой природе»; перевод С. Церетели. –
В буддизме анната (анатман) – принцип, декларирующий отсутствие самости или индивидуальности души. –
Все несотворенное не сотворено (
П. де Берюль – французский кардинал, богослов и мистик, «апостол воплощенного Слова». –
«Об отрешенности»; перевод М. Сабашниковой. –
«О свершении времен»; перевод М. Сабашниковой. –
Английский писатель и поэт, один из видных литераторов викторианской эпохи. –
В английских и американских ВВС вплоть до сравнительно недавнего времени (до появления компьютерных систем управления огнем) – член экипажа самолета, отвечавший за наведение и сброс бомб. –
Английский литературный критик, лексикограф и поэт, один из законодателей литературной моды второй половины XVIII столетия. –
Дж. Босуэлл – шотландский писатель, мемуарист, автор чрезвычайно популярной по сей день биографии своего друга С. Джонсона. –
Швейцарский священник, епископ, автор ряда богословских трудов, в том числе «Руководства к благочестивой жизни». –
Французский священник-иезуит, духовный наставник женского монашеского ордена Посещения Святой Девы Марии (визитанток), основанного Франциском Сальским. –
Плодовитый французский писатель, священник и богослов, автор книги «Дух блаженного Франциска Сальского». –
«Высшая раса» (
Цитата из стихотворения Р. Киплинга «Отпустительная молитва» (1897); в русском переводе О. Юрьева: «Как варварских племен сыны, / Как многобожцы, чада тьмы». –
Представитель одноименной касты индуистского общества (жрец, учитель и т. д.); не следует путать брахмана с Брахманом как олицетворением Абсолюта. –
В индуизме дэв (дэва) – божество, повелевающее силами природы. –
Гандхаббы (тж. гандхарвы) – в индуизме полубоги, небесные певцы и музыканты. В развитом буддизме это степень преображения души в посмертии, между смертью и новым рождением. –
Яккхи (тж. якши) – в индуизме природные духи, хранители природных сокровищ. –
«Ангуттара-никая», 4.36; перевод Санкт-петербургской общины буддистов Тхеравады. –
Т. е. наделен как бы несколькими личностями. –
Т. е. подвергая понятия эмпирической проверке. –
Самадхи – полное растворение разума в объекте медитации. –
Имеется в виду С. Джонсон. –
Трактат английского мистика Бене из Кэнфилда (см. ниже). –
Английский монах, мистик, носил прозвище Наставник наставников вследствие того духовного влияния, какое он оказал на кардинала П. де Берюля и других европейских богословов. –
К числу синоптических (букв. «совидевших») относятся первые три книги Нового Завета – Евангелия от Матфея, Марка и Луки. –
Цит. по: Сутры Махаяны. М.: БНЦ СО РАН, 2015. –
Иначе «Тевидджа-сутра» (или «-сутта»). –
Дхармакайя – в буддизме высшее тело Будды, сущность мироздания; Таковость – истинные свойства объекта или явления, не скрытые иллюзией. –
Т. е. Евангелия от Иоанна. –
«Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ин. 6:63). –
Британский этнограф, много лет прожил в Китае, где проводил наблюдения и полевые исследования. –
Индийский эзотерик, популяризатор индийской духовной мысли на Западе, один из основоположников современного традиционализма. –
Танец Кришны с его возлюбленной Радхой – в кришнаизме наиболее возвышенное проявление божественной любви. –
И. Таулер – немецкий проповедник, мистик, настаивал на соблюдении «христианского духа» в повседневной жизни. Я. Бёме – немецкий мистик и теософ, автор таких известных сочинений, как «Аврора» и «Христософия, или Путь ко Христу». –
Имеется в виду земной супруг Марии – Иосиф Плотник (Иосиф Обручник). –
Имеется в виду гипотеза немецкого астрофизика К. Ф. фон Вайцзеккера об образовании планет Солнечной системы (1938). –
Французский религиозный философ, автор ряда работ по средневековой схоластической философии. –
Традиция считает автором этого Послания апостола Павла, но также авторство приписывается кому-то из его учеников. Афанасий Великий – один из греческих отцов церкви, архиепископ Александрийский, составил «Историю ариан для монахов» и «Апологию против ариан». Аврелий Августин Блаженный – богослов и философ, один из виднейших христианских теологов. Ансельм Кентерберийский – английский богослов, архиепископ Кентербери, один из основоположников схоластики. Гуго Гроций – голландский юрист, философ и поэт, теоретик естественного права, автор, среди прочего, трактата «О правде христианской религии». –
Английский священник и богослов, исследователь патристики и евангельских текстов. –
Ирландский священник, один из наиболее популярных англоязычных религиозных писателей XX столетия, в 2000 г. причислен к лику святых. –
Тереза Авильская – испанская монахиня, создательница ордена босоногих кармелиток, религиозный реформатор, мистик и писатель. –
Ин. 14:6. –
Ин. 6:44. –
1 Кор. 13:10. –
«Сутра помоста шестого патриарха»; перевод А. Маслова. –
«Ты в самого себя преображен впервые» (
Здесь и далее цит. по: Записи бесед «мудростью освещающего» наставника Чань Линь-Цзи из области Чжэнь; перевод И. Гуревич. –
Китайский монах, наставник чань (дзен). –
«Книжка об истине»; перевод И. Прохоровой. – При
Немецкий писатель, поэт, богослов и мистик, ученик Майстера Экхарта. –
«Царство Божие близко»; перевод М. Сабашниковой. –
Французский философ-традиционалист, приверженец идеи «Вечной Мудрости» (
Цитируется «Сатира против иезуитов» (IV) английского поэта-пуританина Дж. Олдема. –
В конце XIX столетия в египетском городе Оксиринх были обнаружены многочисленные папирусы с текстами на греческом и латинском языках; среди прочих там нашлось немало раннехристианских текстов, в том числе текстов апокрифических Евангелий, одно из которых и цитирует автор. –
Цит. по: «Апокрифы древних христиан»; перевод И. Свенцицкой. –
Автор цитирует отрывок из «Руководства по дзэн-буддизму» (1935), популярного сборника сутр, составленного Д. Т. Судзуки. –
Тж. Мацзу; китайский наставник чань (дзен), учение которого изложено в «Речениях чаньского наставника Мацзу из провинции Цзянси» («Цзянси Мацзу Даои чаньши юйлу»). –
Источник авторской цитаты – указанный сборник сутр Д. Т. Судзуки. –
«Жизнь Божественная»; перевод А. Климова. –
Индийский философ, поэт и социальный реформатор, основоположник т. н. интегральной йоги, популяризатор восточной духовности на Западе. –
Японский наставник чань (дзен). –
Ши Хуан-ди, первый правитель единого Китая, основатель династии Цинь. –
Цитата из «Руководства по дзэн-буддизму» Д. Т. Судзуки. –
Источник авторской цитаты – указанный сборник сутр Д. Т. Судзуки. –
В индуистской философии таттва – элемент познания исходной реальности. –
Шравака в буддизме – ученик; пратьекабудда – тип просветленного человека, тот, кто достиг нирваны самостоятельно, не вступая в буддийскую общину. –
Авторское изложение содержания части главы XI сутры. –
«Сутра помоста шестого патриарха». –
М. де Молинос – испанский богослов и мистик, основоположник квиетизма. Жанна-Мария Гюйон – одна из крупнейших представительниц квиетизма, питала выраженную склонность к мистицизму, духовная наставница французского священника, богослова и популярного писателя Ф. Фенелона. –
В буддизме человек, освободившийся от влияния страстей. –
Тж. Сукхавати, Западный рай, Земля Чистого блаженства; рай, которым правит будда Амитабха, главная фигура в буддизме школы Чистой Земли. –
Японский патриарх чань (дзен), широко пользовался коанами (парадоксальными изречениями). –
«Рассуждения»; перевод М. Сабашниковой. –
Цит. по:
«Об исхождении Духа и возвращении его»; перевод М. Сабашниковой. –
Имеется в виду канадский психиатр Р. М. Бакк, автор указанного сочинения, а также книги «Нравственная природа человека». –
Имеется в виду картина, представшая мысленному взору лирического героя Байрона в Испании:
Я слышу звон металла и копыт
И крики битвы в зареве багряном,
То ваша кровь чужую сталь поит,
То ваши братья сражены тираном.
Войска его идут тройным тараном,
Грохочут залпы на высотах гор,
И нет конца увечиям и ранам.
Летит на тризну Смерть во весь опор,
И ярый бог войны приветствует раздор.
(Песнь первая; перевод В. Левика).
«Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай»; перевод В. Рогова. –
Т. де Куинси – английский писатель и эссеист; Дж. Китс – английский поэт-романтик; Б. Хейдон – английский художник и мемуарист. –
«Все наоборот»; перевод И. Меламеда. –
Из древнебуддийского трактата «Мадджхима-никая». –
Имеется в виду Ч. Э. Рэйвен, британский теолог, ученый и историк науки. –
Люби и желай, что хочешь (
Имеется в виду Ж.-Ф. Лаллеман, французский иезуит, сторонник религиозных реформ. –
Мф. 17:21: «Иисус же сказал им: по неверию вашему; ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас; сей же род изгоняется только молитвою и постом». –
Мф. 11:19. –
В дзень-буддизме – подборка изображений и коротких стихотворений, которые наглядно воспроизводят стадии освоения махаяны, ведущие к просветлению. –
В русском издании это подпись к картине 9; перевод В. Нелина. –
«Записи бесед “Мудростью освещающего” наставника чань Линьцзи из области Чжэнь». –
Тж. «Сутра о совершенной мудрости», один из главных текстов махаяны. –
Перевод В. Андросова. –
Абу Хамид аль-Газали, исламский богослов, правовед, мистик, считается одним из основоположников суфизма. –
«О нищете духом»; перевод М. Сабашниковой. –
«Вера в сознание»; перевод П. Гроховского. –
То есть Сэн-цань.
«О Царствии Божием»; перевод М. Сабашниковой. –
Здесь и далее, кроме особо оговоренного случая, перевод В. Малявина. –
Быт. 1:24–26: «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». –
Перевод С. Апта. –
Имеется в виду С. Батлер, автор утопических романов «Едгин» (перевернутое слово «Нигде», 1872) и «Возвращение в Едгин» (1901), в которых пародировалось общество викторианской эпохи. –
До срока оседлал наш род быка стального,
Подстегнут алчностью и жаждой перемен.
Вверяем прихоти чудовища слепого
Мы даже малышей, хоть их способно в тлен
Быстрее превратить подобное созданье…
(«Хижина пастуха»; перевод Ю. Корнеева). –
Наш общий клич: «Вперед!» Но обуздать дракона
Не властен даже сам творец его ученый.
Ввязались мы в игру с тем, что сильнее нас. (Там же).
Имеется в виду письмо В. Гюго, в котором тот делился впечатлениями от поездки по железной дороге из Антверпена в Брюссель: «Вагоны, мужчины, женщины – невозможно ничего разглядеть отчетливо, только светлые или темные очертания, мелькающие в вихре, испускающие крики, свист и смех». –
Один из первых английских паровозов; сегодня – музейный экспонат. –
Один из латинских отцов церкви, папа римский, в своих трудах уделявший много внимания церковному расколу на западное и восточное христианство; в православной традиции известен как Григорий Двоеслов.
«Король Лир»; перевод Б. Пастернака. –
Иов 38:1. –
Тот самый кардинал из знаменитого романа А. Дюма «Три мушкетера», один из величайших, согласно опросам общественного мнения, людей в истории Франции. –
«Мысли»; перевод Ю. Гинзбург. –
Французский математик, философ и богослов, классик французской литературы. –
Д. Вулмен (Вулман) – американский портной и бродячий проповедник-квакер, автор множества прокламаций против рабства. П. Клавер – испанский миссионер-иезуит, святой, считается покровителем католических миссий среди африканцев. –
Мамона – в Новом Завете олицетворение богатства. Марс – греческий бог войны. Приап – греческий бог сладострастия. –
Перевод В. Рогова. –
Это строки из стихотворения Чэнь Цзыана, китайского поэта VII столетия. –
Проповедь 16; перевод М. Реутина. –
Персидский поэт-суфий, считал суфизм «естественным продолжением» Корана и хадисов. –
Католическая святая, мистик, автор сочинения «Трактат о Чистилище». –
Перевод Н. Герасимова. –
Сутра из состава Палийского канона, наставление в правилах обретения «любящей доброты» (метта). –
Пурана из корпуса древнеиндийской литературы, содержит обильные сведения по метафизике, философии и космологии. –
«Темная ночь»; здесь и далее перевод Л. Винаровой. –
Тж. санкхья, дуалистская индийская философия, согласно которой мироздание есть плод взаимодействия пракрити (материи) и пуруши (духа). –
См. «Духовные упражнения» И. Лойолы, пункт 23. –
Из писем Х. де ла Круса. –
Проповедь 7; перевод М. Реутина. –
«Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12:18). –
Следует указать, что автор цитирует не первоисточник, а краткий пересказ содержания сутры из сборника Д. Т. Судзуки (см. библиографию). –
«Книга божественного утешения»; перевод М. Реутина. –
Отрывок из «Духовных писем» Ф. Фенелона (письмо XIV); цит. по:
«Поэма о скрытом смысле». Первый дафтар. –
«О нравственности кафолической церкви». –
См. «Путешествия Гулливера», часть 4. –
Перевод А. Франковского. –
Дж. Свифт был настоятелем этого собора в Дублине с 1713-го по 1745 г. –
Здесь и далее перевод В. Н. Топорова. –
Считается, что этот текст составлен из изречений Будды Гаутамы; в нем излагаются основные этические принципы раннего буддизма. –
Книга О. Хаксли увидела свет в 1947 г., когда на Западе уже широко внедрялись элементы автоматизации производства. –
Имеется в виду Дж. Далберг-Актон, первый барон Актон, британский историк, политик и религиозный мыслитель. –
«О Царстве Божием»; перевод М. Сабашниковой. –
Мф. 6:10. –
Английская монахиня, дальняя родственница утописта Т. Мора, мистик, писавшая под сильным влиянием А. Бейкера (см. ниже). –
Направление в психологии, его представители считают нужным объяснять психологические процессы сами по себе, без привлечения эмпирических данных экспериментальной психологии. –
В индуизме и буддизме сверхъестественные силы и возможности, развиваемые духовными практиками. –
«Жизнь Сузо»; перевод М. Реутина. –
«Темная ночь». –
Там же. –
Иероним Стридонский, церковный писатель, святой и учитель церкви. –
Английский монах, аскет и мистик. –
Автор цитирует текст по сборнику Д. Т. Судзуки; можно предположить, что пересказывается фрагмент «Вималакирти-нидреша-сутры» из Тибетского канона. –
Цит. по: Аттар. Рассказы о святых. М.: Сампо, 2005. –
Исламский мистик-суфий, аскет, героиня многочисленных притч. –
«Восхождение на гору Кармель»; перевод Л. Винаровой. –
Там же. –
Мф. 6:34. «Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы». –
Имеется в виду община монахов-цистерцианцев на указанном острове в графстве Пембрукшир (Уэльс). –
Сахаджшунья – составной индуистский термин: сахадж – букв. «мистический транс»; шунья – букв. «пустота». Следовательно, составное слово можно перевести как «мистическое постижение пустоты». Гхат – спуск к реке, в переносном значении «место очистительного омовения». –
«Восхождение на гору Кармель». –
«Темная ночь». –
Перевод Л. Поздеевой. –
Трактат английского монаха-августинца У. Хилтона, наставление в отшельнической жизни. –
«Об отрешенности»; перевод М. Сабашниковой. –
Зд. изящной (художественной) литературы (
С. Т. Кольридж – английский поэт-романтик, критик и философ, классик английской литературы.
Имеется в виду Содружество Англии, Шотландии и Ирландии – историческая форма правления в Англии с 1649-го по 1660 год, введенная после казни короля Карла I и упразднения монархии. –
Немецкий философ, богослов и ученый, наставник Фомы Аквинского, учитель церкви. –
Перевод А. Сыркина. –
Французский богослов и исследователь религии. –
Из трактата «О простоте». –
Французский моралист и политик. –
В. Парето – итальянский экономист и социолог, один из авторов теории элит и автор закона Парето («20 % усилий дают 80 % результата»). Приводится его терминология, которой у Н. Макиавелли соответствовали «добродетели» и «страсти» (см. трактат «Государь»); сам Парето усматривал в этих категориях прообразы своей теории. –
Согласно Ж.-Ж. Руссо, благородный дикарь – это образец природной, естественной добродетели человека. –
Р. Г. Тоуни – английский историк, социальный критик и реформатор. –
Лк. 12:13.
Перевод С. Кроткова. –
Сборник историй, которые излагают знания и опыт китайских и японских учителей дзен. –
«Поэма о скрытом смысле». Четвертый дафтар. Здесь и далее перевод Л. Лахути и др. –
«Государство – это я» (
Системная парламентская оппозиция в Великобритании. Книга О. Хаксли была опубликована, когда британский престол занимал дед нынешнего короля Георг VI.
Отец мой (
1 Кор. 9:19. –
1 Кор. 9:22. –
На этом соборе в 1545–1563 гг. был подтвержден Никейский символ веры и принят новый катехизис. –
«Об обновлении Духа»; перевод М. Сабашниковой. –
Ин. 4:23. –
Японский наставник чань (дзен). –
Иначе «Махаяна-сутра-аламкара-карика», буддийская философская сутра, излагающая путь махаяны. –
Перевод А. Рогачева. –
Китайский писатель, автор знаменитого средневекового романа «Путешествие на Запад», одной из жемчужин классической китайской литературы. –
Японский наставник чань (дзен). –
Перевод В. Андросова. –
Китайский наставник чань (дзен). –
Зд.: необоснованных умозаключений (
Сведение к нелепости (
В христианской религиозной традиции метанойя обычно трактуется как покаяние. –
Человек говорящий (
«Темная ночь». –
Имеется в виду Джон Смит (1618–1652), английский богослов и философ-идеалист, математик и просветитель, из числа т. н. кембриджских платоников. –
«О видении Бога»; здесь и далее перевод В. Бибихина. –
Кардинал Римской католической церкви, теолог, философ и математик. –
«Рассуждения»; перевод М. Сабашниковой. –
«Темная ночь». –
Немецкий теолог, религиовед и философ. –
Итальянский критик, философ, историк, автор четырехтомной «Философии духа», первый том которой – «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика» – посвящен осознанию искусства. –
Ф. Суарес – испанский священник-иезуит, философ и теолог, считается величайшим схоластом после Фомы Аквинского. –
«О гневе души»; перевод М. Сабашниковой.
Имеется в виду внутрицерковный спор о том, от кого может исходить Святой Дух – только от Отца или от Отца и Сына Божьего. –
Поводом к войне (
Дж. Ф. Стаут, профессор Кембриджского университета, британский философ-моралист. –
«Ода греческой вазе»; перевод Г. Кружкова. –
Вишванатха Чакраварти Тхакур – кришнаитский философ и богослов, автор более 40 трудов по кришнаитской теологии. –
Японская монахиня, наставница чань (дзен). –
Легкой музыке видений (
Пс. 45:11. –
«Поэма о скрытом смысле». Четвертый дафтар. –
«Поэма о скрытом смысле». Второй дафтар. Здесь и далее перевод М. Османова. –
Перевод В. Малявина. –
Классик английской литературы, автор эпической поэмы «Потерянный рай». –
Янсенизм – движение в католической церкви, позднее признанное еретическим. Янсенисты заявляли, что человеческая природа испорчена первородным грехом. А потому для спасения необходимо Божественное вмешательство. –
А. фон Валленштейн – полководец Священной Римской империи, жестоко подавлял выступления протестантов в ходе Тридцатилетней войны. Тем же печально прославился другой имперский фельдмаршал И. фон Тилли. –
«Поэма о скрытом смысле». Четвертый дафтар. –
Там же. –
Перевод А. Рогачева. –
«Поэма о скрытом смысле». Третий дафтар. Здесь и далее перевод О. Ястребовой. –
Ф. К. Бёркитт, британский теолог и философ. –
Английский богослов, тесно связанный с кембриджскими платониками, один из видных проповедников-пуритан. –
Отсылка к роману Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба»: добродушный и жизнелюбивый характер главного героя романа, мистера Пиквика, так полюбился читателям, что выражение «пиквикское добродушие» прочно вошло в обиход. –
То есть «увядающий»; от имени греческого демона болезни Фтизиса, олицетворения увядания и загнивания. –
Э. Кречмер – немецкий психиатр и психолог, создатель типологии строения тел и темпераментов, утверждал, что существует зависимость между этими типами и психическими заболеваниями. Итальянский врач А. де Джованни разработал антропометрическую классификацию человеческих типов, уточненную и углубленную его учеником Дж. Виолой. Американский психиатр Ч. Стокард предложил свою классификацию «основополагающих физических признаков личности». Американский психолог У. Шелдон выдвинул конституциональную теорию темперамента, которая довольно долго пользовалась популярностью, но впоследствии была отвергнута наукой. –
Лк. 10:38–42. –
Знаменитый швейцарский психиатр К. Г. Юнг предлагал отличать интровертов от экстравертов по «направлению движения либидо» – для первых оно направлено на собственную личность, у вторых же устремлено во внешний мир. См. работу Юнга «Психологические типы». –
В индуистской философии гуна – качество, свойство; имеются три гуны материальной природы – гуна благости, гуна невежества и гуна страсти. –
Отсылка к шекспировской пьесе «Генрих IV», один из персонажей которой – рыцарь Генри Перси по прозвищу Хотспер (букв. «Горячая шпора»), историческая личность, человек крайне вспыльчивый. –
То есть «совмещенного» (от греч.
Французский монах-доминиканец, богослов и философ, стойкий сторонник учения Фомы Аквинского. –
Английский поэт-визионер, автор ряда «пророческих» поэм. –
Эпиграмма «Английским любителям живописи». –
Имеется в виду Ф. Стаббс, английский памфлетист и моралист, живший в конце XVI столетия. –
Мировоззрения (
Римский политик, философ-моралист, богослов, святой католической церкви. –
Имеется в виду «Сатипаттхана-сутта», сутра из состава Палийского канона. –
«О вечном рождении»; перевод М. Сабашниковой. –
«Комос»; перевод Ю. Корнеева. –
Французский священник и проповедник, получил наибольшую известность как тот, кто пытался совместить католическое вероучение с призывом к политическим свободам. –
Из переписки с мадам Гюйон. –
Павел различал дух человеческий (
Пастушки, вечные спутницы и возлюбленные Кришны в духовном мире. –
Цитируется сочинение У. Лоу «Воззвание ко всем, кто усомнился в истинах евангельских»; целиком отрывок, из которого взята эта цитата, автор приводит в примечаниях к своему роману «Гений и богиня». –
«Ради жизни сгубить самое основание жизни» (
«Темная ночь». –
«О видении Бога». –
«Ответ на постановление Синода от 20–22 февраля и на полученные мною по этому поводу письма» (1901). См. Собрание сочинений в 22 т. Том 17. М.: Художественная литература, 1984. С. 199–207. –
Гвидо ди Пьетро, итальянский художник эпохи раннего Возрождения, монах. –
Английский писатель, критик, теоретик искусства и поэт. –
«Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства»; перевод Г. Кружкова. –
Из поэмы «Прелюдия»; перевод Т. Стамовой. –
Авторский парафраз названия одной из глав работы «Страх и трепет» С. Кьеркегора, где обсуждается «телеологическое устранение этического». –
«Поэма о скрытом смысле». Второй дафтар. –
«Об отрешенности»; перевод М. Сабашниковой. –
«О сокровеннейшей глубине»; перевод М. Сабашниковой. –
Средневековый индийский философ и богослов, социальный реформатор, почитается как святой. Ему приписывается обильное творческое наследие, но официально признаны авторскими только три текста. –
Мф. 5:20. –
Английский философ Дж. Бентам в своей работе «Деонтология, или Наука о морали» утверждал, что необходимо руководствоваться «принципом пользы», согласно которому действия и отношения людей должны получать нравственную оценку по приносимой ими пользе. –
Ирландский политик и журналист Р. Стил вместе с английским драматургом Дж. Аддисоном издавал популярные журналы «Зритель» и «Сплетник», на страницах которых публиковались многочисленные статьи и очерки, своего рода предшественники современной эссеистики. –
Английский дипломат и поэт, автор множества «изящных» стихотворений. –
«С наибольшим отличием» (
Перевод Д. Ивахненко. –
«Адитта-парьяйя-сутта», сутра Палийского канона. –
«Поэма о скрытом смысле». Второй дафтар. –
«О Граде Божием»; перевод Киевской духовной академии. –
«Об отрешенности»; перевод М. Сабашниковой. –
«Бог есть любовь»; перевод М. Сабашниковой. –
Мф. 5:27–42. –
Французский священник, мистик, доктор Сорбонны. –
Перевод К. Победоносцева. –
Средневековый богословский трактат, руководство к духовной жизни, его авторство принято приписывать немецкому монаху и мистику Фоме Кемпийскому. –
Мк. 10:18. –
«Об утешении философией»; перевод В. Уколовой. –
Там же. –
Там же. –
«О видении Бога». –
Английский философ-материалист Т. Гоббс утверждал, что «время существует не в самих вещах, а только в мышлении, осуществляемом нашим разумом». –
Британская общественная организация, созданная в 1882 г. для «научного изучения явлений и человеческих способностей, которые принято называть психическими или паранормальными» (из устава). –
Концепцию «обманчивого сейчас» предложил британский психолог Э. Р. Келли, а свое дальнейшее развитие она получила в трудах американского психолога У. Джеймса. –
«Поэма о скрытом смысле». Первый дафтар. –
«Темная ночь». –
Как для нас (
«Бракосочетание Рая и Ада»; перевод В. Чухно. –
«О свершении времен»; перевод М. Сабашниковой. –
«Мария и Марфа»; перевод М. Сабашниковой. –
Немецкий теолог Р. Отто, основоположник феноменологической теологии, понимал под «нуминозным» в ощущение божественного присутствия в мире: это иррациональное ощущение, которое остается у человека, если исключить из понятия святости представления о рациональности и морали. –
«О единстве вещей»; перевод М. Сабашниковой. –
См., например, сочинение профессора Дж. Б. Холдейна «Марксистская философия и науки». –
Один из ближайших последователей Франциска Ассизского, «прославленный шутник Господень»; история с ногами свиньи излагается в «Цветочках Франциска Ассизского».
Имеется в виду Ж.-Б. Боссюэ, французский проповедник и богослов, «последний отец церкви», епископ французского города Мо. –
Э. Стиллингфлит – английский священник, ревностный сторонник англиканства, страстный проповедник. –
То есть церкви Англии. –
Т. е. всеобщий: кафоличность – свойство Церкви Христовой, понимаемое как ее пространственная, временная и качественная универсальность. –
Отсылка к Посланию к Колоссянам: «А теперь вы отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3:8—11). –
Хари – одно из имен Вишну и Кришны. Карим – одно из имен Бога в сикхизме. Рама – герой индийской эпической поэмы «Рамаяна», аватара (воплощение) Вишну. –
Перевод А. Вигасина. –
Ашока – правитель империи Маурьев, подчинил себе значительную часть Южной Азии, от современного Афганистана до Бенгалии, известен как великий покровитель буддизма. –
Индийский мистик, религиозный философ, проповедник. –
Цит. по:
Перевод А. Сыркина. –
Перевод А. Сыркина. –
Перевод Д. Ивахненко. –
Сборник сутр в составе одного из разделов («корзин») Палийского канона. –
Тж. Амитабха, Амитаюс; будда заходящего солнца и несравненного света, повелитель Сукхавати, или земли блаженства, защитник нынешнего мирового цикла. –
Из «Вивека-чудамани». –
Перевод А. Сыркина. –
Окончательная нирвана, которая достигается после физической смерти бодхисаттвы, выход за пределы цепи перерождений и разрушение всех физических и умственных привязанностей. –
Так у автора; мифологический Вирочана – демон-асур, а не титан в категориях античной мифологии. –
Перевод А. Сыркина. –
«Исповедь»; перевод М. Сергиенко. Сам Августин цитирует Библию – Пс. 63:11. –
Мухаммад ибн Абд ал-Джаббар ал-Ниффари – египетский суфий, мистик, имел обыкновение записывать свои видения на всем, что попадалось под руку. –
Мф. 22:14. –
«О нищете духом»; перевод М. Сабашниковой. –
Индуистский философский текст синкретического характера, сборник бесед древних мудрецов. –
Перевод А. Сыркина. –
Тж. Книга общих молитв; богословский сборник англиканской церкви с описанием литургии и перечислением читаемых молитв. –
«Поэма о скрытом смысле». Третий дафтар. –
Глава движения кембриджских платоников, богослов и философ. –
Мф. 12:36–37. –
Тж.
Католическая святая, основательница ордена визитанток; имела видение, в котором ей предстал образ Франциска Сальского, а после встречи с этим человеком стала его верной сподвижницей. –
Имеются в виду многочисленные британские сказки (вообще это широко распространенный фольклорный сюжет), в которых герою предоставляется возможность чудесным образом удовлетворить свои желания (для примера тут можно вспомнить пушкинскую «Сказку о рыбаке и рыбке»), однако результат исполнения желаний обычно оказывается плачевным, потому что герой проявил алчность, выставил себя глупцом и т. д. –
Из «Проповедей». –
«Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». –
«Поэма о скрытом смысле». Третий дафтар. –
Французский дипломат, географ и писатель. –
Французский богослов, переводчик книг Нового Завета. –
«Прослогион»; перевод С. Аверинцева. –
Имеется в виду Ансельм Кентерберийский. –
Сборник практических наставлений по айдвата-веданте – философскому учению о тождестве человеческого духа с мировым духом (этого философского учения придерживался, в частности, Шанкара). –
Перевод А. Гунского. Цитируется по русскому изданию «Сутры запуска колеса учения» («Дхармачакра-правартана-сутра»). –
«О страдании»; перевод М. Сабашниковой. –
Мф. 5:48. –
Мф. 7:14. –
Символ веры с опровержением многих раннехристианских ересей, традиционно его составление приписывалось Афанасию Великому. –
Верую, чтобы понять… чтобы делать и чтобы жить (
Имеется в виду британский физик, математик и механик Дж. Клерк Максвелл, один из основоположников современной физики. –
Перевод Ю. Каган. –
Мф. 23:13. –
Авторский парафраз последней главы «Ланкаватара-сутры». –
«Вивека-чудамани». –
«Поэма о скрытом смысле». Третий дафтар. –
Тж. Баджот; британский экономист и политический философ. –
Тж. Юлиана Норвичская, монахиня-затворница, религиозная писательница, автор первой духовной книги, написанной женщиной на английском языке. –
Письмо Г. Ольденбургу от 7 февраля 1676 г.; перевод М. Лопаткина. –
Ин. 9:2–3. –
Цитата из «Духовных сочинений» Йога Рамачараки (американского коммерсанта-оккультиста У. У. Аткинсона). –
Британский клирик, ученый, преподаватель, архиепископ Кентерберийский. –
«Сколько нечестья и зла внушила религия людям» (
Мф. 6:7: «А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны». –
Французский психолог и фармацевт, практиковал лечение самовнушением. –
«Об Исиде и Осирисе»; перевод Н. Трухиной. – При
Уммон (Юньмэнь Вэньянь) и Якусан (Яошань Вэйян) – китайские наставники чань (дзен). –
Источник цитаты – работа Д. Т. Судзуки «Изучение “Ланкаватара-сутры”» (1930); перевод с китайского выполнен самим Судзуки. –
Испанский естествоиспытатель, врач и богослов М. Сервет в 1533 г. анонимно выпустил книгу «Восстановление христианства», которая была признана еретической (в ней отрицался догмат Троицы); Сервет бежал в Женеву, рассчитывая на помощь протестантов, но эти надежды не оправдались, и по приговору инквизиции Сервета сожгли на костре. Роль Ж. Кальвина в гибели Сервета по сей день вызывает много споров. –
Англиканский священник, профессор богословия в Кембридже, настоятель собора Святого Павла, плодовитый писатель. –
Т. Арнольд – английский просветитель, историк, реформатор английской школы. А. П. Стэнли – англиканский священник, историк церкви, настоятель Вестминстерского собора. –
Французский писатель М. Пруст выработал особый, «импрессионистский» стиль письма с пристальным вниманием к сиюминутным субъективным впечатлениям. –
«Темная ночь». –
От средневекового латинского
В меру (
«Виная-питака»: шестая кхандхака, гл. 33. –
Мк. 2:9. –
Мф. 7:29. –
Лк. 5:8. –
Отсылка к Евангелию от Матфея: «Тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого» (Мф. 12:45). –
Перевод А. Сыркина. –
Дж. Коултон – британский историк, автор ряда работ по средневековой истории. –
Британский философ и историк науки, моралист, автор ряда работ по философии психических исследований. –
Архиепископ Кентерберийский, принявший мученическую смерть в соборе; его гробница стала местом массового паломничества, и в «Кентерберийских рассказах» Дж. Чосера общий сюжет повествования – это паломничество в Кентербери к гробнице Бекета. –
Перевод Д. Зильбермана. –
Вследствие совершенного дела (
Цитата из Книги Общей молитвы. –
Иоил. 2:13. –
Ос. 6:6. –
Ам. 5:21. –
Ик. 1:13: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого». –
Французский военный, бежал от революции в Южную Америку, затем перебрался на север и присоединился к общине квакеров, много и ярко проповедовал. –
Британский религиовед, автор ряда книг о дальневосточных религиях. –
Букв. «неправедность», «не-дхарма». –
Ритмическая гимнастика, которую называли «шведской», потому что на рубеже 1900-х появилась именно шведская гимнастическая система, объединявшая ряд предыдущих направлений – «эстетическую» гимнастику, «эуритмику» и др., – а также заимствовавшая ряд упражнений из финских народных танцев. –
Область в Египте, вокруг города Фивы, в эпоху раннего христианства была популярным местом отшельничества. –
Имеется в виду Великая схизма 1054 г. между западным и восточным христианством. –
Духовно-религиозное движение нового благочестия в Германии и Нидерландах, опиралось на видения немецких мистиков; одним из членов Братства был Фома Кемпийский, а все руководство аббатства в немецком Виндесхайме не просто поддерживало Братство, но широко проповедовало идеи нового «подражания Христу». –
П. Пурра – французский теолог, религиовед; Б. Фрост – английский священник и богослов; Э. Лин – ирландский священник и проповедник; Э. Тилльярд – британский религиовед, медиум и пророчица. –
Абу Саид Майхани – суфий, аскет и мистик, считается, что он первым из суфийских шейхов составил для своих учеников свод правил достойного поведения. –
«Собеседование аввы Исаака Скитского о молитве»; перевод Московской епархии, 1877 г. –
Иоанн Кассиан Римлянин, христианский монах и богослов, один из основателей монашества в Галлии, много писал о правилах монашеской жизни. Авва Исаак – настоятель христианского монастыря в Египте. –
Прав. «джапа»: практика рецитации (повторения) имен Бога или мантр; как правило, сопровождается перебиранием четок. –
Американский антрополог и теософ, исследователь и популяризатор тибетского буддизма на Западе. –
Имеется в виду Барбара Акари, она же Мария Воплощения, блаженная римской католической церкви, учредительница и настоятельница Ордена босых кармелиток во Франции. –
«Об обновлении Духа»; перевод М. Сабашниковой. –
«Познавая себя, познаю Тебя» (
Тж. брат Лаврентий Воскресения, в миру Н. Эрман, французский монах-трудник, автор многочисленных наставлений, которые были объединены в книгу «Практика Божьего присутствия». –
«Речи наставления»; перевод М. Реутина. –
«О сокровенной глубине»; перевод М. Сабашниковой.
Ашвагхоша – индийский буддийский патриарх и проповедник. Его авторству приписывается немало произведений, но сохранились (во фрагментах) всего две поэмы и одна пьеса. Трактат, упоминаемый и цитируемый автором, считается одним из канонических текстов китайского буддизма. –
«Махаяна-шраддхотпада-шастра»; перевод Е. Торчинова. –
Эту цитату приводит Хуан де ла Крус в трактате «Восхождение на гору Кармель». Пелагий – в данном случае имеется в виду ересиарх Пелагий, основоположник схизмы своего имени (пелагианство), отрицавший учение о первородном грехе. –
«Исповедь»; перевод М. Сергеенко. –
«О вечном рождении»; перевод М. Сабашниковой. –
«Вивека-чудамани». –
Имеется в виду Аристотель. –
«Сумма против язычников»; перевод Т. Бородай. –
«Сумма теологии»; перевод А. Аполлонова. –
«Темная ночь». –
Ис. 41:10: «Не смущайся, ибо Я Бог твой». –
«Сумма теологии». –
Индийский мыслитель и толкователь буддизма, автор руководства по очищению сознания «Висуддхимагга» («Путь очищения»). –
Дж. Д. Хукер, британский ботаник и исследователь, ближайший друг Ч. Дарвина. –
«О книге Бытие»; перевод Киевской епархии, 1914. –
«О разуме и его молчании»; перевод М. Сабашниковой. –
Венсан де Поль, французский священник, религиозный реформатор, основатель конгрегации Дочерей милосердия; причислен к лику святых. –
Химический препарат, применяемый для уничтожения вредных насекомых.
Принцип невмешательства (
Цитата из «Потерянного рая» Дж. Мильтона в переводе А. Штейнберга. –
Муссолини всегда прав (
Под властью Мао Цзэдуна эти капиталистические советы по совершенству стали заповедями и приняли силу государственных актов. В новых народных коммунах брак был отменен. Для того чтобы избавиться от ненужной нежности в отношениях, мужья и жены живут в разных бараках и спят вместе только один-два часа (как клиенты с проститутками) по субботам. –
Реальная политика (
Название поселка в романе Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба».
Таверна в лондонском районе Чипсайд, где собирались литературные деятели Елизаветинской эпохи.
В новых китайских народных коммунах начали, как утверждают некоторые, применять ко всем методы образования и просвещения, которые до этого использовали только при подготовке миссионеров. Из-за двенадцатичасового рабочего дня люди постоянного переутомлялись; слежка, доносы и вездесущая полиция провоцируют непрекращающуюся тревогу, а хроническое подавление сексуальных влечений и сеансы демонстрации всеобщей любви и братства порождают чувство глубокой и безнадежной подавленности. На мужчин, женщин и детей, ослабленных этими проверенными павловскими методами, непрерывным потоком льются команды, распоряжения, догматические ура-патриотические лозунги и гимны ненависти, угрозы страшных наказаний, смягчаемые посулами славного и блестящего будущего. Сколько миллионов людей будут психически искалечены таким «просвещением», мы, видимо, скоро узнаем. –
Из стихотворения Альфреда Хаусмана.
Из стихотворения Уильяма Каупера.
Цитата из «О дивного нового мира» О. Хаксли в переводе О. Сороки. –
Цитата из «О дивного нового мира» О. Хаксли в переводе О. Сороки. –
Специально для этого (
Термин английского права, которым обозначается основная гарантия личной свободы в Англии.
Один из самых плодовитых писателей ХХ века, историк.
Американский философ, педагог и популяризатор.