Священные книги всегда ошибались.

Если бы человечество захотело поблагодарить тех, кто этого действительно заслуживает, для начала нам пришлось бы разбить наших идолов, выбросить к чертям все эти унылые молитвенники и переделать церкви во что-нибудь полезное — скажем, в бордели и приюты для бездомных.

«Нахер все это, — сказало бы человечество. — Отныне я болею за гигантов».

Молитвы газовым гигантам остались бы неуслышанными точно так же, как и любые другие — все эти просьбы о тачдаунах и избавлении от рака, — но, по крайней мере, они были бы направлены по адресу. Особенно молитвы Юпитеру. Мы протянули столько времени исключительно потому, что Юпитер был к нам благосклонен. Хоть этот здоровенный полосатый газовый шар и носит имя бога, которого римляне придумали всего три тысячи лет назад, он начал защищать нас намного, намного раньше, еще до того, как первые многоклеточные организмы принялись барахтаться в бульоне первобытных морей Земли.

Какой-то астроном, который никогда не получит заслуженного признания за свое остроумие, назвал Юпитер космическим пылесосом. Он и правда занят ровно тем же, для чего люди держат дома пылесосы, только в космических масштабах: притяжение его настолько мощное, что Юпитер охраняет внутреннюю область Солнечной системы, поглощая кометы и астероиды-тяжеловесы, которые, миновав его, раз за разом могли бы отбрасывать жизнь назад в болото, стоило ей выползти на сушу.

По большей части. Парочка все же смогла проскочить мимо Юпитера и навести шороху. Все, кому случалось отправляться на охоту за динозаврами, знают, что эта система не идеальна. И еще что-то в свое время явно с огромной силой впаялось в Марс. Но в целом нам пока что везло.

Вот почему мне казалось логичным, что если появится какое-то отклонение от нормы, то первые очевидные признаки этого продемонстрирует Юпитер. В истории часто случалось так, что предвестья беды сначала возникали на окраинах, прежде чем добраться до столицы.

Кто бы мог подумать, что события, разделенные множеством лет и происходившие в точках Солнечной системы, между которыми сотни миллионов миль, могут иметь друг к другу какое-то отношение. Кто бы мог подумать, что серийные убийства детей — и та единственная девочка, которая спаслась, — как-то связаны со странной судьбой, постигшей одну из лун Юпитера.

Но это так. Они взаимосвязаны. Все на свете взаимосвязано.

И когда начинает рушиться что-то одно — рушится сразу все.

Вот как это должно происходить: когда комета Шумейкеров — Леви 9 распалась на куски и устроила бомбардировку южного полушария Юпитера, мы в первый раз смогли в прямом эфире увидеть, как он исполняет роль нашего защитника, принимая удар на себя. Мы впервые стали свидетелями подобного события — столкновения двух небесных тел. Когда я была маленькой, мне говорили, что движение космических сфер — мирный механический процесс… но это было всего лишь очередное вранье. Вранье вселенских масштабов.

Конечно, тогда я этого не понимала. Падение кометы Шумейкеров — Леви случилось летом 1994 года, а мне тогда было всего пять лет. Когда тебе пять, Комета — это олень Санта-Клауса.

До момента, когда я оказалась в неправильном сарае, оставалось еще целое лето.

А вот как это не должно происходить: что бы ни врезалось в Юпитер шестнадцать лет спустя, третьего июня 2010 года, никто не заметил этой штуки заранее. Может, это была еще одна комета, а может, астероид. Оно распалось, встретившись с облаками в самой-самой верхней части атмосферы Юпитера, и взрыв получился такой яркий, что его можно было увидеть в телескопы на чердаках и задних дворах. И настолько неожиданный, что на всей Земле его засняли только два человека, оба — астрономы-любители: один — филиппинец, второй — австралиец.

А дальше — ничего. Не случилось второго акта для припозднившихся зрителей, которые навели свои объективы на Юпитер, чтобы понаблюдать за облаком фрагментов. Не было никакого облака фрагментов.

А должно было быть. Раньше всегда были. Их называют синяками — это мелкая взвесь химически разрушенных газов и поджаренной пыли, вихрящаяся среди облачных поясов. После Шумейкеров — Леви 9 Юпитер был весь в синяках, точно боксер, которого избивали двенадцать раундов подряд.

А в этот раз? Nada.

— Юпитер как будто проглотил эту штуку целиком, — сказал австралийский астроном.

Но от аномалий легко отмахнуться. И поэтому в прошлом году, когда комета Эррингтона — Уолтерса стала новейшей жертвой приливных сил Юпитера и распалась на подлете к нему, словно ядро, разлетевшееся облаком шрапнели, астрономы всей планеты вернулись к ожиданиям уровня Шумейкеров — Леви: «Отлично, вот и еще одна. Может, в этот раз шоу окажется даже круче. Не зря же мы двадцать лет совершенствовали телескопы».

Только все прошло не так, как ожидалось. Вместо этого осколки атаковали Европу.

Это не беспрецедентный случай. Юпитер — алчный собиратель лун. У него их шестьдесят семь — было — и порой они встают на пути того, что попало в силки его притяжения. Но основных спутников Юпитера, крупных настолько, чтобы их впервые мог заметить Галилей, всего четыре. Как и все мы, выжившие, они покрыты шрамами. Ганимед щеголяет тремя рядами кратеров, похожих на цепочку следов от пуль, выпущенных истребителем размером с гору. У бедняжки Каллисто таких рядов тринадцать.

Но то, что удар пришелся на Европу, было особенно печально. Она же была не простым шаром из камня и металла, как все прочие. Она была шаром из камня и металла, окруженным толстой ледяной коркой, под которой скрывалась жидкая вода. Мир океана. Если мы и могли найти жизнь еще хоть где-нибудь в Солнечной системе, то это было идеальное место для поисков. Мы даже о собственных океанах знаем далеко не все — только представьте, что могло ожидать нас в глубинах этого.

Поэтому тоскливо было смотреть, как серия столкновений раскалывает лед, вздымая колоссальные плюмажи выбросов и пара, и гадать, какая часть самого первозданного из знакомых нам океанов сейчас кипит. Возможно, прямо перед телескопическими глазами людей только что испарились наши ближайшие соседи, с которыми мы еще не успели познакомиться, будь они даже микробами или космическими кальмарами.

Ничего хорошего от комет не жди — так думали наши предки. Кометы пророчили болезни, и голод, и смерть, и войну. Они были предвестницами катастроф, знаками того, что боги разгневаны. Такое ни капельки не поднимает моральный дух.

Об этом, разумеется, вспоминали в недели, последовавшие за тем, как комета Эррингтона — Уолтерса завершила свой путь длиной в миллиарды лет, когда по причинам, которые никто так и не смог объяснить, Европа вдруг уменьшилась и исчезла.

Она не сошла с орбиты. И не разлетелась на мелкие кусочки. От нее не осталось даже облака фрагментов — знакомо звучит? Европа просто начала сдуваться, как воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух.

«Европа как будто проглотила себя целиком», — так мог бы сказать какой-нибудь австралийский астроном.

Большинству людей было на это плевать. Большинство людей этого даже не заметило. Большинство людей никогда не слышало о Европе. Большинство людей хорошо если о Юпитере-то слышало. Потому что большинство людей и представить себе не способно, насколько они на самом деле слепы, глухи и глупы, и не желает ничего менять в своей жизни.

Но если вы знали, какие каналы смотреть, то могли следить за обескураженными комментариями.

Мне было жалко Нила Деграсса Тайсона, Митио Каку и всех прочих говорящих голов. У них ведь должны были найтись ответы. Они вроде как были теми парнями, которые объясняют, что происходит в космосе. А у них в лучшем случае получалось притворяться рассудительными и очаровательно пристыженными, когда они старались выставить эту загадку возможностью извлечь новые знания из события, подобных которому раньше не наблюдалось. Хотя на самом деле они всячески пытались уклониться от того, чтобы открытым текстом признаться: «Не, ребята, простите, мы понятия не имеем, что там за хуйня стряслась».

Да к тому же им еще и приходилось терпеть все эти дурацкие шутейки про гнев богов.

А дело было не в этом. Совершенно точно не в этом.

Есть вещи, которых до усрачки боятся даже боги.

Прошло уже почти два дня с момента исчезновения Дафны, но Таннер узнал об этом, лишь когда ему позвонило очередное звено в ее бесконечной цепочке неудачников.

— Она у вас? — спросил этот мужик. — Я не против того, чтобы у нее были свои дела, но за квартиру-то нам надо платить вовремя. Я ей звонил, но каждый раз попадал на автоответчик.

Очередное звено звали Вал. Вал Мэдиган, полное имя — Вальмон; а еще, как будто одного этого было недостаточно, чтобы его возненавидеть, он оказался бывшим менеджером по продажам, который, после того как его вышвырнули из какой-то технологической компании, приземлился на ноги и заделался тренером личностного роста. Это не считая брака, якобы подошедшего к концу несколько месяцев назад, но до сих пор официально не расторгнутого. И не считая запрета на приближение к другой бывшей.

В этом была вся Дафна. Обычные неудачники ей не годились. Алкоголики, продавцы травки, выкуривавшие собственный товар, или хронически безработные очаровашки, сочившиеся обожанием к любой женщине, из которой могли выдавить денег на следующий месяц, — все они были не в ее стиле. Дафна выбирала своих неудачников умело. Возможно, их недостатки проявлялись не сразу, но уж когда проявлялись — то во всей красе.

Вал с Дафной снимали на двоих 1800 квадратных футов полутораэтажной пригородной безликости в Брумфилде, что к северо-западу от Денвера, где Таннер и застал его на следующее утро после звонка. Ясный сентябрьский понедельник, для него — выходной. «Ну естественно, тебя зовут Вал», — чуть не ляпнул он мужику, открывшему дверь. Не потому, что никем другим тот оказаться не мог; скорее потому, что он и выглядел как натуральный Вал — на пятнадцать лет старше Дафны, кожа потихоньку делается дубленой и жесткой, а песочные волосы резко отличаются цветом от бровей и филированных бакенбард, закрывающих половину ушей.

— Я вас не ждал, — заявил Вал. — Вы хотите зайти?

— Я не могу отсюда осмотреть ее вещи.

— Вы пришли осмотреть ее вещи? Зачем?

— Затем, что так делают братья, у которых пропадают младшие сестры.

— А я разве сказал, что она пропала? Нет, прошу прощения, если создал у вас неверное впечатление. Она не пропала… просто ушла в неудобный момент, и я подумал, что она, возможно, у вас.

Таннер кивнул. Как будто ему интересны объяснения этого типа.

— Сколько ты с ней знаком?

Вал начал считать; он старался этого не показывать, но пальцы на его руке подергивались.

— Семь месяцев, — ответил он. И поспешно добавил: — С половиной.

— Ух как долго. Тогда давай-ка оба признаем, что я ее привычки знаю лучше, чем ты. — Таннер подался в сторону и заглянул за плечо Вала. — Так ты меня впустишь?

Дом был опрятным и чистым, светлым и скудно обставленным. Дафна терпеть не могла жить в бардаке, и, похоже, ни она, ни Вал не привезли в совместное жилье большого количества мебели.

— Дафна любит, чтобы у нее была своя комната, — сказал Таннер. — Где она?

Вал указал на лестницу, которая вела на цокольный этаж, в прямоугольную комнату; в такой большая семья поставила бы телевизор для детей, но здесь была лишь беговая дорожка да рамки с мотивирующими лозунгами на стенах. Слева от лестницы простаивала без жильца другая комната, маленькая и квадратная.

Она принадлежала Дафне. Не важно, в какую постель она ложилась по ночам, — Дафна все равно вытребовала бы ее себе, как ребенок, забивающий верхнюю койку в лагере. Комната была нужна ей не для сна. Ей нравилась возможность почувствовать себя в безопасности. Три замка с внутренней стороны двери выглядели новыми — их вполне могли установить за прошедшие семь месяцев. С половиной.

До этого Вал таскался следом за Таннером, но в нескольких шагах от двери остановился. Дафна хорошо его выдрессировала. «Мое пространство. Мое. Тебе сюда вход закрыт».

Напротив двери, прижавшись одним боком к стене, стоял письменный стол, лучшие годы которого прошли в каком-нибудь офисе. Ту его сторону, что у стены, занимал принтер Epson, ни к чему не подключенный. Таннер нашел несколько перекидных блокнотов; половину страниц из них выдрали, оставив только чистые. В одном из ящиков гремели отверженные телефоны и аксессуары к ним. По каким-то известным лишь ей причинам Дафна постоянно их меняла. Новые телефоны, новые номера, другие операторы. Так было не всегда, лишь в последние года три.

Таннер, как мог, убедился, что проблема не в сталкере. Он знал, как это бывает. Шрамы от ран остаются навечно. Хищники их замечают. Неважно, сколько сил потрачено на борьбу с травмой, неважно, как далеко зашло исцеление. Есть люди, всегда способные найти, за что зацепиться, — ту самую каплю крови в океане, которую акулы чуют за пять миль.

«Нет у меня никаких сталкеров, я просто люблю оставаться подвижной мишенью, — настаивала Дафна, посмеиваясь. — Но все равно, спасибо, что готов надавать им по яйцам».

Шрамы от ран остаются навечно — кто знает, может, именно этим Дафна и привлекла того типа, что мялся сейчас за дверью. Возможно, он даже хотел ей добра, воображал себя целителем. Но худший вред зачастую наносят именно бездарности, желающие добра. Таннер так часто был этому свидетелем в горах, что уже сбился со счета.

На стене у стола висела пара пробковых досок, утыканных кнопками, но в остальном пустых. Интересно. Ей нужно было прикалывать так много бумаг, что она завела вторую доску. Но теперь они опустели. Из-за этого у него на душе скребли кошки. Каждое место, где она жила, выглядело обиталищем женщины, точно знавшей, что она здесь ненадолго.

— Что она вешала на эти доски?

— Распечатки в основном. — Вал указал на принтер. — Она лазала по Сети и искала всякие новости. Ей нравилось их распечатывать, чтобы можно было перечитывать когда угодно. Она очень интересовалась той прошлогодней историей с Юпитером. И другой, которая зимой была, с Альфой Центавра, что ли? В целом-то она, похоже, астрономией не увлекалась, только этими случаями. — Он непонимающе пожал плечами. — Я пытался ей на день рождения телескоп подарить. Она сдала его в магазин нераспакованным.

Таннер тоже не помнил, чтобы Дафна уделяла особенное внимание ночному небу, если не считать случаев, когда они, лежа на спине, пялились на звезды — в те дни, когда это служило фоном для философских разговоров, курения травки или и того, и другого.

— Почему? Она не сказала?

— После того как я заставил ее посмотреть в лицо своим негативным ассоциациям — сказала. — Вал, похоже, гордился этим, как будто добился серьезного прорыва. — Она сказала, что не хочет увидеть то, что там скрывается.

— И что это значит?

— А это не должно что-то значить. Люди говорят самые разные глупости, лишь бы прервать разговор, который им не нравится.

Было очень похоже, что у Вала в таких делах большой опыт. Таннер снова посмотрел на доски.

— А еще что-нибудь на них было?

— Несколько статей об убийствах. Нераскрытых, кажется. И еще кое-что про… Я не знаю даже, как это назвать. Обратный эко-терроризм, что ли? Когда уничтожают природные объекты вместо того, что вредит экологии. Подробнее сказать не могу, я сужу только по заголовкам. Обсуждать это она не хотела. Очевидной связи между статьями не было, уж не знаю, что они для нее значили. Мне казалось, что с учетом всего произошедшего это не самые здоровые интересы. Но мое мнение и опыт в этом случае в расчет не принимались.

«Здоровые, — сказал он. — С учетом всего произошедшего». Ну да, Вал явно знал об Уэйде Шейверсе. По крайней мере столько, сколько Дафна готова была ему открыть. Он не смог устоять перед тем, чтобы научить жить неприкаянную высокую блондинку с призраками в синих, как лед, глазах и отметиной на щеке, достаточно заметной, чтобы стать причиной комплексов.

— Знаете… если подумать… она могла вернуться к парню, с которым встречалась до того, как мы познакомились. — На лице у Вала было хитрое выражение, типичное для людей, которые изо всех сил притворяются, будто им в голову вот только что пришла идея. — Аттиле?.. Вы знаете про Аттилу?

Таннер ненавидел, когда его заставали врасплох, но притворяться не собирался.

— Дафна, должно быть, забыла о нем упомянуть. — Уворот, выпад: — Их ведь было так много, знаешь ли.

Однако — Аттила. Она связалась с кем-то по имени Аттила. Таннер готов был поставить десять баксов на то, что к этому Вал с самого начала и вел. Он устроил и сыграл этот спектакль, как человек с ученой степенью по хитрожопости. Он знал, что Таннер приедет. Нужно было всего лишь рассыпать нужные крошки, позволить ему заглотить наживку. «А вас не сильно затруднит проверить, не вернулась ли она к Аттиле? Я бы и сам это сделал, да только врожденная трусость опять воспалилась, зараза».

— В субботу я случайно услышал, как она договаривалась о какой-то встрече по телефону, — продолжал между тем Вал. — Я подумал, что это как-то связано с ее занятиями йогой. Знаете, в последние несколько месяцев Дафна ею серьезно увлеклась. Я думал, что это здоровый интерес. Но теперь, вспоминая об этом — задним умом-то все крепки, — я не уверен, что звонок был как-то с этим связан. Можно было догадаться по ее тону.

— А что с ним было не так?

— Он был… — Вал притворился, будто подыскивает нужное слово. — Сожалеющим. Она словно о чем-то сожалела.

Если Дафна в чем и разбиралась, так это в сожалениях. Она их собирала, будто коллекционные карточки. Так уж она была устроена. Нет — переустроена.

— А Аттила, судя по имени, не из тех, кто увлекается йогой, верно?

— Он плохо влиял на нее тогда. И будет плохо влиять сейчас. У него, судя по всему, довольно… странные идеи.

— О чем?

— О господи. Обо всем.

У стола Дафны, на полу, стояла маленькая плетеная корзина для мусора. Таннер поставил ее на стол и вывалил внутрь оставленные Дафной телефоны и зарядки. Обхватил корзину рукой, прижал к боку и направился к двери.

— Прошу прощения? — окликнул его Вал. — Чужие вещи нельзя забирать, знаете ли.

Странное возражение, с учетом обстоятельств. Впрочем, Вал и сам был странным и становился все страннее. В последние несколько мгновений глаза его сделались стеклянными, а лицо — недоуменным, как будто он сам не знал, что говорил. Или не знал, чего на самом деле хочет добиться.

Таннер протолкнулся мимо него.

— А как еще, по-твоему, я смогу найти Аттилу?

Вал вместе с ним миновал беговую дорожку. На лестнице он похлопал Таннера по плечу.

— Мне неудобно об этом спрашивать, но… э-э… вы, случайно, не захватили чек на ее половину квартплаты?

Таннер сделал это, еще не осознав, что собирается. Он развернулся вполоборота, внезапно и резко, и вогнал кулак в живот Вала с такой силой, что тот согнулся пополам и отшатнулся на ступеньку, а потом, задыхаясь, повалился на пол. Даже если бы Таннер упражнялся в этом приеме, он не смог бы произвести большего эффекта. Горы закаляют человека, закаляют его кости и жилы. Делают его крепким, как изогнутые ветром сосны, которые цепко держатся за склоны и переносят любые испытания стихиями. Все это и ощутил на себе Вал.

Таннер не знал, почему это сделал. Возможно, из-за руки — этой самонадеянной руки на своем плече, почему-то вызвавшей омерзение. Руки, которая лапала его сестру, руки, которую Дафна никогда бы к себе не подпустила, если бы выросла такой, какой должна была вырасти.

За этим ударом стояли двадцать с лишним лет чувства вины. Таннер всего-то и должен был, как его просили, не спускать с нее глаз в тот день, вместо того чтобы поддаться на уговоры жившего через два дома соседа и пойти к нему играть в приставку от Nintendo. Сначала он колебался, но логика мальчишки была убедительна.

«Она на качелях сидит. Качаться она и сама умеет. Ничего с ней там не случится».

Наполовину свернувшийся в позе эмбриона, наполовину обмякший Вал таращился на него с пола, озадаченный, и обиженный, и разочарованный.

— Вы же… должны помогать людям, — выдохнул он.

Верно. Он должен был это делать. И всегда делал. Даже когда люди по глупости сами навлекали на себя беду. Забирались туда, куда не стоило, или отмахивались от мыслей о надежном снаряжении, или делали все правильно до тех пор, пока им в голову не взбредала та дурацкая идея, из-за которой они и влипали в передрягу. Все это не имело значения. Ты находил их, когда они терялись, извлекал их из ловушек, когда они туда попадали. Ты накладывал им шины и перевязывал их раны, поил их и согревал, и держал свое осуждение при себе, эвакуируя их с горы или из каньона. Спасение — значит, спасение. Верно, черт подери, он должен был помогать людям.

— Прости, — сказал Таннер. — Мне очень жаль.

Он протянул руку, чтобы помочь Валу подняться, и снова ощутил его — то самое омерзение, причину которого не мог уловить. Всего лишь пальцы и ладонь — у Вала они были такие же, как у самого Таннера. Однако от чего-то в этом прикосновении у него внутри все переворачивалось.

Ему случалось дотрагиваться до мертвецов — когда поиски приводили к погибшим и спасение оборачивалось вывозом трупа, — и они были совсем другими. Их руки становились из одушевленной материи материей бездушной. Энергия прекращала свой поток, когда рвалась доставляющая ее пуповина. Что звучало суеверно с точки зрения тех, кто этого никогда не ощущал.

С Валом ситуация была очень похожая, только хуже. Это было прикосновение не смерти и даже не разложения, а чего-то большего, чего-то, казавшегося чуждым самой жизни, желавшего разрушать и поглощать, потому что такова была его природа. Таннер как будто взялся за что-то, распавшееся в его хватке на куски, которые пытались воссоединиться, взобраться по его руке и заразить ее, словно гангрена.

Глаза Вала были расфокусированы и пусты, они больше не видели Таннера или, по крайней мере, не воспринимали его. Вал извивался и копошился на полу, словно не до конца контролировал свои конечности. Но он знал, что такое мусорная корзина, и она, похоже, была для него важна. Он потянулся к ней с координацией человека, впервые в жизни бросающего лассо. Ухватился пальцами за край, выхватил корзину у отшатнувшегося Таннера, и телефоны высыпались на пол.

Вал повалился вперед, будто червь, который попытался встать и не преуспел, уцепил шарящими пальцами ближайший телефон и запихнул его в рот, так далеко, как только смог. Подхватил второй и с его помощью затолкал первый еще глубже, втиснул оба в глотку так, что горло у него раздулось, как у лягушки-быка. Он подавился — непроизвольная реакция, — но это не помешало ему поднять третий телефон.

Таннер увидел уже достаточно и преодолел шок, хоть и не понимал, что происходит. Он выбил третий телефон из рук Вала и отшвырнул остальные ногой. Вал покачнулся, сбитый с толку, потом сориентировался и нацелился на ближайший, словно ведомый какой-то комбинацией нюха и зрения.

В стрессовой ситуации полагайся на подготовку — этим кредо руководствовались спасатели всего мира, чтобы оставаться сосредоточенными и делать свою работу. Но к некоторым вещам подготовиться невозможно. Никто никогда их не предусматривал. Таннер стыдился того, что позволил отвращению завладеть собой. Стыдился того, что отскочил в сторону и ударил Вала коленом в челюсть, не зная, как еще поступить.

Вал не шевелился, просто лежал на боку, и второй телефон торчал у него между губ, точно серебристый язык. Больше всего Таннер стыдился своего желания уйти, оставить все на волю судьбы. В жизни Дафны и без этого психа хватало сумасшествия.

Ах да. Он же должен помогать людям.

Даже таким, которые кажутся чем-то иным, надевшим человеческую кожу.

Уделим секундочку тому, чтобы пожалеть красного карлика. Он заслуживал лучшей участи, бедняжка. Но разве кому-то есть дело до того, кто и чего заслуживал?

Пропавшие луны — это одно, особенно те, что окружают наших сторожей — газовых гигантов. Что вы там сказали — Европа пропала? Что ж, Юпитеру есть чем утешиться — у него еще шестьдесят шесть спутников осталось.

А вот когда начинают гаснуть звезды, на это обращают внимание все. Кто угодно может увидеть это невооруженным глазом, если знает, куда смотреть. Вы можете разглядеть в ночном небе свежую дыру в форме звезды, новую черную пустоту, которая сливается с прежней, делая ничто немного больше.

Они, разумеется, гаснут постоянно. Где-то там. Мы это знаем. Посмотрите на ночное небо достаточное количество раз с достаточным количеством людей, и гарантирую вам — кто-нибудь, убежденный, что говорит вам об этом первым, скажет, что свет, который мы видим сейчас, покинул свой источник тысячи, миллион или даже миллиард лет назад.

Благонамеренные ботаники на этом и останавливаются. Беспардонные мудаки добавляют, что поэтому нет никакого смысла загадывать желания, глядя на звезду. Мы видим лишь свет. Сама звезда давно мертва. Прямо как твои мечты, неудачник.

Но когда это случилось с системой Альфа Центавра, мы не смогли просто так отмахнуться. Это ведь — с галактической точки зрения — были наши ближайшие соседки, отделенные от нас всего-то жалкими 4,37 световыми годами: две звезды, расположенные так близко, что казались одной.

Они были там, когда рождалось наше собственное солнце. Они наблюдали за нами все это время. Когда некая тварь с плавниками, похожая на илистого прыгуна, впервые выползла из моря — они были там. Когда первые прямоходящие обезьяны остановились, чтобы с восторгом взглянуть на то, что находилось за пределами древесных крон, — они были там. Когда первый человек, отшлифовавший стеклянные линзы, навел их на звезды и обнаружил, что третья по яркости среди них — на самом деле не одна звезда, а две, они улыбнулись в ответ и сказали: «Неплохо… вы раскрыли наш секрет. Посмотрим, на что вы еще способны».

На протяжении всей нашей истории они висели там, наверху, словно обетованная земля для какой-то лучшей, более совершенной версии человечества. Ждали, когда мы воплотим свой потенциал. Как только мы научились бы путешествовать между звезд — эта парочка стала бы первой остановкой. А если бы вокруг одной из них обращалась пригодная для обитания планета — эй, да это же целых два новых солнышка, под которыми можно нежиться. Даже три, если считать их тусклого младшего брата-заморыша, болтавшегося поодаль.

А потом, словно договорившиеся о самоубийстве близнецы, они погибли одновременно. Первый тревожный сигнал поступил, когда свет Альфы Центавра A за четыре месяца снизился на ошеломительный двадцать один процент. После этого конец стал приближаться со всей стремительностью огромных вращающихся тел, что разрывают друг друга на части силами своего притяжения: Альфа Центавра B устремилась к своей сестре и вместе с ней забилась в агонии, погасла и умерла.

А Проксима Центавра, красный карлик, увязавшийся за ними тусклый младший братец, слишком далекий, чтобы катаклизм погубил и его, остался один-одинешенек в небесах.

Они были нашими ближайшими соседками, появившимися прежде нас, а потом исчезли, оставив людей еще более одинокими во тьме.

Но это все было посмертное шоу. Световые годы, помните?

Их не было уже почти четыре года к тому времени, как мы что-то заподозрили. Мы могли только смотреть, как это происходит, зная, что вглядываемся в бездну прошлого, которое не можем изменить, прозревая будущее, казавшееся уже не таким незыблемым, как раньше.

Но боги заметили.

Они, должно быть, поняли, что происходит, задолго до нас. Боги запаниковали и стали действовать в собственных интересах единственным доступным им методом — с помощью людей, — точно зная, что скорость света была нашей главной и неистребимой слабостью.

Это Аттила впервые заставил меня посмотреть вверх и вовне. Исчезновение Европы означало для него что-то важное, я просто не знала, что именно. К тому времени, как погибла Альфа Центавра, я переехала к Валу, который подумал: хм-м, очень интересно — а не улучшит ли телескоп твое самоощущение?

Спасибо, нет. Твердь над нашими головами — обман.

То, что мы видим, — это минувшее, коллаж самых разных временны́х зон, и Вселенная вокруг нас меняется раньше, чем мы об этом узнаем.

Первым делом Таннер вытащил у Вала изо рта телефон — второй, который тот схватил и попытался запихать себе в глотку. Первый пропал, каким-то образом оказался проглочен целиком, и, оттянув челюсть Вала вниз, чтобы заглянуть ему в горло, Таннер ничего не увидел. Залезать пальцами глубже в поисках телефона он не собирался. Тот удар коленом в челюсть не вырубил Вала полностью, просто оглушил. Если бы он решил укусить Таннера — он бы его укусил.

Таннер ощупал шею Вала в поисках чужеродного предмета, но так его и не нашел. Судя по всему, он проскочил глубже. Телефон. Прямоугольная затычка в круглом отверстии, заглоченная так, как змея заглатывает мышь. Врачи скорой помощи, может, с такими странностями и сталкивались, а вот для Таннера подобная дикость была в новинку.

Он действовал быстро, чтобы Вал не успел прийти в себя и вернуться в то состояние фуги, в котором пребывал несколько секунд назад. Таннер подтащил его к беговой дорожке и усадил на середину полотна. Принес от окна два шнура для занавесок и привязал ими руки Вала к поручням. Затем позвонил в службу 911, после чего дождался, пока у Вала не прояснится в голове. Когда это случилось, тот снова начал казаться самим собой, только более заторможенным.

Таннер присел перед ним — так, чтобы Вал не смог его пнуть.

— Как твоя челюсть?

Вал все еще пытался сообразить, где он.

— Болит.

— А горло как?

— Еще хуже. — Он, похоже, был озадачен тем, что его руки задраны вверх и к чему-то привязаны, как будто он очнулся в темнице, прикованным к стене, и не мог понять, злиться ему или бояться. — А почему я?..

— Ты проглотил один из телефонов Дафны.

— Зачем?

— Не могу сказать. Ты и еще два пытался проглотить. А если бы я тебе не помешал, ты бы, наверное, сожрал все семь.

По-видимому, что-то внутри у Вала болело так, что в дальнейших доказательствах он не нуждался. Невозможно было понять, в пищеводе засел телефон или добрался до самого желудка. По крайней мере, дыхательные пути ему не перекрыло, однако Таннер и представить себе не мог, как Вал умудрился пропихнуть эту штуку настолько далеко. Ладно еще старый маленький телефон-раскладушку, но не Samsung же Galaxy.

— У меня все болит. Все. — Голос Вала стал резким от подступающей паники. — Вы можете его из меня вытащить?

— Я вызвал скорую. Попытайся расслабиться и не дергайся.

— Я… я хочу избавиться от него сейчас же.

— Давай-ка оставим это дело профессионалам.

Таннер ограничился этим, не упомянув об очевидном. Одно потрясение зараз — человек не может выдержать всего сразу. Телефон со стулом не выйдет, и тем же путем, которым вошел, тоже, сколько рвотного ни принимай. Вала сегодня ожидало вскрытие грудной клетки или живота.

— Ты что-нибудь помнишь о том, что недавно случилось?

Судя по лицу Вала, что-то у него в памяти осталось, но, видимо, не то, чему он мог бы найти объяснение. Он словно пытался разобраться во сне, который не имел никакого отношения к логике реального мира.

А как насчет собственной роли Таннера во всем этом? Он ударил Вала первым. Врезал ему в живот, уронил на пол, а уже потом было все остальное. Так что же он натворил — так сильно напугал Вала, что тот укрылся где-то внутри себя, а руль перехватила какая-то другая часть его разума? Впечатление было такое, будто Вал Повседневный куда-то съехал. Регрессия, неуклюжая моторика… он двигался так, словно им управляло нечто, понятия не имевшее, как люди двигаются.

Более того, что-то в нем казалось… тошнотворным. Таннер не осознавал этого, освобождая Валу рот и привязывая его к беговой дорожке, но в тот момент он, видимо, был сосредоточен на другом. «В стрессовой ситуации полагайся на подготовку».

— Я не хочу, чтобы ты вот так сидел привязанным, если в этом нет необходимости. Если я развяжу шнуры, ты сможешь без проблем дождаться скорой помощи?

— Я… Я не знаю. Может быть… — Вал посмотрел на оба своих запястья, затем на ноги. — Может, лучше оставить все как есть.

— Почему ты так думаешь?

— Просто ощущение такое. — Вал закрыл глаза и помотал головой, чтобы снова ее прочистить. Когда он их открыл, один глаз у него задергался и прищурился, как будто чесался.

Возможно, они оставляли без внимания более очевидный вопрос.

— Почему ты так хотел помешать мне забрать телефоны?

— Я не знаю. — На лице Вала проступила искренняя озадаченность, и он перешел на шепот: — Это был не я. Все это был не я.

— Ты можешь сказать, кто это был?

— Не я. И вообще никто. — Вал заерзал и поморщился, ему было все неудобнее, все страшнее. У него снова задергался глаз, а потом и второй, а из-под волос заструился пот. — Я… Я ведь дома, да?

— Ты никуда из него не уходил. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я до сих пор вижу звезды. И планеты. — Он повозил языком в закрытом рту. — Солнечный ветер — вот это, наверное, что такое. — На шее у него начал проступать синяк размером с рибай. — Я вообще не должен помещаться в этом доме. И здесь нет звуков. Но я все равно вас слышу.

Слава богу, скорая была уже в пути. Таннер не знал, чем еще может помочь. Работая в поисково-спасательной службе Скалистых гор, он находил множество дезориентированных людей, но у этого всегда были логичные причины: обезвоживание, голод, обморожение, переохлаждение — состояния, с которыми Таннер умел справляться. Он даже подумал, не случился ли с Валом инсульт, хотя никаких признаков паралича вроде как не наблюдалось.

И синяки инсультом было не объяснить. Появилось еще несколько, теперь на руках, внезапные, точно сыпь.

— Но все это, — выговорил Вал; голос его превратился во что-то булькающее и резко понизился, словно звук внезапно ослабшей гитарной струны, — уходит.

Дергающийся глаз скорее не лопнул, а сдулся, утонул в глазнице, когда роговица над зрачком прорвалась и по щеке медленно потекла стекловидная жижа. Вал жалко, изумленно забормотал. Второй его глаз оставался широко распахнутым и целым достаточно долго, чтобы уставиться на Таннера, умоляя о помощи, об ответах, а потом поглядеть вниз, когда Вал засипел и выкашлял себе на колени пригоршню окровавленных зубов.

Затем он потерял и второй глаз, сделавшись слепым и хуже чем немым, потому что ни один из издаваемых им звуков Таннер не мог расшифровать и даже воспринять как человеческий. Там, где кожа Вала не потемнела от синяков, она покрылась красными точками из-за лопнувших капилляров. Его руки, все еще безвольно болтавшиеся в запястьях, проскользнули сквозь путы, будто превратившись в пустые перчатки. Обе кисти с бескостным шлепком ударились о полотно беговой дорожки, а следом за ними дернулся и вопреки позвоночнику просел внутрь себя весь его торс, будто взорванное здание.

Несколько ужасных секунд челюсть Вала продолжала работать — что-то внутри него оставалось в сознании, понимало, что происходит, и из последних сил пыталось умолять о помощи, — а потом отвисла и закачалась, когда голова повалилась вниз вместе с остальным телом, а все то, что еще было на это способно, задергалось и затряслось.

Слишком многое — на Таннера одновременно обрушилось слишком многое. Он хотел помочь, но не знал как. Он видел, как человек распадается на куски — буквально — и не понимал, за что ухватиться в первую очередь. А потом осознал, что нет, он вообще не хочет притрагиваться к Валу.

Кожа Вала лопнула больше чем в десятке видимых мест и, должно быть, еще во множестве невидимых. В глубине сочащихся ран Таннер видел что-то, похожее на белые камешки, — кости, распавшиеся на куски и осколки.

Вирус Эбола? От этой мысли Таннер попятился; он не знал, что еще способно вызвать настолько обильное кровотечение. Но это не мог быть он. Эбола развивается несколько дней, и даже в худших случаях последствия у нее не такие.

Он услышал вдалеке сирену и уселся на ступеньки, снова набирая 911, чтобы задержать скорую помощь и вызвать инфекционную службу, которой предстояло оградить дом.

Уэйд Шейверс преследовал меня так, как может преследовать только хищник, после того как забрал все хорошее и оставил мне только плохое, а потом взял и умер, прежде чем я узнала, что значат слова «отпустить прошлое».

Некоторые из нас — тех, кто пережил подобное, — в конце концов обретают мечту, которая помогает нам жить дальше, мечту о встрече лицом к лицу. Мы хотим встретиться с тем, кто над нами надругался, теперь, когда выросли настолько, что можем взглянуть ему в глаза, а если захотим, то и плюнуть в лицо. Всего лишь однажды, после чего можно будет оставить его в прошлом, где ему самое место.

Неважно, в тюрьме это случится или на воле, потому что он так и не получил того наказания, которое заслуживал, — все равно, когда ты увидишь, что тебе больше не нужно смотреть на него снизу вверх, он резко уменьшится в размерах. Гляди-ка, а не такой уж ты и большой. Совсем не тот великан, которым я тебя помню.

А потом ты говоришь то, что пришла сказать. Говоришь ему, что он сломал тебя, но ты до сих пор стоишь на ногах. Говоришь, что он пустил тебе кровь, и теперь ты не склоняешься ни перед кем. Даешь ему понять, что у него больше нет над тобой власти.

Мне бы это не помешало. Но этот вариант отпал прежде, чем я была к нему готова. Шейверс не провел в тюрьме штата Колорадо и трех лет, когда какой-то охранник оставил незапертой нужную дверь, и несколько сидельцев из контингента общего заключения загнали его в угол и нанесли ему шестьдесят три удара самодельными ножами.

Спасибо, ребята. И что мне теперь делать? Навестить вас в камере смертников и выложить вам все, что мне хотелось сказать, чтобы вы передали Шейверсу весточку, когда увидитесь с ним в аду, в который я не верю?

Так что вместо этого мне остались воспоминания, и кошмарные сны, и злость, и боль, и ощущение, что мне нигде нет места. Хотя на самом-то деле у меня даже воспоминаний об этом моем опыте особых не было, по крайней мере сначала. И это вовсе не то благо, каким его считали некоторые люди. Я знала, что со мной случилось что-то плохое и оставило на мне отметины, потому что видела их каждый раз, когда разглядывала свою грудь или спину в зеркале. Но подробностей я почти не помнила. Все они были погребены глубоко внутри меня, и остальные считали, что это к лучшему.

Но я так не считала. Это как если бы всю жизнь тебя преследовал кто-то, кто нашептывает тебе на ухо кошмарные вещи, и одновременно колет тебя иглой между ребер, и исчезает каждый раз, когда ты оборачиваешься, чтобы его остановить. Но всегда возвращается.

Поскольку Уэйда Шейверса больше не было и мне было некому нанести визит с целью расправиться с прошлым, одна из терапевтов, к которым меня водили, решила опробовать кое-какие техники нейролингвистического программирования, чтобы я смогла в своем воображении уменьшить его настолько, насколько захочу, скомкать и выбросить. Или прогнать его щелчком пальца, будто комара, после того, как заставлю вернуть мне мою кровь. Сделать с ним что угодно.

Хорошая попытка.

Тогда-то я и решила, что, если действительно хочу от этого избавиться, нам придется закопаться глубже, чтобы я могла встретиться с прошлым лицом к лицу. Десять лет — достаточно долгий срок. Мне было уже шестнадцать, я научилась водить, но не было настолько далекого места, куда я могла бы уехать, не забрав с собой эти глубоко укоренившиеся воспоминания. Что ж, ладно, загипнотизируйте меня. Давайте посмотрим, что там на самом деле скрывается.

Доктор Ганновер делала все не спеша, с каждым шагом убеждаясь, что со мной все в порядке. Она была хороша в своем деле.

До наших первых сеансов я и не помнила, что он схватил меня в переулке между домами на Черри-драйв и Лайм-драйв. Что, правда? Я купилась на сказку о поисках пропавшего щеночка? Значит, вот как он заманил меня в свой фургон.

Еще я не помнила, как он извинился и сказал, что видел меня по соседству. До этого он похищал лишь детей, которые жили не ближе чем в тридцати восьми милях от его дома, а чаще всего — вообще в Денвере, однако теперь его самоконтроль дал слабину и он украл девочку, жившую всего в трех кварталах от него. Он слишком много времени провел, вожделея малышку, которую тем летом увидел играющей на улице, и я оказалась ну сли-и-ишком миленькой и соблазнительной.

«Но ты в этом не виновата, Дафна. Ты ни в чем не виновата».

Затащив меня в сарай, он не стал торопиться. Он растягивал время.

Говорят, это меня и спасло: то, что его заводили слезы. Можно добиться, чтобы ребенок плакал часами, если мучить его понемножку, постепенно наращивая интенсивность. Слишком много боли сразу — и он может отключиться. Но Шейверс к тому времени уже знал, как растянуть удовольствие. У него был большой опыт.

Я не помнила, что все это время он болтал, а уж тем более — о чем. Но у нас, оказывается, была та еще беседа: из него хлестали слова, а из меня — слезы. Главным образом он пытался рационализировать то, что делал. После всех предыдущих детей эта речь у него, должно быть, от зубов отскакивала.

— Тебе было бы лучше, если бы ты не родилась. Мы здесь, чтобы я смог исправить эту ошибку. Эту жестокую ошибку. — Вот какие вещи он мне говорил. — Ты этого еще не понимаешь. А я понимаю, потому что я старше и умнее. Я выбрал тебя, потому что ты особенная. Я выбрал тебя, чтобы спасти. В том мире, куда ты движешься, так много страданий, и я хочу тебя от них уберечь. Никакое счастье не искупит муки самой обычной жизни. Я хочу тебя от них освободить. Ну разве не здорово?

В конечном счете все сводилось именно к этому: к освобождению. А потом он возвращался к своим инструментам и другим потребностям, с которыми я должна была ему помочь.

«Но и в этом ты не виновата, Дафна. Ты ни в чем не виновата».

Я не помнила, как холодны были его руки, несмотря на лето, и как грубы на ощупь. Я не помнила, как трудно было отличить его голые ладони от усов, от наждачной бумаги и, в конце концов, от рашпиля.

— Уже сегодня ночью ты не будешь об этом помнить. Ты ни о чем не будешь помнить.

Хорошие девочки забывают о том, что им велят забыть.

Наверное, можно и с другой стороны на это посмотреть. Стоит ли терпеть какие угодно пытки, если чем дольше они продолжаются, тем больше вероятность, что в конечном итоге тебя не убьют?

Вот в чем была ошибка Шейверса: он потратил столько времени, что весть о пропаже ребенка успела широко разойтись. Это случилось за год до создания системы AMBER Alert, и в то время все было по-простому: эй, у нас тут девочка потерялась, так что если вы что-нибудь заметили — расскажите.

В тысяче миль оттуда, в Чикаго, Терри Шейверс наконец-то была готова к тому, чтобы помыслить немыслимое о своем муже. Она работала профконсультантом в младшем колледже, и два-три раза в год уезжала на несколько дней поучаствовать в семинарах или тренингах. Когда закончилось дневное заседание, Терри зашла в бар отеля, открыла ноутбук, чтобы проверить почту и новости из дома, и…

Ты только посмотри, еще одна девочка пропала.

Должно быть, это было для нее ужасно — прийти к такому выводу. Почему-то похищения, происходившие в округе в последние несколько лет, всегда совпадали с ее рабочими поездками, и — ой, надо же — эта последняя девочка живет всего в трех кварталах от них.

Я представляю, как она сидит в том баре, пытаясь не заблевать столик, и чувствует, что она одинока во Вселенной, раздавленная притяжением только что поглотившей ее черной дыры. Наверное, подойти к телефону было для нее сложнее всего в жизни.

Спасибо, что ты сделала тот звонок, Терри. Рада, что ты наконец-то достигла критической массы.

Было бы офигенно, если бы ты набрала тот номер за пару детишек до меня, но ведь ко всем нам осознание приходит в свой черед, верно?

Таннер просидел в доме Вала больше двух часов, прежде чем волны сотрудников инфекционной службы, казавшихся одинаковыми в своих белых защитных костюмах и масках, зеленых перчатках и мешковатых желтых сапогах, сумели перекрыть доступ к зданию. В конце концов его вывезли на изоляционных носилках — прозрачном пластиковом коконе на колесиках, по обе стороны которого были ряды перчаточных портов для оказания Таннеру неотложной помощи, если бы она ему вдруг понадобилась в пути.

Как они собираются выносить оттуда Вала — он не знал. В пластмассовом тазу, наверное, а потом принесут криминалистический пылесос, чтобы прочистить щели в беговой дорожке, а еще вырежут кусок ковра и скатают его, чтобы уж точно забрать все.

— Как вы себя чувствуете, Таннер? — этот вопрос ему задавали очень часто.

— Нормально, — отвечал он. — Все еще нормально.

Ничего другого им слышать было и не нужно, а Таннер понимал, что если начнет распространяться, то остановится не скоро: «Если под словом „нормально“ понимать то, что симптомов у меня нет, зато я охереть как напуган, потому что недавно у меня на глазах буквально развалился на части человек. Никакая известная нам болячка на такое не способна. Так с чем мы имеем дело? А вдруг это какое-то химическое или биологическое оружие и Вал каким-то образом подцепил эту дрянь как раз перед моим приходом? Так что я вздрагиваю каждый раз, когда у меня что-нибудь дернется или зачешется, и думаю, не с этого ли у него все началось».

Но никому не нужно было это выслушивать, чтобы выполнять свою работу.

Под вой сирен его привезли в карантинную палату Национального еврейского медицинского центра — комнату со стеклянной стеной, похожую на террариум с кроватью, раковиной и кучей мониторов. У него взяли мазки и проверили все жизненно важные показатели. Пульс и давление оказались повышены, но этого стоило ожидать. И анализы тоже взяли. Заполните этот шприц, этот стакан для образцов и еще вот этот, а когда сможете — то и вот этот, побольше. Кровь, слюна, моча, кал. Его так и не стошнило, но, если бы стошнило, рвота бы им тоже пригодилась.

Может, Таннеру стоило для них еще и подрочить, вот только у него от страха пропала эрекция — а так они смогли бы убедиться, что он ничего не передаст следующему поколению… он ведь и так ему уже достаточно навредил, верно?

Теперь оставалось только ждать. Следующая остановка — либо результаты анализов, либо полная утрата конструктивной целостности на глазах у врачей. Кто-то позвонил Берил, и она уже выехала, но до ее появления Таннеру нужно было чем-то себя занять, а не просто ждать, не станет ли он для докторов вторым медицинским кошмаром за день. В карантине развлечений предусматривалось примерно столько же, сколько в приемной страхового агента.

— Можете принести телефоны, которые со мной привезли? — спросил он. — Они бы мне очень пригодились.

Сидя в доме Вала, Таннер снова собрал их и сложил в галлоновый пакет с застежкой, который нашел на кухне. Врачей потребовалось убедить — сказать, что, в зависимости от результатов анализов, им, возможно, придется отыскать его сестру, Дафну Густафсон, а это может им помочь, — но в конце концов телефоны принесли. Они были тщательно вытерты и пахли дезинфицирующим средством. Аккумуляторы оказались разряжены, но Таннер смог их зарядить от розетки в стене.

Шесть телефонов — без того, что проглотил Вал. До тех пор, пока он не найдет временны́е отметки, доказывающие иное, Таннер собирался исходить из того, что у Дафны с собой есть еще один, который она либо игнорировала, либо отключила.

Ну серьезно, кому за три-четыре года может понадобиться восемь телефонов? Он знал людей, покупавших новые модели ежегодно, потому что, не имея последней, они рисковали быть зачисленными в менее ценные представители вида. Другие, беспечные, меняли телефоны как дешевые солнечные очки.

Но Дафна не относилась ни к тем, ни к другим. Судя по той полудюжине, которую Таннер разложил на полу, она не хранила верность ни одному бренду или оператору. Даже не проявляла постоянства в выборе Android или iOS, а самый старый из телефонов вообще был на базе BlackBerry.

Таннер ковырялся в файлах каждого из них до тех пор, пока не понимал, какое место тот занимает в хронологии событий, и в конце концов выстроил телефоны в ряд от самого старого к самому новому.

Облегчение — у всех заблокированных телефонов был один и тот же пароль. Дафна раскрыла его Таннеру два или три года назад и заставила выучить наизусть, как будто предвидела в будущем подобный день. Но даже тогда попыталась обратить все в шутку: «Это для подстраховки, вот и все. Ну, знаешь… на случай, если меня когда-нибудь найдут в мусорном баке, ха-ха, и нужно будет выяснить, что я делала в последние сорок восемь часов».

Черт побери. Снова все по-старому. Он опять не уделил ей того внимания, которое должен был.

Таннер открыл список контактов, увидел имена знакомые и незнакомые. Проглядел фотки, промотал видео. Увидел ее пьяной, увидел ее трезвой, увидел ее с сослуживцами на полудюжине работ; пожалел о том, что увидел ее голой, и немедленно бросил это дело. Оставались еще сохраненные сообщения и письма. Судя по беглому обзору, если он хотел изучить все досконально, ему предстояло несколько часов просеивания информации. А в итоге все это могло никак не помочь в поисках Дафны.

На третьем телефоне он обнаружил, что пару лет назад она начала использовать приложение для записи и архивирования звонков. Это было единственное, что казалось… странным. Временны́е отметки у файлов имелись, а вот имени звонившего не было ни в одном, лишь цепочки знаков, либо зашифрованные до полной неузнаваемости, либо изначально не поддающиеся декодированию. Все звонки — а их оказались десятки — были примерно одинаковой длины: сорок семь секунд, плюс-минус одна или две.

Когда Таннер воспроизвел самую старую запись, из динамика донесся треск — то ли неисправность, то ли проблема со связью. Это был белый шум, приправленный низкой, резонирующей пульсацией, которую Таннер счел пугающей, частотой, которая пыталась проникнуть в извилины его мозга, как заноза проникает под ноготь. Помимо этого, сквозь шум силился пробиться еще один звук: это явно был голос, но искаженный — неразборчивое звуковое пятно.

Таннер проиграл второй звонок и услышал то же самое, как и в третьем звонке, и в четвертом. Он не мог себе представить, зачем Дафна их хранила. Если для того, чтобы сообщить о проблемах со связью, — значит, они уже сослужили свою службу. Удали их наконец.

А может быть… Может быть, она хранила их как доказательства. Преследования, домогательства, угрозы — вот вам почерк, вот как давно это длится, не хотите мне как-нибудь помочь, ребята?

Таннер перескочил через несколько файлов, чтобы понять, не сделались ли четче более поздние записи. Но они остались такими же, может, лишь с небольшим намеком на то, что голос, желавший быть услышанным, начинал преодолевать помехи, как будто отыскивал путь через туман.

А потом настала пора отложить телефоны. Пришла Берил с Ризом на руках. У нее были запавшие глаза и напряженное лицо женщины, перепуганной до потери сознания, а что до их сына… ну, даже учитывая, что ему всего три, нелегко было понять, осознает ли он вообще хоть что-нибудь. Иногда Риз видел, обращал внимание и сосредотачивался. А иногда смотрел прямо сквозь тебя, словно его интерес увял еще до того, как он успел заметить твое присутствие. Как сейчас. Как, наверное, будет и через десять лет. И даже через сорок. Они до сих пор не нашли ни одного врача, готового пообещать им, что их мальчик когда-нибудь научится говорить, или застегивать липучки на кроссовках, или хотя бы понимать, что он этого не умеет.

Возможно, сегодня виновато было стекло карантинной палаты. Все, что находилось по ту сторону такой толстой преграды, не имело для Риза никакого значения, попросту не существовало.

Если бы это была сцена из фильма, Берил потянулась бы к Таннеру и прижала бы ладонь к стеклу, а он бы сделал то же самое. Тюремная верность. Но он прекрасно знал, что жизнь вечно выставляет сценаристов лжецами. Берил смотрела на стекло между ними так, будто его могло оказаться недостаточно.

— Я в порядке. Это просто предосторожность, — сказал ей Таннер. — Что бы ни сгубило дружка Дафны, оно, кажется, было не заразное.

— Но ты не уверен. — Берил пересадила Риза с одного бедра на другое. — Что с ним случилось? Никто мне ничего не рассказывает.

— Они до сих пор пытаются это выяснить.

Он видел, как на ее лице отражается борьба. Берил хотела поверить ему, но у ее доверия были границы. Таннер давным-давно заразил ее несправедливостью мира, по одному рассказу о работе зараз. Ей не стоило его расспрашивать, если она на самом деле не хотела об этом знать, — иногда у спасательных операций не было счастливого финала. Иногда ты спускал с гор трупы. Иногда ты вывозил живых вместе с мертвыми, и тебе приходилось подыгрывать уцелевшим, которые не желали верить в то, что случилось. Дураки могли выйти сухими из воды, а люди, оказавшиеся у них на пути, — нет. Иногда те, кто больше всего нуждался в помощи, злились на тебя, как будто это ты был виноват в том, что у них все пошло через жопу. Они сопротивлялись. Они упирались и отказывались сотрудничать. Они вели себя так, словно хотели умереть.

А потом до него дошло: Риз. Никто не станет выдергивать трехлетку из детского сада и тащить его в больницу ради него самого. Таннер мог представить себе лишь одну причину, по которой Берил это сделала: тот, кто ей позвонил, намекнул, что, если они не поторопятся, Таннер упустит последнюю возможность повидаться с сыном.

Пока они устраивались в кресле у стены напротив, Таннер наконец-то понял: Берил жила в ожидании чего-то подобного уже очень давно.

Есть такая штука, которую называют виной выжившего: это когда ты что-то пережила, а другие — нет. Месяцы, годы или целая жизнь вопросов: почему я? Что во мне особенного? Что я такого сделала, из-за чего, в отличие от остальных, заслужила жизнь?

Вот только я этой вины не ощущала. Просто научилась очень хорошо о ней врать, чтобы люди не думали, что со мной что-то совсем неладно. Большинство докторов на это купились. Один меня раскусил. Честно говоря, это было облегчением… хоть с кем-то мне не приходилось притворяться.

Странно, но вместо этого я гадала, почему мне нельзя было пройти этот путь до конца, как девяти предыдущим детишкам. Почему я должна была остаться здесь, застрять в этом мире страданий? Бывали времена, когда я им завидовала. Они не знали, чего избежали, и порой мне казалось, что это было благом.

Если Уэйд Шейверс сказал мне, что было бы лучше, если бы я не родилась, значит, и остальным он, скорее всего, говорил то же самое. И всем им повезло больше, чем мне. Позже я стала представлять, как они лежат в своих тайных могилках в леске рядом с его домом, совершенно не чувствуя, что внутри у них копошатся жуки и черви. Когда поисковые команды откапывали их, они не знали, что происходит, и их души не ворчали — «А это обязательно? Еще пять минуточек, ладно?» — потому что их души были уже не здесь.

Вместо того чтобы оставить прошлое далеко-далеко позади, я не могла перестать думать об этих детях. Мы ни разу не встречались, но у нас было столько общего. Все наши жизни пришли к одной и той же точке, повторявшейся снова и снова.

Они стали мне такими же родными, как Таннер. Семь девочек и два мальчика, два милых маленьких мальчика. Я хотела узнать о них все, что смогу, но узнавать было почти нечего. Никто из них не успел толком пожить от колыбели до могилы. Даже самая старшая из нас едва-едва пошла в школу. Все мы любили кукол, игры, раскраски, «Улицу Сезам» и «Могучих рейнджеров».

Мы все были примерно одного возраста, когда Шейверс нас похищал, но со временем с моим восприятием случилась странная перемена. Все они остались прежними, а я повзрослела. Поэтому теперь я была им старшей сестрой. Я могла представить себя старушкой, седовласой и морщинистой — если я протяну столько лет, — за которой до сих пор таскается выводок братьев и сестер, так и не доживших до второго класса. Они будут ходить за мной хвостом всю мою жизнь. Было бы лучше, если бы никто из нас не родился, но мы родились, и после того, что с нами случилось, я одна должна была жить за всех.

Поэтому я ими заинтересовалась. Если бы я занималась в университете социологией, то могла бы взять это в качестве задания: «Проект „Выжившая“».

Охотнее всего со мной разговаривали матери. Отцы — те, кто остался в семье, — не слишком. А может, они и хотели бы поговорить, но затвердевшее горе сделало их неспособными выразить что-нибудь, кроме самых простых жалоб на эту тяжесть в сердце, на этот камень, который все никак не выйдет.

А вот мамочки? О боже, да. Стоило мне представиться им на пороге, как они приглашали меня в дом и обнимали, будто давно потерянную родственницу. Сначала я боялась, что они будут ненавидеть меня за то, что я не умерла, но ни с одной этого не случилось. Я была чем-то вроде живой связи с самой страшной и дорогой из их потерь. Я была человеческим потенциалом, который продолжал реализовываться; будущим, которое могло бы у них быть.

В каждом случае у меня создавалось впечатление, что все их родственники и друзья, все знакомые готовы были какое-то время их утешать, но потом достигали предела, за которым не хотели больше об этом слышать. «Пора отпустить прошлое и жить дальше, тебе не кажется?» Я была поражена тем, что эти девять женщин так и не собрались вместе, чтобы организовать собственную закрытую группу поддержки.

И тут появилась я, вся внимание, желающая узнать все, что они готовы были поведать о потерянных дочери или сыне. Они говорили столько, сколько я слушала. Я слушала столько, сколько они хотели говорить. Их детки оставались для них если и не живыми, то ощутимо присутствующими, и ни одна из матерей не хотела, чтобы было иначе.

Да — куклы, игры, раскраски, «Улица Сезам» и «Могучие рейнджеры»… но кроме этого мне рассказывали еще и о черточках, отличавших каждого ребенка от других.

Дина Линн Роу почти с самого начала была такой юркой маленькой обезьянкой и мастерицей побегов, что однажды выбралась из кроватки, залезла под нее и пинала до тех пор, пока та не развалилась и не заблокировала запертую дверь; баррикада оказалась настолько крепкой, что отцу Дины пришлось лезть в комнату через окно.

Хасинта Роха была прирожденным ветеринаром. Она приносила домой всех заблудших животных, которые позволяли ей взять себя на руки. Она устраивала им постельки, а когда они в этом нуждались, выхаживала их с такой самоотверженностью, что в сравнении с ней святой Франциск показался бы разгильдяем.

У всех них были свои истории. У всех были свои уникальные черты. У всех были свои, отличные от чужих, пути, которые внезапно оборвались по причинам, не понятным ни для кого, кроме лысеющего монстра в конце этих путей.

А еще был Броди Бакстер. У него имелась особенность, делавшая его совершенно не таким, как остальные. Даже его мать была вынуждена это признать и не понимала, как ее объяснить.

Броди Бакстер определенно не был похож на прочих детей.

Таннера задержали в больнице на ночь для наблюдений и дополнительных анализов, и еще для посещения специалистами, прилетевшими из центров контроля и предотвращения инфекционных заболеваний. Они с беспощадностью детективов убойного отдела расспрашивали его о том получасе, что он провел в компании Вала. Незначительных деталей не существовало.

Таннер не был уверен, обоснованное это впечатление или вызванная усталостью паранойя, когда не смог отмахнуться от ощущения, что они такое уже видели. Не факт, что часто, но видели. И почти так же он был уверен в том, что не добавляет в их базу знаний ничего нового, кроме того, что у жертвы развился аппетит к мобильникам.

К утру, после в основном бессонной ночи, им не оставалось ничего другого, кроме как отпустить его. Анализы все еще были в норме. Показатели жизнедеятельности оставались хорошими, и ни единого аномального симптома так и не проявилось. Врачи не нашли никаких химических или биологических аномалий ни на одежде Вала, ни в доме, ни в районе, где он жил.

И, как понял Таннер, в мешанине останков Вала тоже.

По пути домой Берил высадила Таннера в Брумфилде, чтобы он забрал свой грузовик, и последние несколько миль до Лафейетта он ехал следом за ней, пытаясь не вырубиться за рулем и не погибнуть самым прозаическим образом.

Дома заснуть тоже не удалось. Он завис в том мучительном состоянии, когда от усталости сон не приходит, а мысли в голове мечутся слишком быстро. Укладывая Риза в постельку, Таннер поцеловал его в лоб и прошептал, что ему придется спать за двоих.

Когда они вышли из комнаты сына и тихо прикрыли за собой дверь, Берил выглядела почти так же ужасно, как Таннер себя чувствовал.

— Я из-за тебя лет на десять постарела, ты знаешь это?

Она обняла его, а он обнял ее в ответ, и какое-то время казалось, что они не дают друг другу упасть. От Берил пахло больницей, и Таннер подумал, что от него несет еще хуже. В ближайшем будущем их обоих ожидал долгий горячий душ.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Наполняли ли его таким страхом еще хоть какие-то три коротких слова? «Я хочу развестись» — этого он никогда не слышал. «С Ризом беда» — ладно, это было на вершине хит-парада. «Брось свою сестру» — этого он ждал уже много лет.

— Дафна влипает в неприятности — и ты спешишь ей на помощь, — продолжила Берил. — Она бросает работу — и ты ходишь по знакомым, чтобы найти ей новую. Она пропадает — и ты отправляешься ее искать. У нее проблемы с очередным мудаком-бойфрендом — и ты идешь вселять в него страх божий. Тебе кажется, что она снова вышла из завязки — и ты проверяешь, трезва ли она.

Правда, чистая правда. Каждый раз это была правда.

— В половине случаев ей помощь вообще не нужна, но ты все равно прибегаешь, потому что не уверен в этом на сто процентов и не полагаешься на то, что она сама обо всем позаботится. Ты приучил ее этого не делать, Таннер, ведь она знает, что ты всегда рядом. Это единственная неизменная вещь в ее жизни.

Они вернулись в гостиную, где Таннер расчистил себе путь сквозь игрушки и рухнул на диван. Он закатал фланелевые рукава и принялся отдирать комочки ваты, налепленные поверх маленьких красных дырочек, из которых врачи забирали образцы крови — а то и плоти — на анализ.

Берил ухватилась за руку Таннера, чтобы остановить его. Он не был осторожен. Могло показаться, что он намеренно причиняет себе боль — если подумать, так оно и было.

— Я понимаю. Ты спасаешь жизни людей. Ты находишь их, когда они заблудились, и эвакуируешь их, когда они ранены. Это твое призвание. Я люблю это в тебе, потому что знаю, что мне никогда не придется беспокоиться о том, будешь ли ты рядом со мной. Я знаю, что, если понадобится, ты придешь ко мне и не позволишь ничему встать у тебя на пути. Кроме нее.

Порой Берил могла умело обращаться с кинжалом.

Таннер невольно вспомнил задачку из курса по этике. «Вы находитесь на тонущем корабле вместе с двумя любимыми людьми. Вы можете спасти лишь одного из них. Кого?» И заносчивый ответ себя девятнадцатилетнего: «А с чего вы взяли, что я не научил их обоих плавать еще несколько лет назад?»

Тогда все казалось таким простым. И невозможно было поверить, что некоторые люди могут отказаться учиться плавать. Или позволить себе забыть, как это делается. Или станут испытывать твою любовь, опускаясь на дно и подсчитывая, сколько времени у тебя ушло, чтобы нырнуть за ними.

Берил снова погладила его по руке и отпустила.

— Но все равно, это — твоя работа. Ты не обязан приносить ее домой. У тебя есть право на отдых. И я не могу нуждаться в тебе лишь в самых экстренных случаях. Иногда я нуждаюсь в тебе просто так. Иногда мне просто хочется почувствовать, как рядом бьется другое сердце, понимаешь?

Он привлек ее себе; оба они мариновались в больничных миазмах хвори, моющих средств и отчаяния. Таннер держал рот на замке. Она нуждалась в том, чтобы ее выслушали, а все, что он мог сказать в свою защиту, Берил знала и так. Это было такой же неотъемлемой его составляющей, как ДНК и мозоли: однажды, когда ему было двенадцать, он оставил шестилетнюю сестру одну без присмотра; он знал, что это неправильно, но все равно это сделал, и тогда ее учуяли чудовища. Всего лишь один раз — но одного раза хватило. Он не мог представить себе день, когда ощутит, что с него снято бремя ответственности за этот случай.

— Только позволь мне довести дело до конца в последний раз. Мне кажется, что сейчас все по-другому, — сказал он. — А потом я донесу до нее то, что ты сейчас донесла до меня. Ты права, я не дал ей понять, что от меня можно ждать чего-то другого. Но я не могу вывалить все это на нее посреди какого-то кризиса и оставить разбираться с ним самостоятельно.

Таннер чувствовал накал между ними, чувствовал, как напряжены ее плечи.

— Если бы я мог так поступить, — продолжил он, потому что не одна Берил держала кинжал наготове, — я не был бы тем человеком, которым ты меня считаешь.

Броди Бакстер был единственной жертвой, чье тело Уэйд Шейверс сжег.

Он сжег все, что смог, потом выгреб обгоревшие косточки и все то, что отказывалось рассыпаться в пепел, раздробил на куски и осколки и раскидал по лесу так широко, что нельзя было даже сказать, есть ли у несчастного мальчика настоящее место упокоения.

Странное отклонение от сценария. Шейверс был чудовищем высшего порядка, его преступления ужасали настолько, насколько это вообще возможно. Но если бы у вас получилось отключиться от чистых эмоций, вы бы поняли, насколько это необычно. Чудовища, как правило, довольно последовательны в своих методах.

До того случая Шейверс убил четырех девочек и всех их закопал. После того как он приносил их в свою маленькую рощицу, он хоронил их очень деликатно, учитывая обстоятельства. Вместо того чтобы просто сбрасывать их в ямы, он обращался с ними с нежностью, в которой отказывал в последние их часы. И то же самое было с последними четырьмя жертвами. Если бы он успел закончить со мной, то, не сомневаюсь, тоже устроил бы мне настоящее погребение.

Но не Броди.

Какого хера, Уэйд? Ну правда, в чем прикол?

Шейверс так и не дал удовлетворительного ответа.

Мать Броди показала мне целую кучу его фотографий, и он оказался довольно маленьким мальчиком, худым, с большими зелеными глазами и шелковистыми каштановыми волосами до плеч. Он утверждал, что стрижки… не то чтобы делают ему больно, но после них у него кружится голова. «Мне мутьно» — вот как он это называл.

Может быть, Шейверс перепутал его с девочкой, а потом, как мог, постарался стереть свою ошибку? Или он все знал с самого начала, но, в отличие от девочек, ничто не мешало ему измываться над телом мальчика даже после смерти? Ведь та кирпичная печь в его сарае была не настолько велика, чтобы семилетний мальчик влез туда целиком, знаете ли. Броди пришлось отправиться в нее по частям.

Однако со вторым мальчиком Шейверс этого не повторил. Энтони Диспенца, как и все остальные, оказался под землей.

Что им руководило, Шейверс говорить отказывался. Он ничего не объяснил, но позже его адвокаты и тюремные охранники рассказывали, что это было единственное из убийств, которое его беспокоило, хоть и не по каким-то понятным причинам. Он так и не пришел к раскаянию. Он все еще верил, что оказывал нам услугу. Скорее, Броди приводил его в замешательство, и Шейверс никак не мог сообразить почему.

Он утверждал, что мальчик заплакал далеко не сразу и что инструменты его зачаровали. Броди ткнул пальцем в один из них, судя по всему узнав его, и даже придрался к мелким недостаткам в дизайне. Похожий использовали для его первой жатвы, сказал он, только тот был толще, потому что маленьким вентральный стебель не перерезать. Указывал Броди на садовый нож.

Шейверс пришел к извращенному заключению, что Броди намеками говорит ему о том, какой инструмент на нем лучше использовать. Когда Уэйд подчинился, Броди рассмеялся и сказал: «Нет, глупый. Ниже. Они всегда начинают ниже».

По крайней мере, так об этом рассказывал сам Шейверс. Некоторые считали, что он выдумал это в качестве рационализации — хищники, бывает, утверждают, что их жертвы сами этого хотели. Или пытался таким образом добиться, чтобы его признали невменяемым. Обе версии были логичными — но почему тогда он не включил в эту историю кого-то из других детей? Об остальных из нас он говорил примерно то, чего можно было ожидать.

Последней, от кого я ожидала услышать, что она его понимает, была мама Броди. В мой второй визит она призналась мне, что верит Шейверсу, — осторожно, словно давно хотела с кем-то этим поделиться, но слишком привыкла не доверять людям.

Броди всегда говорил странные вещи, сказала мне Делия. Это для детей обычное дело, но он по странности опережал остальных. Она начала подозревать, что с Броди что-то серьезно не так, с тех пор, как он научился разговаривать, и даже раньше, судя по опыту с двумя своими старшими детьми и отпрысками друзей.

На улице — ему тогда не исполнилось еще и года — он смотрел на небо так, словно оно его беспокоило, даже в те дни, когда вокруг не было птиц, которые могли бы его напугать (если проблема вообще была в этом), и смотреть было не на что, кроме чистейшей синевы. Когда Броди научился говорить и задавать вопросы, он спросил, почему оно такого цвета. Нормальный вопрос, вот только потом, не удовлетворившись ответом, он сказал, что это неправильно, ткнул в оранжевые полоски Тигры на одеяле с Винни Пухом и заявил: «Вот. Вот правильный цвет».

Год спустя, ночью, он удивил ее, когда — думая, похоже, что его разыгрывают, — с искренней убежденностью ребенка спросил, куда девалась вторая луна. А в возрасте пяти лет, когда ему рассказывали о созвездиях, ставший очень разговорчивым Броди сообщил ей, что звезды все не на своих местах.

Бывало и более странное. Он останавливался на открытом пространстве, закрыв глаза, сдвинув ноги, и мягко, даже блаженно покачивался с каждым ветерком. Несколько раз указывал на пальцы своих ног и спрашивал, когда они вырастут по-настоящему. Самые тяжелые битвы родители вели с ним, когда заставляли его надевать обувь. Сама идея обуви вызывала у него патологическое отвращение.

Пик причуд и замечаний Броди пришелся на пять лет, а затем они пошли на убыль, хотя порой он все еще выкидывал что-нибудь необычное. Чаще всего — после сна или во время сильных переживаний. Казалось, будто что-то в нем угасало, проигрывало долгую медленную борьбу по мере того, как Броди становился обычным мальчиком, но иногда все же пробуждалось.

— Как вы это объясняли? — спросила я у Делии.

Она рассказала мне о том, что прочитала все, какие смогла найти, истории о детях, вспоминавших о том, что могло быть их прошлыми жизнями. Такое случалось по всему миру: дети пугали родителей, рассказывая жуткие истории о том, как разбились в горящем самолете или утонули вместе с кораблем, а может, просто о детях, которые были у них самих. Они указывали на свои родинки: на круглые — «вот куда вошла пуля»; на продолговатые — «вот куда вошел нож».

Господи, подумала я тогда. Какими же кошмарными родимыми пятнами будут покрыты мои призрачные братья и сестры, если вернутся на землю?

Иногда такие дети сообщали столько деталей, что исследования доказывали: человек, о котором они говорили, действительно существовал. Имена, места, даты, события, родственники — им были известны такие неочевидные, стародавние детали, о которых они никак не могли узнать.

Но это никогда не длилось долго. В возрасте пяти-шести лет дети обо всем забывали. Связь обрывалась. Они словно бы рождались, стоя одной ногой в настоящем, а другой — в прошлом, и постепенно совершали последний шаг.

Делия сказала мне, что это помогло ей смириться. Раньше она не верила в реинкарнацию, но теперь поверила. Броди научил ее верить. К тому времени, как мы с ней познакомились, его не было уже одиннадцать лет — этого времени вполне хватило бы, чтобы вернуться в наш мир. Быть может, прямо сейчас он рассказывал какой-то другой женщине о матери, которая ласкала и любила его прежде.

Невозможно было спорить со скорбящей матерью, нашедшей себе утешение, пусть даже мне в то время было семнадцать и спорить я умела лучше всего. Я сидела бок о бок с Делией на диване и думала: да, но… две луны? Оранжевое небо? Вентральный стебель, что бы это ни значило?

Какого хера, Броди? Ну правда, в чем прикол?

Иногда воспоминания путаются, сказала мне Делия, — это был единственный раз, когда я видела ее обороняющейся.

Конечно, ответила я. Конечно путаются. В этом наверняка все и дело.

Давить я не стала.

И уж тем более не стала рассказывать ей, что человек, убивший ее сына, засунул меня головой в печь, в которой сжег тело мальчика, потому что ему, похоже, казалось, будто там, внутри, осталось что-то, что я смогу найти.

Днем Таннеру удалось заснуть, и он проспал до позднего вечера. А когда проснулся, отдохнувший, полный сил, и увидел почерневшее небо и похожий на лезвие косы месяц, все показалось ему каким-то неправильным. Он был бодр и готов выходить на охоту в то время, когда ему стоило бы потихоньку укладываться спать.

У него все еще оставались незаконченные дела. Каждая клеточка его тела знала это.

Он сходил за пакетом с телефонами Дафны и вынес их на заднее крыльцо. Устроился на подушках деревянного шезлонга и продолжил то, что начал вчера в карантине.

На этот раз — дорогие наушники. С ними деревья, окружавшие крыльцо, и ночь, окружавшая деревья, умолкли. Теперь Таннер погрузился в них, в эти странные звонки, которые Дафна записывала сотнями, в эти сорокасемисекундные звуковые ландшафты, состоявшие из булькающего шума и того острого резонанса, похожего на нож, пытающийся прорезать статику. Второй звук, голос, слишком неясный, чтобы разобрать слова, боролся с ней, точно лицо, толкающееся в мембрану до тех пор, пока она не порвется.

Кто бы это ни был, чего бы он ни хотел, он не сдавался. Его одержимость была абсолютной. Она переходила от телефона к телефону, от месяца к месяцу, от одного номера к другому, на протяжении двух лет. Звонивший всегда находил Дафну, что бы она ни предпринимала, и не оставлял в этих беспорядочных буквах, или символах, или чем они там были, ни малейшей подсказки о том, кто он такой на самом деле.

Аттила? Если полагаться чисто на необоснованные догадки, человек по имени Аттила мог быть способен на преследование такого уровня… вот только оно началось до того, как Дафна с ним связалась. На этом этапе цепочки он еще не просматривался. Он не появлялся до пятого телефона — всего лишь очередной контакт: Аттила Чонка. Он подождет.

К последнему десятку звонков на телефоне номер пять Таннер начал различать отдельные слова — те, что первыми проникли сквозь звуковую завесу силой бесконечного повторения: их… ты… себя… узнаешь…

Контекста у них пока не было, но Таннер был уверен, что он появится. Чем бы ни было это послание, оно обладало размеренностью заклинания, мантры, стихотворного отрывка. На пятом телефоне оно начало по-настоящему обретать форму. Чем яснее становилось сообщение, тем более отвратительным казалось — это было ощущение сродни той гадливости, что нахлынула на Таннера, когда Вал ухватил его за плечо. Он не мог объяснить этого тогда и не мог сейчас. Была лишь уверенность, будто он слышит нечто такое, что слушать нельзя, звуки, порожденные ртом, которому стоило оставаться закрытым.

Он перестал воспроизводить каждую пятую запись и начал слушать их по порядку. С каждой итерацией источник звука, казалось, приближался еще на шаг сквозь туманы и расстояния, как будто наконец-то разглядел свою цель, и вот послание стало таким же четким, как и голос, который его произносил. Голос казался неправильным, хотя Таннер не мог сказать, почему именно. Так же неправильно звучал бы шепот, доносящийся зимой из недр пещеры на глубине в тринадцать тысяч футов.

Ты должна их убить.

Ты должна их убить ради нас.

Ты должна их убить ради себя.

Ты должна их убить ради своего мира.

Хрипящий голос, царапавший уши, казался… нечеловеческим. Словно нечто, плохо понимавшее, что такое человеческая речь, пыталось ее сымитировать. И это было не все, что оно хотело сказать.

Ты узнаешь их, когда почувствуешь их.

Ты узнаешь их, когда увидишь их.

Ты узнаешь их, когда прикоснешься к ним.

Ты узнаешь, что рождена для этой цели, когда сделаешь это.

Ты узнаешь зачем, когда это случится.

Их кровь станет залогом твоего бессмертия.

Оно не успокоилось, пробившись к ней. Оно передало то же самое сообщение еще как минимум сто пятьдесят шесть раз.

Голос был мертвый, будто синтезированный компьютером, лишенный эмоций и бесцветный. Однако в записях не было цифровой точности. Они отличались друг от друга. Паузы между фразами были разной длины. Голос делал акцент на отдельных словах, каждый раз иных, словно нащупывая нюансы языка.

И Дафна сохранила эти звонки. Их были сотни, а может и тысячи, и Дафна их все сохранила.

Побросав телефоны обратно в пакет, Таннер просидел на крыльце еще час, думая о том, что да, Берил снова оказалась права. Он не должен был приносить это домой. Теперь ему казалось, что он заражен, и если вернется в дом слишком скоро, то передаст заразу всем, до кого дотронется. Он зайдет туда лишь тогда, когда сочтет это меньшим риском, чем торчать здесь до тех пор, покуда ему не покажется хорошей идеей засунуть в каждое ухо по палке и шуровать ими там, пока он снова не ощутит себя чистым.

Так как же понимать то, что в момент, когда Таннер ожидал этого меньше всего, произошло событие, больше всего из виденного им в жизни напоминавшее божественное откровение?

Пока он смотрел на западное небо, сама судьба, похоже, прислушивалась к его мыслям и решила подтолкнуть Таннера, чтобы он не сошел с верного пути. С севера на юг над вершинами гор на горизонте пронеслась яркая вспышка бело-зеленого огня. Мгновением позже следом за ней промелькнули еще пять — и исчезли.

«Вспомни, что вы обещали друг другу», — словно бы сказали они. Таннер уже почти забыл об этом — о той далекой ночи на заднем дворе, когда они с Дафной, еще подростки, оба подняли взгляд точно в нужный момент, чтобы заметить в вышине сияюще-синий мазок метеорита. Это была ее идея: «Не важно, где мы и что мы делаем, — если кто-то из нас снова увидит падающую звезду, пусть остановится и вспомнит о другом, хорошо? Потому что другой тоже может в этот момент на нее смотреть».

И пусть он понятия не имел, где сейчас Дафна, он ощутил себя гораздо ближе к ней.

Каково это — быть девочкой, которая выжила?

Двадцать два года назад из стоявшего на отшибе сарая вынесли живое тело, но, пусть даже оно продолжало дышать, а сердце в нем — биться, часть его все равно умерла. Изначальную обитательницу выселили, и с тех пор она облетала ближайший лесок в поисках душ, принадлежавших тем ныне опустевшим могилам, чтобы воссоединиться с единственными друзьями, которые могли ее понять. Но все они ушли в мир иной, а она — нет.

На ее месте остался подменыш. Я. Эта другая я была чем-то втиснутым в сосуд, который оно не имело права занимать. Оно так привязалось к мясу, в котором обитало, что начало думать, будто здесь ему и место, хотя в глубине души знало, что оно — чужак, захватчик, что его сюда не приглашали, но оно все равно здесь поселилось, как будто сквоттер в заброшенном здании.

Я не должна была занимать это тело.

Я не должна была жить этой жизнью.

Я не должна была думать эти мысли.

Я не должна была терпеть это преследование, которое настигает меня, как бы часто я ни меняла телефоны, чтобы избавиться от его холодного, мертвого голоса.

И, пусть снаружи они по большей части зажили довольно неплохо, у меня не должно было быть этих шрамов.

А если и должны были, то у них не должно было быть корней, проросших вглубь меня и пробившихся на какую-то другую сторону, которую нельзя увидеть, а можно только почувствовать.

Народная мудрость гласит: «Ты что-то потерял? Вспомни, где ты видел это в последний раз, в каком месте оно было совершенно точно».

Когда Таннер думал об этом, то приходил к единственному выводу: последнее место, в котором Дафна была собой, — это сарай Шейверса. Туда внесли изначальную версию Дафны Густафсон, незаклейменную, такую, какой она родилась, а к тому моменту, как ее оттуда вынесли, она изменилась, преобразилась, и из осколков, оставшихся в этой сломанной маленькой оболочке, сформировалось зерно кого-то другого.

Ей было всего шесть. Этого не должно было случиться. Таннеру тогда едва исполнилось двенадцать, и даже в этом возрасте он понимал, что такого никогда не должно случаться.

До Форт-Коллинза было меньше часа, но дорога в прошлое исчислялась десятилетиями. Конец тупиковой улицы, называвшейся Черри-драйв, в трех кварталах от дома, где они выросли, — Таннер не возвращался сюда с тех самых пор. Последний дом справа стоял пустым, с заколоченными дверьми и окнами, уже больше двадцати лет — дом, который не мог продать ни один риелтор. Он оставался таким же уединенным, как и прежде, — удобство, за которое покупатели с радостью бы доплатили, но не в случае, когда им придется делить жилье с призраками детей.

Тогда стояло лето, теперь — осень. Дубы были сочно-оранжевыми, клены — пламенно-красными, березы — кремово-желтыми, а морозный воздух между ними был напитан золотым светом позднего дня. Он кусался мягко, предвещая приход зимы с ее ледяными зубами.

Лужайка заросла не так сильно, как ожидал Таннер. Время от времени кто-то ее подстригал — возможно, власти города, поддерживая более-менее приличный вид. А может быть, сбежавшая в новую неприметную жизнь Терри Шейверс возвращалась, чтобы исполнить свой долг перед этим домом, от которого не могла избавиться. Это были два этажа чьей-то американской мечты, построенные полвека назад, а теперь запечатанные, словно капсула времени, и разрисованные граффити, оставленными неутихающим коллективным гневом.

На заднем дворе Таннер обнаружил, что в сарай кто-то вламывался — впрочем, c улицы его было не видно и помешать этому никто не мог. Он навсегда останется притягательным — проклятым местом из здешних легенд. То, что в нем происходило, ужасное само по себе, в пересказе станет только хуже. Будь Таннеру шестнадцать, он, возможно, тоже бы выломал доски и замки — если бы у него не было никаких связей с этим местом, а было только нездоровое любопытство.

Кому-нибудь следовало снести сарай еще поколение назад, но никто так и не пришел сюда с ломами и кувалдами, чтобы это сделать. Так он и стоял, тихий, похожий на маленькую хижину из обветренного кедра, и его двойные двери без стекол были вечно распахнуты, подбивая ступить внутрь и замарать свою душу.

Все, что не являлось частью самой постройки, давно уже пропало. Пол был кирпичный — из того же кирпича, что и печь, которая вытянулась вдоль задней стены и напоминала яму для барбекю. Встроенный верстак выжил, как и панель для инструментов, прикрученная к боковой стене. На дальней стене остались примитивные полки — параллельные деревянные доски с промежутком между ними, куда можно было положить молотки, пассатижи, ножницы. Все остальное уже много лет назад вывезли как улики или растащили. По углам скопились мертвые листья, над ними висела паутина. Когда Таннер поддел ботинком одну из валявшихся на полу смятых пивных банок, она со звоном прокатилась по пятну втоптанного в кирпич сигаретного пепла.

Здесь граффити было еще больше — слои мыслей, которые годами оставляли на стенах скучающие детишки. О тех, кого они ненавидели, о тех, кого любили. Попытка призвать духов обитала рядом с чьим-то заявлением, что Уэйд Шейверс гниет в аду.

Таннер поднял руку, провел пальцами по центральной балке и нашел четвертьдюймовое отверстие, оставшееся от крюка, куда Шейверс подвешивал лебедку, c помощью которой добивал детей. Двадцать два года назад он как раз поднял Дафну с пола и закрепил веревку, когда к дому подъехала полиция. Если бы они опоздали всего на пару минут…

Шейверс признался, что на этом этапе всегда затыкал детям рот кляпом. Но все равно Дафна издавала такие звуки, что копы выломали дверь. Шейверс не сопротивлялся. Он просто отложил молоток с круглым бойком на верстак и поднял руки, а Дафна тем временем висела, подвешенная за запястья, избитая, истекающая кровью, с содранной кожей, задыхающаяся из-за ветоши, засунутой ей в рот.

На суде полицейские говорили, что Шейверс умолял их дать ему довести дело до конца. Это будет милосердно, говорил он… и самым худшим, о чем только мог вспомнить Таннер, было то, что за последующие годы он не раз слышал, как Дафна в мрачнейшие моменты своей жизни заявляла, будто Шейверс был прав и они должны были позволить ему взмахнуть молотком, прежде чем заковать в наручники и увезти, — последнее свободное деяние в его последний свободный день на земле.

Таннер присел перед печью — ее железная дверца перекосилась, а отверстие в грязной кладке походило на рот, прямой снизу и полукруглый сверху. В сарае было темно, но не настолько, чтобы Таннер не смог разглядеть почерневшие от сажи кирпичи. Оттуда выскребли все, что могло пригодиться экспертам, но отчистить печь они бы никогда не смогли.

Эту часть истории не знал никто, о ней не говорилось на суде, потому что Шейверс об этом никогда не упоминал, а Дафна вспомнила лишь десять лет спустя, под гипнозом.

Таннер потянулся внутрь, медленно, словно опасаясь, что его что-то укусит. Воздух внутри казался странно холодным, холоднее, чем в самом сарае, холоднее, чем должен был быть даже в солнечный осенний день.

А потом он отдернул руку так же быстро, как если бы обжегся, потому что услышал стук в открытую дверь.

До гипноза я не помнила о том, как Уэйд Шейверс заставил меня встать на четвереньки, чтобы он смог затолкнуть мои голову и плечи в кирпичную печь.

В первый раз это воспоминание вывело меня из транса, потому что тогда, в шестнадцать лет, я уже знала, что одного из нас он сжег. Я сегодняшняя слилась со мной тогдашней и испытала животный ужас, переживая это снова, но теперь зная, что в этой почерневшей полости меня окружают следы Броди Бакстера. Там до сих пор лежал пепел, скорее всего оставшийся от него. Часть запекшейся на стенках корки, должно быть, была обгоревшим жиром. Я наверняка вдыхала его молекулы.

И дело не в том, что Уэйд Шейверс был больным чудовищем. Это был не очередной способ, которым он решил помучить меня. Если бы дело обстояло так, он бы наверняка уже рассказал мне, что произошло в этой печи. Я помню, как думала, что он, должно быть, такой же, как ведьма из сказки про Гензеля и Гретель, и умоляла его не жарить меня. Если бы Шейверс хотел напугать меня еще сильнее, ему всего лишь нужно было дать мне понять, что такая возможность существует.

Но на самом деле он нуждался в… стороннем мнении?

«Скажи мне, что там. Скажи мне правду, и я позволю тебе вылезти».

«Тут воняет!»

«Это я уже знаю. Это кто угодно скажет. А еще что?»

Я не знала, какой ответ будет правильным, а какой — нет, и не знала, что вообще он хочет услышать и не подумает ли он, что я вру, потому что…

Потому что как может печь быть такой холодной в середине лета? Не вся, даже не большая ее часть, всего лишь одно место у задней стенки. Здесь слишком темно, а значит, это не огонь, но оно все равно обжигает. Начинает казаться, что я прижалась щекой к кусочку льда или к флагштоку в зимний день, и щека онемела. И я не просто прилипла, как если бы лизнула флагшток; оно оттягивает мою кожу — так бывает, если приложить руку к шлангу пылесоса без насадки, — а когда я поворачиваю голову, чтобы оно перестало жечься, мне приходится зажмуриться, потому что иначе оно высосет мне глаз.

И я знаю, что плохой дядя никуда не делся, я чувствую его тяжелую руку на пояснице и большую потную ладонь с растопыренными пальцами на спине. Каждый палец — словно ветка, проросшая в мои кости, чтобы удержать меня на месте. Но я больше не слышу его. Моя голова теперь так далеко, что сзади до ушей не доносится ни звука. Я едва слышу, как дышу, или плачу, или пытаюсь объяснить ему, каково тут, в печи. Здесь так тихо, что тишина сама превратилась в звук и заглушает все остальное, и я боюсь, что если он продержит меня здесь еще немного, то сначала улетит мой глаз, а за ним последует и все остальное, словно большая и длинная нитка спагетти. То, что скрывается здесь, внутри, меня проглотит.

Я не хочу, чтобы это случилось, не хочу туда. И при этом… хочу. По крайней мере, возможно, что тогда я попаду в место, где мне больше не будут делать больно. Но вдруг мне там не сделают больно только потому, что там нет никого, вообще никого, а это может оказаться еще хуже.

А потом он выдергивает меня из печи и смотрит на мою щеку, удивленный: что это, откуда оно взялось?

«Я буду хорошей, — вот что я ему говорю. — Я не хочу, чтобы меня жарили. Я буду хорошей».

Он смеется так, что это не похоже на смех.

«Не бойся. Я больше не могу разжечь там огонь. Даже когда просто хочу согреться. С тех пор, как… Это он его задувает. Но все хорошо. Мы можем заняться другими вещами».

И мы ими занялись.

Когда я сидела в безопасности, в одном из уютных кресел доктора Ганновер, и воспоминания вернулись ко мне свежими, отмытыми от грязи, сажи и пепла, я поняла, что Уэйд Шейверс, должно быть, делал это с каждым из нас, кого похитил после Броди. «Ну-ка, полезай туда». Что, во имя тварного мира, оставил там после себя этот странный паршивец?

На мгновение он и стоявшая в дверях пожилая женщина застыли, глядя друг на друга, и Таннер ощутил вину за то, что его застукали на месте преступления — каким бы оно ни было. Может ли это считаться проникновением со взломом, если двери уже были распахнуты?

— Ты ведь мальчишка Густафсонов, да? — спросила она наконец.

Он не ожидал, что его узнают. Родители увезли их отсюда через несколько месяцев, за восемьдесят миль от Черри-драйв.

— Раньше был, да.

— Я — миссис Рэмсиджер. Живу через дом, на той стороне улицы. Я увидела тебя в окно. Но ты не похож на обычных поганцев, которые тут ползают. Так что я решила сначала заглянуть сюда, прежде чем снова вызывать полицию.

Она была одета в джинсы и мешковатую футболку и, хотя кожа ее огрубела и покрылась морщинами, а волосы стали белыми как снег, выглядела здоровой и подтянутой — одна из тех женщин, которые не намерены расставаться с садовой лопаткой, пока кто-нибудь не вытащит ее из их холодных мертвых пальцев.

— Ты меня, наверное, не помнишь. Я смотрела, как вы растете, когда проезжала мимо вашего дома по пути сюда. А на Хеллоуин вы с целой толпой приходили к нам за конфетами.

Из прошлого, спотыкаясь, выбрели воспоминания: средних лет семейная пара, которой Хеллоуин и раздачи сладостей были настолько по душе, что каждый год она устраивала огромную выставку тыкв, картонных надгробий и висевших на деревьях призраков. Ни один ребенок не мог устоять перед таким приглашением, и награда за это всегда была первоклассной.

— Я помню, — ответил Таннер. — Значит, вы так отсюда и не уехали? Большинству людей не захотелось бы, проснувшись поутру, видеть через дорогу этот дом.

Миссис Рэмсиджер провела рукой, тонкокожей и покрытой венами, по дверному косяку.

— Мы с мужем говорили о переезде. Но решили, что с тех пор, как это место опустело, оно нуждается в присмотре больше, чем мы нуждаемся в побеге от него. С нашим-то домом все в порядке, так с чего бы нам позволить этому нас выселить?

Она посмотрела на землю.

— В первые несколько лет я постоянно срезала цветы и приносила сюда. Укладывала их рядом с дверью и еще там, где кончается двор и начинается лес. Наверное, не стоило мне бросать эту привычку.

Она снова подняла взгляд и посмотрела на лес вдали, словно там все еще оставались могилы.

— Они до сих пор заслуживают цветов, тебе не кажется?

— Не знаю. Наверное, мертвым проще отпустить прошлое, чем живым.

— Будем надеяться, что это так. — Она похлопала себя по груди; из-под футболки донесся глухой стук. — Я и мое сердечко. А вот ты… Не знаю, издалека ли ты приехал, но тебе точно не просто улицу нужно было перейти, чтобы сюда добраться.

Она посмотрела на него, не моргая и не ожидая ответа, просто даря ему слегка печальную улыбку: улыбку женщины, которой хотелось бы, чтобы ее воспоминания были лишь слегка грустными — воспоминания о том, как она дарила конфеты детям, которые просто выросли и уехали, не чувствуя нужды возвращаться.

— Не спеши. Проведи здесь столько, сколько тебе нужно. А потом я посмотрю, не найдется ли у меня немножко цветов для… тех, кому они могут быть нужны. На случай, если кому-то станет легче, когда они поймут, что их не забыли. Что за них до сих пор молятся, если им это важно. Да даже если и не важно.

— Спасибо вам, — прошептал Таннер. — Я расскажу ей об этом, когда увижу.

Слово «если» он выговорить не смог.

Когда миссис Рэмсиджер оставила Таннера одного, ему захотелось, чтобы данное ею обещание что-то значило, что-то большее, чем само это действие: выбрать несколько цветков за их красоту, перерезать стебли, отделяя от того, что питало их, а потом бросить у двери, когда-то скрывавшей убийства детей, чтобы цветы увяли, побурели и сгнили, и никто об этом не узнал, и ничего от этого не изменилось.

Таннер снова уселся на корточки возле печи и засунул в нее руку, шаря в пустоте. Ладонь обдало холодом, и что-то слабо потянуло за кожу.

Дафна рассказывала об этом ощущении десять лет спустя, но он ей не верил. Из-за того, что эти воспоминания пришли к ней под гипнозом, они всегда казались ему подозрительными — памятью, приклеенной на место с помощью внушения; возможно, это вообще был какой-то другой случай, который годы связали с тем, что она пережила здесь. Он верил, что Дафна в это верила, и этим ограничивался.

Если Уэйд Шейверс не мог разжечь огонь в печке, дело было в его криворукости. А не в том, что кто-то или что-то этот огонь задувало.

И все же кусочек тех дней сохранился здесь до сих пор.

Если все действительно происходило так, как рассказывала Дафна, это могло объяснить одну вещь — не как она появилась, но хотя бы что это такое. Тем летним днем, когда ее вынесли из сарая живой, у нее на щеке был ожог размером с монету, красный и вздувшийся. Они думали, что это след еще одной пытки, которой подверг ее Шейверс, — например, раскалил круглый боек молотка с помощью пропановой горелки и использовал его как клеймо.

Только в следующие дни пятно повело себя не как тепловой ожог. Оно почернело и в конце концов слезло, обнажив под собой заживающую розовую кожу.

Врачи в больнице сказали, что это было похоже на обморожение.

С одной стороны приземистой печи торчал рычаг, железный с деревянной ручкой. Сейчас он был поднят — это значило, что дымоход открыт. Таннер давил на него всем весом, пока ржавчина со скрежетом не поддалась и вьюшка не закрылась, отрезая трубу.

Он собрал несколько горстей хрупких осенних листьев, сложил их внутрь и поджег зажигалкой. Они пылали и сворачивались, пока, наконец, не осталось ничего, способного гореть. Дым, который не мог уйти через дымоход, должен был остаться внутри, и поначалу так и было… но потом Таннер увидел, что он все равно рассеивается, исчезая в какой-то точке в середине топки. Дым медленно уплывал вглубь, словно его что-то затягивало, словно кто-то показывал фокус с сигаретой. На мгновение Таннер увидел, что это было — сфера величиной с желудь, размытая и нечеткая по краям, но более очевидная в центре — а затем, вместе с остатками дыма сгоревших листьев, она скрылась из виду.

Но он все еще чувствовал ее. Холод никуда не делся.

Теперь он верил, и не только в ее существование, но и в то, что раньше она была сильнее. Он верил, что она оставила на Дафне свой след, вечное клеймо, рану, которая пыталась зажить, но так и не смогла до конца излечиться от холодного, сухого, тянущего прикосновения сферы.

Его сердце сжималось при мысли о том, что внутри Дафна ощущала это притяжение с тех самых пор.

Я из тех покупательниц, которых обожают производители косметики: они никак не могут нам помочь, но мы все равно возвращаемся. Пока жива надежда, будут и платежи по банковской карте.

Это круглое пятно сухой кожи на левой щеке, там, где я заработала обморожение в печи Уэйда Шейверса… нет таких увлажняющих кремов, лосьонов или гелей, которые могли бы смягчить его, разгладить и сделать пухлее. Оно смеется над маслом ши. Оно поглощает петролатум. Оно проглатывает продающиеся по сотне долларов за унцию эксклюзивные кремы, которые синтезируются из центрифугированных стволовых клеток, взятых у специально выведенных девственниц чистейшей атлантской крови, и говорит: «Вкуснятина! А еще у тебя чего есть?»

Оно со мной с тех самых пор. За два десятка лет ничего не изменилось. Все остальное зажило так хорошо, что к тому времени, когда я перестала быть нимфеткой, я уже могла носить бикини, и вам пришлось бы долго присматриваться, чтобы увидеть то, что осталось от шрамов.

Но оно сохранилось. Это дурацкое сухое пятно размером с пятицентовик, оставленное холодным шаром, который я не могла увидеть, а только почувствовала. Масляные фабрики пубертатного периода его не устрашили. Это шрам, о котором забыло время.

Благодаря ему я впервые услышала слово «психосоматика». Но гипноз оказался столь же неэффективным лечением, как и все остальное.

Пятно помнит.

Мне говорили, что Уэйд Шейверс старался не оставлять следов на лицах пленников-детишек. Все, что ниже шеи, было для него законной добычей, и в паре случаев он пробивал затылок, но красивенькие личики ему портить не хотелось. Это, видимо, доказывает, что даже у чудовищ бывает чувство эстетики.

До тех пор, пока я не могу с ним справиться, это проблемное пятно — мой триумф над ним. Я смеюсь последней, Уэйд. Видишь? Ты облажался и оставил отметину. Узри мою чешуйчатую кожу, уебок поганый, и отчайся.

Мы познакомились на йоге. Обычное дело.

Позже я говорила себе, будто это была моя идея, будто я наконец-то решилась пойти на йогу после того, как столько лет планировала это сделать, — и это правда. Я всегда думала, что йога должна мне помочь, если только я соберусь ею заняться. Кое-что в теле — мышцы и суставы — всегда казалось слишком напряженным: я винила в этом травмы, полученные в тот день в сарае; мне вообще было очень удобно сваливать все на сарай.

Даже я сама замечала, что чрезмерно полагаюсь на это объяснение. На то, с чем никто не может поспорить. Когда у тебя есть оружие, мгновенно обесценивающее чужую позицию, ты на него подсаживаешься, как на своего рода эмоциональный «Оксиконтин». Извини, мама, я не могу сегодня сделать уборку. Сарай, сама знаешь. Прошу прощения, я не могу справиться со стрессом от выпускных экзаменов на этой неделе. И нельзя же от меня ждать, что я удержусь и не позабавлюсь с твоим парнем. Опять же — сарай. Прости, но я не могу ответить тебе такой же сильной любовью. Не могу сегодня прийти на работу. Не могу сдержать обещание быть верной. Не могу выйти из запоя в этом месяце. Это все тот чертов сарай, разве вы не понимаете?

А знаете что? Пусть сарай сходит нахуй хотя бы разок, хорошо? Может, я просто родилась неповоротливой, вот и все. Итак, йога. Наконец-то йога. Вы только посмотрите на меня — беру инициативу в свои руки, вся такая, елки-палки, активная.

Но, с другой стороны…

В моем случае всегда есть какое-то «но». На самом ли деле это была моя идея? Не могло ли выйти так, что мне ее подкинули, а я приписала ее себе?

«Йога для чайников, версия для неуклюжих». Неужели мои преследователи не могут дать мне свободу хотя бы в этом?

Курсы йоги похожи на любое место, куда ты возвращаешься раз за разом. Проведя некоторое количество занятий за изображением собаки мордой вниз, крокодилированием и недобрыми мыслями о собственных мышцах, перестаешь зацикливаться на себе и начинаешь замечать постоянных посетителей. Замечаешь одни и те же несчастные лица. Кого-то ты игнорируешь, и вы оба знаете, что так будет всегда, и это нормально.

А вот другие… Что заставляет тебя снова и снова поглядывать на них? Что заставляет тебя думать: хм-м, кажется, я хочу с ней познакомиться? Что убеждает тебя, будто нормально встретиться с ней взглядом, побуждает улыбнуться, зная, что это не будет истолковано превратно и что никто ни к кому не клеится? Этакое «намасте» — страдающая дура на моем коврике приветствует страдающую дуру на твоем.

Затем вы перекидываетесь парой слов после занятия, после чего, наконец, из твоего рта вылетает нечто такое, чего ты не ожидала произнести вслух никогда в жизни: «Может, выпьем по чашечке масалы?»

Кто вообще так разговаривает? Видимо, люди, занимающиеся йогой. Такие, какими я их представляю, — пусть даже после этих слов я почувствовала себя маньячкой-аутисткой, которая пытается сойти за свою, повторяя фразы, услышанные в чужих разговорах.

Вот как мы познакомились с Бьянкой. Я не могла объяснить, почему меня так к ней тянет — с такой силой, что даже неловко; в детстве меня за подобное задразнили бы друзья: «Тили-тили-тесто, Дафна с Бьянкой вместе чаи распивают, РАЗ-ГО-ВА-РИ-ВА-ЮТ». Поддайся желанию хоть раз, решила я, — а Бьянка уже сидела в кафе, как будто наша нарождающаяся болтовня была самой естественной вещью в мире.

Между первыми глотками мы жаловались друг другу на то, каково быть неповоротливыми девицами в гибком мире Барби-йогинь, а уже через пять минут я знала все об аварии, в которую Бьянка попала, когда ей было восемнадцать. О себе я не распространялась. С такой штуки, как сарай, знакомство не начинают.

Намного легче было признаться ей, что я всегда хотела выглядеть как она. Те несколько попыток покрасить волосы в черный? Ни разу их результат и близко не был похож на то, что от природы ниспадало с головы Бьянки. Ее кожа, этот светлый, сливочно-коричневый оттенок? Хочу. А от зависти к чужим сиськам я к тому времени уже почти избавилась, о да, но было время…

Бьянке хватило такта, чтобы отшутиться и ответить мне тем же — сказать, что это меня генетика одарила всем, что она, взрослея, держала за идеал. Блондинка? Да. Глаза голубые? Да. Худая? Да. Высокая? Ну, это же все относительно, верно?

— Мы всегда хотим того, чего у нас нет, — сказала она мне. — Готова поспорить, ты ни разу в жизни, молясь, не говорила: «Спасибо тебе, Господи, что сделал меня валькирией».

Боже, эта женщина умеет льстить.

И, наверное, хорошо, что я унялась тогда, когда унялась, не сообщив в подробностях о том, как сильно мне понравились ее бедра, ее широкие, мягкие бедра, потому что ни одной женщине не положено мечтать о бедрах побольше. Но Бьянка казалась сильной, вот в чем было дело. Мне нравилось, насколько сильной она выглядит — словно женщина с картины Фрэнка Фразетты в одном из артбуков Аттилы. Так, будто с помощью своих рельефных, похожих на лошадиные, ляжек она могла бы пинком отправить Уэйда Шейверса в полет сквозь стену.

И все же, при всех наших различиях, в ней чувствовалось нечто столь знакомое, что я знала — если не пущусь за этим в погоню, буду потом жалеть всю жизнь. Опять же — что заставляет тебя уставиться на человека на тротуаре или на другой стороне людной комнаты и подумать: «Вот он. Вот этот человек. Этот незнакомец, так непохожий на всех остальных, кажется чем-то большим».

Кто-то назвал бы это феромонами. Кто-то — влечением. Слиянием флюидов.

Я в данном случае назвала бы это ебаной жуткой манипулятивной судьбой.

К тому времени, как остаток масалы остыл на дне наших чашек, я начала понимать, в чем тут дело.

— Ты мне кое-кого напоминаешь, — призналась я Бьянке. — Кое-кого из очень далекого прошлого. Ты первая, кто мне о нем напомнил.

Бьянка выглядела так, словно не знала, быть ей польщенной или насторожиться, но готова была предоставить мне кредит доверия. Должно быть, она думала, что речь идет об учителе, старом друге или любимом кузене, с которым я давно не общалась. «Кого?» — спросила она.

— Его звали Броди. Броди Бакстер.

Называть его имя было рискованно. Все мы, дети сарая, долго мелькали в национальных новостях, хотя мое имя в те недели буйства прессы не называлось, потому что: а) ребенок, б) выжившая и в) никто на таком раннем этапе не мог быть уверен, что у Уэйда Шейверса нет больного подражателя, готового выползти из-под какой-нибудь поленницы, чтобы меня добить.

Но Броди? Теоретически Бьянка могла о нем вспомнить. А если бы вспомнила, у нее было бы полное право испугаться. Однако — кто не рискует, тот не пьет шампанского, верно?

Его имя ничего ей не сказало. Просто ожидала она совсем не этого.

— Парня? Я напоминаю тебе какого-то парня? — Голос у нее был изумленный и немного разочарованный.

— Он был мальчиком. Маленьким мальчиком, очень особенным. Его родители не знали, как с ним быть. Он вечно говорил о самых необычных вещах. Как будто не вполне принадлежал этому миру.

Похоже, мои слова попали в цель и что-то для нее значили. Прекрасные темные глаза Бьянки расширились — даже зрачки, — как будто на каком-то животном, необходимом для выживания уровне она знала, что должна внимательно выслушать все, что будет сказано дальше.

— У Броди была потрясающая аура. Очень похожая на ту, что окружает тебя.

— Что с ним стало?

Я провела рукой по столу и накрыла ее ладонь, и в этот момент Бьянка стала моей; на ощупь она была потрясающей — мне кажется, подобное можно было бы ощутить, если одновременно погладить льва, единорога и гигантскую секвойю.

— Он был слишком хорош для этого мира. Слишком чист, что ли. Поэтому он ушел, — сказала я. — И оставил после себя маленькую круглую дыру.

Вызов поступил через час после рассвета — прежде, чем Таннер был к нему готов, но выбирать, когда людям попадать в неприятности, он не мог. Скалолаз по имени Джош Козак занимался свободным лазанием в неприветливой двухмильной расселине, известной под именем «каньон Коттонвуд», и застрял на песчаниковом карнизе шириной в два скейтборда. Выше подняться Джош не мог, а поскольку на карниз он перескочил, то, оказавшись на нем, не был уверен, что сумеет безопасно спуститься вниз. Если бы он спрыгнул и не сумел ухватиться за узкий каменный выступ, его бы ожидало падение на камни с высоты двухсот шестидесяти футов.

Хладнокровие покинуло его, и телефон тоже. Джош выронил его прежде, чем сумел вызвать помощь, чем обрек себя на ожидание до тех пор, пока мимо не прошла парочка туристов, до которых он смог докричаться уничтоженным жаждой голосом. Он просидел там половину позавчерашнего дня, весь вчерашний и две ночи.

На то, чтобы осознать ограниченность своих возможностей, ему ума хватило. Зато он натворил глупостей во всем остальном — влип в передрягу без веревки и спутников, да еще и не сказав никому, куда собирается.

Таннер отправился за ним с тремя напарниками, несколькими сотнями футов веревки, дополнительными обвязкой и шлемом, а также несколькими фунтами еды, воды, медикаментов и всего того, что еще могло им понадобиться. Они знали, где он, знали эту стену. Джош застрял ближе к вершине, чем к основанию. Быстрее и проще было добраться до него сверху, чем подниматься снизу.

Они подлетели к каньону на вертолете и за полмили до места приземлились на ровном участке, где высадили Камиллу, которая должна была пройти остаток пути пешком, сообщить Джошу, что они прибыли, и объяснить, чего ожидать в ближайшие полчаса. Пока она добиралась до него, они снова поднялись в воздух и обогнули каньон по дуге, приблизившись к нему с другой стороны, чтобы воздушный поток от лопастей не попадал на стену.

Они приземлились на вершине, на плоском и голом куске каменистой земли в сорока ярдах от обрыва, настолько близко к росшим у края низкорослым сосенкам, насколько готов был это сделать пилот. Он выключил турбины, и вокруг сомкнулась первобытная тишина. О более идеальном дне и просить было нельзя. Чистое темно-синее небо, солнце стоит так высоко, что не дает бликов, дождя не предвещается, а ветер лишь изредка превышает пять миль в час.

Высадившись, Таннер и двое его напарников закрепили веревки на паре лебедок, приделанных к борту вертолета. Они подошли к краю, миновав редкую цепочку искореженных стихиями сосен, чьи стволы за десятилетия роста на ветру закрутились штопорами. Таннер и Шон, второй скалолаз, которому этим утром предстояло заниматься поднятием тяжестей, подтащили веревки к обрыву и спустили их вниз, по обе стороны карниза — обиталища Джоша на протяжении последних сорока четырех часов.

Посмотрев вниз, они увидели в девяноста футах под собой его макушку. Когда они крикнули, что спустятся через несколько минут, Джош поднял голову, и стало видно, что лицо у него кирпичного цвета.

Сорок четыре часа с обгоревшей под солнцем кожей на этом карнизе не могли на нем не сказаться. Выспаться как следует он бы не сумел — в лучшем случае время от времени улучал несколько мгновений. Из еды у него с собой был разве что энергетический батончик. Вода, скорее всего, закончилась быстро, а при таком сухом воздухе — когда Таннер проверял в последний раз, влажность составляла двадцать четыре процента — к сегодняшнему рассвету он, должно быть, готов был слизывать росу с камней. Если мозг как следует просушить, он начинает выкидывать странные вещи; обезвоживание открывает двери помрачению рассудка.

Таннер отошел от края и вызвал по рации Камиллу, стоявшую у подножья стены.

— Мы готовы спускаться. Что скажешь об этом парне? Он в здравом уме?

— Более-менее в здравом, — ответила Камилла. — Но… Он спрашивал о тебе. Называл тебя по имени.

— Что?

— Он кричал мне, не ты ли будешь за ним спускаться. Таннер Густафсон. Он знал, как тебя зовут. Не спрашивай откуда.

— И ты точно в этом уверена. — Голос Таннера звучал напряженнее, чем ему бы хотелось. Он ведь должен был быть скалой, на которую все опираются. — Ерунда какая-то.

— Расспроси его, когда снимешь с карниза. Может, все проще, чем ты думаешь.

— Репутация тебя опережает, — ухмыльнулся Шон и похлопал его по плечу. — А как же «главное — команда», мужик? Я думал, у нас тут рок-звезд не бывает.

— Иди в жопу. Когда спустимся, я имею в виду. Тогда иди в жопу.

— В какой же нездоровой обстановке приходится работать, честное слово.

Таннер закатил глаза.

— Как пожелаешь. Иди в жопу сейчас.

— Ты уверен, что сможешь сегодня поднять такую тяжесть? Этого чувака, да еще и свое эго в придачу?

Они прицепили веревки карабинами к обвязкам и заправили их в тормозные устройства, чтобы держать спуск под контролем, а когда понадобится — остановиться. Надели перчатки, затянули шлемы, сделали серьезные лица. А потом спиной вперед шагнули за край и начали, отталкиваясь от стены, плавно спускаться по веревке по несколько футов зараз.

«Он спрашивал о тебе. Называл тебя по имени». Это озадачивало, но Камилла наверняка была права. Объяснение окажется простым. Например, когда-то давно они выручили из беды друга Джоша. Или Джош читал про Таннера в какой-нибудь новостной заметке. Или приходил к нему на семинар — важной частью работы Таннера, как директора поисково-спасательной службы Скалистых гор, были мероприятия по технике безопасности — и ему было стыдно признаться, что он проигнорировал элементарные правила. Например, «не будь тем идиотом, который никому не рассказывает, куда едет».

Полпути пройдено. Справа от него Шон осторожно обогнул выступ, напоминающий хищный зуб, и продолжил спуск.

С другой стороны, кому после сорока четырех часов вообще будет дело до того, кто за ним придет, если помощь уже в пути? Может быть, так у Джоша проявлялось помрачение рассудка: в виде одержимости незначительными деталями.

Осталось десять футов.

— Потерпи, Джош. Просто не двигайся с места еще пару минут. Ты отлично держался все это время. Еще пара минут, и все будет в порядке, братишка.

Они уже могли разглядеть его как следует. Даже с обветренной и обгоревшей кожей и потрескавшимися губами он выглядел так, словно еще не перевалил за третий десяток. Коротко остриженные волосы — чуть длиннее, чем двухдневная щетина на подбородке. Кончики пальцев Джоша были ободраны и покрылись коркой.

— Посиди там еще немножко, а потом мы сделаем вот что…

Блядь. Он встал. Джош встал, а они еще не подобрались настолько близко, чтобы его поймать.

— Ладно, — сказал Таннер. — Будем работать с этим.

Вообще-то Джош должен был то садиться, то вскакивать все проведенное здесь время, пытаясь найти удобное положение. Но это не имело значения. Видеть, как он поднялся сейчас, все равно было страшно. Это значило, что он не слушает. Когда помощь оказывалась так близка, люди иногда теряли терпение и пытались ускорить ход дела, словно утопающие, которые цепляются за спасателя и утягивают его за собой под воду.

Таннер зафиксировал веревку, Шон сделал то же самое. Первым делом они должны были убедиться, что Джош ясно соображает, что он неожиданно не бросится на кого-нибудь из них, как только они окажутся в пределах досягаемости. Такое случалось. Человек, который провел в страхе слишком много времени, прыгает и хватается за колени спасателя, и вот тогда ситуация становится по-настоящему напряженной.

— Мне нужно, Джош, чтобы ты стоял совершенно неподвижно. Понимаешь?

— Ты — Таннер, да? — спросил парень.

— Верно. А этот здоровяк справа от меня — Шон. И пока ты будешь стоять совершенно неподвижно, он спустится к тебе и наденет на тебя обвязку. Хорошо?

— Ты брат Дафны? Ее ведь так зовут, Дафна? Я правильно помню?

Таннер замер, держа руку на тормозном устройстве, и поймал взгляд Шона. «Это что-то новенькое». А Шон, возможно, поймал его взгляд. «Что вообще происходит?»

— Поговорим о ней позже, хорошо?

— Нет… Думаю, нам лучше поговорить о ней сейчас. — Голос Джоша превратился в сухой хрип, его даже слушать было больно. — Я ее не знаю. Но те, кто со мной говорит, знают. Они… они хотят, чтобы ты оставил ее в покое. Они хотят, чтобы ты перестал искать. Она должна выполнить свою работу.

Таннер понятия не имел, что на это ответить. Он висел в двухстах шестидесяти футах над землей, полностью онемев. Он должен был быть скалой. Тем, кто всегда знал, что делать. Но здесь главным был вовсе не он.

А это растерянное выражение ему уже случалось видеть на чужом лице.

— Сколько я здесь провел?

— Больше сорока часов. Достаточно долго, — ответил Шон. — Мы сможем все это обсудить после того, как…

— Нет, этого не может быть. — Джош яростно растирал подбородок и щеки. — Отсюда видно так много. По ночам небо распахивается, и можно понять, насколько ты на самом деле потерян. Кажется, словно прошли… целые жизни.

Таннер снова обрел голос и, хотя знал, что не должен об этом спрашивать, все же не смог удержаться:

— Кто с тобой разговаривал? Кто они такие?

Шон снова взглянул на него: «Что ты делаешь? Не подыгрывай ему, мужик. Не поощряй его».

— Те, кто странствует по паутине. Те, кто рожден бездной. Рожден… — Джош, судя по всему, нашаривал слово так же яростно, как его ободранные пальцы, должно быть, нащупывали непрочную опору. — Гинугангапом. Они говорят, что недавно с тобой уже встречались. Но сосуд оказался несовершенным. И слабым.

«Потерян», — сказал Джош. Таннер ощущал себя точно так же. Он висел в нескольких сотнях футов над землей, там, где всегда чувствовал себя уверенно, но вместо этого ему казалось, что он вышел из фуги на огромной непроходимой равнине, лишенной солнца и серой, не зная, где восток и где запад, а рядом не было никого, кто мог бы объяснить, где он оказался. Он был потерян.

— Они хотят, чтобы я стянул тебя с веревки. Я сказал им, что, скорее всего, не смогу этого сделать.

Совершенно потерян.

— Поэтому теперь они хотят, чтобы я спросил у тебя, останется ли от меня такое же жуткое месиво, как от него.

Шон среагировал первым, разблокировал тормоз, позволяя веревке уноситься вверх, а сам, отталкиваясь, заскользил вниз, замедляя падение одной рукой и стремительно, резко, отчаянно вытягивая другую. Он успел зацепить плечо Джоша — футболку и немного кожу, вот и все, — но этого не хватило. Джош уже падал вперед, вовне и вниз, в пустоту между карнизом и безжалостными камнями на дне каньона.

И нет, когда он упал, месиво от него осталось не такое жуткое, как от Вала, но по-своему оно было хуже, потому что Таннер сознавал: он должен был раньше сообразить, что происходит.

Итак, в чайной, во время унизительно штампованных посиделок за масалой после йоги… вот как я обрела свою новую лучшую подругу, Бьянку. Обстоятельства как будто складывались в мою пользу: с моей стороны — чувство узнавания, со стороны Бьянки — ощущение, что ее, быть может, впервые в жизни по-настоящему разглядели. Не только внешность, но и то, что скрывалось внутри нее, в самой глубине, там, где душа переплетается с двойной спиралью ДНК, в пустотах между субатомными частицами, то обретающими, то утрачивающими бытие, пребывающими в двух состояниях одновременно.

Бывают встречи, которые кажутся случайными и неожиданными, и другие, которые кажутся предопределенными судьбой, — но это был какой-то новый уровень неизбежности, будто сама Земля пошевелила корой, подтолкнув нас друг к другу. Я часто слышала, что так должна ощущаться любовь, но подобного со мной не бывало, ни разу.

А это? Это было чем-то настоящим. Я просто не понимала почему.

Дома я ничего не рассказывала об этом Валу, потому что знала: он будет всячески одобрять то, что я запала на девочку, а мне не хотелось иметь дело с его подхалимской поддержкой. Он желал мне добра, но только опошлил бы что-то чудесное. Даже самые гибкие йоги на свете аплодировали бы Валу, видя, как он изворачивался, лишь бы я поняла, насколько сильно он обо мне заботится. А если бы он узнал, что моя новая подружка родом из Коста-Рики — боже, он пришел бы в такой восторг, что мне пришлось бы отдирать его от потолка.

Впрочем, все могло быть и хуже. Я могла бы возвращаться домой к кому-нибудь вроде мужа Бьянки. Звали его Грегг, по профессии он был маркетинговым директором, а по натуре — закомплексованным. Он каким-то образом слышал, когда в его имени не произносили все три буквы «г», а его новейшей и величайшей боязнью было то, что я — лесбиянка, которая метеором обрушилась на их головы, чтобы обратить его жену в свою веру и увести от него.

Увы, логикой такие низкотестостероновые страхи не перебьешь. И плевать, что у меня был мужчина. Или что предыдущего парня, с которым я кувыркалась, звали, черт побери, Аттила, и от него-то как раз все тестостероновые счетчики зашкаливали; мне это в нем нравилось, и я, может, так и осталась бы с ним, если бы его мизантропия не сделалась настолько утомительной. Он реально ненавидит людей. Киски любит, а людей ненавидит. Прости, милый, но тут уж либо одно, либо другое, потому что киски — тоже люди.

Так вот: Бьянка и Грегг? В ту же минуту, как мы познакомились, я поняла, что им осталось максимум пять лет. Семья определенно многое значила для Бьянки, а средоточием этой семьи был прелестный четырехлетний центр притяжения по имени Мэгги, предпочитавший отзываться на Сороку. Но в конце концов Бьянке предстояло принять то, о чем, по-моему, она и так уже подозревала: семья не обязательно должна получиться с первого раза. Ее можно пересобрать из старых и новых деталей. Бросить злобно зыркающего, брюзгливого надоеду Грегга со всеми его тремя «г». Найти себе парня вроде Таннера — а такие бывают, — который сочетает в себе лучшие черты наших прежних, второсортных мужичков, хотя бы пытается не творить херню и всегда будет готов подставить плечо и не судить, когда тебе это понадобится.

Наплевав на опасения Грегга, мы с Бьянкой завели привычку устраивать посиделки после йоги и всегда пили масалу, а порой я ходила вместе с ней и Сорокой на детскую площадку в парке и созерцала дворовых обезьянок в их естественной среде обитания. Весело.

Я была свидетельницей тому, как легко Бьянка общалась с дочерью, как воспитывала ее, не сажая на короткий поводок, и как целовала ссадины, чтобы они быстрее прошли, не устраивая громкой суеты, чтобы ее дочь могла вырасти смелой и уверенной в себе. Наблюдать за этим было привилегией; я словно бы заглядывала под землю и видела, как семя раскрывается, устремляя к солнцу свой потенциал.

«Вот как это бывает, это вовсе не миф, — думала я. — Вот какой бывает хотя бы одна сторона будничной жизни».

Но это же и пугало меня. Я ведь знала, как сильно все может измениться за один-единственный день. Я сидела на парковой скамеечке рядом с Бьянкой и выглядывала в округе неприметных, не являвшихся отцами парней, которые без видимых причин слишком долго смотрели на детей. Мои шрамы ныли, как антенны. Но меня бесила эта паранойя, потому что мужчинам тоже должно быть позволено наблюдать за игрой детворы, наслаждаться ее простой и буйной радостью, без моих подозрений, что кто-то из них замышляет утащить отбившегося от стаи ребенка в свое логово. Было лишь делом времени, чтобы один из них, неважно, невинный или нет, сделал что-то не так, и я узнала бы в нем переродившегося Уэйда Шейверса, сорвалась бы, устроила сцену, и… помнишь, Бьянка, как в день нашего знакомства ты назвала меня валькирией? Так вот, смотри.

Я так запуталась. Бывали дни, когда мне просто хотелось избавиться от страха и паранойи. Я любила эту женщину и хотела заползти между ее мягких бедер, а потом повернуть назад и родиться заново, чтобы она неделю носила меня на руках и качала. Я хотела вновь стать чистым листом, непорочной пустотой, которую Бьянка заполнила бы всем, что знала, всем, что передали ей поколения коста-риканских матерей с широкими ступнями и мудрыми глазами.

А в другие дни? В другие дни мне хотелось перестать маяться хуйней, перестать убегать и начать реализовывать свой потенциал превращения в нечто куда худшее. Что-то явно хотело, чтобы я это сделала. Оно так сильно старалось ко мне пробиться, и я прослушала его послание столько раз, что оно навсегда врезалось мне в память.

Ты должна их убить.

Ты должна их убить ради нас.

Ты должна их убить ради себя.

Ты должна их убить ради своего мира.

Я видела в парке мужчин, ухмылки которых находились на самой грани того, что я считала приемлемым, и поначалу думала, что в послании говорится о них. Если кто и не заслуживал права на жизнь, так это Уэйды Шейверсы нашей планеты, и вот Вселенная наконец-то решила исправить эти ошибки. Неупокоенные души убитых детей собрались вместе и нашли способ связаться со мной. Они хотели, чтобы я отомстила за них. Я у них в долгу, потому что до сих пор жива. Они хотели, чтобы я охраняла то, чего мы лишились, наносила упреждающие удары во имя тех, кто еще жив.

Ты узнаешь их, когда почувствуешь их.

Ты узнаешь их, когда увидишь их.

Ты узнаешь их, когда прикоснешься к ним.

Это должна была быть я. Кто еще, кто больше меня годится для этого? Меня навсегда заклеймило прикосновение девиантов-убийц, которым хватало наглости приносить муки, называя их спасением. Одной мне опыт позволял сделаться меньшим из двух зол.

Ты узнаешь, что рождена для этой цели, когда сделаешь это.

Ты узнаешь зачем, когда это случится.

Их кровь станет залогом твоего бессмертия.

Но с другой стороны, думала я, в такой миссии большую роль должна играть абсолютная уверенность. Не должно было оставаться никаких сомнений, а они переполняли меня. Особенно после того дня, когда я уставилась мимо Сороки на затаившегося мужика, чей взгляд мне СТОПРОЦЕНТНО НЕ ПОНРАВИЛСЯ, — явного извращенца, при виде которого у меня в голове взвыли все сирены. Если бы мне пришло в голову забрать с собой один из топоров, висевших на стене у Аттилы, я бросилась бы и разрубила ему череп с полной уверенностью, что ни один суд присяжных в мире не признает меня виновной. «Все нормально, ребята! Я знаю этот взгляд! Я знаю, к чему он ведет, я ведь побывала в сарае!»

А потом он позволил трем детишкам, звавшим его папой, подкрасться и наброситься на него, и сделался совершенно другим. Самый обычный Веселый Папаша, занятый тем, чем обычно занимаются Веселые Папаши.

Мне приходилось нелегко, даже когда я просто думала, что кого-то обидела, и чувствовала себя говном несколько дней подряд. А ошибись в подобном — и обратного пути не будет. «Простите, детишки. Простите, что убила вашего папочку. Он мне кое-кого напомнил. Это не его вина. Но вы молоды, выносливы, и однажды от этого оправитесь».

Нет, это бы меня прикончило.

Единственной, в связи с кем я ощущала полную уверенность…

…была Бьянка.

Я узнала ее, когда почувствовала ее. Я узнала ее отчетливее, когда увидела. Я узнала ее так сильно, как никогда, когда прикоснулась к ней, накрыла ее ладонь своей, сидя за столом в чайной. Я знала, что нашла ту, кого искала, даже не понимая этого.

Кому она могла помешать?

Кто мог желать смерти этой женщине или ожидать, что я ее убью?

Конечно же, люди, которых они пытались спасти, гибли и раньше. Просто не так.

Таннер никогда не встречал тех, кто решил расстаться с жизнью. Прыгуны, случалось, тоже отправлялись на природу, но прыгуны, которым нужны были зрители, оставались в городах — там, где есть высокие здания и люди.

Но, хотя финал ситуации был очевиден, Таннер вовсе не был уверен, что она шла к этому изначально. Только не после того, что он успел увидеть, услышать, почувствовать на этой неделе.

В какой-то момент в течение этих сорока четырех часов внутри у Джоша Козака что-то сдвинулось. Таннер знал десяток таких Джошей. Два десятка. В детстве их кумиром был Человек-паук, и они его так и не переросли. Они занимались скалолазанием, потому что ничто иное не помогало им почувствовать себя настолько живыми, и им даже в голову не могло прийти вернуться домой и не начать планировать следующий подъем.

Джош не для того отправился в этот каньон, чтобы умереть. Его…

Использовали? По крайней мере, так Таннеру казалось. Нашли, присвоили и использовали. И Вала тоже. А использовав, их обоих выбросили.

Один из членов команды предложил вечером сходить выпить, но это была автоматическая реакция — может показаться, что ты обязан это сделать, увидев, как молодой мужчина падает головой вниз с высоты двухсот шестидесяти футов. Так спасателям полагалось стирать из памяти вид мозгов, расплескавшихся по восьми или девяти квадратным ярдам камней.

Но это было не в их стиле — Таннера и остальных. Он редко выпивал, а когда все же пил, то потому, что для этого был радостный повод, а сейчас радоваться было нечему.

Скорбь? Гнев? Смятение? Их в выпивке не утопишь. Они подкараулят тебя, когда ты протрезвеешь, и станут только сильнее, потому что сам ты ослабнешь, Нет, есть способ лучше. Можно справиться с тем, что случилось у тебя на глазах, если выйти из дома и случиться с кем-то еще.

Ты запрыгиваешь в грузовик с лучшим другом, парнем, который видел, как это случилось, вися вместе с тобой на высоте двухсот шестидесяти футов. Тем самым парнем, который весь день грыз себя — ведь, разблокировав тормоз секундой раньше, он мог бы поймать прыгуна по-настоящему, а не просто ухватиться за непрочную ткань, когда тот уже падал. Он мог бы спасти его, а не остаться с обрывком футболки в кулаке.

Теперь Шона тоже сжигала нужда. Никто не обязан записывать потери на свой счет, но Таннер не встречал ни одного человека, способного провести эту границу. Отстранение — для тех, кто никогда не встает из-за офисного стола. Нельзя радоваться победам, не принимая провалы близко к сердцу. Особенно такие странные.

Забравшись в грузовик, вы отправляетесь в северный Денвер, по прежнему адресу твоей сестры, который ты нашел в одном из ее телефонов. Без плана — это всего лишь еще одна из беспорядочно разбросанных точек, которые — ты веришь — в конце концов соединятся между собой.

Вы пару раз объезжаете квартал, все улицы и переулки, в поисках машины сестры. Не обнаружив ее, останавливаетесь на грязной улице в районе, до которого словно до сих пор не дошли вести, что в стране вообще-то экономический подъем. Множество кирпичных зданий и замызганных витрин, заключенных в клетки из кованого чугуна. Магазин сантехники, судя по всему, еще не прогорел. «Кулинарии Дельмонико» и «Цветам от Фиби» повезло меньше.

Потом вы устраиваетесь поудобнее и дожидаетесь конца рабочего дня и последнего света солнца, которое клонится к горам на западе.

Вы принимаете эти скорбь, и гнев, и смятение, и ждете, когда можно будет случиться с говнюком, называющим себя Аттилой.

Иногда я забывала задаться вопросом, какой увидела меня Бьянка, когда пригляделась повнимательнее. Я всегда считала само собой разумеющимся, что когда люди со мной знакомятся, то уже через пару минут все просекают: «А, верно, Дафна Густафсон. Та девица, чьей фоткой в Википедии проиллюстрирована статья „Хроническая неудачница“».

Но мне стоило сообразить, что с Бьянкой будет не так. Валькирия… прежде меня никто так не называл.

И все равно мне и в голову не приходило, что из нас двоих это она может при взгляде на меня видеть женщину, которая что-то понимает в жизни и смотрит в будущее ясно, уверенно и смело.

Откровение случилось в парке, одним прохладным, сырым днем в конце мая. На этот раз мы предусмотрительно захватили масалу с собой; у меня был обеденный перерыв, а у Бьянки — выходной. Даже не глядя на нее, не сводя глаз с детской площадки, я отпустила какую-то дурацкую шутку о том, что Сорока, видимо, эпигенетически унаследовала гены паукообразной обезьянки. Вот только Бьянка ее не расслышала. Какое-то время она сидела, маринуясь в таком молчании, во время которого ожидаешь, что на тебя сейчас с грохотом обрушится что-то тяжелое.

— Если я тебе кое-что расскажу, ты не подумаешь, что я плохая?

Я ответила ей, что постараюсь, или что-то столь же легкомысленное, потому что ну насколько плохой могла оказаться Бьянка даже в самый худший свой день?

— Большую часть времени мне кажется, что на самом деле она не моя.

Бьянка говорила о Сороке. Я немедленно почувствовала себя не в своей тарелке, потому что опыт общения с молодыми мамами у меня был невеликий. И так-то плохо, что мы принадлежим к виду, особи которого, в отличие от собак, кошек и слонов, появляются на свет, ничего не зная о материнстве, и поэтому вынуждены учиться по ходу дела.

Аттила в моей голове спросил: «Разве это похоже на биологию вида, который хочет продолжать существовать?»

Одна из моих мозговых клеточек заискрила и выдала словосочетание «послеродовая депрессия». Но мне никогда не казалось, что у Бьянки депрессия. Для меня она была воплощением счастья и светлого чуда, а зачастую — и чувственной грации. Мозг предпринял еще одну попытку и слепил воедино слова «послеродовая диссоциация». Я понятия не имела, существует ли такая штука на самом деле, но звучало хорошо.

— А чья же она тогда? — И, потому что не представляла себе, как может проявляться центральноамериканское католическое чувство вины, я вынуждена была уточнить: — Она ведь дочь Грегга, правда?

Бьянка рассмеялась, скорее не из-за вопроса, а из-за того, как он прозвучал: будто я на цыпочках кралась по минному полю.

— Да, она дочь Грегга. И я не имею в виду, что я ее не рожала. Она просто…

Было ясно, что Бьянка ни с кем больше не могла этим поделиться. Никогда. Она держала это в себе четыре года, и держала бы вечно, если бы не появилась пара подходящих ушей.

— Я люблю ее, — поспешно, словно защищаясь, добавила она. — Я на что угодно ради нее готова. Но то же самое я чувствую и по отношению к тебе, тетушка Дафна. Я не…

Ей было сложно даже облечь это в слова. У Бьянки было круглое лицо и кожа, которая даже в дни предменструального ада отгоняла от себя любые намеки на прыщи; порой она выглядела юной, а теперь казалась студенткой, пытающейся сообразить, как ей жить.

— Я не чувствую, что мы с ней одного вида. Это как в сказке, где лесной зверь заботится о брошенном умирать младенце. В моем сердце есть место для любви к ней. Но мы не одного вида. Я знаю, что должна чувствовать, но не чувствую этого, и мне кажется, что я самозванка.

Вот теперь мы забрались на территорию, где у меня был какой-никакой опыт.

— Не хочу обесценивать твои сомнения… Но мы все чувствуем себя самозванцами. И единственное, что мы можем сделать, — не сдаваться и притворяться, будто это не так. Что, наверное, только усугубляет проблему.

— Ты не понимаешь. Я это чувствовала еще до того, как забеременела. Чувствовала всегда. Я думала, что ребенок меня исправит, подтолкнет к тому, чтобы стать нормальной, что ли. Но она только сделала это еще более очевидным.

Бьянка повернулась ко мне лицом, одна мутировавшая душа перед другой.

— Понимаешь, я точно так же не чувствую, что мы с тобой одного вида. Разница в том, что я могу тебе об этом рассказать и знаю, что ты меня поймешь и не осудишь. А ей я сказать не смогу. Ни сейчас, ни потом, когда она повзрослеет и сумеет понять. Даже попытаться сделать это будет слишком жестоко, я просто не вынесу.

Молчаливое страдание — оно такое. Может годами происходить прямо у нас под носом, но когда оно наконец выплеснется наружу, мы удивимся, что умудрились его проглядеть. Я обняла Бьянку и убрала волосы с ее лица, чтобы утереть слезу.

— Хотела бы я снять с тебя эту ношу. Хотела бы я взять ее на себя. — Мне ведь уже случалось выносить удары судьбы, знаешь ли. — Хотела бы я чем-то тебе помочь, а не только выслушать. Потому что просто слушать — это как-то жалко.

— Ты можешь помочь. — Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. — Ты говорила, что я напоминаю тебе одного маленького мальчика. Что родители не могли понять его, потому что он не принадлежал этому миру. Ты говорила о нем так, словно он умер. Кажется, его звали Броди. Ты можешь рассказать мне о нем. Расскажи мне о Броди.

Таннер навел бинокль на мертвый цветочный магазин Фиби, стоявший на противоположной стороне улицы, через два дома от машины. Нацелился на табличку с номером, прикрученную рядом с решетчатой металлической дверью, утопленной на пару футов в кирпичной стене.

— Вон та дверь, — сказал он. — Которая, кажется, ведет на второй этаж. Он должен жить там.

— А его правда зовут Аттила?

— Надеюсь.

Шон задумчиво кивнул.

— Понимаю. По крайней мере, тогда ты будешь знать, с кем имеешь дело.

Таннер отложил бинокль на приборную доску.

— В смысле?

— Имя способно определять судьбу. Если он всю жизнь прожил с этим именем, то вынужден был соответствовать ему. — Типичный, классический Шон, в медленной и обманчиво сонной манере разъясняющий мир и тех, кто его населяет. — Это груз, который ему приходилось носить на себе всю жизнь, и он уже давно должен был с этим освоиться. Аттила… к такому имени прилагаются ожидания. Оправдывать их — путь наименьшего сопротивления.

Прекрасно. Чувак с замашками вождя, обустроивший себе цитадель над закрывшимся цветочным магазином.

— А вот если он взял себе это имя несколько лет назад, решив, что оно сделает его круче, — значит, он позер, и ты не знаешь, с чем именно имеешь дело.

— А ведь ты его даже еще не видел.

— Очень может быть, что я несу херню.

Вот только обычно он оказывался прав. Шон отличался длинными руками и ногами, вечным прищуром, тягучим голосом и дружелюбием человека, со старшей школы привыкшего, проснувшись, первым делом забивать косяк. Вот только он был таким от природы. Настоящий Шон мог сотню раз подтянуться из мертвого виса за пять-шесть подходов и в мельчайших подробностях пересказать тебе многолетней давности разговоры, о которых ты давно забыл.

По возрасту он был ближе к Дафне, чем к Таннеру. Шон мог бы быть его братом, но судьба не настолько благосклонна. Или зятем — вот это было бы чистое счастье, способ исправить хотя бы одну ошибку Вселенной, но и над этим судьба тоже посмеялась бы. Дафне он бы не подошел, максимум на одну ночь. Накачанные «кубики» на теле баскетболиста… это бы ей понравилось. Но Шон никогда бы не сделал ей больно, и вот это стало бы для Дафны камнем преткновения.

— Тот, э-э… парень, которого мы сегодня потеряли, — начал Шон. — Он мог где-то познакомиться с твоей сестрой?

— Хотел бы я знать. Тогда мне было бы проще все это уложить в голове. Но по его словам было непохоже. Скорее он просто знал о ней.

— То, что он говорил… это же был не полный бред, да? Ты его понимал. Я видел это по твоему лицу.

Таннер кивнул.

— Часть его слов попала в яблочко.

— И как ты это объяснишь?

— Никак.

— Он говорил, что узнал о ней от тех, кто странствует по паутине. Это его слова, не мои. Он называл их «те, кто рожден бездной». Гинугангапом. Я-то не понял, что это значит, а вот ты, похоже, да.

— Он немного ошибся с произношением, но не сильно. Я понял, что он пытался сказать. «Гиннунгагап». Это такая штука, о которой ты скорее узнаешь, если рос под какой-нибудь фамилией типа «Густафсон». Она из скандинавской мифологии. Это бездна абсолютной пустоты, из которой появилось все сущее и куда ему суждено провалиться, когда Вселенной придет конец.

— И это прилетело ему в голову после сорока четырех часов на карнизе.

— Он мог об этом и раньше знать. Это же не засекреченная информация какая-нибудь.

— Да, но она очень своеобразная. Основную-то идею можно найти в куче мифологий. Как в первой главе «Бытия». «В начале…» Помнишь? «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною». То же самое, тебе не кажется? Гиннунгагап — это просто версия, которую придумал твой народ.

— Мой народ?

— Диаспора викингов. — Когда Таннер начал возражать, Шон утихомиривающе поднял палец. — Не бухти. Тебе повезло. У меня вот народа нет. Только бесформенная масса протестантов. Она больше похожа на фирму, лоббирующую майонез. — Он уставился на свои руки, плотно стиснутые вокруг незримого центра. — Все это — различные способы говорить об одном и том же, о том, что древние философы, должно быть, знали на интуитивном уровне. — Шон изобразил губами грохот взрыва и развел руки. — О Большом взрыве — что еще это может быть? А если твой народ предвидел, что все снова коллапсирует в одну точку, значит, они и о Большом сжатии представление имели. — Он хлопнул в ладоши. — А это очень круто для кучки агрессивных фермеров.

Затем Шон потратил некоторое время на рассуждения о том, кто победил бы в схватке между викингами и гуннами, и не смог увидеть иного исхода, кроме гарантированного взаимного уничтожения. Что вполне могло оказаться завуалированным предупреждением, чтобы Таннер не устраивал драку с этим парнем, если они его увидят. И не исключено, что он действительно нуждался в сдерживании, потому что, когда появился Аттила, Таннер возненавидел его с первого взгляда.

Аттила вылез из «Доджа-Чарджера», остановившегося на узком парковочном месте между его домом и соседним. Таннер поднял бинокль. Он узнал Аттилу по нескольким смазанным фото с одного из телефонов Дафны. Тот оказался чуть выше Шона, но гораздо шире в плечах и в целом мощнее. Длинные темные волосы его были распущены, на лице красовались зеркальные очки, а двигался Атилла как человек, считавший само собой разумевшимся, что все остальные будут убираться с его пути. Он открыл свою дверь и скрылся из виду.

— Ну как, все увидел, что хотел? — спросил Шон. — Или ты планировал нанести ему джентльменский визит?

— Раз уж мы все равно приехали, — сказал Таннер, — давай-ка зайдем и поздороваемся.

«Расскажи мне о нем, — попросила она. Взмолилась. — Расскажи мне о Броди».

Ну что же. Мы и в самом деле наконец-то пришли к этому.

Ведь прежде, чем исполнить ее просьбу, я сперва должна была открыться перед ней сама. Ты кое-что о себе не рассказывала, Бьянка? Забавно как, я тоже. Видишь ли, был когда-то такой сарай…

А еще ты чувствуешь себя самозванкой? Ух ты, и я тоже! Может, это как в старом афоризме про величие: некоторые из нас рождаются самозванцами, а другим самозванство даруется. Я никогда не могла убежать от ощущения, что я не та, кем должна была стать. Я могу его на время опередить, но в конце концов оно всегда меня догоняет.

Я не должна была быть такой, Бьянка.

И мне жаль, что я так много от тебя скрывала, но, возможно, только ты и способна понять почему. Потому что наша встреча меня потрясла, и с тех самых пор мне казалось, что у меня получится стать нормальной (а я хотела цепляться за это ощущение так долго, как только смогу) и что есть женщина, которая может любить меня за то хорошее, что, как ей кажется, она во мне видит, вместо того чтобы жалеть меня или воротить нос, потому что я — бракованный товар.

Вот с кем ты имеешь дело. Вот кого ты впустила в свою жизнь.

Почему я самозванка? Потому что делала вид, будто на самом деле была знакома со странным, не от мира сего, мальчиком по имени Броди Бакстер, а не узнала о нем уже после его смерти, через десять лет, в рамках исследовательского проекта, затеянного девочкой-подростком, пытавшейся упорядочить призраков в своей голове.

Да, мы с Бьянкой глубоко закопались. Разговор выдался очень серьезным.

Но я не могла не смеяться. Две слезливые девицы сидят на парковой скамейке с видом на детскую площадку и обсуждают похищения, пытки и мысли о том, что мать и дочь относятся к разным биологическим видам… со стороны могло показаться, что это от нас нужно детей защищать.

Что касается Броди, я рассказала Бьянке обо всем, чем поделилась со мной его мать: о причудах и странных заявлениях, которые, по его словам, были правдой, — что от стрижек у него мутилось в голове, что небу полагается быть оранжевым, а по ночам в нем должны всходить две луны; о его глубоком отвращении к обуви и о том, как он мог подолгу стоять, словно пустив в землю корни, зачарованный и счастливый, если не считать неотступного разочарования тем, что пальцы не прорастают в почву.

Я рассказала ей о том, что заявил в суде Уэйд Шейверс: когда настал черед Броди оказаться в сарае, он поначалу не боялся того, что с ним должно было случиться, и даже указывал Шейверсу, где его нужно резать, рассказывая при этом о некой жатве, во время которой ему перерезали какой-то «вентральный стебель». Это могло показаться наглым самооправданием худшего на земле человека, вот только мать Броди поверила ему.

— Вот и все, — сказала я Бьянке. — Больше я ничего не знаю.

Мы сидели на нашей скамейке, окруженные пузырем молчания, сквозь который не могли пробиться другие мамы, няньки и визжащие дети. Когда Бьянка посмотрела на часы, это движение показалось мне неуместно будничным. В пределах нашей досягаемости зависли неуловимые тайны Вселенной — а мы так и остались рабынями шестидесятиминутных временных отрезков, в которые еще и дорогу надо было уложить.

— Это как-нибудь тебе помогло? Показалось знакомым? Хоть что-нибудь?

На ее лице проступило блаженное выражение — как у святой, которой коснулся Бог. Всего-то и нужно было, что выслушать ее. Всего-то и нужно было, что поделиться самыми грустными своими воспоминаниями.

— Если я заброшу Сороку к бабушке, ты сможешь сказаться больной до конца дня? — спросила Бьянка. — Я очень хочу тебе кое-что показать.

В узком дверном проеме рядом с цветочным магазином обнаружилась панель домофона. Таннер давил на кнопку, пока не услышал сквозь треск помех раздраженный ответ человека, судя по голосу, не привыкшего к гостям. Когда он спросил о Дафне:

— Ее здесь нет. И не было уже восемь месяцев. Но ты это, должно быть, и так уже знаешь. — У Аттиллы был низкий голос на грани basso profundo и акцент уроженца Восточного побережья, откуда-то из окрестностей Нью-Йорка. Возможно, из Бруклина. — Это ты, что ли, старший братец?

— Это ее брат Таннер, да. Мы можем поговорить?

— А сейчас мы что делаем?

— Я имею в виду, лицом к лицу.

— А зачем оно мне? Я тебя и так отлично слышу.

— Потому что мы поговорим или сейчас, или позже. — Шон подошел ближе и сам нажал кнопку домофона. — Думаешь, твои железная дверца и лесенка что-то значат? Братан, да мы сегодня утром висели на веревках на высоте двести шестьдесят футов, и это для нас обычное дело. Думаешь, окошко на втором этаже для нас не херня? А тебе ведь нужно когда-нибудь спать.

— Это еще кто?

— Мой напарник. Обычно у него получше с манерами.

— Нет, он мне, пожалуй, нравится. Он прямее, чем ты. А вот тебя я слышу и понимаю — еще пара фраз, и мы докатимся до пустых слов. А кому нужно тратить на них время?

Дверь зажужжала, открываясь, и Таннер распахнул ее. Внутри царил пещерный сумрак, лестница была грязной, ступеньки — крепкими, но под ногами скрипели от старости. И их было много.

Помещение наверху оказалось просторным — единой комнатой, разным частям которой отводились разные функции. В центре, в окружении разномастных кресел и дивана, стоял, широко расставив ноги и скрестив на груди руки, Аттила, словно пустивший корни в укрытый персидским ковром пол. Пара шагов в любом направлении — и он очутился бы у кровати, у холодильника или у висевшего на стене оружия — выбор был за ним. Аттила успел снять очки и оглядывал гостей, то ли хмурясь, то ли потешаясь.

Первым нарушил молчание Шон.

— Я сам с собой поспорил, когда поднимался по лестнице: «Что у него будет на стене? Пара мечей?» А потом я подумал: «Нет… нет, он, наверное, больше по топорам».

Шон кивнул на них — на пару смертоносного вида боевых топоров со скрещенными рукоятями. Они были одинаковыми — головки их, узкие у топорища, с одной стороны расширялись, превращаясь в выгнутые полумесяцем лезвия, а с другой оканчивались длинными, кровожадного вида шипами.

— Они заточенные или так, для понтов?

— А ведь до сих пор ты так хорошо себя показывал.

— Дафна, — сказал Таннер. — Разве мне обязательно задавать вопрос? Он тебе и так уже, похоже, известен.

— Она прирожденная бегунья. Но с чего ты взял, что она прибежит сюда? Она никогда не возвращается. Это не в ее натуре. Она бежит только вперед. — Аттила покачал головой в наигранном недоумении. — Я-то думал, ты ее лучше знаешь.

— Кое-кто сказал мне, что она могла направиться сюда. Я просто…

— Проверяешь, — закончил Аттила. — Ну естественно. Это в твоей натуре. Чувство вины — та еще наркота, верно?

Говнюк.

— Тебя разве не успели достать ее выкрутасы? — Аттила говорил почти дружелюбно. — В жизни есть лишь три непреложных вещи — смерть, налоги и братишка Таннер, который бросается на поиски Дафны всякий раз, когда она уходит в самоволку. Интересно, кто из вас кого лучше выдрессировал?

— И как, по-твоему, для нее должно сейчас выглядеть бегство вперед? — Умница Шон углядел лазейку и необходимость вступить в разговор. — Есть идеи?

— Она здесь прожила всего четыре месяца. Как думаешь, много мы с ней успели наговорить? Она… там, где должна быть.

В его голосе слышался оттенок злорадства. Как будто Аттила знал что-то, чего не знает брат, и хотел, чтобы они это поняли. Поняли, что у женщин бывают секреты, о которых братья всегда узнают последними.

Таннер попытался представить Дафну в этой квартире и не смог. Где ее комната, то принадлежавшее только ей убежище, на котором она всегда настаивала? Изнутри казалось, что на это место давит тяжесть веков, превосходящая заметный снаружи возраст здания, как будто здесь, наверху, время текло иначе. Кто-то взял тысячелетнюю полость и построил вокруг нее кирпичную скорлупу в духе 1920-х годов. А внутри разбросал несколько анахронизмов вроде газовой плиты и стереосистемы с колонками величиной со стенобитные орудия, чтобы никто ничего не заподозрил.

И Аттила идеально сюда вписывался.

Таннер не желал знать, что такого нашла в нем Дафна. Аттила Чонка не относился к тем мужчинам, от которых женщины ждут долгосрочных отношений. Он был первой остановкой на ее пути после того, как ей надоело осторожничать. Он был тем, к кому она пришла, когда слишком долго жила без сожалений.

— И где же она должна быть?

Несмотря на большие кисти рук, Аттила выглядел так, словно мог без труда отрывать крылья мухам и ноги паукам.

— Дайте-ка я кое-что посчитаю, — сказал он. — Я сегодня на работе услышал одну маленькую новость. Про неудачно закончившуюся операцию по спасению заблудшего скалолаза. Так вот, я знаю, чем вы занимаетесь. Я знаю, что вы не окна моете. Так что, если вы сегодня утром висели на высоте двести шестьдесят футов и это для вас было обычное дело, я заключаю, что вы присутствовали на месте происшествия. Это ведь были вы, да? Это вы пытались спасти того парня, когда он упал. Или спрыгнул.

Таннер слушал, и внутри у него начинало холодеть. Ему казалось, что все вот-вот полетит к чертям, и он не знал, кто будет виноват, если это произойдет.

— Неудачный выдался день, да, — ответил Шон. — А что?

— Мне просто любопытно. Большинство людей, когда забираются на высоту и видят перед собой пропасть, слышат этакий тихий голосок, убеждающий их прыгнуть. «Ну давай, сделай последний шаг». Они редко подчиняются, но голос слышат. А вот вы двое — у вас особое положение. Вы отвечаете за тех, кто там застревает. И вот что мне интересно. Бывает ли так, что вы заходите человеку за спину и, прежде чем привязать его, или что вы там делаете… слышите, как этот голосок предлагает вам его столкнуть? «Этот болван слишком туп, чтобы жить, будет лучше, если я…»

Аттила медленно изобразил, как сталкивает кого-то и наблюдает за падением.

— Или перерезать его веревку. Вы начинаете его вытягивать, а потом вас одолевают сомнения.

Он взмахнул воображаемым ножом; движения его становились все более резкими.

— Или перерезать свою веревку. Вам когда-нибудь этого хотелось? То же самое, что сделать тот последний шажок, только у тебя есть чуть больше времени, чтобы над этим поразмыслить. Можно увидеть, как лопаются волокна веревки. Можно задуматься, когда она перестанет тебя выдерживать. Как, должно быть, медленно при этом тянется время.

Таннер не знал, как реагировать на его слова. Он взглянул на Шона, который, судя по всему, тоже плохо себе это представлял. Неужели они должны стоять здесь и выслушивать его? Может, и да. Если развернуться и уйти, они будут выглядеть… побежденными.

— Ваше молчание говорит «нет», но ваши глаза отвечают мне «да». Это нормально. У всех нас бывают порывы стереть ошибки. — Аттила по очереди осмотрел их и сосредоточился на Таннере. — Так почему ты этого не сделаешь? Ты, из всех людей? У тебя ведь есть весомые причины. Я знаю, что тебя ждет дома.

«Нет, — подумал Таннер. — Не смей. Ты не осмелишься это сказать. Никто не осмелится это сказать».

— Малышу хоть диагноз-то поставили? И имеет ли это хоть какое-то значение? Диагноз ничего не исправит. Никого не снимет с крючка. Ты все равно будешь думать: «Черт возьми, кто-то серьезно засрал мальчишке ДНК. Надеюсь, это был не я».

Он и правда это слышал. Он наблюдал за тем, как слушает это.

— Может, это и правда был не ты. Ты, твоя жена — возможно, вы оба не виноваты. Просто так получилось. Я как-то слышал, что если случайный всплеск гамма-лучей пройдет через атмосферу и попадет в неправильную хромосому в неправильном месте и в неправильное время — все. Хана плану природы. Появляется новый чертеж. Кучка частиц, последние несколько миллиардов лет рассекавшая галактику, примчалась, как снайперская пуля, и все изменила.

Таннер парил в двух шагах за спиной манекена, облаченного в его одежду, и поражался тому, что манекен никак не реагирует на эти слова.

— Ты разве не чувствуешь искушения что-то с этим сделать? У тебя не выйдет вернуться назад во времени и встать на пути у пули. Но неужели ты ни разу не спрашивал себя, в чем вообще смысл? Если твой ребенок с большой вероятностью даже жопу вытирать не научится, разве не лучше было бы, чтобы он никогда не рождался? Не говори мне, что не ощущал искушения подойти к кроватке с подушкой в руках и стереть эту маленькую ошибку.

— Срань господня, — сказал Шон. — Хорош. Серьезно. Мы поняли, ты худший человек на свете. С определенного момента ты просто… ладно, слово «красуешься» тебе не очень подходит, но другого у меня нет.

Самым стыдным было то, что Аттила не ошибался. По крайней мере насчет Риза. Таннер выслушал стольких людей, которые пытались выставить это Божьим замыслом, а потом уходили, вроде как исполнив свой долг, что он уже готов был отправить следующего, кто такое скажет, на встречу с этим их Боженькой. Этим жестоким генетическим инженером, которому позарез нужно было создавать детей, чьи глаза, казалось, фокусировались исключительно на каких-то непостижимых просторах внутри их собственных черепов.

Он ни разу не вставал над кроваткой с подушкой. Но он, бывало, сидел в соседней комнате, думая о том, способен ли на такой поступок и что он принесет за собой — муки или освобождение. Таннер спрашивал себя, что будет бо́льшим проявлением любви и милосердия: позволить Ризу вырасти таким, какой он есть, или отпустить его туда, откуда он пришел.

Ночные сомнения, тревожные сомнения, беспомощные сомнения — вот что это было, и они никогда не задерживались надолго. Но все равно они оставляли Таннера в раздумьях о том, что за эгоистичное чудовище вообще способно на такие мысли.

Теперь он знал. На такие мысли был способен Аттила, и он видел их в других. Потому что, похоже, непрерывно существовал в этом пространстве.

Таннер задавил гнев, чтобы снова обрести дар речи.

— Так сколько времени, говоришь, ты знал Дафну?

— Ну же, старший братец, не выпадай из реальности. Мы ведь это уже обсудили. Четыре месяца. Недолгое знакомство… — Аттила ухмыльнулся и облизал губы. — Но приятное.

— Четыре месяца она знала тебя. Я имею в виду, сколько времени ты знал о ней. Улавливаешь разницу?

Впервые за все это время Аттила пошевелился, на шаг приблизившись к ним, к креслу, которое стояло между ними, словно обозначая границу.

— Разницу я улавливаю. Я значения не улавливаю.

— Может, ты год или больше звонил ей, прежде чем появиться в ее жизни? Раз за разом оставляя одно и то же сообщение?

До сих пор Аттила выглядел так, словно контролировал ситуацию. Так оно и было. Казалось, они не могут сказать или сделать ничего, что застало бы его врасплох. Кроме этого. Этого он не ожидал. Как и Шон, покосившийся на Таннера, будто спрашивая, что еще он скрывает.

— Так значит, ты их слышал. — Теперь рокочущий, как гром, голос Аттилы был ровным и спокойным, лишенным издевки. — И что скажешь?

— Сотни звонков? А то и тысячи? Это похоже на действия одержимого, ведущего очень долгую и больную игру.

Аттила бросил злобный взгляд в пространство между ними, но теперь в нем была какая-то отстраненность. Отстраненность человека, которому больше не интересно тыкать в тебя, чтобы посмотреть, какую это вызовет реакцию. Развлечения закончились. Так волк мог бы смотреть на кого-то, кого ни в жизнь не сочтет себе равным.

Когда Аттила бросился на них, это оказалось полной неожиданностью. Таннер должен был оставаться начеку, но ему и в голову не приходило, что такое возможно. Зачем вообще нападать? Он мог просто позволить им уйти, и они пошли бы своей дорогой, вот и все. К тому же Аттила был один против двоих, а Таннер и Шон были крепкими ребятами. Они могли бы постоять за себя в барной потасовке.

Но это была не барная потасовка.

Это была драка на топорах, а они пришли безоружными.

Так много ошибок.

Ты видишь пару боевых топоров на дальней стене и думаешь: так, мне это не нравится, — а этот огромный мужик ведет себя как еще более огромный мудак и выводит вас из равновесия, решая тем временем, что делать. Но по крайней мере все знают, где висят топоры, и он от них далеко. Он не сможет. Он просто не сможет.

Нет. Ему это и не нужно.

Ты видишь пару топоров на дальней стене — и думаешь, что это все. Ты упускаешь мелкие детали — пустые крепления там, где висела вторая пара. Что он сделал — снял их, прежде чем открыть нижнюю дверь? Спрятал их на том большом, обшарпанном кресле, рядом с которым стоял, дожидаясь этого момента? Неплохой план. Они были меньше, с компактными головками — такие легко укрыть от того, кто видит только спинку кресла.

И вот Аттила бросился на Таннера и Шона, по пути схватив топоры, по одному в каждую руку, и оказался рядом прежде, чем они успели понять, что происходит.

В движение их привели рефлексы. Счет теперь шел на доли секунды. Сначала Аттила нацелился на Таннера, и тот отступил к лестнице. Но у Аттилы были длинные руки и ноги. Он пнул Таннера в живот: ощущение было такое, словно его ударило дерево. Таннер сложился пополам и врезался спиной в стену; пинок выбил из него весь воздух, и он пытался вдохнуть. Каждая бездыханная секунда казалась десятью.

Шон мог убежать, у него было время на то, чтобы спуститься по лестнице, но он этого не сделал. Он бросился на Аттилу пригнувшись — борцовский маневр, — врезался плечом ему в живот и попытался обхватить за колени сзади, чтобы уронить на пол и помешать ему размахивать топорами. Аттила вогнал рукоять в спину Шона и вывернулся из его хватки, не дав уцепиться как следует. Сделав пару неловких шагов, он восстановил равновесие и, вложив инерцию в замах, ударил Шона, когда тот начал подниматься.

Таннер услышал низкий, влажный треск, когда топор врезался в тело Шона чуть выше груди; сюрреалистичный момент — этого ведь не должно было случиться. Таннер должен был нормально дышать, это же так просто, и он не представлял себе, откуда может взяться такой звук; а потом понял — это ключица. Он никогда не слышал, как ее разрубают напополам.

А еще Таннер никогда не видел, чтобы кто-нибудь удерживал свою жертву на месте топором, словно тот превратился в ручку на ее теле. Он никогда не слышал, чтобы Шон кричал так, словно попал в беду. Не слышал такого глухого удара, с каким второй топор обрушился с другой стороны и вонзился в мясо на плече. Он никогда не слышал звука, с которым выдергивают из ран топоры, вырывают их из костей, и мышц, и легких. Никогда не слышал, как сам он задыхается, не в силах больше ничего сделать.

Но что-то подстегнуло его, одолев первобытное стремление съежиться от страха, и заставило сорваться с места, хотя в глазах у него все еще искрили звезды. Одну руку, ему нужно вывести из строя всего лишь одну руку Аттилы. Они еще могут переломить ход схватки. Шон справится. Они оба видели, какие раны способно пережить человеческое тело, потому что жажда жизни сильнее всего. Им было ради чего жить.

Аттила заметил Таннера и не позволил ему ничего сделать. Он выдернул левый топор из груди Шона, подбросил в воздух так, что он перевернулся, ухватил под головкой и размахнулся; в стремительном движении читалось презрение: а вот и нет, старший братец. Твердая деревянная рукоять ударила Таннера в челюсть, обух — за ухом. Таннер очутился на полу прежде, чем осознал, что ноги его подкосились, и не видел уже ничего, кроме алого тумана и неясных звезд, обитавших в пустоте.

А вот слух его продолжал работать, звуки пробивались сквозь охватившее голову пульсирующее онемение; раньше Таннер считал, что ему уже доводилось слышать жуткие вещи, но теперь он мог только лежать и слушать то, что было гораздо, гораздо хуже.

Передать утомленную четырехлетку в гостеприимно распахнутые бабушкины объятия? Сделано.

Оповестить начальство о внезапном пищевом отравлении? Сделано.

Заскочить домой, пока Вал уехал на встречу с клиентом, чтобы переодеться и сменить кроссовки на «вентиляторы» от Merrell Moab, потому что подруга пригрозила мне прогулкой в горах? Сделано.

А потом мы отправились в путь — пара девчонок, которые просто хотят повеселиться. После того как разберемся со всем, что так сильно переебано у нас в головах.

Впереди маячили предгорья, позади — горы; мы покинули равнины Денвера и проехали Боулдер, потом свернули на извилистую второстепенную дорогу, постепенно поднимавшуюся к Эстес-парку. Осенью на нее часто выходили стада горных животных. Когда я предупредила Бьянку, что столкновение с похотливым лосем может испортить нам весь день, она ответила, что так далеко мы не заедем.

— А куда мы тогда направляемся? Или это будет секретом, пока мы не доберемся до места?

— Ты знаешь Часовню на камне?

Пристыженная, я вынуждена была ответить «нет». Я ведь, в конце концов, в этих местах всего-то всю жизнь прожила, верно?

— Ее просто так прозвали. Увидишь почему. На самом деле она названа в честь святой Екатерины Сиенской.

— Ее я тоже не знаю, — призналась я. — Значит, ты тащишь меня в церковь. Это все был такой долгий и коварный план, да?

Я почти заставила Бьянку рассмеяться. Она велела мне не беспокоиться — внутрь нам заходить не придется. Часовня будет лишь отправной точкой. Прогулка в горах, помнишь? На самом деле мы отправимся дальше, к месту, где они с Греггом однажды устроили пикник вскоре после того, как Бьянка узнала о своей беременности.

А пока что я должна была узнать: откуда такой интерес к Броди Бакстеру?

— Я сама это плохо помню, — ответила Бьянка, — но мама рассказывала, как я боялась бассейнов, но любила пруды. И ручьи. Заводи. Озера. И когда однажды мы поехали к океану, он мне тоже нравился, но только до тех пор, пока я не попробовала его на вкус и не сказала, что от соли мне больно, что в воде ее быть не должно. Что это яд.

Некоторые дети ненавидят обувь. А некоторые — соль и хлор. Вот, значит, какие у нее были детские причуды. Но расспросив подробнее, я выяснила, что Бьянка пила воду из-под крана и принимала ванну без всяких проблем. Так что, возможно, отвращение у нее вызывала концентрация хлора. Или стены бассейна. Быть может, для нее он был вызывающей клаустрофобию ловушкой.

Но это было любопытно. Обычно, если маленькая девочка боится воды, то не прозрачной, где видно, что никто не подплывает к ней, чтобы схватить. Она должна бояться мутных водоемов с илистым дном, в которых может скрываться что угодно, от кракенов до озерных акул. Но как раз они и были стихией Бьянки.

— Мама говорила, что я бросалась к ним, скидывая одежду на ходу. Запрыгивала и плескалась, такая счастливая, что родителям приходилось выволакивать меня на сушу, когда пора было идти домой. И я при этом всегда плакала. — Бьянка взглянула на меня, чтобы убедиться, что я слушаю, как будто после всего, в чем мы друг другу признались, я все еще могла отвергнуть ее и тем самым уничтожить. — Мама утверждает, что я верещала так, словно отыскала свою настоящую мать и теперь меня с ней разлучали.

Я легко могла представить это зрелище. Легко могла ощутить эту боль.

— Она говорит, что ее тревожило то, как я пыталась плавать. Я сдвигала ноги, прижимала руки к бокам и… — Бьянка отняла руку от руля и изобразила извивающееся движение. — Там, где было достаточно мелко, я вот так лежала на дне. У нее фотографии есть. Мама говорит, что я была счастливее всего, когда это делала. И что я спрашивала, когда у меня вырастут ласты.

Казалось, что, глядя сквозь лобовое стекло на мир, несущийся нам навстречу со скоростью семьдесят миль в час, Бьянка на самом деле его не видит.

— Ох эта Бьянка, — проговорила она с акцентом, которого я от нее прежде не слышала. — Такое loco[6] воображение.

Как же легко нанести эту рану своей дочери. Ха-ха, очень мило. А теперь давай-ка повзрослей и выкинь из головы все эти дурные идеи, а то другие детки не будут с тобой водиться.

— Этот образ того, как все должно быть на самом деле, так меня и не покинул. Даже когда я родила Сороку. Я была вне себя, когда в первый раз увидела ее и взяла на руки. Кровь и слизь меня не напугали, но… — Бьянка сдвинула брови в мучительной попытке понять, что же с ней не так. — Две руки, две ноги. Везде по десять пальцев. Вроде как положено чувствовать облегчение, когда видишь, что твоя дочь идеальна. Может, я его и ощутила, но в глубине души все равно была разочарована. У меня даже сердце защемило. Все эти месяцы, чувствуя, как она растет во мне, я думала, что у нее будут…

Бьянка не смогла договорить, и я прикоснулась к ее руке, давая понять, что это необязательно. Даже наедине с подругой нелегко признаться, что ты надеялась родить ребенка с ластами, не опасаясь серьезно ее напугать.

— Я винила Грегга, — прошептала она. — Я хотела рожать в воде, а он мне не позволил. Но я люблю ее. Кто бы ее не полюбил?

Бьянке не нужно было меня убеждать, несмотря на все эти разговоры о ластах.

Выехав из Лайонса, она повернула на перекрестке налево, на боковую дорогу к Эстес-парку; когда меня заносило в здешние места, у меня не хватало терпения на то, чтобы ездить этим маршрутом. Холмы окружили нас извилистой чередой вечнозеленых деревьев и красноватых скал. Через несколько миль Бьянка остановилась в местечке настолько живописном, что его впору было печатать на календарях: панорама лугов, гор и сосен. Неожиданно было увидеть здесь церковь, по крайней мере настолько впечатляющую… но Часовню на камне где угодно не построишь.

Похожая на миниатюрный собор, она стояла на мощном скоплении валунов, основание которого с одной стороны обхватывал заросший пруд, похожий на половинку рва. Стены часовни были сложены из неправильной формы камней, идеально прилегавших друг к другу, и возносились прямо, уверенно и высоко к свесам и скатам крыши. В другом месте, в другом времени она казалась бы крепостью, погубившей тысячи облаченных в кольчуги захватчиков. Но узкие полосы витражей говорили о совершенно ином крестовом походе.

Идея церквей всегда нравилась мне больше, чем то, что в них на самом деле происходило… все эти поклонение и самобичевание и оглупление учений до такой степени, что они выходят за пределы человеческого понимания.

Но эту церковь я могла полюбить.

— Мы будем заходить внутрь?

Бьянка покачала головой.

— Не сейчас. На обратном пути можем заглянуть, если тебе нужно.

«Нужно»? Интересно.

Это был хороший день для прогулок на природе. Со стоянки мы свернули в сосновый бор, спускавшийся с далеких склонов и оканчивавшийся у самой церкви. Звуки оставшейся позади дороги стихали, а Бьянка вела меня все глубже, в тишину леса, где пели птицы, а усыпанную шишками землю укрывал мягкий ковер гниющих иголок.

Единожды проведя пальцами по грубой коре, я решила больше так не делать. В декабре мы приносим домой хвойные деревья — обычай, подаренный миру моими предками, теплый и уютный. Но здесь, на природе, я вспомнила, что эти деревья неприветливы, не похожи на дубы, клены и тенистые плакучие ивы. Они колются, и царапаются, и истекают смолой, как будто это дополнительный способ покарать тебя, если ты смог увернуться от веток.

Бьянка показала мне укромную, залитую солнцем полянку, где они с Греггом пять лет назад расстелили покрывало для пикника. Чуть погодя ей захотелось прогуляться, зайти глубже — это было даже не желание, а зов.

Она с радостью подчинилась ему. Недавно, в часовне, Бьянка вознесла благодарность за беременность и попросила кого-нибудь, кто мог ее услышать — Бога или святого, — направить ее и прогнать из головы эти странные настойчивые мысли. Помочь ей стать настоящей матерью, нормальной и не раздираемой противоречиями.

«Может, так она и начинается, — подумала Бьянка. — Материнская интуиция — может быть, она начинается вот с такого ощущения».

Если бы она не послушалась, интуиция могла покинуть ее навсегда. Бьянка хотела пойти одна, но Грегг не желал об этом слышать и потащился следом, главным образом чтобы ей угодить, однако глубинную свою мотивацию она все равно от него утаила.

Они заходили все глубже в бор, направляясь в сторону проступающих над деревьями горных вершин, и через пятнадцать минут Бьянка поняла, что достигла места, которое призывало ее. У нас с ней дорога заняла на несколько минут меньше, потому что теперь Бьянка точно знала, куда идти. Она бывала здесь много раз. Обычно одна. Иногда с дочерью. И больше никогда — с Греггом, потому что в тот раз он не увидел, не почувствовал, не осознал.

— Может, и ты не почувствуешь, — сказала она. — Но я по крайней мере смогу тебе объяснить.

Какую высокую честь мне оказывали. Мы были знакомы меньше трех месяцев, а Бьянка уже привела меня к тайному месту, которым не делилась больше ни с кем — конечно же, я должна была понять, должна была увидеть, почувствовать и осознать.

А потом она вывела меня к очередной скале посреди горной цепи, изобиловавшей скалами. Я боялась, что я ничем не лучше Грегга.

Ну да, она была красивой — для скалы. И большой в сравнении с окружением; посреди леса не было больше ничего кроме расступившихся перед ней хвойных деревьев. Несколько отчаянных сосен выслали на разведку корни, но получили отпор.

Вокруг нее, у основания, лежали груды камней поменьше, но главная, могучая глыба была раза в четыре выше меня — огромный кусок горной породы, выглядевший совершенно монолитным, без трещин или расколов. Она казалась верхушкой гигантского, уходящего вглубь каменного плавника, обнажившегося из-за эрозии, или его фрагментом, уцелевшим после того, как бо́льшую часть разрушило время, или ледники, или…

На самом деле я понятия не имею, о чем говорю. Просто несу фигню. Геология — не мой конек.

Я ощущала спиной робкую надежду Бьянки. «Ты видишь? Ты чувствуешь?» Здесь должно было присутствовать нечто большее, чем просто слипшиеся воедино миллионы лет назад осадочные отложения. Иначе она бы меня так сюда не зазывала.

Я оглядела скалу снизу вверх, потом сверху вниз. Прошлась из стороны в сторону, осмотрела ее кругом. Понадобилось время, но она…

Она…

Открылась мне — иначе я не могу сформулировать. Словно одна из тех 3D-картинок, что поначалу кажутся мешаниной повторяющихся бессмысленных узоров… а потом, перестав напрягаться, ты видишь изображение, которое скрывалось там все это время, спрятанное на самом видном месте. Здесь случилось что-то в этом роде, только бесконечно страннее, потому что это был не намеренный фокус.

Под выветренным камнем, под наростами мха и лишайника, я увидела с одной стороны скалы вмурованный в нее столб — или это лучше назвать колонной? Затем проступили другие детали: архитрав сверху, потом еще одна колонна и еще одна. Стали видны их выступающие основания и вершины. Трудно было сразу понять, что это колонны, потому что они не были ни гладкими, ни бороздчатыми, как в древних храмах или современных судах. Они были волнистыми, то расширявшимися, то сужавшимися. В узких местах они расходились на дольки, словно разломленные плоды, и эти дольки идеально смыкались друг с другом. Колонны походили на случайную причуду природы ровно настолько, чтобы их можно было проглядеть, и были симметричны ровно настолько, чтобы в их форме виделся разумный замысел.

Однако — здесь. В сердце соснового бора на высоте восемьдесят пять тысяч футов над уровнем моря, посреди горного хребта. Ну да, конечно. Охотно верю.

— Может, ее обработали, — предположила я. — Вручную? Инструментами?

Но кто? Очевидно, какой-нибудь эксцентричный поселенец конца девятнадцатого века — самое милое дело, чтобы расслабиться после того, как целый день охотишься на дичь, строишь хижины, бегаешь от медведей и борешься с дизентерией.

По глазам Бьянки ясно читалось, что мне стоило бы соображать получше. Типично материнский взгляд.

— Не думаю.

— Почему ты так уверена?

Ну серьезно, она что, действительно считает, что может так убежденно об этом говорить?

— Она сама мне сказала.

— Но не вслух же. Правда ведь?

— Попробуй к ней прикоснуться.

Что ж, со мной случалось и кое-что постраннее. Вечно сухое пятно на моей щеке служило напоминанием о том, что нас в любой момент могут ткнуть лицом во что-то, чего мы не понимаем и никогда не поймем. Поэтому я подошла поближе и обратилась в веру камнепоклонников.

Чем камни больше, тем проще им заявлять о своем огромном возрасте. Они — нагляднейший символ давних времен. Для меня лучшим примером служит цепочка гор, прозванных Флэтайронами. Пять колоссальных кусков песчаника, образовавшихся триста миллионов лет назад и поднятых почти вертикально медленным и сокрушительным столкновением тектонических плит, которое создало Скалистые горы. Они древние. Древние, как путешественники во времени из додинозавровых эпох.

А эта скала, на которую я возложила руки? Ее, должно быть, создали те же самые события, те же самые процессы, и в сравнении с прочими она была лишь крошечным камушком.

И все же?..

И все же.

Я пришла, я увидела, я ощутила… нечто. И что же я должна была осознать?

Парадоксы, вот что я ощущала. Эта невероятная громадина с колоннами была здесь на своем месте, как головокружительно древний элемент пейзажа. И одновременно нет. Она была частью тех же геологических процессов, воздвигших горный хребет длиной три тысячи миль. И при этом являлась чем-то большим, исключением из правил, чужачкой, в чьем создании, точно так же как в строительстве церкви, возле которой мы оставили машину, участвовал разум.

Она не просто пережила сотни миллионов лет, перескочив через динозавров, и первых млекопитающих, и нас. Ее корни уходили куда глубже. Если Флэтайроны пересекли озеро времени, эта скала преодолела океаны.

Ощущение было сродни падению, но лишь отчасти. Лишь пока я не достигла границы вечности. Стоит ее пересечь — и ты больше не падаешь. Падению нужна точка отсчета, нужны пролетающие мимо предметы и приближающаяся земля, а для меня все это было уже в прошлом. Время есть функция гравитации (кажется, это Эйнштейн сказал?), а для меня гравитация исчезла, как и любое чувство времени, и все, что я знала, разлетелось во все стороны и в никуда.

За исключением той аномальной штуковины, к которой прилипли мои руки.

Существовала сама скала — слои осадочной породы, складывавшиеся песчинка за песчинкой, точно так же, как и в любом другом месте. Но здесь, и только здесь, была еще и форма. А за формой скрывалась идея. А за идеей… что это было, способ мышления?

Иной способ мышления?

Откуда я вообще это знала?

Я снова услышала те же слова, на этот раз пришедшие изнутри меня:

Ты узнаешь их, когда почувствуешь их.

Ты узнаешь их, когда увидишь их.

Ты узнаешь их, когда прикоснешься к ним.

Нет. Я этого не хочу. Правда не хочу.

У меня опять закружилась голова, потому что снова возникла связь, точка отсчета, я возвращалась назад назад назад назад назад, и, может, это скала тащила меня к себе, а может, это я тащила ее, но невозможно было поверить, что я могу растянуться так сильно, так далеко, через такой огромный отрезок времени. Между нами было слишком много пустоты. Но я была точкой, и скала была точкой, и мы были точно запутанные частицы, и воздействовать на одну из нас значило одновременно воздействовать на другую, неважно, как далеко мы находимся друг от друга.

Потом вернулась гравитация, а вместе с ней — время, миллиарды лет, десятки и десятки миллиардов — хотя нет, даже Вселенная не настолько стара.

Ответ был тише шепота, но так очевиден: эта Вселенная — да. Но начни выстраивать из них цепочку — и у тебя получится очень интересная система.

Неважно, откуда я это знала. Как я вообще смогла такое пережить? Хрупкий человеческий рассудок не способен прикоснуться к подобным вещам, воспринять их, испытать их, ощутить их целиком и продолжать после этого функционировать. Где бы сейчас ни находилось мое тело, оно, должно быть, пускало слюну, если, конечно, давным-давно не сгнило вместе со всеми своими шрамами.

Ответ снова был очевиден: в детстве меня на это настроили. Я уже соприкасалась с этим измерением, и с той поры оно просачивалось в меня, в то время как я изначальная — та, кем я должна была стать, — понемногу отслаивалась и улетучивалась сквозь сухое пятно, которое тоже было своего рода шрамом.

А потом я снова начала падать — недолго, но с достаточной высоты, — и с громким шмяком плюхнулась задницей на землю.

Она меня оттащила. Бьянка меня оттащила.

Она уселась рядом со мной и обнимала меня, пока я пыталась подняться, способная лишь на жалкое барахтанье. И — о боже… я и правда пустила слюну.

— Я боялась, что она отнимет тебя у меня, — сказала Бьянка. — Мне кажется, это может случиться с кем угодно. Не только со мной.

Она баюкала меня так, как мне хотелось при первой нашей встрече, и все, что я видела, глядя на нее, — земную мать с коричневой кожей и мягкими бедрами, которая могла помочь мне снова стать прежней.

— Я ведь говорила, что почти ничего не помню о детстве, и знаю только то, что мне рассказывали?.. — спросила она. — Но один день я все-таки запомнила.

Но никакой прежней меня уже не было, так ведь? Оставалось лишь то, чем я была сейчас.

— Мы были на озере, и родители потеряли меня, пока я лежала под водой, на дне, как мне нравилось. Я провела там столько времени, что мне уже не хотелось дышать. Хоть я и была очень маленькой, но понимала, что это важно. Важнее этого не было ничего. Я знала, что если я задержусь здесь еще немного, то никогда больше не выйду на сушу. Я просто заплыву глубже и стану той, кого пыталась вспомнить. Я хотела этого. Но и боялась тоже. Поэтому я всплыла. Когда я вышла на берег, мама удивилась, увидев меня. Она так давно потеряла меня из виду, что решила, будто я ушла в туалет или к палатке с едой. Вот почему я знаю, что не придумала все это. Я и правда провела на дне столько времени.

Я посмотрела на нее, и парадоксы догнали меня. Порой Бьянка выглядела очень юной, будто студентка колледжа, круглолицая и пухлощекая. Так почему же в тот момент она казалась такой невообразимо старой?

Она глядела на коварную скалу с любовью и восторгом.

— Мы с ней одинаковые. Я похожа на нее больше, чем на тебя. Если бы я могла, я забралась бы внутрь, и слилась бы с ней, и осталась бы там навсегда.

Она протянула руку и похлопала по скале; послышались шлепки плоти о камень.

— Кажется, я должна тебя убить. — Я и вправду это сказала — так говоришь всякую чушь, не проснувшись еще до конца.

Бьянка даже не удивилась.

— Я боялась этого. Что кто-то захочет это сделать.

— Я не хочу тебя убивать.

— Так не убивай. — Как будто все настолько просто. — Но даже если тебе придется — разве это так плохо?

Нельзя сказать, что Таннер пришел в себя, скорее он дождался, когда его цепи перестанут дурить. Тот удар топорищем по челюсти не вырубил его; просто переключил несколько важных тумблеров, выдернул несколько проводов. Даже после того, как он оправился от пинка в живот и снова начал дышать, всему остальному потребовалось время на перезагрузку. В голове у Таннера гудело, перед глазами стоял туман помех, и он не мог понять, что ему делать с конечностями, даже если он сможет как следует их контролировать.

Какое-то время не было ничего, кроме свиста топоров, глухих влажных ударов и вскриков и нескольких последних стонов, после которых не осталось больше ничего человеческого, никакого больше Шона, только чавканье мяса и треск костей.

Когда в глазах перестало троиться, Таннер обнаружил, что не может вытянуть руки перед собой; запястья были притиснуты друг к другу у него за спиной и обмотаны чем-то неподатливым. Он кое-как смог пошевелить пальцами и кончиками их нащупал нечто, похожее на проволочную вешалку. Он понятия не имел, когда это случилось.

С пола казалось, что Аттила упирается головой в потолок; он повернулся и изучающе посмотрел на Таннера — что-то привлекло его внимание, быть может, прояснившийся взгляд. Аттила подошел к нему с топором в руке, шаги его были словно удары молота.

Таннер попытался пошевелиться, но бежать было некуда; он чувствовал себя тараканом, на которого наступили и оставили ползать кругами. Аттила наклонился, просунул топор под мышку Таннера и поволок его по полу. Господи Иисусе, он не успел очистить лезвие, оно до сих пор было все в крови. Аттила подтащил Таннера к стене, вытащил топор из-под его руки и присел рядом, уложив оружие на колени.

Взглянув на Аттилу, можно было подумать, что покрывавшая его от волос до ботинок кровь должна хотя бы отчасти быть его собственной. Но, судя по всему, это было не так.

— Хочешь сотворить со мной что-нибудь этакое? — спросил он. — Я не против. Это естественное желание. Просто держи его в узде. — Аттила кивнул в сторону Шона. — Мне не обязательно каждый раз устраивать такой бардак. Если нужно будет тебя усмирить, я могу отрубить пальцы ног. — Он провел лезвием топора по волосам Таннера, испачкал щеку кровью и чем-то похуже. — Сделать так, чтобы ты никогда уже не смог нормально ходить. Десять маленьких кусочков — и это только начало. Но не вынуждай меня, и я не стану этого делать. Выбор за тобой, старший братец.

Взгляд Таннера метнулся к влажной куче, лежавшей в десятке футов от него. Шон не был расчленен, ничего такого. Скорее он был изломан, искромсан, искорежен, весь покрыт рваными ранами, его внутренности и кости выглядывали наружу и торчали в стороны, в которые им торчать было не положено. И Таннер не мог понять, почему это произошло.

Аттила знал, о чем он думает.

— Я говорил, что он мне, пожалуй, нравится. Я не говорил, что он мне нужен.

— А я тебе, значит, нужен.

А ведь действительно, Аттила перехватил топор и ударил его рукоятью, хотя проще и быстрее было бы сделать это лезвием.

— Не знаю. Нужен ли ты мне? — Он, похоже, задумался над этим; взгляд его был открытым, забрызганное кровью лицо — грубым и суровым. — Давай выясним.

Аттила похлопал Таннера по плечу и встал. Дойдя до другого конца комнаты, он снова заговорил, на этот раз в телефон; ситуация с каждой секундой становилась все непонятнее.

«Я сделал то, что считал нужным, — разобрал Таннер. — Разве только чуточку перестарался. Это вопрос степени, а не результата».

Он привык к самым худшим проявлениям стихий — к метели и снегу с дождем, к зимним ветрам, к холоду талой весенней воды в горах, — и ни разу в жизни его не пробирал такой мороз.

С кем бы ни разговаривал Аттила, эта беседа могла продлиться две минуты, а могла и все десять. Таннер утратил чувство времени. Он знал только, что в какой-то момент Аттила снова обратил на него внимание. Он принес еще одну проволочную вешалку, которой стянул лодыжки Таннера, зафиксировав ее с помощью пассатижей, после чего оттащил его в глубину комнаты, задрал его ноги кверху и намотал проволоку на ручку кладовки.

Потом Аттила скрылся. Слушая шум душа, Таннер мог только раскачиваться из стороны в сторону. Ручка оказалась надежной, и как бы он ее ни дергал, это приводило только к тому, что проволока врезалась все глубже в ахиллесово сухожилие.

Аттила вернулся в комнату чистым и обнаженным: на коже блестели капли воды, мокрые волосы прилипли к спине, а с плеча свисало полотенце. Широкие плечи, широкая грудь, широкие бедра и член как у коня. Господи. Он до сих пор сжимал в руке топор, такой же чистый, как и сам Аттила, и протирал металл промасленной тряпкой.

Таннеру потребовалось какое-то время, чтобы сообразить: по крайней мере этим вечером его не убьют.

— Я не понимаю, — сказал он. — Ты мог позволить нам уйти отсюда, и ничего бы не изменилось. Я о тебе ни хрена не знаю. А Шон знал и того меньше. Мы бы разошлись, и на этом бы все закончилось. Тебе не нужно было… — Таннер покачал головой.

— Как насчет обмена? — предложил Аттила. — Вопрос за вопрос. Ты поделишься информацией со мной, а я — с тобой.

Больше разговоров значило меньше боли. Пусть даже он не знал, может ли рассказать что-то такое, что представляло бы ценность для Аттилы.

Аттила уселся на пол, заканчивая вытирать топор. Он сидел в трех футах от Таннера и явно не считал его проблемой. И скорее всего был прав.

— Новый парень Дафны. Что случилось у него дома, пока ты там был? Судя по скорой помощи, защитным костюмам и тачкам федералов, что-то серьезное. Ты, видимо, был свидетелем. Так что случилось?

— Откуда ты вообще… — Таннер не знал, каких вопросов от него ожидать, но если бы ему предложили угадать, он бы ошибся. — Ты что, за ней следил?

— Я надеюсь, это не твой вопрос? Потому что, если на секунду задуматься, он сам на себя ответит. — Аттила, похоже, смилостивился над ним, хотя бы потому, что это дало ему возможность поглумиться. — На спутниковое наблюдение моего бюджета не хватит, но ты поразишься, что можно установить на самое обычное дерево по соседству.

Таннер закрыл глаза. Мелкие пробелы он заполнит позже. Если у него будет это «позже».

— Вал… он распался на части. Буквально. — Он взглянул на Шона. — Как если бы ты занимался вот этим несколько часов — только секунд за тридцать.

Он знал, как невероятно это звучит.

— Детали. Вот где кроется дьявол. Выкладывай их.

Таннер рассказал о произошедшем так кратко, как смог. О случившейся с Валом перемене, о том, что он двигался, словно человек, забывший, как должно работать его тело. О том, как он набросился на телефоны и запихнул один себе в глотку. Как на протяжении нескольких минут после этого он казался впавшим в состояние фуги, а потом развалился на куски.

— И ты видел, как это случилось.

— С такого же расстояния, как сейчас вижу тебя.

— Ты счастливчик. — Аттила казался до странного искренним. — Тебе выпала честь быть этому свидетелем, хоть ты и не знал тогда достаточно, чтобы понять какая.

— Тебя все это, похоже, не удивляет.

— Я слыхал о таких вещах. Я знаю, что такое возможно. Но, с другой стороны, а что невозможно?

Аттила бросил на Таннера презрительный взгляд, словно тот был недостоин увидеть то, что видел. Потом закончил вытирать топор и повертел его перед собой, оглядывая щели.

— И больше ты ничего мне не скажешь?

— Значит, это твой вопрос?

— Нет. Я просто углубляюсь в детали, как ты и хотел.

Аттила отбросил тряпку, снова поиграл топором, думая, что с ним делать, и мощным ударом, сотрясшим как доски, так и кости, вонзил его в пол.

— Скажем так: боги на самом деле существуют. Но не такие, о которых тебе рассказывали, веришь ты в них или нет. Это слово, «боги», — просто ярлык. Он в общих чертах передает суть, вот и все. Я имею в виду масштаб. Не функции, не роль. Масштаб.

Таннер слушал, и ему казалось, что он проваливается сквозь пол. У него болело все, как снаружи, так и внутри, а между челюстью и затылком пролегла туго натянутая полоска мышц. Не имело значения, сегодня ночью он умрет или завтра днем. Там, снаружи, остались люди, которых он любил, и ему, скорее всего, больше не суждено их увидеть. Никакая молитва, никакое заклинание не изменят того факта, что ему уже ничто не поможет.

— Но что они такое на самом деле?.. — продолжал Аттила. — Все, что я могу сказать, не будет неверным. Но оно будет недостаточно верным. Они… разум, способный выйти за пределы тела. Душа без совести. Интеллект, обладающий интуитивным пониманием материи и энергии, способный, словно паук, устроиться на паутине темной энергии и провести следующий миллиард лет, любуясь столкновением двух спиральных галактик, потому что это, черт побери, весело.

Для Таннера, беспомощного, лежащего на спине, не имело значения, правда все это или нет. Значение имела лишь любовь, которую он испытывал к людям, ее заслуживавшим, и то, что она умрет вместе с ним.

— Только представь себе эту мощь. Представь, каково это — вместить хотя бы малую часть ее в сосуд вроде такого. — Аттила потыкал его в плечо. — Этих мясных скафандров едва хватает на сотню лет, да и то не всегда. Но если у тебя есть цель, если тебе нужно что-то сделать по-быстрому, а это твой единственный вариант, и если ты знаешь, где найти достаточно слабый скафандр, из которого можно вышвырнуть пилота, ты проникаешь в него и берешь управление на себя, и работаешь с тем, с чем тебе приходится работать. Просто долго он скорее всего не протянет.

Таннер попробовал это представить. Что бы ни овладело Валом, было похоже, что каждая клеточка в его теле перегорела, перестала работать.

— Если ты засунешь пальцы в розетку — тебя немного встряхнет. Если ты ухватишься за кабель на электростанции — поджаришься до хруста. Так, по крайней мере, я это понимаю.

Похоже, здесь ему полагалось засмеяться, но Таннер не мог вспомнить, как это делается. Возможно, это даже была правда. То, о чем говорил Аттила, вполне стыковалось с тем, что видел и слышал сам Таннер. Поэтому у него оставался лишь один аргумент: «это не может быть правдой, потому что не может». Но его не хватало.

Да и какая разница. Какая на хуй разница.

— Думаешь, мне не наплевать? — спросил Таннер. — Это твои дела. Занимайся ими. Для меня важны только семья, друзья, да еще те, у кого выдался неудачный день в горах.

— Почему мы и оказались в этой ситуации. — Аттила поерзал на полу; он был пугающе спокоен, сидя голышом в двадцати футах от трупа. — Вот какая штука, старший братец. Ты ведь не из тех, кто сдается, верно? Это не в твоей натуре. Поэтому я сразу понял: если уж ты пришел сюда в поисках Дафны, то на этом не остановишься. Ты вышел бы отсюда и продолжил искать. Как делал всегда. Ты отыскиваешь Дафну независимо от того, нужно ей, чтобы ее нашли, или нет.

Аттила провел ладонью по рукояти торчавшего в полу между ними топора, как будто она была рычагом, потянув за который он мог изменить мир.

— А ей больше не нужно, чтобы ее искали. У нее есть дела. Ей не нужно, чтобы ты прискакал и спутал все карты.

И снова Таннер услышал в голове слова, въевшиеся в память, пока он пытался разобрать послание, которым нечто на протяжении нескольких лет забрасывало Дафну.

Ты должна их убить.

Ты должна их убить ради нас…

— Тогда почему я до сих пор дышу?

— Скажем так: пока что ты — мой козырь. Знаешь, мы ведь все находимся в бесконечном процессе становления. Большинство людей с каждой секундой становятся чем-то меньшим. А вот Дафна — она становится чем-то большим. Еще не стала, но может стать. Ей просто нужно совершить этот скачок. — Аттила выдернул топор под визг половиц. — И если для того, чтобы заставить ее это сделать, мне придется порубить тебя на кусочки — значит, так мы и поступим.

Бьянка не должна была принять мои слова так легко, сучка ненормальная. Я выдала самую угрожающую фразу, которую вообще когда-либо кому-либо говорила, и что она сказала мне в ответ? Не «Пошла на хуй, Дафна». Не «Возвращайся-ка домой пешочком и никогда больше ко мне не подходи, Дафна». Не «Какого цвета тебе нравятся охранные ордеры, Дафна?». Вот как должны реагировать нормальные люди.

А я услышала всего лишь паршивое «Ну, я бы, конечно, предпочла, чтобы меня не убивали, но если уж этого не избежать, я протестовать не буду, если убийцей станешь ты».

Буквально.

Какая странная отправная точка. Думать об этом, представлять, как это случится, в качестве умственного упражнения. Именно такие больные общие интересы и сближают лучших подруг.

Как мне тебя прикончить, подруженька моя соблазнительная? Тебе больше хочется, чтобы все прошло быстро и безболезненно, или ты предпочтешь, чтобы твоя убийца создала смелое, кровавое творческое высказывание?

Ой, да я как-то об этом серьезно и не думала. Вариантов ведь так много, правда? Например, всегда можно меня застрелить.

Можно… но тебе не кажется, что это слишком просто? И даже отчужденно? В этом нет ничего интимного. Как пультом дистанционного управления воспользоваться. Так я тебя даже с другого конца комнаты убить могу.

И с другого конца игровой площадки тоже. А если ты застрелишь меня на глазах у детишек и обычных, скучных, не земноводных мамаш? Вот это будет настоящее творческое высказывание.

Да, но все равно. Одно движение пальцем — и тебя нет. Это для ленивых.

А как насчет ножей? Они открывают простор для самовыражения, от хирургической точности до дикого, сумасшедшего буйства.

И ты правда не против? Это же, наверное, больно.

Да, больно, но зато гораздо интимнее.

Но ведь для этого нужно быть очень целеустремленной, согласна? Мне обязательно придется довести дело до конца, а я не вполне уверена, что смогу. Не могу пообещать тебе, что не струшу.

О, значит, ты сбежишь в слезах и оставишь меня валяться на земле, и я, может быть, истеку кровью, а может быть и нет? Как эгоистично.

Но ты так красива, и, хоть у тебя и проблемы с головой, мне кажется, что ты хороший человек. И как тебя такую резать?

Может, тогда ты меня чем-нибудь забьешь? Ударь меня правильной штукой в правильное место, и я могу даже не почувствовать, что будет дальше.

Тупым предметом?

Или чем похуже.

Ну… мой бывший парень, Аттила… У него есть боевые топоры. Ага. Настоящие, без дураков, подлинные боевые топоры. Этот вариант прекрасен тем, что даже если я сдуюсь после двух-трех ударов, раны уже будут очень серьезные…

Звучит круто! Как думаешь, он одолжит тебе какой-нибудь из топоров?

Не представляю себе, что на свете могло бы сделать его счастливее. Он, подозреваю, давно думает о том, чтобы на ком-нибудь их опробовать. Прямо очень много думает. И знаешь что? Я бы не поставила свою жизнь на то, что он уже этого не сделал.

Шутишь.

Хотела бы.

И где кто-то вроде тебя может подцепить парня вроде него? В байкерском баре?

Веришь, нет — в музее. В денверском музее естественных наук. В прошлом году у них была выставка, посвященная средневековым войнам. Он работает там куратором и помогал ее готовить. Иногда, в свободные дни, ему нравилось ходить по выставочным залам и смотреть, как люди ею наслаждаются.

Это довольно мило.

Не совсем. На самом деле он подслушивал, какую фигню несут посетители, и фантазировал о том, каким оружием ему хотелось бы их прикончить. Это помогало ему расслабиться. Конечно, Аттила не в первый день мне об этом рассказал. Он не сразу был со мной настолько искренен. Но к тому времени между нами уже возникла эта…

Связь?

Да. Связь. Только плохая связь. Но осознаешь ты это лишь тогда, когда уже на нее подсела. Сначала появляется взаимное влечение, и ты думаешь: «Я знаю его, или он знает меня… да, вот именно, он видит во мне что-то, чего не видят другие, и воспринимает это всерьез, а значит, и меня воспринимает всерьез». Знаешь, как это соблазнительно?

Боюсь, что да. Но, судя по твоим словам, это похоже на ту искорку, которая впервые привлекла тебя ко мне.

Нет. Не смей так говорить, Бьянка. Может, я просто рассказываю похоже. Но чувство было совсем другим.

Тогда в чем разница?

Разница в том, куда это приводит. С тобой я чувствую, что могу стать кем-то лучшим и что это на самом деле может зависеть от меня. С Аттилой я чувствовала, что должна стать кем-то худшим и что от меня здесь ничего не зависит. И знаешь что… Я до сих пор не могу решить, какой вариант ближе к правде.

Конечно, на самом деле таких разговоров мы с Бьянкой не вели. Если не считать все те случаи, когда мы встречались взглядом — было очевидно, что мы обе ощущаем это невысказанное бремя. Это непонимание, почему мы чувствуем себя игрушками в гигантских холодных руках.

Такие диалоги я вела сама с собой в тихих, подходящих для раздумий местах, где скрывалась от попыток Вала вытащить наружу лучшие стороны моей натуры. Это могло бы показаться позитивным влиянием, вот только он был при этом так солнечно утомителен, так очевидно демонстрировал, что я для него всего лишь реставрационный проект, как для какого-нибудь умельца — сломанный кофейный столик, что ритуальное убийство начинало казаться вполне приемлемым.

Аттила никогда не притворялся, будто хочет меня спасти.

С ним мне с самого начала казалось, что он знает меня лучше, чем я сама. Еще одно «намасте», только вывернутое наизнанку: социопат во мне приветствует потенциальную социопатку в тебе… ей только и нужно, что легкий толчок в нужную сторону. Ей нужно отпустить себя на волю.

Лежа в постели, он предлагал мне якобы гипотетические ситуации. «Если бы тебе казалось, что ты должна кого-нибудь убить, чтобы воплотить свой полный потенциал, ты бы сделала это?»

Такие вот легкие, жизнерадостные вопросы. Как я могла на них ответить? Я ведь была в сарае, помните? Я знаю, каково быть жертвой.

Он смотрел на меня так, словно жалел или жалел бы, если бы был на это способен, и спрашивал, не мешает ли мне какая-нибудь иллюзорная мораль. Ему нравилось напоминать мне, что на поле боя морали не бывает. И уж конечно никакой морали нет в эволюционирующем мире, обитатели которого находятся в вечном процессе становления. Никакой морали нет в вулкане, в астероиде или во взрывающейся звезде. Для нее нет места в отношениях между волками и оленями. Так зачем она нужна сейчас — этот искусственный подсластитель, от которого слипаются шестеренки, который может только помешать становлению… особенно теперь, говорил Аттила, когда переломные точки уже достигнуты, эволюция перевалила через вершину и начинает кубарем катиться обратно в сторону дегенерации.

Такие вот он вел разговоры в постели. Когда я была открытой, и выжатой, и усталой, и взмокшей, и наиболее податливой.

Бывало, что, прижавшись ко мне, Аттила начинал шептать мне что-то на ухо, и его голос был точь-в-точь как голос Уэйда Шейверса. Только на этот раз я отдалась в его лапы добровольно, а он больше не хотел уничтожить меня и этим ограничиться. Теперь он хотел, чтобы я восстала из обломков и сделалась тем, во что меня превратили.

То, что меня не убивает, делает меня опаснее для окружающих.

Они могли бы быть братьями или отцом и сыном, так походили друг на друга их голоса. Неужели не лучше было бы не существовать вовсе? Такой была мечта Аттилы. Его фантазия. Его конечная цель. Именно она, по его мнению, придавала смысл бессмысленности. Лучше не быть — не просто умереть, а никогда не рождаться, отменить свое существование, признать Великую Ошибку и найти в себе смелость взять в руки ластик.

Так почему бы не покончить с собой, спрашивала я его. Спрашивала искренне, это был серьезный вопрос, но в ответ Аттила смеялся. Он отвергал его как скоропалительную реакцию, не требующую никаких размышлений, как водянистую отрыжку женщины, которая считала себя остроумной, потому что указала на противоречие.

Это тоже был разговор в постели. Аттила вознес меня ввысь, а теперь обязан был обрушить на землю.

Ненависть — это энергия, говорил он мне. Ярость — это энергия. Презрение, омерзение, неприятие, стремление уничтожить… все это — энергии. А значит, они должны быть направлены куда-то, на что-то, прежде чем расточатся со временем. Куда угодно, только не на себя.

Как они находят меня? Как эти мужчины, посвятившие себя искусству разрушения чужих жизней, находят меня? И что это говорит обо мне?

Таннеру трудно было поверить, что у Аттилы есть друзья. Скорее уж партнеры по преступлениям. Собратья по волчьей стае — это он мог представить. А вот ребята, с которыми Аттила по воскресеньям смотрел матчи «Бронкос»? Это вряд ли.

Через пару часов после того, как Аттила позвонил по телефону, к нему пришли трое. Они казались сосредоточенными на своей задаче, и их нисколько не пугало то, что он сотворил с Шоном. Команда по вызову, прибывшая, чтобы избавиться от трупа жертвы, — такую ассоциацию Таннер тоже готов был принять.

Двое мужчин и одна женщина, серьезные люди с серьезными лицами, почти на него не смотрели. Таннер, до сих пор привязанный проволокой к ручке кладовки, не заслуживал их внимания, а может даже и презрения. Они окружили Шона со всем почтением дорожной бригады, собравшейся над особенно проблематичным задавленным животным.

Мужик с бритой головой и буйной черной бородой недовольно фыркнул, раздраженный тем, что его сорвали с места в такой поздний час из-за какой-то ерунды.

— И вот перед нами очередной хрестоматийный пример того, как Аттила устраивает чьей-то заднице Средневековье.

— А нельзя было его ударить еще пару раз? — поинтересовался второй мужчина. Он был самым старшим — лет шестьдесят, а то и больше, обвисшие щеки, шапка белоснежных кудрей — и напоминал доброго дедушку. — Я вижу местечко, которое ты пропустил.

Аттила пожал плечами.

— Я увлекся. Ты бы понял, если бы был здесь.

— И очень жаль, что меня здесь не было. Это воскресило бы кое-какие… воспоминания.

— Из-за них будут проблемы? — Женщина была жилистой, угловатой и атлетичной, со стриженными под мальчика гладкими черными волосами. Похоже, ей не терпелось приняться за дело — в отличие от остальных она притопывала ногой. — Их не потеряют?

— Потеряют — да. Проблемы… Уверен, что нет. Они пришли сюда запугивать. Заявились, угрожая моей персоне насилием. — Аттила отвернулся от троицы и бросил взгляд на Таннера. — Что скажешь, Таннер? Ты говорил кому-нибудь, что поедешь сюда? Ваша парочка бойскаутов делилась с кем-нибудь своими интересными планами на вечер?

Таннер стиснул зубы. Единственный человек, который мог сказать, что он здесь, покинул свой дом в нескольких ведрах. Вала больше не было, а убедительную ложь у него с ходу придумать не получалось.

— Я так и думал. Это не соответствует твоему рабочему имиджу, верно? То, что вы сюда завалились, — это была такая маленькая секретная операция, да? О которой лучше никому не говорить. К тому же… если бы ты об этом рассказал, тебе пришлось бы объяснять, почему ты это делаешь, а я готов поспорить, что ты всем подряд о ее проблемах и том, как они связаны с тобой, не рассказываешь. — Аттила указал на Шона. — Я бы предположил, что кроме твоей жены об этом знал только он. Давай, скажи, что я не прав.

Таннер молчал. Любые его слова подарили бы Аттиле мрачное удовлетворение. Он мог лишь отказаться ему подыгрывать.

— Так я и знал.

За спиной Таннера выкручивались, сражаясь с проволокой, его запястья — очередной приступ тщетности и боли. Ему ни разу в жизни не хотелось никого убить. Даже Уэйда Шейверса. Раньше самым худшим, что он мог себе представить, было оказаться в ситуации, в которой он вынужден будет это сделать. А теперь? Теперь самым худшим, что он мог себе представить, было умереть прежде, чем он попытается.

Аттила подошел и опустился рядом с ним, на него, надавив коленом на грудь, чтобы Таннер не дергался, — как будто сверху обрушился камень. Ничего личного, Аттила просто обшарил его карманы в поисках ключей от машины. Он вернулся к своей команде и бросил их женщине.

— Тебе выпала честь убрать тачку с улицы. Думаю… — Аттила обернулся к Таннеру и ухмыльнулся, — …это грузовик с парой латунных яиц, болтающихся на фаркопе.

Потом они принялись за работу; мужчины переоделись в дешевые, одноразовые комбинезоны и раскатали мешок для тела, окрашенный в синий цвет Агентства по урегулированию чрезвычайных ситуаций. Смотреть на то, что было дальше, Таннер не смог, ему пришлось отвернуться и по мере возможности закрыть свой слух для стуков и грохотов. Лишь почуяв какой-то резкий запах, он понял, что они взялись отмывать кровь.

Им уже приходилось таким заниматься. Они действовали не как любители.

— Пятна все равно останутся, — сказал бородач. — Придется тебе обработать доски шлифмашинкой. Для надежности.

Аттила недовольно фыркнул.

— Лучше я просто перестану приглашать гостей.

Таннер рискнул повернуться и увидел, как они бросают тряпки на тело Шона. Когда троица сняла комбинезоны, те тоже отправились в мешок; на этом все и закончилось — Шона больше не было, он сделался всего лишь готовым к утилизации мусором.

Двое новоприбывших подхватили мешок за ручки. Вместо того чтобы спуститься по лестнице на улицу, они направились в другой конец комнаты и прошли через узкую арочную дверь в углу; судя по тому, как долго они отсутствовали, там находился еще один выход.

Когда Аттила снова подошел к Таннеру, в руках у него была деревянная палка длиной с ручку от швабры, но толще; один конец ее был обернут матовой черной лентой вроде той, которой обматывают хоккейные клюшки.

— Как у тебя с кровообращением? — спросил Аттила. — Пальцы на руках чувствуешь? А на ногах?

— Чувствую. В основном.

— В основном чувствуешь — значит, можешь ходить. Тебе тут, я вижу, удобно, но оставаться ты здесь не можешь. Пол моей квартиры — не долгосрочное решение. — Он похлопал деревяшкой по ладони, напоминая копа с дубинкой. — Только давай без глупостей. Если ты можешь ходить — значит, можешь попытаться удрать. Или пнуть меня. Видишь, к чему я клоню?

— Тогда почему бы вам и меня отсюда не вынести?

— Ты этого не заслужил. При всех его недостатках, твой приятель погиб, сражаясь. Пока ты не сделаешь того же, будешь ходить на своих двоих.

Аттила снял проволоку с ручки, сбросил ноги Таннера на пол, придавил коленями его голени и освободил лодыжки. После чего отошел в сторону, выпрямляя проволоку, чтобы можно было пропихнуть ее в дырку, просверленную в незамотанном конце палки.

— Знаешь, за сегодня ты был вторым, кто сказал мне, что у Дафны есть дела и я должен оставить ее в покое.

Заинтригованный, Аттила оторвался от сгибания и наматывания проволоки:

— Видишь? Тебе не обязательно верить мне на слово. И кто же был первым?

— Тот парень в каньоне, которого мы потеряли. Скалолаз.

Лицо Аттилы исказилось гневом.

— Прыгуна, которому ты позволил спрыгнуть, ты имеешь в виду. Говори как есть, старший братец. Что я тебе говорил об пустых словах? — Потом Аттила сменил гнев на милость — ближе к проявлению сочувствия он подойти был не способен. — Для тебя это, наверное, была бы охуеть какая неожиданность даже и не в двухстах шестидесяти футах над землей.

— Но почему он? — взорвался Таннер. — Этот несчастный парень — почему оно воспользовалось именно им?

Аттила недоумевающе посмотрел на него.

— Не понимаю.

— Почему не Шоном? С его помощью оно могло бы добиться гораздо большего, а я бы ничего не заподозрил. Перерезать мою веревку… или столкнуть меня с обрыва, пока я не успел на ней закрепиться… и проблема решена. Или почему бы вообще не отказаться от посредников и не поджарить меня изнутри?

— У вашего скалолаза была пара дней на то, чтобы раскиснуть, так что… путь наименьшего сопротивления? Я же тебе объяснял, слово «боги» только передает суть. Я ничего не говорил о всемогуществе. — Аттила добавил еще несколько витков к проволоке в том месте, где она обматывала ручку. — Поэтому слабость — их друг. А ты и твой чудо-мальчик, судя по всему, из тех неприятных ребят, чьи характер и физиология делают этот вариант невозможным. Впрочем, не бери в голову… кто знает, что может случиться, если тебя немножко помариновать. — Он подмигнул, а потом соорудил из остатка проволоки петлю. — Дафна — тоже крепкий орешек. Я начинаю серьезно ненавидеть ваших родителей.

— Чего ты хочешь от Дафны? Что ты с ней сделал?

— Я ничего с ней не делал. Я ее разглядел. — Аттила набросил петлю на шею Таннера. Ошейник. Он делал ошейник. — Тебе нравятся трюфели?

— Откуда мне знать? — Аттила начал поворачивать ручку, затягивая петлю, и Таннер напряг шейные мышцы. — Я эту хрень никогда не пробовал.

— И как это я не догадался. — Аттила потянул за ручку и, похоже, остался доволен. — Трюфели отыскать нелегко. Они могут расти на глубине двух-трех футов под землей. Поэтому нужна свинья, которая может их учуять.

Аттила отошел назад и снова потянул за ручку и ошейник.

— Подъем.

Руки Таннера все еще были связаны за спиной, и ему пришлось перекатиться и встать на колени, прежде чем подняться на ноги. Что еще более унизительно, Аттила правил им сзади, подталкивая к двери в дальнем углу.

— Охота на трюфели. Подготовка к ней — процесс двухступенчатый, — сказал Аттила. — Сначала ты заводишь свинью. Потом ты ее дрессируешь. У свиньи может быть врожденный талант, хороший нюх, но ее все равно нужно дрессировать. А Дафна?.. Она очень талантливая свинка.

За дверью оказался короткий коридор, залитый мерзким желтушным светом сорокаваттной лампочки. Миновав следующую дверь, уже отпертую и распахнутую, они вышли на выложенную плиткой площадку и спустились по лестнице.

— У меня и самого есть к этому небольшая способность. Я думаю, она возникла после того, как я попал в аварию на школьном автобусе. Дело кончилось пожаром.

Под таким углом — Аттила был сзади, на четыре ступеньки выше — ошейник казался удавкой. Таннер делал каждый шаг осторожно; он не для того так далеко зашел, чтобы сломать себе шею или повредить гортань.

— А у Дафны, думаю, талант проявился в тот день, когда ее… ну, мне, наверное, не обязательно заканчивать? Было бы жестоко продолжать тыкать тебя носом в тот случай, а я человек не жестокий.

Они миновали уже два лестничных пролета и оставили позади первый этаж. Его вели в подвал.

— И на что же вы, по-вашему, охотитесь?

— Всего лишь на высшую форму гриба. Только учти, лакомые кусочки и редкие деликатесы — понятия относительные. Все зависит от размеров. Опять-таки дело в масштабе.

В подвале царил такой же полумрак, как и наверху, а места было еще меньше. Они подошли к шлакоблочной стене; даже в таком тусклом свете старой она не выглядела. Дом стоял на этом месте десятилетиями, однако стену, похоже, построили несколько лет назад — она была чистой и гладкой, выкрашенной в индустриальный красный цвет. А стальная дверь посередине, снабженная кодовым замком? Определенно недавнее добавление.

Аттила открыл эту дверь и провел Таннера внутрь.

— Давай назовем их божьими трюфелями.

Первым делом он почувствовал холод.

А потом увидел клетки — шесть клеток, и лишь четыре из них были пустыми.

Друг от друга у нас с Бьянкой секреты тоже имелись.

Когда кто-нибудь показывает тебе нечто вроде той скалы в горном лесу за Часовней на камне, это нечто начинает принадлежать вам обоим. Оно становится «нашим местом», и отправиться туда в одиночку — маленькое предательство.

Я все равно это сделала. Я подумала, что Бьянка даже сможет меня понять. В конце концов, с Греггом она туда больше не возвращалась.

До конца лета я ездила к скале в среднем раз в неделю — этакие мини-отпуска. На высоте в несколько тысяч футов обычно было прохладнее — спасение от сухой жары внизу. Дожди шли редко, однако лето все равно выдалось самым облачным на моей памяти, как будто Земля пыталась спрятаться… и кто стал бы винить наш бедный каменный шарик? То было время великих тревог после исчезновения Европы и Альфы Центавра… хотя, если сама планета и боялась, ее обитатели просто пожали плечами. Солнца и луны — что-то вроде геноцида в Африке, явления столь далекие, что их едва замечают, каким бы чудовищным ни было случившееся.

Что до меня — я обзавелась персональной скалой, с которой могла пообщаться; она всегда ждала меня там, в разреженном воздухе, и нам двоим пел серенады хриплый шепот ветра в соснах. Эта скала, как я начинала подозревать, помнила, как была стеной, столбами, колоннами, архитравом.

Теперь я знала, что это за камень: конгломерат, который некоторые считают разновидностью песчаника, хотя на самом деле это не так. Песок в нем иногда присутствует, но кроме него там есть еще и мелкие камушки, и гранулы известняка, и кварц, и другие минералы — осадки трехсотмиллионнолетней давности, перемешанные и склеенные глубоким временем.

Но как он может что-то помнить?

Особенно такое давнее. В те времена не было никаких каменщиков. Никто не высекал колонны и не воздвигал столбы. Тогда даже динозавров еще не было. Только болота и вулканы, и мелкие теплые моря, и суша, которая из космоса выглядела совершенно не так, как сейчас. Мои Скалистые горы? Они были сном о еще не воплотившемся будущем. Это был мир без людей, идеальный и чистый. И все же…

Он обладал воспоминаниями. Упрямыми залежами памяти.

Как я это поняла? Не знаю. Наверное, это было скорее не понимание, а чутье, игра ума вроде той, когда Эйнштейн вообразил, как верхом на луче света подлетает к часам и видит, что время идет в обратную сторону. Но он-то знал, как развить свою мысль, а вот я понятия не имела.

А если уж я понятия не имела, то вышедший из леса медведь — тем более.

Медведи тихо не ходят, но он все равно оказался на поляне раньше, чем я его заметила. Черный медведь, не такой охренительно жуткий, как, скажем, йеллоустонский гризли, но все равно пугающий. Если бы он стоял на задних лапах, а не на всех четырех, то мог бы оказаться одного роста с Аттилой.

Меня всегда предупреждали, что от медведей нельзя убегать, поэтому я замерла, и вскоре испуг сменился любопытством и даже восторгом. Главное, что я знала о черных медведях, — они не хотят иметь никаких дел с нами, едва покрытыми шерстью двуногими. Есть восьмидесятилетние старики, которые всю жизнь гуляли по этим горам и ни разу ни одного не встретили.

И тем не менее, пока я сидела, окаменев, на трухлявом стволе упавшего дерева, этот медведь прокосолапил мимо, словно я была всего лишь незначительным новшеством, заслуживавшим только того, чтобы взглянуть на меня, понюхать воздух и чуть раздраженно фыркнуть. Может, это было и его место тоже. Переключив внимание обратно на скалу, он принялся пыхтеть и сопеть. Он смотрел на нее, прохаживался на похожих на когтистые бейсбольные перчатки лапах и снова смотрел, и, о боже, Бьянка возненавидела бы меня навечно за то, что я это видела, а она — нет.

Отойдя футов на десять, медведь тяжело плюхнулся на задницу. Он уставился на скалу печальными карими глазами; я чувствовала его шерстяной лесной запах. Время от времени медведь постанывал, и, хотя я знала, что неправильно приписывать ему человеческое поведение, он все равно казался мне озадаченным. Как будто, несмотря на то что он не имел ни малейшего представления о колоннах и архитравах, эта скала тоже была для него загадкой, и медведь возвращался к ней снова и снова, чтобы сидеть рядом и гадать, как ему доскрестись до ответа.

Дважды он взглянул в мою сторону. Ты тоже, да? Ну мы с тобой и парочка. Он скулил — звук, больше подходящий озадаченной собаке, не понимающей, куда подевался мячик.

Когда упала птица, медведь был точно так же озадачен, как и я.

Птица тоже была большой и черной — то ли ворона, то ли ворон; она косой рассекала небо, прежде чем нырнуть в прогал между вершинами сосен, сложить крылья и без колебаний рухнуть на вершину скалы. Она упала с мягким шлепком, подняв облако перьев, отскочила и, обмякнув, свалилась на землю.

И эта птица была лишь первой.

Они собирались в небе над нами, слетаясь со всех концов света, и даже с земли мне было видно, что все они разные. «Одного полета птицы любят стаями водиться»? Что ж, мама, вот и еще одно из твоих высказываний, оказавшееся совершенной неправдой — как и то, что никакие чудовища меня никогда не поймают. Большие и маленькие, черные во́роны и белые чайки. Когда они посыпались из туч, я разглядела кардиналов и голубых соек, чьего-то ярко-зеленого попугайчика, крошечных бурых крапивников и толстых куропаток, красноголовых грифов-индеек и еще множество тех, чьих названий я не знала, — настоящие Объединенные Нации птиц, желающих одного.

Самоуничтожения.

Птицы обрушились, как обрушивается град — сначала несколько, и каждый удар был отдельным событием, потом звуки начали накладываться друг на друга, все ускоряясь, и наконец слились в непрерывный поток шлепков мяса о камень. Разбитые тела рикошетили и, вращаясь, падали на землю или прилипали к покрывшей скалу смеси крови и дерьма, а следом за ними медленно опускался разноцветный снегопад из перьев.

Погибло, должно быть, пятьдесят птиц, прежде чем я опомнилась от шока и соскочила с бревна, чтобы убраться из зоны поражения брызгами под прикрытие деревьев. И сделала это как раз вовремя — за несколько секунд до того, как лопнул, оросив землю кровью, гусь. Даже медведь испугался, и ему хватило ума смотаться раньше меня — он перекатился на четыре лапы и неуклюжим галопом умчался в сосны.

Я вспомнила о Бьянке, о ее признании: «Мы с ней одинаковые, — с любовью сказала она о скале. — Если бы я могла, я забралась бы внутрь, и слилась бы с ней, и осталась бы там навсегда».

Тогда я порадовалась, что у нее хватило здравого смысла не пытаться этого сделать, потому что скала побеждает плоть точно так же, как камень — ножницы. Но теперь? Теперь возможным казалось все. У хаоса нет границ.

Мясной ливень прекратился, как прекращаются всякие ливни, живых птиц не осталось, и в лес вернулась ужасающая тишина, а в воздухе кружили последние перья, которым было все равно, на чье тело опускаться.

Как можно остаться в месте, где случилось что-то подобное?

Как можно его покинуть?

Прежде, чем я на что-то решилась, вернулся медведь и стал обнюхивать груды клювов, и лап, и изломанных тел. Потом он повернулся боком к основанию скалы и, фыркая от натуги — или от облегчения, — принялся тереться об нее, словно никак не мог добраться до того места, где у него чешется.

Человеку всегда есть куда пасть. Всегда есть новое дно, на которое можно опуститься. Убийство, оковы, плен, полная чувства вины и сведшаяся к острию топора жизнь — зачем останавливаться на этом? Давай, продолжай падать. Даже в темнице ты можешь оказаться отверженным.

— Не разговаривай с ним! Ничего ему не рассказывай!

Вот что сказала обитательница одной клетки обитателю другой. Коротко стриженная и коренастая, с видневшимися на запястьях тату-рукавами, она сразу же увидела в Таннере врага и, стоило Аттиле закрыть дверь и оставить их троих в заключении, немедленно вскочила и ухватилась за прутья.

Другой пленник выглядел озадаченным — он был азиатом, молоденьким и худеньким, с такими мягкими чертами лица, что Таннер не мог понять, женщина это или очень юный мужчина, пока не услышал его голос и не понял, что это мальчик, тихоня-подросток.

— Это может быть трюк. Это может быть способ выяснить что-то о других. — В голосе женщины слышались злость и гнев. И желание защитить мальчика. Таннер уловил его сразу. — Он — один из них, просто мы его еще не видели. Так что не рассказывай ему ничего.

— О. — Паренек посмотрел на сидевшего на другой стороне комнаты Таннера сквозь два ряда прутьев. Потом с подавленным видом отвернулся к стене и скорчился в позе эмбриона в свитом из спального мешка гнезде.

Таннер умоляюще посмотрел на женщину. Она не притворялась.

— Я не…

— Не утруждай себя. И слышать ничего не хочу. «Я не…» значит «я не существую».

Она тоже повернулась к нему спиной. Если бы они сидели в одной клетке, она бы, наверное, дождалась, пока он задремлет, и убила бы его во сне.

Таннер мерил клетку шагами. Шесть на девять футов. Как и другим двум заключенным, ему предоставили спальный мешок, пластиковую канистру с водой и накрытое крышкой ведро с рулоном туалетной бумаги. Теперь это был его мир.

В тюрьме хватало места для шести клеток и прохода между ними — три клетки с одной стороны, три с другой, и все прикручены к шлакоблокам, чтобы не опрокидывались. Аттила запер его в правом ряду, в средней клетке, а тех двоих — в левом, по краям. Противоположности, отрезанные друг от друга, — похоже, это было сделано с умыслом. Во всем, что делал Аттила, ощущался умысел… даже в здешнем свете, слабом, зеленоватом и унылом, лившемся из голых флуоресцентных трубок, моргавших в белых корпусах, которые были подвешены к потолку на цепях. Под этим светом Таннер, должно быть, выглядел жутко. Как и остальные.

Он расхаживал по клетке. Это помогало ему согреться, пока он еще не готов был сдаться и залезть в спальник. В тюрьме оказалось холодно, как в мясохранилище. Такой температуры не должно быть в подвале или пещере. Отчего-то она была градусов на десять ниже, чем следовало.

Быть может, это как-то связано с люком в конце помещения? Он был единственной деталью, для которой не находилось очевидного объяснения. Эта голая, прямоугольная комната служила удобной тюрьмой, сооруженной посреди большого подвала. Вход один… а выходов два? Этот люк, устроенный в дальней стене, напротив входной двери, располагался ровно посередине — почти квадратный, из ржавого железа, усеянный заклепками, он открывался с помощью штурвала. Такой смотрелся бы уместно на подводной лодке или на стенке доменной печи. Если уж строители не поленились возвести вокруг него стену, он должен был служить какой-то цели… вот только Таннер не мог догадаться, какой именно. Из клетки казалось, что люк должен просто вести в другой конец подвала, но Таннер не понимал, зачем это нужно.

— Этот железный люк, — сказал он. — Куда он ведет?

Те двое могли только игнорировать Таннера.

— Он при вас когда-нибудь открывался?

Поэтому они его игнорировали.

Таннер сбросил синюю фланелевую рубашку и остался в футболке. Он нуждался в движении. Он нуждался в движении немедленно. Чем больше он двигался, тем меньше ему нужно было думать, и простая ходьба из стороны в сторону тут не годилась. Но он мог отжиматься. Он мог делать берпи и приседания. Он мог повиснуть на верхних прутьях клетки и делать половинчатые подтягивания. От каждого повторения в свежие синяки как будто впивались когти, и Таннер жаждал этой боли, не заботясь о том, наказанием она служит или мотивацией. Он истязал себя, пока не начало сводить мышцы, а потом прислонился к прутьям; в подвальном холоде его тело исходило паром.

Таннер смотрел, как он поднимается ввысь.

Таннер смотрел, как он меняет направление и уплывает в сторону.

Здесь неоткуда было взяться сквознякам. Никаких щелей в двери, никаких просветов между блоками. И все же, прежде чем развеяться, клубы пара тянулись к железному люку. Как дым в сарае Уэйда Шейверса, поглощавшийся какой-то эфемерной точкой в глубине печи.

Таннер видел в этом все причины беспокоиться.

Спустя еще час дверь открылась, и все проснулись. Пришел не Аттила, а старик, и в руках у него был пакет с фастфудом. Он просунул пакет между прутьями клетки — это была самая теплая вещь, к которой Таннер прикоснулся за минувшую ночь.

— Еще не время для кормежки, но твой гостеприимный хозяин подумал, что ты, должно быть, уже давненько ел в последний раз. Он не хочет, чтобы ты голодал.

Пара чизбургеров и большая порция картошки. По-видимому, о здоровом питании гостеприимный хозяин беспокоиться тоже не хотел, но Таннер был рад, что их принесли. Ими можно было заполнить пустоту.

Седовласый мужчина задержался, чтобы посмотреть, как он ест; его морщинистые губы искажала полуулыбка-полуусмешка.

— Там, наверху, я видел, как ты, лежа на полу, обращал ко мне взгляд. Я намеренно так формулирую. Обращал ко мне, а не на меня. Ты ведь понимаешь разницу?

Булочка оказалась размокшей, сыр — резиновым. Таннеру было плевать. Он от одного только запаха переключился в режим волка.

— Не уверен.

— Да, ты точно понимаешь, о чем я. — Старик устремил взгляд куда-то вдаль, склонил голову набок и подпустил в голос издевательской надежды: — «Ой, посмотри-ка на него. Он кажется таким добрым. Если я достаточно его поумоляю, он точно вразумит этих дикарей».

Когда он повернулся, чтобы снова заглянуть между прутьев, намек на усмешку исчез; его брови поднялись, смягчившееся лицо озарила безмятежная улыбка, очаровательная, как у старого херувима.

— Мне есть за что вознести благодарность, — сказал он. — И прежде всего — за эту восхитительную маскировку.

Его пристальное внимание начинало действовать Таннеру на нервы и мешало наслаждаться тем, как обжигает язык соленая картошка. Он покосился на другие клетки. Женщина и мальчик забились к дальним стенкам, старательно не глядя в их сторону, как будто это могло сделать их невидимыми.

— Ты слишком большого о себе мнения, — ответил Таннер. — Я с самого начала видел четырех психопатов, просто один был седой.

Ласковая улыбка старика сделалась приторной от поддельного сочувствия.

— И вот наш заключенный уже переписывает и переставляет местами кусочки своих воспоминаний. Так легче, не правда ли? Какой самообман лучше работает в данный момент — за тот ты и хватаешься.

Таннер сорвал обертку со второго бургера и проглотил уже два куска, когда его зубы вонзились в хрящ. И это был не отдельный кусок, а целый слой. Он вытащил бургер изо рта, приподнял верхнюю булочку — и комната перевернулась вверх дном, так что ему пришлось закрыть глаза до тех пор, пока она не вернулась в прежнее положение. Это было ухо, только и всего. Он мог это пережить. Незачем выблевывать съеденное, незачем швыряться едой. Это просто ухо. Шону уже не больно. Ухо ничего не значит.

Таннер отлепил его от котлеты, вымыл водой из канистры и положил на обертку от бургера. Со всей возможной почтительностью завернул в бумагу и убрал в карман рубашки.

— По крайней мере, эту его часть похоронят как следует.

Он бросил булочку обратно на бургер и заставил себя доесть его. Неизвестно, когда ему доведется поесть в следующий раз, и доведется ли вообще.

По ту сторону клетки улыбка покинула лицо седовласого старика, оставив после себя морщинистую злобную горгулью.

— А ведь из тебя могло что-то получиться. Но вместо этого я вижу человека, растратившего жизнь самым худшим образом, из самых худших побуждений. Человека, убедившего себя, что он видит ценность в жизнях дураков, которых стоило бы оставить подыхать там, куда они забрались. — Старик отступил к двери. — Ты нарушил естественный ход вещей. Все эти люди, которым ты помог сохранить их никчемные жизни… что ты мог в них разглядеть достойного спасения?

Таннер отмахнулся от него:

— Наверное, тебе стоит потратить остаток ночи на то, чтобы спросить себя, почему тебе так важно выглядеть проникшим в тайны мироздания. Неужели это все, что у тебя осталось?

Старик снова приблизился к нему, прижал морщинистое лицо к прутьям клетки и прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Быть может, прежде чем для тебя все кончится, мы успеем обсудить мое проникновение в тайны твоего костного мозга.

Когда он ушел, комната вновь погрузилась в стазис — холодный и тихий, залитый гангренозным светом.

— Меня зовут Зянг. — Мальчик вернулся к двери своей клетки. — А ее — Франческа.

Она подскочила и врезала ладонью по прутьям.

— Черт возьми, я тебе что сказала? Ничего ему не…

— Он не один из них, Франни. Это был не спектакль, чтобы нас обмануть. Ты бы тоже это поняла, если бы сама себя не убедила. Ты просто слишком давно здесь сидишь.

— Кстати, а насколько давно вы здесь сидите?

— Я — около трех недель. — Зянг кивнул в сторону Франчески: — Она — немножко дольше. А этого старика вроде бы зовут Дезмонд. Они при нас друг друга обычно не обсуждают, но иногда проговариваются.

— Но чего они от вас хотят?

Этот вопрос снова привлек к нему внимание Франчески, и оно не было доброжелательным. Таннер обнаружил, что поражен тем, что, хоть она и провела в подвале уже месяц, ее волосы до сих пор способны были подняться дыбом. Быть может, их поддерживала злоба.

— А почему ты так спрашиваешь? Как будто точно знаешь, чего они хотят от тебя. А с нами ты, значит, никакой связи не видишь?

— Я здесь потому, что они хотят чего-то добиться от моей сестры, и считают, что из меня выйдет хороший стимул. — Он решил, что дальнейшие подробности могут подождать.

— И как зовут твою сестру?

— Дафна. Дафна Густафсон.

— Никогда о ней не слышала.

— А она ни разу не упоминала никакую Франческу, так что, видимо, тоже никогда о тебе не слышала.

Зянг поморщился — эта грызня ему явно не нравилась. Он попробовал другой подход:

— Скажи, а что было самым странным из того, что ты делал в детстве? Сам ты можешь об этом не помнить. Но, возможно, тебе рассказывали родители.

Таннер покопался в памяти, но тщетно. Ничего выходящего за рамки обычного он не обнаружил.

— Иногда они поутру обнаруживали, что я сплю на спине, закинув ноги на спинку кровати. Однажды, еще не проснувшись как следует, я объяснил им, что я космонавт в космической капсуле.

Франческа молча переглянулась с Зянгом. И с кислым видом покачала головой.

— Встань в тот угол клетки, который ближе всего к моей, — велела она. — А теперь просунь свою костлявую морду между прутьев и посмотри мне в глаза. И не смей моргать.

Как только он подчинился, она сделала то же самое, словно они играли в гляделки.

— Я здесь уже давно сижу и, готова поспорить, вижу в этом говенном свете гораздо лучше тебя. И, чтобы убедиться, что ты не врешь, я хочу увидеть на твоем лице и в твоем взгляде реакцию вот на это слово… атавист.

На свете очень мало вещей, которым положено падать с неба. Дождь. Снег. Град. Лепестки вишни и тополиный пух. И время от времени — самолеты.

Рыбы? Нет. Лягушки? Нет. Хотя несколько раз такое все же случалось, и никто не знал, что именно было этому причиной.

Но дождь из птиц? Это кажется невозможным. Рыбы и лягушки не умеют летать. Птицам, чтобы совершить мягкую посадку, нужно всего лишь сделать то, что они и так умеют от природы. Поэтому, когда они валятся с неба en masse, это значит, что они мертвы или умирают. Столкновения в воздухе или резкое падение температуры, когда никто не поможет избавиться ото льда на крыльях… такие штуки могут быстро обрушить стаю на землю.

Но это случается с птицами одного вида. Катастрофы гомогенны.

То, чему стали свидетелями мы с мишкой Смоки, было чем-то иным, непохожим, например, на выброс китов на берег. У китов это, кажется, что-то вроде групповой оплошки, навигационной ошибки. Но этот птичий спектакль было сложно воспринимать как-то иначе, нежели как межвидовое массовое самоубийство.

Разве что они, подобно Бьянке, на самом деле хотели слиться с камнем.

Я залезла в Интернет и не смогла найти никаких исторических прецедентов подобного поведения — если считать историческим все, что случилось раньше последних десяти дней.

Вот именно. Три почти идентичных случая в трех разных точках планеты — и все произошли за последние полторы недели.

Один — во Французских Альпах, на склоне горы рядом с Шамони. Второй — в австралийской глуши, на Куния-Пити, восточной оконечности большого красного монолита, известного как Улуру. Третий дождь прошел над семисотлетним дубом на главной площади Пон-Ружа в штате Квебек. Его засняли на телефон.

Если есть три подтвержденных случая — скорее всего, их было еще больше. Просто при этих набралось столько свидетелей, что они попали в новости. Но в более отдаленных местах могло пройти незамеченными сколько угодно таких вот кровавых бань, и груды разноперых тушек только и ждали, когда их обнаружит кто-то, понятия не имеющий, что здесь на самом деле произошло.

Люди, которые могли это понять, всегда были разрозненным меньшинством. Такие, как Броди. Такие, как Бьянка. У меня сердце разрывается, когда я думаю о том, сколь немногие из них, должно быть, смогли найти друг друга до недавних пор.

Знаете, а это забавно. Когда молчишь о чем-то так же долго, как Бьянка, легко решить, что ты — единственная, кого это касается. Когда ты слишком молода или одинока, слишком стыдишься или запуталась, ты можешь убедить себя, будто никто и никогда до тебя не испытывал таких страданий.

Как это сделала Бьянка, когда зарезала Грегга. Она была далеко не первой женщиной, настолько доведенной издевательствами, что она сорвалась и попыталась убить мужа. Но я готова жизнь поставить на то, что в тот момент ей казалось, будто это не так.

Почему я настолько в этом уверена? Потому что я не могла быть первой в мире женщиной, которая ответила на звонок и услышала дрожащее, паническое: «Я не знаю, кому еще позвонить», но мне казалось, будто это так. В школах к такому не готовят.

Конечно же, я бросила все и поехала к ней. Это же была Бьянка, черт возьми. А оставляла я всего лишь Вала и его совсем-не-такие-вкусные-как-ему-казалось тыквенные блинчики, так что лучших планов на субботу у меня все равно не было. Помочь тебе разобраться с законным супругом, истекающим кровью на полу в столовой? Ну, я, конечно, надеялась, что мы с тобой будем делать друг другу маникюр и педикюр, но и это тоже сойдет.

Мысль, от которой у меня заболело сердце, дождалась, пока я отъеду от дома на два квартала. Сорока… где она была, когда это произошло? Что она увидела?

В первые несколько секунд после того, как Бьянка отперла и открыла дверь, я могла только стоять и смотреть на нее. Потом прикоснулась к ее лицу, двигаясь медленно, очень медленно, чтобы инстинкт не заставил Бьянку отшатнуться.

«Черт возьми, я ведь знала, — была моя реакция. — Я ведь знала, что Грегг из тех, кто распускает руки, так почему ты не рассказала мне прежде, чем дело обернулось вот так?»

— У меня пара зубов шатается, — невнятно проговорила она. — Но это нормально, я пока могу жевать другой стороной рта.

Бьянка и так-то была круглолицей, но теперь ее левая щека сделалась еще круглее. И потемнела от кровоподтека. Так что нет, не нормально. Не было в этом ничего нормального.

— Сделай мне, пожалуйста, одолжение. — За время, прошедшее между звонком и моим приездом, она успела успокоиться. Как она могла быть настолько спокойна? — Я хочу, чтобы ты забрала Сороку и отвезла ее к моей матери. Ты можешь это сделать, пожалуйста?

Спасибо тебе, господи, за ночевки у друзей.

Я не успела пересечь гостиную, где все казалось совершенно обычным, прежде чем Бьянка потянула меня налево, в коридор, где располагалась спальня Сороки. На кровати ожидал взрослый чемодан, так что мне пришлось торопливо собирать его, пока Бьянка командовала мной из другой комнаты: положи ей одежды на неделю, ты знаешь, какая ей нравится. Только обязательно упакуй футболку с My Little Pony; Сорока уже одета в ту, на которой Радуга Дэш, но она истерику устроит, если у нее не будет на смену еще и футболки с Пинки Пай. Свежие трусики и носочки. Только зеленые не клади, ей на этой неделе не нравится зеленый цвет. А, и возьми подушку с кровати, ту, что похожа на фиолетовую какашку. И сними со стены ночник. И ванная — не забудь про ванную! Положи шампунь, он в бутылочке, которая стоит рядом с пингвином в каяке. И пингвина, кстати, тоже захвати.

Эти пять минут были совершенно сюрреалистичными, потому что время от времени я слышала, как булькает и стонет Грегг.

Наверное, где-то между пони и пингвином я и превратилась в сознательную пособницу.

А потом тетушка Дафна выехала на помощь. Бьянка позвонила друзьям, чтобы я не заявилась без предупреждения. Мне оставалось только убедительно соврать, что их счастливое семейство свалил желудочный грипп. Остальное сделала Сорока, когда завизжала и обняла мои ноги, подскочив ко мне прыжком, начавшимся где-то на границе с Вайомингом.

Все было прекрасно до тех пор, пока мы не подошли к машине и я громко не произнесла слово на букву «б».

— Это плохое слово, — очень строго упрекнула меня Сорока. — Его нельзя говорить.

— Ага, тетушке Дафне очень стыдно, — ответила я. Но как еще реагировать, когда идеальный план уже разваливается на части, потому что никто не вспомнил о детском сиденье? — Давай мы с тобой сыграем в веселую игру? Если я скажу «копы», ты пригибайся к сиденью так низко, как сможешь, ладно?

От лучшей в мире тети до угрозы здоровью ребенка — за один легкий шаг.

Но все это казалось таким нормальным. Мы никогда не оставались вот так наедине, но настолько быстро освоились друг с другом, словно ничто на свете не могло быть более естественным. Я люблю тебя, а ты любишь меня, а все остальное — всего лишь обломки уничтоженных планет. Глядя на ее маленькую темноволосую головку и ничем не оскверненную улыбку, я видела будущее, которое могло бы у меня быть, если бы у меня осталось хоть немного уверенности в том, что я смогу его сохранить. Завод в моих биологических часах еще далеко не кончился, и тем не менее… в глубине души я знала, что этот вариант уже в прошлом.

Но он не ушел в прошлое без последней битвы. Мы ехали вперед, и я думала: «Вот что такое жизнь на самом деле, вот какой она бывает безо всей этой херни», пока не осознала: я слишком глубоко вжилась в роль и забыла, что вся эта херня — единственная причина, из-за которой мы вообще оказались вместе. Итак — у меня еще осталась эта последняя безумная дорожка к материнству, не правда ли?

Что случится, если я продолжу ехать? Забудь о бабушке, она — прошлое, а я — будущее, и нас с тобой ждет большое приключение. Никаких больше метаний между Аттилами и Валами, никаких старших братьев, скачущих на помощь. А для тебя, малышка, никакого больше мудака-папаши, который однажды так или иначе распустил бы руки. Останемся только мы.

Я подозревала, что Бьянка не станет возражать; я могу позвонить ей из Юты, и она меня поймет, может даже почувствует облегчение. А я смогу потихоньку приспособить Сороку к перемене: «Если хочешь знать, твоя биологическая мама тебя на самом деле не хотела. Не такую, какой ты получилась. Она надеялась, что у тебя будут ласты».

И тем не менее. Шоссе и улочки привели нас к дому бабушки.

Да, это было нелегко.

Но даже если бы я поддалась искушению, это ведь не имело бы никакого значения, верно? Несколько украденных дней недозволенного счастья — вот и все, что мне было бы отпущено, но они все равно закончились бы скорбью, и сожалениями, и благоговейным страхом, и слезами, а потом не осталось бы даже слез, и Великий Цикл подошел бы к завершению — возможно, уже в триллионный раз.

Ох, Аттила. Почему из всех жалких подобий мужчин, которых я повстречала за свою жизнь, ты был лишь вторым среди худших и почему именно ты оказался прав?

К холоду привыкнуть оказалось легко, но не к плену. Только не к плену. Если бы Таннер к нему привык, это значило бы, что он уже почти мертв.

У него не было часов, так что он не знал, сколько длятся эти промежутки, но периодически у него внутри срабатывал будильник, и снова наставало время двигаться. Он был посаженным в клетку зверем с противостоящими большими пальцами, и у него были варианты. Отжимания. Подтягивания. Прыжки, и берпи, и подъемы ног. Это держало его в тонусе и согревало кровь.

Первые полтора дня Франческа и Зянг пялились на него как на психа. Ты только посмотри на него. Уймись, новичок. Это все тебе не поможет. Ты не сможешь разогнуть прутья. Ты не сможешь пробить стены или сорвать с петель металлические двери. Ты привыкнешь, новичок. Он чувствовал их взгляды и недоуменное презрение теряющих надежду людей.

А потом они начали следовать его примеру.

— Приятно уставать не только от того, что спишь на бетоне, — призналась Франческа.

Зянг хотя бы мог дважды в день выйти из клетки и размяться, пусть ценой этого и была обязанность выносить за остальными парашу.

Теперь это была жизнь Таннера — в этом месте, с этими людьми. У него была семья, и он за нее боялся, и решил, что если хочет ее еще когда-нибудь увидеть, то должен пока о ней забыть. Берил и Риз были роскошью, которую он не мог себе здесь позволить. В первый день он разрешил себе отдаться горю, вспоминая их лица, прикосновения и запахи. А потом спрятал их, как сделал с ухом Шона, чтобы не возвращаться к ним до тех пор, пока он не сможет сделать это в каком-то лучшем будущем. Потому что он стал посаженным в клетку зверем, в котором открылось бесконечное стремление к убийству, и теперь это была его жизнь, и Таннер не должен был упустить ни одного ее мгновения.

Если всегда нужно знать своего врага, значит, в этом заключалась его основная слабость. Он до сих пор не понимал, чего хотят Аттила и остальные.

Таннер был не готов поверить в тех, кого Франческа звала атавистами — это казалось ему слишком бредовым. Но он мог поверить, что в это верят другие. Зянг, в конце концов, верил. Ему пришлось очутиться здесь, чтобы обратиться в эту веру. Похищенный, и брошенный в клетку, и не знающий за что, — как мог бедный паренек не поверить? Так и работает промывание мозгов. Оно дало ему все — чувство родства, понимание и ответы. Оно объяснило, почему дыхание — самая естественная в мире вещь — всегда представлялось Зянгу чем-то неправильным; почему он всегда был неуклюж, неловко двигаясь сквозь атмосферу, казавшуюся ему слишком разреженной даже в жаркие влажные дни на уровне моря. Она никогда не поддерживала Зянга так, как, по его ощущениям, должна была.

Итак. Если есть люди, которые верят в такие бредни о себе, то логично, что найдутся и другие, которые тоже в них поверят и найдут в этом какой-нибудь повод для ненависти. Достаточный для убийства? А почему бы и нет. Фанатики всегда отыщут оправдание убийству. Фанатики убивали во имя своего ви́дения богов с тех самых пор, как начали слышать голоса этих самых богов, убеждавшие их, что это неплохая идея.

«Божьи трюфели», — говорил Аттила.

Боги у него, может, и другие, но у них все та же древняя жажда крови.

Таннер пытался примерить на Дафну то, что рассказывали о себе эти двое, но у него не получалось. Зянг и Франческа утверждали, что никогда не чувствовали себя как дома в этом мире и большую часть жизни не понимали почему, просто думали, что родились не такими, как все.

А вот Дафна была сломана. И можно было назвать точную дату, когда это случилось. Она была сломана и собрана заново, но трещины все равно проглядывали. Как бы Таннер ни пытался быть с ней терпелив, ему всегда казалось, что он делает слишком мало. Она не заслуживала того, что с ней случилось.

А вот Таннер, возможно, заслуживал — ведь он позволил этому произойти.

И, может быть, это место, эти тюремщики наверху и их орудия пыток были сложившимися воедино осколками выбора, который ему хотелось сделать много лет назад — отменить то, что случилось с Дафной, а если уж этому суждено было произойти, принять удар на себя. Когда-то он слышал о теории — еще один бред сумасшедшего, — что время есть только иллюзия и все на свете происходит одновременно, в каком-то бескрайнем, всеобъемлющем «сейчас».

«Если хочешь кого-то сломать — сломай меня».

Он совершенно искренне молился об этом, и лучшим из всех возможных исходов был бы вид возникшего в дверях Уэйда Шейверса, воскресшего, с молотком в руке и жаждой в глазах.

И когда, впервые с тех пор, как три ночи назад за ним закрылась дверь, пришел Аттила с тремя своими сообщниками, Таннер был готов. «Пусть это буду я. Оставьте этих двоих в покое. Сломайте новичка. Я здесь из-за греха, который мечтал искупить с двенадцати лет. Разве вы не видите?»

Но когда показался последний из них, мужик с черной бородой и бритой головой — Франческа думала, что его зовут Грегор, — он вел перед собой новую пленницу. Ему даже не нужна была палка с проволокой. Грегор стискивал предплечье девицы, а она ковыляла на высоких каблуках; глаза ее были пусты, на губах играла кривая улыбочка. Было утро воскресенья, ее все еще пьянил хмель субботней ночи, и она понятия не имела, куда пришла, с кем и что может случиться с ней теперь, когда она здесь оказалась.

Таннер потряс прутья клетки. Зянг и Франческа смотрели, как Грегор ведет девицу мимо клеток, с той же тревогой, что и он, как будто раньше все происходило совершенно иначе. Доведя пленницу до дальней стены тюрьмы, Грегор отпустил ее, и она, раскинув ноги, уселась на пол перед железным люком. Когда Грегор вернулся к остальным, она скорчила обиженную и непонимающую гримасу и пробормотала что-то о его обещаниях.

Тогда-то четверка и достала противогазы.

Дезмонд надел свой последним. Так он мог не отводить от Таннера издевательского взгляда и сладенькой, едкой улыбки, пока выходил на середину комнаты, держа в руках металлический баллончик размером со стальной термос.

Потом Дезмонд все-таки надел противогаз, и белые кудри окружили его, подобно нимбу.

Он поставил баллончик на пол, активировал, выдернув кольцо, и вверх ударила струя бледного тумана, растворявшегося в воздухе.

Пленники смотрели друг на друга, отчаянно пытаясь отыскать ответы, которых не было. Прости, новичок, но ты ни хрена не знаешь и никогда не знал.

Таннер задерживал дыхание, пока мог.

Поручив Сороку заботам бабушки, я возвращалась к Бьянке не спеша, надеясь, что к тому времени, как я вернусь, хотя бы одна проблема уже разрешится сама собой. Мне не повезло. Грегг не сдавался, он все еще сидел в липкой кровавой луже на полу столовой, привалившись к стене, и прижимал к животу скомканное и промокшее полотенце. Еще одну солидную дыру Бьянка проделала в его плече и вдобавок несколько раз врезала ему по голове и лицу чем-то, разлетевшимся на толстые керамические осколки.

В кухонной раковине лежал длинный хлебный нож, до сих пор не отмытый. Господи, как же глубоко она его воткнула, и, судя по всему, не один раз. Без врачебной помощи ранения живота почти всегда приводят к смерти, но длится это очень долго — вот какие знания можно подцепить, если впустить в свою жизнь кого-нибудь вроде Аттилы.

Услышав, как я вошла, Грегг очнулся и разлепил глаза; его высокий лоб пересекали полосы засохшей крови, натекшей с макушки.

— Ты сука, — пробормотал он, обращаясь ко мне. — Ты ебаная сука.

Боже, как они любят эту фразу.

Я опустилась на колени в нескольких футах от него, вне досягаемости, но так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Мне очень хотелось заглянуть ему в глаза.

— И в чем же я виновата?

— Все было хорошо… пока она не встретила тебя.

Откуда-то прилетела тяжелая кофейная чашка и с глухим стуком отскочила от его черепа. Грегг ударился головой о стену и застонал; засочилась свежая кровь.

— Все не было хорошо! — Бьянка бросила на меня умоляющий взгляд, как будто это я нуждалась в убеждении. — Не было.

Вот что было очевидно: Грегг находился в чудовищном состоянии, он умирал, и лучшим вариантом действий мне казалось никак в это не вмешиваться. Как ни странно, меня это не пугало. Я никогда раньше не видела столько крови, но и она меня тоже не пугала.

Почему я была так спокойна — в точности как Бьянка до этого? Потому что я предназначена для подобных вещей? Однажды меня коснулась ужасная жестокость, а потом что-то куда более странное, и оно проникло внутрь меня, потому что… хотело меня использовать? Потому что стремилось убедить меня, чтобы я убила Бьянку или кого-то вроде нее, пусть даже я не понимала зачем?

Но знаете что? Меня тошнило от ощущения, будто я существую только для того, чтобы всю жизнь безропотно следовать чужим указаниям.

Грегг начал поскуливать с дрожащими губами и перепуганными глазами — было это искренне или он сменил тактику? В любом случае, выглядел он слабаком. Аттила презирал бы его за это.

— У тебя была хорошая партнерша, — сказала я ему. — Разве ты не мог позволить ей быть самой собой со всеми ее причудами?

Его мученические глаза смотрели мне за плечо, на Бьянку. Я никак не могла разобраться в тех противоречиях, которые в них проглядывали.

— Она ненормальная. Я просто хочу, чтобы она была нормальной.

— Ты что, не понимаешь? Да ты, наверное, и влюбился в нее потому, что она ненормальная. — Я понизила голос, пытаясь изобразить тот здравомыслящий и одновременно раздраженный тон, который так легко давался Греггу. — «В ней что-то есть, и я никак не пойму что, но мне это нравится. Она не такая, как все!» — Я подняла керамическую чашку, отскочившую от его головы. — Да, это всегда быстро заканчивается. — Я понимала желание Бьянки использовать эту чашку с дурными намерениями. — Ты — жалкий маленький хорек. Берешь то, что не можешь понять, и пытаешься кулаками переделать в то, что можешь. Посмотри, куда это тебя завело.

Я отнесла чашку обратно в раковину.

Как это случилось, гадала я. Как произошел этот непоправимый взрыв? Я смотрела на Бьянку, и мне не нужно было ее ни о чем спрашивать. Какое-то время она смотрела в пол, трогая языком раздувшуюся щеку, а потом перевела взгляд на двухместный столик для завтрака в дальнем углу кухни. На нем стоял ее раскрытый и спящий ноутбук, а на скатерти темнели высохшие пятна кофе.

Ага. Эпицентр. Ясно.

Я ткнула в клавишу, чтобы разбудить ноутбук, и обнаружила на экране окно браузера с несколькими открытыми вкладками. Судя по баннеру в верхней части, Бьянка просматривала сайт какой-то почтенного вида психологини по имени Лиз Голдблатт. Я до сих пор понимала, что значит цепочка сокращений после ее фамилии. На странице я увидела маркированный список:

Было так много причин не верить ей. Решить, что Бьянка нашла в Сети кучку двинутых, которые тратили жизнь на то, чтобы поддерживать заблуждения друг друга, и купилась на их бредни. Они дали ей ответы и были рады принять ее в свой круг. Сумасшествие, как и страдание, не любит одиночества.

Но я все равно ей поверила.

Правда, которую она отыскала для себя, была чудовищно логична, а это имело значение, поскольку я тоже была частью этой правды. Она обещала объяснить то, что преследовало меня большую часть жизни. Если зайти на середину реки, необязательно знать, где у нее исток, а где — устье, чтобы понять, что тебя подхватило течение.

Я бросила попытки выплыть на сушу. У меня никогда не получалось задержаться там надолго.

А теперь? Что сделано, то сделано. Назад пути нет. Теперь нам предстояло с этим жить и попытаться уйти от наказания, для начала избавившись от обременительного трупа. И похоже было, что заняться этим придется мне, потому что вскоре после того, как Грегг испустил последний вздох, Бьянка впала в такой глубокий ступор, что мне пришлось отвести ее в ванную, раздеть, вымыть и уложить в кровать…

Где она и провела следующие девятнадцать часов, глухая к призывам как этого, так и любого другого мира.

Она была так уязвима. Все мое сочувствие, все сострадание было направлено не на Грегга, а на маленькую девочку, которой когда-то была Бьянка, и на то существо, которым она была в своих воспоминаниях и которое теперь называла атавистом, жившее в каком-то другом мире и в каком-то другом теле — амфибии, рептилии или чего-то такого, чему в нашем мире аналога не было. Вероятно, если бы я смогла понаблюдать за одним из ее прежних сородичей, эта гибернация стала бы для меня понятной. Может, они засыпали после того, как расправлялись с добычей, и какая-то древняя часть Бьянки помнила об этом?

Или ей просто нужно было ненадолго отключиться и сбежать от действительности?

Время от времени я заглядывала к ней, садилась на кровать и нежно убирала с ее лица волосы. Была ли это любовь? Я не знала, мне просто казалось, что Бьянка сделала бы то же самое для меня.

Иногда я усаживалась рядом, сжимая в руке нож для хлеба. Он был способен не просто изменить ее семейное положение. Он мог покончить с ее жизнью и, может быть, привнести какой-то смысл в мою. Ведь я не просто должна была убивать такие формы жизни, как Бьянка, я должна была убивать их ради своего мира, верно?

Пока она спала, я прижимала кончик ножа к ее шее, смотрела, как под ним проминается кожа. Мне даже не обязательно было взмахивать им или ударять. Нужно было только обхватить рукоять обеими руками, навалиться на нее всем весом и наклониться вперед. Небольшое сопротивление — кожа прочна, — а потом хлоп — и дело сделано.

Но что должно было случиться потом? Вот в чем состоял главный вопрос.

Ты узнаешь, что рождена для этой цели, когда сделаешь это.

Ты узнаешь зачем, когда это случится.

Их кровь станет залогом твоего бессмертия.

Может, небо распахнется, даруя мне ответы? Или в меня закачают данные, которые позволят мне взглянуть на мир обновленными глазами? Но более вероятным казалось, что я так и останусь сидеть под бьющим из ее глотки горячим фонтаном, не получив никакой награды, в очередной раз сыграв роль послушной марионетки в руках высших сил.

В эти мгновения нерешительности я совершила немыслимое — начала чуть лучше понимать Уэйда Шейверса и задалась вопросом, не так ли он себя чувствовал, когда впервые убивал ребенка. Он наверняка долго боролся с этой тягой, прежде чем поддался ей. А когда поддался, это придало его жизни новый смысл.

Но — ради моего мира? Вы перестарались с рекламой, суки. Идите на хуй. Мой мир нравится мне больше, когда в нем есть Бьянка.

Так что все в порядке, подружка моя. Можешь спать сколько угодно, а я позабочусь о трупе.

Я собрала все кусочки Грегга, какие смогла найти — если уж пытаешься скрыть убийство, так не оставляй ухо валяться на заднем дворе, — и отложила, чтобы избавиться от них позже. Я раздела Грегга, перекатила на коврик, заволокла в ванную комнату, словно он был мебелью, и затащила в ванну. А потом взялась за столовую, как будто служанка — «Лизол» и хлорка, очень много «Лизола» и хлорки — и дважды запустила посудомоечную машину.

Но стоило мне вернуться к ставосьмидесятифунтовому мужику в ванне — и мне показалось, что он потребует командной работы. А на помощь в таком деле образцового старшего брата не позовешь.

Но я знала кое-кого, у кого были задатки.

Я не представляла, приходилось ли Аттиле когда-нибудь избавляться от тела — скорее всего нет, — но он мог обладать теоретическими знаниями и точно не струсил бы. Я раз пять или шесть набрала его номер и сбросила звонок, прежде чем торжествующе отложить телефон.

Аттиле необязательно было сюда приезжать.

Я не должна была так легко принять случившееся и теперь поняла, почему это произошло. Если правда, что после расставания мы уносим с собой частичку тех, с кем у нас была связь, значит, я уже позаимствовала у Аттилы все, в чем нуждалась.

Совершив набег на верстак в гараже, я даже могла сказать, что кое-чему научилась у Шейверса. Моего первого наставника. У него не было монополии на инструменты. Мои руки теперь могли удержать их, мои мышцы были сильны. Грегг сам собрал все, в чем я нуждалась. Ножовка по металлу, ножовка по дереву, тесак, секатор — покупая инструменты, он никак не мог предвидеть, что в конце концов их используют на нем самом.

Еще я заскочила в ванную на втором этаже и сорвала занавеску для душа, чтобы использовать в качестве подстилки. И, наконец, разделась — последний этап подготовки, прежде чем взяться за работу.

Казалось здравым начать с запястий и щиколоток — самых тонких суставов, самых слабых звеньев. Оставьте труп гнить и разлагаться на природе — и первым делом он лишится кистей и ступней. Именно поэтому, когда люди тонут, а тела их долго не находят, на берег выбрасывает обувь со ступнями. Они просто отваливаются и, увлекаемые резиновыми подошвами, всплывают, чтобы качаться на волнах.

Откуда я это знала? Не могу сказать. Информация уже была у меня в голове, я просто открыла для нее дверь. Может, Таннер рассказывал. Такие знания — по его части.

Я вспарывала кожу, перереза́ла связки и жилы, рубила запястные кости… а потом она оказалась у меня в руке — целая кисть, бледная, словно восковая, — и я отложила ее в сторону.

Сердце Грегга остановилось, поэтому его кровь просто сочилась, и когда было нужно, я включала душ, чтобы смыть ее.

Мимолетная мысль, идея на будущее — а я точно хочу спустить ее всю в канализацию? Прервав работу, я обыскала шкафчики, нашла стеклянный пузырек с антацидом, опустошила его и вымыла. Нацедила в него крови Грегга и убрала в холодильник. Этот запас мог пригодиться нам позже.

Минут десять?.. Примерно столько мне понадобилось, чтобы одолеть рвотный рефлекс. Как и на то, чтобы разделаться с кистями Грегга. К тому времени, как он лишился ступней, он был для меня не больше чем куском вырезки с витрины Whole Foods.

Этого вы от меня хотели, самовлюбленные боги судьбы и жестокого рока? Об этом так настойчиво шептали мне на ухо? В это хотели меня превратить во имя своих шкурных интересов? Ну что… сюрприз. Я делаю это не с той, которую вы назначили мне в жертвы. Можете поразить меня молнией, если хотите.

Не хотите?.. Тогда валите на хер и оставьте меня в покое.

Разобраться с руками оказалось куда сложнее. Я начала с того, что стала резать волосатые подмышки Грегга. Терпение, Дафна, терпение. Мышцы и жир сдадутся слой за слоем — нужно только продолжать работу. Аккуратность тут ни к чему. Тебе же его не на праздничный стол подавать.

Иногда мне приходилось держаться за голову Грегга, пока я выкручивала его руки в таких направлениях и под такими углами, которые не были предусмотрены природой. Когда я отложила обе руки, приняться за голову было особым удовольствием — маленькой наградой перед тем, как приступить к ногам. Я сразу поняла, почему Аттила вечно потешался над фильмами, где человеку достаточно взмахнуть мечом, чтобы снести голову с плеч. Это не так-то просто. Даже перед тем, как ты доберешься до позвонков, шея доставит тебе кучу проблем. В ней полно хрящей. Неважно, насколько остра твоя ножовка, — попотеть придется сильно.

Но от этого удовольствие, когда ты поднимаешь голову за волосы, становится только слаще. Я поставила ее на угол ванны, пустое место, освободившееся, когда шампунь Сороки и пингвин в каяке отправились в чемодан.

А вот отпиливать чьи-то ноги в районе таза охуеть как утомительно, тут иначе не скажешь. Я чуть не поддалась искушению поискать какие-нибудь электрические инструменты, но побоялась, что это будет чем-то вроде жульничества. Грегг заслуживал ручной работы. Мне оставалось лишь не сдаваться так же упрямо, как его соединительные ткани…

Наконец дело было сделано. Две кисти, две ступни. Две руки, две ноги. Голова и большой бесформенный кусок мяса в центре. Грегг теперь сделался куда удобнее для переноски. К тому же он услужливо лишился нескольких фунтов крови. После того, как я завернула его в пищевую пленку, он был готов к тому, чтобы полежать в холодке… потому что с транспортировкой нужно было подождать.

Я улучила несколько часов сна рядом с Бьянкой, прежде чем она проснулась около десяти утра на следующий день. Все еще плохо соображающая, с опухшими глазами, она опасливо вышла из спальни, но опаска сменилась недоумением, когда реальность не совпала с ее ожиданиями. В столовой чисто. Ножи вымыты. Ванная отдраена, а душевые занавески все равно пора было менять.

Разве что в холодильник за молоком пока заглядывать не стоило.

— Это ты сделала? — спросила она. — Ради меня?

Первым моим порывом было ответить: «Да, для чего еще нужны подруги?» Но в глубине души я в этом сомневалась. Не исключено, что я расчленила Грегга ради себя.

— Надеюсь, ты хорошо отдохнула, — сказала я вместо этого. — У нас впереди долгий день.

Возможно, Бьянка в последнем разговоре с Греггом просто импровизировала, доходя до крайности, лишь бы объяснить ему, что она такое, но, тем не менее, при этом подала несколько хороших идей насчет того, что нам делать с частями тела. Лучшим вариантом было раскидать их как можно дальше друг от друга, а Колорадо — такой штат, где никто ничего не заподозрит, увидев человека с тяжелой сумкой или рюкзаком.

Мы избавились от ног Грегга на полпути между Денвером и Колорадо-Спрингс. Торс бросили в траве восточных лугов на съедение койотам. Поднялись на склоны Передового хребта и отыскали сырую, тенистую лощинку, в которой на радость червям и земляным жукам закопали голову. Через час, проехав севернее, мы снова забрались в горы, на этот раз выше, и принесли руки в жертву тем, кто доберется до них первым.

К тому времени было уже темно, а у нас остались только кисти и ступни. Их я приберегла напоследок, потому что знала одну свиноферму к северу от Лонгмонта, а туда средь бела дня не проберешься. От вонищи слезились глаза, но оно того стоило, чтобы покончить с этим делом. Я забросила последние куски в загон к стаду, зная, что скоро от папиллярных узоров не останется ничего, а свиные зубы перемелют кости. И это никак не испортит вкус свинины, потому что Грегг, в конце концов, тоже был органическим продуктом.

Итак — стань единым с космосом, Грегг. Развейся и сгинь.

Напоследок мы взяли мешок, полный накопившейся за день пленки, перепачканной кровью и ДНК, и, похожие на парочку ведьм под луной, жгли ее, пока она не расплавилась и не превратилась в черную корку.

Взглянув на усеянное звездами ночное небо, каждый огонек в котором был крошечным окном в прошлое, я ощутила, как на меня дождем проливается недовольство. Я почти слышала следующее сообщение, которые они попытаются оставить на моем телефоне:

«Ты ведь понимаешь, что это была лишь разминка? Давай-ка не рассиживайся, потому что времени осталось мало».

Идея пришла Таннеру в голову с запозданием — Аттила уже собирался оставить его в одиночестве в этой адской темнице, где он только что наблюдал за смертью трех человек.

— Ты можешь открыть люк?

— Серьезно? — Аттила остановился у самой двери и нахмурился. — Зачем?

Таннер никогда еще не видел, чтобы у Аттилы возникали подозрения. Ему не из-за чего было становиться подозрительным. Он контролировал события с самого начала, даже когда это не было очевидным. Все происходило по его воле, в избранное им время.

Снова открыть люк? Это была единственная мелочь, которую он не мог понять.

— Я хочу туда заглянуть.

Аттила ухмыльнулся.

— Чтобы бездна заглянула в тебя? Ну надо же, старший братец. Я думал, ты не из таких.

— Слышал, наверное, — в окопах атеистов не бывает. — Таннер взялся за один из прутьев клетки и потряс его. — Я не первый заключенный, которого в тюрьме потянуло к религии.

— Формально ты мой гость. Но аргумент принят, хоть я и не верю тебе ни на секунду. Ты из тех, кому нужно знать своего врага, так что для тебя это разведка. Но… почему бы и нет?

Пересекая комнату, Аттила двигался с грациозностью большого мужчины, научившегося контролировать свою массу. Идеальная осанка, идеальное равновесие, поразительная легкость. До тех пор, пока он на тебя не напрыгнет. Эту ошибку дважды не повторить.

— Мне правда жаль, что в юные годы ты не попался на глаза правильным людям, — сказал он, проходя мимо. — Ты мог бы обрести силу, которая хоть чего-нибудь бы стоила.

— Ты так говоришь, словно тебя таким сделали. Я-то думал, ты родился сломанным.

— У нас с тобой, похоже, очень разный взгляд на то, что значит быть сломанным и целым. Но, опять же, я тебя понимаю. — Аттила взялся за штурвал люка. — Наставники замечают потенциал. Это их работа. Они не могут взрастить семя, которого нет, зато они могут повлиять на то, в какую сторону оно будет расти. «Дайте мне ребенка младше семи лет, и я сделаю из него человека» — эта фраза была уже стара, когда ее присвоили иезуиты.

Люк с лязганьем распахнулся вновь, открывая черную безжалостную пасть.

— Последняя возможность передумать. — Аттила на мгновение задержался рядом с ним. — Теплее тут не станет.

— Я на это и не надеялся.

— Тогда оставлю вас наедине. А если это такой хитрый способ покончить с собой посредством гипотермии, я буду в тебе очень разочарован. Но смогу оценить иронию.

Через несколько секунд он ушел, и Таннер остался в одиночестве впервые с тех пор, как оказался здесь. Но он не чувствовал, что он здесь один.

Теперь, когда в тоннеле за стеной не было ничего и никого, он мог лучше его рассмотреть. Увидеть больше пространства, больше деталей. Больше. Чем дольше Таннер вглядывался, тем меньше это походило на рукотворную постройку, скорее уж на что-то выращенное. В основе его лежал порядок, но были и неровности, и изъяны — как у дерева.

Прежде тоннель представлялся ему сделанной из угля глоткой, но теперь восприятие Таннера изменилось. Ему стало казаться, что стены устланы чешуйками, которые где-то накладывались друг на друга, а где-то топорщились — так выглядела бы вывернутая наизнанку кожа углеволоконной змеи. Если долго приглядываться, становилось заметно, что глотка медленно пульсирует, будто сглатывая призрачные остатки скормленных ей лакомств.

Если бы он смог прикоснуться к ней, то узнал бы гораздо больше.

Как далеко она уходит — вот что Таннеру хотелось выяснить больше всего. Тот звук, что раздался после взрыва, был звуком тоннеля, трубы́ времен каменного века, червем уходящей в недра земли. Откуда что-то подобное могло взяться здесь, посередине Денвера, Таннер не представлял.

Он смотрел, пока отверстие не стало напоминать ему огромный почерневший глаз.

От долгого нахождения рядом с ним реальность начинала потихоньку плыть. Может, дело было в холоде. Может — в остаточной головной боли от газа. А может, из самого отверстия исходили какие-то испарения, и у Таннера начинались галлюцинации. Расслабив глаза и позволив зрению расфокусироваться, он почувствовал, что находится на другом конце комнаты, в само́й глотке… и она уходила очень, очень глубоко. Он ощущал это в воздухе, в атмосфере. Возможно, она была длиной в несколько кварталов. Возможно, она была длиной во множество миль. Возможно, она ныряла вглубь. Возможно, она уклонялась на восток, к неосвоенным равнинам. Возможно, она поворачивала на запад и уходила под горы. Возможно, она была лишь одной из десятка тысяч.

Но, какой бы она ни была длинной, она должна была где-то заканчиваться — в месте, находившемся на Земле, но больше ей не принадлежавшем. В пузыре между измерениями. Червоточине, ведущей в пространство без времени, где нечто огромное затаилось, выжидая, в своем логове, в котором миллиард лет был неотличим от одного дня. Быть может, оно заползло туда несколько геологических эпох назад. Быть может, сама планета сформировалась вокруг него.

Холод стиснул его в объятиях и попытался запустить в него зубы, но Таннер его стряхнул. Спальник на полу он игнорировал. Ему и раньше случалось замерзать, и это делало его только сильнее, ведь он воспринимал холод как друга, как силу, которая учит тебя разжигать свой внутренний огонь. Понимая холод, ты лучше понимаешь себя и место своего хрупкого тепла в мире, способном с легкостью его задушить.

Так откуда же взялся этот холод? Вот в чем заключался самый главный вопрос.

Таннер уже чувствовал нечто похожее, в той печи в сарае. Как и Дафна, только когда она с этим столкнулась, холод был так силен, что оставил на ней вечную отметину.

А это значит, что со временем его сила иссякала. Но с медлительностью ледника. Прошло, в конце концов, двадцать два года. Значит, источник этого холода был невероятно могуч.

В той печи сгорело тело маленького мальчика. Того самого мальчика, которым Дафна была одержима в подростковые годы, когда все еще пыталась разобраться в том, что с ней случилось. Она рассказывала, что он был не таким, как прочие мальчишки. Этот мальчик помнил поразительные вещи, и даже Уэйд Шейверс не пугал его почти до самого конца.

Предположим, Дафна сейчас оказалась бы здесь, а Франческа и Зянг были бы живы и могли услышать, как она рассказывает о нем. Что бы они сказали? «Один из нас, это точно. Он был одним из нас».

Думай, думай. Следуй за холодом к его источнику…

Мальчика убили, расчленили и — из целесообразности — сожгли. Он обратился в пепел, и прах, и кусочки костей. Покидая этот мир, он оставил после себя крошечную точку, холодный, как космос, вакуум, ледяную пустоту, которая затягивала в себя все, что к ней приближалось. Двадцать два года спустя она все еще поглощала дым сожженных листьев.

А здесь? Здесь жертв разнесли чуть ли не на атомы, но дело было не просто в целесообразности. У жертвоприношения всегда есть высшая цель. Они придут и покончат с этой бесполезной ебаной планеткой и создадут из ее праха что-то настоящее.

Аттила с сообщниками уже делали такое раньше, и, возможно, не раз. Это был тот же самый холод, только распространялся он дальше. Если бы Таннер смог проникнуть в глубину черного тоннеля, то ощутил бы то же самое притяжение. Все здесь было таким же, только сильнее.

Он мог поверить.

Теперь продолжай думать, продолжай преследовать…

«Души чистейшие — те, что из тела исторгнуты силой».

Так что же с ними происходило после смерти, с этими атавистами? Они разлагались, они распадались, они возвращались — куда, к своему первоистоку? После них оставалась дыра. Не просто в сердцах тех, кто их любил, — ничего столь поэтического. От них оставалась настоящая дыра. Они пробивали дыру в ткани…

Мироздания.

И последнее: как он работал — этот зов, этот призыв? Их бог, один из множества, чем бы ни была эта голодная тварь, скрывавшаяся в глубине, — слышал он только взрыв, или его чувства были тоньше? Задерживался ли он после кормежки? Ощущал ли вибрации, когда что-то попадало в его черную глотку? Чуял ли мертвых атавистов?

Или же он просто чуял смерть?

Во всем этом крылись возможности. Величайший урок, который Таннеру преподали горы, заключался в том, что нельзя ничего принимать на веру. Все может оказаться не таким, каким представляется.

Вот теперь Таннер наконец-то поднял спальник. Зарылся в него и вытащил конвертик, который соорудил из обертки от чизбургера и спрятал там в первую ночь, подальше от взглядов тюремщиков.

Шон бы понял. Шон бы простил. Может, это его даже позабавило бы.

Ухо, состоявшее в основном из хрящей, все еще было твердым на ощупь, хоть и побледнело, и пошло морщинами по краям. Подвальный холод должен был замедлить разложение, но тепло Таннера в спальном мешке могло его ускорить. От уха начало пахнуть смертью, и это было самое главное.

Таннер прижался к передней стенке клетки и просунул руку сквозь прутья. Все или ничего. Второй попытки не будет, другого шанса не будет, поэтому он практиковался и визуализировал. Изучал механику движения своей руки, локтя, запястья. Он был баскетболистом, отрабатывавшим штрафные броски в корзину, в которой на вид было футов шесть.

К тому времени, когда он швырнул ухо, люк сделался широким, как тоннель. Таннер не мог промахнуться.

Потом он оторвал от спальника молнию и натянул ее между двумя прутьями. Дальше все зависело от того, сколько он сможет терпеть. Если с нажимом водить по ее металлическим зубцам рукой, снова и снова, взад и вперед, молния работала не хуже пилы.

Итак, я прибрала устроенный подругой бардак, в процессе устроила бардак пострашнее, прибрала и его тоже, а потом мы спрятали труп на территории общей площадью больше тысячи квадратных миль. Никогда в жизни столько не трудилась.

Следующий наш фокус должен был стать еще масштабнее. Нам предстояло не просто избавиться от тела. Нам предстояло заставить исчезнуть целую жизнь.

И делать это тоже предстояло в первую очередь мне. Потому что у меня были возможность и свобода действовать за кулисами, пока Бьянка стояла на сцене в образе — пусть и несколько подкорректированном — той, кем была на самом деле: обиженной мужем жены.

Что было легче всего? Создать видимость того, что Грегг ей изменял. Если у тебя в распоряжении есть чей-то компьютер, а хозяин уже не сумеет оспорить твои заявления, туда можно подкинуть почти все что угодно. Переводишь назад дату, отключаешь компьютер от Интернета, чтобы она не синхронизировалась, — и можно заставить события происходить ровно тогда, когда тебе нужно.

На моем вкладе в общее дело уже стояли временные метки, так что нам нужно было всего лишь подогнать под них нашу историю. Фотки, которые я делала с Аттилой, особенно те, где плохо видно мое лицо. Фотки, которые я делала с Валом, пока он не решил, что это ему противно. Кто скажет, что у меня во рту не член Грегга? Если Бьянка говорит, что это его член, значит, так оно и есть.

Бьянка осталась дома, чтобы подготовить родственников и друзей — не было у них в выходные никакого желудочного гриппа, она просто не хотела, чтобы Сорока видела, как родители собачатся из-за такой мерзости, так что простите, пожалуйста, за вранье. Мы забросили в багажник его машины пару собранных Бьянкой чемоданов, в одном из которых лежала непочатая пачка презервативов, и я отправилась в Лас-Вегас. Как раз то место, куда может сбежать говнюк-муженек, пребывающий в надире кризиса среднего возраста. До Вегаса было неблизко — больше тысячи ста миль, — но расстояние работало в нашу пользу. Оно заставляло трещину в браке казаться намного глубже. Оно превращало Грегга в еще более жалкое клише. К тому же Вегас был как раз таким городом, где самовлюбленный агрессивный мудак легко способен влипнуть в неприятную ситуацию и… испариться.

По пути я оплачивала бензин одной из его кредиток. Для подтверждения личности заправки требовали только почтовый индекс. Сложнее всего оказалось одолеть такую дальнюю поездку, не снимая перчаток, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Хоть и была осень, но перчатки начали доставлять мне серьезные неудобства еще до того, как я пересекла границу штатов и оказалась в Юте.

Я отправилась в путь перед рассветом, ехала весь день, по мере надобности делая санитарные остановки на заправках, и добралась до цели, когда вечер уже переходил в ночь. Оказавшись в самом сердце греха и безвкусицы, я отъехала на пару кварталов от Лас-Вегас-Стрипа и нашла дешевый мотельчик, при взгляде на который поняла: вот то самое место. Я не знаю почему, но доверяю своему чутью.

Я припарковалась в дальней части стоянки, где тени были густы, а мусорные баки — вонючи. Убедившись, что поблизости никого нет, я пересела на пассажирское сиденье и достала пузырек с кровью, которую Грегг пожертвовал пару вечеров назад, когда еще мог это сделать. Я дважды взмахнула им, забрызгав окно и дверь со стороны водителя; потрясла, чтобы оставить там и сям несколько капель; сделала два мазка покрупнее на приборной панели и руле. Достала один из выбитых Бьянкой зубов, обмакнула сломанный корень в кровь и бросила его на пол.

Снаружи я запнула под машину наполовину выпотрошенный кошелек, еще немного накапала кровью, спрятала ключи в сумочку — и на этом моя работа была закончена. Мне не нужно было подбрасывать очевидные объяснения — лишь оставить достаточно подсказок, чтобы возникли вопросы, на которые могло найтись сразу несколько ответов.

Об остальном очень быстро позаботится алчность.

После дороги нервы у меня были натянуты так сильно, что мне совершенно не приглянулся Стрип с его неоном, светом, шумом и потной, толкающейся массой людей, которые вели себя так, словно редко выбирались на свежий воздух. Было время, когда мне понравилось бы это место, особенно если бы я воспринимала его сквозь призму добровольно помраченного рассудка, но не теперь. Теперь оно казалось мне трущобами, в которых вонь отчаяния сочилась из-под каждой двери и висела над улицами как пустынное марево.

Я незаметно оставила пару кредиток Грегга на столике к северу от ресторана Planet Hollywood, и еще одну — снаружи Bally’s, отпустив их в свободное плавание. Не подведите меня, малышки. Эй, игроки и кидалы, сегодня вам привалит по-крупному. Отели, шлюхи, передержанные омары и столько бухла, сколько вы сможете выблевать в канаву, — до тех пор, пока карточки не заблокируют. Отрывайтесь до потери сознания. Буквально.

Теперь я наконец-то могла выбросить перчатки и пузырек с остатками крови Грегга. Я могла избавиться от его ключей — по одному за раз. Лас-Вегас производит невероятное количество мусора — еще несколько вещиц погоды не сделают.

А дальше настало время долгого, скучного возвращения, начавшегося с поездки на «Убере» к автовокзалу на Мейн-стрит. Следующий рейс до Денвера отбывает на рассвете? Превосходно. Мне же нечем больше заниматься, кроме как раздавать мелочь попрошайкам и несколько часов мариноваться в терминале, пропитавшемся запахами немытых тел, травки и застарелой вонью, как в дешевом мотеле.

Когда подошло время, автобус смог предложить мне лишь то же самое. На протяжении следующих шестнадцати часов. В пять тридцать утра Лас-Вегас покидают лишь люди особенного сорта.

Чего я точно не ожидала обнаружить — здесь? сейчас? — так это то, что один из них был особеннее других. В терминале я его не замечала, так что, возможно, он сел в автобус по пути, на одной из остановок в северо-западной Юте, пока я отсыпалась.

Я могу сказать только, что он обнаружился на одном из задних рядов, когда я во второй раз посещала автобусный туалет. Волосы у него были не мыты несколько дней, а выпадали, похоже, уже лет десять. Как и у сидевшей рядом женщины помоложе, у него была грубая красная кожа, типичная для людей, много времени проводящих между солнцем и асфальтом.

Я немедленно забыла, что хотела попи́сать.

Что заставляет тебя неотрывно пялиться на отдельных незнакомцев так, словно тебе веки гвоздями прибили? Что заставляет тебя думать: хм-м, а я ведь знаю о нем гораздо больше, чем должна? Что побуждает тебя улыбнуться, не зазывая и не поощряя, и знать, что это не будет истолковано превратно и что никто никому не предлагает перепихнуться в сортире?

Я могу говорить только за себя, но теперь я знаю: это та похожая на ледяной огонь штука, которая однажды прожгла в моей щеке дыру и с тех пор пробиралась к моему сердцу, опустошая меня и заполняя.

И в этом взгляде, который скрывает сдерживаемое мной зло, нет ничего общего с «намасте».

Я вспомнила новость, о которой слышала много лет назад. Кажется, это случилось в Канаде, в точно таком же автобусе. Какой-то парень отрезал голову другому пассажиру. Он охотился за инопланетянами, и Господь сказал ему: чувак, смотри, вон один из них — лучше разберись-ка с ним на месте.

Разница в том, что я уверена в своей правоте и контролирую себя. Вам придется изуродовать меня гораздо сильнее, чем вы уже это сделали, чтобы я стала тем, во что вы, чудища небесные, хотите меня превратить.

— У тебя ведь было очень странное детство, да? — спросила я у обожженного солнцем мужчины.

Они с девушкой, похоже, были вне себя от страха. Не каждый день тебе является валькирия. Не исключено, что они тоже вспомнили про канадский автобус. Через несколько секунд он робко кивнул. Странное… ну да.

— Нелегко, наверное, когда никто не верит в то, что ты точно о себе знаешь, в то, что для тебя нормально. Когда никто даже не понимает. Но как они могли понять? У них совершенно другая система координат.

За тонированными окнами автобуса со скоростью восемьдесят миль в час проносилась мимо пустыня, изнывавшая под светом звезды, до которой было девяносто три миллиона миль. Это ослепительное сияние покинуло поверхность Солнца восемь с лишним минут назад. Неудивительно, что столь многие из нас идут по жизни, чувствуя себя не в том месте и не в том времени.

— Вы до самого Денвера едете? — спросила я у них.

Мужчина сперва взглянул на свою спутницу — типа, стоит ли мне говорить правду этой сумасшедшей? А потом признался, что да, до самого.

— А потом куда?

— Честно говоря, не знаю. Разберусь. Я просто… почувствовал, что мне нужно туда поехать.

Я ни разу не видела человека, более озадаченного тем, что и почему он делал. Интересно, если бы я оказалась достаточно близко, чтобы заглянуть в маленькие глазки сотен птиц-камикадзе, прежде чем они устремились к скале, помнившей, как она была колоннадой, увидела бы я там то же самое выражение?

Я не стала больше беспокоить этих достойных людей.

Мы выехали на рассвете и начали подниматься по Западному склону Колорадо на закате. По мере того как сгущалась темнота, воздух редел, а вокруг нас поднимались величественные горы, мне становилось все проще отключиться от окружающих и притвориться, что есть только я, и мое окно, и черно-синее небо за ним. Звезды выглянули из своих укрытий, и казалось, будто ничто уже не имеет значения — ни два дня постоянного движения, ни фиговая еда, ни сон урывками, ни покрасневшие и чешущиеся глаза. Мне просто хотелось, чтобы мы с Бьянкой обнялись и сказали друг другу, что теперь все будет хорошо.

Мы были где-то к востоку от Вейла, когда небо озарила вспышка — полоса зелено-белого огня, снижаясь, летевшего на север. Клянусь, в последние наносекунды перед тем, как погаснуть, она была ниже, чем вершины самых высоких гор вдалеке. Я подумала было о том, как близко к моему дому упал этот метеорит, но оказалось, что шоу еще не закончено. Он оказался не один. За ним последовало еще пять или шесть полос — меньше, выше и севернее, направлявшихся в сторону Вайоминга, а то и Монтаны.

И хотя я не вспоминала о брате уже много часов, я подумала о нем в этот момент. Потому что должна была и чуть об этом не забыла. Мы с Таннером дали друг другу обещание в те времена, когда были достаточно молоды для подобных жестов: когда увидишь падающую звезду, подумай обо мне. Ведь, что бы мы ни делали, как бы далеко ни оказались друг от друга, я тоже могу ее увидеть. А значит, мы как будто будем вместе.

Волшебство этого мгновения сделало то, что было потом, чуть менее ужасным.

Я огляделась, чтобы понять, заметил ли еще кто-нибудь то же самое, но все было именно так, как мне представлялось. Пассажиры пялились либо в свои телефоны, либо в никуда.

А как насчет атависта в задней части автобуса? Я готова была поверить, что он поднял взгляд в нужную секунду, потому что его подтолкнул какой-то подсознательный импульс.

Но вот видел ли он все, что видела я? Скорее всего нет.

Он ведь не исходил диким криком.

В следующие несколько мгновений я продолжала видеть послеобраз, словно он был выжжен на моей сетчатке в тонах фотонегатива: ночное небо магниево-белого цвета над бледно-серыми горами, а в нем — черная луна и россыпь смоляных звезд, похожих на пробитые в куполе дыры, приглашающие заглянуть в какое-то бескрайнее пространство снаружи.

А поверх всего этого, на паутине, протянувшейся от звезды к звезде, от одного бесплодного мира к другому, лежали очертания огромных аморфных тварей, казалось, корчившихся в невообразимых муках. Мне вспомнились старые рисунки с титаническими небесными созданиями, которые были придуманы древними астрономами и остались с нами по сей день. Мы всегда ощущали нужду упорядочивать, находить в этой кучке звезд льва, в той — охотника, а вон в тех — быка, и собаку, и медведицу.

То, что увидела я, было не настолько узнаваемым. Такая анатомия могла бы получиться, если бы какая-нибудь допотопная форма жизни бродила по миру миллионы лет, не уставая при этом расти, ничем не ограниченная, ничем не направляемая, кроме безумия и прихотей. Они покрывали собой купол ночи, как чудовищные морские анемоны.

После шести лет я не могла разглядеть в своей жизни смысла. Но иногда детали ее связывались между собой, как соединенные линиями звезды, и образовывали узоры, и на мгновение я замечала в этом скрытую систему, направлявшую меня к какой-то предопределенной цели.

Чем бы ни была темная материя — та штука, которая, как говорят физики, составляет двадцать семь процентов Вселенной, — ее вроде как никто никогда не видел.

Поэтому кто может сказать, что в то мгновение передо мной не предстала именно она?

Если уж темная материя существует, то что-то же должно из нее состоять.

Нож оставил бы более ровную рану.

Но Таннеру было нужно не это. Ему нужна была кровь, а из этой раны она хлестала — он причинил себе столько вреда, сколько мог, чтобы оставаться при этом способным на какие-то действия. Повреждение нервов стало бы уже перебором.

Молния от спальника прогрызла в мясистой левой ладони Таннера длинную рваную дыру. После чего началась игра наперегонки со временем и вазоконстрикцией. Он заливал кровью все, что мог, пока мог. Он размахивал рукой, создавая дорожку брызг между люком и своей клеткой. Когда поток ослаб, он надавил на рану, расковырял ее и выжал еще немного крови.

Ожидая, что случится дальше, он перевязал рану кусками фланели, оторванной от подкладки спального мешка. Хотя бы это принесло ему удовлетворение. С самой первой ночи он гадал, кто использовал спальник до него. Сколько дней и ночей провел этот человек, прячась в его кокон от холода, молясь о том, чтобы снова увидеть мир, прежде чем умереть, взглянув лишь на самую худшую его сторону?

Таннер принял решение легко и спокойно: теперь, когда он знал, чем они здесь занимались, он отказывался служить их козырем, инструментом контроля над Дафной. Это было настоящим освобождением. Стоило ощутить себя расходным материалом, как все встало на свои места.

Его ладонь пульсировала, рану жгло. Он сидел на полу, выставив руку из клетки. Если бы он мог ускорить начало особенно вонючей гангрены, он бы и это попробовал. «Чуешь меня? Так приди и возьми».

Это могло сработать, а могло и не сработать.

Он мог сознательно истечь кровью или молча пожертвовать своей душой.

Он мог умереть сейчас или позже.

Имя возможностям было легион.

Как он ощутил приближение бога — может, настроился с ним на одну волну? Или просто теперь его ничто не отвлекало? Ни гранаты, ни травмы, ни команды убийц, ни превращенные в кашу тела. Оставались лишь он сам и их бог, и Таннер был абсолютно сосредоточен.

Он слышал, будто боги приходят во вспышках пламени и раскатах грома. Так что могла рассказать ему об этом боге его манера подкрадываться неслышно, прячась за стелящимися миазмами ужаса? Что это тварь, которая способна учуять разлагающееся ухо и которой нечего больше делать, кроме как выползать на разведку? Таннеру не нужно было прикасаться к ней, чтобы почувствовать ее. Ощущение, которое она распространяла вокруг себя, было таким же, какое исходило от Вала, только насыщеннее — ведь бог присутствовал здесь не духом, но во плоти — омерзительное и неестественное, как утоление жажды маслом.

Но при должной мотивации привыкнуть можно ко всему.

Тоннель за люком пульсировал медленными перистальтическими волнами. В нем стало темнее, как будто что-то невидимое сгустилось, скрадывая свет. На мгновение Таннеру показалось, что последняя частица Шона начала двигаться сама по себе. Ухо сорвалось с места и перевернулось, а потом уменьшилось и исчезло, словно его распылили и поглотили.

Щупальца и усики, антенны и стебельки — он то видел их, то нет. Его зрение не могло быть так ненадежно. Глаза воспринимали только свет. Остальное было делом мозга, а к нему были и другие пути, через другие чувства. Возможно, этим все и объяснялось.

Их бог нерешительно завис в воздухе на выходе из тоннеля. Он чуял кровь. Потом он выскочил наружу и с громким шлепком приземлился на пол.

— Вот так, — сказал ему Таннер. — Я здесь.

Если бог его и услышал, виду он не подал. Может, он был глух к частотам людских голосов. Может, он вообще не мог слышать и воспринимал лишь запахи смерти и жизни. А может, это вообще был только придаток, отпочковавшийся от какой-то далекой сущности лишь на то время, пока в нем была нужда.

Он всасывал кровь и подбирался все ближе; Таннер начал понимать, что собственного цвета у бога не было, он был хамелеоном, окрасившимся теперь в серый цвет бетонного пола и румянец гемоглобина.

Вблизи бог поражал. Таннер видел в нем множество очертаний, знакомых форм, на которые он был почти похож. Он был гигантской многоножкой из тропических лесов. Он был шипастым ракообразным с кораллового рифа. Он был глубоководным угрем из не знающей солнечного света бездны, научившимся хватать и ползти.

Он не был ни одним из этих существ и пил приношение Таннера, каким бы скромным оно ни было.

Его натолкнули на это слова Аттилы — что там, в каньоне, какая-то особенность его характера или физиологии помогла ему защититься от этих созданий. «Не бери в голову», — сказал Аттила. Но именно это Таннер и собирался сделать. Подвергнуть эту идею самому безжалостному испытанию.

Когда он схватил тварь, она отреагировала медленно, заторможенно, и в этом не было ничего удивительного — если она так грандиозна, как утверждал Аттила, Таннер должен казаться ей не более чем мошкой. Ощущение было таким, словно он вцепился в покрытый январским льдом кабель. Оно проникало в него, как холод, сначала обволакивая, а потом просачиваясь вглубь. Оно не походило на встряску и ничем не напоминало удар тока. Оно было головокружением и неразрешимыми противоречиями. Эта сущность была не отсюда. Эта сущность была здесь всегда.

Чувства захлестнули Таннера, он не мог видеть, не мог слышать. Он совершил ошибку. Он всегда совершал эту ошибку.

Таннер не поднимался с пола, но все равно чувствовал себя так, словно рухнул на него. Его кости растворились, его мысли больше ему не принадлежали. Существовал человек по имени Таннер, и существовали создания, которых прославляли и боялись как богов, а он очутился где-то посередине. Он ощутил ход мыслей твари, почувствовал вкус ее голода, ухватился за корни ее страха. Он растянулся на многие мили. Он растянулся на световые годы.

Но основа держалась.

А потом…

Равновесие.

Таннер парил. Валяясь на полу, вдавленный в бетон, Таннер парил. Однако он не превратился в Вала, беспомощного и неуклюжего. Бог не захватил его; это он захватил бога, и оставалось только вспомнить, зачем тот ему нужен. Он процарапывался назад сквозь время и пространство. Несколько минут назад, несколько эпох назад его отчаяние было таким ясным.

Его пальцы согнулись, его руки снова были способны цепляться, он снова был способен оттолкнуться от пола.

Когда Таннер понял, что может доверять глазам, он обернул молнию вокруг выступа на теле бога и затянул ее туго, как удавку, не обращая внимания на острые зубчики. Это была опухоль размером с язык, и она с треском поддавалась молнии, как ни один другой материал, который ему раньше приходилось пилить, но становилась тем прочнее и волокнистее, чем глубже он врезался. Однако сила Таннера была даже больше его целеустремленности. Если их бог и осознавал, что от него отрезают кусок, его это не беспокоило. Таннер накормил его собой, и было справедливо, что бог ответит ему тем же, ведь он мог поделиться гораздо большим. Когда Таннер отпустил его, бог уполз обратно — возможно потому, что человек ему уже наскучил.

Но тот кусок, который он оставил после себя… он до сих пор менял окраску. Теперь он был цвета изуродованной руки Таннера.

Быстрее, пока мысль не взяла верх над импульсом. Традиция поедания частиц своего бога существовала почти столько же, сколько и зубы.

Таннер чуть не упал, но вспомнил, что у него есть ноги и ступни, и воспользовался ими. Поднимаясь, он восстановил равновесие и выпрямился со всей непокорностью первой обезьяны, когда-либо попытавшейся ухватить луну. Он был первобытным и развитым, диким и святым, голодным и насытившимся. Он не знал, сколько это продлится, и сможет ли он после этого восстановиться. Но пока что у него были руки, и по сравнению с ними сталь казалась такой хрупкой. С остальным он разберется, выбравшись из клетки.

Уймись, новичок. Ты не сможешь разогнуть прутья.

Да ладно? Скажите это прутьям.

То, на что в это мгновение были способны руки Таннера, даже не было главным его оружием.

Нет, его главным оружием было знание. Потому что существовал человек по имени Таннер, и существовали создания, которых прославляли и боялись как богов, и он снова мог отличить одно от другого.

Они были вовсе не такими, какими казались своим прислужникам.

Будущее ставило передо мной два вопроса.

Как я могла вернуться к нормальной жизни после того, что сделала сама, и того, что мы с Бьянкой сделали вместе?

И согласно каким таким бредовым стандартам я вообще могла назвать свою жизнь нормальной?

Я не хотела к ней возвращаться. Снова. Если предположить, что в будущем нас не ожидала карточка «Отправляйтесь в тюрьму», то мне нравилось, во что превращается моя жизнь под крышей Бьянки. Такой вариант я еще не пробовала, и он работал.

Я не думала о ее доме как о месте преступления. Мне легко было не вспоминать о том, что я сделала в ванной, что Бьянка сделала в столовой. Хотя мы все еще ждали, пока до нас докатится взрывная волна из Лас-Вегаса, это место казалось мне… очищенным. В нем не было призраков. У него снова был потенциал. Конечно, одна жизнерадостная девочка, которой-было-уже-почти-пять-лет, время от времени спрашивала, куда делся ее папочка, но, судя по всему, неплохо воспринимала его отсутствие. Тем более, что к ним переезжала лучшая в мире тетушка — ну разве не классно?

Однако мне нужно было забрать кое-какие частички прошлого, подвязать кое-какие концы. Я не могла до бесконечности копаться в шкафу Бьянки, пытаясь найти там одежду, которая подойдет и мне. Сырья на нас с ней ушло примерно одинаковое количество, только придали ему разную форму.

Поэтому я и вернулась в Брумфилд, в дом, который делила с Валом, впервые за… охренеть, за восемь дней. У меня была робкая надежда на то, что все пройдет гладко. В последний раз он пытался до меня дозвониться утром понедельника, когда я ехала в Вегас, а это могло означать, что я для него, как и он для меня, уже в прошлом.

А теперь было воскресенье — а по воскресеньям он чаще всего оставался дома, — и машина Вала стояла в гараже, а значит, он должен был оказаться на месте. Однако… его там не оказалось. Я вошла в дом, в котором царила странная тишина, а воздух пропитался явственным ощущением беды. Дом казался слишком открытым, слишком пустым, слишком необжитым, и не только из-за нехватки мебели. Причина была более существенной.

Дом был мертвым, словно уже давно не слышал биения человеческого сердца. От этого мое собственное сердце прибавило ходу.

А еще я уловила мерзкий запашок, поднимавшийся снизу, — как будто протухло что-то на мясном прилавке. Не само мясо — запах был не настолько силен. Скорее, окровавленный пенопластовый лоток, на котором оно лежало. Я позволила чутью вести себя и очутилась внизу, оглядывая комнату, в которой Вал хотел устроить спортзал, но сподобился только притащить прошедшую через несколько рук беговую дорожку.

Я не могла представить себе ни одного положительного сценария, итогом которого были бы этот запах и вырезанный из ковра большой квадрат. К тому же с поручней дорожки свисали шнуры от занавесок, как будто кто-то играл здесь в «озорную домохозяйку».

Какого хера, Вал? Ну правда, в чем прикол?

Когда наверху открылась и закрылась входная дверь, я сразу поняла, что это не он. Звук был не тот. До этого я даже и не задумывалась, что у приходящего-домой-Вала есть свой характерный звук или что я на него настроена. Но это было так. Какая типичная для парочек вещь — а ведь я этого совершенно не осознавала. И не знала, что могу так бояться за него и тосковать по нему.

Наверху лестницы стояла женщина и смотрела на меня. Черные слаксы, удобный черный свитер, черные ботинки, выбранные за практичность, а не за стиль. Я ее раньше никогда не видела. Гладкие черные волосы, не короткие и не длинные. А глаза, кажется, серые? Почему бы и нет, для разнообразия. Так, стоп, мы все-таки знакомы.

— Ты ведь подружка Аттилы, да? — спросила я. — Эви, кажется?

Она приподняла бровь — очень густую бровь. Эви не относилась к поклонницам выщипывания.

— А я думала, ты была слишком бухая, чтобы меня запомнить.

Так много остроумных ответов, так мало времени. Так много более важных дел.

— Что ты здесь делаешь? Ты за мной следила?

— Нет, я ждала здесь. Иногда сидела в машине, иногда уезжала, чтобы позабавиться, а потом возвращалась и надеялась, что ничего не упустила. — А еще у нее были тонкие губы. И мерзотная усмешечка. — Сегодня утром у меня было взрывное развлечение.

Она ждала меня. Несколько дней? Похоже, что так. Потрясающе. Отвратительно и жутко, но потрясающе. Была никому не нужна — а теперь вдруг нарасхват.

— Тебя прислал Аттила, — сказала я. — И тебе нормально.

Она просто посмотрела на меня. Конечно же, ей было нормально. Как смела я в этом сомневаться.

— Я спускаюсь, — объявила Эви. — Хочу тебе кое-что показать. Издалека ты не разглядишь. Хорошо?

Пока кто-то одолевает шесть ступенек, у тебя в голове успевает промелькнуть миллион мыслей. На самом деле ее послал не Аттила. Эви хочет быть у него следующей, но он до сих пор зацикливается на мне, а она не может это терпеть, и для нее будет гораздо проще, если я умру. Удачи тебе, сука. Меня пытались убить и психи пострашнее.

Руку в карман кардигана. Ключи в кулак, как учат на уроках самообороны. Добро пожаловать в мое скромное жилище.

Запах ее, похоже, не напрягал. По дырке в ковре она просто скользнула взглядом. И тогда я поняла: эти люди знали о том, что происходило, пока меня не было, больше, чем я сама.

— С Валом плохо, да? — По ее безучастному лицу я прочитала все, за исключением «как» и «почему». — Что с ним случилось?

— Тебе лучше спросить у Аттилы.

— Ты его представительница. Я спрашиваю тебя.

— С Валом никто ничего не делал, если тебя это интересует. Никто не причинил ему вреда, никто его даже пальцем не тронул.

Она подошла ближе. Знаете, как иногда приходится говорить парням: «Эй, мои глаза наверху!»? С Эви дело обстояло похоже, только пялилась она не на мою грудь. А выше. Ее привлекла щека. Она не могла оторвать взгляда от пятна на моей щеке, и, господи боже, да кто они такие на самом деле?

— Если кто с ним что-то и сделал, — сказала она, — так это ты.

Такой недовольный взгляд. Как будто Эви знала, что с моей головы и волоска не должно упасть, но у нее все-таки был на меня заточен маленький ножик, и она намеревалась его использовать.

— То, что с ним случилось, случилось из-за тебя. Это ты его подставила. Ты привлекла к нему внимание и сделала его уязвимым. Просто потому, что была рядом. А он оказался достаточно слаб и достаточно пуст, чтобы это могло с ним случиться. Он, видимо, был сосудом, только и ждавшим, чтобы его наполнили. — Эви наклонила голову, словно не могла меня понять. — Как можно уйти от такого мужчины, как Аттила, к кому-то вроде него?

— Что с ним случилось?

— Знаешь, что бывает, когда включаешь свет, а лампочка не выдерживает? — Она подняла кулак и распрямила пальцы — «пуф». — Как за мгновение до того, как нить лопается, она горит ярче всего? Вот что с ним случилось. Вал был лампочкой, а электричеством — бог. Он не вынес напряжения. На это немногие способны.

Знамения в моем телефоне, знамения в небесах.

— Бог.

— Все сложно.

Если бы я в тот момент сидела в Сети, как бы я это сформулировала? То чувство, когда куча всякой странной фигни, происходившей с тобой всю жизнь, неожиданно складывается воедино и в ней начинает проглядывать жуткая логика.

Хорош туману напускать, Дафна!

О, я это про всякие штуки, которые говорил Аттила. «Если бы тебе казалось, что ты должна кого-нибудь убить, чтобы воплотить свой полный потенциал, ты бы сделала это?» Про то, как он всегда словно бы пытался склонить меня к мировоззрению, казавшемуся мне неприемлемым. Про самого странного, самого настойчивого в мире телефонного сталкера. Про то, как я встретила Бьянку. И того мужика в автобусе из Вегаса. Плюс еще нескольких людей, которые разжигали во мне то же чувство узнавания, потому что я, видимо, лучше навострилась их замечать. Про то, как я пощадила Бьянку вопреки неотвязному ощущению, будто что-то не хотело, чтобы я это делала. Про тему на форуме атавистов, который Бьянка оставила открытым в браузере: «Нас выслеживают и убивают».

Нет такого эмодзи, который мог бы все это подытожить.

— Кажется, я наконец-то начинаю понимать, что ему от меня на самом деле нужно.

— Это уже начало. Больше от тебя никто ничего и не хочет.

Вы только посмотрите, какая она благоразумная. Какие мы все благоразумные. Благоразумные создания в неблагоразумной Вселенной. Эви наблюдала за мной, а я наблюдала за ней — что дальше?

Надо отдать ей должное — у Эви был острый глаз; ее внимание привлек кардиган, в который я была одета — широкий в плечах, с чересчур короткими рукавами. Не мой размерчик. Бьянкин. Мужчина бы этого не заметил. Эви сложила это с моим восьмидневным отсутствием и, может, с исходившим от меня запахом и просекла, чем я занималась.

— Ты… была с одной из них, да?

— Я ее вам не отдам.

Эви вздохнула; ее нетерпение наконец-то начало просвечивать.

— Да что с тобой? Ты как тигр в тех видео из зоопарков, где к нему в клетку запускают козла, и вместо того, чтобы его сожрать, дебильный тигр с ним дружится. Все должно быть совершенно по-другому.

— Это кто сказал?

— Э-э-э… законы природы?

Я — женщина, услышь мой смех.

— Ты точь-в-точь Аттила. Он как, дрочит или ты с ним трахаешься?

— Кто-то же должен. Такому члену грешно простаивать зря.

Но сейчас она была здесь, со мной, и не спускала взгляд тоже с меня. Точнее, не с меня, а с моей щеки. И даже не со щеки, а с того пятна, которое никак не могло слиться с остальной кожей. Потому что оно было клеймом.

— На что это похоже? — Ее голос стал другим, благоговейным. — Я всегда хотела узнать.

— Это похоже… на эрозию. Как будто сквозь трещинку в стене задувает ветер, а я нахожусь с той стороны, где тепло, но ветер не прекращается ни на секунду. Он крадет тепло, а трещина становится все больше и больше.

Мой обманчиво глубочайший шрам. Но чем он был теперь, как не символом моей власти над ней?

— Хочешь потрогать?

Эви была не из тех, кто станет это показывать, но ничто на свете не сделало бы ее счастливее. В этом она была похожа на Аттилу. Счастье было не в ее стиле. Зато в ее стиле были волнение, нервозность и зависть. Поспорить готова: она даже не заметила, как облизнула пересохшие губы.

Когда она коснулась пальцами моей щеки, ее сотрясла дрожь ужасающего экстаза. Что-то промелькнуло между нами — вспышка холода, поток утраты и пустоты. Это был свист воздуха, утекающего из мира. Когда-то я не просто заглянула в бездну — мы с ней станцевали, прижавшись щекой к щеке. Меня в тот момент и так уже вскрывали, так что кто знает, какая часть ее осталась у меня внутри. Теперь бездна смотрела моими глазами, и ее зрение становилось все острее.

Эви закрыла глаза, ощутив безжалостную грандиозность того, что нашла. Было ли это мгновение тем, на что она надеялась? Определенно, однако ее это еще и бесило; у нее вызывала отвращение сама мысль, что проводником той силы, которую, как ей казалось, она боготворила, служил недостойный сосуд вроде меня. На моем месте должна была быть она.

«Больная сука», — подумала я, и даже теперь, все эти часы спустя, не могу сказать, кого из нас я имела в виду и кто этого больше заслуживал.

Эви сделала шаг назад, чтобы прийти в себя, словно втихую мастурбировала.

— Ты должна пойти со мной.

— Я пас.

— Мы просто посидим и кое-что обсудим. Полчаса, не больше.

— Тебе не приходит в голову, что у меня могут быть другие планы? Я не хочу.

По ее лицу было видно, что настало время плана Б, и она смаковала этот момент.

— Аттила подозревал, что ты не захочешь. Так вот, я ведь кое-что собиралась тебе показать…

Она достала телефон, потыкала в него пальцем и повернула ко мне экран.

Таннер. О боже… Таннер. Всегда готовый помочь, самый надежный элемент моей жизни. Единственный надежный элемент, если не считать хаоса и его последствий. Мужчина, созданный для гор, каньонов и открытого неба, — эта клетка его убьет. Он будет думать, что сможет ее победить и провести в ней столько времени, сколько понадобится, но клетка высосет из него жизнь. И это я его туда завела. Где бы ни находилась клетка, Таннера в нее затолкнула я.

— Ладно. — Я кивнула. — Ты выиграла. Объявляю себя убежденной. Ты молодец.

Эви убрала телефон, довольная собой, как любая корпоративная пешка, только что пырнувшая кого-то в спину, чтобы заползти еще на одну ступень вверх по лестнице.

— Аттила живет все там же?

— Да, — ответила Эви, и это было ее последнее слово.

Я достала руку из кармана и ударила ее в горло ощетинившимся ключами кулаком. Один раз, потом второй, прежде чем Эви обхватила шею руками, цепляясь за утекающую жизнь. Она выпучила глаза и все еще пыталась осознать, что случилось, когда, отшатнувшись назад, потеряла равновесие в паре шагов от стены. Падая, Эви ударилась об нее головой так сильно, что разжала руки. Кровь хлестала как минимум из трех дырок, и Эви захлебывалась ею и одновременно задыхалась, пытаясь дышать с изуродованной гортанью. Что сказать, не повезло ей.

Пока она дергалась, я отобрала у нее телефон на случай, если Эви протянет достаточно долго, чтобы позвонить Аттиле, а тот умеет переводить бульканье.

— Я и сама знаю, как туда доехать, — сказала я, искренне надеясь, что она меня слышит. — На кой черт ты мне нужна?

Если призраки существовали на самом деле и Зянг с Франческой были где-то неподалеку, они, должно быть, смеялись. Они оказались правы. Понял теперь, как дела обстоят, новичок? Может, с клеткой тебе и повезло. Но ты как в первую ночь не мог пробить стены или сорвать с петель металлическую дверь, так и сегодня не сможешь.

Неудача заставила его снова почувствовать себя человеком — а это в данный момент было не самое приятное в мире ощущение. Бог и смертный, он сочетал в себе худшие черты обоих, и, выйдя из клетки, так и остался в тюрьме. То, что он сделал с прутьями, было обычным трюком циркового силача. Превзойти его, повторить с чем-то другим Таннер не мог.

Поняв, что у двери в подвал нет слабины, которая могла бы ему поддаться, он вернулся в клетку. Какой позор — уползти обратно туда, откуда ты мечтал вырваться несколько дней. Но во всем подвале лишь клетка дарила ему какой-то комфорт. Теперь Таннер знал, почему так много бывших заключенных недолго остаются бывшими. С определенного момента легче держаться того, что знаешь.

Ему придется подождать. Кто-нибудь из них — скорее всего, Аттила — сегодня вечером принесет еду. Все зависело от того, в каком состоянии к этому времени окажется Таннер, будет ли он способен на то насилие, которое потребуется, чтобы отсюда вырваться.

Он был не в порядке. Он оставался собой — и одновременно нет. У него внутри завелся пассажир. После того первого притока силы тело Таннера сообразило, что так быть не должно, и попробовало избавиться от гостя обычными методами. Таннер успел опорожниться в ведро с обоих концов. Его бросало то в жар, то в холод.

В голове у него сшибались два сознания, и он переключался между частотами с обоих концов шкалы. В одно мгновение он был в клетке, лежал, свернувшись калачиком, на разодранном спальнике, и чувства его были так обострены, что он мог пересчитать все камешки в бетонном полу. А в следующее он оказывался во тьме внешней, в невесомости, мчался по каньонам головокружения, не обращая внимания на время. Он взбирался на горы и обнаруживал, что это кости. Он крушил камни и обнаруживал, что это луны.

Он хотел умереть. Он хотел жить. Он хотел умереть и прожить свою жизнь заново, но быть при этом умнее. Таннер желал этого, молил об этом, и слезы хлынули из него подобно цунами, когда он осознал, что сам является богом, которому возносит молитву, и бог этот еще более беспомощен, чем он.

Но он должен был жить… хотя бы ради того, чтобы успеть поделиться тем, что узнал, глядя сквозь эти древние глаза. Аттила, Дезмонд, Грегор, Эви… тайны Вселенной, ребятишки. Ничто не сделало бы им больнее.

Он на локтях подполз к ведру и выудил из него куски того, что недавно выблевал, а потом вымыл их под водой из канистры. Это нужно было сделать сейчас, потому что Таннер не был уверен, что вспомнит об этом позже. Увидев, что куски до сих пор способны менять цвет, даже после того, как их отрезали, проглотили и слегка переварили, он готов был рассмеяться и никогда уже не останавливаться.

Но это чувство оказалось недолговечным, а когда у Таннера засвербело в носу и он чихнул, разбрызгав повсюду кровь, он понял, что и ему самому осталось немного.

Отвратительно, насколько легко я освоилась со смертью. Я была ей свидетельницей. Я позволяла ей произойти. Я прибирала за ней. А теперь я ее причиняла. Я этим не гордилась, но и не чувствовала себя особенно виноватой. Это просто случилось. По большей части я пыталась понять, как до такого дошло, да еще, может, терзалась виной за то, что не терзаюсь виной. И грустила, потому что меня растили лучшим человеком. Меня растили так же, как Таннера — и только посмотрите, что с ним стало.

Он попал в рабство из-за своей сумасшедшей сестренки.

Я поехала в Денвер, к Аттиле, чтобы разобраться с теми планами, которые он строил на мой счет, хотя все, чего я хотела, — чтобы меня оставили в покое. Ну почему это так сложно? Я — не ваш инструмент. Я — не ваша игрушка. Я — не бедняжка, которую вы обязаны спасти, и не зеркало, в котором вы хотите увидеть себя. Я не для того создана, чтобы умещаться в вашем ящике, в вашей руке; чтобы наполнять собой вашу пустоту, вашу печку-крематорий.

Но та последняя поездка к Аттиле… Она была частью нового узора, наряду со связью, которая возникла между мной и Бьянкой, и встречей с тем странным человеком в автобусе. Я либо окончательно съехала с ума, либо стала свидетелем тайного исхода, совершавшего за кулисами повседневной жизни. Атависты повсюду. Я замечала их на дороге, по ту сторону разделительной линии. Я замечала их на перекрестках, стоящими на светофоре. Я замечала их идущими пешком или ловящими попутки.

Вот эта женщина, похожая на чью-то нелюбимую престарелую тетушку. Вон тот парень, который наверняка был строителем и каждый вечер приговаривал по двенадцать банок пива. И еще та девица, которую на выпускном признали самой вероятной кандидаткой в стриптизерши. Все — атависты. Лица их будто спрашивали: «Что я делаю, куда я иду, почему я живу эту жизнь?», а над головами у них с тем же успехом могли плясать огненные языки.

Я и сама задавалась большинством этих вопросов, но вот шли все без исключения атависты, похоже, на северо-запад, в сторону гор. Их единодушие в этом плане говорило… о многом.

Что-то вот-вот должно было случиться.

Ну что ж — шевелите помидорами, ребята. Не останавливайтесь. А то я раньше трахалась с человеком, который хочет вас всех поубивать.

Когда я вернулась к нему, Аттиле пришлось открывать мне дверь изнутри, потому что, хоть я так и не сняла ключ с брелка — это чтобы мне было удобнее тебя бить, Эви, — к замку он больше не подходил. Конечно, Аттила хотел, чтобы я вернулась, просто обеспечить свою безопасность ему хотелось сильнее.

Это сюрреалистичный момент — когда ты возвращаешься туда, где когда-то жила. Чем дольше тебя не было, тем мощнее барьер, сотканный из твоего отсутствия. Аттила ничего не изменил в своей большой просторной квартире над цветочным магазином, и каждая часть ее презирала меня за бегство точно так же, как и он сам.

Аттила встретил меня наверху лестницы. В глубине комнаты, там, где мебель, сидели его гости. Мужика с бритой головой и черной бородой я туманно припоминала. Туманно — потому что каждый раз, когда мы встречались, у меня были затуманены мозги. Перед моим внутренним взором возникла Эви, повисшая у него на плече и шурующая языком в ухе. Старик… его я не помнила совсем. Он был похож на дедушку мечты, оказавшегося извращенцем, который носил одно лицо при твоих родителях и совершенно другое — когда вы оставались наедине.

Господи, какие холодные у него, наверное, были руки.

Таннера видно не было, но ведь дом был большим.

— Ты мудак, — сказала я Аттиле. — Я и так это знала, просто не понимала какой.

— Могла бы спросить. Я бы тебе рассказал.

В его присутствии я раздваивалась. Глядя на него впервые за восемь месяцев, я ощущала это очень четко. Он не утратил способности кружить мне голову. Оказаться так близко к нему означало вспомнить, как он умел меня сокрушить, задавить, ошеломить, подвести к самой границе боли. Его грубо высеченное лицо было лицом хищника. Каждая прядь длинных черных волос становилась плетью, хлеставшей мою кожу, когда он овладевал мной. До того, что скрывалось в глубине его глаз, невозможно было добраться, и не исключено, что это привлекало меня не меньше всего остального, ведь это значило, что мне не нужно и пытаться.

— Никаких дел, никаких разговоров не будет, пока я не увижу брата и не удостоверюсь, что с ним все в порядке.

На словах я была увереннее, чем на самом деле. Это давалось мне легко, ведь я знала, что прямого вреда Аттила мне не причинит — только опосредованный.

— Вас должно было быть две, а пришла ты одна. Где Эви?

Я достала ее телефон и продемонстрировала Аттиле последние тринадцать секунд жизни Эви. Звук я выкрутила до упора заранее. В ее отчаянных давящихся хрипах было что-то такое, из-за чего, проходя сквозь дерьмовый маленький динамик, они звучали особенно мучительно.

Аттила даже не вздрогнул, он только пялился на экран. Сначала на видео, а когда оно кончилось — на превьюшный кадр. Прежде мне не удавалось добиться от него слов «Твою мать», не говоря уже о том, чтобы сделать это два раза подряд, так что это для меня была огромная победа.

Бородач вскочил, уставившись на нас. Он пару раз выкрикнул имя Аттилы, а дедуля-извращенец смотрел то на нас, то на него с довольной улыбочкой: «О-о-о, это будет прекрасно».

— Где Эви? — Голос бородача звенел от напряжения. — Что на телефоне? Что на этом ебаном телефоне?

Аттила заглянул мне в глаза и прошептал:

— Это сделала ты?

Только посмотрите на него — мистер Когнитивный Диссонанс, разрывающийся между гордостью за мою инициативность и недовольством проблемой, от которой я таким образом избавилась. Ну и как же ты разрешишь этот внутренний конфликт?

— Ты разве не помнишь? Как-то раз ты задал мне вопрос. Если бы я должна была кого-нибудь убить, чтобы воплотить свой полный потенциал, сделала бы я это?

— Давай-ка не будем вырывать слова из контекста.

— Ах, значит, теперь ты решил, что ответ тебе не нравится? Может, стоило тогда сформулировать вопрос так, чтобы он не допускал ненужных трактовок?

Бородач медленно приближался. Он тоже разрывался на части. Он ненавидел меня, но боялся Аттилу. Он знал, что было записано на телефоне. Он знал, что это были за звуки. Готова поспорить, он слышал такие раньше. Готова поспорить, он наслаждался ими как наградой за хорошо сделанную работу.

Аттила поднял руку, останавливая его.

— Грегор? Стой.

Точно, Грегор. Увидев, как он подчинился, я не сдержалась:

— Хороший песик.

В жизни не видела на чьем-то лице столько боли и сомнений. С Грегором случилась полная перегрузка. Он поднял трясущиеся руки, словно ему хотелось сделать хоть что-нибудь, а потом развернулся и бросился к арочной двери в дальнем углу.

Аттила выкрикнул его имя. Он редко повышал голос, потому что ему не нужно было этого делать. А вот когда повышал… О боже. Это был устрашающий звук, гром, вырвавшийся из самых глубин его большого тела, и он подействовал на Грегора словно поводок. Когда бородач развернулся, он был уже на грани слез от горя.

— Я знаю, куда ты собрался. Я знаю, о чем ты думаешь, — проговорил Аттила.

Я боялась, что тоже знаю. Я помнила черный хозяйственный коридор, упиравшийся в вечно запертую дверь. Посторонним вход воспрещен. Тогда это не вызвало у меня вопросов. Теперь я начала подозревать, что это был порог, переступать который дозволялось только посвященным.

— Подумай как следует, — предупредил его Аттила. — У того, что ты собираешься сделать, будут последствия. Ты слышишь меня?

Грегор попытался что-то ему ответить, но не смог довести ни одну мысль до конца. Дедуля-извращенец ерзал на краю сиденья. Ему только попкорна не хватало.

Аттила обжег меня хмурым взглядом; он до сих пор не мог поверить, что я поставила его в такое положение, и пытался пробудить своего внутреннего Соломона, чтобы сообразить, как лучше разрубить пополам этого конкретного младенца.

«Прости меня, Таннер. Что бы ни случилось дальше, прости меня за это. Наверное, я не до конца все продумала. Так и раньше случалось, тебе ли не знать».

И надо же такому случиться, что именно в этот момент дедуле-извращенцу позвонили. Глумливое удовольствие улетучилось с его лица. Что, тебе тоже не повезло? Никому-то сегодня не везет.

— Если хочешь боли — иди и причини ему боль. Я тебя понимаю. Тебе это причитается, — сказал Аттила Грегору и бросил на меня еще один пламенный взгляд. — Тебе причитается и больше. Но никакого необратимого ущерба. Я серьезно. Он должен остаться цел. По большей части.

Грохот распахнувшейся двери пробудил его, призвал его. Таннеру был знаком этот звук, и он был чем-то важен. Таннер знал, что такое шаги, и знал, что такое ярость. Он прочел на лице жажду убийства, а секундой позже вспомнил себя достаточно, чтобы понять, чье это было лицо. Грегор. Дикие глаза, полные безумия и боли, оскаленные в вое хищника зубы — Таннер не мог представить, отчего бородач слетел с катушек, но понимал, что это было что-то серьезное. Никаких объяснений не было — Грегор просто ткнул в него сквозь прутья той же самой крепкой палкой, с помощью которой они переводили заключенных. И даже не промахнулся.

А потом замер так же неожиданно, как и напал, и лицо его сделалось пустым и глупым. Он лишь сейчас заметил изогнутые прутья в боковой стене клетки. Ничто не останавливает разгневанного человека быстрее, чем вид того, чего быть не должно и не может.

Таннер набросился на него быстрее, чем успел сообразить, что движется. Он вцепился в руку Грегора и вырвал у него палку. Выдернул из суставов два пальца и вывернул кисть так, что она повисла, словно перчатка.

Он принялся за предплечье, но Грегор завопил, попытался отшатнуться и потащил Таннера за собой. Таннер притянул его обратно, и бородач врезался в клетку с такой силой, что она задрожала и что-то треснуло — локоть или лучевая кость, Таннеру было наплевать, он хотел уничтожить все. Он нацелился на бороду и раззявленный посреди нее рот и ухватил Грегора за нижнюю челюсть. Рванул вниз так, что она выскочила из суставов, и стал дергать на себя, снова и снова ударяя головой Грегора о прутья, пока череп бородача не начал сминаться по краям глазниц. Таннер потянул еще раз — и волосатая челюсть стала принадлежать ему и только ему, а Грегор повалился на пол и перестал шевелиться, только продолжали моргать глаза, да язык, мокрый и лоснящийся, вывалился из полости его глотки.

Таннер был уже на полпути к открытой двери, когда почувствовал, как по руке струится кровь, и понял, что это не кровь Грегора. Он задрал рукав, чтобы взглянуть на свое предплечье, и…

И — о боги, будьте милосердны.

Кожу на внешней стороне руки, словно поверхность старого радиаторного шланга, покрывали трещины. Дюжина безгубых ртов, распахнувшихся от напряжения. Значит, вот как это будет? Он оказался прочнее Вала — но этого не хватило.

Таннер вернул рукав на место.

Он не смотрел вниз. Он не смотрел назад.

Только вперед, только вверх, только сейчас.

Когда Грегор выбежал из комнаты, чтобы получить причитавшееся ему, я обнаружила, что снова могу молиться; молиться пустоте — впрочем, не исключено, что любые молитвы отправлялись туда по умолчанию, вместе со всеми пропавшими за мою жизнь носками. Лишь немногим лучше было то, что теперь все внимание Аттилы сосредоточилось на мне.

— Магазинное правило, — сказал он. — Сломала — плати. То, что сейчас случится внизу, — твоя расплата.

Если подумать — нет, оно того не стоило. И все же… Я вынесла Аттиле мозг так, как не удавалось, наверное, никому и никогда.

Он схватил меня за запястье. Он не был нежен. Но разве когда-нибудь бывало иначе?

— Думала, все пройдет без тебя? Нет, в этот раз ты не отвертишься, тебе придется смотреть. Ты будешь смотреть на своего братца, а я — на Грегора. Если я за ним не услежу, он забудет все, о чем мы только что договорились, и не сможет вовремя остановиться.

Теперь вскочил дедуля-извращенец; он все еще сжимал в руке телефон. На этот раз я не могла ничего прочитать по его лицу. У меня не хватало духу.

— Ты должен это увидеть, — сказал он.

— Сейчас не лучший момент.

— По-твоему, я ослеп и не вижу, что тебе кажется, будто у тебя есть более важные дела? — А он, оказывается, был вспыльчивым старым засранцем. — Ты должен увидеть это сейчас же.

Аттила бросил в мою сторону последний гневный взгляд, который должен был пригвоздить меня к полу до тех пор, пока мне не будет снова дозволено двигаться. Я из чистой вредности отошла в сторону, но так, чтобы удобно было подслушивать и краем глаза наблюдать, как они пялятся в телефон. Аттила притих. Вот это был поистине дурной знак.

— Это настоящее? — спросил он наконец.

— Подтверждения есть. О да.

— Оно не выглядит настоящим.

— А как, по-твоему, это должно выглядеть? Ничего подобного еще не представало перед взглядом человека.

Дедуля-извращенец сиял так, словно воплотилась мечта всей его жизни, а Аттила смеялся мелким, заикающимся тихим смехом чистейшего неверия. Как человек, который всю жизнь играл в лотерею, а теперь смотрит на выигрышный билет и не может осознать, что купается в деньгах.

— Интересно, так ли все было на Европе, — сказал он.

О. Боже. Мой. Ну, или еще чей-нибудь боже. Это происходило на самом деле. Здесь. Сейчас. С нами. Какая-то волна прошла через меня, а может, и через весь мир, и унесла меня вовне, оставив парить над полом, наблюдая за собой.

— Где это? — спросил Аттила.

— Шамони. Французские Альпы.

Мне потребовалось несколько секунд, но я вспомнила: это было одно из тех мест, где случился дождь из птиц.

— А где-нибудь еще это происходит?

— Они пока ищут.

— Посмотрите на Улуру, — сказала я.

Они бросили на меня двуствольный раздраженный взгляд. Видимо, я не знала свое место.

— На Айерс-Рок? — Свиньи колониалистские. — И в Квебеке тоже. Кажется, это место называлось Пон-Руж.

Они вновь склонились над телефоном и принялись бубнить — хуже, чем парочка старух, сплетничающих про соседей. Вскоре они явно что-то обнаружили. Дедуля-извращенец, казалось, сейчас кончит от эйфории, а вот с Аттилой было сложнее. Он хотел верить; но не до конца.

Потому что иногда поверить — значит сдаться.

Аттила посмотрел на меня с чувством, которого я никогда не видела в его глазах. Уважение. До этого он ни разу не смотрел на меня с уважением. Или с сожалением. Но теперь они появились, слитые в неразрывном мучительном единстве. О, что между нами могло быть… но теперь уже слишком поздно.

Он улыбнулся, и совершенно незнакомым тоном сказал:

— Похоже, кто-то занимался внеклассным чтением.

И так же, как в нашу с Сорокой поездку, планеты ненадолго встали в один ряд, распахнув окно в альтернативное будущее, которого я почти могла коснуться. Вне времени, на миг краткий, как вспышка спички, я увидела мужчину, которого могла бы полюбить. Я увидела того, кем он мог бы стать. А в отражении увидела и ту, кем могла бы стать сама, будь я с ним. Целая непрожитая жизнь может промелькнуть перед глазами в одно мгновение.

Но парад планет кончился, окно закрылось, и мы снова стали теми, кем были все это время, пленниками наших прежних «я».

Не позавидуешь мне, да?

Но, возможно, в ту секунду я все равно не стала бы ничего менять.

Не каждый день такой, как я, доводится увидеть, как моментально воплощается в жизнь ее бестолковая инстинктивная молитва. Наверное, я что-то сделала правильно.

Потому что он поднялся из подвала, и прямо сейчас об этом знали только мы двое. Таннер. Мой брат. Мой прекрасный надежный брат, лучший мужчина, которого я знала. Который наверняка к этому времени уже чертовки устал от этой нашей рутины, но ни разу этого не показал, потому что показывал мне лишь любовь, какой она должна быть на самом деле.

Пусть даже иногда любовь причиняет боль. Любовь бывает кровавой.

Ох, Таннер, что они с тобой сотворили?

Что ты с собой сотворил?

От подвала до второго этажа было всего четыре лестничных пролета, и все же он задыхался. Обычно для того, чтобы его легкие начали жаловаться, требовалось куда больше. Так Таннер и понял: он совершит невозможное, если выйдет отсюда на своих двоих. Скорее кому-то придется соскрести то, что от него останется, в пластиковый таз и поставить его на полку рядом с Валом.

Заходя в комнату из коридора, Таннер был готов к убийству первой степени. Предумышленнее убийств просто не бывает. Они стояли к нему спиной. Они умерли бы прежде, чем осознали, кто на них напал.

Но потом Таннер увидел ее и остановился.

На мгновение он подумал, что плачет, потому что ощутил поток чего-то теплого и мокрого, но потом понял, что это лопнула кожа у него между глаз.

Ее звали Дафна, и он снова полюбил ее с первого взгляда. Давным-давно он убил ее, убил их обоих — тех, кем они должны были стать. Но все же они уцелели. Изменились, но уцелели.

Теперь Таннер наконец-то мог признать, что в какой-то момент она стала казаться ему не сестрой, а скорее добычей, которую ему приходилось ловить и отпускать, раз за разом, в течение десятка с лишним лет. Но он никогда не видел ее такой уверенной в себе, как сейчас, в этом преддверье ада. Возможно, все, что он делал, было зря, и Дафна прекрасно справилась бы и без него.

Но кем бы он был без нее?

Сидевшие на диване Аттила и Дезмонд заметили, что она смотрит на что-то позади них. Что ж, ему хотя бы удалось их удивить, когда они обернулись. Нет, он не был Грегором. Но у него был с собой кусочек Грегора. Таннер швырнул его, а Дезмонд поймал, прежде чем понял, что это такое — подкова из зубов и кости, рваного мяса и лопнувших связок, завернутая в окровавленную черную мочалку бороды. Испуганно взвизгнув, Дезмонд выронил ее на пол.

Аттила не был ни дураком, ни тугодумом. Что-то очень серьезно пошло не так, и он не мог понять почему. Но для человека его размеров… Той ночью, когда против него было двое, может, ему и нужны были топоры. В схватке один на один Атилла победил бы без особого труда.

Он все равно кинулся к топорам.

Аттила был ближе к стене, на которой они висели, но Таннер все же оказался у нее раньше. За скорость пришлось заплатить — на бегу у него порвалась икроножная мышца. Он врезался в стену и успел восстановить равновесие, прежде чем Аттила набросился на него. Когда Таннер пнул его в бедро, это причинило боль им обоим. Удар отдался в колене, и что-то в нем не выдержало и хрустнуло, когда Аттила поскользнулся на полу.

К тому времени, как он снова бросился в атаку, у Таннера уже было по топору в каждой руке. Не та пара, которой Аттила убил Шона, а другие, большие, с лезвиями-полумесяцами и устрашающими шипами на обухе, узкими и острыми, точно клювы воронов. Боевые инстинкты Аттилы не изменяли ему даже в напряженной ситуации: сражайся с противником, а не отбирай у него оружие. Аттила пытался уронить его, схватить его за руки — что угодно, лишь бы нейтрализовать замах и дистанцию удара. Он вцепился в плечи Таннера и явно удивился, когда его руки соскользнули. Даже Таннер не сразу понял почему и почти не ощутил, как под рубашкой отслоился от мышц лоскут кожи.

Аттила увернулся от удара, пригнулся и обеими руками обхватил его за талию. Он сумел прижать к боку левую руку Таннера, пока та была опущена, но упустил правую. Он снова выпрямился, и подошвы Таннера мгновенно очутились в трех футах от пола. Один бросок — и для него все будет кончено. Таннер обрушил свободный топор вниз, мимо плеча и позвоночника Аттилы, и вогнал шип ему в почку.

Аттила задохнулся и уронил его; топор остался торчать у него в спине, потому что Таннер, падая, выпустил его из руки. Повалившись на пол, он размахнулся вторым топором и погрузил его глубоко в лодыжку Аттилы. Пока тот оседал на колени, Таннер кое-как поднялся и плашмя ударил его лезвием по голове.

А потом вернул Аттиле удар, полученный в тот вечер. Перехватил топор под головку и саданул его рукоятью по челюсти так, что Аттила опрокинулся на спину, а потом на бок из-за засевшего в спине топора.

Судя по всему, в ближайшее время он подниматься не собирался.

Таннер пошатнулся; комната закружилась вокруг него, остановилась, и он подумал, что скорее всего никогда уже не сможет твердо стоять на ногах. Да и оставалось того «никогда», похоже, совсем немного. Кровь сочилась из стольких мест на его теле, что он с тем же успехом мог бы ею потеть. У него не получалось полноценно, глубоко вдохнуть, и он чувствовал такую слабость, что не мог вспомнить, каково это вообще — быть сильным.

Последние пять минут были вечностью.

Дафна? Все еще здесь, все еще стоит, одетая в кардиган, который ей не впору. Она смотрела на Таннера так, словно впервые увидела по-настоящему, и это разорвало ей сердце пополам. Его собственное сердце екнуло, когда он не увидел Дезмонда, но Дафна уловила его испуг и указала на пол перед диваном, где корчился, хватаясь за дряблое горло, старик. Он еще и обоссался.

Хорошо. Что бы она с ним ни сделала — хорошо.

— С ними еще женщина, — сказал он.

— Уже нет.

Дафна подбежала к Таннеру прежде, чем он упал, и подвела к креслу. Она обнимала его так, словно больше всего на свете хотела прижать к себе, но понимала, что это плохая идея. Таннер улыбнулся, отчего у него немедленно лопнула нижняя губа, но он был не в силах сдержаться. Руки Дафны были нежными, глаза — мокрыми, и не было в мире в это мгновение ничего сильнее, чем ее сердце. Она сохранила в себе все те давние черты, которые Таннер помнил, за которые всегда держался и которые едва не забыл, потому что так давно их не видел. Но они существовали. Он никогда не терял веру в то, что они существовали.

— Дурья ты башка. — Дафна поцеловала его в лоб мягкими губами, и они окрасились алым. — Кажется, времени осталось мало.

У него? Это было очевидно. Но Дафна, похоже, мыслила масштабнее. Здесь все мыслили масштабнее.

— Для чего?

— Для всего. — Она показала ему чей-то телефон.

Как только Таннер осознал, на что смотрит, он понял, о чем она говорит. Она говорила о невообразимом. Они придут и покончат с этой бесполезной ебаной планеткой и создадут из ее праха что-то настоящее.

Вот только… они этого не сделали. Они потерпели поражение.

Он услышал стон и шорох, потом стук дерева о дерево. Аттила поднялся на локте и тянулся за спину, пытаясь ухватить рукоять топора.

— Лучше пусть торчит, где торчит, — сказал Таннер. — Он у тебя в почке. Я знаю, что тебе неприятно, но пока что это затычка. Выдерни ее — и никто из нас не сможет остановить кровь.

Судя по звуку, смеяться Аттиле было больно.

— С чего такая забота, старший братец?

— Последнее таинство. Не хочу, чтобы ты умер без причастия.

Таннер подковылял к нему, опираясь на второй топор как на импровизированную, чересчур короткую трость. Но у него все же получилось. Ему казалось важным сделать это без помощи Дафны, да и вообще он предпочел бы, чтобы она держалась в стороне. Если она думала, что скрывает, как больно ей видеть Аттилу в таком состоянии, — она ошибалась. Ее лицо никогда не было той маской, которой оно ей казалось.

Таннер выудил из нагрудного кармана три бесформенных и пожеванных куска плоти — те, что сумел достать из своего ведра. В первое мгновение они напоминали синюю фланель, потом стали похожи на его руку — рябая кожа, забрызганная кровью.

— Я хочу, чтобы ты узнал, что тебя обманули. Что тебя использовали. Что вся твоя уродская жизнь была ложью. — Голос Таннера с каждой минутой становился все более хриплым. Его протянутая ладонью вверх рука была на уровне глаз Аттилы. — Тебе правда стоит об этом узнать. Эти кусочки позволят тебе прикоснуться к источнику.

Аттила прищурился на его дары, разыгрывая непонимание, оттягивая время.

— И что это такое?

— Ты знаешь, откуда они, просто не можешь понять, как я их заполучил. Тебе всего лишь нужно их съесть.

Аттила не выглядел убежденным.

— А если я этого не сделаю?

Таннер приподнял топор:

— Тогда я отрублю тебе пальцы и накормлю тебя сам.

Лицо Аттилы как будто состояло исключительно из стиснутых зубов и струящегося пота.

— Топор в спине, конечно, у меня, но все равно, судя по твоему виду, у тебя будут с этим проблемы.

— Ему помогут. — Дафна все-таки встала рядом с ним.

Прежде чем Таннер успел бросить куски на пол, Дафна выхватила один из его руки и убрала в карман кардигана. Таннер умоляюще посмотрел на нее и замотал головой. «Нет. Пожалуйста, не надо. Ты не знаешь, где они побывали, и это еще не самое страшное».

Но он никогда не мог ни в чем ее убедить. Она должна была узнать сама. Она всегда должна была все узнать сама.

Аттила все же решил умереть, будучи при пальцах. Он прожевал куски, и проглотил их, и постарался сохранить невозмутимый вид. Но не смог.

Таннер уселся на пол рядом с ним. Подниматься ему предстояло с огромными муками.

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — спросил он. — На самом деле ты все это время работал против того, чего хотел добиться, потому что ты идиот… но ты все равно получишь половину того, о чем мечтал. Просто из праха ничего не создадут. Потому что праха тоже не останется.

Ни берега моря, ни волн студеных. Ни тверди снизу, ни неба сверху. Только бездна.

Аттила слышал Таннера, но не мог сосредоточиться на нем; его зрение разделилось между двумя мирами, и каждый был по-своему жесток.

— Я тебя знаю. Если не будет воссоздания, тебе хватит и разрушения. И оно уже началось. Но будь я проклят, если позволю тебе его увидеть.

Таннер перевернул топор в облезающих руках. Для почки шип на его обухе был губителен; от глаз он не оставил вообще ничего.

Прежде я об этом не задумывалась, а сердце мое и так уже разрывалось из-за того, что происходило у меня на глазах, но когда задумалась — мне стало в десять раз хуже.

Несмотря на то, что он всегда заботился обо мне; несмотря на то, что он, как мог, пытался искупить проступок, который в тот день мог совершить любой двенадцатилетний мальчишка; несмотря на то, что он изо всех сил старался заслужить мое прощение, хоть я и говорила ему, что в этом нет нужды, ведь я с самого начала не винила его в случившемся… Таннер никогда ни о чем меня не просил. Ни разу.

Так что единственной его просьбой, когда-либо обращенной ко мне, оказалась вот эта:

— Отвези меня домой, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты отвезла меня домой.

Он ослаб и истекал кровью, он постепенно распадался, разрушался изнутри. Я не представляла себе, как он собирается ехать. До его дома было миль двадцать, но я понадеялась, что если у меня получится довести Таннера до машины, то и остаток пути мы одолеем.

Я разорила кладовку рядом с ванной. У Аттилы — он ненавидел, когда другие об этом узнавали — были проблемы с коленями, как случается с парнями его размеров. Поэтому он всегда держал дома запас эластичных бинтов. Я обмотала ими брата в тех местах, где это требовалось больше всего, чтобы он смог продержаться подольше. Остальное он делал сам, внутри, силой своей нечеловечески упрямой воли.

— Ну вот, наконец-то из тебя получилась настоящая мумия. — Разговаривать, мне нужно было, чтобы он не переставал разговаривать. — Помнишь тот Хеллоуин, когда ты упрямо хотел быть мумией?

Я всегда обожала его кривую усмешку, но теперь она стала уж слишком кривой.

— И мама порезала простынку на ленты, чтобы замотать меня. Они не протянули и часа.

Откуда у меня были силы, чтобы так хохотать?

— Единственная в истории мумия в подштанниках.

— Я любил Хеллоуин. — Голос Таннера звучал теперь словно резкий вздох. — Помнишь Рэмсиджеров, живших на нашей улице? У которых всегда были украшения на дворе? И куча конфет?

Я вспомнила их, хоть и не сразу. Рэмсиджеры… они обожали детей. А потом выяснилось, что настоящий дом ужасов стоял через дорогу от них, и на этом игры закончились.

— Миссис Рэмсиджер до сих пор тебя вспоминает. Я обещал, что расскажу тебе об этом. Она недавно оставила для тебя цветы.

О боже. А казалось, что он в здравом уме… но, может быть, его сознание тоже распадалось.

Наконец я подготовила брата к выходу. По шагу зараз — вот как мы это делали. В руке у него была палка, а я придерживала его за плечи. По шагу зараз. Он мог опереться на меня, чтобы не упасть, когда его подводили ноги. По одному неловкому шагу зараз.

На улице царили сумерки, небо постепенно окрашивалось фиолетовым, а воздух полнился далеким воем сирен. Это был звук сошедшей с рельсов жизни, конца тихих гаваней — погребальная песнь, которую слышал весь город.

Я помогла Таннеру сесть в машину и в последний раз показала, почему он был прав, когда боялся со мной ездить. Над этим мы тоже посмеялись, пусть даже я не узнавала его смех. Пробок в городе и уходящих из него на северо-запад дорогах не было — в конце концов, был воскресный вечер, — но я боялась, что скоро все станет хуже, и радовалась, что выбралась из Денвера, и надеялась, что Бьянка тоже успела.

«Что-то происходит», — написала она мне, прежде чем мы с Таннером покинули дом Аттилы.

«Знаю, — ответила я, пока стояла, сходя с ума, на светофоре. — Я сейчас занята».

«Я не могу долго ждать».

«Тогда лучше уезжай. Мы еще увидимся?»

«Если ты моя подруга и любишь меня, ты знаешь, куда я должна отправиться. Мы подождем тебя там».

Нам повезло, что было еще рано. Даже если люди видели прямые трансляции из Шамони и Пон-Ружа, с Улуру и из других мест, где это могло происходить, они им не верили. Ведь оно еще не пришло, чтобы их поглотить. Они думали, что это розыгрыш, фейковые новости, чья-то вирусная рекламная кампания. Они не приглядывались. «Похоже на фотошоп», — говорили они и продолжали серфить по Сети.

Так что дорога принадлежала мне. Двадцать безрассудных миль спешки. Двадцать расплывчатых миль слез. Двадцать нежных миль рука об руку с братом, который никогда не оставлял попыток дотянуться сквозь время и не дать мне залезть в неправильный фургон.

За несколько миль до Лафейетта его рука перестала напоминать руку.

И все же — с шоссе на городские улицы, с городских улиц на пригородные — я привезла его домой.

— У меня есть одна подруга, — рассказывала я Таннеру, когда мы подъезжали к его дому. — В тот день, когда мы впервые разговорились, она назвала меня валькирией. Ты ведь помнишь, что делают валькирии?

Конечно же, он помнил. Он тащился от этих историй, когда мы были детьми — маленькими Густафсонами, желавшими узнать о своих предках. Как и куча мальчишек, не понимавших, о чем они говорят, Таннер рассказывал друзьям, что хочет погибнуть в бою. Он рассказывал им о валькириях, блондинистых и рослых, которые уносили избранных воинов, павших храбрецов, в небесный чертог, где их ожидала награда.

— Ты достоин, — прошептала я Таннеру на ухо и поцеловала его в обвисшую щеку.

Помогая ему выбраться из машины, я не понимала, как он может быть до сих пор жив. Он ослеп. Глаз у него больше не было; мне пришлось вытереть их у него со щек. Эластичные бинты заменили ему кожу. Когда я вытаскивала его, кости ломались легко, как хлебные палочки. Он дышал такими мелкими глотками, что они и стопку бы не наполнили. Но он чувствовал.

Мы отошли от машины всего футов на десять, когда мне пришлось уложить его во дворе, потому что я не была уверена, сможет ли он выдержать еще хотя бы шаг. Но он чувствовал. Время уходить почти настало. Дом — это люди, а не место. Я барабанила в дверь, пока она не открылась.

Раньше я гадала, каково это — найти кого-то, кто полюбит меня так, что в момент воссоединения сможет испытать одновременно величайшую радость и глубочайшую грусть. Увидев Берил, мою невестку, я порадовалась, что никогда ни на кого не производила такого впечатления.

Но когда небо разорвал пришедший с севера чудовищный рокот, она, так же как и я, поняла, что в мире происходит что-то куда более значимое, чем наша маленькая драма.

Не прошло и года с их свадьбы, как Берил меня возненавидела. Я знала об этом, и не могу сказать, что не заслужила этой ненависти. Поделать с ней я уже ничего не могла. И только поэтому не осталась с ними. Это время принадлежало им. Я и так уже достаточно им мешала.

А их сынишка, мой племянник, Риз? Он до сих пор стоял поодаль, застыв на пороге крыльца. Я сказала бы, что он наблюдал, вот только никто и никогда не мог сказать, что именно он видит, устремляя свой бесконечный взгляд в такую даль, что ее не могли одолеть ни его родители, ни кто-либо еще.

Но мне показалось, что он улыбается.

Я ни разу не видела, чтобы бедняжка улыбался.

В месте, лишенном звуков и образов, он знал прикосновения.

В месте, где царил холод, он знал тепло.

В месте, где царил хаос, он знал покой.

В месте сухом и бесплодном он знал влагу слез.

Все рушилось, основа расшаталась.

И наконец он познал, во всех его невыразимых формах, ничто.

Мне пришлось бросить машину на извилистой дороге больше чем за милю до того места, куда я хотела попасть, потому что до меня точно так же сделали уже очень многие. Под лунным светом я лавировала среди замерзшей реки машин, и чем больше их оставалось позади, тем сильнее меня терзали вопросы: откуда взялись все эти люди, насколько далекий путь им пришлось преодолеть и как они об этом узнали?

Так же, видимо, как и тот мужчина в автобусе, который пустился в путь, потому что это был единственный поступок, казавшийся ему верным, а в остальном он мог разобраться по пути.

Так же, как и те люди, что потоком двигались на запад сквозь Денвер по неведомому маршруту, пока не осознали, что он завершен.

Так же, как и Бьянка. Которая наконец-то научилась доверять странностям своей души.

В свете фар подъезжающих сзади машин я догнала отстающих — медленно шедших людей, которые, должно быть, ждали этого десятилетиями, так и не примирившись с тем, что делало их непохожими на остальных, а может быть, и вовсе не зная об этом. Похоже, никто не был рад, что пришел сюда, но и не тосковал из-за этого. Облегчение — вот что ощущалось в морозном горном воздухе. Нарастающий прилив облегчения.

Я узнавала их с первого взгляда; я могла бы узнать их и с закрытыми глазами. Я могла бы узнать их, вообще не имея глаз. Я ощущала их сердцем и щекой. Их собралось так много, так много в одном месте, что они ударяли в меня, как волна давления. Если бы я ненавидела их так, как от меня этого ждали, я бы, наверное, спеклась и начала бегать кругами, как собака, которая не знает, за какой белкой погнаться в первую очередь.

Но мои желания были простыми и становились все проще. И они исполнились.

— Вон она. Вон тетушка Дафна.

Видите? Вот и все, что я хотела услышать.

Они ждали у Часовни на камне. Когда я обняла Бьянку, а потом Сороку, мне показалось, что с тех пор, как я в последний раз видела их, прошло намного больше, чем один день и один вечер. С тех пор минули целые этапы моей жизни.

— На тебе до сих пор мой кардиган. — Бьянка, да снизойдет на нее любовь Божья, похоже, была по-настоящему удивлена.

— Мне неохота было паковать свои вещи. Никто не любит переезды.

Даже теперь она беспокоилась за кого угодно, кроме себя.

— На нем кровь. И много.

— Она не моя, — успела сказать я, прежде чем внутри у меня рухнула какая-то стена, и наружу выплеснулся минутный поток рыданий.

Бьянка снова обняла меня, на этот раз медленнее — грандиозные объятия, полные веры в то, что они могут исправить любую случившуюся со мной беду.

— Прости, — сказала она. — Не позволяй этому тебя огорчить. Скоро все это будет неважно. Ничто уже не будет важно.

Я посмотрела на Сороку; ее маленькое личико было серьезным, встревоженным и напуганным видом пятен на мамином кардигане. Молодчина, Дафна; нужно было раньше вывернуть его наизнанку. Когда я это сделала — видишь, их больше нет, — это помогло, и она уже не выглядела такой напряженной. С глаз долой — из сердца вон. Но она все равно понимала, что происходит что-то важное.

— Хочешь прокатиться на плечах?

Как будто я сама не знала ответ. Я посадила ее на себя, и мы втроем вошли в бор. Я побывала здесь уже столько раз, что находила дорогу даже ночью, когда сосны мешали луне освещать нам путь. По обе стороны мы слышали шорох ног других людей — они явно не все бывали здесь раньше, но их шаги звучали так же уверенно.

Теперь я и сама чувствовала притяжение, хотя мне оно только щекотало и дергало щеку.

Я знала из кино, что чем ближе оказываешься к краю черной дыры, тем сильнее замедляется время. Должно быть, сейчас происходило что-то похожее. Каждый шаг был новой цифрой на счетчике, которая приносила с собой всеобъемлющее чувство, что мы оставляем мир позади и входим в пограничную зону между тем, что еще есть, и меркнущей памятью о том, чего уже нет. Это знала почва, знали деревья… и даже воздух. Мы все еще могли им дышать, но он уже казался стерильным и разреженным, и высота тут была ни при чем. Приходилось сильнее напрягать голос, чтобы тебя услышали, как будто воздух не желал больше передавать звуки.

Когда мы вышли к скале — конгломерату, который помнил, как был колоннами и стеной, — она показалась нам гораздо выше, потому что вокруг нее теперь было гораздо меньше всего. Она устремлялась вверх, как обветренный шпиль на краю вечности.

До этой ночи зеленая полоса леса уходила к далеким склонам, но теперь деревья заканчивались здесь, как и сама земля. Я думала, что съемки из Шамони, которые я видела на телефоне, хотя бы немного подготовили меня к тому, чтобы увидеть это в реальности. Какая наивность. Невозможно прийти подготовленной к краю разверзающейся в планете дыры. Между нами и горами зиял похожий на каньон провал, разорвавший долину надвое. Я не могла разглядеть в нем дно — лишь залитые лунным светом слои земли и камня, скрывавшиеся в дымке холодного туманного мрака, который беззвучно колыхался и вспыхивал, как будто в нем сверкали слабенькие молнии. А ниже был бездонный колодец живой тьмы.

Вокруг нас сбрасывали с себя одежду мужчины и женщины. Кое-кто из самых крепких взбирался на скалу. Я поражалась тому, как легко им это удается… пока не заметила, что камень вокруг них размягчался, образуя опоры для рук и ног, помогавшие им карабкаться. Они достигали вершины с восторгом и облегчением, а потом подходили к дальнему ее краю и ныряли с него в пустоту. Одни отталкивались и совершали парящие прыжки. Другие какое-то время стояли, спокойно и неподвижно, а потом падали вперед, будто статуи.

Сорока заерзала у меня на плечах и отвернулась.

— Все в порядке, они просто купаются, — ляпнула я.

Я поставила ее на землю и оставила свою новую семью позади, чтобы подойти к самому краю, как будто к обрыву. Поначалу стена провала была отвесной, но, спускаясь ниже, постепенно загибалась вовнутрь, как стенка огромной чаши. Когда очередная атавистка в чем мать родила нырнула в пропасть, я поняла, что они целятся в длинный каменный выступ, похожий на оголенный эрозией корень высившейся наверху скалы.

Упал еще один атавист, и еще один. Я смотрела, как они приземляются. Когда глаза привыкли к мраку, я увидела, что они не разбиваются при падении, а сливаются с камнем, как глина с глиной. Границы между их телами исчезали, руки и ноги, торсы и головы перетекали друг в друга, обращаясь в нечто вроде первобытной слизи, начинавшейся в нескольких ярдах от края и стекавшей вниз по склону в колодец ожидающей тьмы.

Бьянка… она с самого начала знала, чем является, хоть и не понимала, как ей вернуться в это состояние.

«Если бы я могла, я забралась бы внутрь, и слилась бы с ней, и осталась бы там навсегда».

Когда я вернулась к ним, Бьянка уже разделась; в лунном свете она смотрелась… изумительно. Для женщины, которая никак не могла смириться с формой, в которой существовала, она, похоже, чувствовала себя невероятно комфортно в собственном теле.

Сорока сияла.

— Мама тоже пойдет купаться.

Это происходило на самом деле. Этому суждено было произойти, и вот время пришло.

— А ты будешь купаться?

Знакóм ли вам такой смех, который приходит вместе со слезами, а потом у тебя перехватывает горло и ты оказываешься неспособна ни на то, ни на другое? В тот момент я могла бы провести по нему мастер-класс.

— Нет, им не понравится, если я нырну в их бассейн, — ответила я ей, когда смогла. — Да и вообще, я лучше посижу с тобой.

Пока люди, не обращая на нас внимания, шли мимо, словно мы были булыжником в ручье, Бьянка опустилась на колени, обняла дочку и расцеловала ее так сильно, что мне показалось, будто они сейчас тоже сольются воедино. Потом она поднялась и настал мой черед — ее руки обняли меня в последний раз, а губы коснулись моей щеки, а потом губ.

— Не думаю, что я оказалась бы здесь, если бы не ты. — Голос Бьянки уже был невероятно далеким. — Я знаю, что тебе трудно разглядеть в этом что-то хорошее. Но для меня это все. Все сразу.

Она нежно подтолкнула Сороку к моему бедру, и лишь в эту секунду до меня дошло, что на самом деле происходит. Теперь она была моей. До конца наших жизней Сорока была моей.

И вот мы уже смотрели вслед Бьянке, присоединившейся к процессии.

Стала ли она за эти семь месяцев лучшей подругой в моей жизни? Я сделала ради нее такое, чего не делала ни для кого другого. Могла ли она стать для меня кем-то большим, чем подруга? Возможно. Но чтобы убедиться в этом, нужно время, а его у нас не было.

Бьянка не была создана для скалолазания, поэтому в последний раз я видела ее, когда кто-то взял ее за руку, и мне показалось, будто слияние началось еще до того, как они шагнули за край. Я была рада, что ей не пришлось делать это в одиночку — наверное, это значит, что я выросла как личность.

Я смотрела на пустое место, оставшееся после Бьянки, еще долго после того, как ее не стало, держа Сороку за костлявые плечики и прижимая ее лицо к своему бедру. Мы стояли так до тех пор, пока далеко на западе не послышался шум, похожий на нарастающий рев лавины. У меня на глазах целая цепь увенчанных снегом гор обрушилась и исчезла из вида. Это подстегнуло меня, ведь я заметила, как сильно приблизился к нам край пропасти — словно прилив, скрывавший под собой берег.

— Пойдем отыщем себе маленький холмик и будем на нем ждать, — предложила я.

Сорока была не против. Только чтобы он был не очень далеко, предупредила она меня. Чтобы мама могла найти нас, когда искупается. Я пообещала ей, что скоро все устроится. Мы обязательно друг друга найдем.

Держась за руки, мы вернулись в лес и пошли в обход, чтобы уйти с дороги этой все нараставшей миграции душ. Когда мы отыскали небольшой пригорок, я направила Сороку к его верхушке, и мы устроились в местечке, где земля была устлана перепревшими в почву сосновыми иголками. Сквозь деревья было видно, как разрастается провал, и, если забыть о том, что это значило, вид был потрясающий.

— А где водичка? — спросила Сорока. — Я все равно не вижу водичку.

— Она там, внизу.

Сорока поверила мне на слово.

— Мама всегда говорит, что дома должна быть вода. Она хочет пруд. Папа хочет бассейн, а мама хочет пруд. Они из-за этого ругаются.

Я обняла ее за плечи и прижала к себе.

— Бедняжка. Тяжело такое слушать.

Мы сидели и слушали треск и грохот, эхом доносившиеся издалека, пока я не решила, что время настало — сейчас или никогда. Потому что вскоре все наши мысли будут забыты, а все, что мы сделали, канет в безвестность.

Я подняла Сороку и заглянула ей в глаза, чтобы она не упустила ни слова.

— Я хочу, чтобы ты сейчас была очень-очень, просто суперпослушной девочкой, хорошо? Мне нужно принять лекарство. Все хорошо, мне просто нужно его принять. И я не хочу, чтобы ты беспокоилась. Ты ведь знаешь, как иногда от лекарств хочется спать?

Она кивнула.

— Может, мне тоже захочется спать. Или я могу сказать что-нибудь странное, или тебе может показаться, что мне снится плохой сон. Но это продлится недолго. Я все равно буду здесь, рядом с тобой. Ты не против?

Конечно же, она была не против. Потому что доверяла мне. Я могла заманить ее в фургон и отвезти в ближайший сарай — а она все равно доверяла бы мне всю дорогу.

Потом я достала из кармана бесформенный комок тканей, засунула его в рот и проглотила прежде, чем успела передумать. Я не знала, что это такое, откуда взялись эти три куска и как они попали к Таннеру. Сам он, похоже, знал, а Аттила подозревал, но меня волновало лишь то, что эта штука должна была мне показать. Мне случалось брать в рот и кое-что похуже за обещание куда меньшего.

Комок был жестким и волокнистым, как не до конца восстановленное сублимированное мясо, и отдавал кислятиной, от которой у меня свело скулы. Он заставил меня содрогнуться от холода, пришедшего далеко из-за пределов гор. Теперь я знала, что это такое — преходящая плоть вечного разума, созданная как инструмент и ставшая заложницей времени, но сохранившая в себе крохотную искорку божественного.

Я легла на землю рядом с Сорокой, и ее ладошка была последним, что я почувствовала, прежде чем меня унесло прочь и мой разум, пролетев сквозь вихрь времен, оказался по ту сторону. Я уже впадала в это состояние, когда пришла сюда впервые и прикоснулась к скале Бьянки, прежде чем она меня оттащила; должно быть, в тот раз я узнала достаточно, чтобы не потеряться между квазаров и кварков.

Долгие годы меня преследовал шепот ложных богов, говоривших, кого я должна убить и почему. Теперь они выли от ярости, потому что я отказалась идти туда, куда меня так настойчиво вели. Хотя у них не было лиц, я все равно могла смотреть их глазами, воспринимая космос так же, как они — как бесконечную последовательность вдохов и выдохов, подъемов и спадов.

Я присутствовала при их появлении на свет, их сгущении из пыли в пространстве между новорожденных звезд. Теперь мне выпала честь присутствовать при их смерти, ведь все мы стояли на пороге очередного конца.

Мне было почти жаль их, потому что иногда лучше ни о чем не знать. Как ужасно, наверное, быть настолько могущественными, повелевать бесконечностью и все равно ощущать себя рабами того самого процесса, который вас создал, неспособными остановить его, когда подойдет время в очередной раз все уничтожить и начать заново.

На нашей планете, и на сотне других, я видела атавистов, шествующих в десятках тысяч самых разных тел, и там, где они проходили, рушились миры.

Атависты служили ключами. Будь они животными, растениями или минералами, атависты служили спусковыми крючками. Служили всегда. Будут служить всегда. В одной зарождающейся Вселенной, и в следующей, и через десять Вселенных после нее, и через триллион Вселенных тоже.

Как, должно быть, их существование оскорбляло тех, кому хватало высокомерия называть себя богами. И как я любила их за это — потому что могла.

Только представьте — они были бесконечно старше даже самых старых богов, потому что превосходили само время. Бьянка была всегда. Броди был всегда. Всегда были медведь, и птицы, и наша памятная скала… и все они были атавистами. Самыми древними созданиями во Вселенной и полной противоположностью богов — скромными, состоявшими из земли, и воды, и воздуха, и дерева, и камня. Они рождались в новых обличьях, которые помнили старые обличья, и ничего на свете не желали так, как вернуться в породившую их пустоту, потому что лишь в потенциале они достигали идеала.

Неудивительно, что боги желали их убить, уничтожить, рассеять и распылить.

Вообразите себе, каково это — быть хозяевами вечности и при этом беспомощно наблюдать за тем, как твоя погибель блуждает по земле, ведомая собственной смертной волей. Или как она рассекает галактику полосами зеленого огня, которые сталкиваются друг с другом в экстазе единения. И каждый раз, когда знакомое только атавистам медленное притяжение сводило их в одном месте в больших количествах…

Критическая масса.

Бум. Пора начинать заново.

Пустота была единственным подлинным божеством. Пустота создавала. Пустота уничтожала. Пустота создавала вновь.

Как я и говорила, есть вещи, которых до усрачки боятся даже боги.

Я не могла ненавидеть их за это, потому что как бы боги ни были чудовищно жестоки и эгоистичны, они желали того же, чего и все мы, — продлить свое время. Я отказывалась их ненавидеть, ведь теперь я понимала, что это был бы еще один шаг к тому, чтобы подчиниться им.

Когда я снова начала ощущать землю, траву, сосновые иголки и крошечную ладошку, которая дергала меня за руку, и услышала голос, прилагавшийся к ладошке, вот что вызвало у меня глубочайшее омерзение: осознание того, что, пытаясь разорвать Великий Цикл, эти создания, желавшие стать богами, полагались на слуг, подобных Аттиле.

Они делали ставку на ненависть и только на ненависть — единственное качество, которое считали полезным. Они не пытались обратиться к любви. Они презрительно отвергали сотрудничество и альтруизм. Они ни разу не попробовали никого вдохновить на то, чтобы собраться вместе, взглянуть на проблему и спросить: так, ладно, как бы нам с этим справиться, чтобы всем стало хорошо?

Ничего подобного. Вместо этого они, должно быть, когда-то давно заглянули в человеческие сердца и решили, что стремление убивать — единственная константа, на которую они смогут полагаться в течение долгого времени. Убивайте ради нас, и вы получите награду. Верьте нашей лжи, и ваши желания исполнятся.

И обязательно расскажите об этом другим.

— У тебя что-то со щекой. — Это были первые слова, которые я смогла разобрать. — Тетя Дафна? Что у тебя со щекой?

Я ничего не чувствовала, но знала, о каком месте говорит Сорока. О том, на котором стояло клеймо.

Коснувшись пальцами щеки, я нащупала растущую дыру. И лишь потом заметила, как блестят в лунном свете чешуйки кожи, покидая меня и устремляясь к разлому в нашем мире. Всепоглощающая бездна была уже гораздо ближе, чем прежде, — в нескольких футах от нас, так близко, что я могла увидеть, как осыпались вниз деревья и стены из земли и камня, уменьшаясь до размеров песчинок, пока наконец не исчезали в мерцающей тьме вместе с вихрящимися каскадами пыли.

Я развернула Сороку, чтобы она не видела этого, и под грохот рушащихся гор и вой богов прижимала ее лицом к своей груди, не выпускала из объятий, пока могла.

И она верила мне до самого конца.

Вот так и закончилась моя жизнь. Промелькнула как молния.

В конце всего, думая о сделанных мной выборах, я обнаруживаю, что какая-то мелочная часть меня хочет верить, будто каждый вариант бессмыслен точно так же, как и все остальные.

Я могла похитить Сороку в тот день и уехать с ней в закат, и это не имело бы никакого значения, потому что все закончилось бы точно так же. Я могла убить Бьянку, как этого от меня хотели, чтобы узнать, что за этим последует, и это не имело бы никакого значения. Мы могли оставить Грегга разлагаться в ванне, и это тоже не имело бы никакого значения. Я могла позвонить в полицию и сдать свою подругу, а не пытаться помочь ей обрести настоящую жизнь, в которой ее не избивали бы за то, кем она была, и это все равно не имело бы никакого значения. Много лет назад я могла прийти к спящему брату, как фея Моргана к Артуру, и обманом заставить его сделать мне ребенка, потому что я никогда не встречала лучшего мужчины — и даже это не имело бы никакого значения.

Все это не имело бы ни малейшего значения.

Вот только… это имеет значение. Для меня — имеет. Каждый выбор, хороший и плохой.

Потому что однажды, через миллион лет, или миллиард, или через такое долгое время, что для него и числа не придумано… в следующей версии Вселенной, или в следующей после нее, или тысяча и одну Вселенную спустя… те частицы, что были мной, вопреки астрономически малой вероятности снова сойдутся в единое целое.

И, что бы из них ни получилось, я не хочу, чтобы их отягощали древние воспоминания о времени, когда сковывавшее их вместе притяжение в моем сердце знало, что нужно сделать в предложенных обстоятельствах, но не пожелало приложить усилий.

Всё ведь взаимосвязано, не забывайте. Всё на свете взаимосвязано.

Так что это имеет значение. Должно иметь. Обязано.

Я снова найду себя. Я совершу новую попытку и буду лучше.

И в следующий раз я не хочу ломать или быть сломанной.

Я не хочу оставаться увязшей в грязи.

В следующий раз я хочу научиться летать.

Все не должно было закончиться вот так.

«Непорочная пустота» начала свою жизнь в качестве якоря моего следующего сборника рассказов и должна была подарить ему свое название. Но потом она стала расти и шириться. И, закончив ее, я обнаружил, что ненароком написал роман. Такое уже случалось.

И вот я приношу огромную благодарность издателям Бретту Сейвори и Сандре Кастури, которые первыми озвучили беспокоившую меня мысль: что это уже не та книга, которую я задумывал. Сборник с приваренным к нему романом — штука весьма кривобокая. И облегчением для меня стало соломоново решение Бретта и Сандры: разрубить книгу надвое. Таким образом превратившаяся в роман «Непорочная пустота» и переработанный сборник, получивший теперь название «Соскальзывая в небытие» и пока еще не вышедший, смогут существовать как отдельные явления. Я считаю их книгами-спутницами, и им обеим это пошло на пользу.

Все не должно было и начаться вот так — за обеденным столом, потому что за рабочий я не помещался. На протяжении нескольких месяцев после операции на колене моя нога была заключена в фиксатор, обычно находилась в приподнятом положении, и даже пересечь комнату было той еще задачей. Так что с моей стороны было бы весьма неблаговидно не направить целый грузовик благодарностей в сторону Боулдерского ортопедического центра, сотрудники которого полностью исцелили травму, едва не искалечившую меня на всю жизнь.

Я до сих пор потрясен тем, как быстро выздоровел и оправился. До сих пор возношу ежедневные благодарности за дар свободного передвижения. Так что спасибо той силе, которая удерживает мои атомы от распада и по мере надобности вносит в них поправки.

И, как всегда, спасибо Доли, которая удерживает меня от распада во множестве других смыслов.

Дорога оказалась совершенно не такой, какой мы ее помнили; она лежала в стороне от магистрали, а у нас с Джиной на двоих была хорошо если половина чувства направления. «Хотите, мы нарисуем вам карту?» — спрашивали нас родители, ее и мои, сначала в похоронном зале, а потом в мотеле за континентальным завтраком. «Нет-нет-нет, — отвечали мы им. — Конечно же, мы помним, как добраться до бабушкиного дома». Возмущенные, как любые взрослые, которых родители держат за девятилетних детей.

Три неверных поворота и пятнадцать минут блужданий спустя мы остановились на подъездной дорожке — земле наших предков, усыпанной старым гравием. И посмотрели друг на друга: всплеск давно забытой телепатической связи между двоюродными братом и сестрой.

— Ладно, — сказал я. — Мы никогда больше не будем об этом говорить.

Джина, настоявшая на том, чтобы вести мою машину, потому что ей нужно было доказать… неизвестно что, выдернула ключи из замка зажигания.

— Я и сейчас-то не хочу об этом говорить.

Если бы это место осталось таким же, как прежде, быть может, нас привели бы сюда ориентиры, которые мы запомнили, сами того не сознавая. Но оно изменилось; не думаю, что у меня в памяти хранилась какая-то идеализированная, никогда не существовавшая версия этого округа в северной части штата.

Мне помнилось, что поездки сюда были мучительно скучными — сплошь поля да фермы, — и больше всего в детстве я боялся, что мы окажемся в хвосте у трактора, с ворчанием ползущего по узкой дороге, на которой мы не сможем его обогнать. Но как только мы добирались до места, все сразу становилось лучше, потому что дедушка всегда держал пару охотничьих собак, а вокруг было столько рощиц и дремучих чащоб, что даже самая целеустремленная стайка детишек не смогла бы их облазать за целое лето.

Но теперь…

— Эта дорога… — сказал я. — Она ведь не всегда была такой запущенной?

Джина покачала головой:

— Однозначно нет.

Я думал о трейлерах, мимо которых мы проезжали, и о выросших вокруг них мусорных лесах, и мне казалось, что было время, когда люди, у которых ломалась машина, прятали ее от чужих глаз в амбаре, пока она не заработает. Они не выставляли ее на всеобщее обозрение, будто трофей. И еще я думал о том, как дедушка, когда мы с ним катались на машине и встречали кого-то, едущего в другую сторону, всегда обменивался с водителем дружескими взмахами рук. Когда я спрашивал, кто это, он часто не знал. Но все равно они махали друг другу. Видимо, эти времена остались в прошлом. Единственными приветствиями, которых удостоились мы, были хмурые взгляды.

Мы стояли возле машины, словно нуждаясь в подтверждении того, что мы и вправду снова здесь. Таком, как растущий у дорожки клен, под алой сенью которого мы остановились — там же, где всегда это делал дедушка; клен наверняка подрос, но и я тоже, поэтому он больше не казался мне уходящим в облака гигантским бобовым стеблем. Но это определенно было то же самое дерево, потому что с нижней ветки его свисала пара высохших горлянок, выскобленных изнутри, с прорезанными в боках дырками размером с серебряный доллар. За домом наверняка найдется еще несколько. Горлянки, конечно, были уже другие. Я порадовался тому, что бабушка Эви не оставляла своей привычки до самого конца. Ее жизнь измерялась поколениями превращенных в скворечники горлянок — одной из множества временных шкал.

Когда мы в последний раз сюда приезжали, Джина?

О-о-о… наверное… не меньше четырех-пяти горлянок назад.

Вот как. Давно.

Да. Позорище.

Это был все тот же старый, обшитый вагонкой дом — белый, всегда белый и всегда обшарпанный. Я ни разу не видел его свежепокрашенным, но и полностью облупившимся до старого дерева тоже не видел — такое ощущение, будто краска начинала облезать, еще не успев высохнуть.

Мы вошли через боковую дверь, которая вела в кухню — не помню, чтобы когда-нибудь пользовался передней дверью, — и словно оказались в капсуле времени: все было прежним, даже запах, в котором причудливо смешивались ароматы утреннего кофе и вкуснейшей жареной еды.

В гостиной мы постояли у бабушкиного кресла, того, в котором она умерла. Оно ассоциировалось с бабушкой так неразрывно, что даже в детстве нам казалось неправильным в нем сидеть, хотя она никогда нас не прогоняла. По меркам кресел оно было невообразимо старым; у него были широкие подлокотники и сплющенное за годы мягкого давления сиденье. Бабушка всегда шила в нем, втыкая в обивку иголки с продетыми в ушки нитками.

— Если уж придется умирать — а кому не приходится, — сказала Джина, — то вот так.

Кресло стояло у окна с видом на дом ближайшей соседки, которая и нашла бабушку. Судя по всему, она читала. На подлокотнике лежала закрытая книга, на ней покоились сложенные очки, а сама бабушка просто сидела, уронив голову, но не обмякнув. Соседка, миссис Тепович, подумала, что она спит.

— Она как будто решила, что ей пора, — сказал я. — Понимаешь, о чем я? Сначала дочитала книгу, а затем решила, что ей пора.

— Чертовски хорошая книжка, должно быть. Если уж бабушка подумала, что лучше нее уже ничего не прочитает. — Это было сказано с абсолютно серьезным лицом. Типичная Джина.

Я выплюнул запоздалый смешок.

— Тебе уготовано местечко в аду.

Потом Джина посерьезнела и, опустившись на колени рядом с креслом, провела рукой по старой бугристой обивке.

— Что с ним теперь будет? Никто его не захочет. В мире нет ни одного человека, которому оно подойдет. Это было бабушкино кресло. Но просто взять и выкинуть его…

Она была права. Мысль о том, что оно окажется на свалке, была невыносима.

— Может, оно пригодится миссис Тепович. — Я посмотрел в окно, на дом соседки. — Надо зайти к ней и поздороваться. Узнать, нет захочет ли она что-нибудь отсюда забрать.

Это соседское чувство казалось здесь столь же естественным, сколь чуждым оно было бы там, где я вырос. Старая женщина, живущая в том далеком доме… я не видел ее больше десятка лет, но все равно мне казалось, будто я знаю ее лучше, чем те двадцать с лишним человек, которые жили в непосредственной близости к моему собственному дому.

Так легко было забыть о том, что на самом деле мы с Джиной были первым поколением, выросшим вдали от этого места, и оно, прямо или косвенно, посеяло в нас семена того, о чем мы даже не подозревали.

Если бы дорога была городским кварталом, то бабушкин дом стоял бы с одного его края, а дом миссис Тепович — ближе к другому. Мы шли там, где земля была ровнее, большую часть пути — по тому, в чем было уже не узнать земляничную поляну, на которую люди приезжали за многие мили, чтобы набирать полные корзины ягод.

А вот миссис Тепович не изменилась, по крайней мере заметно. Она казалась нам старой всегда и просто состарилась еще сильнее, что было для нас меньшим шоком, чем мы — для нее. Хоть она и видела нас подростками, миссис Тепович не могла поверить, что мы так выросли, — может быть, дело было в том, что мы с Джиной выглядели так, будто уже давно не обгорали на солнце и не рассаживали колени.

— Хорошо ли прошли похороны? — поинтересовалась она.

— Никто не жаловался, — ответила Джина.

— Я перестала ходить на похороны после смерти Дина.

Дином звали ее мужа. Лучше всего я помнил его в те времена, когда земляника была красной и спелой, и он с нечеловеческим терпением, куря самокрутки, взбивал самодельное мороженое в блестящем цилиндре, стоявшем в тазу с каменной солью и льдом. Чем сильнее мы его упрашивали, тем хитрее он ухмылялся и тем медленнее вращал ручку.

— Я теперь побываю только на еще одних похоронах, — продолжила миссис Тепович, — и туда меня придется тащить.

Это должно было быть грустно — то, что эта крошечная, высушенная солнцем вдова с волосами как белая шерсть бродит по дому и ухаживает за садом одна, что она недавно потеряла свою соседку и подругу, полвека бывшую частью ее жизни, и лишилась одной из последних незыблемых опор своего прошлого.

Это должно было быть грустно — но не было. Слишком ясно сверкали ее глаза, слишком много в них было надежды, и увидев это, я почувствовал себя лучше, чем за последние несколько дней с тех пор, как услышал новость. «Бабушка Эви была такой же, до самого конца. Разве это повод для скорби? Это повод для праздника».

Но нет, ей достались обычные заунывные похороны, и меня преследовала мысль о том, что они бы вызвали у нее отвращение.

— Значит, вы приехали привести дом в порядок? — спросила миссис Тепович.

— Немного, основная работа достанется родителям, — ответила Джина. — Они сказали, что если мы хотим взять себе какие-то из бабушкиных вещей, нужно отобрать их сейчас.

— Поэтому мы приехали сюда на длинные выходные, — добавил я.

— Только вы двое? Больше никто?

Она имела в виду других бабушкиных внуков. Всего нас было девять. Когда-то было десять, а теперь стало девять, и нет, больше никто приезжать не собирался, хотя моя двоюродная сестра Линдси не постеснялась попросить меня прислать ей телефонное видео с проходом по дому, чтобы она посмотрела, не нужно ли ей что-нибудь. Я уже решил, что скажу ей: «Прости, там сигнала не было».

— Что ж, вы двое были ее любимчиками. — Миссис Тепович застыла, устремив куда-то вдаль взгляд увязших в болоте морщинок глаз. — И Шей, — добавила она тихо. — Шей должна была быть здесь. Она ни за что бы это не пропустила.

Мы с Джиной кивнули. Миссис Тепович была права. За прошедшие восемь лет моя сестра должна была побывать во множестве самых разных мест, вместо того чтобы оказаться… там, где она была сейчас. Побывать во множестве мест, побывать множеством людей, вместо того чтобы стать загадкой и незаживающей раной.

— Мы хотели спросить, — продолжила Джина, — не возьмете ли вы что-нибудь себе.

— Несколько зимних тыкв с ее огорода пришлись бы кстати, если они уже созрели. У нее всегда были самые лучшие «деликаты». А их нужно есть как можно быстрее, потому что они хранятся хуже, чем другие сорта.

Мы уставились друг на друга, явно будучи на разных волнах.

— Они хранятся хуже, — повторила миссис Тепович. — У них кожура слишком тонкая.

— Конечно же, вы можете забирать из огорода все, что хотите, — сказала Джина. — Но мы имели в виду не совсем это. Мы подумали, что вам может понадобиться что-то из самого дома.

— Например, ее кресло, — подхватил я, притворяясь услужливым. — Вы не хотите забрать ее кресло?

Даже если бы миссис Тепович укусила самый ядреный на свете лимон, у нее и то, наверное, не было бы такого кислого выражения лица.

— Эту старую рухлядь? На что оно мне? — Она сурово покачала головой. — Нет. Вынесите его на задний двор и сожгите. У меня своей рухляди полно, чужая мне ни к чему.

Мы посидели у нее еще немного; уйти оказалось непросто. Для нас это было тяжелее, чем для нее. Миссис Тепович была не против нашего ухода, в отличие от многих знакомых мне людей ее возраста, которые разве только за ногу тебя не хватают, чтобы ты задержался еще на несколько минут. Наверное, это нормально, когда живешь в таком месте, где у тебя постоянно есть какие-то дела.

На прощание она сказала нам только одно:

— Не знаю, есть у вас на выходные еще какие-нибудь планы или нет, — кажется, ее слова предназначались мне, — но постарайтесь не соваться за пределы дорог. Я слышала, эти торговцы метамфетамином, из-за которых тут такой бардак, церемониться не любят.

Вечер здесь наступал не так, как дома, он словно поднимался от земли и вытекал из леса, затапливая протянувшиеся вдоль дороги канавы. А я и забыл. И еще я забыл, как ночь словно расползается от курятника, и крадется из-за сарая, и скапливается в свиной луже, и собирается в низкой крытой жестью будке, в которой раньше жили свиньи и которая, к моему удивлению, до сих пор стояла, хотя не использовалась уже много лет. Казалось, будто ночь никуда отсюда не уходила. Лишь пряталась ненадолго, после чего снова выскальзывала на волю.

Не помню, чтобы я когда-нибудь предпочитал встречать ночь в одиночестве. Мы следили за ее приближением с крыльца, держа на коленях тарелки с ужином, сооруженным из того, что росло на огороде, и уцелевшей в холодильнике еды.

Когда Джина наконец решилась об этом заговорить, она начала издалека:

— То, что сказала миссис Тепович… о планах на эти выходные… то есть о Шей, она не могла иметь в виду ничего другого… она ведь ошиблась, да? Ты ведь об этом не думаешь, Дилан?

— Я не могу приехать сюда и не думать об этом, — ответил я. — Но делать ничего не собираюсь. Разве можно тут сделать что-нибудь, что не было бы ошибкой?

Хотя нельзя сказать, чтобы эта мысль не казалась мне заманчивой — в теории. Найти какого-нибудь подонка и надавить на него, а если он ничего не знает — а это почти наверняка будет так, — заставить указать на кого-нибудь, кто может знать.

— Хорошо, — сказала Джина, а потом просидела в молчании достаточно долго, чтобы разозлиться. Мы так и не утратили эту злость, потому что у нее не было конкретной цели. — Но… если бы ты на это решился… у тебя бы получилось. Ты ведь каждый день это делаешь.

— Да, но сила — в числе. А когда заключенных выводят на прогулку, на башнях стоят снайперы.

Джина посмотрела на меня и улыбнулась натянутой, печальной улыбкой, от которой возникали уже не ямочки, а изогнутые морщинки. Ее волосы были светлыми — раньше они выгорали до такого оттенка летом, но я подозревал, что теперь им в этом помогала краска; лицо Джины сделалось узким, щеки — худыми. Когда они еще были пухлыми, Джина стала первой девочкой, которую я поцеловал, неловко, как случается между двоюродными братьями и сестрами, которые еще не знают, что должно за этим следовать.

Сейчас в ее взгляде не было никакой невинности, она словно мечтала, чтобы наш мир — хотя бы ненадолго — стал чуть более беззаконным и я смог собрать частную армию, вернуться сюда, прочесать весь округ от края до края и разгадать наконец эту тайну.

О таких, как Шей, вы читаете в заголовках, если что-то в ее исчезновении привлекло внимание газетных редакторов: «ПРОПАВШУЮ ДЕВУШКУ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ В ПОНЕДЕЛЬНИК ВЕЧЕРОМ», «СЕМЬЯ ИСЧЕЗНУВШЕЙ СТУДЕНТКИ УМОЛЯЕТ ЕЕ НАЙТИ». Это продолжается до тех пор, пока поисковой команде не повезет или пока собака какого-нибудь утреннего бегуна не встанет в зарослях травы и не начнет истерично лаять.

Вот только мы не дождались даже такой развязки. Шей оказалась одной из тех, кого так и не находят. Милее девушки было не сыскать, в девятнадцать лет она все еще навещала бабушку, точно Красная Шапочка, поверившая в то, что на свете больше нет волков, — и вот все, что от нее осталось: один-единственный окровавленный лоскуток блузки, зацепившийся за колючий куст в полумиле от дома, где выросла наша мама. Я боялся, что все остальное лежало на дне какой-нибудь шахты, или на илистом дне пруда с грузом на ногах, или в могиле, вырытой так глубоко в лесу, что нет уже никаких шансов ее обнаружить.

Три армейских срока подточили мою уверенность в том, что люди от рождения порядочны, а после, как будто этого было недостаточно, с ее остатками покончила работа тюремным надзирателем. Я всегда воображал, что с Шей случилось худшее, воображал в избыточных деталях, потому что слишком хорошо знал, на что способны люди, даже хорошие парни, даже я сам.

Мы немногое успели сделать тем вечером, потому что сначала отвлеклись на разглядывание фотографий в альбомах, а потом, после оживленного телефонного разговора со своей парочкой младшеклассников, Джина рано легла спать. А я остался наедине с ночью, прислушивался к ней, сидя в бабушкином кресле, а потом, когда слушать было уже недостаточно, вышел наружу, чтобы к ней присоединиться.

В этой глуши не было кабельного телевидения, а бабушка не так сильно им увлекалась, чтобы купить спутниковую тарелку, и поэтому обходилась древней антенной, приделанной к боковой стене дома. Антенна вечно стонала на ветру, точно флюгер, лишенный возможности исполнять свое предназначение, и ее призрачный скрежет просачивался в дом, когда мы пытались уснуть в ветреные ночи. Теперь я воспользовался ею вместо лестницы, влез на крышу и вскарабкался по черепице, чтобы оседлать конек.

Время от времени вдалеке мелькал свет, когда сентябрьский ветер раздвигал деревья, позволяя увидеть фонарь на крыльце далекого соседа или фары на дороге, но самая темная ночь, которую я знал, все еще была здесь, вместе с луной и разбросанными по небу звездами.

Я слушал ее, я открылся ей.

Со мной навсегда осталось одно из ярчайших воспоминаний о тех долгих — две недели, три недели, месяц — летних визитах. Когда мы с моей сестрой и двоюродными братьями и сестрами приезжали все вместе, бабушка укладывала пятерых в одной комнате, четверых в другой и рассказывала нам на ночь истории, иногда о животных, иногда об индейцах, иногда о мальчиках и девочках, таких же, как мы.

Я их не помню.

Но к одной бабушка возвращалась снова и снова, и вот эта история как раз сохранилась в моей памяти. Все остальные были просто переиначенными версиями сказок, которые она знала, или придуманными на месте, и в них нечему было запоминаться. Я знал, что звери не разговаривают; добрые индейцы были от меня слишком далеки, чтобы я мог себя с ними ассоциировать, а нападения злых я не боялся; а что до обычных мальчиков и девочек — чего в них интересного, когда у нас и свои настоящие приключения каждый день случаются.

А вот рассказы о Лесовике… они были иными.

«Это я его так называю. Потому что так его звала моя бабушка, — объясняла она нам. — Он такой большой и старый, что у него нет имени. Как у дождя. Дождь ведь не знает, что он — дождь. Он просто идет».

Лесовик был вечно в пути, рассказывала она, вечно бродил от одного конца округа к другому. Он никогда не спал, но иногда останавливался отдохнуть в лесу или в поле. Он умел быть огромным, рассказывала она, таким высоким, что в его волосах порой запутывались облака — и когда они несутся по небу так быстро, что ты можешь это заметить, значит, это Лесовик тащит их за собой, — а мог стать и маленьким, таким маленьким, что способен был забраться в желудь, если желудю нужно было напомнить, как расти.

Лесовика не увидишь, даже если будешь искать его каждый день на протяжении тысячи лет, говорила она, но иногда можно заметить признаки того, что он проходит мимо. Например, когда в засуху с полей поднимается пыль — это Лесовик вдыхает ее, проверяя, достаточно ли она суха, чтобы можно было послать дождь, — или когда в лесу, его истинном доме, деревья клонятся не в ту сторону, в которую дует ветер.

Нет, его нельзя увидеть, но можно почувствовать глубоко внутри, когда он касается твоей души. Днем этого не бывает — не потому, что днем его не может оказаться рядом, а потому, что правильные люди заняты, пока светит солнце. Заняты тем, что работают, или учатся, или ездят в гости, или играют, куролесят и развлекаются. А вот ночью — другое дело. Ночью тело замедляется. Ночью ты замечаешь больше.

«А что делает Лесовик? — спрашивали мы. — Зачем он нужен?»

«Он любит почти все, что растет, и ненавидит отбросы, и… ну, можно сказать, он нам отплачивает, — объясняла она. — И не дает нам становиться слишком уж забывчивыми и самодовольными».

«А что случится, если мы такими станем?» — всегда интересовался кто-нибудь.

«Случится страшное, — отвечала она. — Очень, очень страшное». Это было слишком расплывчато, и нам хотелось узнать больше, но она говорила, что мы слишком маленькие, чтобы о таком слушать, и обещала рассказать, когда мы повзрослеем, но так и не рассказала.

«Ты ведь на самом деле говоришь о Боге, да? — спросил как-то раз один из моих двоюродных братьев. — Правда ведь?»

Но и на этот вопрос бабушка ответа не дала, по крайней мере такого, какой мы смогли бы тогда понять. Однако я помню ее взгляд… не вполне говоривший «нет», определенно не говоривший «да», и достаточно мудрый, чтобы понимать, что либо мы однажды дойдем до всего сами, либо нам вообще не придется до этого доходить.

«Я один раз видела Лесовика, — подала голос Шей, тихая и зачарованная. — В выходные, прошлой осенью. Он смотрел на двух мертвых оленей». Никто из нас ей не поверил, потому что в охотников мы верили больше, чем в какую-то странную сущность, прозванную Лесовиком. Но Шей, хоть и была совсем маленькой, не сдавалась. Охотники, заявила она, не могут снова поставить оленя на ноги и велеть ему идти своей дорогой.

Вот этого я не забыл.

И поэтому, слушая и глядя, как ночь шелестит крыльями сов и летучих мышей, я сделал еще один крошечный шаг к вере.

— Я готов, — прошептал я тому, что могло услышать меня или показаться мне. — Я готов.

Молоко испортилось, и бекон тоже, к тому же нам нужны были еще кое-какие припасы, чтобы пережить выходные, поэтому на следующее утро я вызвался съездить в магазин, стоявший у поворота с магистрали. Я решил сделать крюк и сначала поехал в обратном направлении, потому что прошло уже много лет и мне хотелось посмотреть на округу, а если я сделаю больше неверных поворотов, чем верных, — что ж, есть вещи похуже, чем заблудиться субботним сентябрьским утром.

Множество таких вещей я миновал на своем пути.

Невозможно вспоминать подобное место таким, каким оно было раньше, вспоминать людей, с гордостью называвших его домом, и не представлять, что они подумали бы о нем сейчас. Позволили бы они своим домам ветшать с такой беспомощной апатией? Сидели бы они, сложа руки и наблюдая, как поля зарастают сорняками? Разъезжали бы они на двух, трех, четырех колесах, пока холмы не покрылись бы рытвинами и шрамами? Нет, только не те люди, которых я помнил.

Из-за этого я чувствовал себя стариком — не телом, но душой, — таким стариком, которым никому не хочется стать. Таким стариком, который в большом городе вопит, чтобы детишки проваливали с газона, но в моем случае это было не просто раздражение, а презрение. Эти люди причиняли настоящий вред. Они растоптали память и традиции, испортили слишком многое из того, что я видел в этом месте хорошего, а один из них — я не мог об этом забыть — похитил мою сестру.

Кто они — те, кто теперь здесь живет, спрашивал я себя. Не могли же они все заявиться откуда-то еще. Большинство наверняка выросли здесь, и никуда не уезжали, и это делало их безразличие еще более непростительным.

Хуже всего оказалась западная часть округа, где раньше добывали уголь. Подземные месторождения иссякли еще во времена нашего детства, и хотя впервые я услышал термин «добыча открытым способом» именно тогда, я не знал о том, что за ним кроется — ни о самом процессе, ни о его последствиях.

Но теперь это было очевидно: залегавший у поверхности уголь тоже кончился, и остались лишь безмолвные пустоши, тянущиеся до самого горизонта бесплодные раны в оспинах земляных бугров, и такая кислая почва, что на ней ничто не желало расти.

Сколько бы ни старался Лесовик напомнить семенам, как это делается.

В такое настроение не стоило впадать перед поездкой в магазин. Внутри я не стал снимать солнечные очки; я поступал так же, следя за заключенными на тюремном дворе в облачные дни, и по той же самой причине: это была броня, защищавшая и меня, и их самих, ведь когда ты встречаешься взглядом с некоторыми людьми и они понимают, что ты думаешь о них, об их жизненном выборе и о том, от чего они отказались, ничего хорошего из этого выйти не может.

Магазин оказался забит утренними субботними покупателями, и симптомы болезни были очевидны. «Я слышала, эти торговцы метамфетамином, из-за которых тут такой бардак, церемониться не любят», — сказала миссис Тепович, и, уж если на то пошло, сам метамфетамин тоже не церемонился. Признаки зависимости были мне знакомы — кое у кого из заключенных они еще сохранялись, когда их переводили в нашу тюрьму из местных каталажек, — и, хотя ими щеголял не каждый посетитель магазина, таких более чем хватало, чтобы я испугался, что дальше здесь дела пойдут только хуже. Здоровой части наполовину пораженного проказой тела надеяться особенно не на что.

Самые тяжелые случаи явно сидели на мете уже много лет, их лица покрылись струпьями, а кости истончились. Из-за похожих на крошащийся гравий зубов казалось, будто они пили коктейли с серной кислотой, и теперь она разъедает их изнутри. Остальных, дерганых и настороженных, как крысы, ожидало такое же будущее. Все, что им нужно было знать о завтрашнем дне, было написано на коже их соседей.

У этого обнаружился неожиданный уравнительный эффект.

Насколько я помнил из детства, мужчины здесь почти всегда умирали раньше, зачастую намного раньше. Они могли десятилетиями оставаться здоровыми, выносливыми, точно пустынные стервятники, а потом их что-нибудь нагоняло, и они падали как подкошенные. Они спускались в шахты и выходили оттуда с черными пятнами на легких, или медленно ломали себе спины, ежедневно работая от рассвета до заката, или десять лет упрямо игнорировали какой-нибудь пустяковый симптом, пока не делалось слишком поздно. А вот женщины становились крепкими, как дубленая кожа, и продолжали жить без них. На это всегда можно было рассчитывать.

Но не теперь.

Теперь в гонке к могиле фаворитов не было.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что у нас гость; это стало сюрпризом, потому что машины на подъездной дорожке не было. Когда я вошел в кухонную дверь, Джина из-за его плеча бросила на меня взгляд — словно подрезанный у моей бывшей, — отчетливо говоривший: «И где же ты был все это время?». На столике перед ними стояли пустые чашки из-под кофе, и, судя по лицу Джины, ее терпение уже минут двадцать как достигло предела.

Я не помнил этого мужчину, но, как бы его ни звали, он почти наверняка не мог похвастаться такой буйной черной бородой, впалыми щеками и огромным пузом, когда мы были детьми.

— Помнишь Рэя Синклера? — сказала Джина, потом ткнула пальцем в дверь, и на меня нахлынули воспоминания: внучатый племянник миссис Тепович. Он приходил поиграть с нами в те редкие дни, когда его не заваливали делами, и был отличным проводником по лесу — знал, где росли самые спелые дикие ягоды и где расширялись ручьи, образуя укромные омуты для купания. Мы пожали друг другу руки — я словно пытался стиснуть бейсбольную перчатку.

— Я тут привез немного оленины для тетушки Пол. От нее и узнал, что вы приехали, — сказал Рэй. — Соболезную насчет Эви. Тетушка Пол в ней души не чаяла.

Пока я убирал в холодильник молоко, бекон и все остальное, Джина извинилась, проскользнула мимо меня и устремилась на запоздалое свидание с какой-то комнатой или кладовкой, предоставив нам с Рэем вести неизбежную светскую беседу.

— На что ты положил глаз? — спросил он. — В смысле, что на память возьмешь?

— Пока не знаю, — ответил я. — Может, дедушкино ружье, если оно найдется.

— Часто на охоту ходишь?

— Не ходил с тех пор, как он меня с собой брал. А уж после того, как я вернулся из армии… скажем так, мне не слишком-то хотелось снова целиться в кого-нибудь живого и нажимать на спусковой крючок. — С аттестацией при поступлении на работу я справился без проблем, но там стрелять нужно было по мишеням, а не по тому, что кричало, истекало кровью и пыталось уползти на животе. — Но я думал, что если отыщу знакомое с детства старое ружье, то, может быть… — Я пожал плечами. — Наверное, я мог бы попросить, чтобы мне его отдали, когда умер дедушка, но это было бы неправильно. Бабушка, конечно, на охоту не ходила, но она жила здесь одна, и ей оно было нужно больше, чем мне.

Рэй кивнул:

— Особенно после того, что случилось с твоей сестрой.

Я незаметно изучил его взглядом, после чего сообразил, что до сих пор не снял солнечные очки, прямо как в магазине. «Это мог сделать и ты», — подумал я. У меня не было причин его в этом подозревать, но когда убийство остается нераскрытым, а тело — ненайденным, такие мысли не могут не приходить тебе в голову при взгляде на некоторых людей: тех, кто живет поблизости, кто мог сюда заехать, кто был с вами знаком. Тех, о ком тебе давно уже ничего не известно. Если Рэй знал, где найти ягоды, он знал и где закопать девушку.

— Особенно после этого, — согласился я.

— Я что-то не то сказал? — спросил Рэй. — Прости, если так.

Голос у него был искренний, но я уже несколько лет слушал искренние голоса. «Не, начальник, я не знаю, кто спрятал это перо у меня под матрасом». «Это не я, начальник, я этот пакет с брагой и в глаза не видел». Все они были искренними насквозь, до самой гнили в сердцевине.

Другие надзиратели предупреждали меня с самого начала: «Однажды ты начнешь смотреть на всех так, будто они в чем-то виновны».

Я отказывался им верить: «Нет, я же знаю, что работу нужно оставлять на работе».

А теперь новички выслушивали то же самое уже от меня.

Я снял очки.

— Ты ничего плохого не сказал. Просто от такого невозможно оправиться. Время не исцеляет раны, оно только наращивает шрамы. — Я подошел к сетчатой двери, выглянул наружу и вдохнул запах осеннего дня, золотистый аромат согретых солнцем листьев. — Тут все сильно изменилось, да?

Рэй пожал плечами:

— А где не изменилось?

Мы с ним вышли на улицу, и я поднял лицо к солнцу, закрыл глаза и прислушался, думая о том, что хотя бы звуки здесь остались прежними. Все теми же приветливыми, тихими голосами птиц и открытых пространств.

— Когда я был в магазине, мне, пожалуй, и пальцев двух рук не хватило бы, чтобы сосчитать людей, которым осталось меньше пяти лет, — сказал я. — Как это началось?

Рэй пристально уставился на меня. Я знал это даже с закрытыми глазами. Я ощутил это так же отчетливо, как если бы он ткнул меня двумя пальцами. Когда я открыл глаза, он выглядел именно так, как я себе представлял.

— Ты ведь теперь в УБН[9] работаешь, да, Дилан? — спросил он.

— Я надзиратель. Я никого в тюрьму не сажаю, я только пытаюсь поддерживать порядок среди тех, кто там оказывается.

Он засунул руки в карманы и покачался на пятках, устремив взгляд куда-то вдаль.

— Ну… это началось так же, как и все остальное. Понемногу. Дело в пространстве. Пространстве и уединенности. У нас тут и того и другого полно. И еще в свободном времени. Его у нас тоже полно.

Насколько я помнил, у его двоюродного деда свободного времени не было никогда. Мистер Тепович всегда едва-едва успевал сделать все, что нужно было сделать. И мой дедушка тоже. Мне стало любопытно, откуда взялось все это свободное время.

— Интересно, сколько тут метоварен, — сказал я.

— Понятия не имею. Я знаю только то, что до меня доходит, а доходит до меня немногое.

«Не могу помочь, начальник. Я тут вообще не при делах».

— Но если тебе повезет и ты спросишь верного человека, — продолжил Рэй, — он, должно быть, скажет тебе, что это единственное, в чем он когда-нибудь был хорош. Единственное, что у него получается.

Деревья перешептывались, лаская листвой скворечники-горлянки.

— Быть может, он даже скажет, что это святое дело.

Этого я услышать не ожидал.

— И кто же его освятил?

Колебание и неуверенность Рэя показались мне первыми искренними выражениями на его лице с тех пор, как разговор свернул в это русло.

— Сильные мира сего, наверное. Не правительство, не такого рода сильные. Что-то… выше них. — Он запрокинул голову, выпятив свою широкую челюсть с колючей бородой, и, хмурясь, уставился в небо. — Представь себе, что глубоко в лесу есть место, куда никто не забредет случайно. Оно не большое, но и не слишком хорошо укрытое. Теперь представь, что туда заносит команду из управления шерифа. Они проходят в двадцати, в пятнадцати футах от него — и ничего не видят. А теперь представь, как то же самое случается с группой парней, у которых на куртках нашивки УБН. Все они просто проходят мимо, будто там ничего и нет.

Он к чему-то вел, но я не понимал к чему. Наверное, Рэй и сам не понимал. Говорят, что если проведешь в тюрьме достаточно лет, то станешь свидетелем странных событий, объяснить которые почти невозможно, и хоть сам я ничего не видел, но рассказы до меня доходили. Быть может, Рэй тоже об этом слышал и искал… кого, человека, который его поймет?

— Я не знаю, как еще можно назвать такое место, — сказал он, — если не святым.

— Для человека, до которого немногое доходит, ты на удивление информирован.

Взгляд Рэя вернулся на землю, а маска — на лицо.

— Может, я слышу и больше, чем признаюсь. — Он направился к дому своей двоюродной бабушки. — Будь здоров, Дилан. Еще раз соболезную насчет Эви.

— Слушай, Рэй. Глупый вопрос, но… — начал я. — Твоя тетушка Полли, или бабушка, или мама, или еще кто-нибудь… они тебе в детстве не рассказывали истории о Лесовике?

Он покачал головой.

— Не-а. Я только лесников знаю. — Он сделал еще несколько шагов и остановился, как будто в голове у него всплыло что-то, о чем он не вспоминал лет двадцать. — Хотя, кажется, я помню, как тетушка Пол рассказывала мне о каком-то Старике Ореховые Кости. Какую-то чепуху. «Высокий, как облако, маленький, как орешек» и прочая белиберда. Сам знаешь, старушки иногда чего только не наплетут.

— Ага.

Рэй, похоже, складывал воедино разрозненные обрывки воспоминаний.

— Одна история нас больше всего напугала — тетушка Пол клялась, что это правда, что это случилось, когда она была девочкой. Одна компания самогонщиков нализалась собственного продукта и не уследила за огнем под перегонным кубом. Сгорели несколько акров леса, и поля, и парочка домов. Она говорила, что, когда их нашли, они лежали в ряд — кто-то размозжил им кости рук и ног, а вместо них воткнул ореховые ветки… вроде как пугалам. Якобы так Старик Ореховые Кости и получил свое имя. Я всегда думал, что она просто хотела запугать нас, чтобы мы не отлынивали от работы.

— Со мной бы сработало, — сказал я.

Рэй усмехнулся.

— Вот что я тебе скажу: коровам не часто приходилось ждать, чтобы я их с утра подоил. — Он посерьезнел, почесывая бороду. — А с чего ты вдруг об этом спрашиваешь?

Я махнул на дом.

— Сам знаешь, каково это — вот так прибираться в доме. Какую вещицу ни перевернешь — из-под нее воспоминания выползают.

Позднее я часто возвращался мыслями к тому, что сказал, когда мы с Джиной только-только вошли в дом и увидели бабушкино кресло: казалось, будто она дочитала книгу, отложила ее и спокойно решила, что сегодня хороший день, чтобы умереть. Такие фантазии успокаивают, но, может быть, так оно и было на самом деле. Она не теряла связи с нами, своими детьми и внуками, хоть нас и разбросало по стране. Она знала, что у меня скоро будет отпуск, знала, что он наложится на отпуск Джины.

А мы были ее любимчиками. Даже миссис Тепович это знала.

Поэтому мне хочется думать, будто бабушка верила, что, если изберет верное время, первыми в доме окажемся мы с Джиной. Она не могла хотеть, чтобы это была моя мама. Не могла хотеть, чтобы первым на чердак поднялся мой отец. Некоторые вещи слишком жестоки, какая бы за ними ни скрывалась любовь.

Возможно, она думала, что мы скорее поймем это и примем. Потому что мы были ее любимчиками, и, хоть мама и выросла здесь вместе с моими тетями и дядями, все они прожили вдали от лесов гораздо дольше, чем мы, бабушкины внуки.

Когда уютный покой субботнего дня разлетелся на осколки, мы с Джиной были в разных частях дома. Я перебирал в кладовке прошлогодние консервы и как раз обнаружил древнюю стеклянную банку, полную монет, когда сверху донесся дрожащий крик. Я подумал, что Джина наткнулась на дохлого енота, на гнездо с высохшими трупиками белок… на что-нибудь из того, что порой обнаруживается на деревенских чердаках.

Но когда Джина спустилась за мной, лицо ее было бледным, а голос таким тихим, что я едва его слышал. «Шей, — говорила она, или пыталась сказать. — Шей». Она повторяла это снова и снова, через силу, глядя в никуда. «Шей».

Я не верил ей, пока поднимался на чердак по складной лестнице; не верил, пока шел по грубым скрипящим половицам, сгибаясь под скатом крыши, окруженный полумраком, паутиной и запахом вековой, казалось, пыли. Но, проведя на коленях пять, а может, и двадцать минут, я поверил, пусть даже окружающий мир окончательно утратил смысл.

На чердаке был свет, тусклый, сочившийся сквозь маленькие треугольные окошки в крыше. И воздух, проходивший сквозь реечные отдушины с обоих концов. И тело моей сестры на раскладушке между побитым жизнью чемоданом и башней из картонных коробок, укрытое натянутой до груди простыней.

Простыня не была ни пыльной, ни пожелтевшей. Она была чистой, белой, недавно постиранной. Бабушка восемь лет подряд стирала простыни мертвой внучки — это никак не умещалось у меня в голове, а моему сердцу просто хотелось остановиться.

Постепенно до меня дошло: мы не должны были узнать Шей, ведь она умерла уже восемь лет назад. В лучшем случае сухая жара превратила бы ее в мумию, в иссохшую оболочку. В худшем случае от нее остались бы лишь ошметки кожи, кости и пшеничный шелк волос. Но самое страшное, что я мог о ней сказать, — это что она выглядела очень, очень исхудавшей, а когда я дотронулся до ее щеки, кожа оказалась гладкой и тугой, но податливой, точно недавно замешенная глина. Касаясь ее, я почти ожидал, что сейчас Шей откроет глаза.

Ей было девятнадцать тогда, и было девятнадцать сейчас. Ей было девятнадцать все эти восемь лет. Ей было девятнадцать, и она была мертва, но нетленна. Она лежала на одеяле и на постели из трав. Травы окружали ее со всех сторон. Стебли и пучки их торчали между слоев второй простыни, которая обматывала ее тело, точно саван. Запах их, резкий и пряный аромат полей и деревьев, заполнял мне нос.

— Ты думаешь, это сделала бабушка? — Джина стояла позади меня, прижимаясь к спине. — Не вот это, тут никаких вопросов нет… я имею в виду, убила ее. Не намеренно, а случайно, и просто не смогла нам об этом сказать.

— Я пока не знаю, что и думать.

Я отпихнул в сторону старый хлам, чтобы на Шей падало больше света. Ее кожа была белой, как фарфоровая тарелка, и тусклой, лишенной блеска жизни. На челюсти и противоположной от меня щеке виднелись несколько бледно-голубых полос, похожих на не до конца зажившие царапины. Осторожно, как будто до сих пор мог причинить ей вред, я повернул ее голову в одну сторону, потом в другую, ощупал шею и затылок. Ран видно не было, но кожу на шее, хоть она и была такой же белой, покрывали пятна.

— Окажи мне услугу, — попросил я. — Проверь ее тело.

Джина выпучила глаза.

— Я? Почему я? Ты же у нас крутой тюремный охранник.

Именно тогда я осознал, что все это происходит в реальности, потому что, когда трагедия реальна, глупые мысли лезут тебе в голову в самые неподходящие моменты. «Надзиратель, — хотелось мне поправить ее. — Мы не любим слово на букву „о“».

— Она моя сестра. Она еще подросток, — сказал я вместо этого. — Я не должен… ей бы это не понравилось.

Джина подошла к телу Шей, а я отодвинулся в сторону и отвернулся, прислушиваясь к шороху хлопковых простыней и треску сухой травы. Блуждая взглядом по чердаку, я заметил мышеловки, одну взведенную, другую захлопнувшуюся, а если их было две, значит, скорее всего, где-то стояли и другие. Это тоже сделала бабушка. Поставила ловушки, чтобы мыши не добрались до Шей.

— Она, э-э… — Голос Джины дрожал. — У нее спина, ягодицы и задняя часть ног все черно-синие.

— Там скопилась кровь. Это нормально. — По крайней мере, непохоже, что она истекла кровью. — Это единственное, что во всем этом нормально.

— Дилан, что я должна искать?

— Раны, травмы… понятно ли, от чего она умерла?

— У нее на бедре очень глубокий порез. И ноги все исцарапаны. И живот. На нем какие-то полосы, похожие, я не знаю… на следы от веревки?

Внутри у меня все сжалось.

— Ее изнасиловали? Посмотри в паху.

— Кажется… все в порядке.

— Хорошо. Прикрой ее снова.

Я осмотрел руки и кончики пальцев Шей. Несколько ногтей были сломаны, под ними виднелась грязь. На ногах ногти отличались друг от друга: на одной они были чистыми, на другой — с такой же грязной каймой, как будто Шей потеряла туфлю где-то между жизнью и смертью. Бабушка привела ее в порядок, это было очевидно, но стала слишком глубоко забираться кончиком пилки. Быть может, ее просто подвело зрение.

Я вернулся к шее сестры, к пятнам на ней. Соедини точки — и это можно будет назвать полосами. Если бы ее кожа была не так бледна, она выглядела бы страшнее — ее охватывали бы синюшные кольца кровоподтеков.

— Судя по тому, что я вижу, ее задушили, — сказал я Джине. — И, кажется, сдавливали при этом не только горло, но и торс.

Кто-то обошелся с ней, как питон с добычей, — стиснул и не отпускал, пока она не перестала дышать.

Мы снова запеленали ее и укутали, чтобы защитить от пыли, и позволили Шей возвратиться к ее долгому, странному сну.

— Что будем делать? — спросила Джина, а когда я не ответил, продолжила: — Милосерднее всего было бы похоронить ее самим. Пусть это будет наш секрет. Никто не должен знать. Что хорошего из этого выйдет, если они узнают?

Первую минуту или две это казалось мне неплохой идеей. А потом перестало.

— А тебе не кажется, что бабушка тоже это понимала? Она ведь не могла не понимать. Если у нее хватало сил, чтобы работать в огороде или чтобы затащить Шей на чердак, у нее хватило бы сил, чтобы вырыть могилу. И еще: за последние восемь лет она ни разу не говорила при мне ничего такого, от чего у меня сложилось бы впечатление, что она ослабла умом. А при тебе?

Джина покачала головой.

— Нет.

— Значит, она держала здесь Шей не просто так.

Мы повернулись к лестнице, потому что еще один день, еще одна ночь ничем бы уже не навредили Шей.

И именно тогда обнаружили конверт, который Джина, должно быть, случайно отбросила, когда в первый раз откинула простыню.

«Как вы отреагируете на мои слова, зависит от того, кто найдет это письмо, — написала наша бабушка Эви. — У меня есть надежды относительно того, кто это будет; если все сложится иначе, я не стану оскорблять остальных, называя имена, если же нет — я думаю, вы поймете, что я говорю о вас.

Начнем с того, что я понимаю, как это выглядит, но то, как что-то выглядит, не всегда совпадает с настоящим положением дел.

Знайте, что правда такова: жизнь Шей отняли не мужчина и не женщина. Проще всего было бы отдать ее родителям, позволить им думать, что это было так, и похоронить ее, и, быть может, увидеть, как какого-нибудь местного парнишку арестуют, потому что шериф решил назначить его виноватым. Я не позволю этому случиться. Здесь многие заслуживают наказания, и, быть может, стало бы только лучше, если бы кого-то из них посадили за то, чего он не делал, но я не могу решиться на подобное, не зная, на кого повесят обвинение.

Если я скажу вам, что Шей убил тот, кого я всегда называла Лесовиком, кто-то из вас, может, мне и поверит, но большинство, скорее всего, нет. Но вера не делает что-то более или менее истинным, она лишь подсказывает нам, как следует поступить дальше.

Если я скажу вам, что Шей можно вернуть, поверите ли вы мне настолько, чтобы попытаться?»

Тем вечером, сидя в кухне за укрытым красной клеенкой столом, мы с Джиной спорили. Спорили очень долго. Для родных братьев и сестер это естественное состояние, но и двоюродные справляются неплохо.

Мы спорили о том, что было правдой на самом деле. Мы спорили о том, чего не может быть. Мы спорили не столько друг с другом, сколько с самими собой и с тем, перед чем нас поставила судьба.

Но в первую очередь мы спорили о том, можно ли зайти слишком далеко, когда дело касается семьи.

«Жить с этим было непросто. То, что случилось с Шей, несправедливо. Когда-то здешние жители знали, что — как бы мы его ни называли — в лесах и полях живет нечто, старое, как само время, и лишь отчасти цивилизованное, хотя удача, или проклятие, увидеть его выпадала немногим. Мы всегда считали, что если мы будем обходиться с ним по справедливости, то и оно будет обходиться с нами по справедливости. Но бедняжка Шей заплатила за чужие грехи.

Она хотела как лучше, я знаю. Не секрет, что этот округ от края до края охвачен чумой. И когда Шей наткнулась в лесу на трейлер, в котором варят этот яд, она не могла не нарисовать карту и не сообщить о нем.

До дня своей смерти я не забуду то лето, когда все мои внуки собрались здесь, и ту ночь, когда малышка Шей рассказала, как видела Лесовика. Не знаю, почему ей в таком возрасте было дозволено узреть то, чего большинство людей не увидит ни разу в жизни, но мне и в голову не пришло, что она выдумывает. Я поверила ей.

Вот единственное объяснение, которое у меня есть: как только Шей решила сообщить об этом трейлере и о том, что в нем происходит, Лесовик ощутил эту решимость и был вынужден покончить с ее намерениями».

Половина воскресенья ушла у меня на попытки отыскать то, что отыскала Шей, но полагаться я мог только на карту, которую она нарисовала. Невозможно было узнать, насколько точно эта карта отражала местность даже в момент создания, а ведь леса живые, они никогда не перестают меняться. Деревья вырастают и падают, ручьи меняют направление, ветви перекрывают тропы, которые когда-то были широкими, как тротуары.

А у тех, кто поставил там этот трейлер, было восемь лет, чтобы его перевезти. Но вот чего у них, судя по всему, не было — так это причины его перевозить.

У меня была с собой карта, и связка веток на спине, и, как у любого охотника, винтовка — не дедушкино ружье, потому что его я до сих пор не отыскал, а мое табельное оружие, которое я по привычке возил в багажнике, — но иногда охотники возвращаются домой с пустыми руками.

Но я хотя бы вернулся с пониманием того, что еще должен захватить с собой, когда снова отправлюсь на поиски.

«Я не хочу рассказывать об увиденном, но его хватило, чтобы понять, что это не человек опутал ее всеми этими лозами и тащит к свиной луже быстрее, чем я могу бежать. К тому времени, как я их нагнала, он ее уже задушил.

Он сделал это не потому, что хотел защитить этих людей как таковых. Я думаю, он хочет, чтобы чума продолжалась, пока не убьет всех, кто ею болен, и на этой земле не останется никого, кроме тех, кто снова станет обращаться с ней как следует.

Поговаривают, что люди, которые принесли сюда эту чуму, считают, будто закон не может до них дотянуться, потому что их укрытия невозможно отыскать. Однако я уверена: дело в том, что Лесовик готовит им судьбу страшнее, чем любой полицейский, и ослепляет тех, кто приходит сюда извне, чтобы их найти.

Но Шей всегда смотрела на эти леса другими глазами».

— Помнишь, как бабушка любила ее называть? — спросила Джина. Я со стыдом признался, что не помню. — «Наш маленький лесной эльфеныш», — сказала она, а потом добавила — быть может, чтобы я почувствовал себя лучше: — Мальчики такое не запоминают. Это больше для девочек.

— Может быть, — проговорил я и снова приподнял одеяло, чтобы взглянуть на лицо сестры. Последние несколько часов я провел в страхе перед тем, что бабушкин чердак пропитан какой-то магией и, когда мы вынесем Шей обратно во внешний мир, те восемь лет разложения, которых она избежала, наконец-то ее нагонят.

Но она все еще выглядела просто спящей.

Вместо этого магия последовала за ней. А может быть, Лесовик, заметив нас с нашим бременем, которое мы несколько миль несли по лесу, ощутил и нашу решимость и открыл перед нами завесу, чтобы мы могли видеть. Так или иначе, я снова пришел к месту, указанному на старой карте, и на этот раз Шей послужила ключом.

— Как думаешь, а наоборот это работает? — спросила Джина.

— В каком смысле?

— Если мы поднимемся, а те, кто там сидит, выглянут наружу, они смогут нас разглядеть? Или увидят только деревья?

— Мне очень не хочется это проверять.

Трейлер был достаточно маленьким, чтобы его можно было прицепить к грузовичку, и достаточно большим, чтобы два или три человека могли провести в нем целый день, не слишком часто спотыкаясь друг о друга. Он угнездился в полости, выкопанной в склоне холма, и был покрыт выцветшим буро-зеленым камуфляжным рисунком. Когда-то хозяева спрятали его под нейлоновой сеткой, сплетенной с ветвями и лозами, но, судя по всему, давно не утруждали себя тем, чтобы ее поправлять, и где-то она провисла, а где-то и вовсе упала на землю. Электричество трейлер получал от генератора, газ — из баллонов с пропаном. Из крыши его торчала парочка труб; с тех пор, как мы сюда пришли, они непрестанно извергали пар, из-за которого вокруг трейлера уже давно ничего не росло.

В конце концов пар иссяк, а несколько минут спустя из трейлера донеслись щелчки открывающихся замков. Дверь распахнулась, и показались двое. Они отошли на несколько шагов, прежде чем снять противогазы и повесить их на шею, с наслаждением вдыхая прохладный осенний воздух.

Я прошептал Джине, чтобы она вела себя тихо и не высовывалась, вышел из нашего укрытия и направился к прогалине; быть может, эти двое и заметили меня позже, чем должны были. На бедре у каждого висела кобура, но у них, похоже, не было инстинкта сразу к ней тянуться.

А в вышине надо мной шумели деревья, хотя я не слышал и не ощущал ветра.

— Привет, Рэй, — сказал я, прицеливаясь в них от пояса.

— Дилан, — отозвался он с усталым отвращением в голосе. — А я-то поверил, что ты не из УБН.

Я уже некоторое время гадал, не заскочил ли он в гости, когда навещал свою двоюродную бабушку, и не пришла ли Шей сюда следом за ним, догадавшись, что он такое на самом деле, — она ведь была благородной и, если надо, очень упрямой.

Я взглянул на долговязого парня с армейской стрижкой, стоявшего рядом с ним.

— Кто это?

— Это? Энди Эллерби.

— Внутри еще кто-то есть?

Устрашающая борода Рэя словно встопорщилась.

— Ты не хуже меня должен знать, что варка мета — работа максимум для двоих. — Он поковырял землю носком ботинка. — Послушай, Дилан, ведь здесь твои корни. Со своими так не поступают. Давай-ка попробуем все обсудить, что скажешь?

Я посмотрел на его напарника. Как и у Рэя, на лице и верхней части лба у него — там, где плотно прижимался противогаз, — были красные полосы; он враждебно на меня глядел.

— Энди Эллерби, были ли мы с тобой знакомы в детстве?

Он отвернулся и сплюнул.

— А какая разница, были мы знакомы или нет, если ты не помнишь, как меня зовут?

— Хорошо, — сказал я. — Так мне будет гораздо проще.

Я вскинул полицейскую винтовку к плечу и обнаружил, что, когда на кону стоит нечто по-настоящему важное, все еще могу прицелиться во что-то живое и нажать на спусковой крючок. Расстояния хватило, чтобы начинка патрона двенадцатого калибра разлетелась облаком, широким, как форма для пирогов. Она угодила Энди в грудь и отбросила на трейлер с такой силой, что он оставил там вмятину.

В винтовке было еще три таких же патрона, но я в них больше не нуждался и поэтому несколько раз передернул затвор, чтобы выбросить их следом за пустой гильзой. Рэй с недоумением посмотрел, как неиспользованные патроны падают на землю, и его рука дернулась, потому что он вспомнил о висящей на поясе кобуре, но к тому времени я уже добрался до пятого патрона и всадил его Рэю под грудину, туда, где начинал выпячиваться его живот.

Он глядел на меня с земли, визгливо хрипя и пытаясь вдохнуть, хватался за то место, куда я выстрелил, и не мог понять, почему его руки остаются чистыми, не запачканными кровью.

— Травматический патрон, — объяснил я. — Мы пользуемся ими для пресечения беспорядков. Нельзя просто так перестрелять толпу ребят с самодельными ножами, пусть даже они ведут себя как стая дикарей.

Я опустился на колени рядом с Рэем, вытащил из его кобуры пистолет, прежде чем он о нем вспомнил, и отбросил в сторону. Джина выбралась из укрытия, обхватив себя руками, и смотрела на нас с самой ужасной смесью надежды и страха во взгляде, которую я только видел.

— Я понимаю, что ты этого не хотел, и понимаю, что ты этого даже не знаешь, но все-таки именно из-за тебя моя сестра так и не встретила свой двадцатый день рождения. — Я вздохнул, взглянул на тускнеющее небо и прислушался к звукам всех живых существ, видимых и невидимых. — Что ж… быть может, в следующем году.

Пока он задыхался, я снял с пояса охотничий нож, попросил Джину принести мне связку ореховых веток, которые моя бабушка, должно быть, заточила уже несколько лет назад, и молоток с чугунной головкой, снятый со стены сарая. Проще было бы воспользоваться дедушкиной бензопилой, но некоторые вещи не должны даваться просто, и бывают случаи, когда старые методы уместнее всего.

Я похлопал Рэя по плечу и вспомнил того коренастого мальчишку, который приводил нас к самым толстым головастикам, каких нам случалось видеть, к самым сочным ягодам, какие нам случалось пробовать.

— Не знаю, утешат ли тебя мои слова, но я правда надеялся, что из этой двери выйдешь не ты.

«Если семья хочет вернуть Шей, необходимо кое-что сделать, и я предупреждаю вас: работа будет грязной.

Дилан, если ты читаешь мое письмо, знай: я верила, что только в тебе найдется достаточно любви и силы духа, чтобы сделать это и не струсить. Веришь ли ты до сих пор в то, что усвоил, приезжая сюда каждое лето, — вопрос другой. Я думала, что этот мост мы перейдем, когда настанет время.

Но потом ты вернулся с войны, и чего бы ты там ни насмотрелся, что бы ты там ни делал, ты был не в порядке, и я знала, что сейчас не время тебя об этом просить. Почему-то мне всегда казалось, что сейчас неподходящее время. Поэтому, когда я скажу, что привыкла к присутствию Шей, даже такой, быть может, ты сумеешь меня понять и, надеюсь, простить за это.

Я так и не смогла поверить, что она умерла до конца.

Лесовик мог бы изуродовать ее тело куда сильнее, и мне кажется, что он забрал ее душу. Я думаю, что он не отнял у нее жизнь навсегда, а лишь взял к себе на хранение.

Иначе зачем бы он принес Шей к моему дому?»

Однажды моя сестра видела, как Лесовик смотрит на двух мертвых оленей — по крайней мере, так она утверждала, — и поняла, что это не охотник, потому что охотник не помог бы убитым оленям подняться на ноги и не отпустил бы их.

За все нужно платить. Во всем необходимо равновесие. Это единственный закон, от которого никому из нас не скрыться. Иногда за жизнь приходится платить жизнью, но если Шей и вправду видела то, что, как ей показалось, она видела, тогда мне интересно, чего она не увидела — чьей жизнью Лесовик решил пожертвовать, чтобы оживить оленей.

Делая самую грязную работу в своей жизни, я думал о самогонщиках из истории, которую миссис Тепович рассказала Рэю в детстве, — о том, как они сожгли лес и поля, и о жуткой участи, которая их постигла. Однако у бабушки Эви, как оказалось, был свой взгляд на то, что тогда случилось и почему деревья и злаки так быстро выросли заново после пожара.

— Помнишь ту историю о Старике Ореховые Кости, которую рассказывала тебе тетушка Пол? — Это было последнее, что я сказал Рэю. — Там почти всё правда, вот только в одном она ошиблась. Или, может быть, ей просто хотелось научить тебя уму-разуму, не рассказывая о худшем. Так вот, насчет ореховых веток вместо костей. Это делает не сам Лесовик… это подношение, которого он ожидает от нас.

Неважно, было правдой все остальное или нет, в одном я был уверен точно: бабушка Эви никогда не стала бы лгать о том, что мой дед принимал участие в такой жестокой казни, когда был еще очень молодым человеком, способным с легкостью замахиваться чугунным молотком.

Точно так же, как, должно быть, делал он, я вспарывал и резал, заталкивал и заколачивал, торопясь покончить с этим до того, как остатки золотого осеннего света покинут небо, и в конце концов создал нечто, похожее на распятое пугало. Оно мокро блестело и сочилось, но, хоть это и было ужасное зрелище, на войне я все равно видал и похуже. Когда я отступил, чтобы окинуть его взглядом, окутанный грандиозным ревом лесной тишины, я осознал, что вера моей бабушки в то, что я буду на такое способен, была не вполне комплиментом.

Джина не смотрела, не могла даже слушать, и все это время пела Шей все песни, какие только помнила, подготавливая тело моей сестры. Она уложила ее на постель из листьев меж корней могучего дуба и укутала одеялом из лоз и плюща. Грань между бабушкиными указаниями и инстинктами размылась, но это казалось правильным. Закончив, она завернулась в настоящее одеяло Шей и начала дрожать, и я, после того как вымылся в трейлере, обнимал ее, пока она плакала — у нее была на то сотня достойных причин. Потом я развел костер, и мы стали ждать.

Ты позволяешь себе надеяться, но находишь всему здравое объяснение. Кто знает, почему зашуршала та куча листьев, почему дрогнула эта лоза. Это могло сделать что угодно. Пламя дрожало и тени плясали; кто-то наблюдал за нами в ночи — такой высокий, что в его волосах запутывались облака, такой маленький, что мог укрыться в желуде, — и лес волновался вместе с его медленным, задумчивым дыханием.

Сначала пошевелилась рука, а может, нога… но это точно было движение, слишком осознанное, слишком человеческое, чтобы его можно было объяснить как-то еще. Я не слышал ее голоса восемь лет, но немедленно узнал его в кашле, донесшемся из-под покрова теней и лоз. Мы с Джиной копали, и тянули, и обрывали листья, а в спутанном сердце всего этого скрывалась жизнь и единственный оставшийся повод для слез. Шей кашляла долго, испуганно ползая по лесной земле; ее ноги были слишком слабыми, чтобы держать ее, голос — слишком слабым, чтобы кричать, и я гадал, не вернулась ли она в тот момент восьмилетней давности, не переживает ли вновь собственную смерть.

Мы обнимали ее, пока — я надеялся — она не решила, что это всего лишь обычный сон.

Я обхватил ладонями лицо Шей; щеки ее были все еще холодными, но огонь придавал им румянец жизни.

— Ты меня узнаешь?

Ее голос был сухим хрипом.

— Ты похож на моего брата… только старше.

Ей предстояло узнать так мучительно много. Я подумал, не лучше ли будет не выпускать ее из бабушкиного дома, пока мы не расскажем друг другу обо всем, что испытали за последние восемь лет, и еще подумал о том, что не приходило мне в голову до сих пор: а вдруг с ней что-то не так, а вдруг мы никогда не сможем это исправить, а вдруг мы совершили кошмарную ошибку, — и мне показалось, что для всех будет лучше, если мы отправим ее обратно.

Но пока что мне нужно было слишком многому научиться.

— Отведи ее в дом, — велел я Джине. — Я догоню вас, когда смогу.

Они посмотрели на меня так, словно я отправлял их в волчье логово. Но кто-то, где-то ждал то, что недавно было сварено в этом трейлере.

— И скажи им, чтобы не выставляли дом на продажу. Он будет мне нужен.

Шей, с мудростью, присущей мертвым, поняла все первой, и на лице ее я прочитал вопрос: «Что ты натворил, Дилан, что ты натворил?»

Я поцеловал их обеих в холодные щеки и повернулся к трейлеру прежде, чем успел струсить и нарушить самое жестокое условие сделки.

Потому что за все нужно платить. Во всем необходимо равновесие. И в жизни каждого наступает момент, когда он осознает, что превратился в то, что ненавидит сильнее всего.

Теперь разносчиком чумы стал я. Другого выхода не было.

И хотя я знал, что это будет святое дело, они все равно не могли вымереть достаточно быстро.

Только за последние три месяца Бисли умирал трижды. Каждый раз его откачивали, но сделать это становилось все труднее и труднее.

В первый раз его скосил обычный инфаркт, и сердце запустили дефибриллятором; во второй пришлось делать баллонную ангиопластику.

И тут вмешался человеческий фактор. Жизненные показатели Бисли были в норме, а затем монитор вдруг выдал прямую линию. Как выяснилось позже, виной тому была высокая концентрация хлорида калия в капельнице. В этот раз пациента откачивали инсулином и глюкозой, добавив кальций внутривенно и сальбутамол в ингаляциях.

Последний раз оказался наихудшим. Катетерная инфекция, всегда начинающаяся с малого, захлестнула организм волнами бактериального заражения прежде, чем кто-либо сообразил, что происходит. В этом коварство катетерных инфекций: стоит им проникнуть через один катетер, и остальные неминуемо становятся источниками заражения. А в тело Бисли их понатыкали немало.

Когда кризис миновал и стало ясно, что Дональд Бисли протянет еще день, его оставили в покое. К этому времени его палату в больнице «Добрый самаритянин» можно было официально считать палатой реанимации.

А еще к этому времени Бетани усвоила не только порядок действий, но и то, что ее ждет по окончании процедур: «Ну, здравствуй, скачок адреналина, мой старый друг. Здравствуй, мнимое облегчение — сладкая ложь».

Едва кризис миновал и неизбежное удалось немного отсрочить, Бетани, медсестра в зеленой форме, по уже сложившейся традиции вышла в коридор, чтобы поискать знаки в небе за окном и тем самым сбросить напряжение.

Рассеивающиеся грозовые тучи или исчезающее нагромождение лиц, как из многолетнего кошмара. Необязательно это должно прийти с неба, на самом деле что угодно может послужить источником…

Того, что случится в тот день, когда они не смогут его откачать.

— Долго мы еще сможем поддерживать жизнь? — спросила Бетани лечащего врача, который исповедовал другой способ снятия стресса.

Вообще-то его звали Кавендиш, но почти все в больнице обращались к нему «доктор Ричард». Он закурил сигарету и затянулся так, будто только ради этого и жил. Один из тех врачей, кто продолжал курить, несмотря на все возможные последствия. Они его не волновали. Что доставляло немало проблем — ему, ей и всем окружающим.

— Сколько он еще выдержит? Он измотан, — повторила Бетани.

— Сколько потребуется, — ответил доктор Ричард. — Если будет нужно, я вскрою ему грудную клетку и буду качать сердце руками.

— А если без крайностей? Только честно.

Он работал в этой больнице еще тем летом, когда ей было восемь и она налетела на велосипеде на автомобиль. Годы его не пощадили.

— Я буду очень удивлен, если этот разговор повторится через месяц, — Ричард прикурил от первой сигареты вторую. — Достаточно честно?

Через несколько часов, когда смена подошла к концу, Бетани забежала проведать Дональда Бисли, чтобы уйти домой с чистой совестью. Еще одна привычка, выработанная после кризиса. Все равно что, проезжая мимо поврежденной дамбы, смотреть, не расходятся ли трещины. Одна из свободных медсестер сидела в кресле у кровати и присматривала за пациентом. За ним постоянно кто-то присматривал.

Череда смертей и реанимационных мероприятий сделала свое дело. В медкарте значилось, что Бисли семьдесят шесть, но выглядел он по меньшей мере на сотню.

Пациент все еще был без сознания, но рано или поздно он придет в себя, и этот момент Бетани надеялась не застать. Она свое отработала. Время от времени Бисли нес околесицу. Потом в голове прояснялось, и он снова умолял позволить ему умереть. И то и другое было просто невыносимо. Хнычущий и немощный, он дергал ремни, которые фиксировали его запястья и крепились к поручням кровати, и даже умудрялся выжать из своего иссохшего тела влагу для слез. Персонал опасался, что однажды он додумается прокусить себе язык в попытке захлебнуться кровью.

Сиделка оглянулась через крепкое плечо и равнодушно кивнула, приветствуя ее. Они вроде как пересекались когда-то в старшей школе. Джанет Суэйн училась в старших классах, когда в школу пришла Бетани — мелкая, да еще и без сисек — в общем, невидимка.

В Таннер-Фоллс все ходили в одну старшую школу.

— Раз уж мы не можем его спасти и знаем об этом, ну, сколько ему там осталось — всего ничего, что бы ты с ним сделала? — спросила Джанет. — Ты бы поступила с ним, как он того заслуживает?

Бетани прикрыла глаза.

— Не спрашивай.

— Вот еще. Почему нет? Последний шанс, зачем упускать? Да каждый в этом городе все эти годы только и мечтал о том, чтобы с ним расправиться. Если б мы дали публичное объявление, выстроилась бы очередь в десять тысяч человек из желающих. Устроили бы лотерею, пока есть такая возможность.

— Тебе больше не о чем думать в последние дни?

— Я бы начала с глаз. Представляешь, как страшно, когда кто-то приходит прямо сюда, чтобы выколоть тебе глаза? Впрочем, один глаз я бы ему оставила, чтобы он видел, что я буду делать с ним дальше.

Треп. Бетани старалась воспринимать это как пустой треп, ничего серьезного. Каждому нужно время от времени выпускать пар.

— Даже в старости мужики трепетно относятся к своим отросткам, — Джанет хлопнула ладонью по поручню кровати и обратилась к Бисли: — Говоришь, больно было вставлять катетер, старый хрыч? То ли еще будет!

Если давать себе возможность высказаться, может, этого будет достаточно и они не пойдут на поводу у желания и вправду что-то с ним сделать?

— И да, именно об этом я буду думать в последние дни, — яростно, почти обвиняюще произнесла Джанет. — Только об этом и остается думать тем, у кого больше никого нет и никогда не будет.

Звучало, будто привязанность для нее — это утешение, которого она лишена, но так ли это на самом деле? Может, Джанет повезло, и, когда время придет, она это поймет. Если умирать не в одиночестве означает смотреть на смерть близких — кто бы хотел такой судьбы?

Они все могли умереть в одиночестве — вместе.

После смены Бетани пошла домой пешком, просто потому что могла. Основная бригада, ответственная за Бисли, жила буквально в двух шагах от места работы: политика больницы и банальное здравомыслие. Все ради того, чтобы быстро собрать высококлассную реанимационную бригаду в любое время дня и ночи, независимо от дождя, снега, ветра, льда и прочих погодных условий.

План разработали задолго до того, как старик начал сдавать. Его внедрили сразу после смерти первого из отцов-основателей города. Все эти люди должны были однажды состариться. Некоторые уже были стары. Жизнь других перевалила за середину, и их одолевали хвори. Со временем они прошли путь всех больных стариков, полностью исчерпав любые возможности продления своей эгоистической жизни. Остался только Дональд Бисли — да и тот одной ногой в могиле.

Когда-то дети распевали о нем песенку и, может, распевали бы до сих пор, если б в округе было достаточно детей, чтобы передавать ее из уст в уста, как раньше. Со сменой поколений уровень рождаемости, по собственному выбору жителей, упал так сильно, что дети в Таннер-Фоллс стали редкостью и росли в одиночестве и изоляции. Даже они понимали, что с этим местом что-то не так, что будущее у них украли задолго до рождения.

Жуткая песенка. Удивительно, как беззаботно дети распевают об ужасных событиях, совершенно не понимая смысла. И все же ей не хватало этих песен.

Когда-то Таннер-Фоллс был чудесным. Во времена ее детства. Можно было целый день шататься по улицам, не привлекая внимания взрослых. Даже в самом городе встречались лесистые участки, в которых цивилизация казалась чем-то далеким: вокруг прудов высились столетние деревья, и от них разбегались ручьи и тропинки, укатанные велосипедными шинами. Можно было ловить рыбу и пугать лягушек. Можно было гулять по железнодорожным путям, размышляя, куда они ведут, и искать сокровища, потерянные пассажирами поездов, а если ничего не найдешь, то хотя бы покидаешь камушки в цели, которых тут хватало.

В городском парке была сцена с акустической раковиной, в которой всегда попахивало мочой, — это легко объяснялось осколками коричневого стекла, которые там никогда не переводились, — зато эхо внутри было просто отменное, особенно если собраться с друзьями и повопить всем вместе: тогда даже старики выйдут на крыльцо ближайших домов, чтобы возмущенно уставиться на паршивцев.

Когда подросток пересаживался с двухколесного транспорта на четырехколесный, в его распоряжении оказывался автокинотеатр на окраине и придорожное кафе, где официанты разъезжали на роликах и вешали на двери машин лотки с бургерами, луковыми кольцами и охлажденными кружками рутбира. На какое-то время этого хватало, а потом город становился тесным, и скуку можно было побороть только одним способом — поехать куда угодно еще.

Бетани не пришлось напрягать память, чтобы вспомнить город таким. Он ведь таким и остался. Точь-в-точь таким же, застывшим во времени, как старая пушка на лужайке перед зданием суда, установленная в память о давней войне, в которой никто из ныне живущих не участвовал.

Таким же, как магазин на углу «Аптека Стюарта и всякая всячина». Всякая всячина — где сейчас так говорят? Разве что только здесь. А на другой стороне улицы, через дом? Где еще можно встретить магазинчик «Все по 20» в эпоху после Рейгана, при Джордже Буше? Но вот он, совершенно не изменившийся, как на фотографиях времен детства ее родителей. Куда ни посмотри — дома щетинятся телеантеннами, будто о кабельном телевидении никто и слыхом не слыхивал. Вообще-то слышали, но оно сюда так и не пришло.

Бетани достаточно знала о мире за пределами города, чтобы понимать, что такие вещи принято вспоминать с любовью, поскольку они исчезают. В этом суть ностальгии — тосковать по закрывшимся магазинам, по старому миропорядку, по некогда диким землям, уничтоженным строительными бульдозерами ради так называемого прогресса. Вспоминать все это в волшебном ореоле, ведь когда-то оно значило столько, что вытеснило воспоминания об ужасах, которые лучше забыть.

Как, например, об этой надписи на кирпичной стене отеля «Таннер», в самом сердце города:

Надпись никому не нравилась. Ни ее смысл в прошлом, ни то, что она говорила о городе теперь. Горожане с трудом переносили ее присутствие. Сам ее вид внушал отвращение, и все же любые усилия по уничтожению шли прахом. Ее белили, закрашивали, заклеивали объявлениями, перекрывали спущенным с крыши баннером, но дольше одной ночи ничего не держалось. Обработка пескоструйным аппаратом только добавила шероховатости. Даже попытки сноса здания закончились отказом техники.

Жители прекратили любые попытки больше пятнадцати лет назад.

Таннер-Фоллс оставался таким же, как и в 1969 году.

Неподверженность отеля переменам стала одним из первых признаков, что с этим местом что-то не так, первым свидетельством того, что кто-то сделал с ними нечто ужасное.

Люди меняются. Становятся более зрелыми. Кто не меняется — покидает этот мир и, по счастью, уносит с собой худшие убеждения. Не было ни одного человека, который не хотел бы избавиться от ненавистной надписи.

За исключением, пожалуй, Дональда Бисли и других отцов-основателей прошлого поколения, обрекших город на смерть.

Во времена ее детства Таннер-Фоллс был чудесным.

Кто бы мог подумать, что его погубит.

Когда она пришла, Мэтт был уже дома, и его пояс от боли в спине висел на крючке у черного входа. До конца смены оставался час, но, судя по всему, он давно вернулся, раз успел прикончить три банки пива. Мэтт был первым в ее окружении, кто смекнул, что работу в Таннер-Фоллс невозможно потерять, чем пользовался бессовестно и безнаказанно. Увольнение несло с собой перемены, а они, ха-ха, не могли себе этого позволить.

Так он и остался грузчиком той же мебели на том же складе, на котором в 1969 году еще школьником работал по пятнадцать часов в неделю, чтобы накопить на первую настоящую гитару.

Мэтт настолько увлекся, что не заметил ее, и какое-то время Бетани наблюдала за ним. За тем, как он улетал в неведомые дали, — единственный способ бегства, который он мог себе позволить.

Мэтт был левшой, и гитару свою, «Лес Пол», тоже подобрал под левую руку. Даже Бетани, ассистировавшая ловким хирургам, не понимала, каким образом Мэтту удается так искусно играть сразу три партии: ритмическую на двух нижних струнах, мелодическую на двух верхних, гармоническую и контрапункты посередине. Педаль эффектов между гитарой и усилителем делала звук еще более объемным, превращая мелодию в вихрь, устрашающий грозовой фронт, предвосхищающий удар грома и буйство стихий, которые, нарастая и на пике срываясь вниз, дарили надежду и разрывали сердце.

В каждом поколении каждого города есть свой Мэтт Мидоуз — способный парень, который мог бы чего-то добиться, если бы только уехал.

Наконец, он заметил Бетани и резко пошел на посадку с головокружительной высоты: последняя волна арпеджио отдавалась гулким эхо, пока единственным звуком в погрузившемся в тишину доме не осталось гудение усилителя.

У каждой девушки в каждом городе есть свой Мэтт — парень, за которого она в конце концов вышла замуж просто потому, что тоже не уехала.

— Хороший сегодня денек, а? — поприветствовал ее Мэтт.

После они отправились на прогулку и бесцельно бродили по округе, а затем, по ощущениям Бетани, Мэтт устремился на запад, через районы с домами побольше и подальше друг от друга. Мэтта всегда тянуло в одно и то же место, и Бетани поняла, куда они идут, задолго до того, как они добрались до пункта назначения — клочка дикого леса у притока в верховье реки, срывавшейся вниз водопадом, в честь которого и назвали город. Мэтт испытывал потребность приходить сюда и мучить себя мыслями о том, чего оно их лишило.

Бетани относилась к этому так же, как к пиву, которое он брал с собой даже на прогулку: не одобряла, но и не возражала. В этом Мэтта лучше не ограничивать. Если пиво необходимо ему, чтобы справиться с происходящим, пусть будет так, потому что без пива было бы еще хуже. Скоро все и так станет хуже.

За исключением небольших компактных рощиц, деревья здесь практически не росли. Почти сплошь открытое место, по которому пробегал ручей, окружала стена зарослей. Когда-то Мэтт с друзьями надевали защитные очки и толстые фуфайки и приходили сюда пострелять друг в друга из «воздушки». Чудо, что не остались без глаз и без зубов. Синяки, конечно, были знатные. Неудивительно, что пацаны считали, будто их хранят высшие силы.

Все мальчишки до поры до времени считают себя неуязвимыми.

В какой-нибудь другой жизни и в другом городе у нее мог быть такой сын. Она бы переживала из-за каждой ранки и синяка, которые непостижимым образом наполняли бы его гордостью и придавали смысл жизни. Да и дочери она была бы рада.

Таблетки, которые Бетани принимала от беременности, подвели ее лишь раз. Она сделала все по-тихому, не рассказав Мэту. Ничего хорошего это бы ему не принесло. Не то чтобы он стал возражать, скорее, она не хотела, чтобы он сожалел еще и об этом.

Отпечатки копыт. Мэтт всегда сразу направлялся к ним.

По крайней мере, их так называли — цепочку углублений в несколько дюймов, пересекающих самый широкий незаросший участок. За двадцать два года с момента своего появления они так и не сгладились, будто навеки отпечатавшись на земле. Все живое их сторонилось. Ни внутри, ни поблизости не росла даже самая живучая трава.

Сказать по правде, Бетани не знала, следы ли это копыт или что-то иное. Отпечатки были правильной формы, расколотые, похожие на симметричные оттиски полумесяцев. Но при этом каждый размером с шину грузовика.

Событие произошло, когда ей не было и десяти лет; сама она ничего не видела, но слышала столько историй, что казалось, будто все произошло на ее глазах. Конечно, не все истории были правдивы. Врали все, пусть и неумышленно. К настоящему времени звенья народной молвы настолько переплелись, что отделить их друг от друга и докопаться до правды было уже невозможно.

Темной весенней ночью, в новолуние, город вдруг озарила яркая вспышка. Однако это была не молния: ни один прогноз не сообщал о грозе. Больше всего это напоминало ослепительный миг сгорания метеорита. Впрочем, вспышка была не белой. Кто-то говорил — голубой. Кто-то настаивал, что зеленой, кто-то и вовсе не мог определиться; сходились все только в одном: цвет был неестественный.

Поднялся ужасный ветер и долго не стихал. Жители северной части города утверждали, что он дул на юг, жители южной — что на север. На восточной стороне клялись, что потоки воздуха двигались на запад, а здесь, на западе, направление зависело от удаленности от места события. Такого просто не могло быть, разве что нечто пробило дыру в ночи, в которую вытянуло весь воздух, как это бывает, если на высоте разбить иллюминатор в самолете.

Может, так все и было.

Говорили, что той ночью в лесу видели нечто — просто огромное, выше самых высоких деревьев. Кто-то видел клубящееся облако, другие клялись, что сквозь лес шагали гигантские ноги, поросшие черной шерстью и оканчивающиеся раздвоенными копытами. Облако с ногами? Почему бы и нет. Что-то же переменило основы миропорядка в этом городе. Точнее, не позволяло переменам свершиться.

Бетани не могла вспомнить, когда впервые услышала, как кто-то, понизив голос, говорит о Черной Козе Лесов с Тысячным Потомством[11]. В детстве это была такая же естественная вещь, как Санта-Клаус и Зубная фея.

— Как думаешь, оно вернется сюда? — спросил Мэтт. — Это случится так же?

— Не знаю.

— Бисли или кто-то из них — никто не говорил, чего нам ждать? Даже при смерти и под мощными препаратами?

— Нет.

Он бросил на нее совершенно незнакомый взгляд. Мэтту всего тридцать два, но у него уже столько морщин.

— Ты ведь рассказала бы? Ты бы не скрывала это ради моего спокойствия?

На короткий миг ей показалось, что он знает об аборте, о том, что она предпочла выскрести из себя живое продолжение их обоих, нежели позволить ему родиться на свет ради мучительно краткого рабского существования.

— Большинство из них, — ответила она, — по-моему, не были честны даже с собой. Они и не признали бы, чьих рук это дело, и уж тем более не говорили о возможных последствиях. Не с нами, по крайней мере. Да и зачем им? Они понимали, что к этому времени их здесь уже не будет.

— Да, но… у них были дети, внуки.

— В отрицании можно зайти достаточно далеко, если захотеть.

Они гуляли. Мэтт пил, размышляя над вопросами, ответы на которые они никогда не получат.

— Как в таком городе могло произойти нечто подобное? — спрашивал он. — Не думаю, что кто-то этого хотел.

— Понятия не имею. Но, что бы ни случилось, они определенно приложили к этому руку.

— Сначала, ну, я имею в виду, когда они только начинали, это наверняка был обычный городок с претензией на «Клуб адского пламени».

— «Клуб адского пламени»? — это что-то новенькое. — Звучит зловеще.

— Вовсе нет. Всего лишь кучка высокопоставленных английских и ирландских политиков и прочих внешне благопристойных господ, которые хотели развлечься. Им нужен был повод для сборищ, куда можно пригласить шлюх и почувствовать себя крутыми плохими парнями, — Мэтт взглянул на нее и в ответ на немой вопрос, откуда он все это знает, продолжил: — Когда-то я интересовался такими темами. В какой-то момент в детстве я заметил, что от всех моих любимых групп и исполнителей веет опасностью. В их текстах проскальзывало, будто они знают что-то. Тайны. Они вели себя так, будто им известно нечто, другим недоступное. И это казалось таким настоящим… Иначе как бы они добились всего, чего добились? Но в конце концов я понял, что это просто часть имиджа.

— Наверное, ты разочаровался.

— Даже не знаю, что хуже, — Мэтт бросил пустую банку на землю, потому что не было никакого смысла в поддержании порядка. — Решить, что это бред, или признать, что в этом что-то есть и эти придурки были единственными, кто до такого додумался?

В следующие дни состояние Бисли оставалось стабильным, но слухи о произошедшем просочились за пределы больницы. Подобное не скроешь. Каждый житель Таннер-Фоллс был кровно заинтересован в том, чтобы Бисли выжил, а его настойчивые попытки умереть посеяли новую волну тихой паники.

Кто-то думал, что они уже давно прошли этот этап? Как бы не так.

Утром в свой выходной Бетани выглянула из окна на шум: семья Хендерсонов, живущая через три дома на противоположной стороне улицы, набивала седан вещами. Семейная пара средних лет и сын за двадцать, продолжавший жить с родителями, так как работать ему было особо негде. Они в спешке таскали вещи, спорили и бранились. Блеснули напоследок задние фары — и семья уехала.

Будто они первые.

Если это началось в ее районе, значит, и в других страх гонит жителей попробовать еще раз, уповая на мантру всех отчаянных: «Может, в этот раз все будет по-другому».

Что ж, блаженны верующие.

За последние двадцать лет почти каждый, кто был на это физически способен, хотя бы раз пытался покинуть город. Попытки провалились, все до единой. Первые еще ничего не подозревали и просто ехали за лучшей жизнью. Последние бежали в ужасе, подстегиваемые самой невозможностью других уехать и расползающимися слухами о том, почему город отвергал любые попытки осовременить его и привнести перемены.

Люди перепробовали все — от спланированного отъезда на фургонах до импульсивного побега с рюкзаком на плечах. Они уезжали на автомобилях, автобусах, мотоциклах. Самые смелые уходили пешком, будто надеясь, что нечто, которое ждет и наблюдает за ними, готовое в любой момент загнать обратно в загон, словно заплутавшее стадо, не услышит их шагов и пропустит.

Пожалуй, каждый житель проверил это лично и неоднократно.

Завтра они будут дома.

Хендерсоны снова будут дома.

Пока Мэтт спал, Бетани приготовила кофе и устроилась на крыльце — наблюдать за округой. В ночной прохладе пели сверчки. Разве не такой должна быть самая обычная ночь? Вот только рядом с ее креслом лежала аптечка первой помощи. На всякий случай.

Луна преодолела уже половину небосвода, и тут началось: фонари замигали и потускнели. Как бы эти сущности ни передвигались, они явно создавали электромагнитные помехи. Вряд ли это был лишь визуальный эффект. Некоторые предполагали, что дело в измерениях. Эти существа перемещались между измерениями.

Бетани никогда такого не видела.

В один момент их тут не было, а в следующий они уже появились — высокие деревья, возникшие на лужайке Хендерсонов. Но деревья не перемещаются в пространстве и не пользуются ветвями, как руками. Они стали видимыми лишь на несколько мгновений, скорее тени, нежели четкие силуэты. Внутри дома они бы не поместились, поэтому трое из них конечностями-кронами разбили окна на втором этаже и втиснули внутрь свой груз, после чего отошли и исчезли из виду, будто и не появлялись вовсе.

Заметили ли они ее? Одно «дерево» ненадолго остановилось и повернулось к ней, хотя определить, были ли у них лица и тем более глаза, не представлялось возможным.

Удивительно, но видели их лишь немногие, хотя почти всех они принесли так же. Люди пришли к общему мнению, что эти существа — представители Тысячного Потомства, оставленные для соблюдения договора.

Бетани подхватила сумку с аптечкой и поспешила к дому Хендерсонов. Интересно, далеко ли их пропустили, где осталась машина, найдут ли ее и вещи, которые люди брали с собой? Да и заботят ли «деревья» все эти предметы? Транспортные средства, похоже, не входили в договор о сохранении местного миропорядка. Главное — люди.

Утром, при отъезде, Хендерсоны заперли переднюю дверь, а вот про черный ход забыли, чем она и воспользовалась. Дом встретил ее темнотой и тишиной, потом она нащупала выключатель в кухне и услышала звуки наверху: люди просыпались. С каждым шагом по лестнице причитания, переходящие в крики неверия, становились громче. Люди плакали не от боли. О, эти крики она знала по себе. В каком-то смысле это даже хуже. Боль можно облегчить. Чувство отчаяния и обреченности находится намного глубже, чем нервные окончания.

Люди лежали кучей на осколках стекла. Царапины, порезы и синяки — вот и все повреждения. С этим она в состоянии справиться. Куда больше времени займет восстановление после психологической травмы.

Безумный старик Дональд точно умрет раньше.

Дела у города обстояли так же, как у Хендерсонов.

Мало что распространяется так же быстро, как паника, и вряд ли кто-то может оценить последствия лучше, чем врачи. Новая волна страхов относительно смерти Дональда Бисли по обыкновению повлекла за собой стремительный рост количества происшествий, и те, кто привык топить страхи в алкоголе, делали то же, что и всегда.

Предполагал ли Бисли с остальными в своем эгоизме, что будет так?

Количество самоубийств тоже стремительно выросло… или, правильнее было бы сказать, попыток самоубийств. Этот способ никогда не работал. Самоубийц привозили бригады скорой помощи и перепуганные родственники, а иногда они сами приходили в весьма непрезентабельном виде: люди, которым не было места среди живых — со сломанными костями, вскрытыми венами, проломленными черепами, — тела которых почему-то не покидала жизнь. Не было ничего хуже, чем приводить в порядок человека в истерике: ему следовало лежать в морге, и он это понимал, а в простом желании покинуть этот мир ему было отказано.

Пытаясь сохранить город, который они, по собственному утверждению, любили, Бисли и остальные предполагали, что будет так?

Жители продолжали умирать от естественных причин, а вот жульничать им не позволяли. Впрочем, отчаянные не оставляли попыток. Они отказывались признавать их бессмысленность так же, как и те, кто пытался бежать из города, но последние хотя бы не наносили себе увечий. Совершить задуманное самоубийцам не удавалось, зато они медленно убивали в Бетани чувство сострадания, и с каждым разом она все больше их ненавидела.

Только взрослых.

Сегодняшнюю пострадавшую — пока что — ненавидеть не получалось. Девочку звали Эллисон. Она повесилась на заднем дворе своего дома и провисела там всю ночь; к утру, когда тело обнаружил отец, ее тонкая шея вытянулась на несколько дюймов. Пока нельзя было сказать, сможет ли она когда-нибудь самостоятельно держать голову. Ей было пятнадцать.

Бетани просто делала, что могла. Помогала пациентам. И пыталась не заразиться от них отчаянием.

Так жить было невозможно. Никто и не мог.

Дел наваливалось все больше, и, едва основной поток схлынул, Бетани сбежала проветриться в больничный коридор. Вскоре по нему поплыл и запах сигарет. Ей даже стала нравиться их вонь, сопровождавшая короткие моменты передышек с доктором Ричардом.

— В этом больше нет смысла, — сказал ей человек, который две недели назад клялся, что скорее вскроет грудную клетку Бисли и будет качать сердце руками, чем позволит тому умереть.

Впервые в жизни Бетани пожалела, что не курит, потому что в такой момент отчаянно хотелось курить. Она указала на дымящийся окурок в его пальцах:

— Знаешь, от этого умирают.

— Если бы, — он явно задумался, не потушить ли сигарету, но передумал. — На то и был расчет. Однако рак обходит меня стороной.

— Те, кто умер от естественных причин… Как думаешь, им удалось избежать грядущего? Или их просто забрали раньше нас?

Он пожал плечами.

— Сложно сказать. Попробовать-то стоило.

Окна выходили на парковку, за которой начинался район старинных особняков, а за ним, в свою очередь, старый город, где заметно выделялся отель «Таннер» с неизменной опостылевшей табличкой. Самое высокое здание в округе. Откуда ни посмотри, все равно упрешься в него взглядом.

— Знаешь, я никогда не считал, что жизнь надо сохранять любой ценой. Меня за это называли еретиком люди, чье мнение для меня ничего не значило, — поделился Ричард. — Я никогда не понимал, зачем изо дня в день героически бороться за жизнь пациента, если таким образом мы лишь продлеваем страдания. Для меня определяющим всегда было качество жизни. В какой-то момент я об этом забыл. — Пока они смотрели в окно, где-то вдалеке вновь завыла сирена. — О каком качестве жизни тут может идти речь?

— Мэтт, мой муж, предлагает скататься на пятнадцатое шоссе, закрасить указатель «Добро пожаловать в Таннер-Фоллс» и написать сверху «Камера смертников», — сказала Бетани. — Но это, конечно, сочтут за перемену.

— Не позволят, — недовольно цокнул Ричард. — Разве большинство пациентов на смертном одре не хотят сами выбирать, когда умрут? Мне кажется, хотят.

— Это последнее, что они могут выбирать. По крайней мере, так должно быть.

— Вот именно. Пора мне поговорить с мэром.

Бетани буквально ощутила груз ответственности, давящий сверху, из палаты Дональда Бисли на третьем этаже. Было бы здорово наконец скинуть его с себя.

— Неужели ты ведешь к тому, о чем я думаю? — спросила она.

— Посмотрим.

Ну, вот и все. После секундного замешательства она с удивлением осознала, что смирилась. Затем вспомнила медсестру Джанет, выполняющую роль сиделки у человека, которого люто ненавидит весь город. «Я бы начала с его глаз…»

— Мало предложить людям выбор, — Бетани и сама удивилась своим словам. Но ведь действительно — все. — Дайте им катарсис.

В день внеочередного голосования Бетани снова дежурила у кровати Дональда Бисли, слушая писк монитора сердца, подтверждающий, что показатели в норме, и наблюдая, как поднимается и опускается грудная клетка старика. Приборы гудели и пыхтели. Лицо и руки Бисли были испещрены морщинами и трубками.

Бисли не спал и даже был в себе. Он старательно избегал ее взгляда, предпочитая пялиться в стену напротив, но через час такого игнорирования Бетани придвинула кресло вплотную, оперлась на поручни кровати и оказалась так близко, что кислый запах его тела ударил в нос. Игнорировать ее больше не получалось.

— Я понимаю, — заговорила Бетани. — Правда, понимаю. Вы были сильно напуганы. Вы бы не сознались в этом даже друг другу и себе, но дело было именно в этом. В страхе. Взрослые мужчины боялись, как маленькие мальчики боятся хулигана, который отберет у них игрушечный грузовик. — Чем больше она говорила, тем дальше он отворачивал голову к окну с видом на город, который его ненавидел. — Нет, я правда понимаю. Тогда казалось, что мир неотвратимо меняется и вам в нем больше нет места. Молодые люди вроде моего мужа отращивали волосы и сочиняли музыку, которая была вам чужда. Девушки вроде меня принимали противозачаточные и впервые осознавали, что мир не ограничивается кухней и детской кроваткой. Появились наркотики, о которых ваше поколение приверженцев водки и пива даже не мечтало, — Бетани прорвало, остановиться она уже не могла. — А еще черные, которых больше не получалось держать в бесправном положении, так? Сколько бы их лидеров ни перестреляли ваши фанатики, сколько бы ни спускали на них собак и ни поливали их из брандспойтов, они продолжали приходить на ваши земли, и это пугало вас больше всего.

Бисли задрожал под простыней, и Бетани понадеялась, что это от бессильной злобы.

— Вы, диванные патриоты, у вас была война, против которой выступала вся страна, и в глубине души вы наверняка понимали, что те, кто ее затеял, лгали вам, когда это было им удобно, но вы были слишком закостенелы, чтобы это признать. — Бетани хотела добиться от него слез, но, видимо, старость и вправду иссушила его тело. — Вы безнадежно отстали от мира. Тру́сы! Власть ускользала из ваших рук. Может, вы боялись, что если ничего не предпримете, то рано или поздно появится кто-то вроде Чарльза Мэнсона[12]? Я понимаю. И раз вы не могли остановить весь мир, вы решили забиться сюда, в свой идеальный уголок. Не могу вас за это винить, ведь вы тру́сы, а они именно так и поступают. Забиваться в угол — в их природе.

Простыня заходила чаще — поверхностное дыхание Бисли участилось, а монитор сердца показал ускорение сердцебиения.

— Но как от этого вы пришли к тому, чтобы пожертвовать чужими жизнями ради короткого продления своих иллюзий? Это куда хуже обычной алчности. Кучка про́клятых социопатов — вот кто вы такие.

Если бы у Бисли сейчас случился обширный инфаркт, это было бы даже милосердно. Но не случился. И хорошо.

— Это так вы любили город, что заключили сделку с тем, чему не место на земле? Лишь бы оставить все как есть, пока не умрет последний из вашей жалкой группки, а что потом будет с нами — неважно, ведь мы всего лишь… кем вы нас считали, разменной монетой?

Бисли с трудом повернулся к ней и медленно прошелестел:

— Коза. Черная Коза… мы не думали, что она откликнется.

Может, Мэтт и прав и вся эта дикая ситуация началась с дурацкой шутки. Жалкие, так и не повзрослевшие мужчины продолжали развлекаться со шлюхами и притворяться крутыми парнями, отчаянно цепляясь за прошлое, надеясь продлить его еще немного. Хотя бы еще чуть-чуть.

— Вы кое о чем не подумали, — не стоило этого говорить, но Бетани хотелось, чтобы он испытывал такой же страх, как и остальные жители города. — С тех пор как люди поняли, что происходит, они не трогали вас по одной-единственной причине: не знали, что случится с ними в случае вашей смерти. Но всему приходит конец. Так что ты так просто не отделаешься. Знаешь, что сейчас происходит? Весь город голосует за то, что с тобой сделать. Возможно, люди захотят пожертвовать последними днями, неделями или сколько там у нас — у тебя — осталось, лишь бы напоследок выместить на тебе зло.

И вот, наконец-то. Страх в его глазах! То, чего всем так не хватало.

— Я проголосовала перед работой, — сказала Бетани. — Я отдала свой голос «за».

К удивлению немногих, инициатива внеочередного голосования была принята: 3658 голосов «за», 2077 «против» и 5100 или около того тех, кому было все едино.

«Судный день» — вот как окрестили это событие в народе, и пасторы возмущались, впрочем, успеха имели столько же, сколько какие-нибудь юродивые. Город требовал крови и требовал ее сейчас. На божественное вмешательство рассчитывать не приходилось, так что всем хотелось урвать то последнее, что им еще осталось.

Все произошло на городской площади. Тысячи людей наводнили улицы, и еще тысячи остались дома. На лужайке перед зданием суда установили платформу, с которой выступали в День ветеранов, День поминовения и по иным поводам.

Мэр присутствовал как представитель администрации, полиция следила за порядком, и, когда Дональда Бисли привезли на скорой, толпа расступилась, словно вода, пропуская машину. Команду сопровождавших медиков сократили до двух: врача, доктора Ричарда, и медсестры, Джанет Суэйн. И хотя в конце Бисли должен был умереть, задача у них оставалась та же: чтобы он оставался в живых как можно дольше.

Желание Джанет исполнилось. Она пролила первую кровь, вырвав левый глаз Бисли. Его пристегнули к каталке и установили ее вертикально, чтобы всем было видно. При виде пустой глазницы толпа радостно взревела.

Бисли было около семидесяти шести, выглядел он по меньшей мере на сотню, но вопил, как малое дитя.

Бетани стояла в толпе, недалеко от платформы, и в этот момент она опустила глаза и вцепилась в руку Мэтта, чтобы уже не отпускать.

— Хочешь уйти? — спросил он.

Она отрицательно помотала головой:

— Когда голосуешь за такое, нужно прийти и смотреть до конца.

Желающие выстраивались в очередь, тонкой струйкой поднимаясь по лестнице с одного бока платформы и спускаясь с другого, а что происходило между этими двумя точками — зависело только от них. Кому-то было достаточно проклясть Бисли, кому-то — плюнуть в него. Других и это не удовлетворяло. Его били, резали, ему выдернули щипцами ногти. Ему отрезали уши. Выбили зубы. О его лоб тушили сигареты, на коже выжигали узоры пипетками с кислотой.

Радостные крики стихли задолго до конца очереди.

Одни оставались, другие уходили, третьи всхлипывали, вполголоса жалуясь на судьбу. Некоторым стало нехорошо. Другие вставали в очередь по второму кругу. Кто-то начал смеяться — и не смог остановиться.

Бетани в очередной раз вспомнила, каким чудесным был Таннер-Фоллс во времена ее детства. Но стоило поскрести облицовку — и вот что осталось.

Очередь продолжила движение даже после объявления о смерти Бисли — а почему нет? Пусть он лишил их будущего, но не смог лишить их последнего шанса выместить зло на трупе.

Прошло около часа, и небо озарилось одиночной вспышкой — не то зеленой, не то голубой, а может, у этого цвета и вовсе не было названия. Поднялся жуткий ветер и понесся на запад, к источнику вспышки. Однажды здесь уже дул такой ветер.

Бетани до боли стиснула руку Мэтта. Но он и не заметил.

Повсюду вокруг них кричали люди, которых сносило целыми сотнями; и, хотя их толкали со всех сторон, Бетани с Мэттом остались на месте. Бегство еще никого не спасло.

— Прошлой ночью я видел сон, — начал Мэтт, и его голос задрожал. — Такой реальный, будто всё происходило на самом деле. Мне приснилось, что мне дали трубу, чтобы я играл для бога посреди хаоса в центре вселенной.

Вскоре над отдаленными деревьями и крышами домов появилось оно — темное и клубящееся, по виду напоминающее грозовое облако с ртутным блеском. Так вот что они призвали и с чем заключили сделку… Черная Коза Лесов с Тысячным Потомством. Божество из кошмаров, алчущее власти над миром. Куда бы ни бежали люди — на восток, на север, на юг — вскоре там раздавались крики. Таннер-Фоллс наполнился истошными воплями. Многих отставших окружило Тысячное Потомство.

— Может, нам еще повезет, — сказал Мэтт.

Все ближе и ближе, воздух рассекал такой визг, какой издавала бы молния, если бы могла говорить. Звук исходил из множества глоток, которые открывались и закрывались, беспрестанно появляясь на постоянно изменяющемся теле.

— С чего ты взял? — спросила Бетани.

Через три дома оно метнулось к больнице — хранилищу неудавшихся самоубийц, прошло мимо и сквозь нее, и через несколько бесконечно длинных мгновений небо извергло кровавый ливень с кусками мяса.

— Что, если оно могло заполучить нас с самого начала? — предположил Мэтт. — Просто ждало.

Оно надвигалось.

— Зачем ему это?

Оно двигалось к городской площади.

— Может, ему было любопытно. Может, оно хотело посмотреть, что мы станем делать.

Оно надвигалось и забивало своими дымящимися копытами асфальт в землю, будто сваи.

— И, может, сегодня, здесь и сейчас, — продолжил Мэтт, — некоторые из нас наконец стали… достойными.

Когда оно набросилось на них с грохотом и яростью торнадо, Бетани зажмурилась так же крепко, как держала руку Мэтта.

Наконец, после всего, после долгого ожидания…

Они покинут родной город.

Когда я увидел ее впервые за четырнадцать лет, у меня возникла совершенно нежеланная ассоциация: с теми рекламами, которые пытаются отпугнуть людей от кокаина и кристаллического мета с помощью серии фотографий, на которых катится под откос чья-то жизнь. Женщина — это всегда женщина. От инженю до карги — за шесть или восемь шагов.

На последних трех фотографиях откос неизменно превращается в обрыв, на дне которого — острые камни. Но настоящая драма, настоящая трагедия — на той, что им предшествует. Это фотография поворотного момента, переломной точки, когда эта женщина еще могла отойти от края. Однако следующие три снимка существуют, поэтому ты знаешь, чем все закончилось. Ты смотришь в ее глаза в этот поворотный момент и знаешь то, чего не знает она. Ты знаешь будущее. Ты знаешь концовку.

Вот о чем я подумал, когда вновь увидел Лорелею. О том, что она стоит как раз в этой переломной точке. Я мог смотреть на нее сколько угодно, и никого из нас это не смутило бы.

Я нашел ее в соцсетях. Где еще?

Но это было в каком-то смысле хуже, чем если бы я столкнулся с ней в магазине в неудачный день. Она сама решила показать миру этот образ. Она не пыталась скрыть, в каком состоянии находится, и либо не понимала, насколько это очевидно, либо ей было все равно.

Но вот что странно — даже тогда я был уверен, что это не мет, не кокаин и не что-то подобное. Хотя у нее был такой же, как у наркоманов, отсутствующий вид, который постепенно проникает под кожу и начинает просачиваться вглубь глаз, все еще ярких и внимательных, но уже тронутых животной паникой — глаз человека, который пока еще способен бороться.

И все-таки: никакой химии. Дело в чем-то другом. Я точно это знал.

Что было в следующие пятнадцать-двадцать минут? Да вы и сами понимаете. Я прочитал информацию в ее профиле, пару страниц постов, начал просматривать фотографии. Увидел две своих: я и Лорелея лет пятнадцать или шестнадцать назад. На обеих у нас была причина улыбаться, причина смеяться, но самое главное — мы выглядели уверенными в том, что будущего бояться не стоит.

Если бы вы вернулись в прошлое, смогли бы вы рассказать молодому себе правду?

В те дни, когда я любил Лорелею — эгоистичной, самоуверенной любовью, типичной для еще не повзрослевших студентов, — она увлекалась фотографией. И, судя по всему, сохранила это увлечение до сих пор. У нее на странице было около двадцати альбомов, большинство — тематические, и я решил заглянуть и в них.

Я помнил девушку, которая любила фотографировать цветы и деревья, ручьи и птиц, рассветы и закаты. Я помнил девушку, любившую яркие, насыщенные, чистые краски.

Она превратилась в женщину, ставшую жертвой цветовой слепоты. Даже не слепоты — апатии. Мир оставался ярким, но Лорелея отвернулась от него. Она проводила кучу времени в местах, где царили разруха и запустение. Дома и больницы, фабрики и фермы — все они были покинуты людьми многие годы, а порой и десятилетия назад. Некому было красить или ремонтировать их, и они превращались в серые, гниющие руины, лишенные цвета и жизни.

И все же…

Они обладали своего рода осыпающейся красотой. Лорелея умела запечатлевать ее, словно это были современные версии каменных кругов и ветхих аббатств, на поиски которых туристы тратят по полдня.

Странности начались с альбома с фотографиями пустого торгового центра в каком-то городишке Северной Каролины, так и не дождавшегося внутренней отделки, заказанной много лет назад. Все окна его были заколочены фанерой, теперь сломанной, открывающей разбитые стекла. Здание окружал бесполезный забор из проволочной сетки, в которой было столько дыр, что она обвисла и скрутилась, как бумага.

Одна серия снимков изображала фигуру, стоявшую на крыше, достаточно далеко, чтобы нельзя было разглядеть детали, достаточно близко, чтобы то, что ты различил, заставило тебя ощутить… что именно? Наверное, облегчение от того, что ты находишься не там. Больше похожая на смутный силуэт, фигура стояла в причудливой позе, ее изодранное пальто трепал ветер, и она, казалось, смотрела прямо в объектив.

Нет. Прямо сквозь объектив. Прямо в будущее, в глаза всем тем, кто осмелится встретить ее взгляд.

Из всех фотографий, которые я просмотрел, эти собрали больше всего комментариев. Похоже, они никому не понравились. Часто возникали вариации на тему слова «псих». Даже тем комментаторам, что хвалили технику фотографа, не нравились ощущения, которые вызывали у них эти снимки.

Наконец, кого-то одолело любопытство:

За этим последовал хор просьб. Пожалуйста. Расскажите. Конечно же, мы вам поверим. Прошло больше недели, прежде чем она ответила.

Увидев это, я улыбнулся. Она до сих пор использовала это выражение. Какой-то душный старый англицизм, подцепленный ею в колледже, или пародия на душный старый англицизм. Я не знал ни одного душного старого англичанина, поэтому ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь заканчивал фразы словами «а то нет?» в значении «не так ли?» или «я права?».

Например: Мы можем остаться вместе, но это ведь значит, что ты всегда будешь рядом, когда я буду в тебе нуждаться, а то нет?

Или: Спасибо, что оплатил процедуру, но было бы здорово, если бы ты обнял меня после нее, а то нет?

Или вот еще: Ты прав. Мне стоило бы быть кем-то получше типичной девятнадцатилетней тупицы, а то нет?

Я снова вернулся к фотографиям и, хотя понимал, что не стоит этого делать, щелкнул на ту, где взгляд фигуры казался самым прямым, самым вызывающим, и сохранил ее себе на рабочий стол. Открыл в фоторедакторе и, поскольку фигура была не более чем силуэтом, попытался сделать изображение ярче, резче, увеличить его… но недостаток фотографий, сжатых при публикации на сайтах, в том, что все мелкие детали на них стираются, особенно в тени.

Поэтому, когда после всех своих тяжких трудов ты видишь смазанное лицо, которое будто бы плавится, стекает с костей, — ты не можешь этому поверить. Это лишь артефакты, иллюзия.

«Я на 99,9 % уверена, что это демон».

Я открыл поле комментария и начал печатать:

А возможно, я просто полон дерьма, а то нет?

Мой палец на мгновение замер на спусковом крючке.

А потом я закрыл браузер, не отправив комментарий и не запечатлев его в вечности, и он исчез, канул в бездну вместе со всеми прочими несказанными словами.

* * *

Вы можете подумать, будто знаете, что случилось дальше.

Вы можете подумать, будто я все-таки связался с Лорелеей, ведь я уже раскрыл свой интерес к ней тем, что вообще стал ее искать. Разве не так поступают мужчины, когда снова остаются в одиночестве? Забрасывают удочку, находят старых любовниц, чтобы узнать, не сохранилось ли что-нибудь от прежних чувств? Вы можете подумать, будто я написал ей, потому что она в этом нуждалась, нуждалась в чем-то или в ком-то. Разве не так поступают те, кому не удалось сохранить чью-то жизнь? Подыскивают еще кого-нибудь, кто нуждается в спасении?

Но все было совсем не так.

Я ничего не сделал.

Просто забыл об этом на семь месяцев, после чего она нашла меня сама. Разве не так поступают женщины, когда снова остаются в одиночестве? Пишут старому любовнику «привет», чтобы посмотреть, не клюнет ли он?

Но что касается спасения Лорелеи… я поехал к ней не поэтому.

Ее спасение было последним, о чем я думал. Поначалу.

Не исключено, что все было совсем наоборот и на самом деле я искал кого-нибудь, кто меня добьет.

* * *

Огайо — вот где Лорелея назначила встречу. Не в Портленде, где жила сама, не в Сан-Диего, где жил я. Вместо этого она предложила нейтральную территорию. Не знаю уж, чем ей не угодил, например, Сан-Франциско, одинаково неудобный для нас обоих, но хотя бы находящийся на полпути между нашими городами. Но Лорелея выбрала пряжку Ржавого пояса.

Для нее, очевидно, это была еще и полевая вылазка. Если бы у нас ничего не вышло, она бы, по крайней мере, сделала еще несколько тоскливых фотографий. А еще это могло быть испытанием для меня: «На что ты готов, чтобы снова со мной увидеться?»

Мотель оказался неприятным, но, с другой стороны, приятных мотелей в этих местах и не осталось — наверное, потому, что сюда больше не ездили приятные люди, которые могли бы в них ночевать. Возможно, мы не были исключением. Мы походили — я заметил это, когда впервые увидел наши отражения в окне, — на изголодавшихся хищников, идущих следом за мигрирующим стадом.

Должно быть, когда двое воссоединяются спустя десять с лишним лет, они и вправду порой говорят то, что в такой ситуации ожидают услышать все:

«А ты ни на день не состарилась. Выглядишь лучше, чем прежде. Как будто и времени нисколько не прошло, как будто мы и не расставались».

Надо отдать нам должное: мы с Лорелеей даже не пытались играть в эту игру.

Вместо этого она почти сразу же пробежалась пальцами по моему шраму, запятой выгибающемуся от уголка глаза к скуле там, куда несколько месяцев назад пришелся тяжелый удар локтем. Она посмотрела на этот шрам так, словно размышляла, не сможет ли сковырнуть его с моего лица, точно латексную обманку из магазинчика розыгрышей, а потом сказала:

— Если бы мне предложили угадать, кто из моих знакомых увлечется боями без правил, тебя не было бы даже в первой тысяче.

— Я занимался борьбой всю старшую школу, и ты ходила на мои матчи в колледже. Это что, не считается?

— Я всегда думала, что к этому тебя принуждал отец. — Ее пальцы отыскали другой шрам — поменьше, постарше, не такой заметный, тянущийся от моей нижней губы. У Лорелеи был глаз на детали, и она не стеснялась их разглядывать. — И ты делаешь это не ради денег? Просто для развлечения?

— Больно, только когда проигрываешь.

— Ясно. И часто тебе бывает больно?

— Примерно в половине случаев.

«А вот ты, Лорелея. Непохоже, чтобы тебя кто-нибудь бил. Так какое у тебя оправдание? Я знаю, что, когда мы встречались, ты была еще достаточно юна, чтобы сохранить детскую пухлость, а ее теряют все, и в большинстве случаев это совсем не плохо. Мне нравится, когда женщина перестает выглядеть как девочка и становится настоящей собой. Но ты. Ты похожа на пластиковые пакеты, из которых детишки высасывают воздух через трубочку. Ты выглядишь так, словно что-то внутри затягивает тебя в себя».

Я мог бы спросить ее об этом, все дни перед встречей я желал ее об этом спросить, а она казалась достаточно открытой, чтобы этот вопрос ее не смутил. Но я его не задал. Потому что теперь, когда я был здесь, это уже не казалось таким важным.

Первые два проведенных вместе дня мы просто гуляли, и хотя это казалось бесцельным блужданием, оно таким не было, потому что все это время мы кружили друг вокруг друга — не в плохом смысле, а просто пытаясь понять, подходим ли мы теперь друг другу вообще. Для меня, приехавшего из Сан-Диего, это был самый холодный день в жизни: на бетонных берегах озера Эри царил ноябрь, и дующий с воды ветер приносил с собой холод, врубавшийся в тело, как тесак. Лорелея этого, похоже, не замечала.

Она зациклилась на одном и постоянно спрашивала меня о боях.

— Ты ведь должен признать, что большинство ландшафтных дизайнеров таким в свободное время не занимаются, — сказала она. — Что ты в этом нашел?

— Иногда, если не хочешь сойти с ума, тебе просто необходимо что-нибудь измолотить. Это может быть и боксерская груша. Или добровольный соперник. А еще дело в ясности. Мне нравится ясность этого процесса. Все остальное просто исчезает. Это…

— Очищает? — спросила она.

Быть может, когда-то это и очищало. Но теперь бои были для меня лишь удобным способом отвлечься.

Я уже больше года пребывал в бессрочном отпуске и не растратил даже двадцати процентов страховой выплаты. В архитектурной фирме, где я работал, обещали, что мое место никуда не денется к тому времени, когда я буду готов вернуться, вот только я не хотел возвращаться. Я хотел этого хотеть. Но не мог, потому что знал, что работы мне будет недостаточно. Недостаточно, чтобы отвлечься, и тем более недостаточно, чтобы я захотел дожить до следующего дня. Но мне повезло. У меня было и другое занятие, были пот, и кровь, и стратегии, и даже если бы меня уволили — ничего страшного. В тех кругах, где я вращался, знали, как с этим справляться.

— Это заметно, — сказала Лорелея.

— В смысле?

— Ну, знаешь, у некоторых парней бывает такая аура, которая подсказывает, что с ними лучше не связываться, потому что это станет худшей ошибкой в твоей жизни? Так вот… теперь ты — один из этих парней.

Я покачал головой.

— Даже лучшим бойцам, чем я, частенько бросают вызов. Всегда найдется кто-то, кто захочет проверить, сможет ли он с тобой справиться.

— Не стоит себя недооценивать, Лиам. — Она огляделась вокруг с удивительно безмятежным видом и погладила свой «Никон»: — У меня на шее камера за пять тысяч долларов, и я нисколько не беспокоюсь.

Я не разделял ее уверенности. Это была опасная зона, из тех, куда я благоразумно не захожу, если у меня нет на то очень веской причины, потому что всем, кого я там встречаю, благоразумия явно не хватает. Наркоторговцы и шлюхи, наркоманы и алкаши — здесь действовала своя экономика, колеса которой вращали люди, чьей судьбой, похоже, было либо возить все свои пожитки в магазинной тележке, либо умереть, валяясь в канаве лицом вниз или ногами вверх.

Лорелея тогдашняя, Лорелея сегодняшняя… я не мог их совместить. Она в университетском женском клубе состояла, черт возьми!

Под конец второго дня дорога, на которую она нас завела, оборвалась посреди огромной стоянки, асфальт которой разламывался на части, сдаваясь перед упорством сорняков. Мы смотрели на то, что когда-то было или должно было стать стадионом. Либо его еще не снесли, либо заморозили стройку. Так или иначе, удача его иссякла несколько лет назад и так и не вернулась.

— Он не напоминает тебе о римском Колизее? — спросила Лорелея.

Я покачал головой.

— Нет.

— Мне тоже. Ему чего-то не хватает. Ему не хватает… всего.

Она была права. У стадиона не было сердца, не было души. Я однажды посетил Колизей и ощущал скопившийся груз истории в каждом его уголке. А это место? Оно было абсолютно пустым.

— Загляни сюда через пару тысяч лет, и, может быть…

Она искоса бросила на меня взгляд.

— Ты правда думаешь, что через пару тысяч лет тут что-нибудь останется, кроме тараканов и диких собак?

Я хотел, чтобы что-нибудь осталось. Если ты больше не веришь в эту бесконечность, что это говорит о тебе и к чему приведет? Дата аннуляции будет придвигаться все ближе и ближе, пока ты не станешь настолько близоруким, что не сможешь разглядеть даже достойной причины дожить до завтра.

Но тогда я еще не знал. И все прочие были в точно таком же положении, что и мы.

Лорелея указала на стадион:

— Видишь что-нибудь?

Ничего необычного я не видел. Стадион высился на берегу озера, словно разгромленный замок, источая ауру немощи и запущенности. Снизу его покрывала короста попыток заблокировать входы, и даже со стоянки было видно, что большая часть дверей взломана. Лорелея сказала мне посмотреть выше, но я сдался.

Она заглянула в видоискатель своего фотоаппарата с объективом длинным, как банка для теннисных мячей, и передала его мне, не снимая ремешка с шеи. Мы впервые оказались так близко после того, как неловко обнялись при встрече, но теперь это продлилось дольше, и я ощутил запах шампуня, которым она пользовалась в последний раз, и мыла, а под ними — аромат, принадлежавший только самой Лорелее, до этого момента забытый, запертый в глубинах моих воспоминаний, внезапно воскресших; такой эффект могут оказать только запахи. Для человека, пытающегося не оглядываться на прошлое, я как-то слишком уж хотел, чтобы мне снова стало девятнадцать и я смог кое-что сделать иначе.

Вот как можно пытать, не прикасаясь и пальцем. Просто отобрать что-то хорошее и позволять лишь вдыхать его запах.

— Почти на самом верху, — сказала она. — Над буквой «Т» в названии.

Теперь я увидел. Чем так притягивали Лорелею неухоженные личности на крышах и прочих высоких местах?

— Маркус говорит, оно там уже четыре дня.

— Маркус? — переспросил я.

— Ты с ним еще познакомишься.

Я опустил фотоаппарат обратно ей на грудь, и вместе с ним упало что-то у меня внутри. Не такое воссоединение я себе представлял.

— А хочу ли я вообще знакомиться с Маркусом?

— Это не то, о чем ты думаешь, — сказала она. — И не отвлекайся. Настоящая проблема — она там, наверху. Четыре дня — разве это не кажется тебе поразительным? Маркус говорит, что оно перемещается с места на место, но не уходит. У Фиби есть прибор ночного видения, они проверяли ночью.

О. Еще и какая-то Фиби. С ней я, наверное, тоже познакомлюсь.

— Я понял, вы все зачарованы алкашом-аутистом, который хорошо умеет лазать по стенам.

Лорелея пихнула меня локтем.

— Перестан-н-нь. Ты ведь знаешь, что это не так. Я не поверю, что ты не смотрел мои фотографии, а если ты их смотрел — я знаю, что ты способен соединить несколько точек.

Разумеется. Я уже об этом думал. «Я на 99,9 % уверена, что это демон». Разве не этим занимаются все те, кто снова начинает встречаться после четырнадцати лет разлуки?

Лорелея сделала несколько кадров, но проворчала, что они не получатся, потому что для съемки на таком расстоянии, с объективом, предназначенным для фотографирования диких животных, нужен штатив. Она опустила фотоаппарат, фыркнула, а потом посмотрела на меня так, словно оглядывалась сквозь дверной проем, до которого я еще не добрался, — в надежде, что я войду следом, в страхе, что я этого не сделаю. И — отчетливее, чем за все то время, что мы здесь провели, — я увидел в ней жертву, наркоманку, душу на осыпающемся краю обрыва, из последних сил старающуюся не упасть.

— Давай зайдем внутрь, — сказала она. — Осмотримся.

* * *

Сейчас, когда я это вспоминаю, мне хочется думать, что прежде, чем войти туда, я долго спорил: мы что, старшеклассники, которые в субботу вечером прокрадываются на футбольное поле с упаковкой пива? Но, подозреваю, я уже тогда поддавался воздействию ее сфокусированного безумия.

— Большинство зданий, где они поселяются, закрыты. Как тот торговый центр, — говорила она, пока мы пересекали стоянку. — В таких местах света немного, а мне не хочется подбираться ближе, чтобы использовать вспышку, да и вообще, они, когда слышат, что ты подкрадываешься, прячутся или сбегают, прежде чем ты до них доберешься.

Забавно. Я никогда не думал, что демоны бывают трусливыми.

— А вот места вроде этого стадиона — открытые и светлые. Может быть, мне повезет и получится сфотографировать его ближе, чем раньше.

Она вела себя оживленнее, чем за все предыдущее время, — это ведь было хорошо, верно? Тогда я еще думал, что Лорелея просто одержима бредовой идеей, но это была забавная идея, не грозившая серьезными последствиями. За Лорелеей не гонялось ЦРУ, она знала, что не умеет летать. Это было словно потакать лишенному слуха человеку, уверенному, что он умеет петь.

Мы проникли внутрь путем, уже проложенным до нас, пролезли сквозь разрезанный проволочный забор, за отжатую ломом фанеру. Но чем дальше мы забирались, чем дольше бродили по вестибюлям и наклонным пандусам, тем тяжелее и хуже мне становилось. Может, виноват был воздух? Не знаю. Что-то в воздухе, или что-то вне воздуха, между его молекул. Иначе почему стало так трудно дышать?

— Ты ведь чувствуешь, да? — спросила она не без удовлетворения.

У меня есть пара знакомых, отличающихся особенной чувствительностью, которые рассказывали, как они посещали места страшной гибели людей, один — поле битвы при Геттисберге, другой — место избиения индейцев у Сэнд-Крик, и чувствовали там себя точно так же. На них давила тяжесть трагедии, смерти, бесчеловечности.

До этого момента я всегда сомневался в их рассказах.

Но это… это, вероятно, было хуже. Со смертью можно смириться, неважно, сколько погибло человек, потому что нам приходится это делать. С трагедией можно смириться, потому что она неизбежна, а после нее мы продолжаем жить. С бесчеловечностью можно смириться, потому что ты знаешь, что можешь быть лучше. Ты хочешь быть лучше.

Однако это ощущение… оно вызывало у меня желание сдаться. Желание надеть три лишние куртки и застегнуть их по самое горло, чтобы защититься от холода. Это было то же самое ощущение, которое вызывали фотографии Лорелеи с фигурой на крыше, только усиленное в тысячу раз.

Я взял ее за локоть.

— Вот что тебя убивает, — сказал я, неожиданно это осознав.

Она взглянула на меня так, словно от черного ледяного вакуума космоса меня отделяло лишь то, что осталось от ее кожи и костей.

— Если тебе нужно, ты можешь уйти. Но к этому привыкаешь.

Господи боже. Неужели кому-то может захотеться к этому привыкнуть?

Но я пошел дальше; звук наших шагов по бетону был хрупким. Стадион казался лишенным жизни, но не признаков того, что она здесь была. Кое-где попадались жалкие останки какого-нибудь человеческого гнезда — тряпки и газеты, грязные бутылки с водой и полиэтиленовая пленка — и черные пятна копоти, оставшиеся от маленьких костерков. Разумеется, среди цветов преобладал серый — стадион, в конце концов, был почти целиком бетонный, — однако, осматриваясь, я видел детали, которые должны были бы выделяться на общем фоне, но не выделялись. Надписи и указатели, коммуникации и провода… все они выцветали, краски утекали из них. Черный, красный, желтый, синий, зеленый — все цвета превращались в безжизненный серый. Трибуны, окружавшие огромную пустую чашу стадиона с затхлой лужей на дне, были почти лишены сидений, превратились в пустые террасы. Серость расползалась, точно плесень, вот только соскрести ее было невозможно, потому что она ни на чем не росла. Она изменяла все изнутри.

Пока Лорелея делала фотографии, я не отрывал взгляда от своих рук, ботинок, рукавов и штанин, чтобы убедиться, что они сохраняют прежние цвета.

Тогда одно впечатление перетекало в другое, но сейчас, вспоминая, я понимаю, что именно третий этаж стал поворотным моментом, после которого я прекратил валить все на свое воображение и уверовал.

Мы в третий раз поднялись по лестнице и набрели на прямоугольное сооружение… видимо, буфет. Отвесные стены тянулись из сердца стадиона к скошенной крыше.

То, что я увидел, обнимало угол, в котором встречались передняя и боковая стены буфета, но высоко, футах в десяти от пола. Сперва я подумал, что это мусорный пакет или кусок брезента. Даже в огромную летучую мышь, повисшую на стене, я поверил бы охотнее. Но постепенно я осознал, что оно расплескалось о бетон, и в обе стороны от точки столкновения веерами расходятся ржавые пятна.

Я пригляделся внимательнее — и увидел одежду, старое бесформенное пальто, прилипшее к стенам, а под ним проглядывало кружево переломанных костей. Голова? Формально она все еще была на месте.

Судя по тому, что тело выглядело высохшим, оно провело там немало времени. Это, разумеется, был не демон с крыши, и теперь мне не хотелось подниматься дальше. Если бы эта тварь разбилась об пол — еще ничего. Но она не упала. Она врезалась прямо в угол, более-менее горизонтально. Казалось, ее запустили из катапульты и сила удара была такой, словно она упала с высоты в сотню этажей.

Лорелея тоже пялилась на нее, хоть и не так потрясенно. Но она определенно была потрясена. Она ведь до сих пор не начала делать фотографии.

— Ты такое раньше видела? Хоть раз? — спросил я.

— Не совсем, — ответила она. — Мне кажется, я видела место, где разбился один из них, упавший с крыши заброшенной психиатрической больницы. Но такое я встречаю впервые. — Она еще немного поизучала его и повернулась, чтобы оглядеться вокруг. — Может быть, он сделал это с разбегу. Разбежался и прыгнул.

— Прямо в стену? Чтобы разбиться об угол? — переспросил я. — Они так делают?

Лорелея пожала плечами и указала на подтверждение.

— Зачем им это делать?

— Творческие поиски? — Она не знала. И ей не суждено было узнать. — У них нет собственных тел. Они их заимствуют. Вселяются в те, которые ослабли настолько, что их можно захватить. Маркус называет таких людей оболочками. Или животных, неважно. Но эти тела начинают распадаться. В конечном итоге с плотью и костями это случается всегда. Но их присутствие, похоже, ускоряет процесс.

Я вспомнил старые картины, давние религиозные предостережения, на которых демоны выглядели так, что в них почти можно было узнать какие-то извращенные формы.

— Маркус считает, что в конце концов они начинают так ненавидеть тело, которое носят, что, пока у них есть еще время, демонстрируют к нему все презрение, какое только могут. — Она посмотрела на меня с кривой, дурашливой улыбкой. — Но это лишь теория, а то нет?

— Почему они так ненавидят тела?

— Дело не только в телах. Дело вообще во всем. Они ненавидят быть. Они — противоположность бытия. Его антитеза. Вплоть до клеточного и молекулярного уровня.

Только теперь Лорелея начала делать снимки. Возможно, это был ее способ справляться с жизнью. Сквозь линзы все выглядит терпимее.

— Можешь забыть большую часть того, что религия говорит о демонах, — сказала она мне. — Все, на что она способна, — это пытаться объяснить то, что существует намного дольше нее, пытаться впихнуть это в свои рамки.

— Ты сказала «большую часть». А в чем религия права?

— Например, в том, что они обитают на брошенной земле и в прочих местах запустения.

Когда-то это означало бы пустыни, и леса, и высокие скалы. А теперь? Я вспомнил все те места, в которых Лорелея снимала свои мрачные фотографии. Обветшалые дома, и заброшенные фабрики, и покинутые офисные здания, обратившиеся в руины, потому что мир в них больше не нуждался. Мы двинулись дальше и оставили после себя пустоты. Должно быть, они делались чем-то вроде магнитов. Населенные демонами деревни, населенные демонами города… быть может, мы всегда жили по соседству с Адом.

— В конце концов, — сказала через плечо Лорелея, — я начала думать о демонах как о духовном эквиваленте антиматерии.

* * *

Первые ночи в мотеле напоминали ночевки в лагере; Лорелея лежала на кровати, я — на полу, и оба мы не спали, но и не спешили сделать первый ход. Мы были терпеливы, позволяли всему идти своим чередом и, возможно, не хотели второпях совершить ошибку.

Мы просто разговаривали, и хотя можно было подумать, что за четырнадцать лет у нас набралось много тем для обсуждений, среди них оказалось на удивление мало того, что имело значение. Поэтому у нас было вдоволь времени, и пространства, и тишины для того, что его имело.

Например, для главного моего вопроса:

— Как, бога ради, ты в это ввязалась?

— Сначала была фотография, — ответила она. — Я просто начала ходить в подобные места, чтобы делать снимки. Они были мне ближе. Они больше меня отражали.

«Что именно они отражали?» — подумал я, но не спросил. Пустоту? Покинутость? Выжженность? Трудно было слышать это и не ощущать вину. И хотя сейчас Лорелея была гораздо лучшим фотографом, чем тогда, когда мы были вместе, я бы отдал почти все, чтобы она снова стала такой, как прежде, и видела мир так, как раньше.

— Может быть, из-за того, что я всю свою жизнь занималась фотографией, я стала наблюдательной, — сказала Лорелея. — А может, я такая от природы. Я хотела бы рассказать тебе какую-нибудь драматичную историю… Однажды я вернулась домой, а эти твари пожирали моего мужа… Я правда хотела бы. Но не могу. Я просто. Начала. Их. Видеть.

Должно быть, это заняло годы. Годы, в которые она подмечала закономерности, боролась с неверием, считала себя сумасшедшей. Мне достался экспресс-курс с наставницей. Лорелея прошла через это одна.

— Они тебя не пугают?

— Я никогда не рискую к ним приближаться, — сказала она. — Но они, похоже, не нападают на людей. По крайней мере, я о таком не слышала.

— Почему? Казалось бы, от них можно этого ожидать.

— Не знаю.

Мы умолкли, прислушиваясь к какой-то ссоре, происходившей то ли снаружи, на стоянке мотеля, то ли в другом номере. Сначала разговор на повышенных тонах, потом неподдельная ярость. Я напрягся, сердце заколотилось в два раза быстрее. Вскоре остался только один голос, стонавший и утихавший по мере того, как его хозяин уползал прочь. Выстрелов не было. Возможно, его ударили ножом. Не исключено, что скоро мы услышим сирены. А может быть и нет.

— Какой она была? — спросила Лорелея.

Множество мелких подробностей уже начало расплываться и выцветать. Да и что я должен был сделать — выдать череду эпитетов и характеристик? Она была ростом пять футов четыре дюйма, и ее волосы казались красными в ярких лучах солнца, и она вечно притаскивала домой бродячих кошек, и ее память всегда работала лучше всего, когда мы ссорились? Никому это не нужно.

— Сколько времени прошло? С тех пор, как она…

— Это было в августе прошлого года, — сказал я. — Пятнадцать месяцев.

— Достаточно времени, чтобы ты поучаствовал в нескольких боях. Верно?

Я помолчал, считая в уме.

— В пяти.

— Ты говорил, что побеждаешь примерно в половине случаев. Каков твой результат с тех пор?

— Я выиграл их все.

Какое-то время Лорелея ничего не говорила, позволив этой фразе висеть в воздухе, пока мы оба гадаем, что она означает. Либо то, что я вкладывал все в обновленную волю к победе, либо то, что меня перестало заботить, ударят меня или нет, а это всегда дает бойцу преимущество. Скорее всего, второе. Моя жена никогда не видела меня со шрамами. Они появились после нее.

— Пожалуйста, не злись на меня, — сказала наконец Лорелея. — Но, может быть, тебе захочется для разнообразия направить эту энергию на что-то важное.

* * *

Я так и не спросил, как она познакомилась с Маркусом и Фиби. Должно быть, с охотниками на демонов это происходит так же, как с фанатиками НЛО. Их притягивает друг к другу какая-то странная разновидность магнетизма.

Маркус и Фиби все это время жили на противоположной стороне того же самого дерьмового мотеля, точно так же играли в шпионов на стадионе, и на следующее утро, когда Лорелея повела меня знакомиться с ними за пончиками с кофе, смотрели на меня как на нового члена команды.

Я гадал, не будут ли они выглядеть так же, как Лорелея, — изможденными, больными, проваливающимися в самих себя. На самом деле Маркусу это даже пошло бы на пользу. Когда-то он был священником из южных баптистов, а выглядел как старящийся самоанец, ни разу в жизни не отвернувшийся от предложенной отбивной. Фиби оказалась этакой пикси с короткой стрижкой и явной нелюбовью к косметике. Если бы я не знал, что она женщина, то, наверное, считал бы ее мальчиком, пока не подошел бы достаточно близко, чтобы разглядеть «гусиные лапки» в уголках глаз.

При виде этой парочки мое любопытство — и беспокойство — относительно того, почему на Лорелею все это влияет сильнее, удвоилось. Может, дело было в близости. Она больше времени проводила, залезая вслед за этими тварями в их логова, подвергаясь влиянию их выделений. Точно так же, достаточно долго побродив по канализации, начинаешь выдыхать метан. И заражаешься малярией, проведя достаточно времени не на том болоте.

— Я пока еще на это не согласился, — сообщил я им. — Просто чтобы вы знали.

— Ничего страшного. Не торопись, сынок. Они никуда не собираются, — ответил Маркус. В голосе его до сих пор сохранялись сильные, экспансивные ноты стоящего у амвона проповедника. — С другой стороны, как тебе должно было подсказать то гигантское мушиное пятно на стене стадиона, у них есть определенный срок годности. Мне бы хотелось сделать это прежде, чем тот, который поселился на крыше, решит, что его время вышло.

— Вот что меня беспокоит, — сказал я. — Если существо, способное с такой силой запустить себя в стену, хорошенько врежет мне по голове…

— А ты не думал, что можешь оказаться для него таким же твердым, как та стена? Стене же ничего не было. Вы оба сделаны из плоти и костей… только движут вами совершенно разные духи. Твое неоспоримое преимущество в том, что ты в последнее время не распадаешься изнутри. — Маркус разорвал покрытый шоколадом «медвежий коготь» и окунул половину в кофе. — И вообще. Я ни разу не слышал и не видел ничего, что заставило бы меня думать, будто они способны оказать хоть какое-то сопротивление. К тому же они явно не испытывают к телам, которые занимают, ничего, кроме презрения.

— Тогда почему бы тебе не снять его оттуда самому? — спросил я.

Маркус затолкал пропитавшийся кофе кусок теста в рот.

— Они ведь и на месте сидеть не будут. А я — ты только не удивляйся — двигаюсь не так уж и быстро, и не сказать чтобы тихо.

В разговор вклинилась Фиби:

— Есть еще один вероятный фактор. — Она явно была в команде гиком. Мне подумалось, что Фиби из тех, кто таскает с собой в туалет ноутбук. — Я тут провела исследования, показала кое-каким людям фотки с кляксой, которые сделала Лорелея, и… есть теория, что, когда они решают взять самоотвод вот так, нарушая законы физики, им кто-то помогает. Они не просто разбегаются и прыгают. Их еще и тянут. Они сосредотачиваются на чем-то, обладающем значительной массой, — хрестоматийном неподвижном объекте, — происходит что-то вроде всплеска положительного и отрицательного зарядов, а потом… — Она резко хлопнула в ладоши. — Но, как я уже говорила, это лишь теория.

Лорелея называла их духовным эквивалентом антиматерии. Когда такие частицы сталкиваются, они не просто разрушаются. Они аннигилируют. Обнуляются.

Маркус наклонился поближе ко мне.

— Тебе разве не хотелось когда-нибудь попробовать свои силы против чего-то большего, чем простой человек? Ты бьешь его, он бьет тебя, один из вас побеждает, другой проигрывает, потом вы обнимаетесь по-братски — и чего вы добились? — Он выглядел так, словно почти мне завидовал. — Сынок… тебе выпала возможность присоединиться к невеликому числу людей, боровшихся с ангелами и демонами. Неужели ты и впрямь откажешься от такой возможности?

— Я думал, это как раз демоны должны быть мастерами искушения.

Маркуса это развеселило.

— Что они такое? На самом деле? — спросил я. — Я спрашивал у Лорелеи, но она мне сказала, что ты объясняешь это лучше всех.

— Она мне льстит. — Маркус устремил на меня взгляд расфокусированных глаз; лицо его было круглым и умиротворенным. — Меня убедили в том, что они — осколки Большого взрыва.

Я моргнул.

— Неожиданно услышать, что священник из южных баптистов верит в такие вещи.

— Вот поэтому я и бывший священник, — сказал он.

При попытке это осмыслить мозг выворачивался наизнанку, во всяком случае, до того, как подействовал кофе. Но, слушая Маркуса, я осознавал, что он прав, — сложно представить себе ничто, из которого вдруг возникло все, если это ничто не было чем-то иным, нежели то, что мы называем пустотой. Так вот, допустим, что ничто хочет только оставаться ничем. Разорви его на части с невообразимой мощью расширяющейся вселенной, разбей его на первобытные осколки — и, возможно, по прошествии огромного времени эти осколки обретут самосознание, точно так же, как материя, подчинившаяся силам, которые объединили химические элементы в аминокислоты, потом в белки, молекулы, клетки, амеб и, наконец, в существ, способных любить и убивать.

Допустим, что так и случилось, и назовем эти осколки демонами. Почему бы им в таком случае и не смотреть на нас — тех, кто упорядочивает, создает, строит и множится, — как на злейших врагов?

Фиби застучала клавишами ноутбука, после чего развернула его ко мне. На экране шло слайд-шоу из фотографий, которые могла бы сделать — но не делала — Лорелея. В основном на них были засняты мрачные, одинокие фигуры в декорациях, лишенных цвета и жизни. Иногда попадались пары, еще реже — группы, но все они обитали в руинах, которые создали мы.

На фотографиях были обозначены даты и места: Нью-Йорк. Торонто. Лондон. Эдинбург. Рио-де-Жанейро. Мехико. Будапешт. Копенгаген. Москва. Джакарта. И даже окраина антарктической станции Мак-Мердо. И так далее, и так далее. Иногда освещения и стабилизации объектива хватало, чтобы запечатлеть их черты. Иногда мне хотелось, чтобы их не хватило. В какой момент лицо перестает быть лицом?

— Оно закончилось? Скажи мне, когда оно закончится, — попросила Фиби. — Я уже с трудом заставляю себя на них смотреть. Понимаешь? Они…

Я понимал.

— Их находят по всему миру люди, которые знают, что искать, — сказал Маркус. — Ты ведь представляешь, как выглядит хоккейная клюшка? — Когда я сказал, что представляю, он кивнул: — Тогда ты представляешь себе, на что похож график случаев их наблюдения за последний десяток лет.

Он медленно повел указательным пальцем вбок, а потом, присвистнув, резко вскинул его вверх.

— И вы хотите пообщаться с одним из них, — сказал я.

— Все это что-то значит, — ответил он. — Но как мы узнаем что, если не спросим у них?

Я взглянул на Лорелею, на исчезающие следы той Лорелеи, которую я помнил. Лорелея на краю, Лорелея в переломной точке.

«Я сделаю это ради тебя. Не ради твоих друзей, не ради мира. Ради тебя».

* * *

Той ночью номер мотеля перестал ощущаться как лагерь, и мы очутились в одной постели. Я был с женщиной впервые за полтора года, я был с Лорелеей впервые за четырнадцать лет, и все это казалось непривычным. То, что делало мое тело, ощущалось странным и неправильным, предательским по отношению к клятвам, которые формально больше не имели силы после того, как смерть разлучила нас, а тело Лорелеи было теперь для меня совершенно незнакомым. Там, где я помнил его мягким, оно было жестким. Там, где я помнил его округлым, оно было впалым. Там, где она должна была быть твердой, она казалась хрупкой. Боязнь сломать Лорелею парализовала меня. Я провалился в нее и не мог остановить падение.

Я должен был ощущать, что она если и не предала меня, то манипулировала мной, что она заманила меня сюда под одним предлогом, хотя на самом деле ее интересовало другое. Вот только Лорелея узнала, что я быстр и хорош в бросках, посмотрев запись одного из моих боев на «ютубе». А обнаружила она ее только потому, что уже меня искала.

Все удивительным образом складывалось одно к одному… возможно, это была судьба.

— Твой муж ушел… из-за этого? — спросил я.

Она вздохнула, как будто сдуваясь.

— Ну, это ведь не то, на что подписывается мужчина, беря тебя в жены?

Лорелея провела ладонью по животу, своему плоскому, худому животу, и я понял, что ее здесь больше нет. По крайней мере, она здесь не целиком. Когда-то я задался бы вопросом, как кто-то может так долго быть одержим призраком того, чего никогда не видел, того, что никогда не ходило, не ползало и не дышало, никогда не издавало звуков, но теперь я это понимал.

— Как думаешь, мы остались бы вместе, если бы я не сделала… — Она осеклась, попробовала начать снова: — Если бы мы были немного старше, могли лучше с этим справиться?

Я понятия не имел. Но я знал, когда имеет смысл лгать.

— Как думаешь, мы стали бы другими? Например, захотелось бы тебе заниматься боями без правил? Изменился бы мой взгляд на мир так сильно? — Она повернулась на бок и посмотрела на меня. — Хорошие бы из нас получились родители? Были бы мы довольны этой жизнью?

И почему она говорила так, словно такая возможность нам больше не представится?

— Пообещай мне одно, — сказал я. — Независимо от того, что произойдет завтра, будет Маркус доволен или нет, ты остановишься. Ты уедешь со мной и забудешь об этом. По крайней мере до тех пор, пока оно… тебя не отпустит.

Она ответила не сразу. Но в конце концов пробормотала что-то, отдаленно напоминавшее «хорошо».

* * *

На следующее утро тварь никуда не делась — к облегчению всех, кроме меня, — и продолжала свое нечеловечески терпеливое бдение. Глядя на нее со стоянки, зная, что скоро я увижу и почую ее вблизи, я напомнил себе, что она владеет искусством занимать чужие тела. Окружавшие ее плоть и кости не были такими изначально. Я гадал, что стало с предыдущим их обитателем, с той частью его, которую невозможно было увидеть или взвесить, которая, должно быть, когда-то любила и мечтала.

Я гадал, что стало со всеми ними — мертвыми, изгнанными, нерожденными.

И никогда не был меньше уверен в том, что знаю ответ, чем входя в здание стадиона.

«К этому привыкаешь», — сказала мне Лорелея, имея в виду ощущение пустоты и отчаяния, которое исходит от этих тварей; для привыкания было еще слишком рано, но это не имело значения, потому что если бои тебя чему-то и учат, так это тому, как идти на ринг вопреки своему страху.

Вверх по пандусам, вверх и вокруг, и чем выше мы поднимались, тем меньше нам попадалось следов человеческого присутствия. Есть места, куда не суются даже городские кочевники.

В конце концов — хотя встреча с тварью и не была концом — трудно представить себе более сильный страх с менее очевидной причиной его ощущать.

В поисках демона я прошел по паре коротких коридоров, которые вывели меня на узкую платформу за буквами на крыше стадиона. И он был там. Как будто только меня и ждал.

Я набросился на него сбоку и обхватил руками за талию, пригнувшись и уткнувшись головой в его грудную клетку. Ногу, которая оказывается позади ног твоего соперника, нужно просто поднять и позволить гравитации сделать свое дело. Это называется подсадом. Не налажай с приземлением и перекатом — и окажешься сверху. Простейший прием. Хрестоматийный даже.

Я заехал твари локтем в висок, а потом, извернувшись всей верхней частью туловища, влепил ей хук в челюсть. Другого способа с ней совладать я не знал, ведь, что бы ни поселилось в этом теле, оно наверняка все еще было уязвимо для физических травм. Врежь ей по башке, встряхни мозги, и она на какое-то время вырубится.

Успех.

Лишь после того, как это закончилось, я заметил ее лицо. И порадовался, что зашел сбоку. Сначала мне показалось, что кожа облезала с нее слоями, но, с интересом и омерзением приглядевшись, я увидел, что на самом деле ее лицо… цвело. Новые черты и текстуры прорастали на нем, точно волнистые грибки на упавшем дереве в лесу.

Я поверить не мог, что все оказалось так просто.

Теперь, оглядываясь назад, я не могу не задаться вопросом, не подыгрывал ли мне демон, не терзала ли его скука или ностальгия и не воспользовался ли он возможностью вернуться назад во времени и заново пережить собственную версию золотых деньков?

* * *

Ну же. Спрашивайте. Вопросы ведь очевидны: неужели никто из тех, кто знал об их существовании, этого раньше не пробовал? Неужели никто и никогда не пытался заговорить с одним из этих современных демонов? Неужели Маркус и впрямь думал, что он будет первым?

Нет, нет и нет.

Маркус хотел стать первым, кто чего-нибудь добьется.

Дело было не в том, что они не умели говорить. И не в том, что они не умели общаться на современных языках, — конечно же, умели, и общались, когда хотели этого. Скорее всего, их забавляло, будучи загнанными в угол, отказываться говорить на каких-либо языках, кроме тех, которых не понимал почти никто из живущих. Было установлено, что они извергали насмешки на старофранцузском, древнескандинавском, среднеанглийском, раннем варианте каталанского, полудюжине мезоамериканских диалектов и прочих языках, в основном мертвых… но это становилось ясно, когда было уже слишком поздно — заемные тела распадались, их жильцы ускользали.

Маркус намеревался встретить их во всеоружии. Как оказалось, он был не просто целеустремленным человеком. Он был еще и гением-полиглотом.

Представляете ли вы себе, как сбивает с толку разговор с собеседником, который с каждым предложением переключается на новый язык? Каково это — не понимать не только смысла, но и самих слов, совершенно незнакомых, не встречавшихся даже в кино? Маркус мог совершенно свободно болтать на аккадском, арамейском, древнекоптском. Он потратил множество лет на изучение почти тридцати забытых языков в ожидании именно этого момента. А Фиби, вместе с командой гиков, с которыми связывалась по Сети, разработала алгоритм распознавания языка и аудиовизуальную программу-переводчик, в базе данных которой была еще сотня допотопных наречий и алфавитов.

— Она еще довольно глючная, но работает, — сказала мне Фиби после демонстрации. — Даже если с согласованием будут проблемы — возможно, найдется демон, который оценит попытку.

Я сказал ей, что технология, которую они изобрели, наверняка стоит миллионы. Ей было все равно, потому что какое значение это имеет в обреченном мире? Четыре года работы в службе техподдержки «Хьюлетт-Паккард» убедили ее, что настолько тупой биологический вид долго просуществовать не может.

Ну что ж, давайте. Спросите снова: а как насчет латыни? Кто-то же наверняка пробовал говорить с ними на латыни.

Конечно. И даже получил ответ: «Nimium facilis. Tendo congelo».

Ты слишком прост. Старайся лучше.

* * *

Они обосновались на этаж ниже того, где я захватил демона. Оборудование было простым, но эффективным: чугунный стул, установленный перед железным ограждением, к которому они приковали наручниками запястья и локти твари. Лодыжки ее примотали к ножкам стула. Все остальное было электронным: сверхмощный ноутбук Фиби, подключенный к нему маленький микрофон, камера на штативе.

— Господи, — сказал Маркус, когда тварь проснулась и уставилась на него так, словно точно знала, что происходит. Он потел. Северный Огайо, ноябрь — а Маркус потел.

— У тебя все получится, — сказал я ему.

Он кивнул, тяжело и рвано дыша: пожилой толстяк, выглядевший так, словно ему нужно было присесть — вот только никто не догадался захватить второй стул. А потом они приступили к делу, и Маркус взял себя в руки.

Со стрессом всегда проще справляться, если есть дело, на котором можно сосредоточиться. У Маркуса оно было, а Фиби следила за работой программ, а Лорелея могла бесконечно проверять, ведет ли камера запись и находится ли в кадре все, что нужно.

А вот моя работа была закончена.

Я мог только смотреть на сидевшую передо мной изуродованную тварь, в которой не осталось ничего человеческого, кроме злобных глаз. Скрывавшаяся за ними ненависть была ощутимой, и это ощущение только усиливалось из-за молчания твари, к которой Маркус обращался то на одном, то на другом языке. Это было словно смотреть в глаза волку и видеть там то, чего никогда не увидишь в глазах обычной собаки: хитрость, здравую оценку твоих способностей, первобытный разум, унаследованный от отца всех волков.

Само его существование было ядом. Воздух отяжелел от него, холодный, пустой и пропитанный отчаянием — как будто атмосфера, которую я ощутил, когда впервые пришел сюда, сконцентрировалась в единой точке. Демон вытягивал тепло из моей кожи, жизнь из моей крови, а может быть, и цвет из моих глаз.

Пусть остальные к этому и привыкли, но…

— Мне нужно ненадолго отойти, — прошептал я на ухо Лорелее.

Она посмотрела на меня и кивнула. И даже улыбнулась. Красиво. Лучезарно. Как можно улыбаться, когда ураганный ветер высасывает твою душу? У нее это получилось. Слабо, но получилось. Почти так же улыбнулась мне в хосписе жена за несколько минут до того, как уснуть навсегда.

— Не торопись, — прошептала мне в ответ Лорелея.

Вниз я спускаться не стал. Вместо этого я поднялся на узкую крышу за названием стадиона, на которой боролся с демоном. Мне хотелось понять то, что невозможно было понять, увидеть то, что видел он, на что он смотрел, не отрываясь, столько дней. Я встал там, где стоял демон, и окинул взглядом панораму перенаселенности, мусора и трущоб. Ломбарды и порномагазины, бары с пивом за пятьдесят центов и ростовщики, одалживающие деньги до получки, а над всем этим — пошлые рекламные щиты. Город исходил сиренами и гудками машин, а с другой стороны стадиона ветер приносил запах озера Эри, запах воды, которую никто в здравом уме не осмелится пить.

И я знал, что сейчас подо мной задаются неверные вопросы. «На что вы смотрите? Зачем вы на это смотрите? Почему вы забросили свои прежние роли искусителей и мучителей и почему так бравируете этим?»

Сверху ответ казался таким простым. Что еще им оставалось делать?

Все, чем когда-то занимались они, мы сами делали лучше, с большей эффективностью, размахом, масштабностью. Демоны не отказались от своих обязанностей. Они просто стали не нужны.

И кто я такой, чтобы их винить? Самые громкие аплодисменты и крики поддержки, самое горячее одобрение в своей жизни я заработал, вырубив одного парня ударом колена в лоб.

Но я знал: как бы я ни относился к этому сегодня, измениться у меня вряд ли получится.

* * *

Казалось бы, я должен был что-то услышать. Но я не услышал. Была только злобная, давящая тишина, сделавшаяся слишком очевидной, когда я спускался вниз.

Поваленный микрофон, опрокинутый штатив, упавший ноутбук — и посреди всего этого лежал Маркус. Ни царапины на теле — лишь удивленные, вытаращенные глаза и приоткрытый в последнем выдохе рот. Стоявший перед ним стул был пуст. Остались только закованные в наручники предплечья, болтавшиеся на железном ограждении, и пара стоявших на полу ботинок, в которых виднелись ступни.

От кресла уходили пять овальных пятен чего-то, похожего на загустевшую кровь, — каждое шириной с человеческую лодыжку. Четыре шага. Оно сумело сделать четыре шага. Но куда оно делось потом? Разлагающиеся тела не исчезают бесследно.

Но к этому моменту я уже знал, что нужно смотреть вверх.

Демон был размазан по стене в восьмидесяти футах от меня, под самой крышей, похожий на врезавшуюся в лобовое стекло саранчу; он кончил точно так же, как его собрат, только на этот раз пятно было больше. Больше костей, больше крови, больше ткани, больше грязи. Больше всего.

В том числе и Фиби. Я узнал ее по коротким волосам, свесившимся на то, что, видимо, было плечом твари.

А вот Лорелеи нигде не было видно.

Что делать, когда теряешь кого-то на пустом стадионе? Кружить по нему, и кружить, и кружить.

Сначала я подумал, что она искала укрытие и нашла его в пустой подсобке под трибунами. Подсобка была отгорожена тяжелой проволочной сеткой, и, когда я подергал стальную дверь, та оказалась закрыта. Подумать только — сначала я почувствовал облегчение. Правда почувствовал.

Но Лорелея мне не ответила. Она просто сидела, скрестив ноги, на бетонном полу, прижавшись спиной к бетонной стене. Шокирована? Впала в кататонию? А с кем бы этого не случилось? Подумать только — мне казалось, что все могло кончиться гораздо хуже.

Пока я не понял, что произошло на самом деле.

Оно долго смотрело, как я кричу. Слушало, как я умоляю и плачу. Я видел только Лорелею, но Лорелея меня не видела. Неужели она уже была настолько выжата, настолько опустошена? Неужели ее уже так легко было выбросить и стереть? Я разбил костяшки пальцев о дверь, разодрал ладони об ограждение, отбил локти так, что они онемели. Демон внимательно наблюдал за всем этим. Я был для него отличным развлечением.

А когда мне пришло в голову найти какой-нибудь кусок металла, достаточно крепкий, чтобы отжать дверь… Только тогда он пришел в движение.

Лорелея закусила нижнюю губу — когда-то, делая это, она выглядела очень мило, как, собственно, и любая женщина. Но губа уходила все глубже и глубже; выражение на лице Лорелеи превратилось в оскал — и тварь, надевшая ее на себя, сомкнула зубы. Вгрызлась в губу. Откусила ее напрочь. А проглотив нижнюю губу, взялась за верхнюю, а когда не стало и той, втянула щеки под безжалостные зубы и не останавливалась, пока не сожрала столько, сколько смогла.

Ее лицо. Прекрасное лицо Лорелеи. Его разрывали на части, а я ничего не мог с этим поделать.

Ее пальцы выцарапали ей глаза, забросили их в безгубый рот. Оторвать уши оказалось сложнее, но демон был упорен. Он выдирал клочья волос с корнем и проглатывал их целыми пригоршнями, а потом воспользовался оставшимися после этого ранами и начал сдирать с черепа кожу. Челюсти Лорелеи работали бесперебойно. А когда ей это наскучивало, тварь начинала биться затылком о стену, сперва лениво, а затем все сильнее и сильнее, пока не слышался треск костей.

Пир продолжался. Жесткие кусочки, мягкие кусочки. Кусочки, без которых невозможно было жить. И все же она продолжала двигаться… а вот я не мог, не желал. Ведь только это ты и можешь делать для тех, кого любишь. Оставаться с ними до самого конца. Потому что никто не должен уходить во тьму в одиночестве.

Даже когда кажется, что от того, что ты любил, ничего не осталось.

* * *

Жил когда-то человек, обожавший медведей гризли, а потом один из них сожрал его вместе с его подружкой. Их камера была включена, но крышку с объектива так и не сняли, поэтому она записала только звуки. Через пару лет об этом человеке снял документальный фильм знаменитый режиссер[13]; в фильме есть кадры, где он слушает запись в наушниках, и выражение его лица говорит нам все, что нужно.

«Вы не должны ее слушать, — говорит он подруге погибшего, которой досталась пленка. — Мне кажется, вам лучше не хранить это. Лучше уничтожьте. Это будет тяжелым бременем для вас всю жизнь».

У меня тоже есть такая запись, но его совет запоздал. Я совершенно точно знаю, что на ней.

В основном это голос находящегося за кадром мужчины — терпеливый, и полный надежды, и даже, если судить по тону, дипломатичный, пробующий фразу за фразой, вопрос за вопросом, обращающийся к оборванному пленнику, которого можно принять за прокаженного и который иногда смотрит на мужчину, но по большей части игнорирует его.

На протяжении восемнадцати минут. Восемнадцати бесплодных минут.

А потом? Наступает момент, о котором Маркус мечтал столько лет.

Демон оживляется. Он отвечает. Маркус подобрал тот единственный язык, который его интересовал, точно ключ к замку. Демон не торопится и самым неприятно хриплым голосом, который я когда-либо слышал, разговаривает с ним на протяжении 12,6 секунды. А потом, судя по всему, снова теряет интерес, вопреки всем попыткам Маркуса продолжить беседу.

Проходят еще три мучительные минуты.

А потом — буквально — черт срывается с цепи.

Тогда и опрокинулся штатив, но, мне кажется, уронила его Лорелея. Так уж заведено, что в панике люди все роняют. Но камера все еще работала, и в правом стереоканале слышны звуки, которые я не знал бы, как издать, даже если бы мне захотелось их сымитировать. На заднем плане, слева, виден промельк движения — это убегает Лорелея. Мгновение спустя она издает низкий, жалобный стон, которого я хотел бы никогда не слышать.

На этом все на какое-то время затихает, пока не возвращаюсь я. Слышен топот бегущих то в одну, то в другую сторону ног. Запись кончается отдаленными душераздирающими криками какого-то мужчины, отражающимися от бетона до тех пор, пока не начинает казаться, что они доносятся из другого измерения.

Древнеперсидский — вот какой это был язык. Я потратил несколько месяцев на поиски человека, который сумел опознать его по присланному мной отрывку аудиозаписи.

Вот что эта мерзкая сущность в конце концов посчитала нужным сообщить Маркусу:

«Семена были посажены уже давно. Все они, кроме трех, укоренились, проросли и расцвели. Остается только смотреть, как распускаются последние, и величайшие, бутоны».

Когда мы впервые выползли из грязи, наши враги провели здесь уже целую вечность. Когда мы впервые оставили саванны и пещеры, они наверняка были готовы и ждали. Когда мы впервые взобрались по сооруженной нами же лестнице, они уже стояли наверху.

Поэтому я думаю о том, как они проявляли себя в течение всей истории — здесь наводили ужас, там давали советы, везде и всюду искушали и за все платили нестареющими монетами блуда и зависти, гнева и жадности, чревоугодия, уныния и гордыни. Они могли носить мантии мудрецов и вельмож с такой же легкостью, как и лохмотья бродяг. И, как гроссмейстеры, всегда планировали игру на двадцать, пятьдесят, сто ходов вперед.

Бойцы знают все о том, как использовать против тебя твою же собственную силу.

Теперь я только дерусь, и тренируюсь, и предвкушаю следующую схватку. Это все, на что я способен. Как я и говорил Лорелее: иногда, если не хочешь сойти с ума, тебе просто необходимо что-нибудь измолотить. Так я и делаю, и говорю себе, что я — скорее симптом, чем болезнь.

Бутоны — это слово может означать все что угодно.

Интересно, узнаю ли я их, когда увижу.

Когда мы становимся подростками, родители неизбежно превращаются для нас в источник невыносимого стыда; мы виним их за все, чем они являются и не являются, могли бы стать или не должны были становиться. Но прежде, чем отношения достигают этой стадии, их порой кидает в другую сторону. Мы осознаем — хоть и не можем проговорить этого с той же отчетливостью, с которой чувствуем, — что, как только бутон раннего детства увял, наши родители ужаснулись тому, что сотворили.

Об этом втором варианте я всегда знал больше, чем о первом.

Когда она приехала в дом по соседству, была весна. Это точно, потому что мое окно было распахнуто, и ее окно напротив моего тоже, и пробыло распахнутым не меньше суток, как будто соседи ожидали ее и хотели выветрить затхлый зимний воздух из комнаты, а то и со всего верхнего этажа.

К тому времени я уже больше двух лет знал о жизни на третьем этаже все, что о ней вообще можно узнать.

Я понял, что она приехала надолго, когда услышал пение. Не сразу, конечно. Сперва были только стуки и грохоты — шум чемоданов и коробок — и три голоса, слишком тихие, чтобы различить слова; знакомы мне были только два. Я привык к голосам своих соседей. Еще один женский голос был более высоким и молодым, чем другой, и совершенно новым, хотя при всем при этом, как мне показалось, точно таким же усталым.

Запела она лишь тогда, когда подумала, что осталась одна.

О чем бы ни говорилось в этой песне, она была не радостной, не из тех, что порой пели люди, сгрудившиеся вокруг принадлежавшего моим родителям рояля на первом этаже и кого-нибудь из тех, кто умел на нем играть. Немного послушав, я слез на пол и, как шпион, подполз к самому окну, стараясь не шуметь, потому что она еще не знала о моем существовании и мне не хотелось, чтобы она узнала о нем до тех пор, пока я не прислушаюсь и не пойму, что она такое. Судя по тому, как она начинала петь, умолкала и начинала снова, словно делала паузу перед каждой парой строк, песня требовала изрядных усилий. Мне подумалось, что такую могли бы петь в память об умершем, только звучала она не по-церковному, как я сказал бы тогда.

Я высунулся в окно, лишь когда мне показалось, что она закончила, не столько допев песню, сколько забросив ее, и спросил через пустоту между нашими домами:

— А что это за песня?

До этого я видел лишь ее силуэт, худую фигуру, бродившую по комнате, до которой не дотягивались лучи солнца. Но теперь она подошла к окну, резко уперлась локтями в подоконник и хмуро посмотрела на меня. Ее прямые каштановые волосы качнулись над запястьями, будто пересылая мне ее недовольство, а одна рука метнулась к поднятой оконной раме и стиснула ее, словно собираясь захлопнуть, но потом девочка меня разглядела и остановилась, хотя голос ее все же оказался сердитым:

— Ты что, все это время за мной следил?

— Я был тут первым, — ответил я. — Я всегда был тут первым.

— Значит… ты должен был представиться, вот что ты должен был сделать. — Судя по тону, она подозревала во мне дурачка. Мне показалось, что ей намного больше лет, чем мне, двенадцать, а то и целых тринадцать, и это сильно меня задело, ведь это значило, что она уже многое повидала и прекрасно разбирается в дурачках. — Потому что это вежливо.

Я извинился и снова спросил ее о песне.

— Ты ее не поймешь. Ты ведь не знаешь языка.

— Какого языка?

— Языка этой песни. — Теперь она говорила так, будто окончательно убедилась в том, что я дурак. А потом вдруг перестала хмуриться, словно переосмыслив свою суровую оценку. — Она не отсюда. — Девочка снова помолчала и добавила: — Она не для этого места.

— А-а, — сказал я так, словно понял, о чем она говорит. — Тогда что ты тут делаешь?

Она как будто меня не услышала, хоть я и знал, что это не так, и мне стало стыдно, что я вообще задал этот вопрос. Сперва я счел ее не слишком симпатичной, но теперь начал в этом сомневаться, подумав, что меня ввели в заблуждение игра света и раздражение девочки. А еще я гадал, не собирается ли она выпрыгнуть из окна или вывалиться из него, перегнувшись через подоконник. В том, другом мире тремя этажами ниже соседский дом окружала дорожка из квадратных каменных плит. Такого падения никто бы не пережил.

— Я рисую, — решил я отвлечь девочку, чтобы спасти ее жизнь. — Хочешь посмотреть?

Хоть мне и нельзя было больше рисовать, несколько старых картинок я все-таки спрятал.

— Может, потом, — сказала она и выпрямилась. Как и до этого, ее рука метнулась к раме и на несколько мгновений задержалась на ней, но, исчезая в комнате, девочка все-таки оставила окно открытым.

Той ночью, когда везде погас свет, я лежал в кровати и представлял, как она делает то же самое. Я боролся со сном, пока мог, на случай, если она споет какую-нибудь новую песню или повторит прежнюю. Впрочем, вместо этого она могла и заплакать — со мной это случилось в первую ночь после того, как меня переселили на третий этаж; однако перед тем, как я заснул, мне подумалось, что я не слышу девочку, потому что она лежит в темноте, ожидая услышать меня.

Будущее, которое я для себя воображал, родилось, должно быть, из чего-то увиденного по телевизору — он помог мне поверить, что я сумею создать из своих увлечений жизнь, которая унесет меня далеко-далеко, туда, где меня будут любить тысячи людей. Я мечтал стать фокусником — позже вам станет понятно почему.

Я часами продумывал свое представление, и вскоре мне наскучила мысль о том, что я буду всего лишь сбегать из смертельно опасных ловушек и заставлять слонов исчезнуть. Признав это, я словно разблокировал что-то внутри себя, открылся для перспектив, которые мог воплотить в жизнь я и только я.

Кажется, эти видения никогда не приходили ко мне, когда я спал; не были они и мимолетными мечтаниями. Я проводил долгие дни во снах наяву, в которых нанимал ассистентов и ассистенток, полных доверия и улыбок, безоговорочно готовых подчиняться моей воле, и запирал их в ящиках. Затем появлялись пилы, с гудением и скрежетом вгрызавшиеся в эти ящики, делившие их на четыре, пять, даже на шесть частей, которые я эффектно раздвигал, прежде чем перейти к следующему акту. На это уходило немало времени, потому что ни мои зрители, ни я никогда не удовлетворились бы всего одним расчлененным ассистентом. Это было бы лишь повторением давно известного фокуса.

Распилив и рассеяв по сцене всех ассистентов — улыбающихся, машущих руками, топающих ногами в отдельных фрагментах ящиков, — я принимался собирать их заново, но никогда не такими, какими они были изначально. Им было уготовано нечто лучшее. Для начала я просто менял местами руки и ноги ассистента или приживлял улыбающуюся голову ассистентки к ее животу. Потом, искупавшись в аплодисментах после этого трюка, я сочетал части тела двух разных ассистентов и, наконец, даровал паре из них больше конечностей, чем было у них изначально, превращая их в людей-пауков; те же, кто остался без рук и ног, извивались на сцене, точно предназначенные им в добычу гусеницы.

Однако эти воображаемые представления всегда заканчивались тем, что мои ассистенты, словно марионетки, плясали на сцене, демонстрируя зрителям, что они довольны своими новыми телами, а все драмы, разворачивавшиеся несколькими минутами раньше, были не более чем спектаклем. Так все могли вернуться домой без забот и тревог, зная, что иногда боль — это не более чем иллюзия.

Пару дней спустя я выяснил, что ее звали Рони — это было сокращение от Вероники, а теперь еще и от Ронни. Она заявила, что когда-то несколько лет мечтала стать мальчиком и писала свое имя как «Ронни», писала его снова и снова, когда оставалась наедине с ручкой и листом бумаги, и ей не нужно было объяснять мне почему.

Но хоть я и понимал ее тягу к бумаге, я не понимал, откуда она взялась. Почему Рони хотела стать мальчиком? Мне пришлось задать этот вопрос очень много раз, прежде чем она дала мне хоть какой-то ответ.

— Ты мальчик, — сказала она, стоя у своего окна. — Кого ты убивал?

Жуков, ответил я ей. И еще рыб — я помнил, как один раз ходил на рыбалку с дедушкой, и мы их не отпускали, а значит, это было убийство. И пару птичек — это когда мне дали поиграть с пневматической винтовкой, которую подарили моему другу. Больше я ничего не мог вспомнить. Кроме еще нескольких случаев. Но мне казалось, что они не в счет — ведь настоящие убийства совершают с умыслом.

Рони, кажется, надеялась на большее, но прежде чем я успел выдумать что-то еще, какую-нибудь бессмысленную ерунду, которая не отпугнула бы ее от окна навсегда, она задала мне новый вопрос:

— Правда ведь, если бы ты не был мальчиком, тебе сложнее было бы это сделать?

— Не знаю, — ответил я, потому что ни разу в жизни не был девочкой. Хотя — да, я мог себе представить, что они более брезгливо будут относиться ко всему, связанному с убийствами. — Наверное. Скорее всего.

— Вот видишь.

В тот момент я порадовался, что я не девочка, потому что мне казалось, что они говорят загадками. С другой стороны, если бы я был девочкой, то, может быть, понял бы все, что она пытается мне сказать, не произнося этого впрямую.

— Я кое о чем слышала в школе, — сказала она.

Я кивнул и смутно припомнил, что это такое.

Она ткнула пальцем вправо, в сторону парка, на который выходили фасадами дома нашего квартала. Сейчас он был ярко-зеленым, и люди — маленькие пятнышки цвета на тропинках и между деревьев — наконец-то снова ходили туда гулять, а время от времени, когда ветер дул в нужную сторону, до меня доносился смех, и я мечтал узнать, что же там случилось забавного.

— Я слышала, что зимой, после Дня благодарения, там три раза, в три разных дня, находили безголовых людей, — сказала Рони. — Это точно не какая-нибудь девочка сделала. Она бы о таком даже и не подумала.

— Правда? — К этому моменту я уже достаточно сблизился с Рони, чтобы решить, что если я с ней немножко поспорю, ничего страшного не случится. — Это кто тебе сказал?

— Ну ладно, подумать она могла. Но никогда бы этого не сделала.

— Почему?

— Во-первых, у нас не хватит на это сил. — Она вытянула голову, пытаясь получше разглядеть комнату за моей спиной. — У тебя ведь там есть окна, из которых видно парк? А еще ты не учишься в моей школе и вообще, похоже, из дома не выходишь. Так вот… ты, случайно, ничего не видел?

На мгновение меня охватили подозрения. Может быть, ее прислали полицейские, а соседи на самом деле и не были ее тетей и дядей. Может, она вовсе не затем приехала, чтобы пожить у них какое-то время, потому что… ну, она так и не призналась почему. Но я в это не верил. Если бы Рони прислали полицейские, они придумали бы для нее такую ложь, которую она смогла бы пересказать. Уж это-то я знал из телевизора.

— А если я кое-что видел, — сказал я, — что бы ты хотела об этом узнать?

Рони посерьезнела, задумалась, словно так далеко ее мысли не заходили. А потом она поняла.

— Остальные хотели бы узнать, почему не было крови. А мне вот интересно, сбежал тот, кто это сделал, или просто ушел, как будто ничего не случилось.

Мне это показалось очень странным.

— А какая разница?

Лицо Рони сделалось загадочным, и она это знала, и, похоже, ей это нравилось.

— А может, он не сделал ни того ни другого, — сказал я. — Не сбежал и не ушел.

Она расхохоталась.

— Ну не мог же он улететь!

Я понял, что Рони нравится мне гораздо больше, когда смеется. Я давно уже не видел, как люди смеются, только слышал, и то не часто, лишь когда мне везло. За эти три дня она смеялась впервые, и было похоже, что в следующий раз это случится не скоро. Я вспомнил школу, вспомнил, что там и в начале-то учебного года бывало невесело, а она приехала сюда под самый его конец, и ей явно приходилось тяжело.

И тогда я сказал, что, может быть, ей не обязательно ходить в новую школу, если она не хочет, что у меня есть приходящая учительница, которая бывает здесь почти каждый день, и Рони может слушать ее через окно. Рони встретила это предложение в штыки — не потому, что идея была плохой, а потому, что она была бессмысленной.

— Чему такому она будет тебя учить, чего я уже не знаю?

Я начал мечтать о том, чтобы весна закончилась поскорее… чтобы лето поторопилось, двери школ закрылись, и мне не приходилось ждать до второй половины дня. С ходом весны ожидание легче не делалось, но, по крайней мере, дни становились длиннее, и в пространство между домами проникало больше света. Хотя мы могли высунуться в окно и заговорить друг с другом в любое время ночи, мне больше нравилось делать это, когда я мог видеть Рони, потому что иначе она казалась не такой реальной. Она рассказывала мне о том, чему ее пытались научить в школе, а я рассказывал ей о том, чему пыталась научить меня моя учительница; общего между всем этим было мало, и в конце концов я понял, что чего-то не хватает.

— А как же уроки рисования? — спросил я. — У вас что, их никогда не бывает?

— Конечно нет. Я же в средней школе.

По тому, как она это сказала, я заключил, что средняя школа была ужасна.

— А ты по ним не скучаешь? По урокам рисования?

— Наверное. Не знаю. — Судя по голосу Рони, до меня никто ей не говорил, что по ним можно скучать.

— Может, у тебя все равно получится мне помочь? Принести немножко бумаги? И какие-нибудь карандаши?

Мне казалось, что заводить речь о фломастерах или цветных маркерах еще слишком рано, но, если бы эта первая просьба сработала, рано или поздно дело дошло бы и до них.

— Что ты за ребенок такой, если у тебя нет своих карандашей и бумаги? Они у всех есть. — Рони мне, похоже, не поверила — и кто бы стал ее винить? — Ты говоришь, что к тебе ходит учительница. Как тогда ты делаешь уроки? Как решаешь примеры?

— Я решаю их при ней. Но бумагу с карандашами мне не оставляют. Учительницу заставляют все уносить с собой.

Рони поняла, что я не шучу, и на секунду застыла с полуоткрытым ртом и полуприкрытым глазом. Никто не стал бы такого выдумывать.

— Почему? — спросила она, словно никогда в жизни не слышала ничего настолько бредового.

— Потому что я рисую.

— Ну да, как и миллиард других низших форм жизни из младших классов. И что?

Я ненадолго зажмурился и вздохнул, а когда я открыл глаза, мне показалось, что Рони — всего лишь на мгновение — увидела кого-то другого, о существовании которого даже и не подозревала.

— Так ты мне поможешь или нет?

— Я разве говорила, что не помогу? — Она несколько раз озадаченно моргнула. — У меня и так уже столько карандашей, что за всю жизнь не изрисуешь. Можешь забрать себе парочку. — Рони ненадолго скрылась из виду. — Наслаждайся.

Она прицелилась и швырнула карандаши так, что они, вращаясь, преодолели расстояние между домами и влетели в мое окно. Два ярко-желтых карандаша лежали на ковре, и рядом не было никого, кто мог бы их у меня отобрать. Сперва я не осмелился к ним прикоснуться. Мне хотелось просто на них смотреть.

— Ты в порядке? — спросила Рони. — Я тебе карандашом в глаз не угодила?

Я обернулся и вспомнил, что надо сказать ей спасибо. Благодарность — очень важная штука, особенно когда ты узник.

— Я могу тебе еще и блокнот отдать. Только сначала несколько страничек вырву.

Искушение было велико. Но нет.

— Мне больше нравится чистая бумага. Совсем чистая. — Я ждал уже очень долго. Могу подождать и еще денек. — Ненавижу линейки.

— А слышал ли ты такую поговорку: бери, пока дают? Она правильная.

— Все равно ненавижу линейки.

Она поняла и кивнула.

— Тебе и правда не дают бумагу и карандаши с ручками. Вообще не дают.

Я покачал головой.

— А туалетную бумагу? — Рони ухмыльнулась. Но спросила она это не всерьез, хотя сначала мне показалось иначе, а потом засмеялась. — Подожди, я что-нибудь придумаю, — пообещала она; кажется, я ее порадовал. Теперь у нее был повод сделать что-то запретное, нарушить закон, а если повезет — то и украсть, и, наверное, именно после этого наши отношения изменились: у каждого из нас появился не просто сосед, с которым можно скоротать время, но кто-то, настолько похожий на друга, насколько это вообще было для нас возможно.

Через пару дней она сдержала свое обещание, и сдержала так, как я и надеяться не мог. Я-то думал, что она в лучшем случае принесет парочку никому не нужных листков со следами подошв. Но тем вечером она высунулась в окно, широко улыбаясь, и, когда я уже не мог больше терпеть, продемонстрировала мне нераспечатанную пачку офисной бумаги.

— Пятьсот листов. Я стырила ее из кладовки в учительской, — сказала Рони. — Будешь мне серьезно должен. Может даже до скончания веков.

Однако теперь мы столкнулись с проблемой доставки бумаги из ее комнаты в мою. Бросать карандаши — совершенно другое дело. Тут она своей руке не доверяла. И я ее руке тоже не доверял.

— А почему я не могу пронести ее под одеждой? — спросила Рони. — Твои родители что, меня обыщут?

Нет, сказал я ей. Ее просто не впустят. Ко мне никто не приходил, кроме учительницы, а на дверях стояли замки. К тому же, хоть бумагу и принесли снизу, теперь она принадлежала миру верхних этажей. Вниз ей пути больше не было.

Но у меня был игрушечный пистолет, а к нему — стрелы с присосками. А Рони нашла веревку, которая была чуть толще шпагата; она могла привязать ее к нитке, которую я переслал ей вместе со стрелой. И еще отыскала плетеную садовую корзину, которая была уже не нужна ее тете, — через ручку этой корзины можно было пропустить веревку. Когда стемнело, я с помощью нитки перетянул к себе веревку, сначала один конец, потом другой, и мы пустили ее вокруг стоек наших кроватей, создав подобие канатной дороги. Я связал кончики веревки одним из лучших узлов, которые помнил по скаутскому клубу — я ходил туда, когда меня еще выпускали на улицу, — после чего нам оставалось только следить, чтобы корзина не застревала на месте, и мы могли перетаскивать ее из комнаты в комнату сколько душе угодно.

Так Рони и передала мне бумагу.

Я не осмеливался притронуться к ней еще дольше, чем к карандашам. Я знал, что полночи не буду спать, отыскивая для нее самый надежный тайник. Никто не должен о ней узнать. Никто никогда не должен о ней узнать. Если ее найдут, у меня никогда в жизни больше не будет окна, только стены.

— Эй, — позвала Рони, когда небо потемнело, а она уже долго меня не видела. — Ты должен рассказать мне, в чем дело. Что ты такого натворил? Нарисовал кучу грязных картинок, и у твоих предков мозги перегорели?

Я надолго замер, навалившись на подоконник. Стоявшая у окна Рони была силуэтом, подсвеченной сзади загадкой, и, если бы я был тогда чуть старше, мне, должно быть, захотелось бы нарисовать все до единого ее локоны, резавшие свет на тонкие ленты. Она отнеслась ко мне добрее, чем кто-либо за всю мою жизнь, а ведь мы даже ни разу не оказывались в одной комнате и вообще не подходили друг к другу ближе чем на двенадцать футов.

— Иногда мои рисунки сбываются, — сказал я ей. Потому что она спросила, а мне больше некому было рассказать, и я даже не представлял, что настанет день, когда я смогу это сделать. — Иногда я что-нибудь рисую, и это что-нибудь случается. Или меняется.

Она ничего не сказала. «Врун…» Этого слова я ожидал. Может, даже надеялся его услышать. Чем дольше тянулось молчание, тем больше мне хотелось, чтобы Рони просто посмеялась надо мной. Мои пальцы вцеплялись в подоконник, будто птичьи когти в ветку.

— Ты ведь теперь меня не бросишь, правда? Ты все равно будешь приходить к окну?

— Посмотрим, — сказала она.

— На что?

— Как это работает? Ты просто рисуешь, что в голову взбредет, и оно случается? Или тебе нужно сначала этого захотеть?

— Мне кажется, я должен этого хотеть. Даже если сам не понимаю.

И даже если я этого хотел, иногда ничего не случалось. Иначе в парке поселилась бы куча ти-рексов и стадо бронтозавров. Это навело меня на мысль, что я ограничен работой с тем, что уже существует, и не могу создавать что-то из ничего.

— Интересно, — сказала Рони. — Слушай. Мне говорят, что со следующего года я должна буду носить скобки. Только большого блестящего металлического рта мне еще и не хватало. Как думаешь, если я дам тебе хорошенько их разглядеть, ты сможешь поправить мне зубы?

Мне всегда было интересно узнать, что сказал бы ее стоматолог, если бы ему хоть раз еще довелось взглянуть на зубы Рони.

Исправить их оказалось несложно, к тому же я мог разглядеть ее рот ближе, чем она ожидала, потому что у меня был телескоп — через него я мог разглядывать на земле и в небе все то, что было мне недоступно. Рони встала у своего окна, улыбнулась широкой, безумной улыбкой, заполнившей объектив телескопа, и я нарисовал ее зубы сначала такими, какими они были — те, что с боков, наклонялись внутрь, а те, что спереди, заходили друг на друга. Затем я изо всех сил сосредоточился и начал понемногу изменять линии. Два раза Рони сказала, что ей больно, но останавливать меня не захотела.

Когда мы закончили, она не сразу отошла от зеркала в ванной. Но после сказала, что я отлично поработал.

Я уже не в первый раз что-то исправлял, и теперь у меня получалось лучше, чем раньше, когда я был маленьким, пальцы не так хорошо меня слушались и мой талант был для меня в новинку, а родители его не замечали. До этого я менял лишь всякие мелочи в доме, например, переставил местами ноги и руки фигурке танцовщицы, крутившейся на крышке маминой музыкальной шкатулки. Они ничего не подозревали до того вечера, когда устроили вечеринку — кажется, рождественскую, — вывели меня к гостям и заставили показать свои рисунки, чтобы все поглядели, какой великий художник у них растет.

Один из гостей попросил меня нарисовать его портрет.

Так я и сделал.

Только я нарисовал его по-своему, потому что он мне не нравился. Он был громким, у него воняло изо рта, он брызгал слюной, когда говорил, и у меня от него болели уши, поэтому я сначала нарисовал его уродливый раззявленный рот, а потом размазал его, и глаза тоже, чтобы он перестал на меня так пялиться.

Это быстро изменило настрой вечеринки.

Мои родители наконец-то сообразили, в чем дело, и заставили меня сделать гостя таким, каким он был раньше, но я уже успел перепугаться и рисовал не так хорошо, к тому же это был первый раз, когда я пытался вернуть что-то в прежнее состояние. Несколько дней спустя, подслушивая, как родители спорят о том, что со мной делать, я узнал, что у этого мужчины впереди были годы операций.

Поэтому мне было приятно помочь Рони.

Но больше ничего менять было не нужно, поэтому остаток времени я рисовал просто так, без всяких причин, — в основном места, где с удовольствием оказался бы, если бы знал, как туда попасть.

Учебный год закончился для всех, кроме меня, и лето сделалось жарче. Когда у меня не было уроков, а Рони не уходила куда-то еще, мы жили у открытых окон, поэтому на наших верхних этажах тоже стало жарко и мы отшлифовали подоконники локтями.

Веревку мы так и не сняли.

— Может, убрать ее? — спросил я как-то вечером.

— Нет. Ни в коем случае, — ответила Рони. — Они никогда не обращали внимания на то, что творится у них над головами, так с чего бы им начать это делать сейчас?

Поэтому мы обменивались при помощи корзины всякой всячиной: книгами, журналами, комиксами, музыкой и прочими штуками, которые любили, а еще тем, что делали сами. Я пересылал ей рисунки, некоторые — в подарок, а она мне — рассказы, которые писала, и я не только читал их, но и иллюстрировал.

Рони призналась, что все они — о том месте, откуда родом ее песни.

После того первого вечера она не переставала петь. Я был этому рад, а она, похоже, больше не возражала, что я ее слушаю. Язык я все еще не понимал, а Рони не рассказывала мне, что значат слова ее песен, но я начал воображать себе их смысл, основываясь на звучании. И еще на ее рассказах, которые я понимал. В основном это были истории о девочках, которые убивали троллей и людоедов, или бросали их в темницу навечно, или ненадолго бросали в темницу, после чего убивали. Сначала я их жалел, потому что тоже был узником и знал, каково им приходится, но потом понял, что каждый из них сотворил с девочками что-то ужасное, и поэтому, наверное, было к лучшему, что принцессы, крестьянки и юные воительницы первым делом отрубали чудовищам руки.

А потом, однажды вечером, когда небо было мягким и сиреневым, а у земли мерцали светлячки, Рони посмотрела на меня, склонив голову под странным углом.

— Это ведь был ты, да? — спросила она. — Те люди, в парке, зимой. Это ты с ними сделал?

Я ждал этого вопроса несколько недель.

— Я не хотел. Это получилось случайно.

— Три раза подряд получилось случайно? — Она рассмеялась так, как смеются, когда чему-то не верят, но, кажется, не рассердилась. Она не знала этих людей, и поэтому ей было все равно, что они лишились голов. — Как ты это сделал без бумаги?

Я спросил ее, знает ли она, как это — когда очень сильно хочешь что-то сделать, но не можешь, и тебе кажется, что ты вот-вот взорвешься. Ей даже вспоминать не пришлось. Так вот, без бумаги со мной было то же самое. Пока я не обратил внимание на изморозь, что покрывала выходившее на парк окно.

— Я только выглянул в окно и обвел их фигуры ногтем. — А потом провел тем же ногтем по их шеям. — Я ничего такого не хотел сделать. В первый раз я даже не знал, что так будет.

Рони озадаченно посмотрела на меня.

— Когда я спрашивала у тебя, как это работает, ты сказал, что для того, чтобы что-нибудь сделать, ты должен этого хотеть.

Да. Я так сказал. Так что, может быть, я злился на тех людей за то, что они могли гулять в снегопад, а мне приходилось сидеть взаперти. Может быть, я сделал это во второй раз, чтобы убедиться, что и правда виноват в первом случае. А в третий — может быть, просто потому что мог. Помнил я в основном то, как они падали — сначала одна их часть, а следом вторая — прямо в снег, не издав ни звука.

— И ты всегда будешь на это способен?

— Наверное, — сказал я. — Но однажды я подслушал, как родители говорили, что, возможно, я когда-нибудь это перерасту.

Рони кивнула, очень грустно, очень серьезно.

— Мне нужно подумать.

— Ты на меня сердишься?

Но она уже отошла от окна. Однако я услышал ее голос, и он подарил мне надежду:

— Я никогда никому не расскажу, если ты об этом.

Той ночью меня разбудил стук корзины о стекло. Я включил свет — единственный свет, горевший во всем мире, — и слез с кровати, чтобы посмотреть, что мне прислали. Это была фотография: Рони и два мальчика, один явно старше нее, а другой, кажется, помладше, а еще женщина и мужчина. Рони не улыбалась, по крайней мере не так, чтобы можно было увидеть ее зубы и понять, кривые они или нет, и я смутно припомнил, как это — вот так притворяться, что улыбаешься.

Ее шепот был словно туман, плывущий через пустоту между нашими комнатами.

— Если однажды кое-кто приедет, и я скажу тебе когда, а ты будешь знать, кто это, и увидишь его — ты сможешь с ним это сделать? — спросила она. — Этот фокус с головой?

Я потер глаза и еще раз посмотрел на фотографию.

— С кем?

Она издала какой-то звук, которого я никогда раньше не слышал.

— Не заставляй меня это говорить.

Чуть погодя я выключил свет, подумав, что так ей будет легче, прислушался к ее дыханию и придвинулся к окну в лунном свете, чтобы Рони поняла, что я буду стоять там столько, сколько потребуется.

— С тем, что в середине, — сказала она наконец.

В начале августа я услышал, как Рони плачет. Я и не знал, что с ней это бывает, она ведь казалась мне такой взрослой — ей же было двенадцать, а то и тринадцать, — и я думал, будто ничто больше не способно так ее расстроить.

Наверное, я с самого начала боялся, что это продлится всего одно лето, или один год — сколько угодно, только не вечность, — что это слишком хорошо, чтобы затянуться навсегда. У меня появился друг, и у нее тоже; насколько я знал, в мире нижних этажей никто об этом даже не подозревал, и нас это вполне устраивало. Но завтра она снова уедет. За ней приедут и заберут ее домой.

— Но ничего не изменится, — сказала она — Они говорят, что в этот раз все будет по-другому, но я знаю, что не будет.

Прошло очень много времени, прежде чем я понял, что именно она имела в виду. Тогда я знал только, что для нее это очень важно, важнее всего на свете.

— Ты можешь прийти сюда, — предложил я. — Я тебя спрячу.

Она рассмеялась сквозь слезы. Я так давно его не слышал, этот смех, говоривший: «Какой же ты дурачок».

— Думаешь, твои родители не заметят, как я там, внизу, ищу ключи?

— Я не про это. Просто перелезь ко мне. Так же, как мы передавали бумагу и все остальное.

— По веревке? Она меня не выдержит.

Но веревка могла ее выдержать. Я был в этом уверен. И рассказал Рони, как это можно сделать.

Я не хотел, чтобы она заплакала еще сильнее, но вышло именно так.

Остаток ночи я не спал и щипал себя каждый раз, когда меня начинало клонить в сон, на случай, если Рони передумает. Это было даже интересно, потому что у меня редко получалось поглядеть на рассвет, а теперь у меня был для этого повод, и очень важный.

— Ладно, — сказала она, когда небо начало окрашиваться розовым и оранжевым. — Кажется, я тебе доверяю.

Мы начали с ног.

Рисовал ли я когда-нибудь настолько осторожно? Никогда. Никогда в жизни.

Она привязала обе ноги к веревке за лодыжки, а я, перетащив их к себе, отвязал их и уложил на свою кровать, пальцами вверх, так, как они лежали бы, будь Рони здесь целиком; я и не знал, что на одном бедре у нее родинка размером с четвертак.

Теперь нам нужно было спланировать все очень тщательно, ведь после отделения первой руки Рони больше не смогла бы как следует затягивать узлы, поэтому ей пришлось привязывать все части своего тела к веревке заранее. Под конец она склонилась набок, уложила голову в корзину и стала ждать, когда я сделаю все остальное.

Уложив все ее куски на кровать, я вспомнил о своих ассистентах, своих людях-пауках, о том, какую радость мы дарили зрителям и как громко они нам аплодировали. Мне очень хотелось это попробовать, но Рони на такое не соглашалась, и ей это скорее всего не понравилось бы, а я видел, как нетерпеливо смотрит на меня с подушки ее голова.

Поэтому я просто собрал ее как положено.

— На что это похоже? — Мне очень хотелось узнать. — Тебе было больно?

— Не очень. — Она еще немного подумала. — Но холодно. Мне было холодно. — Рони оглядела мое обиталище — целый этаж, принадлежащий мне одному. — Здесь хорошо. Здесь очень, очень хорошо.

Мы обрезали веревку и втащили ее в комнату, а потом покромсали на мелкие кусочки, чтобы Рони больше никогда не пришлось по ней переправляться. Часть кусочков мы выбросили в окно — вниз, на землю, и наверх, на крышу, — а все остальное спрятали. Я знал, где спрятать что угодно.

Я знал, где спрятать Рони, когда мне принесли завтрак, и мы разделили его пополам, хотя для двоих он был слишком мал. Я знал, где спрятать ее, когда пришла учительница, чтобы Рони могла слушать так, чтобы не слышали ее. Я не знал только, где ее спрятать, если кто-то придет ее искать. А они придут, я был в этом уверен. Неважно, что дверь на мой этаж заперта на несколько замков. Они все равно придут. Потому что знают, что со мной что-то не так.

Но этот день, пока он длился, был лучшим днем в моей жизни.

В промежутках между играми мы подходили к окну и прислушивались, а под конец дня к дому соседей подъехала машина. Всех, кто из нее вылез, я знал по присланной Рони фотографии, включая того, что был в середине.

Я взял бумагу и карандаш.

— Ты все еще хочешь, чтобы я это сделал? Фокус с головой?

Мы смотрели, как они приближаются, и я снова радовался тому, что я не девочка, потому что представить себе не мог, чтобы меня так сбил с толку простой вопрос.

— Нет, — наконец прошептала Рони. — Я не могу это сделать.

Кажется, я помнил, каково это.

Они пришли меньше чем через час, но еще до этого мы услышали, как ее зовут, и увидели, как они толпой идут в парк и возвращаются обратно. В конце концов раздался звонок в дверь — громкий, гулкий колокольный бой, который было слышно даже наверху.

Время пришло.

И теперь я знал, где ее спрятать. Это должно было сработать. Я был в этом уверен. Я рассказал Рони, как это можно сделать, и на этот раз она не заплакала.

Сначала я нарисовал себя, с точностью до мельчайших подробностей, потому что это была самая важная часть фокуса. Потом я немного подождал, пока мы смотрели друг на друга, ведь теперь я знал, что люблю ее, хоть и не понимал, как кого; говорить было больше не о чем, и мы просто слушали, как приближаются голоса и шаги, пока в замках не защелкали ключи, — и тогда Рони закрыла глаза и кивнула.

Я вернулся к бумаге, сосредоточился, отрешившись от всего остального.

И врисовал Рони в себя.

Когда я поднял взгляд, она исчезла.

Это случилось очень давно, в доме, который я почти не помню, если не считать каждого квадратного дюйма верхнего этажа и вида из окон. Его уже снесли.

Но у нас получилось, и мы с невинным видом переждали поиски. Им не было нужды переворачивать все вверх дном. Даже на целом этаже не так много мест, где можно спрятать человека. Кажется, к этому времени они уже немножко меня побаивались. Есть то, что ты знаешь, и то, о чем ты подозреваешь, и то, чего ты не знаешь, а они сообразили, что почти ничего обо мне не знают, и, должно быть, решили, что безопаснее будет не слишком допекать меня расспросами.

Я чувствовал, как Рони шевелится внутри меня, но вскоре она уснула, как засыпаешь, когда рядом с тобой человек, которому ты доверяешь.

Мы долго ждали — недели, затем месяцы, — пока не сойдут на нет поиски и подозрения.

— Ты готова выйти наружу? — спрашивал я время от времени.

— Еще немножко, — отвечала Рони. — Здесь хорошо. Здесь очень, очень хорошо.

Она никуда не торопилась. Поэтому я спрашивал ее все реже и реже.

А потом в этом уже не было смысла.

Почему мои родители, так часто ошибавшиеся во всем, что меня касалось, оказались правы в одном: в том, что однажды я вырасту из фокусов с бумагой? Я даже не знаю, когда именно это случилось. Это просто случилось, и, хотя рисовал я лучше, чем прежде, мои рисунки так и оставались на бумаге, пустые, безжизненные и неподвижные.

Должно быть, я извел уже целые леса в попытках вспомнить, как я это делал, вернуть то, что когда-то казалось таким простым, чтобы вырисовать ее из себя. Но итог всегда один и тот же. Еще один комок бумаги, еще один завиток пепла.

И все же она близко, настолько близко, что я почти могу коснуться ее.

Вот только голос ее теперь доносится из такой невообразимой дали.

Поначалу казалось, что это будет весело; собственно, поначалу это и было весело.

Мама и папа разрешили ему не ложиться спать подольше и дождаться новостей, потому что любому, у кого были мозги, хватило бы одного взгляда в окно, чтобы понять: снег в ближайшее время не перестанет. Возможно, он будет идти всю ночь. Ведущий прогноза погоды всего лишь это подтвердил, а между тем под ним, по самому дну экрана, проползали названия школ — Джейкоб и не подозревал, что их на свете так много.

Но ему была интересна только одна.

Увидев ее, он завопил от чистейшего, безудержного счастья, и родители велели ему утихнуть, пока он не разбудил сестру, однако ведущий подсластил эту пилюлю известием о том, что снегопад продлится два дня.

Папа отреагировал на это поверженным стоном, а мама безразлично пожала плечами, словно говоря, что все могло быть и хуже, все всегда может быть хуже. В случае чего она-то поработает и из дома, если электричество не отключится. Она повернулась к Джейкобу и широко улыбнулась.

— Как насчет блинчиков с шоколадной крошкой на завтрак?

— Ты же их готовишь только по выходным, — сказал он.

— Похоже, выходные начались преждевременно.

Четыре дня. Если пятница не подведет. Четыре дня. Почти целые каникулы; это было словно внезапный подарок, который тебе вручили без повода, просто потому, что случайно его увидели и подумали, что тебе он понравится. Время протянулось перед Джейкобом, словно бесконечный тоннель, и ему немедленно расхотелось ложиться, потому что если он каким-то образом сумеет не спать все эти четыре дня, то их будет все равно что пять.

Но его все равно отправили в кровать, и папа велел ему не залеживаться с утра, потому что Джейкоб должен будет помочь ему разгрести снег, чтобы можно было вывести машину из гаража и выехать на дорогу. Так уж было заведено у них в семье — сначала все радуются, а потом папа чуть снижает градус восторгов.

Когда Джейкоб поднялся на второй этаж и плелся по коридору к своей комнате, он заметил, что дверь Фионы приоткрылась и в щелочку высовывается кончик ее носа. Он остановился, и сестра открыла дверь пошире.

— Я слышала, как ты кричал, — голос ее был полон надежды. — Это был хороший крик.

— Уроков завтра не будет. Ни у тебя, ни у меня.

Она просияла так, словно он лично это устроил. Принес ей этот дар.

— И в пятницу, наверное, тоже.

Фиона выпучила глаза и пораженно ахнула. Он был лучшим в мире братом. Она занырнула в свою комнату и плюхнулась на кровать — ноги задраны в воздух, безумная копна черных кудряшек растрепана. И Джейкоб понимал ее возбуждение, правда понимал, потому что и сам его чувствовал… но Фионе было шесть. Она училась в первом классе. Что она там делала на уроках такого, от чего стоило убегать? Писала буковки в тетрадке, линейки в которой были такими широкими, что на них палец умещался? Это не уроки. Это летний лагерь.

А вот средняя школа — совершенно другое дело.

Сходив в туалет, почистив зубы и закрывшись в комнате, Джейкоб не стал выключать свет; он подошел к окну и поблагодарил ночь: белую землю, и бледное небо, и теплые огни, все еще сиявшие в тех соседских домах, которые были видны, но главное — густую вихрящуюся метель, видную в шаре света вокруг стоявшего на газоне фонаря.

Он открыл окно и поднял его, потом повозился с москитной сеткой и ее тоже поднял. В лицо ему ударил холод и залп снежинок-камикадзе, пытавшихся пробраться в дом.

Джейкоб провел пальцами по карнизу и собрал горсть снега, оставив его мягким, чтобы не было больно, когда он прижмет его к левому глазу. К сегодняшнему утру глаз открывался уже достаточно, чтобы Джейкоб снова мог им видеть. Против синяка он не возражал — чем дольше тот не сойдет, тем лучше, — но вот кожа оставалась опухшей, мягкой на ощупь и продолжала болеть, а без этого Джейкоб мог и обойтись, особенно теперь, когда настали снежные дни и все те, кому он хотел бы продемонстрировать свое боевое ранение, вряд ли его увидят.

Он лег в кровать, сложив вместе свои теплую и холодную руки. Сперва казалось, что они уравновешивают друг друга, словно он был не вполне живым, но и совершенно точно не мертвым — такими, как ему казалось, становятся люди, когда состарятся, то есть доживут до возраста его родителей.

Но прошло еще несколько минут — и он снова возвратил себя к полноценной жизни.

Может быть, чтобы от этого уберечься, всего-то и нужно было, что следить за собой. Может, те, с кем это случалось, просто не пытались как следует жить.

В средней школе учителя таких тем для сочинений уже не давали, но если бы Джейкоба попросили описать самый замечательный снежный день, какой он только мог вообразить, он вряд ли смог бы придумать что-то лучше того четверга. Настолько он был хорош.

Да, сперва все-таки пришлось разгрести снег, чтобы папина машина смогла выехать из гаража. Но как только работа закончилась и Джейкоб увидел, как папа на своей «ауди» зигзагами уносится к тем дорогам, что приведут его в студию, все стало гораздо лучше.

Они позавтракали предназначенными для выходных блинчиками утром четверга, а потом были долгие часы на улице. Он заметил цепочку следов, похожих на дырки от пальцев в корочке пирога, — должно быть, их оставил заяц, совершавший по одному утомительному прыжку зараз. Джейкоб шел по этим следам, пока мог, но к тому времени, как он добрался до дома семейства Креншоу у подножья холма, их уже почти занесло.

Он построил крепость и слепил для нее целый арсенал снежков, но, хоть Фиона к нему и присоединилась, достойным противником она не была, особенно упакованная в столько слоев одежды, что походила на клубок сине-красной шерсти.

— Придумала, — сказала она. — Давай слепим Рассела Бернса.

Идея была хорошей, пусть даже настоящее подобие человека из снеговика не сделаешь. Джейкоб поработал над лицом, налепив на него побольше снега, чтобы изобразить тяжелые щеки Рассела Бернса и его лоб, выступающий над хмурыми глазками. Получилось более-менее похоже. Они сделали ему руки из веток, утыкали голову прутиками, изображавшими вихры, и результат получился таким нелепым, что Фиону уложил в снег припадок хохота, настолько долгий и выводящий из строя, что Джейкоб даже подумал, будто никогда уже не сумеет поставить ее на ноги.

А потом они забросали Рассела снежками из крепости. С меткостью у Фионы были нелады, зато она швыряла каждый снежок с неустрашимым энтузиазмом; но основной урон снеговику наносил Джейкоб. Он переломил ему руку и снес часть прутиков с головы. Все брошенные в тело снежки Рассел попросту поглощал, становясь все толще, поэтому Джейкоб метал их только в голову, превращая ее в холодное белое месиво, пока, наконец, она не отвалилась.

И хотя без Рассела мир был бы только лучше, они сделали ему новую голову и повторили все заново.

Разумеется, он этого заслуживал — как в целом, так и, начиная с понедельника, по совершенно конкретной причине, которой не было и никогда не могло быть прощения.

Школы, в которые ходили Джейкоб и Фиона, стояли неподалеку друг от друга, и в понедельник, задержавшись на работе, мама попросила Джейкоба сделать крюк до начальной школы, встретить сестру и вместе дождаться ее приезда. А он тоже задержался.

И как назло, именно в этот день Рассела Бернса отправили по тому же маршруту.

Завел его рюкзачок Фионы с героинями My Little Pony. Когда пришел Джейкоб, она уже плакала под тем деревом, у которого они договорились встретиться. Если честно признаться, он и сам недолюбливал этот рюкзачок и предпочитал, чтобы его не видели рядом с этой розовой штукенцией, но… нет. Просто нет. Фиона была его сестрой, и он должен был за нее заступаться — что Джейкоб и сделал, хоть и знал, что боли не избежать.

Он не помнил, кто кого первым толкнул, но считал, что теперь это уже не важно. И все могло обернуться куда хуже — для него драка могла закончиться не только синяком под глазом. Однако, хоть Рассел и знал все, что только можно знать о том, как быть хулиганом, Джейкоб кое-что знал о том, как драться по-настоящему. Папа об этом позаботился, записал его в секцию. Рассел и сам ушел оттуда с фингалом. А еще с разбитым носом, опухшими губами и прихрамывая. Под конец он опустился до угроз, но в каком-то смысле они были куда страшнее его кулаков.

Они сделали для снежного Рассела третью голову, и это все еще им не наскучило.

Так прошло утро этого самого лучшего снежного дня, а потом мама позвала их обедать.

Час спустя он засел за свой Xbox и погрузился в одну из тех своих пяти или шести игр, суть которых сводилась к расстрелу полчищ монстров на чужой планете или на завоеванной ими Земле. Слишком сильно над сюжетами таких игр раздумывать не стоило, чтобы не задаваться вопросом, как у этих тварей хватило ума покорить целую планету, если они настолько тупы, что кидаются на тебя, хотя ты весь увешан пушками. Если хоть немного следить за окружением, боеприпасы у тебя никогда не кончались — патроны, батареи и ракеты валялись повсюду, ожидая, когда их подберут, и это тоже казалось не слишком-то реалистичным.

Но при этом игры точно так же ему не наскучивали, хоть порой Джейкоб и думал о том, что будет, если Рассел Бернс притащит в школу пистолет, чтобы завершить то, что начал в понедельник. Иногда такое случалось. Родители из кожи вон лезли, чтобы ты об этом не услышал, но их власть над звуками была не так велика, как им казалось.

Все это было лишней причиной считать, что снегопад не мог случиться в более подходящее время.

Дом наполнился запахом печенья — мама с Фионой на несколько часов переквалифицировались в пекарей, — и вскоре целая тарелка его возникла под рукой у Джейкоба; ему даже не пришлось просить.

Так проходил этот самый лучший снежный день, пока наконец, хоть он и казался долгим, не возникло ощущение, что он закончился. Джейкоб вернулся в свою комнату; был ранний вечер, но, глядя в окно на непрекращающийся снегопад, меркнущий свет белого, как кость, неба, мерцавшие на улице огоньки — в доме Креншоу и дальше, — он все равно чувствовал, что день ушел навсегда. Почему-то от этого было грустно, ведь Джейкоб хотел большего, и, хотя завтра он его получит, оно будет уже не таким свежим. Сегодняшний день не повторится.

Он не повторится никогда.

Папа вернулся домой в ярости: кто-то помял заднюю панель его «ауди». Виновник скрылся, даже не признавшись, и предоставил своему деянию испортить папино настроение, когда он его обнаружит.

— А если ты выходишь из себя на стоянке, это считается дорожным гневом? — спросил он. — Потому что, если бы я поймал того парня, я бы за себя не ручался.

Впрочем, папа и так едва добрался до дома в целости и сохранности — после суток снегопада, который и не собирался прекращаться, дороги занесло так, что было ясно: завтра он до студии не доберется, а если и доберется, смысла в этом не будет, потому что все остальные не приедут.

«СНЕГОПОКАЛИПСИС» — так это назвали в вечерних новостях, потому что на любое масштабное событие обязательно нужно навесить дурацкий ярлык. Хотя если бы кто-нибудь сделал игру под названием «Снегопокалипсис», Джейкоб бы, без сомнения, захотел купить ее сразу в день релиза.

А вот этот Снегопокалипсис выглядел все менее и менее веселым. Он длился уже двадцать шесть часов, и с каждым часом сугробы становились на дюйм выше. Дело обстояло даже хуже, чем после метели двухлетней давности, когда снега выпало так много, что уборочным машинам некуда было его сваливать. Выбравшись в пригороды, их семейство тогда как будто столкнулось с чередой грязных новых горных хребтов. Основные дороги кое-как расчистили, а вот на боковых улочках снег превратился в твердый лед, тусклый и серый, как чугун. По нему они и ездили несколько недель. Мама говорила, что это словно вести машину по леднику.

Но Джейкобу никогда еще не приходилось видеть следы падения людей. Тротуары посыпа́ли солью, но это не работало. Сколько бы лед ни таял, под ним обнаруживалось только больше льда, а замерзая, он приобретал скользкую и острую как терка текстуру, и местами взгляд натыкался на брызги и пятна замерзшей крови. Представлять это себе было жутко. Все ходили в парках, длинных штанах, ботинках, перчатках — а значит, поранить можно было только что-то выше шеи.

До этого зимний снег всегда ассоциировался у Джейкоба с мягкостью и тишиной. Ты падал в него с мягким «бубух», а если уж упал, можно было заодно и сделать «снежного ангела». Он никогда не задумывался о том, что зима может врезаться тебе в лицо подобно тесаку.

Он представлял себе, как упавшие люди лежат, ошарашенные, и смотрят, как под ними образуется алая слякоть. А ведь на морозе любая боль сильнее. Джейкоб надеялся, что все они были не одни, что рядом нашелся кто-то, способный помочь.

Ведь если бы это оказался кто-то вроде Рассела Бернса, он бы только посмеялся.

К утру пятницы снег был уже выше колена, и они вернулись к нормальным будничным завтракам. Фиона ела свои хлопья с таким лицом, словно ее обжулили в игре. Снежная крепость за окном превратилась в бесформенный бугор с провалом посередине, а рухнувшие останки снеговика-Рассела были почти полностью погребены. Больше ему заслуженная кара не грозила.

Мама ушла работать из своего домашнего кабинета по удаленной связи; у папы тоже была в доме мини-студия, но он туда не пошел.

Он был одним из трех совладельцев настоящей звукозаписывающей студии, но рок-группы там альбомов не делали и рэперы туда не заглядывали, а значит, ничего такого, что Джейкобу хотелось бы послушать, студия не выпускала. Там занимались музыкой для кино, сериалов, реклам и игр — ну ладно, игровые саундтреки, это круто — и, если верить папиным словам, вечно пахали в условиях какого-нибудь невозможного дедлайна. Когда Джейкоб там бывал, только секретарша на входе не выглядела так, будто находится на грани нервного срыва.

Папа всегда мог взять отгул, но это делало следующий рабочий день только хуже.

На этот раз, одевшись и выйдя на улицу с лопатой, чтобы наброситься на снег и расчистить тропку к почтовому ящику, помощи он не попросил и вообще не сказал ни слова. Очень скоро на следившего за ним из окна Джейкоба навалилось чувство вины. А если с папой случится сердечный приступ? Это же он будет виноват. Папа не был похож на человека, с которым может случиться сердечный приступ, но ведь всякое бывает.

И поэтому, хоть он и предпочел бы заняться чем угодно другим, Джейкоб выбрался наружу, чтобы помочь.

Они копали и разгребали, отбрасывали лопатами снег то в одну сторону, то в другую, наваливались на них, вспахивая ими сугробы, как плугами, но, хотя в конце концов они и пробились к почтовому ящику, тропинку позади них уже понемногу засыпа́ло. Джейкобу представилось, что они будут работать вечно, оставляя за собой что-то вроде недолговечного инверсионного следа самолета. Оглянись — и вдалеке уже не будет никаких признаков того, что они здесь прошли.

А в почтовом ящике даже писем никаких не оказалось.

Папино усталое отвращение от того, что их миссия оказалось бессмысленной, было бы очевидно для каждого, но все же он, с выбившимися из-под шапки потными волосами, оперся на лопату и улыбнулся Джейкобу; оба они были покрыты тяжелым снегом с ног до головы.

— Признайся честно. Что тебе больше нравится: вот так работать или сидеть в школе?

Сомнений не было.

— Вот так работать.

— Тебе светит большое будущее в деле копания канав, — поддразнил его папа. По крайней мере, Джейкоб надеялся, что он дразнится. Но потом папа чуть тише добавил: — И мне тоже.

Он не понимал. Дело было не в том, что Джейкобу тяжело было учиться. Наоборот, учеба давалась ему легко. Иногда она даже была интересной.

Однако в школе постоянно приходилось следить за всем, что ты делаешь, за всем, что говоришь, потому что малейшую ошибку гарантированно использовали против тебя. Твоя жизнь могла рухнуть во время самого обычного завтрака. Если у кого-нибудь был при себе телефон с камерой, этот момент запечатлевался навечно. Он мог пережить тебя.

Джейкобу уже казалось, что этот мир обречен достаться Расселам Бернсам, потому что они, хоть и были тупыми, брали числом, у них было бесконечное количество подвидов, и когда ты заглядывал им в глаза, то видел, как мало за ними скрыто. Они ничего не чувствовали и ни о чем не беспокоились. Ты либо был их добычей, либо стоял у них на дороге.

И они еще только разогревались.

Фиона выскочила на крыльцо и прокричала через заваленный белым двор, что мама сделала для всех горячий шоколад и говорит, чтобы они поторопились, а то она отдаст его свиньям. Это была любимая мамина шутка. Свиней они не держали. Но Фиона этого, кажется, не понимала. Для нее угроза была реальна. Впрочем, свиньи и впрямь существовали; просто она с ними еще не сталкивалась.

— А ты не пойдешь? — спросил Джейкоб через плечо, когда понял, что к дому направился только он один.

И вдруг заметил, что отец смотрит на дверь их дома так, словно она вела в гробницу.

Папа покачал головой:

— У меня есть тут еще кое-какие дела.

Какими бы ни были эти дела, он явно не торопился за них приниматься. Джейкоб смотрел на него в окно с кружкой в руке — пальцы у него все еще покалывало, а ноги были холодные, — попивал горяченный какао и видел, что папа стоит не двигаясь на дальнем конце двора, границы которого стер снег. Он тоже куда-то смотрел, опираясь на лопату, как будто на трость.

Зима странно на него влияла, особенно февраль. Быть может, он устремлял взгляд не совсем в верном направлении, но Джейкоб предполагал, что папа, тем не менее, видит Финляндию.

Он принес домой эту историю пару лет назад — свою новую любимую историю о создании альбома. Какая-то финская группа арендовала большой охотничий дом, к которому прилагалась сауна, потому что в Финляндии, судя по всему, вообще не было ни одного места без сауны. Они уехали туда в начале месяца, прихватив с собой инструменты, записывающую аппаратуру и месячный запас еды и водки, а под конец уехали оттуда с готовым альбомом.

Мне кажется, сказал папа, что это идеальный способ провести февраль.

С тех пор это было его мерилом, с которым он сравнивал все остальное.

Поэтому, когда папа был рядом, но мысли его блуждали где-то еще, Джейкоб думал об этом так: «Он уехал в Финляндию».

На следующее утро снег поравнялся с крыльцом. Он лежал на елях тяжелым грузом, и они сгибались как люди, которые так ослабли, что не могли больше поднять головы. Начались выходные, а снег и не думал прекращаться. Ведущие новостей, похоже, стеснялись того, что до сих пор вынуждены пользоваться ярлыком «СНЕГОПОКАЛИПСИС», который теперь смотрелся нелепо, как детский пластырь на кровоточащей ране, а еще, кажется, злились на синоптика. Как он мог такое пропустить? Снегопад ведь должен был продлиться всего два дня.

Дома тоже случилась беда: у них закончился кофе. Это могло показаться пустяком лишь тому, кто никогда не видел, как мама пытается пережить без него утро.

«Сделай что-нибудь», — читалось во взгляде, который она адресовала папе. «СДЕЛАЙ что-нибудь».

Он оделся потеплее и спустился по холму к дому Креншоу, которые были теперь не просто ближайшими их соседями, но и единственными видимыми — все, что за их домом, скрывала завеса метели. Папа долго до них добирался, а когда он подошел к их двери, его едва можно было разглядеть. В дом его не пригласили, а потом он так же долго возвращался обратно.

Даже когда папа пробирался сквозь снег, в его походке чувствовалась злость. Ветер и холод оставили на его лице отметины — белые, как воск, пятна и красные трещинки.

— Стю говорит, у них тоже кофе кончился, — сказал он. — Так и хотелось у него спросить: а что это за запахи, черт возьми, доносятся у тебя из-за спины? Что, вы теперь кофейные благовония поутру жжете? Говнюк.

Глаза Фионы выпучились от изумления и наполнились беспокойством, как будто она, и только она, могла что-то сделать, чтобы все исправилось. «Ты ничего не сможешь сделать», — однажды Джейкобу придется ей сказать, хотя к тому времени, когда сестра готова будет это услышать, она и сама уже может сообразить.

После еще одного дня снегопада, когда им все сложнее было найти, чем себя занять — если они не расчищали снег, или не стряхивали его с елей, до которых все труднее было добраться, или не соскребали его с крыши над крыльцом, высунувшись в окно второго этажа, — Джейкоб подошел к маме, которая сосредоточенно производила инвентаризацию продуктов в кухонном шкафу, что-то подсчитывая на пальцах.

— Это ведь не тот снег, да? — спросил он с середины кухни.

Ему пришлось повторить это еще раз, прежде чем мама перестала смотреть на него так, будто он спрашивал о чем-то вроде погоды на Марсе. Но это была фраза, которую она сама повторяла ежегодно, и с последнего раза прошло всего несколько недель.

Каждое Рождество она любила читать им маленькую книжку под названием «Детство. Рождество. Уэльс», потому что ее когда-то читала ей ее собственная мама. Когда Фиона подросла достаточно, чтобы что-то понимать, то первую пару лет она думала, что это будет история про детей, встречающих Рождество у эльфов, и неизбежно оставалась разочарованной.

У Джейкоба и у самого ушло несколько лет на то, чтобы разобраться, о чем этот рассказ, потому что человек, написавший его, очень редко объяснял, что имеет в виду. Он очень старательно это прикрывал, но теперь Джейкобу казалось, что имеет смысл попытаться уследить за его мыслями.

«Нет, это не тот снег, — говорил он мальчику, который считал, что снег минувших лет ничем не отличался от нынешнего. — Наш снег не так вот просто-напросто лили с неба из ведер с белилами, он стлался шалью из-под земли, он выплывал, он вытекал из древесных стволов, и побегов, и веток; и все крыши за ночь порастали нежным и снежным мхом…»[14]

Джейкоб боялся, что это тоже не тот снег.

— С чего ты взял? — наконец спросила мама.

«Вечные, с самой среды» — так тот писатель говорил о снегах минувших лет. Тому снегу, что шел сейчас, это описание очень подходило.

— Это просто рассказ. Просто способ потрепаться о том, что вещи кажутся иными, когда ты — ребенок. На улице просто сильная метель. Снег есть снег.

Вот только было очевидно, что мама и сама ни на секунду не верит ни единому своему слову. Родители всегда пичкают тебя самой неубедительной ложью, когда важнее всего — быть с тобой откровенными.

А снег все падал с небес. Или поднимался снизу, или рвался изнутри, или еще откуда-то брался — неважно.

К вечеру воскресенья — обычно это было самое время сетовать на неизбежность того, что через несколько часов тебе снова идти в школу, — Джейкоб заметил, что в доме Креншоу не горит свет. На следующее утро — днем это назвать было нельзя, потому что оно было лишь чуть более светлой версией удушливой ночи, — в дверь настойчиво позвонили.

Джейкоб еще не спустился вниз и, выглянув из своего окна, увидел, что вверх по холму поднимается неровная борозда, похожая на тонкую вену, соединившую их дома. В этом снеге больше нельзя было расчистить тропку. В нем можно было только барахтаться, стараясь не провалиться слишком глубоко.

Когда папа открыл гостю дверь, Джейкоб тихо вышел из комнаты, чтобы подсматривать и подслушивать за разговором с верхушки лестницы. Видно было плохо. Одну часть гостя прикрывала дверь, другую загораживал папа, но то, что осталось доступным взгляду, было засыпано снегом и сгибалось от усталости. Стю Креншоу был не таким здоровым и стройным мужчиной, как отец Джейкоба.

— А у вас, ребята, похоже, еще есть электричество, — прохрипел он.

— Пока не жалуемся.

— А у нас вчера отрубилось. Наверное, провод возле дома оборвался.

— Видимо, так.

— Тут такое дело, мы с тех самых пор жжем керосин в обогревателях, и… — он смущенно осекся. — И он у нас уже почти кончился. У вас случайно не найдется лишнего?

— Боюсь, что нет. У нас все кончилось, — сказал папа. — Прости.

Мистер Креншоу немедленно начал заводиться.

— Ты что, все еще обижаешься, что я с тобой кофе два дня назад не поделился? Да перестань, тут наши жизни на кону могут стоять.

— Я ни на что не обижаюсь, у меня просто кончился керосин. Вот и все.

— Кончился. Он у тебя весь кончился.

— Именно это я и пытаюсь тебе втолковать, только ты, кажется, не хочешь меня слышать.

— А кто же мне в середине ноября рассказывал, что запасся несколькими канистрами из-за того, что прошлой зимой рабочие слишком долго добирались до оборванных проводов? — Теперь сосед злился по-настоящему. — По-моему, это все-таки был ты — весь такой гордый, что позаботился об этом заранее.

— Ну да… только в прошлом месяце мне пришлось отвезти их в студию, когда там была авария, чтобы мы успели закончить работу до дедлайна.

Джейкоб слышал об этом впервые. Этого не было. Просто не могло быть. Потому что, если бы такое и правда случилось, за следующую пару дней папа прожужжал бы им об этом все уши.

— Закончить работу? — громко переспросил мистер Креншоу. — Как вы там могли работать без электричества, пусть даже в тепле и уюте?

— Там газовое отопление. С ним и возникли проблемы. Не с электричеством.

Мистер Креншоу еще какое-то время побубнил, а потом, когда ему больше нечего было сказать и не о чем поспорить, ушел, сердито топая по крыльцу, на котором, несмотря на крышу, начинали скапливаться сугробы; папа захлопнул за ним дверь.

Джейкоб неслышно, точно привидение, проскользнул обратно в свою комнату и выглянул в самый уголок окна, сам не зная, почему прячется. Он просто знал, что не хочет, чтобы мистер Креншоу увидел его, когда повернется, чтобы бросить на их дом последний яростный взгляд.

Позже, когда они всей семьей завтракали на первом этаже, папа гордился этой победой над вероломным соседом, но при этом вгрызался в куски бекона так, словно откусывал головы змеям.

— Спорим, что теперь Стю внезапно отыщет у себя кофе, про который совсем забыл? — сказал он. — Ну надо же! Он все это время прятался за кукурузными хлопьями!

— Нам стоило пригласить их пожить с нами, пока все это не кончится. — Неясно было, к папе обращается мама или к самой себе. — Он наверняка об этом думал. Просто был слишком упрям, чтобы попросить. Прямо как ты.

— Пять лишних ртов? Забудь. Мы не можем себе этого позволить, — сказал папа. — Они ведь наверняка найдут повод завалиться сюда с пустыми руками. А Стю, судя по его туше, лопает за двоих человек.

Фиона перестала лопать даже за одного человека, потому что ей мешала обеспокоенная гримаска, растягивавшая ее лицо в разные стороны. Она часто играла с младшей дочерью Креншоу.

— Что? — спросил у нее папа. — Алисса? Ты из-за нее так на меня пялишься? Все с ней будет нормально, не беспокойся.

Он еще немного поработал над завтраком, но вскоре со звоном отбросил вилку.

— Какой там нынче курс обмена кофе на керосин? Пойду узнаю.

Мама вышла из-за стола следом за ним, спрашивая, что на него нашло, убеждая его, что это плохая идея, очень плохая идея. Он отмахнулся, сосредоточившись на том, что ему надеть дальше: теплые штаны, парка, шапка, лыжные очки, ботинки. А потом вышел за дверь так, словно отправлялся вершить праведное возмездие, и в доме снова наступила тишина, только недобрая.

— Отведи сестру наверх, — велела мама тоном, по которому было ясно, что никакого ответа она не потерпит, и в котором ощущалось непроизнесенное: «и сам оттуда не спускайся».

Джейкоб проводил Фиону до ее комнаты, но ей не хотелось оставаться одной, а ему не хотелось пережидать все это у нее — хотя бы потому, что ее окно выходило не на ту сторону, — так что оба они закрылись в его комнате. Когда он наконец успокоил сестру, она принялась бренчать на гитаре, на которой Джейкоб так и не научился играть, а сам он подтащил стул к окну, чтобы смотреть на улицу.

Снег валил все так же густо, но в отсутствие ветра летел не сбоку, а сверху, так что путь под гору папа одолел быстро. Джейкоб приоткрыл окно, чтобы услышать, если он будет звать на помощь.

Монохромный внешний мир лишился углов, он был теперь мягким и округлым и таким тихим, что слышен был лишь шепот снега да еще — когда папа добрался до дома Креншоу — приглушенный стук его кулака в дверь. Кто-то открыл ее, и они начали швыряться друг в друга словами, которые сталкивались, точно ледяные брызги. Папа зашел внутрь, но дверь осталась открытой, и, хотя Джекоб не видел, что там происходит, он услышал далекий хлопок, а после паузы — еще один.

Он знал, что случилось. Он знал все, что только можно было знать, кроме одного — как на это реагировать. Он знал, как сделать все что угодно, кроме того, как встать со стула, или как перестать с замерзшим лицом дрожать у окна, или как сказать сестре, чтобы она прекратила свое дурацкое бренчание, потому что случилось что-то очень важное.

Через несколько минут Стю Креншоу вышел из дома и целеустремленно направился к борозде, которую они с папой протоптали на склоне холма.

Керосин. Он идет за керосином.

Джейкоб был слишком потрясен, чтобы его ненавидеть. Это пришло позднее. Он только смотрел, как мистер Креншоу сражается с холмом, и со снегом под ногами, и со снегом, еще не упавшим на землю, как он сражается с гравитацией и холодом. На полпути к вершине он начал время от времени останавливаться, а потом попытался развернуться и спуститься обратно. Но очень быстро перестал продвигаться куда бы то ни было, только все медленнее и медленнее перебирал ногами и руками, словно пытаясь прокопать в снегу нору, и вскоре прекратил шевелиться вообще.

Джейкоб знал, что должен кому-то сообщить о том, что только что случилось на улице. Таков был соседский долг. Но даже если он куда-нибудь дозвонится, кто ему ответит? Кого это волнует?

Вместо этого он закрыл окно и продолжил следить, как снег выполняет работу могильщиков; а потом смотреть стало не на что.

После они не часто об этом говорили — сперва лишь для того, чтобы организовать обмен телами. Джейкоб подумал, что обе семьи потратили на него примерно одинаковое количество сил. Им с мамой достался долгий путь наверх, но более легкое тело. Труп Креншоу был тяжелее, но тащить его нужно было вниз и не так далеко, хотя для начала родным пришлось его выкопать.

Он не знал, что Креншоу сделали с телом Стю; сами они завернули папу в одеяло и оставили на крыльце до тех пор, пока не случится… что-то. Большое, неопределенное что-то.

На это ушла большая часть дня, и под конец они выбились из сил; к тому же им мешали замерзшие на щеках слезы и дополнительные шесть дюймов свежевыпавшего снега. Мама вопреки всему продолжала беспокоиться о семье, жившей под холмом, но, когда она спросила у миссис Креншоу, не хочет ли та отвести детей к ним, чтобы они могли дождаться конца снегопада в доме, где есть тепло и электричество, жена Стю ответила злобным взглядом и плюнула в нее.

Мама все еще думала, что снегопад закончится.

А потом они вернулись домой, чтобы сидеть в холодном молчании. Они не стали включать телевизор, потому что прогноз погоды всегда был одним и тем же. Они не играли в игры, чтобы скоротать время, потому что слишком трудно было притворяться, что все нормально. Они не слушали музыку, потому что уместной музыки не существовало.

Но какие-то звуки в дом все-таки пробивались. Время от времени слышался треск и мягкий звук падения, когда очередное дерево не выдерживало тяжести снега. А пару дней спустя рухнул весь дом Креншоу. Он был построен в стиле ранчо, с пологой крышей, на которой скапливался снег, и теперь стал похож на и́глу без входа и выхода.

Снег подобрался к окнам первого этажа и вскоре завалил их полностью. Они следили со второго этажа за тем, как он поднимается, точно медленный потоп. Накопившаяся тяжесть давила на нижние слои все сильнее и сильнее, и сжатый снег искал легкий путь в дом. Одно за другим окна первого этажа лопались, и он продавливался внутрь, точно крошащееся тесто. Осажденный со всех сторон дом начал скрипеть и стонать, но он был построен лучше, чем дом Креншоу, и стены пока что держались. И все же трудно было не думать о том, что их погребает заживо, что их жилище похоже на хрупкий камешек, вокруг которого формируется ледник. Рано или поздно его должно было раздавить.

В конце концов — это было неизбежно — снежная масса все же оборвала какой-то кабель и они тоже остались без электричества. Но у них были обогреватели, и Джейкоба мучала совесть, потому что ему не было стыдно за папину ложь о керосине. Если бы они им поделились, то потратили бы его зря, потому что Креншоу все равно все умерли.

Если уж тебе суждено было погибнуть под снежными завалами, наверное, это и к лучшему, что ты и так уже замерзал.

А потом, однажды утром, снег перестал идти. Просто перестал. Они проснулись вялые, как рептилии — так бывало каждое утро, — и обнаружили, что все комнаты второго этажа заливает незнакомое сияние. Сначала Джейкобу подумалось, что это сияние рая, что ночью они замерзли насмерть, но потом он понял, что слишком долго не видел настоящего солнечного света и теперь не доверяет своим воспоминаниям о нем.

Солнце было слабым, но оно было, и небо снова стало бледно-голубым, в клочьях расползающихся туч. Целая вечность прошла с тех пор, как снежная завеса позволяла Джейкобу увидеть хоть что-нибудь дальше дома Креншоу, но теперь, когда она пропала, оставив воздух чистым и прозрачным, возможность взирать на мир ясно просто поражала. Казалось, что он видит на мили вокруг.

Было бы только что видеть.

Мир сделался почти безликим — сплошь гладкие белые равнины, которые начинались где-то в футе под окнами и волнами уходили в бесконечность. Одноэтажные дома соседей по улице исчезли, похороненные под снегом, а от тех, что повыше, остались только фрагменты — невысокие будки, крыши, похожие на палатки, а в паре случаев — одни лишь заледеневшие трубы, надгробия из кирпича, отмечавшие место, где прежде был дом. Верхушки нескольких уцелевших деревьев пробивали поверхность, точно измочаленные кусты.

Они выждали день, чтобы убедиться, что это не короткая передышка, после которой снег вернется с новой яростью, но он не вернулся. А еще они ждали, что кто-нибудь придет за ними, — не по земле, разумеется, но можно ведь было надеяться на вертолет, из которого им сказали бы через громкоговоритель, что помощь уже в пути.

Но вертолета не было, и помощи тоже.

— Вам придется выйти наружу и попробовать что-нибудь найти, — стуча зубами, сказала Джейкобу мама. — Тебе с сестрой.

— А ей-то зачем? — возмутился он, не потому, что не хотел брать Фиону с собой, но потому, что не хотел отвечать за младшую сестру, которую наверняка не сможет защитить, если случится самое худшее. Против хулиганов он выстоять мог. Но это было неизмеримо хуже. — Не думаю, что это хорошая идея.

— Она меньше, она легче. Она сможет пролезть туда, куда не сможешь ты.

Они с сестрой были ветеранами зимних отпусков в горах. Ему достались беговые лыжи, Фионе — снегоступы. Они надели их, сидя на краю открытого окна над крыльцом со свешенными ногами, и осторожно встали, боясь, что утонут как камни, хотя крыша крыльца не дала бы им провалиться глубоко. Однако плотный снег выдержал их распределенный вес, и Фиона выглядела все отважнее с каждой секундой.

Джейкоб, который был тяжелее, спустился вторым и, прежде чем отойти от дома, наклонился, чтобы одной рукой обнять маму. Она потянулась вверх и припала синими от холода губами к его уху.

— Если что-то случится и тебе придется бросить Фиону, я пойму, — прошептала мама. — Она слабее. Если до этого дойдет, делай, что должен.

А потом она выдавила улыбку, гротескную попытку его успокоить. Один из маминых зубов расшатался и стоял криво, но она этого, похоже, даже не замечала.

Может быть, она просто заболела и не понимала, что говорит.

Джейкоб цеплялся за эту мысль, пока они медленно шли от дома на запад, сверяясь с компасом, оставшимся с его скаутских дней. Все вокруг было одинаковым, и без компаса они могли никогда не отыскать дорогу домой. Земля со всем, что на ней было, лежала под ними так глубоко, как лежало бы дно озера, если бы они шли по его замерзшей поверхности.

Когда Фиона спросила, как они теперь будут жить, Джейкоб не знал, что ответить. Поэтому он коротал медленные мили, рассказывая ей обо всем, что знал о пещерных людях ледникового периода. О могучих, но неизобретательных неандертальцах, одевавшихся в шкуры, и гораздо более сообразительных кроманьонцах, которые научились шить и делать все более и более изощренное оружие.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал он, хоть и не мог себе представить, остался ли на Земле кто-нибудь, на кого можно охотиться.

Его утешала мысль о том, что, возможно, где-то в десяти футах под ним лежит в снегу Рассел Бернс. С другой стороны, холодное сердце Рассела вполне могло сделать его идеальным борцом, созданным для этого мира, прямо как снеговик, которого они слепили в тот первый день. Он мог выбраться на поверхность, и пробиться сквозь корку, и не ощутить никакой разницы.

Эта первая вылазка закончилась неудачей — они не нашли ничего, кроме бесконечного гладкого снега, и замерзших руин, и людей, которые окликали их сквозь заледеневшие окна верхних этажей и спрашивали, нет ли каких-нибудь обнадеживающих новостей. Другие пытались заманить их внутрь — заходите и согрейтесь, заходите и перекусите, у нас есть горячий шоколад, — но все их слова казались какими-то неправильными и лживыми.

Джейкоб подумал, что лыжной палкой можно кого-нибудь убить, если ткнуть ею в правильное место.

— Почему ты не остановился? — заныла Фиона после того, как он в четвертый раз уклонился от приглашения. — По-моему, они хорошие. Я есть хочу.

— Они не хорошие. И им плевать, хочешь ли ты есть. На самом деле они не хотят делиться. Точно так же кричали бы пауки со своей паутины, если бы умели говорить.

— А-а, — протянула она. — Подожди… что?

— Они тоже хотят есть. Поняла?

Она почти уже поняла, но ей нужно было, чтобы Джейкоб сказал это вслух, а ему не хватило духу объяснять ей все подробнее, чем он уже сделал. Это заставило его задуматься, не придется ли ему однажды, если его попросят, объяснять Фионе или кому-нибудь вроде нее разницу между снегом минувших лет и снегом нынешним.

«Нет, это не тот снег, — начнет он точно так же, как начинал человек, вспоминавший Рождество. — Наш снег не так вот просто-напросто падал с разгневанного, угнетенного неба, он вихрем вырывался из сердец соседей и капал с языков и пальцев всех тех, кого мы хотели бы никогда не знать. Лед нарастал на наших окнах и ресницах до тех пор, пока нам не стало все равно, что он закрывает нам взгляд, точно дверь тюремной камеры».

Или что-то вроде этого.

Они пришли к дому по собственным следам — даже без компаса это было бы не сложно. Джейкобу хотелось вернуться домой так, как ничего и никогда не хотелось — за исключением того, чтобы папа не принимал кое-каких решений. И все же, чем ближе они подходили, тем больше ему казалось, что на самом деле он не хочет туда возвращаться, а просто хочет этого хотеть.

Когда они забирались в окно, небо над ними было мягким и фиолетовым. Мама обняла обоих, а потом Фиона метнулась в ванную, потому что очень долго терпела, отказываясь пи́сать в снег. Наверное, поэтому она не заметила, что мама была очень холодной, словно это она провела весь день снаружи. Кожа на ее лице и руках казалась такой бледной, тонкой и прозрачной, что Джейкобу мерещилось под ней то, что раньше он видел только в учебниках.

— Мы ничего там не нашли, — сказал он, потому что ему нужно было что-то сказать. — Завтра попробуем пойти в другую сторону.

— Может быть, — отозвалась она. — Это будет зависеть…

— От чего? — спросил он и услышал, как из ванной донесся испуганный крик Фионы:

— Откуда в раковине столько зубов?

— Это будет зависеть от тебя, — ответила мама с улыбкой, сверкавшей острейшими ледяными осколками.

Забудь все свои представления о себе. Все, что ты напридумывала за двадцать-двадцать пять — или сколько там тебе — лет.

Для разнообразия посмотри на себя чужими глазами. Моими глазами. Отбрось жалкое, ничем не обоснованное мнение и взгляни на себя без прикрас. Посмотри, что ты приносишь в этот мир.

Что ты видишь? Понимаешь ли ты, какая ты на самом деле? Способна ли ты на такую честность с собой?

Была бы способна — согласилась бы, что у меня не было другого выхода. А итог?.. Разве не этого ты хотела?

Судя по тому, что я вижу, говорить о спасении поздно, слишком поздно. Не теперь. Теперь только изоляция и искоренение.

Что ж, с тобой все будет так же, как с другими: я получу больше удовольствия от твоего убийства, чем ты — от собственной жизни.

Кто дал тебе право не быть счастливой? С чего ты взяла, что можно просто взять и выбросить бесценные дары, преподнесенные тебе любящим и щедрым миром? Черт возьми, это положено тебе по рождению! Это прописано прямо в конституции нашей великой страны безграничных возможностей: жизнь, свобода и стремление к счастью. Я вот что думаю: отказываясь от права на счастье, не теряешь ли ты право на жизнь?

И не забудь: ты постоянно твердила, что этого хочешь.

Погоди, послушай, к чему я веду.

Насколько самовлюбленной позершей надо быть, чтобы вытворять такое? Вести блог о том, как ты моришь себя голодом, чтобы весь мир следил за ходом твоей болезни, — кому подобное в голову придет? Тот, кто хочет умереть, просто сводит счеты с жизнью, а не закатывает вечеринки, приглашая зрителей со всех концов света.

Не говоря уже об очевидном: есть способы самовыпилиться быстрее, чем при помощи голодовки. Голодовка длится слишком долго. Ты не могла этого не понимать. Ты знала об этом задолго до того, как последний раз поела и устроила фарс.

Обезвоживание сработало бы быстрее. Три-четыре дня — и готово. Но тебе это, понятное дело, не подходит. Конечно, ведь надо напрячься и вызвать водопроводчика и электрика, чтобы они вырубили насосы и краны, которые тебе больше не понадобятся.

Не знаю, родилась ты такой или стала. Но мне тебя жаль — этого ты смогла добиться. Впрочем, главное здесь другое: ты делаешь это напоказ. Жаждешь внимания. Ты хотела, чтобы о тебе узнали, а затем узнали, где тебя найти, пока не стало слишком поздно, — вот твоя цель! — ведь именно поэтому ты выбрала самый медленный способ самоубийства и оставила довольно времени на спасение. Ты просто голодала в своей квартире в Портленде — о, какая я бедняжка, какая несчастная страдалица! — и ждала службу спасения, которая приедет, нарушит планы и снимет с тебя всю ответственность.

Двинутая социопатка!

Ах да, еще были регулярные фото. Удачная находка! По одному в день, чтобы люди видели, как все четче вырисовываются ребра и тазовые косточки. Почти что порносъемка анорексички. Всё для того, чтобы убедить сомневающихся, обозвавших твой маленький эксперимент брехней. Типа: ну да, я склонна к самоубийству и мазохизму, но никто не смеет называть меня лгуньей!

Конечно, тебя нашли. Могло ли быть иначе? Разыграно как по нотам, публика рукоплещет! Первые три недели ты выходила в Сеть через прокси-серверы, чтобы твою личность не могли установить… пока ты им не позволишь. Пока ты загадочным образом не «забудешь» об этом. Недели голодовок сделали свое дело — ты якобы стала забывчивой и рассеянной. Так это или нет, но последние сообщения в блоге звучали весьма убедительно.

Что же изменилось за три недели? Ты превратилась из анонима в знаменитость международного уровня. Всем не терпелось узнать, что произойдет с ГолоднойДевочкой234. Люди любят наблюдать за зрелищными катастрофами. Твой блог стал вирусным в худшем смысле этого слова.

Я сказал «три недели»? На самом деле меньше. До того как вилку выдернули из розетки, твоя аудитория была огромна. Или все наоборот? Вилку вставили в розетку! Тебе больше не требовалось беспокоиться о поддержании своей жизни. Мне не дает покоя вопрос: как разделились ожидания зрителей? Какой процент наблюдателей надеялся, что тебя успеют спасти, а какой желал, чтобы ты довела начатое до конца?

Что? К какой группе я принадлежу? Неужели у тебя остались сомнения?

Погоди-погоди, дай угадаю: в старшей школе ты была одной из тех девиц, чьи стихи настолько ужасны, что их устыдилась бы и звезда мыльных опер. Да, в постах ты и о стихах упоминала. Прямо вижу: любимый цвет — черный, любимое настроение — хандра, и одноклассники единогласно считают тебя Той-что-скорее-всего-режет-кожу-на-руках.

Не пойми меня неправильно. Я не осуждаю чувствительных натур. Кроме случаев, когда они готовы выколоть глаза, лишь бы не видеть вокруг ничего хорошего, и раздувают до вселенских масштабов любую неудачу. Ты живешь ради страдания, так ведь? Тебя не манит богато накрытый стол жизни, на котором есть и горечь и сладость. Ты жаждешь пить только из горькой чаши. Просто сидеть за столом с безвольно опущенными руками и лживой улыбкой сквозь слезы, за которой читается: «За что мне эти беды?» — и в упор не видеть большую поварешку в своей руке.

Знаешь, что меня больше всего раздражает в тебе подобных? Вы токсичны и разносите заразу — и вам на это плевать. Как болванам, которые чихают над столом с закусками, не прикрывая рот. Как наркоманам, которые, зная результаты теста, передают использованные шприцы другому.

Жалкая мелкая душонка, ты можешь хотя бы попытаться осознать величину своего преступного равнодушия к тому, что ты несешь в этот мир? Люди с трудом сохраняют присутствие духа, даже когда единственным препятствием к этому является принесение в жертву повседневных желаний ради лучшего будущего, — и тут они встречают тебя. Тебя, кому совершенно точно есть ради чего жить, — а ты разбрасываешься бесценными дарами жизни и говоришь им, что они тоже обречены на провал. Да ты просто не способна смириться с мыслью о том, что мир не исчезнет без тебя, даже не заметит твоего отсутствия, и поэтому решила утянуть за собой как можно больше народу.

Беда не приходит одна, и ты тому живое доказательство. Ты профессиональная страдалица и давно выбрала себе стезю: отнимать надежду у любого, кого встретишь на пути.

Новообращенные — вот кто тебе нужен. Последователи. Ты хочешь стать Королевой суицидников, вот только сама свои страдания прервать не стремишься. Зачем, ведь тебе достаточно тех, кто услышит твой призыв и проявит бо́льшую настойчивость. Каждая вдохновленная тобой смерть лишь подпитает твою негативную картину мира — это ли не лучшая награда?

Как жалко.

И как расточительно.

Какая трагичная подмена приоритетов.

Я бы поинтересовался, есть ли у тебя совесть, но, боюсь, ты ответишь пустым взглядом и спросишь, что значит это слово.

Хотел бы я, чтобы ты хоть раз подняла глаза к небу, увидела солнце моими глазами и поняла, что оно дает куда больше света, чем тени. Хотел бы я, чтобы ты вдохнула утреннюю синь и осознала, что это изысканная подарочная упаковка, внутри которой — новый чудесный день.

Ну вот, ты снова за свое. ГолоднаяДевочка234 снова в деле.

Хотя к чему псевдонимы? Я ведь знаю твое имя — Дебора. Наверняка ты его на дух не переносишь. А какое все-таки звучное имя — Дебора. Как у чирлидерши.

Ты больше не вынуждаешь других спасать тебя от самоубийства. На этот раз ты решила действовать тоньше. Теперь, когда тебя все знают и знают, что ты больная, тебе необходимо понять, на что можно рассчитывать. Ты потеряла преимущество анонимности, возможность держать всех в напряжении и выдавать только ту информацию, которую считаешь нужной. Ты больше ничего не контролируешь.

Теперь тебя знают. И знают, где тебя найти, если потребуется.

Поэтому ты сменила тактику, и каждый день начинаешь с перечисления своих скорбей. Каждый день — очередное послание от мира, в твоих глазах всегда безжизненно серого. Каждый день ты ищешь и находишь подтверждение, что твоя жизнь подобна рассказу злобного крикливого безумца и смысла имеет ровно столько же.

Не могу не признать: ты хороша. Будь на это спрос, ты бы зарабатывала так на жизнь. Ты агитируешь за темную сторону, и я совсем не льщу, называя тебя опасной. Необязательно даже читать заголовки всех постов, чтобы понять, чем ты дышишь:

«10 причин того, что я — ошибка вселенной, да и ты тоже»,

«Почему „Покидая Лас-Вегас“[15] на самом деле комедия?»,

«Почему именно это? Почему со мной? Почему сейчас?»,

«Я по-прежнему не могу есть»,

«Тебя, меня и всех вокруг однажды размелет жерновами жизни».

Если бы ты устраивала подобный нигилистский спектакль впервые, я бы предпочел считать его криком о помощи, которым ты надеешься получить недостающее, чтобы потом, когда тебя наконец отпустит, твое восприятие мира изменилось бы и ты осознала, насколько неадекватной была: «У-и-и, как я рада, что все закончилось!»

Я бы предпочел — и с немалым удовольствием! — дать шанс и надеяться, что ты хотя бы попробуешь. Я бы с удовольствием желал тебе всего наилучшего и насыщенной жизни — и остался бы на другом конце материка. Наши пути никогда бы не пересеклись, и ты даже не узнала бы о моем существовании.

Так что помни: ты сама навлекла это на себя.

Ты призвала меня.

С твоей стороны это была своеобразная молитва. Ты взывала к вселенной, а вселенная добра, так что не стоит удивляться, когда она отвечает единственным способом, который ты ей оставила. За прошедшее время ты дала ей все необходимые инструкции, чтобы твое последнее желание сбылось.

Разве это не прекрасно? Способна ли ты оценить высший замысел: тебе не хватило смелости самой исполнить приговор, и вселенная нашла иной способ покарать тебя. Ты снова ждешь, что кто-то другой возьмет на себя ответственность за ситуацию, чтобы не пришлось делать выбор. Но в этот раз ты этого даже не осознаешь.

Пойми: мир не вертится вокруг тебя. Замысел вселенной намного шире, и так было всегда.

Расскажу-ка я историю. Все равно в полете нечем заняться и остается лишь игнорировать так называемые развлечения на борту. Предполагалось, что это комедия, но мне она не кажется веселой. Скорее, это черный юмор.

Там, где я жил раньше, был один парень. По возрасту правильнее было бы назвать его мужчиной, но по каким-то своим причинам он им так и не стал. Не перешагнул порог зрелости и, похоже, даже не считал нужным, поэтому я буду называть его парнем.

У вас с ним есть что-то общее. Как и ты, он был вечно подавлен. Как и ты, — эгоцентричен и уныл.

Стоило ему выйти из дома, на улице словно темнело. От одного его вида яркий солнечный день терял краски, а лунная ночь — очарование. Казалось, цветы на его пути вянут, а трава погибает. Он был настолько подчеркнуто негативен, что при виде него у меня внутри все сжималось.

Он тоже разносил заразу. Как и ты.

Я всегда думал, что тщательно выбираю соседей. Ведь окружение важно. Мне импонируют люди, с нетерпением ожидающие начала нового дня. Я глубоко уважаю тех, кто способен поддерживать позитивный и радостный настрой.

Вид этого вечно подавленного, унылого парня отравлял местную экологию… Выводил меня из равновесия. Не давал покоя. Как я мог так ошибиться? Как мог это пропустить? Как вышло, что подобный сорняк заразил мой сад? А ведь сорняки не растут поодиночке: за одним растением вскоре последуют другие.

Я пытался ему помочь, правда пытался. Спрашивал, почему он никогда не улыбается. У парня были темные волосы, полностью закрывавшие один глаз, и он то и дело отбрасывал их назад. Правда, они тут же возвращались на место и забивались ему в рот, так что понять его было непросто.

Я потратил немало времени на размышления, чем ему помочь. Попытайся он взять себя в руки, у него ведь могло бы и получиться. Этим он показал бы готовность работать над собой. Поза во многом определяет настроение. Но он явно смирился с тем, что его руки висят плетьми. Он совершенно неверно понимал мои намерения. Не буду говорить, как он меня называл.

Настал день, когда я понял, что единственное, что можно сделать, — выдернуть сорную траву.

Говорят, чтобы нахмуриться, нужно напрячь сорок три мышцы, а чтобы улыбнуться — всего четыре.

Не требуется никакой подготовки, чтобы вырезать на лице другого человека улыбку. Достаточно острого ножа.

А вот чтобы увековечить хмурое выражение лица, нужно как следует потрудиться.

Впрочем, скоро ты на личном опыте узнаешь, что я весьма трудолюбив. Особенно в случаях, когда искренне верю, что оно того стоит.

Ну, вот я и добрался, ты чувствуешь мой взгляд? Говорят, некоторые люди такое могут. Я слышал, что разведчиков, «наружку» и снайперов, успех миссии и жизнь которых зависит от того, выдадут ли они свое местонахождение и присутствие, учат не задерживаться взглядом на объекте. Лучше смотреть в сторону. Потому что некоторые люди способны чувствовать взгляд и слежку. У них волосы на загривке дыбом встают — и они тут же все понимают.

Впрочем, к тебе это вряд ли относится. Тогда ты была бы другой. Полноценной.

В твоем районе есть сотни возможностей слиться с окружением и наблюдать, но ты едва ли знаешь и десяток. Как здесь людно, как много событий! Если бы ты открылась миру и приложила немного усилий, чтобы сделать жизнь светлее и в процессе познакомиться с кем-то новым, в нашей встрече не было бы необходимости.

По мере того как я наблюдаю за тобой, мне становится ясно, что, хотя я и пытаюсь убедить себя в том, что занят изучением твоих привычек и распорядка, на самом деле я даю тебе последний шанс. Переубеди меня. Дай повод отказаться от плана. Покажи ранее незамеченную способность к искренней радости, а не только к ее извращенной мазохистской форме.

Но ты ничего не делаешь. Ничего. Ты слишком упрощаешь мне задачу. Вообще-то это решение не должно быть простым. Я должен бороться с собой, в конце-то концов. Я должен сомневаться и мучиться.

Вместо этого грядущее кажется мне милосердием. Несколько минут назад ты вышла за очередным кофе, и я был почти уверен, что тебя смоет потоками дождя. Я слышал, что для Портленда это обычная погода. Меня она не угнетает, я люблю дождливые дни, но, даже если бы угнетала, я не позволил бы себе пасть так низко. Чего нельзя сказать о тебе. Если погода так сильно влияет на настроение, — а на некоторых людей она действительно влияет, — это бы объяснило твою вечную хандру. Но почему ты ни разу не задумалась о переезде?

Однако и здесь дожди льют не непрерывно. А ты, если можно о тебе так сказать, удивительно упорна. Так что этот фактор тоже отпадает. В появлении ГолоднойДевочки234 виновата отнюдь не погода.

Просто поразительно, как много времени я на тебя трачу. Никто другой не дал бы тебе такую фору в последний момент. Мало кто вышел бы из укрытия на противоположной стороне улицы прямо под дождь только ради того, чтобы опередить и открыть перед тобой дверь в кофейню.

Отблагодарила ли ты меня хотя бы улыбкой? Нет. Впрочем, ты и не приняла это как должное. Ладно, хоть кивнула, но едва заметно, будто тебе это трудно и едва ли не больно.

Ты вошла внутрь как раз в тот момент, когда я решил, что это твоя последняя проверка. Последний шанс измнить будущее. От твоего дома до этой кофейни рукой подать, значит, ты здесь постоянный клиент. Тебя наверняка знают все работники. Не могут не знать. Ну, хотя бы один смешок в разговоре с бариста. Давай же, я на твоей стороне! Я знаю, ты сможешь.

Но ты и этого не делаешь.

Запечатанная в зеленый дождевик, с которого капает вода, ты просто стоишь у кассы, не поднимая головы в огромном, как у монаха, капюшоне, и пересчитываешь сдачу. В последний момент вдруг решаешь бросить ее в банку для чаевых. Приятный жест — уже теплее, — но его одного недостаточно, чтобы что-то изменить. Приговоренные к смертной казни и умирающие часто отказываются от принадлежащих им земных благ, и, если ты не понимаешь, что сама находишься в такой ситуации, это наименьшая из твоих проблем.

Жаль, что ты не видишь выражения, с которым бариста провожает тебя взглядом. Она знает тебя, знает лучше, чем ты думаешь; может, даже знает, кто ты на самом деле — знаменитая блогерша-психопатка. Она знает, что с тобой происходит, и желает тебе добра.

Тебе стоило уделить ей больше внимания.

Но посмотри-ка! Ты скрываешь внутри по меньшей мере один сюрприз. Ты взяла кофе навынос, но останавливаешься у островка с пряностями? Я был уверен, что ты девочка, не любящая излишеств и пьющая только черный кофе, но тебе нравится корица. Кто бы мог подумать!

Пожалуй, возьму самый большой стакан кофе: не сомневаюсь, впереди у нас с тобой невероятно длинная ночь, которая принесет нам обоим очищение.

Но не проходит и трех минут, как все идет наперекосяк. Я едва успеваю выйти и вернуться на тротуар на другой стороне дороги, так что мне остается только смотреть. Смотреть и сожалеть о том, что так подвел тебя. Если бы я держался ближе, я бы…

Это даже не твоя вина. Горел пешеходный зеленый. Дорога твоя. Любой может подтвердить. Даже я — а я знаю тебя лучше других — не сомневаюсь, что у тебя были другие планы: ты просто собиралась перейти на другую сторону улицы без происшествий, так же, как и тысячи раз прежде.

Я понимаю, что случится, еще до того, как все происходит. Поднимаю глаза и вижу машину; волосы на загривке встают дыбом, и я знаю, просто знаю, что машина движется слишком быстро, что она не успеет остановиться вовремя, и бегу по тротуару; если бы я держался ближе, я бы вытащил или вытолкнул тебя из-под колес. Все должно быть не так!

Тебе было уготовано намного больше.

Водитель замечает тебя слишком поздно; загораются красным стоп-сигналы, и машину заносит на мокрой дороге. Ты этого не знаешь. Не видишь приближающуюся машину. Мне любопытно: если бы ты видела, если бы у тебя было время, хотя бы мгновение, чтобы среагировать, реальная перспектива умереть заставила бы тебя задуматься, раз уж ничто другое не смогло?

Но ты спряталась за капюшоном и не смотрела по сторонам. Один сокрушительный удар — и ты кувыркаешься в воздухе среди капель дождя и веером выплеснувшегося кофе. И, словно этого недостаточно, ты приземляешься на ветровое стекло машины на встречной полосе и снова отскакиваешь.

Даже я вздрогнул и на мгновение закрыл глаза.

Ну как, подтверждаются твои худшие опасения о том, что ни миру, ни людям не хочется к тебе прикасаться? Они толпятся вокруг и глазеют; впрочем, к этому ты привыкла. Однако я видел и не такое, и зрелище меня не отвращает — по крайней мере, в том смысле, в котором отвращает их. Мне несложно присесть рядом с тобой на асфальт. Несложно прикоснуться к тебе. Несложно обнять. Меня не беспокоит, что твоя жизненно важная жидкость пропитывает мою одежду.

А ты вообще в сознании?

Странно дышишь. Нехорошо. Редкими, короткими глотками, словно рыба, задыхающаяся на воздухе. Твои глаза блуждают, как у младенца, пытаясь сфокусироваться хоть на чем-то, и, судя по всему, ты не понимаешь, что произошло. Это ожидаемо, но я не собираюсь тебе ничего объяснять.

— Останься с нами, Дебора.

Да, это говорю я. И я думаю, что сейчас ты смотришь на меня. По крайней мере, ты не сводишь с меня глаз. Тем хуже, потому что в них я вижу миллион вопросов и не знаю, как на них ответить. Не здесь, не сейчас, не на эти.

Я даже на свой ответить не могу.

Это бы случилось с тобой, даже если бы меня здесь не было.

Мое присутствие ничего не изменило. Я ни на что не повлиял. Мне не дали возможности донести до тебя хотя бы один аргумент.

Так зачем меня сюда привели? Чтобы я стал свидетелем? И все? Всего-то?

Иногда все, что остается, — стоять на коленях под дождем и задаваться вопросом, что же пытается сказать тебе вселенная. Но для меня это уже пройденный этап.

Ты ведь не против, что я зашел в твою квартиру? Ключи из кармана, можно сказать, сами выпали мне в руки.

Я рассчитывал увидеть это место совсем при других обстоятельствах. Рассчитывал, что и ты взглянешь на него иначе — как бывает, когда показываешь новое место другому и гадаешь, каким он его видит.

Теперь это невозможно. Это «сегодня» уже никогда не наступит.

Должен признать, меньше всего я ожидал увидеть лимонно-желтые стены.

Хм, может, ты и пыталась. Как умела.

Я продолжаю говорить с тобой, как с живой, но, может быть, уже поздно. Не знаю, не знаю… Там, на дороге, ты выглядела паршиво. Не похоже было, что мне есть на что надеяться. Странно слышать такое от меня, да? Но я всегда нахожу повод для надежды. Я считаю, что надежда умирает последней. Так что, если ты не против, я пока продолжу наш разговор.

Лимонно-желтые стены. Ядрена вошь! Да ты меня обставила.

Однако самое интересное тут — плакаты на стенах.

Я понял замысел не сразу. Сначала не сообразил, что за композицию ты пыталась создать в спальне из этих плакатов. Казалось, они не связаны. На западной стене — какой-то лес не то ранним утром, не то поздним вечером, по земле стелется туман, и лишь одна фигура в центре. На восточной — вид, снятый из огромной пещеры: крошечная лодочка, уплывающая в косых лучах солнца. На первый взгляд, никак не связанные друг с другом образы.

Но вот же — на северной стене — плакат, который все объясняет. Вот она, связь. Четко виден только серп луны, а фон настолько темный и размытый, что даже неясно, где находится человек, стоящий на коленях в центре композиции. Что это? Тюремная камера? Темница? Канализационный коллектор? Гребаная старая изба? Нет, мне правда очень интересно.

Название соответствующее: «Темная ночь души». Не лучше и не хуже любого другого. И еще цитата. Ну-ка, что у нас тут? «Сердце мистика чувствует, что печаль и страдания служат вратами на пути к свету истины. Не беги от тьмы, ведь однажды она приведет тебя к свету».

Так. Даже не смей говорить мне о темной ночи души.

Поэтому я здесь, серьезно? Это что, шутка?

На какой помойке ты откопала этот пафосный бред? Кто сказал тебе, что нужно пройти через подобное? Это заблуждение. В каком саду лжи ты выкопала идею о том, что боль и уныние не являются неестественными состояниями, с которыми надлежит бороться? Какой внутренний изъян привел к такому отклонению и убедил тебя, что избранный тобою путь теней хоть сколько-нибудь нормален?

Меня и то растили лучше. Мне обещали куда больше. Мне обещали.

Это — мое по праву рождения. Это — мой долг. И я получу счастье, которого заслуживаю.

А ты? Ты стала жертвой худшего вида пропаганды.

И куда тебя это привело?

Так не должно было быть. Так не планировалось. Ни для тебя, ни для меня, ни для кого, и все, кто думает убедить меня в обратном, — все обнаруживают, что свет сопротивляется. Свет не хочет покидать вас.

Теперь-то мне все ясно. Я считал тебя куда опаснее, чем ты есть. Ты всего лишь очередная марионетка, пустышка. Жертва бесконечных ошибок мышления и собственной дремучей глупости. Ты просто не могла взять в толк, что мир настолько изобилен, что все принадлежит тебе с рождения, и, чтобы получить это, достаточно сказать «да». Ты невероятно усложнила себе жизнь.

Если ты не в состоянии принять мою исключительную миссию, дело твое, но это не значит, что можно пытаться обокрасть меня и заставить опуститься до твоего уровня.

Ты не обкрадешь меня.

Нет-нет-нет-нет. Слышишь? Нет.

Н-да, мне нечего здесь больше делать, ведь ты ничему не можешь меня научить, и все произошедшее не более чем бюрократическая ошибка. Пожалуй, мне и правда пора. Впрочем, я не могу отвести взгляд от стен — и это мой сомнительный тебе комплимент.

Самое интересное заключается даже не в плакатах, а в мелком шрифте. Навязчивость твоего невроза поражает. До этого момента я гадал, читала ли ты комментарии, которые подписчики оставляли под постами о голодовке, и теперь вижу — читала. До последнего читала, каждый божий день.

Отдаю должное, я впечатлен терпением, с которым ты распечатывала гневные послания, чтобы прикрепить их на стену по периметру картинки с лесным пейзажем, и другие комментарии, которые ты поместила вокруг изображения пещеры. Да их тут сотни! Вот это, я понимаю, терпение!

Прежде я был почти уверен, что ты их не читала, поскольку считал тебя самовлюбленной настолько, что ничье иное мнение тебя не волнует.

Я был прав, но ошибся в масштабе: ты еще более самовлюбленная, чем я предполагал. Каждый раз, когда принтер выплевывал очередное письмо с проклятиями или послание со словами любви и поддержки и ты разрывала их на узкие полоски, для тебя это было подтверждением собственной важности, даже если тебе желали наконец сдохнуть, — потому что это тоже реакция.

Но ты ошиблась. Ты не важна. Твое мнение не важно. Твое раздутое представление о себе — пустышка.

Все-все, ухожу, только сначала дочитаю эти смешные строчки на стене.

Давненько я так не смеялся. За это стоит тебя поблагодарить.

Мне действительно пора. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни сделала — сейчас или когда-либо еще — ты меня не обкрадешь.

Хотя к чему спешка! Я могу прочесть еще эти, и эти, и наверху, и внизу, и напротив — все они одинаковые, пустопорожние, что в начале, что в конце.

Мне пора, пора. Но сначала я выясню, с чего ты начала менять цвет стен с лимонно-желтого на… на… на эту противоположность, как бы она ни называлась.

Мне. Правда. Пора.

Только на окнах твоих — решетки.

И двери я больше не вижу.

Он твердил об этом весь октябрь, упрямо, как может только шестилетний ребенок, и с каждым днем дело становилось только хуже.

— Я хочу, чтобы в этом году вернулся папа. — Теперь, когда наступил конец месяца и ночь была уже близко, Коди повторял это раз по сто на дню. — Мы должны очень постараться, чтобы в этом году вернулся папа.

Бейли ничего и никогда не рассказывала ему об этой ночи, и Дрю, пока был жив, тоже. Они хотели, чтобы Хеллоуин хотя бы еще несколько лет означал для Коди лишь походы за сладостями. И, возможно, если бы не один врожденный порок сердца, обнаруженный, лишь когда уже было слишком поздно, так бы оно и получилось. А может быть, их желания все равно ничего бы не значили. Достаточно было одному первоклашке узнать — и вскоре знали уже все. Секретами дети делятся друг с другом даже охотнее, чем бактериями и вшами.

Но одно дело — когда ты просто знаешь. И совсем другое — когда для тебя от этого зависит так много.

— Это обязательно должен быть папа.

— Тогда давай наконец решим, что мы оставим, чтобы его позвать, — сказала Бейли. — Давай постараемся. Ты хорошо подумал, что выберешь?

Конечно же он подумал. Он целый месяц был на этом помешан. Для Коди проблемой было остановиться на чем-то одном. Ведь таковы правила. Если бы он мог, он бы очистил от памятных вещиц всю комнату, разграбил бы кладовки, заполнил доверху свою тележку, и не только ее, и лично оттащил бы все это на городскую площадь, чтобы свалить у подножья креста, на котором висела жуткая штуковина, ожидающая, когда на нее снизойдет какое-то подобие жизни.

Бейли выбрать было проще; других вариантов считай что и не существовало. Обручальное кольцо? Нет. Оно многое для нее значило, но в нем не было ничего от Дрю. Его бритва, до сих пор лежавшая в ванной, хотя его похоронили восемь месяцев назад? Невероятно, но она уцелела с самого первого дня его обучения в колледже и с тех пор прикасалась к лицу Дрю почти каждый день жизни. Нет, тоже не то. Бритва была слишком прозаична, в ней не было ничего от самой Бейли.

За минувшие годы она порой слышала, как местные вдовушки шутили, что им стоило бы выбрать «лентяйку» от телевизора — уж если что и могло призвать их мужей с того света, так это она.

Но в конце концов утром тридцать первого октября Бейли остановилась на рубашке, которую Дрю любил носить вечерами и по выходным в долгие осенние и зимние месяцы. Это была королева фланелевых рубашек — белая с голубым, клетчатая, как лошадиная попона, и плотная, чтобы не пропускать холод. Бейли тоже нравилось ее надевать, хоть рубашка и поглощала ее целиком, — она обожала ее надевать, потому что у рубашки был его запах: обволакивающий, отчетливо мужской, отчетливо принадлежащий Дрю. А Дрю обожал надевать рубашку после того, как на ней оставался запах Бейли.

Всего лишь рубашка, и все же именно так ощущалась бы любовь, если бы эмоции можно было носить, как одежду. Бейли не могла представить себе более подходящей приманки.

А Коди? Она стояла в дверях его комнаты, пока он ее не заметил, и видела, что он свел количество вариантов к тому, что уместилось на его кровати. Это уже был прогресс. Игрушки, и книжки, и одежда, и притащенные со двора штуковины — при виде этого на нее нахлынула такая грусть, какой она раньше не испытывала, потому что Бейли не понимала, как, с точки зрения Коди, многое из этого вообще связано с Дрю. Шесть лет — и он уже проводит половину времени в мире секретов, а ведь дальше будет только хуже.

— Что выберешь, дружище? — спросила она.

— Вот это, — сказал он, поколебавшись в последний душераздирающий раз, и повернулся к ней, сжимая в руках свою машинку для «Соснового дерби»[16]. — Мы сделали ее сами. Мы сделали ее вместе. Она ведь должна подойти… правда?

Это был один из последних грандиозных проектов прошлой зимы. Коди не дорос даже до того, чтобы его вообще приняли в скауты, не говоря уже об участии в гонках. Он просто хотел потренироваться, чтобы быть готовым к тому дню, когда это произойдет. Он хотел собрать эту машинку, как ничего и никогда не хотел. Бейли и не представляла, сколько радости способны принести детсадовцу и взрослому мужчине кусок дерева и четыре колесика общей стоимостью три доллара девяносто девять центов.

— Она идеально подходит, — заверила его Бейли. — А теперь надевай курточку и пойдем.

Она никогда не слышала, чтобы в других городах дети не учились в Хеллоуин, однако Данхэвен не был похож на другие города. Лишь здесь эта ночь означала нечто большее, чем розыгрыши и шалости. В Данхэвене в канун Дня Всех Святых завесу реальности пронзала подлинная магия, темная магия.

Но всему свое время. Пока что стояло утро, позолоченное светом холодного солнца, и на улицах было на удивление людно. В этот день заняты были все. Пройдя семь кварталов, Бейли встретила соседей и друзей, коллег-учителей из старшей школы, учеников бывших и учеников нынешних, а также приехавших в город фермеров, которых она, возможно, больше не увидит до следующего года.

Сегодня у каждого было дело к мертвецам — по крайней мере, так они считали.

А Бейли не могла не думать: кто из них умрет в следующем году и кто будет надеяться призвать их в следующем октябре?

На центральной площади оказалось не так много народу, как можно было бы ожидать; она была зеленой, крест-накрест пересеченной аллейками, сходившимися у фонтана в середине, и почти пустой. Больше подсолнухов, чем людей, больше кустов, чем гостей, сочная желтизна золотарника и целые клумбы очитка, чьи теснящиеся цветы напоминали ярко-красные порезы на земле.

Но одна фигура никуда отсюда не уходила, и если сейчас она обладала лишь иллюзией жизни и была не более подвижна, чем любая из скамеек, стоявших вдоль пешеходных дорожек, ночью все должно было измениться. Тьма напомнит людям, почему они не околачиваются поблизости, пока эта штуковина висит здесь в ожидании души.

Одежда и солома, голова из набитого джутового мешка, глаза-пуговицы, шов вместо рта и широкополая шляпа, удерживающая на месте волосы из конского хвоста. Пугало было привязано к грубо обтесанному деревянному кресту, стоявшему в сердце города, и выглядело так, будто заблудилось по пути на кукурузное поле и теперь привлекает к себе взгляды вместо того, чтобы пугать ворон… но даже сейчас казалось, что его можно оскорбить.

Приближаясь к кресту, Бейли стиснула руку Коди. Обычно он кривился и отдергивался, когда она пыталась это сделать. Но не сегодня.

Казалось, пугало ожидает их, склонив безвольную голову. Оно было слишком легким, чтобы висеть, точно измученный Христос на распятии; поза его казалась непринужденной, конечности из потертой джинсовой ткани лежали на перекладине, точно руки человека, который откинулся на спинку скамейки и, зевая, потягивается.

Они оставили свои подношения на бутылочно-зеленой траве перед пронзавшим землю шестом: поношенную фланелевую рубашку и обожаемую гоночную машинку. Эти предметы присоединились к прочим, оставленным другими руками: книге, явно любимой кем-то при жизни, и бейсбольной перчатке, и листу нотной бумаги, и привезенной с какой-то войны медали «Пурпурное сердце». Самым странным среди них был торт, покрытый не только глазурью, но и инеем, как будто до сегодняшнего утра он провел несколько месяцев в морозильнике, не разрезанный и не съеденный, потому что чей-то праздник обернулся трагедией прежде, чем дело дошло до блюдец и вилок.

Здесь собралось столько маленьких историй, и каждая из них была по-своему печальна.

Позже Бейли придется проверить, на месте ли рубашка и машинка. В этом была своя стратегия. Оставь подношение слишком рано — и ты лишь продлишь время искушения, увеличишь шансы того, что оно может исчезнуть. В этот день люди не всегда проявляли себя с лучшей стороны. Одинокие люди, осиротевшие люди, которые были не прочь лишить соседей шанса на воссоединение, если это означало, что их собственные шансы возрастут.

Но если ты оставишь подношение слишком поздно… никто не знал точно, когда именно эти кусочки прежних жизней начинали замечать.

Точно так же никто не знал точно, когда и как вообще возник этот обычай. Старейшие семьи города — Ральстоны и Гослинги, Ченновичи и Харрингтоны — хором заявляли, будто имеют к этому какое-то отношение, но их истории настолько плохо стыковались друг с другом, что в прошлом это приводило к дракам… и как минимум одна, по иронии судьбы, оказалась фатальной.

Но несомненным было то, что существовала эта традиция по меньшей мере сто шестьдесят два года, а то и дольше, с тех времен, когда земля, на которой они стояли, была общинным лугом, граничившим с кукурузным полем; о том, кому изначально принадлежало это поле, будут спорить вечно. Записи погибли задолго до начала двадцатого века, в пожаре, уничтожившем дом секретаря округа.

Быть может, причина была в самой земле? Или в том, что когда-то было сделано на ней или с ней и навсегда изменило дух этого места? Или это было как-то связано с людьми, с их корнями и кровью, и последовало бы за ними куда угодно, если бы весь Данхэвен снялся с места и перенесся куда-то еще? Жители города и его окрестностей — как минимум на восемнадцать миль вокруг — извлекали выгоду из этой традиции, если подобное, конечно, можно было назвать «выгодой», а многие утверждали, что нельзя. Что это вовсе не такое благословение, как считают люди.

Но это, судя по всему, никогда не мешало никому надеяться, что в этот раз ответят именно на его призыв.

Правда сводилась к следующему: древние поверья гласили, что в ночь Хеллоуина — границы между летом и зимой — завеса между мирами живых и мертвых истончается; истончается настолько, что духи могут проникнуть сквозь нее и блуждать по миру до рассвета. Еще одно поверье — быть может, связанное с первым, а может и нет, и совсем не такое древнее, но достаточно старое — говорило, что в ночь на Хеллоуин оживают пугала. Данхэвен был единственным известным Бейли местом, где такое случалось на самом деле… впрочем, вполне могло оказаться, что эта легенда именно здесь и зародилась.

Одна ночь, одно пугало и возвратившаяся душа одного человека, умершего в течение минувшего года. Только одного. Никогда не бывало такого, чтобы не приходил никто, и никогда их не бывало двое или больше — только один.

Обряд давно и прочно держали в тайне. О нем никогда не рассказывали никому из мира за пределами города и окружавших его ферм. Взрослея здесь, ты усваивал, как важно молчание, еще до того, как понимал, о чем именно не должен разговаривать с приезжими.

В первые десятилетия, когда люди ездили на лошадях и обычно не очень далеко, Данхэвен был достаточно обособленным, чтобы хранить секрет было легко. Но время принесло с собой асфальтированные дороги и машины, которые по ним колесили, так что потребовались более сильные меры. Дороги можно было перекрыть. Хозяев гостиниц можно было уговорить отваживать потенциальных гостей. Надолго задержавшимся чужакам можно было намекнуть, что им здесь не место. На каждую угрозу существовал ответ.

И все же языки людей были первой и последней линией обороны. Большинство детей вырастало, слушая истории о страшилах, которые наказывают тех, кто выдает секреты. К тому времени, как они взрослели и начинали что-то понимать, увиденного на каждый Хеллоуин хватало, чтобы поселить в них боязнь того, что страшилы могут оказаться вовсе не выдумкой. А повзрослев, они не желали, чтобы город захлестнула волна пришельцев, отчаянно ищущих доказательства жизни после смерти, в процессе повышая налог на недвижимость.

Те немногие слухи, что все-таки выходили наружу, видимо, душил скептицизм современного мира, а значит, таинство до сих пор принадлежало только горожанам. Это продолжалось столько лет, что они не сомневались: так будет всегда… хоть и не любили задумываться о том, как на той стороне решают, какая душа перейдет границу. Они предпочитали верить в концепцию покоя и отдыха, а не в яростное соревнование за последнюю возможность попрощаться.

Талисманы, имевшие особое значение вещи, похоже, увеличивали шансы на свидание.

Уложив свои подношения к ногам пугала, Бейли и Коди отошли, и она еще раз взглянула на слепо взирающее сверху лицо, на потенциал личности, пытающейся выбраться из-под мешковины и пуговиц.

— А если это будет папа, что ты ему скажешь? — прошептала она.

Коди долго думал над ответом.

— Попрошу забрать меня с собой.

Эти несколько простых слов были хуже, чем удар кинжалом в сердце. Ей немедленно захотелось сказать ему, приказать ему никогда больше такого не говорить. Но это не лучший урок для ребенка — что ему следует скрывать от матери свои чувства. Разве не она всего полчаса назад грустила из-за того, что у него уже появились секреты?

— А ты не будешь по мне скучать? — спросила вместо этого Бейли. — Я бы по тебе скучала. Всем сердцем скучала. — «Каждую минуту каждого дня», — едва не добавила она, но это было бы уже чересчур. С Коди такое не сработало бы. — Скучала бы по всему, что мы с тобой делаем.

Коди, похоже, не понимал, что в этом такого. Он продолжал смотреть на пугало, словно оно было для него выходом, решением всех проблем.

— Тогда я вернулся бы на следующий год.

Бейли напряглась, хотя и понимала, к чему идет этот разговор.

— Давай-ка вернемся домой и переоденем тебя в костюм, — предложила она. — Никому не хочется опаздывать на вечеринку.

В Данхэвене Хеллоуин проходил по другому расписанию. Для большей части мира это был детский праздник, и низкопробный к тому же: одни только дешевые пугалки да жадность. От этой его составляющей было не избавиться — здесь жили реалисты, — но можно было хотя бы сделать так, чтобы детская часть дня заканчивалась до заката, до того, как вещи принимали серьезный оборот, вызывая опаску даже у взрослых. Вечеринки с утра, выпрашивание сладостей днем. Если день выдавался пасмурным, это помогало, и сегодня, после ясного рассвета, тучи решили пойти людям навстречу.

Когда Коди нарядился в костюм, Бейли отвела сына на собрание в подвале епископальной церкви святого Айдана и отпустила в кутерьму, поднятую его друзьями и одноклассниками. Она еще раз уточнила, когда закончится вечеринка, — следующие три часа принадлежали только ей.

В городе почти не было мест, до которых нельзя было добраться за десять минут, и все же казалось, что дом Троя находится в совершенно другом мире. Он встретил ее у дверей, и Бейли постаралась оставить чувство вины на пороге этого мира. Пусть дожидается ее возвращения.

А через пять минут она уже не думала ни о чем.

Она тянула и толкала, была сверху и снизу, и до сих пор с легкостью убеждала себя, что все это ничего не значит. Это была лишь потребность, удовлетворить которую она сама не могла. Вот и все. В первый раз — какое жалкое, унылое клише — это случилось под влиянием алкоголя, шесть недель назад, в день, когда Коди остался ночевать у друзей, и Бейли неожиданно для себя самой сделала то же самое.

После похорон Дрю она пообещала себе — и ему, если он слушал, — что выждет как минимум год, прежде чем хотя бы подумает о свидании с другим… но прошло едва-едва шесть месяцев, а она уже перескочила этап свиданий, не задержавшись на нем даже для очистки совести. В тот раз, проснувшись рано утром, она не могла понять, как это произошло, и клялась, что больше такого не случится… но было уже слишком поздно. Петли, так сказать, были смазаны. Во второй раз, трезвой, согласиться на это оказалось проще, чем в первый, после вина.

Трой был совершенно не похож на Дрю — быть может, поэтому все и получилось так легко. Дрю был плотным, а Трой — худым и жестким. Дрю был огромного роста, а Трой — невысоким. Дрю был брюнетом, а все тело Троя покрывали светлые волоски. Дрю готов был смеяться над чем угодно, а Трой находил юмор в более тонких вещах. Дрю нравилось жить в сердце города, а Трой предпочел поселиться здесь, на окраине, в бывшем фермерском доме, к которому уже несколько десятков лет не прилагалось фермы — с тех пор, как до него добрался разросшийся Данхэвен.

Со стороны казалось, что Трой подходит Бейли гораздо больше, чем ей когда-либо подходил Дрю. Но эти отношения никогда не зайдут дальше нынешней стадии. Она не могла представить Троя отцом, а уж тем более отчимом. И это, пожалуй, служило предохранителем.

— Скажи мне правду, — попросил он, когда все закончилось — в очередной раз — и они лежали, глядя в потолок. — Чего ты хочешь от этой ночи? Ты правда надеешься, что он вернется?

Как ответить на этот вопрос, чтобы не внушить ему надежду и не показаться бессердечной сукой?

— Если бы не Коди? Не знаю, попыталась бы я вообще.

— Вот как?

— Это может ему помочь, — сказала она. — Его не было дома, когда у Дрю остановилось сердце. И я рада хотя бы тому, что Коди не пришлось это видеть. Но это лишило его шанса попрощаться. Утром, когда он уходил в садик, у него еще был папа, а когда он вернулся — уже не было. Так что эта ночь может ему помочь.

Трой провел пальцем по мягкому светлому пушку на ее виске, и это было приятнее, чем ей хотелось бы.

— А как насчет тебя?

Она не могла подобрать слов, и это, конечно же, говорило о многом.

— Если ты сомневаешься, я могу тебя понять, — сказал он.

— У тебя с Анджелой было так же?

— И да и нет. Обстоятельства не могли отличаться сильнее. Мы так многого не знали о том, что с ней случилось. У нас было так много вопросов, на которые мы хотели услышать ответы. Естественно.

Естественно. Например: «Кто похитил тебя, Анджела? Кто тебя убил? И где все остальные части твоего тела?»

Тогда она еще не знала Троя — ни лично, ни даже в лицо. В первый раз она увидела его на Хеллоуин три года назад, когда Трой вместе с сестрой Анджелы Пембертон стоял на коленях возле пугала, в первом ряду, который по традиции отводился для надеющихся. Но та ночь принадлежала кому-то другому — видимо, Анджела решила хранить молчание вечно.

Одного взгляда на ее сокрушенную разочарованием сестру хватило бы, чтобы понять, насколько эта ночь жестока. Стараясь оставаться незамеченной, Бейли смотрела, как Трой утешает Мелани, и он казался таким добрым и заботливым, что ей подумалось, будто эти двое могут со временем стать парой. Но этого не случилось, и теперь она понимала, как наивна была тогда. Основой таких отношений всегда оставались бы смерть и скорбь.

Теперь она понимала, что на самом деле происходило той ночью. Трой, сам того не зная, засевал собой ее сердце.

— Конечно, — продолжал он, — когда ты узнае́шь о том, что здесь происходит, или вырастаешь с этим знанием, тебе кажется, что это потрясающий опыт. Ты думаешь: ух ты, какая потрясающая возможность, как повезло этому городу. И да, наверняка в некоторые годы для некоторых людей все и правда оказывается именно так, как они надеялись. Но в глубине души я боялся. Мне хотелось, чтобы это случилось для Мелани — в конце концов, Анджела была ее сестрой, — а вот что до меня самого… Чем ближе была эта ночь, тем меньше я об этом мечтал.

Бейли ловила каждое слово. Вот оно. Вот о чем никогда не говорили жители Данхэвена, по крайней мере на публике, хотя каждый октябрь это можно было увидеть в их глазах. Увидеть тревогу, увидеть опасения. Увидеть взгляд человека, который не отказывается от задуманного, хотя уже начал в нем сомневаться. Во всем этом они никогда не признавались. По очевидным причинам: кому захочется стать первым, кто признает себя неблагодарным уродом?

— Чего ты боялся? — спросила она.

— Я наконец сумел принять то, что Анджелы больше нет, — сказал Трой. — Что она не вернется. Я сумел принять то, что мы можем никогда не узнать, что с ней случилось. И понял, что больше не хочу знать. Не хочу знать, как она страдала. Но…

Ему трудно давались слова, но Бейли подумала, что может продолжить и сама:

— Но все остальные ожидали, что ты на одну ночь об этом забудешь, а это проще сказать, чем сделать?

Трой кивнул.

— Именно. Кому, как не тебе, меня понимать?

— А после этой ночи они снова уходят — и как нам справляться с болью от того, что мы снова их потеряли?

Он засмеялся — очень быстро, очень тихо.

— Ты явно над этим долго раздумывала. Как будто это касается тебя напрямую.

— Но я хочу, чтобы это случилось, — ради Коди, — решительно сказала она. — Вот и все. Это единственное, что имеет значение.

— Тогда я надеюсь, что так и выйдет. Надеюсь, что это будет он. — Трой всегда говорил «он». И никогда не называл Дрю по имени. — Ты знаешь, кто у вас в соперниках?

Точно Бейли не знала. Она могла только вспомнить тех, кто умер за минувший год, и попытаться сопоставить этих людей с анонимными дарами, лежавшими пока что у креста с пугалом. Перчатка и ноты, медаль и торт.

— «Пурпурное сердце»… Готов поспорить, что это медаль Ларри Хьюи. Он, должно быть, привез ее из Кореи. Не помню, чтобы в этом году умирали другие ветераны.

— О боже, — сказала Бейли и представила себе, как несчастная вдова Ларри оставляет медаль на траве. — Кэндес Хьюи, наверное, уже за восемьдесят. Ей должно бы повезти уже по праву старшинства.

— Вот уж нет, — отрезал Трой. — Если ты чувствуешь себя из-за этого виноватой, немедленно перестань. Каждый год, в который везет кому-то из стариков, потрачен зря. Это как когда пенсионеры выигрывают в лотерею — понимаешь, о чем я? Еще года три — и они все равно умрут, так какой в этом смысл?

Ей не хотелось над этим смеяться, но сдержаться она не смогла.

— Боюсь, за эту шутку ты отправишься в ад.

— А если тебе повезет, я вернусь и расскажу тебе, каково там.

Бейли больше не смеялась и не могла понять, почему вообще развеселилась. Это ведь были не пустые слова — только не в Данхэвене. Здесь такие разговоры вполне могли обернуться правдой.

— Ад — это другие люди, — проговорила она без всякой на то причины, просто потому, что эти слова пришли ей на ум. Впрочем, в большинстве случаев у таких вещей причина все-таки была. — Знаешь такой афоризм? Не помню, кто это сказал.

— Нет. Но кто бы это ни был, я бы поставил ему выпивку.

Они еще немного побездельничали — сначала в постели, потом выбравшись из нее, — а затем перекусили: первый завтрак для Троя, второй для Бейли. Они ели в маленьком закутке у эркерного окна, выходившего на выцветающие осенние деревья, высокие и уже достаточно облетевшие, чтобы казалось, что они царапают подбрюшья асфальтово-серых туч. Это было словно сидеть на улице, под холодным и непредсказуемым ветром, в этот день, когда по миру бродили призраки.

И когда настала пора уходить, Бейли одновременно хотела этого и не хотела.

— Ты будешь там сегодня ночью? — спросила она.

— А должен? Ты хочешь, чтобы я там был?

Кто мог сказать, что именно понимают призраки и на что они готовы закрыть глаза? Если они видят, что ты живешь своей жизнью, хотя их собственная закончилась всего каких-то восемь месяцев назад, — не становится ли это для них еще одной разновидностью ада?

— Я не знаю, насколько это хорошая идея, — призналась Бейли.

Он кивнул.

— Уверен, что услышу обо всем завтра.

Когда она ушла, каждый шаг от его двери к машине казался очередной ступенью перехода между мирами — на сей раз Бейли возвращалась туда, где ей придется отодвигать свои потребности на второй план, потому что так должны поступать матери. Хеллоуин был идеальным днем для этого ощущения, для постоянной перемены масок, такой быстрой, что Бейли сама уже не понимала, какая из них более реальна.

В Данхэвене выпрашивание сладостей проходило под надзором родителей; дети перемещались группками, которые сопровождал как минимум один взрослый, а лучше два. Невозможно было не умиляться ими и их энтузиазмом, их костюмами и готовностью бежать куда угодно — но нельзя было позволить им бесконтрольно блуждать по городу, забыв о времени. Для всех будет лучше, если дети вернутся домой до темноты, до наступления комендантского часа, после которого Хеллоуин становился куда более взрослым днем.

Бейли хотела быть в числе родителей, которые сопровождали детей. Она предлагала свою кандидатуру снова и снова, но другие матери и те несколько отцов, что вызвались помогать, не желали об этом слышать. Говорили ей: нет, конечно же нет, тебе в этом году и так есть о чем беспокоиться. Как будто не понимали, что в этом-то все и дело — сегодня, именно сегодня, ей нужно отвлечься, вместо того чтобы постоянно думать о том, что случится или не случится после захода солнца.

Поэтому после того, как она забрала Коди с вечеринки в церкви святого Айдана, переодела его в карнавальный костюм и отвела в спортзал начальной школы, где готовилась выдвигаться зарядившаяся сладостями армия, возвращаться домой было нельзя. У нее не было никакого желания сидеть и ждать звонка в дверь, чтобы она могла провести следующие несколько часов, подкидывая миниатюрные «сникерсы» чужим детям.

К тому же пора было проверить оставленные утром подношения.

Какое облегчение: они никуда не делись, так и лежали там, где их оставили Бейли и Коди, вместе с остальными вещами; никто ничего не тронул. К ним даже добавилось еще несколько предметов, в том числе плюшевый медвежонок с наполовину отгрызенным носом; она сразу поняла, кто его принес: нынешнее поколение Ральстонов, Эллис и Кристин, у которых минувшей весной отобрал дочку синдром внезапной детской смерти.

«Да перестаньте, — подумала Бейли. — Ей же и года еще не было, она хорошо если отдельные слова умела говорить, — что она вам сможет сказать теперь?»

И сразу же устыдилась этой мысли.

Этот день, этот странный день — он менял тебя, и не в лучшую сторону.

Она никогда не задумывалась о том, как милосердно правило, что возвращаются лишь умершие в минувшем году. Это ограничение сдерживало враждебность. Если бы вернуться мог кто угодно, горожане бы вцеплялись друг другу в глотки на протяжении всего октября. Бейли была абсолютно уверена, что в таком случае Данхэвена бы уже просто не было. Он бы самоуничтожился еще несколько поколений назад.

Беспокоиться приходилось не только о диверсиях со стороны других скорбящих, которые могли украсть твое приношение, чтобы у их собственных возлюбленных покойников было поменьше конкурентов. В иные годы остроты добавляли диверсии, предвидеть которые было невозможно.

Даже те, кто тогда еще не родился и не был этому свидетелем, слышали, как однажды Джеймс Гослинг попался на краже кулона и других предметов, которые должны были призвать женщину по имени Мередит Хартманн, — он боялся того, что ее дух может рассказать о десятилетней связи, которую оба скрывали от своих супругов.

А еще был год, которого не помнил никто из ныне живущих, год, вошедший в легенды. Рассказывали, что один из самых печально известных сыновей Данхэвена, Джозеф Харрингтон, засыпал солью всю площадь и облил крест чучела святой водой, чтобы никто из мертвых не сумел пройти. Той весной, в одну и ту же ночь в начале мая, погибло несколько человек, причем тела троих якобы были так изуродованы, что казалось, будто по ним проехался комбайн — хотя никому не было нужды заводить комбайн до сбора урожая. Что бы тогда ни произошло, Харрингтон посчитал, что лучше навлечет на себя гнев всего Данхэвена, чем позволит кому-нибудь рассказать о том, что эти люди делали в окружающих город лесах и полях.

В каком-нибудь другом месте люди посчитали бы это байкой, которая в процессе постоянных пересказов мутировала так, что вымысла в ней теперь было больше, чем фактов. Но здесь, где все знали, что случается каждый октябрь?.. Здесь в этом нельзя было быть уверенным.

В любом случае мертвые хранили секреты, и иногда живые шли на все, чтобы и те и другие так и остались по ту сторону, невидимые, неслышимые.

Как ни странно, местная полиция в таких случаях держалась в стороне и вмешивалась только тогда, когда дело доходило до насилия. Горожане жаловались, но Бейли понимала логику полицейских — будет гораздо труднее поддерживать порядок, если люди начнут думать, что ты заступаешься за любимчиков, когда дело касается мелких краж вещей, которые были оставлены у всех на виду, на общественной территории.

«Если нам нужна привилегия общения с мертвыми, — подумала она, — мы можем рассчитывать только на себя».

Раз уж она все равно была здесь и боялась идти домой, Бейли решила исполнить гражданский долг и заступить на неофициальную вахту. Она сбегала в соседний квартал, в кофейню «Пляшущий боб», купила там горячий шоколад, вернулась с ним на площадь, уселась на одну из скамеек, с которых открывался вид на ожидающее пугало, и стала следить за тем, чтобы все было по правилам.

Она чувствовала это, лавируя между пешеходами по пути в кофейню и обратно, и чувствовала теперь, сидя на скамейке: утренний пыл сменялся дневной нервозностью. Казалось, что небо темнеет слишком быстро, солнце ослабло и тучи нависли над самым городом, словно крыша, укрывающая его от взгляда Бога. Порывистый ветер, от которого дрожали как листья, так и стекла, принес с собой холод.

«Нам нужно было уехать отсюда, — подумала Бейли. — Уехать, пока не родился Коди, как мы и собирались. Дрю все равно бы умер… но нам не пришлось бы до сих пор ждать, не вернется ли он домой».

Со скамейки ей были видны сине-белые клетки рубашки, красный лак гоночной машинки.

«Ну давайте, — думала она. — Приходите уже и заберите их. Я даже не стану возражать, просто притворюсь, что не вижу вас».

Вскоре у нее появилась надежда: укутанная в шарф женщина подошла к пугалу и окинула подношения внимательным взглядом, не добавив к ним своего. Но потом она направилась к другой аллейке, не спеша уходить с площади. В профиль и со спины трудно было понять, кто это, однако как только женщина села на другую скамейку, Бейли смогла ее разглядеть и узнала Мелани Пембертон.

Могла бы и сама догадаться.

Мелани приходила сюда каждый Хеллоуин с тех самых пор, когда ее младшую сестру Анджелу постигла кошмарная судьба. Приходила рано, оставалась допоздна; должно быть, если бы ей вручили метлу, она и улицу бы подмела.

Мелани впервые заметила Бейли, поняла, что та на нее смотрит, и наступил тот неловкий момент, когда обе они не знали, стоит им вновь притвориться, что они не видят друг друга, или объединить усилия. «А почему бы и нет». Бейли указала на свою скамейку, и Мелани подошла к ней.

Она была темноволосой; за прошедшие три года лицо ее сделалось суровым, почти ожесточенным… но Бейли думала, что понимает сжигающую Мелани нужду, и не осуждала ее. Если сегодня ночью Дрю не придет, она будет уверена, что на этом все закончится. Она сможет отпустить прошлое. А не приходить сюда год за годом в надежде на второй шанс. Но, как и говорил Трой, обстоятельства Мелани были куда сложнее.

— Даже в детстве я не могла понять, почему мы оставляем вещи, — сказала Мелани. — Оставляем вещи, а сами уходим. — Слово «вещи» она произносила так, словно оно означало что-то неприятное, например, «медицинские отходы». — Это мы должны здесь ждать. Но нет. Мы принимаем на веру, что бездушные предметы лучше нас справятся с тем, чтобы призвать людей, которых мы якобы любим.

Бейли никогда не смотрела на это с такой стороны — да и вообще, кто знает, на чем основывались такие старые традиции? Скорее всего, сто шестьдесят два года назад в здешних местах те, кто в октябре не тратил всякую секунду бодрствования на сбор урожая и подготовку к зиме, умирали от голода и холода задолго до весны.

Казалось, Мелани просто злится. У нее были хорошие причины, чтобы злиться.

— У тебя ведь нет детей? — спросила Бейли.

— Приводить детей в такой мир? Вот уж нет. Вот уж нет.

— Я просто хотела сказать, — продолжила Бейли, — что до определенного возраста дети видят душу во всем. Для них все в какой-то степени живое. Кто знает, может, им известно что-то такое, о чем все мы уже забыли? И, может, те, кто умер, это вспоминают. И счастливы видеть знакомую душу, которая… ну, не знаю… беззаветно их любила, например?

Мелани сидела, обдумывая ее слова. Что ж, она хотя бы не пережевывала их и не плевалась ими в лицо Бейли.

— Беззаветно, — тихо повторила Мелани. — Это ведь очень трудно.

Бейли поболтала стаканчиком и заглотила остывшее какао.

— Шоколад беззаветно любить легко. А вот все остальное…

Мелани легонько усмехнулась — быть может, просто из вежливости. И провалилась обратно в черную дыру.

— В тот день, когда она исчезла, мы с Анджи… мы жутко поругались. Наговорили друг другу ужасных вещей. В основном я. Я их наговорила. — Она склонила голову в молитве, не обращенной ни к кому, а потом резко ее вскинула. — Именно в этот день, представляешь? Именно в этот день.

Бейли хотелось что-то ей сказать, что угодно, те автоматически приходящие на ум слова, которые, как тебе кажется, еще никто и никогда не говорил. Но, разумеется, Мелани их уже слышала, слышала столько раз, что ее тошнило от этих слов, и тошнило от людей, которые продолжали изливать их на нее, точно обретенную мудрость.

Поэтому Бейли прикусила язык, положила руку на ладонь Мелани и держала там, пока та не кивнула; установившееся между ними понимание не нуждалось в словах, и Бейли почувствовала, что пора убирать руку. Мелани смотрела на пугало, и, если бы для этого достаточно было одного только желания, оно должно было бы немедля соскочить со своего креста и пуститься в пляс.

— А ведь мне это помогло. То, что ты сказала, — судя по голосу, это удивило и ее саму. — Правда помогло. Но знаешь что? Лишь одно может заставить меня почувствовать, будто я могу наконец оставить прошлое позади.

— Я знаю.

Мелани встала и поправила шарф.

— Удачи тебе сегодня ночью, — сказала она — редкое пожелание, которое могло сбыться двумя совершенно разными способами.

Настал вечер, и привел за собой ночь.

Улицы начали заполняться задолго до заката и уже не опустевали: люди занимали места с хорошим видом, чтобы не полагаться на чужие слова, передающиеся сквозь толпу. Казалось, будто каждый, кого Бейли видела днем, привел с собой пятерых, а то и десятерых человек, и все они сгрудились вокруг центра площади. Когда ее перестало хватать, опоздавшие начали заполонять улицы между низкими кирпичными зданиями городского центра.

Здесь точно были сотни людей. Тысячи? Возможно. Бейли ощущала спиной их напор, их взгляды и ожидания. А Коди? Он не обращал на это внимания. Как и его отец, он был способен не замечать того, чего ему не хотелось или не нужно было слышать.

Бейли склонилась к нему, вспомнив, как утром он собирался попросить Дрю, чтобы тот забрал его с собой.

— Ты придумал, что еще скажешь папе, если он придет?

Коди кивнул с таким грустным видом, какого не должно быть у шестилетнего мальчика.

— Ага.

— Не хочешь мне об этом рассказать? Поделиться со мной?

Коди подумал и покачал головой.

— Ну ладно.

Да, это было больно — ведь снова от нее закрылся, — но Бейли им гордилась. «Молодец, — подумала она. — Когда-когда, а в этот день точно нельзя доверять никому».

Они сидели у подножья креста — якобы привилегированная позиция — на одеяле, сложенном вчетверо, чтобы оно не занимало слишком много места и — менее эффективно — защищало их зады от холода влажной осенней земли. По обе стороны от них тесным рядком сидели другие осиротевшие. Кэндес Хьюи — ей точно было не меньше восьмидесяти — не сводила глаз с медали мужа. Для Ральстонов, Эллиса и Кристин, истинным севером был тот жалкий плюшевый мишка; судя по виду Кристин, она совсем недавно перестала плакать и готова была снова начать, если бы хоть капля дождя упала не так, как нужно. Были и другие, уже больше десятка, и все они сидели слишком близко к своим соперникам в этом тихом соревновании.

Коди час как вернулся из похода за сладостями; Бейли стащила с него костюм и натянула на него свежую одежду в школьном туалете. Возможно, он в этом не нуждался, но она все равно налила ему горячего шоколада из термоса, который наполнила в «Пляшущем бобе», чтобы хоть ненадолго оттянуть неизбежный гипогликемический обвал.

Она снова наклонилась к сыну.

— Ты ведь знаешь, что папа тебя очень любит. Если сегодня вернется не он, это ничего не изменит. Это не будет значить, что он тебя разлюбил. Ты же понимаешь?

— Наверное, — ответил он.

— Мы не знаем, как все устроено там, где он сейчас. Как они все решают. У нас есть свои правила, но мы не знаем, какие правила у них. Понимаешь?

Коди посмотрел на нее с внезапным подозрением.

— А почему мы не знаем? Почему никто не спросил?

Она моргнула; только ребенок может заставить тебя почувствовать себя настолько глупо.

— У кого?

— У мертвых людей, которые возвращались раньше. Если это столько раз бывало, почему никто не спросил, какие у них правила?

Хороший вопрос. Может, он уже был в списке того, о чем Коди хотел поговорить с Дрю, а может, добавился туда только сейчас.

— Не знаю, — сказала она. — Возможно, люди и хотят об этом спросить, но забывают, потому что слишком волнуются.

На невысокий подиум взошел мэр и, как свойственно мэрам, произнес слишком долгую речь. Толку в ней не было никакого. Господи боже, эта традиция существовала сто шестьдесят два года, и вряд ли кто-то из собравшихся нуждался в напоминании, что сегодня за ночь такая. Все это уже происходило задолго до мэра и с большой вероятностью будет происходить и после того, как он начнет наводить тоску на обитателей другой стороны.

Ночь полнилась шепотками сотен бесед — учитывая количество людей на площади, звук был довольно тихий. Настороженная и ожидающая, Бейли почувствовала, как ее пронзило током, когда что-то толкнулось в нее изнутри, а потом устыдилась, когда поняла, что это был всего лишь ее телефон с отключенным звуком и вибросигналом. Она достала его и увидела свежее сообщение от Троя:

«Ну как, началось?»

«Еще нет, — написала она. — Все тихо, как в могиле. Если не считать мэра Боба».

«Мне показалось, что ветер поднялся».

«Что поделываешь?»

«Кино смотрю. Мечтаю, чтобы ты была рядом и держала меня за руку в страшные моменты».

«Ты, наверное, мечтаешь и чтобы я тебя за кое-что другое подержала», — ответила Бейли и сама не поверила, что смогла такое написать и отправить. Это было неправильно. Обмениваться непристойными намеками в это время и в этом месте — как будто она пыталась саботировать то самое событие, о котором больше всего на свете мечтал ее сын. О котором она и сама хотела бы мечтать так же сильно, но не могла.

Бейли наконец-то поняла, в чем дело: у нее были воспоминания об одиннадцати годах, проведенных с Дрю, в основном хорошие, а порой и восхитительные. И она не хотела, чтобы последнее из них — то отчаянное прощание в больнице — заместилось новым, посмертным воспоминанием о том, как мужчина, которого она любила, запертый в жутком новом теле из соломы, старой одежды и мешковины, пытается высказать им все то, что не успел раньше.

«Ах, если бы, — ответил Трой. — Я сегодня лягу пораньше. Думал, что нормально перетерплю эту ночь, но теперь мне хочется, чтобы она побыстрее закончилась. Хочется, чтобы наступило завтра».

«И мне тоже ×1000».

— Кто это был? — спросил Коди, когда она убрала телефон. Похоже, он немного сердился на нее, словно то, что Бейли отвлеклась, могло стоить ему всего. С ее лица спала маска спокойствия.

— Подружка. — Ну прекрасно, теперь ко всему прочему добавились еще вранье и чувство вины. — Желает нам удачи.

Нетерпение, пронизанное дурными предчувствиями, нарастало; кажется, все собравшиеся в первом ряду в той или иной степени ощущали его. Сидевший с дальнего конца вдовец средних лет делал какие-то дыхательные упражнения. Начать вдох, досчитать до пяти, задержать дыхание, досчитать до пяти, начать выдох, досчитать до пяти… Бейли видела, как он загибает пальцы.

Стало еще холоднее, часы на башне здания суда пробили девять — механические удары молотка о колокол были резкими, гулкими и пугающими. Эхо, казалось, раскатилось на мили вокруг и все еще ощущалось в вечернем воздухе, когда к нему добавилось что-то еще. Померещилось Бейли или остальные тоже это ощутили? Толпа за ее спиной на миг умолкла, а потом выжидающий шепот начался с новой силой.

Бейли подняла взгляд на крест с тем же страхом, с которым люди с большей виной на душе, чем у нее, смотрели бы на заносящего топор палача. Она не чувствовала ветра, но пальцы одной из набитых соломой перчаток начали подрагивать. Вскоре ожила вся рука, скользнув по перекладине, на которой держалось пугало, а одна нога начала сгибаться, ударяя каблуком о шест.

Во всем этом можно было винить ветер, пока не поднялась голова.

Зашевелилась вторая рука, пробудилась вторая нога, напряглись плечи; пугало наклонилось вперед и слабо, очень слабо попыталось оттолкнуться от креста. Голова запрокинулась к небу, потом опустилась ниже, к крышам окружающих домов, и еще ниже, к земле, к завороженной и ожидающей толпе… и если пугало действительно видело все это своими черными пуговичными глазами, тогда да, зрелище явно его взволновало… или возбудило.

Самый сильный страх вызывало у Бейли не то, что пугало шевелилось. Нет, причина была куда менее очевидна. Все живое дышало. Женщины и мужчины, кошки и коровы, птицы и обезьяны. Все живое дышало. Но не пу́гало. Его грудь и живот были так же неподвижны, как у трупа. Лишь сейчас она поняла, насколько неправильной выглядела эта имитация жизни без дыхания.

Рядом с ней встал на колени Коди — взволнованный, с широко раскрытыми глазами — и сложил руки у подбородка, закусив кончики больших пальцев. Когда Бейли обняла его за напряженные плечи, он этого, похоже, не заметил.

Пугало наконец-то смогло высвободить одну руку, а за ней и остальные конечности; вся эта пародия на человека повалилась вниз и приземлилась на бок под шорох ткани и соломы. Оно закопошилось, пытаясь подняться, медленно и беспомощно, как перевернутая черепаха. Потом уперлось в землю перчаткой, перекатилось на живот и на четвереньках поползло туда, где лежали принесенные ему дары.

Пугало осматривало их очень долго, дольше, чем когда-либо на памяти Бейли. Это повторялось каждый год: когда оно принимало дар, находило связь — тогда все понимали, кто это. Пугало ползало туда и обратно вдоль ряда подношений, словно чувствуя, что среди них есть что-то, чего оно не может найти.

Наконец оно замерло…

И сделало выбор.

Торт. Старый торт, который утром выглядел так, словно его достали из морозильника. Бейли не знала, чей он, тогда, и не знала сейчас. Коди испустил стон разочарования, и она прижала сына к себе. На сей раз он позволил Бейли это сделать, уткнулся лицом ей в бок и зарыдал. Она взглянула влево, потом вправо… никто не двигался. Более того, все, похоже, пребывали в таком же недоумении, как и она.

Тогда кто оставил здесь этот торт?

Она снова перевела взгляд на пугало. Оно непослушными руками ковырялось в торте, и отчего-то при виде этого ее захлестнула волна отвращения. У него ведь даже рта нет, неужели оно собирается есть? Нет, кажется, дело не в этом…

Бейли услышала за спиной какой-то шум.

…пугало разрывало торт на куски, чтобы добраться до того, что скрывалось внутри…

Она услышала голос, пытающийся перекричать нарастающий гомон толпы.

…отбрасывало в сторону горсти глазури и крошащегося бисквита, и наконец извлекло наружу…

Снова Мелани. Мелани Пембертон, пробиравшаяся в первый ряд, расталкивая добронамеренных мужчин, которые пытались ее удержать.

…музыкальную шкатулку. Старую, облупившуюся, расписанную арабесками. Музыкальную шкатулку.

Анджела? Это — ее сестра Анджела? Сейчас, спустя три года, после того, как ее…

А потом Бейли увидела самую душераздирающую — за исключением ее собственных потерь — в своей жизни вещь: пугало попыталось завести шкатулку, услышать ее песню еще раз, но не смогло; его затянутые в перчатки пальцы были недостаточно подвижны, недостаточно сильны.

— Вы решили, что она умерла! Помните? — прокричала толпе Мелани, наконец прорвавшись в первый ряд, чтобы занять свое место. — Все вы! Потому что так вам было проще забросить поиски! «О, Анджела наверняка уже мертва! Что поделать, жизнь продолжается!»

«О господи, — подумала Бейли. — Мы просто подумали…»

— Что ж, теперь она и правда мертва! И в этом виноваты вы! Все вы!

— Мама? — Коди умоляюще смотрел на Бейли. — Я не понимаю, что происходит.

Похоже, этого не понимал никто. Бейли никогда не слышала, чтобы хеллоуинская толпа так шумела — волны смятения, рикошеты возмущения. Она тревожно дрожала, как готовое броситься прочь перепуганное животное.

Как такое могло случиться? Они нашли окровавленную блузку Анджелы, а пару дней спустя — два ее пальца, валявшихся на обочине шоссе. И больше ничего. Ни слухов, ни намеков, ни улик. Проходили дни, потом недели и месяцы. Постепенно все пришли к одному и тому же заключению, которое передавалось от человека к человеку, как простуда: несчастная девушка наверняка мертва, и однажды где-то найдут то, что от нее осталось.

Но зачем этот обман? Зачем нужен был торт… разве что Мелани не хотела оставлять шкатулку на виду у всех, потому что боялась, что кто-то ее узнает. Но если так…

Нет. Нет, эта мысль была слишком жуткой, чтобы ее развивать.

Коди потянул ее за рукав пальто:

— Я хочу домой.

Мелани уже добралась до конца первого ряда, на пути к пугалу оттолкнув мэра, который, похоже, думал, что оказывает всем услугу, пытаясь остановить скандальную женщину. Она упала на колени рядом с поделкой из одежды, соломы и мешковины и осторожно дотронулась до нее, как будто более сильное прикосновение могло изгнать дух ее сестры, а узнавшее Мелани пугало коснулось ее в ответ.

Бейли не нужно было слышать ее голос, чтобы знать, что последует за этим. Те самые вопросы, которые Мелани хотела задать уже несколько лет.

«Кто тебя похитил?»

«Где тебя держали все это время?»

«Кто твой убийца?»

И еще — об этом невозможно было не думать — «Здесь ли он сегодня? И один ли он был?»

Могла ли Мелани вообще услышать сестру, пусть даже они соприкасались лбами? Поэтому так важно было, чтобы толпа молчала. Дело было не только в благоговении или вежливости; в этом заключался и практический смысл. Те, кто знал, рассказывали Бейли, что голоса мертвых тихи и далеки, словно доносятся из иной реальности, скрытой внутри пугала, а не из него самого.

А потом не осталось никаких шансов услышать слова Анджелы, какими бы чуткими ни были уши Мелани, потому что где-то позади, в тесной и напряженной толпе, пулеметной очередью взорвалась связка петард. Другого повода для паники было уже не нужно, и сзади накатилась волна тел, разбегавшихся от облака дыма и искр.

Бейли прижала к себе Коди; в спину ей вонзилось чье-то плечо, и она, вместе с остальными сидевшими в первом ряду, бросилась в пустое пространство между толпой и крестом. Подношения отпихивали в сторону или топтали, и Бейли успела увидеть, как миссис Хьюи потянулась за «Пурпурным сердцем» своего мужа — только чтобы неосторожная нога сломала ей руку.

Но хуже, гораздо хуже — потому что это было сделано намеренно, потому что это было словно второе убийство Анджелы — оказалась вторая связка петард, которую невидимая рука швырнула в пугало. Мелани успела заметить, как шипит и плюется искрами фитиль, а потом связка приземлилась на спину пугала и взорвалась бесконечной чередой раскаленных добела хлопков. Почти сразу же показались первые пляшущие язычки пламени, и моментально распространились, пожирая и ткань, и солому. За несколько мгновений пугало превратилось в бесформенный костер, и Бейли была уверена, что видела, как оно извивалось и корчилось даже после того, как Мелани отпустила его, не в силах справиться с пламенем, принужденная отступить болью в обожженных ладонях и безжалостным треском петард.

Оставив Анджелу умирать окончательной смертью вместе с ее тайнами.

Бейли вскочила, подняла Коди и перетащила его на другую сторону креста, чтобы их об него не раздавили. Коди хотел домой, естественно, он хотел домой, но пока что они с тем же успехом могли быть пленниками острова, прятавшимися под этим рукотворным деревом на клочке зелени в буйном море обезумевшей толпы.

Совсем рядом с ними продолжало гореть пугало, его голова и конечности пылали, спина превратилась в обугленный черный провал. И точно так же близко — и в полной недосягаемости — были фланелевая рубашка Дрю и деревянная машинка, уничтоженные и вдавленные в землю ногами бегущих и руками упавших.

Казалось, будто перед ней волнуется сам Данхэвен.

Бейли смотрела на него с нарастающим омерзением, на этот город, скрывавший свои секреты так успешно, что похитители и убийцы могли спокойно показываться на поверхности нормальной жизни. Носить маски не только на Хеллоуин, а каждый день. Возможно, она улыбалась им на рынке? Болтала с ними в очереди за кофе? Уступала дорогу их машинам? Учила их детей или проезжала мимо их домов, даже не подозревая, что скрывается, закованное, в их подвалах?

Она не знала, не хотела знать, и теперь чувствовала себя такой же виновной, как все они.

«Я тоже хочу домой», — подумала она, лишь сейчас осознав, что дома у нее никогда не было.

Откуда-то издалека, с улицы, донесся перекрывающий прочие голоса мужской крик, затем еще один, и еще, и Бейли поняла, что кричат они о Трое. Подстрекательство было тому виной или глупость — неважно. Мысль распространялась стремительно, как вирус: всегда виноваты любовники, всегда виноваты мужья. Он живет на отшибе, совсем один… кто знает, чем он там занимается? Но они ему покажут.

Боже, да соображают ли они вообще? Или уже не способны на это? Трой уже попадал под подозрение, и был оправдан. Бейли знала его дом, знала его скорбь. Но все это не имело значения. Только не сегодня. Сегодня была ночь козлов отпущения.

Бейли выхватила телефон из кармана, чтобы позвонить ему, но после пары гудков услышала только автоответчик. Попыталась еще раз: безрезультатно.

«Я сегодня лягу пораньше, — написал он. — Думал, что нормально перетерплю эту ночь, но теперь мне хочется, чтобы она побыстрее закончилась».

Опять-таки: и мне тоже.

«Пожалуйста, ответь, — молила она. — Пожалуйста. Пожалуйста, проснись».

Стискивая телефон в одной руке, прижимая к себе осиротевшего сына другой, загнанная толпой на этот крошечный клочок земли, она вспомнила афоризм, который цитировала Трою этим утром: «Ад — это другие люди». Казалось, будто те, кто ее окружал, вознамерились доказать его истинность.

Пугало обратилось в пепел; гореть было уже нечему.

И только теперь Бейли поняла то, чего не сумел понять никто за эти сто шестьдесят два года: почему приходил всегда кто-то один. Если ад — это другие люди, значит, мертвые уже спаслись из него и, быть может, для них возвращение было вовсе не привилегией. Быть может, оно было проклятием.

Представьте себе, что это произошло в вашем доме. Вы бы подумали, что с другими такого случиться не может, верно?

Дело было поздним вечером позднего лета, на второй день первого за долгие годы визита, который я смог нанести своей сестре, обменяв северный Колорадо на северную Калифорнию. Второй день из запланированных шести — и да, это был риск. Поговорка о том, что рыба и друзья портятся через три дня, точно так же правдива и по отношению к родне, если не правдивее.

Но теперь мы повзрослели. Оставили позади бесконечные каверзы и взаимную месть. Повзрослели. Мередит, наверное, больше меня, но мы всегда развивались с разной скоростью.

Вот откуда я знал, что Мередит больше не интересно размахивать светящимися палочками, раскручивать над головой купальники на вечеринках у бассейна и выблевывать в кусты «Крепкий лимонадик Майка»: на протяжении последних пяти лет ее жизнь счастливо обращалась по орбите вокруг благодушного диктатора, который уже дорос до трех футов семи дюймов, но при этом все еще порывался есть из вазы ароматическое попурри. Потому что был убежден, будто это фиолетовые хлопья.

Вот как происходило типичное обсуждение этой проблемы:

— Видишь, оно плавает в воде. Мы ведь не наливаем в хлопья воду, верно? — Безупречная логика в исполнении его отца, Итана, моего зятя.

— Это прозрачное молоко. — Произносится с непоколебимой уверенностью генерального директора компании.

— Но молоко не бывает прозрачным. — Твоя жалкая логика обречена, папаша.

— Бывает. Его дают прозрачные коровы. — Тебя предупреждали.

Я любил этого мальчишку, моего единственного и неповторимого племянника Мику. Он был всем, чем я мечтал бы быть, если бы мне до сих пор спускали это с рук. Больше всего на свете мне хотелось бы стать клевым дядюшкой. Тем дурно влияющим на парня взрослым, с которым он мог бы говорить о том, чем никогда не поделился бы с родителями, и который знакомил бы его с культурными явлениями, сделавшими бы его полубогом среди друзей.

Всему свое время. Всему свое время.

Пока что мой визит сводился в основном к миссионерской работе с Итаном после того, как проживающий в доме пятилетка ложился спать. Я захватил с собой гуманитарную помощь — те вещи, которыми у Итана, бедного поганца, больше не было возможности наслаждаться. Иногда помощь падшим собратьям важнее всего.

— Это корейский фильм о мести, вот и все, что тебе нужно знать, — сказал я ему, вставляя диск в Blu-ray-плеер. А потом заново познакомил его с простыми радостями того, что для нашего поколения было эквивалентом включения, настройки и выпадения[17]. Единственной уступкой, на которую мы пошли, было использование ингалятора, потому что, раз уж мы настаивали на том, что хотим тихонько заторчать, Мередит не хотела, чтобы в доме воняло дымом. Это, конечно, было не то, но скоро нам стало все равно.

— Господи Иисусе, — сказал через полчаса Итан. — А корейцы не церемонятся.

— Это точно, — отозвался я. — Не церемонятся.

— Я и забыл, что такое кино бывает. — Он с ошарашенным видом вдохнул еще чуток тумана. — Мы-то теперь смотрим сплошных королей-львов, русалочек и прочее дерьмо. В какой-то момент ты просто тупеешь. Потому что варианта два: либо отупеть, либо осознать, что ты можешь прослушать одну и ту же дурацкую развеселую песенку лишь строго определенное количество раз, прежде чем поймешь, что она велит тебе повеситься. А выяснять, чему равно это количество, как-то не хочется.

— Расслабься, — сказал я. — Брук здесь. Я рядом. Я пришел, чтобы помочь.

Он еще какое-то время последил за происходящим на экране.

— Я буду скучать по тебе, когда ты уедешь, братишка.

Но во всем этом ничего странного не было. Такие сцены, без сомнения, разворачивались по всей планете, в миллионах домов, и все думали, что, за исключением пары мелочей, с миром все в порядке… но уже тогда это было не так.

Мы как раз досмотрели фильм и думали, не поставить ли другой, когда Мередит заглянула в гостиную и посмотрела на нас кислым, но не слишком страшным взглядом, как будто для распутников мы были еще ничего.

— Ты должен на это взглянуть. — Было ясно, что она обращается к Итану и что дело касается Мики. — Сейчас же.

Я увязался следом, и мы оба переняли торопливо-крадущуюся походку моей сестры, поднимаясь по лестнице; в конце концов мы втроем сгрудились у двери в комнату Мики. Итан смотрел внутрь поверх правого плеча Мередит, я — поверх левого.

— Я только что заглянула к нему, и он вот так стоял, — прошептала она. — Как думаете, это повод обеспокоиться?

В комнате Мики царил полумрак, несмотря на ночную подсветку вдоль одного из плинтусов и клин света, падавший от коридорной лампы за нашими спинами. Кровать была пуста, скомканное одеяло свисало на пол, словно хотело присоединиться к разбросанным игрушкам.

Мика стоял, склонив голову, в дальнем конце комнаты, спиной к нам, лицом в угол. Таких неподвижных детей я раньше видел только спящими в постели.

— Что с ним? — прошептала Мередит.

Итан проскользнул мимо нее и, полавировав между игрушками, коснулся костлявого плечика Мики.

— Эй. Приятель. Ты разве не должен лежать в кроватке?

Тот не ответил, и моя сестренка тоже подошла к нему.

— Мика? Почему ты стоишь в углу?

Я подумал было, что он не ответит и на этот вопрос, что он встал с кровати, не просыпаясь, и не слышит их. Но потом Мика повернулся и посмотрел на нас; может, он и не спал, но движения его были заторможенными, словно во сне, а голос — монотонным и невыразительным.

— Я плохой мальчик, — сказал он.

Мередит с Итаном заверили его, что нет, нет, он хороший мальчик, и это была правда — за все то время, что я провел в их доме, серьезно он не шалил. Однако Мика покачал головой — медленно и пугающе серьезно, словно это был решенный вопрос.

— Мне велели ждать здесь, — сказал он.

— Кто велел? — спросила Мередит.

Снова молчание. На этот вопрос он отвечать не собирался.

— Чего ждать? — спросил Итан.

— Наказания.

Они отвели его в кровать — Мика не сопротивлялся, хотя казалось, что он позволяет им это сделать, а не идет туда добровольно, — и укутали таким количеством одеял, в котором он явно не нуждался поздним летом. Он немедленно уснул — если вообще просыпался, — и Мередит с Итаном оставили дверь в его комнату открытой.

Лицо у Мередит было совершенно ошарашенное.

— Он такого раньше никогда не делал.

— И может никогда больше не сделать. — Я просто хотел ее поддержать.

— Он каждый день отмачивает что-нибудь новенькое, — сказал Итан, и я не смог понять, жалоба это или такой способ отмахнуться от произошедшего как от незначительного пустяка.

Мы помаялись бездельем, забросив идею посмотреть еще одно кино, но, хоть мы и говорили о том, что неплохо бы тоже отправляться баиньки, к тому времени, как я убрел в гостевую комнату, Мередит все еще не легла, постоянно находя для себя все новые и новые занятия. После каждого из них она заглядывала к Мике, чтобы убедиться, что он все еще спит без задних ног.

Но это не было пустяком. Когда такое случается, вполне естественно предположить, что это единичный эпизод, не выходящий за стены твоего дома. Но то же самое происходило повсюду.

Нас всех терзает чувство вины, потому что мы этого не понимали… но, с другой стороны, что бы мы могли с этим сделать, даже если бы знали?

На следующее утро Мика ни о чем не помнил и ничем не отличался от себя обычного — то есть полыхал энергией тысячи визжащих солнц и готов был выплеснуть ее на ближайшую лужайку или детскую площадку, до которой мог добраться. А в какой-то момент его ожидал еще и урок плавания.

— Я бы не стал об этом беспокоиться, — успокаивал я Мередит, пока мы, сидя в парке, разбитом в миле от их дома, смотрели, как он лазает по турникам вместе с двумя десятками других оглушительно вопящих дворовых обезьянок. — Со мной в детстве тоже пара таких случаев была. Я сам их не помню, помню только, как мама из-за них смеялась.

— А ты что делал? — спросила она.

— Как-то ночью она увидела, что я сплю на полу, лежа на спине, прижавшись задницей к кровати и заворотив на матрас согнутые ноги. Она спросила, что это я такое делаю, и, если ей верить, я ответил: «Ой, мам, это мода такая, ты не поймешь».

Мередит пожала плечами — она тоже этого не помнила.

— И когда это было?

— Несколько лет назад, когда я приехал на выходные из колледжа, — ответил я, и Мередит, закатив глаза, легонько пнула меня в лодыжку. — На самом деле когда-то в начальной школе, не помню точно.

— Ты, дуралей, вел себя точно так же, как и всегда, это не то же самое, — сказала она. — А вот то, что случилось прошлой ночью… это меня беспокоит.

Я не удивился, что она испугалась, хоть и думал, что она придает этому больше значения, чем стоило бы. Дети просто иногда отмачивают жутенькие фокусы.

И тем не менее я понимал ее беспокойство. Меня в свое время отправляли в угол и дома, и в школе. А еще пару раз заставляли стоять, прижавшись носом к маленькому кружочку, нарисованному мелом на классной доске. Я едва мог до него дотянуться, и мне приходилось подниматься на цыпочки. Это тоже неприятный, стыдный опыт, но угол хуже. В нем одиночество ощущается сильнее из-за того, как стены смыкаются прямо перед тобой. К тому же меловой кружочек был наказанием сам по себе, а угол — только прелюдией, камерой, в которой я вынужден был ждать более серьезной и неизбежной кары.

Угол был резервуаром, постепенно заполнявшимся страхом.

— Откуда он вообще об этом узнал? — проговорила Мередит.

— А ты никогда с ним этого не делала? — спросил я. — Не ставила в угол?

Она покачала головой.

— Когда я его наказываю, то обычно просто велю не слезать со стула.

— А как насчет детского сада в прошлом году? Там не ставят детей в угол?

— Кажется, нет. Это наказание не входит в их список одобряемых воспитательных мер. Но я спрошу.

Я не мог ничего с этим поделать: в список, немедля возникший у меня перед глазами, входили одновременно лишение привилегий пользования игровой площадкой и тиски для пальцев. Но я не мог с ней о таком шутить. Мередит не засмеялась бы; она бы только сердито на меня посмотрела. «Это не смешно, Брук». Что, ничуточки? «Нет». А когда-то это ее повеселило бы, и я скучал по той версии своей сестры. Нынешняя была не такой завитой, не такой блондинистой и в целом более растрепанной, но и куда более взвинченной.

С другой стороны, прежняя модель клялась, что никогда не будет заводить детей, потому что:

а) у нее есть ради чего жить и без какого-то там отпрыска-паразита и б) наш мир для этого слишком уж говенный — уровень Мирового океана растет, и температура тоже, и все мы тоскливо копошимся на стремящемся вниз склоне гауссианы, оставив наших родителей на ее вершине.

Люди меняются, некоторые — сильнее прочих, и иногда причины этого неочевидны. Беременность Мередит даже не была случайной.

— А самое худшее — что Мика думает, будто его за что-то нужно наказать, — продолжила она. — Ты видел его взгляд? Он был…

«Безнадежным», — подумал я, но тоже не осмелился произнести это вслух.

— Но ты посмотри на него сейчас. Перед тобой мальчишка, который не чувствует никакой вины, — сказал я вместо этого. И указал в сторону, на одного из детей, который раскапризничался, разревелся и оборзел настолько, что отбросил сэндвич, всунутый ему матерью. — А вот в жизни этого парня наказаний явно недостает.

Я оглядел собравшихся родителей — сплошь женщины, за исключением одного затюканного папаши.

— Я смотрю, у вас тут много горячих мамочек, — сказал я. — А свободные горячие мамочки среди них есть?

Мередит фыркнула.

— Это конфиденциальная информация. А тебе сегодня не помешал бы горячий душ.

Я подтолкнул ее плечом.

— Да перестань, не может такого быть, чтобы ты не могла меня познакомить с какой-нибудь зрелой красоткой. Ты же не хочешь, чтобы ответственность за мое развлечение все это время лежала только на вас, верно? Сама видишь, какое развращающее действие я оказываю на твоего муженька.

— Давай-ка ограничимся семейными посиделками, хорошо? Мне бы хотелось, чтобы я могла показаться на людях после того, как ты уедешь. — А потом она рассмеялась — именно этого я и добивался. — Помнишь, ты в колледже пользовался каким-то гаденьким пикаперским подкатом? Ты еще клялся, что он несколько раз сработал именно потому, что был таким жалким?

— «Позволь мне опустить твою планку»… ты об этом?

— Именно. — Она внезапно покосилась на меня. — Фу-у-у, только не говори, что ты до сих пор…

— Нет, — сказал я и окинул детскую площадку хищным взглядом. — Но разве можно придумать лучшее место для того, чтобы вывести эту фразочку со скамейки запасных?

Мередит взглянула мне в глаза, постепенно расслабляясь.

— Я знаю, что ты просто меня подначиваешь. Это у тебя теперь такое любимое развлечение, что ли. Я знаю, что ты и вполовину не такой мерзкий, каким притворяешься.

— Из твоих уст это почти похвала.

— На самом деле из тебя получился бы хороший отец, если бы ты взялся за ум и решил, что хочешь этого. Правда получился бы. Каждый раз, когда я вижу, как ты играешь с Микой, я понимаю, что это так. А знаешь почему? Ты терпеливый. Сколько бы ему ни было лет, ты всегда с ним бесконечно терпелив. Готова поспорить, ты даже не понимаешь, как это важно.

— Наверное, дело просто в травке.

— Ага. Конечно. — Судя по голосу, она мне не поверила. Этим утром мне было ее уже не обескуражить. — Продолжай себя в этом убеждать.

Мы умолкли и стали смотреть на игры детей, но время от времени я улучал момент бросить взгляд на одну из мамочек, представляя себе, какой могла бы быть жизнь с ней: хаотичные завтраки и усталые ужины, бесконечная стирка и постоянная занятость и вечное, вечное упрямое чувство вины из-за того, что она не выкладывается по полной, которое мешает ей понять, что она и так превосходно справляется. Звучало не так уж и плохо.

А теперь главный вопрос: смог бы я относиться к этому с таким терпением, которое у меня якобы было?

Это заставило меня снова вернуться к драме отшвырнувшего сэндвич мальчишки — посмотреть, как она развивается. Быть может, у моего легендарного терпения все же были границы.

Мальчишка мотал головой: нет, нет, нет. За какофонией криков и визгов я не слышал его слов, но у меня всегда хорошо получалось читать по губам.

«Я не хочу идти домой и ложиться спать, — похоже, говорил он. — Я не хочу снова вставать в угол».

Он и правда этого не хотел. Я никогда не видел настолько уверенного в своих словах ребенка.

«Меня там обижают».

«Тебя везде могут обидеть», — мог бы сказать я ему. Но это, разумеется, было бы очередной уверткой, в которых я всегда был хорош, способом не смотреть в глаза реальной проблеме, пока не станет слишком поздно.

Тем вечером Мика вновь оказался в углу через полтора часа после того, как лег спать. Родители заставили его выпить детского снотворного в надежде, что оно вырубит его до утра, и до тех пор, пока мы не заснули сами, это работало. Но позже меня разбудил громкий плач, и я понял, что Мередит вновь нашла Мику там, где он не должен был находиться; взглянув на телефон, я обнаружил, что было восемнадцать минут четвертого.

Я поднялся. Кому вообще нужно больше трех часов сна?

— Я за ним послежу, — пообещал я сестре. — Ложись спать. Я посижу здесь и присмотрю за ним.

Я сидел в кресле, в комнате, освещенной лишь тусклой ночной подсветкой, следил за беззвучно спящим маленьким мальчиком — и мне казалось, что проблемы здесь у меня.

Глядя на неподвижного Мику, глядя на его часы, на которых не сменялось время, я задавался вопросом о том, как можно потеряться в кресле. Тишина в комнате, тишина в доме как будто росла и ширилась. Она была не просто отсутствием деятельности. Она казалась мне подлинной пустотой, в которой не было ничего яркого и теплого. Не осталось никаких соседей, а когда по улице проехала машина, свет ее фар показался мне проблеском из иной галактики. Я больше не был уверен, что смогу, выйдя отсюда, попасть в тот мир, где обитают Мередит и Итан.

Через несколько минут Мика встал. Опять.

Он проснулся, вздрогнув, как будто кто-то его растолкал. Резко уселся на краю постели, вздохнул — это был самый усталый вздох, который я когда-либо слышал, — и поплелся в угол. Чтобы ждать. Ждать столько, сколько будет нужно. Я позволил ему остановиться в углу, прежде чем подойти к нему.

— Мика, — прошептал я ему на ухо. — Что происходит?

Мой вопрос дошел до него не сразу, как будто увязнув в слизи. Потом Мика приложил палец к губам. Тсс.

— Они тебя услышат, — прошептал он в ответ.

— Кто?

Как и прошлой ночью, он не ответил. Теперь мне казалось, будто дело не в том, что он не услышал вопроса, а в том, что у него не было слов, чтобы ответить.

Я вспомнил мальчишку с детской площадки.

— Тебя там обижают?

— Да, — ответил он. — Они всех ненавидят.

— Это они заставляют тебя приходить сюда и ждать?

Он кивнул.

— А если ты их не послушаешь?

Ответа на этот вопрос снова пришлось подождать. После чего Мика сказал:

— Тогда будет еще хуже.

— Давай-ка я тебя прокачу, — предложил я. — Устроим лагерь внизу.

Я посадил его на плечо, отнес в гостиную и уложил на диван. Я планировал обнять его, не давая ему выбраться, чтобы мы оба смогли проспать до утра. Но сначала мне хотелось подняться обратно в комнату Мики, встать там, где стоял он, подождать там, где ждал он, и просто… посмотреть, не почувствую ли я хоть что-нибудь.

Став взрослым, я совсем забыл: ты не столько стоишь в углу, сколько прижимаешься к нему — правое плечо к правой стене, левое к левой. Твоя грудь и стены образуют треугольник, подобный замкнутой цепи. Я забыл о том, каким слышным становится собственное дыхание. У твоих ног смыкаются три плоскости: стена, стена и пол. И над головой похожая история. Вот только в комнате было так темно, что я ничего не видел — по крайней мере под ногами.

А вот наверху…

Кажется, свет внезапно стал ярче? Или мои глаза просто привыкли к полумраку? Я пялился на ту смутную, скрытую тенями точку, в которой смыкались плоскости и сходились линии — ось x, ось y, ось z, — образуя угол куба. Мне пришло в голову, что на этом они не заканчивались. Каждая ось уходила за пределы стен и потолка, в другое измерение.

Возможно, это тоже был эффект травки.

Но ощущение не отпускало меня. Здесь накапливались не только тени. Давление нарастало, и ограниченное углами пространство искажалось, как деформируется один бок воздушного шарика, если сдавить другой.

А потом, всего лишь на мгновение, я увидел, как точка пересечения вспучилась, обращаясь чем-то вроде круга, как будто угол куба пересекла сфера, открыв… я мысленно назвал это глазом, и лишь позже понял, что, скорее всего, это именно он и был. Не потому, что он выглядел как те глаза, которые я привык видеть и с помощью которых привык видеть. На них он как раз не походил. Это была многогранная система шестиугольников, фасеточный глаз. Но еще не осознав этого, я уже называл эту штуковину глазом, потому что мне показалось, будто то, чему он принадлежал, меня увидело. А потом он исчез.

Я попятился, оступаясь, наткнулся на кровать Мики, плюхнулся на матрас и остался на нем сидеть, не отводя взгляд от угла. Но тот продолжал притворяться самым обычным углом.

Спустившись, я обнаружил Мику там, где его оставил, и как мог оберегал его до конца ночи.

Должно быть, у меня получилось. Придя в себя, я обнаружил, что Мередит и Итан стоят над диваном, а в окна гостиной царапается солнечный свет.

— Может, объяснишь?.. — проговорила Мередит.

— У нас тут лагерь, — сказал я. — Послушайте, наверное, будет лучше, если сегодня Мика поспит с вами. С его комнатой что-то не так.

А двадцать четыре часа спустя, на следующее утро, уже не имело значения, что еще мы могли бы предпринять, чтобы вывести Мику из этой странной фазы, к каким выводам мы могли бы прийти после бестолковых споров о том, что происходит с несчастным мальчишкой. Потому что на этот раз меня разбудил даже не плач, а вой.

Вываливаясь в коридор, я молил все незримые силы, ни разу в жизни ко мне не прислушивавшиеся, чтобы то, что я обнаружу в их спальне, меня удивило. Скажем, Мередит разбила какую-то вещицу и порезала ногу. Или в окно влетела птица и устроила переполох. Какой-нибудь пустяк, из-за которого сестренка перевозбудилась. Что угодно, но только не самое очевидное. Что угодно, только не Мика.

Но, как я и говорил, они ко мне не прислушивались.

Мой племянник и моя сестра были одеты в пижамы, и она баюкала его в углу спальни… где, по всей видимости, обнаружила минуту назад, когда проснулась. В паре футов от них сидел на корточках, обхватив себя руками, сжавшийся в позе зародыша Итан в футболке и трусах-боксерах.

Взглянув на Мику, невозможно было понять, что что-то не так. Казалось, будто он спит. Но матери лучше знать, не правда ли? Она не могла не почувствовать.

Никто не будет так рыдать над ребенком, которого просто трудно разбудить.

Я прожил у них дольше, чем собирался, — остался на похороны и еще на несколько дней после них. Мне казалось, что это неправильно, к тому же у меня был игровой магазинчик, который не мог долго без меня управляться, но, если бы я уехал, мне было бы еще хуже. В основном я слушал, потому что мои слова ничего не могли исправить.

«Не грустите так, вы не одиноки, об этом в новостях говорят, такое по всему миру творится», — ничем бы это им не помогло. Хоть и было правдой. Это можно было бы назвать эпидемией, но она не возникла в каком-то конкретном месте, прежде чем распространиться по миру. Это происходило сразу везде, без очевидного центра, и длилось уже неделю, когда убило Мику. Просто потребовалось какое-то время, прежде чем отдельные детали стали складываться в общую картину, какой бы ужасной она ни была. Всякая смерть локальна.

Поэтому в те первые несколько дней я слушал и часто обнимал Мередит и Итана, потому что сами они были не способны обняться. А после того, как я вернулся наконец в Колорадо, вместе я их больше не видел.

По статистике вероятность того, что потерявшая ребенка пара разойдется, довольно велика. О таком не спрашивают, но, мне кажется, дело в том, что родители винят и не готовы простить друг друга.

Мередит с Итаном не пошли против статистики. И я могу уверенно сказать, что они винили друг друга — быть может, не в открытую, но я замечал признаки этого в ту первую неделю после смерти Мики: Мередит задавалась вопросом, почему Итан не проснулся, когда лежавший между ними Мика слез с кровати, чтобы в последний раз встать в угол, и наоборот. Но они винили и самих себя, и я тоже себя винил, ведь я что-то заметил и не сделал из этого никаких важных, спасительных выводов.

Через несколько месяцев Мередит на неопределенное время переехала обратно к нашим родителям. Итану по очевидным причинам пришлось переселиться в жилье поменьше, но вскоре это уже не имело значения. Он был механиком ветрогенераторов — а это опасная работа даже в самый счастливый день твоей жизни — и однажды сорвался с высоты двухсот футов. Его напарник рассказывал, что, падая, он не кричал.

Мог ли Итан покончить с собой? Не знаю. Но я помню, как он говорил мне, что решил работать в области возобновляемой энергии не просто потому, что для этого нельзя было привлечь какого-нибудь контрактника из страны Третьего мира, но потому, что он заботился о мире, в котором придется взрослеть Мике, и хотел оставить его чуть более чистым.

Я могу представить себе, почему это могло перестать его заботить.

Ведь было похоже, что скоро в этом мире больше некому будет взрослеть.

Они умирали по всей планете. Это была не локальная, не региональная, не национальная проблема. Она была глобальной. Родители всего мира, проснувшись, обнаруживали своих детей в углах, умершими без всяких на то причин. Вскрытия ничего не показывали. Один патологоанатом сказал, что детей словно выключали.

Этот феномен напоминал СВДС — синдром внезапной детской смерти, — и кто-то прозвал его СВСМ, синдромом внезапной смерти младенцев, и этот ярлык прижился, хотя большая часть жертв уже умела ходить.

Казалось бы, выход простой: держите их подальше от чертовых углов. Но сказать это проще, чем сделать. Из разговоров с сестрой я знал, что любой, кто пытается круглосуточно не спускать глаз с ребенка, рано или поздно дает маху. Что тут можно сделать? Привязывать их к кроватям? Заставлять ночевать во дворе, даже когда наступает осень и ночи становятся холодными?

Дети продолжали умирать, и возраст смерти неуклонно снижался. Они умирали в кроватках и манежах: там тоже были углы. Они засыпали в машинах и не просыпались; в машинах тоже сходятся плоскости. Отчаявшиеся родители бросали дома и квартиры и переселялись в палатки, разбитые на задних дворах и в парках, но это лишь оттягивало неизбежное, по крайней мере если палатки были квадратными или прямоугольными. Вскоре в продаже уже было не найти круглых, куполообразных палаток — по крайней мере по приемлемым ценам. Если у тебя водились деньги, можно было обратиться к предприимчивым людям, которые, не в силах видеть, как бедствие проходит зря, скупили их и продавали в Сети за десятки и даже сотни тысяч долларов.

Но то, что обитало снаружи, в конечном итоге всегда проникало внутрь. Мы живем на сферической планете, но этот фрактал самоподобен не полностью. На поверхности его полным-полно углов.

Были и защитники рациональности, все громче настаивавшие на том, что люди одержимы истерикой и суевериями, что причина не в углах, потому что такого не может быть. На самом деле это причудливый поведенческий симптом какого-то смертельного заболевания — быть может, нового вируса, — который еще не обнаружен.

Их дети тоже умирали, в каком бы строгом карантине их ни держали.

По крайней мере, они не отступили со своих позиций, когда появилось видео. Им всего лишь нужно было заявить, будто это мистификация или оптический обман, или просто презрительно отмахнуться и сказать, что мы не знаем, что именно видим.

Я посмотрел это видео раз двести. Каждый раз, когда его где-то показывали, я бросал все и не сводил взгляд с экрана. Оно было словно одна из тех киношных сцен, которые ты пересматриваешь снова и снова, мечтая, чтобы они закончились иначе. Хотя бы раз.

Ее звали Хезер Майерс, и всего за несколько недель запись ее смерти стала самой просматриваемой записью гибели человека со времен убийства Джона Ф. Кеннеди. Ей было восемь.

Видео было снято в высоком разрешении видеоняней, которой родители Хезер не пользовались уже несколько лет, однако достали ее из кладовки, установили на полку в ее комнате и подключили к ноутбуку, чтобы присматривать за дочерью в эпоху этой новой чумы. Они следили за ней посменно, но однажды кто-то из них отключился. И когда в полтретьего ночи Хезер проснулась и встала, никто не смог ее остановить.

Видеоняня смотрит сверху вниз под небольшим углом, и съемка отличается призрачностью изображения, характерной для инфракрасных камер. Когда Хезер просыпается и садится в кровати, ее волосы кажутся белыми. Первую пару секунд она словно разговаривает с кем-то невидимым, но звук не записывался и ее слова потеряны навсегда. А затем она отправляется в угол. Лица ее ты больше не видишь. Только спину.

Следующие двадцать две минуты при демонстрации обычно проматываются, потому что Хезер просто стоит. Цифры временной отметки в углу экрана стремительно сменяют друг друга, а когда Хезер переминается с ноги на ногу, ее движения выглядят резкими и дергаными, словно она аритмично вибрирует. Потом видео возвращается к реальному времени, и ты ждешь неизбежного — того, как она упадет на пол, словно марионетка с обрезанными нитями.

Кажется, будто ты что-то упустил, и, если ты не обладаешь сверхчеловеческим зрением или способностью замедлять время в духе «Матрицы», скорее всего это так. Услужливое видео отматывается назад и начинает замедленный покадровый повтор, а потом останавливается, и ты видишь то, что совершилось примерно за тридцатую долю секунды: энергетический выплеск зарождается в углу над головой Хезер и зигзагом устремляется вниз, к ее темени, словно разряд от катушки Теслы. Даже так его сложно различить, потому что он не яркий, чего стоило бы ожидать от энергетического разряда. Совсем наоборот.

Кто-то назвал это черной молнией. А как еще можно было назвать эту штуку? Именно так она и выглядит.

Ты надеешься, что Хезер не страдала, и, похоже, это правда. Кажется, будто — кто-то, что-то, где-то — ее просто выключили.

Можно было бы подумать, что повторять трансляцию этого видео каждый день, каждый час, каждые несколько минут по всей планете — это хорошая идея. Это предостережение. Но неожиданным результатом стал еще более резкий всплеск смертности — родители решали убить своих детей сами, ради их же собственного блага, лишь бы с ними такого не случилось.

«Уж лучше я отправлю его к Господу невинным, чем позволю демонам его забрать, — заявил один отец в широко разошедшемся новостном сюжете. — Мне не жаль, что я это сделал, жаль только, что мне пришлось это сделать. Я поступил бы так и снова».

Время шло; целое поколение продолжало вымирать, так или иначе.

Что до Майерсов, родителей Хезер… они тоже разошлись. У меня не хватило духу узнать, что случилось с ними после этого.

Но я все еще вспоминал о них два года спустя, когда думал об Итане и Мередит, гадая посреди этого тихого геноцида, почему это произошло именно сейчас. Почему именно сейчас мне вздумалось влюбиться и стать отчимом?

Для физиков-теоретиков это было лучшее из времен, это было худшее из времен.

Они стали рок-звездами. Не только для аудитории повернутых гиков, но и для народа в целом, даже для тех, кто относился к науке с подозрением. Некоторые были рок-звездами уже давно, благодаря своей телегеничности и умению учить, делать взрывающие мозг концепции доступными для любого, кто не пускал слюни. Но теперь все они вышли на сцену, и весь мир внимал им.

С другой стороны, они, хоть и обрели славу, председательствовали над тем, что нельзя было назвать иначе как массовым вымиранием. Облом.

Они говорили о пространствах старших размерностей и теории, что множество вселенных существует бок о бок, словно пузыри. Они предполагали, что происходящее стало результатом наложения или возмущения в пене пространства-времени. Они рассуждали о том, что может случиться, когда материя и энергия, занимающие одно и то же место на резко отличных друг от друга частотах, вдруг совпадут по фазе. Они разглагольствовали о многомерной геометрии и баловались идеей о том, что осязаемые линии нашего пространства могли проецироваться в какое-то иное пространство, создавая пути, по которым можно было пробраться в наш мир. То, что нам казалось углом, для них могло быть перекрестком.

Для них?.. Разумеется, какие-то «они» не могли не существовать, хотя мы понятия не имели, кто они такие или что они такое. Мы знали только, что они не желают делиться.

Как бы ни расходились мнения экспертов — а расходились они почти всегда, — все соглашались в одном:

Чтобы уничтожить биологический вид, не нужно убивать всех его представителей, или даже большинство из них. Достаточно истребить самых юных, самых уязвимых. Тех, в ком заключено будущее. В конце концов, после миллионов похорон, остальные уяснят твое послание. Нужно лишь немного терпения. Нужно лишь дождаться, пока все прочие состарятся и умрут от того, что и так бы их убило.

Очевидно, долгосрочный план был именно таков.

Необязательно даже убивать всех детей. Если некоторые ускользнут — не важно. Взрослея, они увидят столько смертей и скорби, что размножаться им не захочется. Они узнают все, что нужно, о боли, которую не захотят ощутить сами.

— Я никогда не буду заводить детей, — заявляла Джоди.

Ей было семь, и она никогда не встречалась с Мередит, но говорила это точно таким же тоном, как моя сестра в свои университетские годы, с одним только отличием: Джоди я верил.

— А это больно, когда перевязывают трубы? — спросила она у меня однажды.

— А ты вообще знаешь, что это за трубы такие?

— Конечно, знаю. Это все знают. — Она блефовала. Я обожал ее блеф и стоявшую за ним взрослую убежденность — «да как ты смеешь во мне сомневаться?» — А у тебя трубы перевязаны?

— У меня они другие. Их не перевязывают, их перерезают.

Джоди подождала продолжения, а потом ее одолело нетерпение:

— Ну так что? Они у тебя перерезаны?

— Да.

— Это было больно?

«Больнее, чем ты можешь себе представить», — подумал я, но такой ответ не стоило давать семилетке, которую ты день за днем пытаешься уберечь от смерти и сделать счастливой, хоть она и потеряла уже почти всех своих друзей.

— Недолго, — сказал я вместо этого.

Она говорила со мной о том, чем никогда не поделилась бы с матерью — наверное потому, что умела читать по лицам словно живой детектор лжи, и понимала, что маму такие разговоры расстраивают, а вот я отношусь к ним более прагматично. Я был почти так же хорош, как настоящий отец: я никуда не сбегал, меня нелегко было смутить и я говорил ей всю правду, какую мог.

Иногда я видел, как Эльза смотрит на нас с ее дочерью, позволяя тому, что между нами происходило, развиваться своим чередом, и слышал, как Мередит говорит мне слова, казавшиеся в тот момент абсурдными: «На самом деле из тебя получился бы хороший отец, если бы ты взялся за ум и решил, что хочешь этого».

Оказалось, что я этого все-таки хочу.

Жаль только, что все вышло вот так.

Мы с Джоди — почти-такой-же-хороший-как-настоящий отец и его дочь — часто гуляли, уходя из нашего района то в одну сторону, то в другую. Иногда мы забредали в парк с его тихой детской площадкой, где я раскачивал Джоди на качелях, чьи цепи скрежетали, как стариковские колени, словно не сразу вспоминали, что такое движение. Я тосковал по сводному двоюродному брату Джоди, с которым ей никогда не доведется поиграть, а она засыпала меня кучей вопросов, порой пустячных, а порой и философских.

— За что они так ненавидят детей? — спросила она однажды. — Что мы сделали этим людям с другой стороны?

— Начнем с того, что они не люди, — сказал я. — Мне кажется, они на нас вообще ничем не похожи.

Мы были в нескольких кварталах от дома, шаркали по окраинной дороге, земля и пустые площадки вдоль которой были покрыты шрамами строительства, начатого пару лет назад, но вскоре остановленного и заброшенного. Зачем нужны новые дома, если численность населения внезапно и резко начала снижаться? Хотя на самом-то деле они были нужны — архитекторы переосмыслили внешность современного дома, и то, что они придумали, больше походило на амебу, чем на традиционное жилье, так что строители, видимо, решили, что дешевле будет начать заново в другом месте, чем переделывать уже заложенные прямоугольные фундаменты. Кое-где торчали, понемногу рассыхаясь, скелеты деревянных брусьев.

— Если они не люди, — сказала Джоди, — тогда кто они?

— Понятия не имею. — Никакого вранья. — Люди поумнее меня устраивали драки, пытаясь в этом разобраться.

— Глупости какие, — заметила она.

— Даже умные люди, бывает, делают глупости.

Настроения ей это не улучшило, и я пожалел о своих словах, опасаясь, что они останутся с ней на всю жизнь. Сколько бы она ни продлилась.

Когда-то я слышал, что в маленьких мальчиках нет почти никаких намеков на будущих мужчин, но в каждой маленькой девочке уже можно разглядеть будущую женщину. Я и вправду видел в ней ту Джоди, которой она станет, если проживет достаточно долго: рассудительную и уверенную в себе, как ее мать, но более раздражительную, хоть и не жестокую, и обладающую яростным стремлением к справедливости.

Именно из-за этого последнего качества она и любила гулять по этому маршруту, мимо замороженных строек. Уже в таком юном возрасте Джоди ужасно беспокоилась о местных луговых собачках, которых собирались травить газом за то, что они поселились не там, где нужно, и ходила по домам, собирая деньги на их защиту в суде для экологической группы, которая требовала предоставить ей время, чтобы отловить их и перевезти на новое место.

И теперь, мне кажется, она видела в холмиках земли вокруг их норок, в их суетливых бурых тельцах свою личную победу, а может даже символ надежды. Джоди была достаточно умна, чтобы взглянуть на крупных грызунов и увидеть цивилизацию на грани гибели.

— Мы как луговые собачки. Вот почему они нас ненавидят. Мы им мешаем, — заключила она. — Но собачки все равно никуда не делись.

Что ж, может, мы им больше и не угрожали. Но им все равно приходилось беречься ястребов.

Мы развернулись и направились домой, и тогда Джоди избрала именно этот день, чтобы задать мне самый страшный вопрос из всех:

— Как думаешь, а черная молния — это больно?

Мной немедленно овладел родительский порыв сказать ей, чтобы она не беспокоилась. Надавать ей обещаний, которые я не сумею сдержать, в процессе убеждая себя в том, что она этого не понимает. Я боролся с ним ежедневно.

— Непохоже, — выдавил я. — Кажется, все случается быстро.

— А куда мы попадаем, когда она в нас ударяет?

— Если повезет, то никуда. Совсем никуда. Если повезет, то это будет похоже на выключение света.

— Тебе положено говорить мне, что я попаду в какое-нибудь красивое место, — усмехнулась она. — И меня там будут ждать все мои друзья и моя мертвая кошка.

— Если мама спросит, именно это я тебе и сказал.

Ну ладно, все-таки женщина, в которую вырастет Джоди, будет способна на жестокость — но только ради смеха.

— Давай наперегонки, — предложила она за полквартала до дома и пустилась бегом.

Я позволил ей сохранить преимущество. Мы попадали в дом разными путями: для меня входом служила обычная дверь, а для Джоди я выкопал на заднем дворе маленький круглый тоннельчик, когда она была еще маленькой и думала, что ползать по нему весело.

Поэтому она задержалась, и гонка окончилась ничьей.

В доме я снова поддался своему навязчивому неврозу и осмотрел все углы, и края плинтусов, и гипс, которым я все это покрыл, превратив прямоугольные комнаты в пещеры, где потолки, стены и пол плавно перетекали друг в друга, соединенные маленькими круглыми хоббичьими дверками, предназначенными для Джоди. Как и всегда, я пытался увидеть все это свежим взглядом, спрашивая себя: «Что я упустил, что я упустил, что я мог упустить?»

Это тоже было для меня ежедневной борьбой.

На какое-то время надежда воскресла. Возбуждение и напряжение были почти такими же, как в кино, когда башковитые люди в последний момент придумывают гениальный план. Человеческая раса наносит ответный удар. Добро пожаловать на планету Земля, уебки. А теперь валите отсюда и смотрите не врежьтесь в Луну по пути.

В чем именно заключался план, рядовым гражданам не сообщали; судя по всему, нам незачем было об этом знать, к тому же мы с большой вероятностью ничего бы не поняли, даже если бы нам расписали все в подробностях. Куда это запропастился Джефф Голдблюм, думал я. Он бы нам все растолковал. Мы знали только, что основная роль отводится ускорителю частиц, главному инжектору лаборатории Фермилаб[18] к западу от Чикаго, а цель проекта — залатать дыры в великом занавесе, чтобы можно было снова притворяться, будто мы — единственные имеющие значение создания во всем космосе.

Тем утром мы с Эльзой и Джоди жарили блинчики, одновременно глядя на экран моего ноутбука, на котором шла прямая трансляция снаружи занимавшей шесть тысяч восемьсот акров лаборатории.

— Неинтересно, — пожаловалась Джоди, посмотрев несколько минут. — Просто какой-то дядька болтает перед каким-то домом.

— Все происходит внизу, — объяснила Эльза. — В тридцати футах под землей.

— Тогда почему они не снимают там?

С этим вопросом я справился:

— Потому что тогда какой-то дядька болтал бы, стоя на фоне стены, а ты бы думала, что это жутко неинтересно.

— Тут хотя бы птичек видно, — добавила Эльза.

Она пыталась поддерживать веселое настроение. Эльза всегда пыталась поддерживать веселое настроение. Но для меня ее напряжение было так же очевидно, как исходящий от инфракрасной лампы жар. У нее было длинное тело, длинное лицо, длинные руки и ноги, длинные волосы, забранные в хвост, и все это казалось теперь системой натянутых канатов, увенчанной расширившимися от дурных предчувствий глазами.

Она уже была готова к катастрофе. Ее поведение не слишком переменилось, когда во время трансляции ведущий замер посреди кивка, коснулся наушника, на мгновение нахмурился, опустив взгляд, сказал: «Повторите, пожалуйста», а потом посмотрел на нас точно такими же глазами, как у Эльзы, за секунду до того, как изображение и звук пропали.

Я не мог двинуться с места. Вообще пошевелиться не мог. Знаете ощущение, которое бывает перед тем, как ты опрокидываешься вместе со стулом? Вот это было оно. Сидя в тысяче миль от Фермилаба, я ждал ударной волны, не представляя себе, какой она будет. Если ткань нашей реальности начнет распадаться по паре сталкивающихся на скорости света частиц зараз, поймем ли мы, что происходит?

Успею ли я сказать Эльзе и Джоди, что люблю их?

На всякий случай я сказал это заранее и был счастлив, хоть это оказался и не последний раз.

В течение нескольких последующих часов никто не объяснил нам, что пошло не так, зато начали появляться съемки с вертолетов. Дымящихся руин мы не увидели, но это было бы знакомое зрелище, а то, что предстало перед нами на самом деле, выглядело гораздо хуже именно потому, что оказалось таким странным и незнакомым.

Расположенный в тридцати футах под землей главный инжектор Фермилаба был когда-то кольцом длиной в две мили, а теперь стал двухмильной канавой, полной осыпавшейся земли и похожей на гигантский ров, окружающий новорожденный остров с зеленой травой и широкими деревьями. На протяжении следующих четырнадцати часов почва продолжала оседать, словно что-то под землей до сих пор затягивало ее в себя. Поговаривали о том, что ученые создали невероятно мощный вакуум. Поговаривали, что большая часть подземной инфраструктуры попросту исчезла.

А я гадал, возможно ли захлопнуть дверь с такой силой, что проем станет только шире.

Бывают дни, когда, проснувшись, обнаруживаешь, что, несмотря на все твои надежды и старания, все осталось таким же, как было. Умирают до сих пор не те, кто этого заслуживает.

Вот как понять, что всё, ополчившееся на тебя, зримое и незримое, победило: «Я могу с этим жить, — говоришь себе ты. — Что тут такого? Нужно просто привыкнуть».

А еще слезы, катящиеся из глаз других людей, больше не кажутся тебе такими уж мокрыми.

А еще бывают дни, когда, проснувшись, обнаруживаешь, что все изменилось. Окружающий тебя мир, и мир за его пределами, и мир за его пределами тоже. Моя сестра могла бы вам все об этом рассказать.

Иногда ты это предчувствуешь, иногда нет. А что до того, какой вариант лучше… наверное, мне давно уже стоило перестать делить вещи на те, что лучше, и те, что хуже. Я просто понимал, что слышу в голосе Джоди отзвуки нового мира:

— Мама? — сказала она, встав у изножья кровати. — Брук?

Я попытался было сесть, вскочить с кровати, но Эльза положила руку мне на плечо, крепко вцепилась в него и потянула меня обратно.

— Нет. Я не хочу знать, — сказала она. — Пока не хочу.

Вместо этого она вытянула вторую руку и поманила Джоди к нам, как бы говоря, что случившееся — чем бы оно ни было — может подождать. Мы могли отобрать у него хотя бы это — одну минуту или целое утро, — пока были вместе. Джоди заползла на кровать; будь она моей родной дочерью, она втиснулась бы между нами, а так предпочла объятия матери, и я обнял их обеих в этом хрупком, недолговечном убежище с изогнутыми стенами и круглыми дверями — я всегда боялся, что их окажется недостаточно.

А тем временем за окном, за шторами — я кинул взгляд через плечо — занималась заря, источавшая странный свет, подобного которому я никогда не видел, под сплетение криков и воя сирен вдалеке и время от времени доносившихся с крыши мягких ударов.

И, раз уж правда, что в каждой девочке можно увидеть будущую женщину, я надеялся, что обратное тоже верно. Что в каждой женщине можно увидеть тень маленькой девочки, которой она была. Я смотрел на лежавшую в нескольких дюймах от меня Эльзу, пока она, в свою очередь, прижималась к Джоди, смотрел сквозь завитки волос и изгиб уха, сквозь твердую линию челюсти, представляя, как та смягчается, округляется… и вот передо мной предстала она, та самая девочка, во всех своих возрастах и фазах одновременно. Мне так хотелось, чтобы я знал ее и тогда, давным-давным-давно. Мне хотелось, чтобы я знал ее всю жизнь. Хотелось, чтобы я делил с ней все ее мечты. Хотелось быть защитником, способным отогнать завтрашний день.

Потому что всех нас еще ожидало такое долгое взросление.

В конце концов мы дошли до точки, за которой незнание сделалось хуже знания, и последовали за зовом этого странно окрашенного утра к окнам, чтобы увидеть, как изменился мир. По-своему это было прекрасно — и даже восхитительно. Я предполагал, что небо и солнце никуда не делись, однако выглядело все так, будто на смену им пришло что-то, напоминающее северное сияние, только более резкое и зловещее.

Черные молнии оказались вовсе не черными — теперь, когда их было так много, это стало очевидно. Скорее их сверкание было темно-лавандовым. Они перескакивали от ветки к ветке, от дерева к дереву, словно обнаружили все углы, образованные растениями. Они метались между крышами домов, между коньками и карнизами. По всему кварталу земля была усеяна трупиками птиц и белок, питомцев, любивших гулять по ночам, и диких зверей, которых мы не замечали — вот лежит енот, вот чернохвостый олень, а вот скунс, — и время от времени слышался очередной удар о крышу: это еще одна птица падала с небес, больше не пригодных для полета.

Я гадал, не смотрит ли теперь Эльза на вещи иначе, но для этого было уже слишком поздно. В доме не было ни оружия, ни таблеток, потому что она, несмотря ни на что, считала самоубийство грехом.

Мы то приближались к окнам, то отступали от них, но до сих пор не решились подойти к двери и покончить с этим. Ведь было очевидно, что все, неспособное кричать и умирать, понемногу разрушалось, переделывалось, преображалось, становясь многогранным, как необработанный алмаз.

Значит, фасеточным глазам хотелось, чтобы всё на свете уподобилось им?

Я притянул к себе своих девочек и прошелся по их лицам округлыми кончиками пальцев — по горбинкам носов, изгибам щек, орбитам ясных карих глаз — и спросил себя, что может быть настолько чуждым, чтобы испытывать к этим плавным контурам такое отвращение.

Вопрос был не в том, был ли Бог многогранником изначально.

Вопрос был в том, что случится теперь, когда Он им стал.

Теперь, когда Он переделывал наш мир по своему образу и подобию.

Мистер Солнышко проснулся с похмельем, заслуженней которого мне видеть еще не случалось. Когда работаешь тур-менеджером у рок-групп, похмелье — такая же часть рутины, как саундчеки и отупляющая скука ночных переездов. За двадцать три года я был свидетелем того, как люди приходят в себя, страдают и потеют после употребления всего, что только может продаваться в бутылках или маленьких пакетиках без надписей. Но вот чувак, проспавший последние тридцать с лишним часов и две тысячи миль дороги… это было что-то новенькое.

Регулярные инъекции бензодиазепинового коктейля кого угодно продержат во сне или в ступоре все это время.

Несколько туманных минут Мистер Солнышко потирал голову и, моргая, разглядывал небо, деревья, близкие склоны и далекие заснеженные вершины. Сквозь деревья ему был виден амбар, а может, и коттедж тоже. До него понемногу доходило: он проснулся в самой жопе мира.

Он кое-как уперся рукой в землю, попытался принять стоячее положение и трижды повалился на сочную весеннюю траву, прежде чем сообразил, что встать ему мешают кабельные стяжки на лодыжках.

Томас бросил ему бутылку с водой. Мистера Солнышко, должно быть, изрядно мучила жажда. После каждого глотка он начинал говорить чуть более внятно — но это не означало, что ему есть что сказать.

По-настоящему его звали Деррик. Деррик Ярдли. Псевдонимом «Мистер Солнышко» он подписывал свои рецензии — в этом явно подразумевалась ирония. Ребята вроде него просто-таки источают иронию. Иронию и усмешечки.

— Во-первых, тебе никто не поверит, — сказал ему Томас. — Никто. Во-вторых, утихни. Слова «какого хуя?» очень быстро наскучивают, если повторять их бесконечно.

Деррик наконец-то сосредоточился на нас, но было очевидно, что он до сих пор не узнал того, кто с ним разговаривал, не говоря уже обо мне. Судя по всему, Томас был знаком ему только в образе, в котором тот появлялся на сцене и на промофотографиях, — образе, который Томас Люндваль называл Вурдалаком. Сейчас же, в камуфляжных штанах и черной футболке, он больше походил на очень сурового охотника. А еще Томас был гладко выбрит — он избавился от бороды, потому что в ней проступила ранняя седина, и ему не хотелось тратить время и умственные силы на то, чтобы ее красить.

— В третьих, — продолжал Томас, — обычно я плевать хотел на рассуждения о том, что в мире есть два каких-то там типа людей. Но в этот раз я сделаю исключение. В мире действительно есть два типа людей. Есть те, чью пропажу заметят. И есть ты.

— Где я? — прохрипел Деррик Ярдли.

Когда ты в этом не разбираешься, один горный хребет неотличим от другого. Он мог понять лишь, что Каскадные горы в Орегоне непохожи на центральный Чикаго. Многие мили отделяли его от таблетки, которая изначально его вырубила; от клубной соблазнительницы, оказавшейся вовсе не той, за кого он ее принял.

— Назовем это место адом, который ты сотворил для себя сам, — ответил Томас.

Не знаю, о чем я думал, когда на это подписывался. Так уж влияют на людей группы вроде «Балрога», парни вроде Томаса. Проведешь с ними достаточно времени в дороге — и безумие начинает казаться здравомыслием. Я занимался организационными вопросами и логистикой, следил за тем, чтобы люди и оборудование попадали из точки A в точки от Б до Я вовремя и в целости и сохранности. Под конец североамериканского турне на пятьдесят четыре концерта даже жертва похищения перестает казаться чем-то необычным. Это всего лишь розыгрыш. Этот парень — всего лишь дополнительный груз, для которого нужен подходящий фургон.

— Простите за плохую рецензию, — попытался выкрутиться Деррик, но, судя по лицу, даже сам он понимал, как пусты эти слова.

— На меня и раньше писали плохие рецензии, — сказал Томас. — Разве я похож на человека, который позволит плохой рецензии испортить ему день?

На сцене он выглядел обгоревшим чудовищем. Но даже без концертного прикида, без облезлой старой кожи, без боевой раскраски, точнее, корпспейнта, без крови — он все равно представлял собой угрожающее зрелище. Он был высоким и долговязым; его внушительный костяной каркас покрывали бугрящиеся мышцы. Его глаза и лицо умели излучать тепло — когда он был в настроении. Сейчас он явно был не в настроении.

— Но вот то, что пишешь ты, — это ведь нельзя назвать рецензиями, правда? Ты же никогда не рассуждаешь о том, что заложено в музыку. Ты лишь реагируешь на ее существование.

Томас вытащил из кармана парочку сложенных вчетверо страниц — распечатку текста из онлайн-журнала, для которого писал Деррик Ярдли, посвященного поп-культуре сайта под названием «Магистраль». Он бросил их на колени Деррика.

— Давай, — сказал он. — Прочитай это. Вслух.

Мы подождали, пока он развернет страницы, а потом лицо Деррика приобрело цвет творожного сыра. Он наконец-то понял.

— Слушайте. Это просто… это не…

— Давай. — На этот раз Томас пихнул Деррика под ребра носком ботинка. — Читай с выражением.

— Да перестаньте, это же шутка такая.

— Тогда заставь меня смеяться.

Ярдли начал ерзать, осознав, что мы здесь совершенно одни.

— Я не слишком хороший артист.

— Я, говорят, тоже, но меня это никогда не останавливало. — Томас отвесил ему пинок посильнее, и Деррик с визгом отполз.

«Ну же, просто прочитай эту хрень», — мысленно сказал я ему, и он, издав пару дрожащих вздохов, разгладил страницы и начал:

— «Ебать меня остроконечной пентаграммой, вот это номер. Может, прежде чем назвать свой новый альбом „Лекарства для больного мира“, убедитесь сначала, не доказали ли вы предыдущими девятью альбомами, что являетесь частью болезни?»

Деррик выглянул из-за распечатки, чтобы удостовериться, что ему не грозит новая боль, но Томас стоял на месте, невозмутимый, как гранитная статуя, так что он продолжил:

— «Слушайте сюда, долбоносики, я знаю, какое вам нужно лекарство. Покончите с собой! Покончите прямо на сцене и заснимите это в качестве обучающего видео для всех остальных лажовых групп, у которых настолько отсутствует чувство собственного достоинства, что они вам подражают; а еще заберите с собой как можно больше своих прыщавых поклонничков, потому что если они вас поддерживают, значит, они — тоже часть болезни. Сделайте хотя бы это, и всем остальным уже будет гораздо легче просыпаться поутру. А то ведь — если кто-то еще не понял — перспектива утыкать собственные яйца ржавыми иглами мне милее, чем мысль, что завтра я проснусь, мучимый знанием о том, что этот мир все еще страдает от нашествия „Балрогов“».

Этот пассаж оскорбил всю группу, но Томаса — сильнее остальных. Сооснователь. Ритм-гитарист. Вокалист. Основной автор текстов. Он не был сольным артистом, но это была именно его группа.

— «„Балрог“. Вы заметили, что название их группы кончается на „Р-О-Г“? Тут они упустили классную возможность, но я к этому еще вернусь. А пока что просто взгляните на этих долбоебов. Я знаю, это больно, но вы взгляните. Рассмотрите их повнимательнее и попытайтесь не забыть, что вот это вот — взрослые мужики. Якобы. Взрослые мужики, раскрашенные, будто ебучие ярмарочные клоуны, которых древние греки могли бы послать в ебучий Лабиринт, чтобы отвлечь ебучего Минотавра, потому что даже у Минотавра должно было хватить чувства юмора, чтобы при их виде повалиться на землю и обосраться от смеха. Да поняли мы, ушлепки! Вы злые! С большой буквы „зю“. Или еще с какой-нибудь».

Забавно, что он решил высмеять их за то, что они — взрослые мужчины. Потому что, судя по его подходу к так называемой журналистике, я бы подумал, что это пишет какой-нибудь самодовольный мудила, еще не выпустившийся из колледжа, а если и выпустившийся, то недавно. Но Деррик явно уже отметил свой тридцатый день рождения, а может, и тридцать пятый.

— «Я даже не знаю, с чего начать. Так что незачем и заморачиваться. Скажу только одно: если эта стая овечек в волчьих шкурах и служит чему-то доказательством, так это тому, что напускное злодейство все еще может быть доходной карьерной стезей, если у твоих усилков максимальная громкость — одиннадцать и тебе повезло отыскать еще четверых волосатиков с таким же врожденным пороком, из-за которого они ой-как-страшно хмурятся. Неужели мамаши этих недоумков не говорили им, что если они будут корчить рожи, то на всю жизнь такими и останутся? Ой, извиняюсь. У них ведь не было мамаш! Их родили козы!»

Ладно, над этим ребята даже посмеялись.

— «Кстати о козах и козлах, а также о том, насколько мне не хочется больше слышать этих говномузыкантов. Так вот, чем слушать эту чухню еще хоть минуту, я предпочту, чтобы меня привязали к вбитым в землю кольям, а мучимый самым сильным несварением козел Сатаны навалил мне на лицо инфернальную дымящуюся кучу. Почти убежден, что звучать это будет более музыкально. Я предпочту сожрать тарелку гниющих раздавленных змей, соскобленных с Адского Шоссе, и запью их ведром демонской кончи.

Но вернемся к буквам „Р-О-Г“ в названии группы: ребята написали их задом наперед. В мире так называемого экстремального метала нельзя даже ритуально принесенную в жертву кошку швырнуть так, чтобы не попасть в какую-нибудь команду с буквами „Г-О-Р“ в названии. Я даже список составил, чтобы вам не пришлось тратить на это время. „Горгорот“. „Горгатс“. „Горфест“. „Бельфегор“. „Кирит Горгор“. Не заставляйте меня продолжать. Так вот, позвольте мне выдвинуть скромное предложение: пусть умники из „Балрога“ переименуются в „Горгонзолу“, перестанут пинать балду и наконец-то заявят свои права на титул Самой Заплесневелой Метал-Группы На Свете».

На этом рецензия заканчивалась. Мистер Солнышко снова сложил распечатку, а когда Томас не подошел, чтобы ее забрать, осторожно положил на траву, будто надеясь, что она исчезнет в облаке волшебной пыли.

Томас стоял со сложенными на груди руками.

— Ты даже не послушал присланный тебе на рецензию альбом, да?

Похоже, не получив за все время чтения ни одного пинка под ребра, Деррик немножко осмелел.

— А сам-то как думаешь — ты же у нас, блядь, такой умный и всезнающий?

— Я думаю, что это был риторический вопрос, — ответил Томас. — Они ведь все такие? Эти твои «рецензии». Где каждая строчка пытается быть оскорбительнее предыдущей. Мне наскучило в них копаться раньше, чем я нашел хоть что-нибудь другое.

— Тебе долго придется искать.

— Вот что мне интересно, — сказал Томас. — Ты с самого начала хотел стать шарлатаном или это случилось само собой? А для того, что ты делаешь, другого названия нет. Это шарлатанство. Твоя профессия предполагает объективность, но ты решаешь, как относишься к чьему-нибудь творению, еще до того, как творцу приходит в голову его создать. Твоя ненависть не просто труслива. Она ленива.

Уголок рта Ярдли изогнулся в самодовольной ухмылке.

— Она стабильна.

Я уже понял, что он из тех, кто не проигрывает. Те читатели, которые проглатывали его рецензии и считали, что смешнее его паясничанья ничего и быть не может, подтверждали, что он все делает правильно. Но то же самое подтверждали и те, кто считал его чумой и тратил время на то, чтобы об этом написать. Чем больше негодования было в их комментариях — тем лучше. Внимание есть внимание. Для Ярдли презрение было так же питательно, как и похвалы.

Пока никто не заставлял его отвечать за свои слова.

Поэтому, когда Томас присел рядом с ним, Ярдли снова испуганно заерзал. Томас умел не моргать очень долго. Его не напрягало молчание. Его не напрягал зрительный контакт. Он был мастером медленно кипящей враждебности.

— Все ненависти, которые у меня есть, честны. Они обоснованны, — сказал он. — Давай я расскажу тебе о некоторых. Я ненавижу мелких самодовольных хипстеров в старомодных кардиганах и очках с толстой черной оправой. Я ненавижу неискренность. Я ненавижу людей, которые говорят «извиняюсь». Я ненавижу людей, у которых не хватает смелости отстаивать свои так называемые убеждения. — Он откинул волосы со лба, чтобы они не мешали его свирепому взгляду. — Все мои ненависти заслуженны. Я вложил в них время и силы. Они чисты. А вот ты… ты позоришь эти идеалы.

Лишь теперь Томас поднял распечатку, но разворачивать ее не стал. Он и так помнил из нее все, что нужно.

— Тебя заводит, когда люди швыряются в тебя твоими же цитатами? «Чем слушать эту хрень еще хоть минуту, я предпочту, чтобы меня привязали к вбитым в землю кольям, а мучимый самым сильным несварением козел Сатаны навалил мне на лицо инфернальную дымящуюся кучу». Когда я прочитал эти слова, я не увидел в них гиперболы. Я увидел в них вызов, который ты бросаешь самому себе.

Пока Деррик понемногу складывал детали головоломки воедино, Томас поднялся.

— Боюсь тебя разочаровать, но Сатана для меня не реальней субботних мультиков. Может, ты это и заметил бы, если бы удосужился немного послушать альбом.

Все еще слабый после многочасового переезда под наркотиками, Деррик был не в состоянии сопротивляться Томасу, когда тот ухватил его за связанные ноги и протащил через половину луга туда, где уже были вбиты в землю четыре железных колышка.

— А вот в козлов я верю, — добавил он. — С них и начнем.

Деррик не слишком активно боролся, даже когда Томас одну за другой привязывал его конечности к кольям, хотя много чего высказал его удаляющейся спине.

И лишь когда Томас вернулся, выведя из амбара косматую и рогатую тварь, Мистер Солнышко заверещал по-настоящему.

Группа обитала в окрестностях Сиэтла, но почти никто не знал о том, что Томас Люндваль владеет этой уединенной фермой высоко в Каскадных горах за границей штата, в Орегоне. Знали остальные члены группы. Должно быть, знал какой-нибудь риелтор. Теперь еще и я. И Мистер Солнышко, разумеется, — а он был не из тех заслуживающих доверия людей, которых допускают во внутренний круг.

— Ты сказал, что ему никто не поверит, — напомнил я Томасу чуть позже, когда мы сидели на кухне коттеджа. — Я хочу знать, что ты в этом уверен. Я хочу знать, что, когда мы отвезем его домой, у этого не будет последствий. Потому что термин «федеральное преступление» придуман ровно для таких вот вещей.

Томаса это позабавило.

— А разве не поздновато уже просить гарантий?

— Я доверился тебе, когда на все остальное времени не было. Но я не говорил, что детали не будут иметь значение.

— Это верно, не говорил, — сказал Томас. — Пусть болтает сколько хочет, если не побоится, — звучать это будет как чистый бред. Он никогда не узнает, где именно побывал. Ты высадишь его у больницы, и с учетом того, сколько всякой дряни будет у него в крови, все решат, что он просто провел несколько дней в загуле. Пока его нет, один парень в Чикаго каждый день пользуется его банковской карточкой. И телефоном. В этом телефоне есть фотки, снятые пару дней назад, в клубе, и на них он вполне себе весел. А потом появится еще несколько, слишком смазанных, чтобы на них можно было что-нибудь разобрать. И на всех будут временные метки. Все это к нему вернется перед тем, как он очутится в реанимации. — Томас покачал перевернутыми ладонями, изображая весы. — Чему бы поверил ты?

Чуть позже, когда солнце начало садиться, Томас вышел наружу, чтобы вымыть Деррика Ярдли под шлангом, перетащить его на ночевку в сарай и отнести ему ужин.

Ярдли вел себя тихо — то ли охрип от криков, то ли несколько часов как понял, что это бессмысленно. Никто не придет, никто не услышат. До ближайшего соседа было не меньше мили извилистых дорог, а холмы и долины поглотят любой смертный звук.

Эта земля была создана для того, чтобы укрывать страдания от посторонних глаз и хранить их в тайне.

Казалось, будто эта ферма когда-то давно была владением какого-нибудь поселенца. Амбар, возможно, с тех самых лет и сохранился, время от времени подвергаясь ремонту, а вот дом явно был новым, стоявшим на фундаменте прежнего. Своей простотой он, похоже, был обязан дизайну, а не нехватке материалов, и построили его на совесть, из прочной древесины; было в нем и немало кладки, в том числе каменный очаг, словно перенесенный сюда из охотничьей хижины.

Это был необычный выбор отпускного дома. Персональные резиденции — для тех, кто мог их себе позволить, — обычно означали роскошь и показушничество: это были виллы на берегу океана или пентхаусы в тридцати этажах над морем смердов. Мне не нужно было служить бухгалтером у Томаса Люндваля, чтобы знать, что даже после семнадцати лет скромного успеха в музыкальной индустрии таких денег он не заработал… впрочем, и устремлений у него таких не было. Он не нуждался в доме, на который другие смотрели бы с завистью. Вместо этого, как я понимаю, ему нужно было место, в котором он мог бы укрыться от человеческой вони.

Через несколько минут Томас вернулся в коттедж.

— Ты что, оставишь его одного на всю ночь? — спросил я.

— Если ты боишься, что он сбежит, можешь пойти и посторожить его. Лично я доверяю цепи и наковальне.

Этого я не ожидал.

— Ты посадил его на цепь у наковальни?

— Это очень большая наковальня.

Томас посмотрел на меня изучающим взглядом. Он был совершенно беззастенчив. За все те годы, что я работал с группой, мне не удалось понять, смотрит он так на людей потому, что хочет понять, что ими движет, или потому, что вечно ищет в них какое-то качество, которого не хватает ему самому.

— Тур закончился, — сказал он. У нас был месяц бесценного отдыха перед тем, как мы отправимся в Европу на чес по летним фестивалям. — Ты уверен, что тебе некуда больше податься?

— Да вроде как некуда. Но ты и так это знаешь. — Я поздно женился, и брак этот долго не продержался, потому что почти все время я проводил в дороге. Вторую попытку я отложил до тех времен, когда остепенюсь — если к тому времени буду еще хоть кому-то нужен. — Ты сам попросил моей помощи, не забывай.

— Это не входит в твои рабочие обязанности. Ты мог бы отказаться.

— Я подумал, что ты все равно не бросишь эту идею. Мне не хотелось бы узнать, что она провалилась из-за того, что какой-то другой чувак облажался.

Похоже, он был доволен этим ответом. Хотя даже я сам до конца не понимал, извращенное чувство верности меня к этому подтолкнуло или просто желание себя испытать, увидеть, смогу ли я безнаказанно провернуть эту безумную затею. Неужели я и вправду настолько устал от жизни? Настолько не хотел возвращаться в пустую квартиру до тех пор, пока не начнется следующий тур?

— Сомневаешься? — спросил Томас.

— Мне просто кажется, что это слишком уж сложный и рискованный способ поквитаться с мудаком, который наговорил про тебя ерунды.

Томас посмотрел на меня так, словно я ничего не понимал.

— Дело не в мести. Наказание — лишь средство, а не цель. Его нужно воспитать. Его нужно направить на верный путь. Если я заставлю его проглотить собственные слова, быть может, в будущем он будет обращаться с ними осторожнее.

— И тебе не кажется, что это немного чересчур?

— Чтобы ты научился не трогать плиту, она должна быть горячей.

— Да, но так говорят о детях, — напомнил я. — А он — не ребенок.

— Вот именно, — сказал Томас. — Он не ребенок, но ведет себя в точности как младенец, который, едва научившись стоять, сразу потянулся к стене, чтобы измазать ее тем, что выгреб из своего подгузника. Такие люди были всегда, но большинство людей понимали, что они такое, и не обращали на них внимания. А теперь… теперь они задают тон обсуждения. Они нашли друг друга. Они пытаются обставить друг друга в бессмысленности, а правда — и даже достоверность — интересуют их в последнюю очередь, если это означает, что проверка отнимет у них три лишние минуты. Они формируют повестку дня. Их голоса заглушают все, что осталось от базового интеллекта и настоящего мышления. Они — человеческий эквивалент сигнализации, которая орет не затыкаясь.

— Но ты воспитываешь ровно одного из них.

Однако математика Томаса не беспокоила.

— Даже самая длинная симфония начинается с одной ноты.

День второй: «Я предпочту сожрать тарелку гниющих раздавленных змей, соскобленных с Адского Шоссе, и запью их ведром демонской кончи».

Томас заставил его сдержать слово.

Видеть это я не желал, и не знаю, что именно он приготовил. В отличие от вчерашнего испытания, в нынешнем Деррик должен был участвовать активно, а не просто лежать на земле, принимая свою участь. Это объясняло тазер, который Томас прихватил с собой в амбар. Кооперация теперь требовала принуждения.

Так что нет, я не хотел этого видеть. Но я это слышал.

Этим утром Мистер Солнышко был в голосе, и я отчетливо различал все слова, когда он кричал, что послушает этот ебаный альбом, будет слушать его целый день, это же все были фигуры речи, шуточные преувеличения, пустые слова, которые ни один здоровый человек не принял бы всерьез.

Он до сих пор не понял, что дело было совсем в другом.

Я заваривал утренний кофе за кухонным столом, и мне казалось, что это монолог. Слов Томаса я не слышал. Как-то он сказал при мне, будто хочет, чтобы все, что он говорил, стоило того, чтобы напрягать слух, — должно быть, так дело и обстояло в амбаре. Ярость Томаса была не красного цвета. Она была синей, как ледник.

Я слышал только звуки боли, а потом — рвоты, икоты и рыгания, прерываемые воплями абсолютного отчаяния. Они начинались, стихали и снова начинались, словно в какой-то момент Деррик Ярдли не мог больше этого выносить, и Томас давал ему время на то, чтобы прийти в себя, прежде чем продолжить омерзительное пиршество.

Оно продлилось все утро.

Можно было бы назвать эти звуки пятном, которое портило в остальном прекрасное весеннее утро в непорочном раю. Но они лишь подчеркивали и делали более очевидным то, что здесь уже было.

Мне не нравилось это место.

После двадцати трех лет блужданий по миру, сведенных к ежедневной рутине, у меня выработалось чувство места. Не знаю как — она просто накопилась, эта чуткость к тому, что впитали в себя некоторые места, и к тому, что от них исходит. Клубы и концертные залы излучают энергию всех выступлений, которые в них проходили. Номера отелей в основном бездушны и безлики, но время от времени мне попадались отравленные, и я понимал, что в них случилось что-то плохое.

Но здесь дело было не столько в коттедже, сколько во всем остальном.

Я выходил наружу и, прежде чем вновь скрыться в доме в поисках иллюзорной безопасности, видел это во всем, что меня окружало. В холмах, словно пялившихся на меня с любопытством и презрением. В деревьях, по большей части росших кривыми, хоть они и были укрыты от вихрей, которые могли такое с ними сделать. В камнях, покрытых трещинами, как будто какая-то истинная, более жестокая их сущность пыталась выбраться наружу. В тенях, где словно бы таилось нечто, смотревшее пронзительным и пытливым взглядом. В ветре и его почти различимом шепоте — я боялся, что если задержусь здесь надолго, то начну его понимать. А когда днем пошел проливной дождь, я увидел это и в нем — хотя бы в том, как он заговорщически укрыл все остальное, заставив меня сомневаться, гадать, не шутит ли со мной мое воображение. Три месяца усталости, нервотрепки и дорожного мандража навалились на меня в одно мгновение.

— Что заставило тебя купить эту ферму? — спросил я у Томаса тем вечером, когда еще один ужасный день в жизни Деррика Ярдли подошел к концу и мы сидели у камина с бокалами вина.

— Ты что, ничего не смыслишь в недвижимости? — сказал он. — Место, место, место.

— Ты знаешь, о чем я.

Томас кивнул, снова меня изучая.

— Значит, ты уже понял. Мне было интересно, почувствуешь ли ты. Я не знаю, как оно влияет на большинство людей, потому что сюда почти никто не приезжал, и я хочу, чтобы так было и дальше.

— Кто-то ведь должен был тебя сюда привезти в первый раз. Как насчет него?

— Для нас обоих это была самая обычная сделка. Я почувствовал, что ферма мне подходит. Это было очень сильное ощущение, но я не смог бы объяснить почему. Я пытаюсь придержать свою заносчивость и не думать, будто то, что здесь обитает, пробудилось или переселилось сюда из-за меня, но это непросто. Раздутое эго рок-звезды, сам понимаешь. — Я уловил явный запашок сарказма. — Может, дело и в том и в другом. Мы подкармливаем друг друга.

Я представил, как он живет здесь один, занимаясь тем, чего вы ожидали бы от любого другого музыканта: перезаряжается, расслабляется после того, как провел несколько месяцев, удовлетворяя запросы других людей, пишет новые песни. И исследует окрестности; в музыке «Балрога» всегда был силен элемент преклонения перед природой.

Но я так же представлял себе, как он занимается тем, чего вы могли и не ожидать, особенно если считали имидж группы чистым позерством.

Я был знаком с ними уже так давно, что принимал как само собой разумеющееся то, что их костюмы, их музыка, их тексты — все в их творчестве — были не просто театром. Театральность играла большую роль, но все же в ней отражалось нечто реальное. Вурдалак был не просто псевдонимом Томаса Люндваля, персонажем, в которого он перевоплощался, одевшись в кожу и накрасив лицо. Он был частью его самого.

«Музыка „Балрога“ не изгоняет демонов, — сказал он однажды в закулисном интервью. — Она помогает с ними общаться».

И, конечно, это могло быть лишь частью мифа. Но я верил, что Томас говорит серьезно. Я только не знал, где именно для него пролегает грань.

И поэтому был вынужден спросить:

— Я ведь на самом деле повезу Ярдли обратно в Чикаго?

Томаса этот вопрос, похоже, не удивил.

— Зачем бы я оставил тебя здесь, если бы это было не так?

— Чтобы дать мне время привыкнуть к этой мысли, — ответил я. — Ты не мог просто прогнать меня после того, как я его привез, потому что это было бы равносильно признанию, что он отсюда живым не уйдет.

Томас повращал вино в бокале и посмотрел сквозь него на огонь, зачарованный его красным свечением.

— А если он и не уйдет отсюда живым — что с того?

— Я на такое не подписывался.

— Я знаю. Вопрос следующий: как ты поступишь в этом случае?

О чем он спрашивал — о том, смог бы я против него выстоять, если бы до этого дошло? Почти наверняка смог бы. Да, Томас был силен, и почти на пятнадцать лет моложе меня, зато я габаритами походил на киношного викинга и сохранил мышцы, накачанные в те годы, когда я только-только стал роуди, не говоря уже о том, что мой опыт драк был на пятнадцать лет больше. Мы оба могли серьезно навалять друг другу.

— Не знаю, — ответил я наконец. — Пока.

— Я тоже.

— Уверен, что ты не просто лукавишь? — Я чуть не подскочил, когда в камине со звуком, напоминающим выстрел, щелкнуло горящее полено, выбросив сноп искр. — Я знаю, что написано в рецензии. Я знаю, что будет завтра. Если ты это сделаешь, то обратно он вернется с травмой.

— И это значит…

— Это значит, что людям тяжелее будет поверить в то, что это был просто недельный загул. Он предъявит им не просто безумную историю. Он предъявит им настоящие раны — и надо же, в точности о таких же он писал в рецензии на твой альбом. Глупо будет отправлять его домой с настоящими доказательствами. Ты это знаешь.

— Ты прав. Может быть, мне и не стоит этого делать.

«Запахло жареным» — я слышал это выражение очень много раз, но до этого момента никогда не понимал по-настоящему. Наконец-то я осознал, почему на самом деле согласился помочь Томасу с его планом. Он внушил мне благоговейный ужас. Кто мог быть настолько безумен, настолько целеустремлен, чтобы такое сделать? Среди музыкантов мне приходили в голову только два сообщества. На подобное могли быть способны некоторые рэперы. Но их месть была бы не такой сложной. Всего лишь быстрой отплатой за неуважение. И еще самые радикальные из экстремальных металлистов — те, которые считали, что дьявол существует.

Вот только Томас в него не верил.

— Может, назовем это как есть? — предложил я. — Жертвоприношением? Ты ведь об этом думаешь?

— Это слишком примитивная концепция. Но если говорить условно… пусть будет так.

— А разве не ты вчера утверждал, что дьявол для тебя не реальнее субботних мультиков?

— Вот поэтому я и говорю, что жертвоприношение — слишком примитивная концепция. — Он помедлил, словно ему никогда раньше не приходилось объясняться. — Мне кажется, что есть сущности, бесконечно более древние, чем любые детские фантазии о боге и каком-то там противостоящем ему дьяволе. Есть только хаос, и физические формы, которые он принимает, и эфемерные разумы, управляющие ими. Упорядоченные структуры рождаются и гибнут, а мы все — лишь кирпичики, из которых хаос их строит, чтобы потом разрушить и начать все заново.

Томас умолк, глядя на закат, и тишину нарушал только треск огня и стук срывающихся с крыши капель, оставшихся от недавно прошедшего дождя.

— Я не могу точно сказать, что творится в этом месте, — продолжил он. — Может быть, здесь истончилась граница между порядком и хаосом. Или процесс достиг своей наивысшей точки и начался спад. Я знаю только, что если ты готов будешь приложить усилия, то сможешь поиграть с другими кирпичиками…

Позже тем же вечером я подошел к амбару, чтобы взглянуть на Деррика Ярдли. Он был взъерошенным силуэтом, который прислонялся к шершавой стене в тусклом свете висевшей под потолком шестидесятиваттной лампочки. С другой балки, такой низкой, что на нее можно было вешать инструменты, свисало что-то еще, и мне пришлось долго на него пялиться, прежде чем я понял, что это окровавленный, длиной с мою руку, скелет змеи, с которого ободрали все мясо. В амбаре воняло желчью и разложением.

В другом конце амбара, в загоне, довольно жевал сочную траву вчерашний козел. Козлам никакая вонь не страшна.

Людей в худшем состоянии, чем Мистер Солнышко, мне видеть не приходилось. Одну из его щиколоток обхватывал толстый кожаный ремень; десятифутовая цепь соединяла этот ремень с огромной, самой что ни на есть настоящей наковальней, которая выглядела так, словно существовала с самого сотворения мира. Земляной пол вокруг Деррика Ярдли, а также почти каждый квадратный дюйм его самого покрывали следы обильной и жестокой рвоты.

— И ты тоже иди на хуй, — прохрипел он, когда я подошел ближе.

Я протянул ему пластиковый пузырек, строгий облик которого подсказывал, что раньше он стоял на аптечной полке.

Деррик подозрительно на него уставился.

— Что это за хрень? Опять хотите, чтобы я проблевался?

— Это антибиотик. Жидкий ампициллин. Томас подумал, что он тебе не повредит. — Я взглянул на сгустки и брызги, испещрявшие пол. — С учетом обстоятельств.

Деррик схватил пузырек, свинтил крышку, понюхал содержимое и отпил его.

— Только не все сразу. Один-два глотка каждую пару часов.

— Да знаю я, как антибиотики работают. Тоже мне. Вот было бы еще по чему определить, когда пройдет эта пара часов. — Он закатил глаза. — У тебя все?

Я уважал его за то, что он не притворяется благодарным, не пытается завоевать мою симпатию, не унижается. Никакого стокгольмского синдрома. Все в рамках имиджа: яд и больше ничего.

— Стиль у тебя есть. Что так, то так. Мне только интересно зачем. Зачем ты выбрал такой подход?

Он уставился на меня так, словно я нес ахинею.

— «Зачем?..» Я не понимаю твоего вопроса.

Он что, и правда не понимает?

— Что это тебе дает?

И снова недоверчивый взгляд. Он приоткрыл рот и покачал головой, как делают люди, когда поверить не могут, что услышали такую чепуху.

— Это дает мне больше просмотров, чем у всех остальных авторов сайта. Больше посещений страницы, больше прочтений материалов, больше переходов по ссылкам. Я побеждаю.

«Ясно», — подумал я. Так спокойно и трезво, как только мог.

Да пошел он в жопу.

Может, девяносто процентов всего на свете — и правда говно. Я не знаю. Но он сделал целью своей жизни наказывать людей уже за попытку что-то создать, независимо от результата.

— Да, — сказал я. — У меня все.

И лишь тогда посмотрел на сеновал, потому что начал чувствовать себя трусом из-за того, что избегаю его, говоря себе, что шуршащее там нечто — самая обычная крыса. Или сова. Или змея длиной с пожарный шланг. Или любая другая физическая форма, которую принял хаос. В тот момент оно выглядело похожим на все эти создания сразу — по крайней мере то, что я увидел, мысленно заполнив промежутки между тенями… а потом улетучились даже тени и, быть может, на самом деле там ничего и не было.

Пожалуй, Деррику все же стоило уделять внимание музыке. Он мог бы кое-что усвоить: а именно, что, распаляя всю эту ненависть, он неизбежно должен был однажды призвать на свою голову что-то похуже обычных побоев.

День третий: «Перспектива утыкать собственные яйца ржавыми иглами мне милее, чем мысль, что завтра я проснусь, мучимый знанием о том, что этот мир все еще страдает от нашествия „Балрогов“».

Раз уж начали, нужно доводить дело до конца.

Этот день обрушил на нас очередной ливень, и я был рад такой звуковой прослойке между моими ушами и тем, что творилось в амбаре. Вопли то нарастали, то смолкали, и порой, когда дождь стихал, слышались отчетливо. Но по большей части они доносились словно издалека — от таких криков легко отмахнуться, посчитав, что это соседский телевизор.

В какой момент я перестал видеть в Деррике Ярдли человека? В какой момент это стало необратимым? На то, чтобы над этим поразмыслить, у меня была целая долгая поездка. Вещи были собраны и ждали меня — не то чтобы это заняло много времени. Двадцать три года я путешествовал налегке… а теперь, когда я, похоже, где-то забыл свою совесть, багажа у меня стало еще меньше. Может, она будет ждать меня дома. А может, я потерял ее на какой-нибудь дороге, которую не узнаю, если мне доведется снова проехать по ней.

Я вышел из коттеджа через заднюю дверь и встал под козырьком, глядя сквозь водяную завесу на распахнутую пасть амбара. Кроме шума дождя, никаких звуков не было. Я пожелал Мистеру Солнышко быстрой смерти. Осмысленной смерти в качестве одного из кирпичиков хаоса и порядка.

Я не знал, что именно задумал Томас, а он мне не сказал — быть может потому, что не хотел опозориться, если у него ничего не выйдет. Возможно, какое-то преображение. Какое-то деяние, от которого пойдет рябь по тому, что он называл ноосферой… сферой человеческих мыслей. Мироздание по Вурдалаку.

Мне подумалось, что все это время я был неправ насчет того, что значил для Томаса его сценический образ. Теперь я наконец-то понимал. Вурдалак был не столько частью его, столько тем, чем Томас хотел бы стать.

А потом он показался из амбара, подошел ко мне и остановился, колеблющийся и промокший до костей. Его волосы липли к груди влажными щупальцами, и ему приходилось смаргивать воду. Всего лишь обычный мокрый парень под дождем.

— Ты готов отвезти его обратно? — спросил Томас.

— Если хочешь, — сказал я. — Почему ты передумал?

Томас начал было отвечать, но в итоге просто помотал головой. Он не хотел ничего проговаривать, не хотел ни в чем признаваться. Он просто протолкнулся мимо меня и вошел в коттедж.

— Пойду принесу БЗД, чтобы усыпить его перед дорогой, — вот и все, что он сказал.

Часть меня ощутила облегчение — лучшая часть, я надеюсь. А вот другая была глубоко разочарована. Потому что меня терзало любопытство. Я чувствовал, как вокруг нас извиваются потоки — в веществе земли и камня, деревьев и неба. Я все-таки видел что-то на сеновале, неважно, физическую форму или эфемерный разум. Я готов был поверить, будто ничто не истинно, будто все дозволено. Томас — или Вурдалак — убедил меня хотя бы в этом.

И поэтому я гадал, что случилось бы, если бы у него не сдали нервы.

Томас — просто Томас — снова протолкнулся мимо меня со шприцем в руке и вернулся в амбар.

А дождь продолжал хлестать.

Я хорошо знал Томаса и подозревал, что ему хотелось бы, чтобы у этой капитуляции не было свидетелей, и поэтому подождал пару минут. А потом еще пару. Сколько вообще нужно времени, чтобы усыпить одного человека?

По крайней мере для того, чтобы сообразить, когда что-то неладно, никаких суперспособностей не нужно.

А значит, настал мой черед промокнуть до костей.

Я нашел Томаса на полу амбара, под наковальней. Той самой гигантской наковальней, такой тяжелой, что она могла три дня удерживать на месте пленника. Его грудь и ребра были раздавлены, как будто кости перееханной на шоссе змеи. Но этим наковальня не ограничилась. Она зацепила еще и голову Томаса.

Скажем так: ему больше не нужен был грим, чтобы выглядеть как ночной кошмар.

А Деррик Ярдли? Он отполз так далеко, как позволила ему десятифутовая цепь, и с вытаращенными глазами прижимался к опорной балке, будто хотел с ней слиться. Он пытался что-то сказать. Пока что у него не получалось.

Я посмотрел на сеновал.

Днем амбарные тени забирались выше, и я последовал за ними взглядом, привлеченный движением, которое скорее ощутил, чем увидел. Там, наверху, точно что-то было, но я не мог сказать, карабкалось оно или парило, это уродливое слияние крысы, совы и змеи… а теперь еще и козла. Загон опустел. Я следил за тем, как оно продвигалось по скошенной изнанке крыши, пока не достигло места, где соединялись скаты, и не прошло через стык, словно просочившись сквозь трещину во времени.

Поскольку наверху смотреть больше было не на что, я опустил взгляд на Томаса, не просто убитого, но уничтоженного. Если бы меня вынудили истолковать мотивацию того, что находилось за пределами понимания, я бы сказал, что оно в нем разочаровалось.

— Оно сказало, что у него мало времени, — наконец-то выдавил осекающимся голосом Деррик Ярдли. — Оно сказало, что я — куда более верный их слуга, чем когда-либо был он. Что это значит?

Он смотрел на меня умоляюще, и вместе с тем с хитрецой, словно у меня должен был найтись ответ.

— Что это значит?

Выйдя наружу, я закрыл за собой дверь амбара и повесил бы на нее цепь с замком — вот только на единственной цепи, которую я здесь видел, уже сидел Деррик Ярдли. Но я подозревал, что скоро это уже не будет иметь никакого значения.

Когда закончился дождь, кто угодно ощутил бы это в воздухе.

Впереди оставалась последняя часть пути, футах в трехстах под вертолетом проносились мили свинцово-серого океана, и она уже жалела, что согласилась. Скалистое побережье северного Вашингтона осталось позади, и они оказались подвешены над морем — неприветливым, как весь сегодняшний день. В случае крушения вода поглотит их задолго до того, как спасатели начнут поиски.

Керри никогда не нравилось море, и сегодня в особенности.

Могла ли она отказаться? «Министерство внутренней безопасности хотело бы привлечь вас в качестве консультанта» — вот к чему сводилась суть, и те двое, что вчера постучали в ее дверь, судя по виду, были генетически неспособны принять отказ. Нет, они не скажут что. И не скажут где. Могут только посоветовать одеться потеплее. И учесть вероятность дождя.

Единственное, что приходило в голову: умения Керри, к примеру, потребовались кому-то для более эффективной дрессировки собак. Или для чего-то вроде, ну, там, птички, дельфины, обезьяны, лошади… скажем, чей-нибудь сомнительный гений захотел применять способности животных, но не знал, как к этому подступиться. Ее убедило не столько воззвание к чувству патриотизма, сколько простое желание сделать это максимально комфортным для животных.

Но такое? Ни одному нормальному человеку такое бы в голову не пришло.

Капли, струившиеся по стеклу, срывало ветром. Из-за пелены дождя выплыл остров — треугольный кусок земли, состоящий из неприветливых скал, вечнозеленых деревьев и тайн. Они находились там.

Они были там еще до рождения ее родителей.

Керри выехала до рассвета: сначала поездка в неловком молчании от ее ранчо до аэропорта в Миссуле, потом перелет над Монтаной и Вашингтоном с посадкой в аэропорту Сиэтл-Такома и остаток пути на вертолете. Как раз на этом последнем отрезке у нее забрали телефон и обыскали сумку. Прямо с самолета Керри в обход терминала перевезли на очередную взлетную полосу и сдали с рук на руки человеку, который назвался полковником Дэниелом Эсковедо и начальником объекта, куда они направляются.

— С этого момента вы будете взаимодействовать только со мной, — сообщил он. На темной коже головы поблескивали капли дождя. Будь его волосы чуть короче, их можно было бы вовсе не заметить. — Как вам поездка? Понравилось?

— Если честно, не очень, — ответить на его вопрос иначе — все равно что согласиться на собственное похищение.

Уже через пару минут они пристегнулись и снова взмыли в воздух: два человека в пустом салоне, друг напротив друга в непривычно близко расположенных креслах.

— Было немало споров о том, что вам можно рассказать, — начал Эсковедо, пока она в очередной раз наблюдала, как удаляется земля. — Все, кто связан с этим делом — в любом качестве, — работают по принципу служебной необходимости. Если им не нужно чего-то знать для выполнения своих обязанностей, они не знают. Либо знают достаточно, но необязательно правду.

Пока полковник говорил, Керри его разглядывала. Он был старше, чем показалось на первый взгляд, за пятьдесят, то есть лет на пятнадцать старше нее, но на лице его почти не было морщин — по-видимому, он редко улыбался. Такой не растеряет привлекательности и после семидесяти. Это очевидно.

— В конечном итоге мы решили дать вам полный доступ. Иными словами, вы будете знать столько же, сколько и я. Вы не узнаете, зачем вы что-то делаете и какое отношение это имеет к вашей задаче, если в этом не будет нужды. Первое, что вам следует уяснить: о том, что вы вскоре увидите, большинство из пятнадцати последних президентов было не в курсе.

В желудке потяжелело, будто они резко начали терять высоту.

— Как такое возможно? Разве верховный главнокомандующий не должен?..

Эсковедо покачал головой.

— Служебная необходимость. Есть уровни секретности выше администрации президента. Политики приходят и уходят. А мы — кадровые военные и разведка — остаемся.

— Но ведь ко мне это не относится.

Принадлежность к столь узкому кругу посвященных не могла не пугать. Если она когда-то и думала, что почувствует себя избранной, будучи допущенной к подобной тайне, то сейчас смотрела на это иначе. Есть на свете вещи, которых лучше не знать — подобная избранность обходится слишком дорого.

— Иногда приходится делать исключения, — сказал полковник и продолжил без перехода: — Мне бы хотелось выразиться мягче, но десять раз подумайте, если вам захочется рассказать об увиденном. Этим вы поставите крест на своей карьере. Во-первых, вам все равно никто не поверит. Вы превратитесь в посмешище и очень быстро потеряете место ведущей телешоу. Вас перестанут воспринимать всерьез, потому что для многих это лженаука. Кроме того… Впрочем, нужны ли еще причины?

Первое, о чем она подумала, — Табби. Первое и единственное. Они попытаются отнять у нее Табиту. Три года назад борьба с опекой выжала из нее все соки; Мейсон тогда резко изменил мнение о том, что когда-то так привлекало его, и стал использовать это как оружие, чтобы выбить ее из колеи, лишить почвы под ногами: «Ваша честь, она разговаривает с животными. Она считает, что они ей отвечают».

— Я просто сообщаю вам условия, — сказал полковник Эсковедо. — Ничего личного.

Хотелось бы ей уметь вести подобные разговоры. Да любые разговоры! Или хотя бы не чувствовать себя жертвой. Или посмотреть ему в глаза и дать понять, что ее не удалось запугать. Суметь так подобрать слова, чтобы пристыдить его за угрозы.

— Полагаю, вы слышали о Гуантанамо на Кубе? Для чего она?

— Да, — ответила она слабым голосом. Ну вот и главная угроза. Одно неверное слово — и она исчезнет из Монтаны или Лос-Анджелеса и окажется там — в тюрьме, откуда не возвращаются. Наедине со ста шестьюдесятью с лишним предполагаемыми террористами.

Вокруг его глаз обозначились морщинки — почти улыбка.

— Зачем же так пугаться? Часть с угрозами закончилась до того, как я упомянул Гитмо.

У нее что, на лице все написано? А он, выходит, развлекается за ее счет в этот чудесный дождливый день.

— Мы направляемся в тюрьму-предшественницу Гуантанамо, — продолжил Эсковедо. — Там содержатся враги США с самыми длительными сроками заключения.

— Насколько длительными?

— Они находятся там с 1928 года.

Это требовалось уложить в голове. Непонятно, зачем она там понадобилась. Она ведь занимается животными — и всегда занималась только ими. Не военнопленными и уж тем более не теми, кто попал в плен в первое десятилетие после Первой мировой войны.

— Вы уверены, что обратились по адресу? — спросила она.

— Керри Лаример. Звезда скромного, но постоянного телешоу «Говорящая с животными» на канале «Дискавери», съемки идут уже четвертый сезон. Вы попали туда благодаря своей репутации специалиста по поведению экзотических питомцев богачей. Скажете, это не вы?

— Что ж, ладно. — Так, спокойно. Они знали, кого нанимали. — И сколько заключенных? — Учитывая срок, будет чудом, если до сих пор жив хотя бы один.

— Шестьдесят три.

Нить разговора постоянно выскальзывала у нее из рук.

— Но им ведь должно быть больше ста лет. Какую опасность они могут представлять? Может ли кто-то подтвердить…

Полковник поднял руку.

— Понимаю, это шокирует. Главное, что вам нужно понять на текущий момент: каким бы образом и когда бы они ни были рождены, вряд ли сейчас их можно назвать людьми.

Он вытащил из портфеля айпад и передал ей — и тут наконец настала точка невозврата, после которой мир изменился навсегда. Хватило одной фотографии. Были и другие — она пролистала не меньше дюжины, — но, по правде сказать, первой хватило с лихвой. Разумеется, это не человек. Это какая-то пародия на человека. Остальных можно было назвать ошибками природы после некой катастрофы.

— Вот с этим вам и предстоит работать, — сказал он. — Слышали о городке в штате Массачусетс под названием Инсмут?

Керри покачала головой.

— Вроде бы нет.

— Вы и не должны были. Дыра, небольшой морской порт, чьи лучшие дни миновали еще до Гражданской войны. Зимой 1927–1928 годов ФБР и армия США при поддержке ВМС устроили там серию совместных рейдов. По официальной версии — а дело было во времена сухого закона — для пресечения нелегальной торговли виски, который везли по побережью из Канады. На самом же деле… — полковник забрал из ее ослабевших пальцев айпад. — Поймете, когда увидите все своими глазами.

— Вы не можете с ними общаться. Вот зачем я вам понадобилась, да? — догадалась Керри. — Вы не можете с ними общаться и думаете, что я смогу!

Эсковедо улыбнулся, хотя казалось, что он вовсе этого не умеет.

— Значит, правда. Вы все-таки телепат.

— Они не могут с вами говорить или не хотят?

— Нельзя сказать точно, — ответил он. — Те, кто попал в тюрьму, еще будучи похожими на людей, могли и разговаривали. Но они изменились. Я имею в виду — они больше не люди. Так проявляется эта мутация, — он коснулся экрана айпада. — То, что вы видели, — результат десятилетий трансформации. Большинство из них привезли уже такими. Остальные изменились со временем. И дело не только во внешнем виде. У них горло по-другому устроено. Внутри. Может, это мешает им говорить разборчиво, а может не мешает, по крайней мере они упорно не идут на контакт и в этом они едины. Между собой они общаются — это факт. Мы сделали массу записей и анализировали их до умопомрачения, после чего пришли к общему мнению, что производимые ими звуки имеют собственный синтаксис. Так же, как птичьи трели, только менее приятно на слух.

— Если все это время они содержались в заключении, то, к какой бы культуре они ни принадлежали, они уже более века находятся вне ее. Они должны были все забыть, разве нет? Мир с тех пор так изменился, что они бы его и не узнали, — сказала Керри. — Вы занимаетесь не наукой, а национальной безопасностью. Не понимаю, зачем вам устанавливать с ними контакт спустя столько лет?

— Все перемены, о которых вы говорите, ограничиваются материком. Поместите их в океан — и они окажутся в своей стихии. — Он убрал айпад обратно в портфель. — Нас не интересует, что они хотели сказать в 1928-м. Как и в 1948-м, и 1988-м. Нас интересует, что происходит сейчас, с этим и связана срочность.

Вертолет сел, и, еще не ступив на остров, Керри поняла, что более неприглядного места в жизни не видела. Скалистый, стегаемый дождями остров вдали от материка, с ветрами, налетающими то с одной, то с другой стороны, из-за чего растущие здесь сосны мотало во все стороны, пока они не начинали опасно крениться с дурными намерениями.

— Здесь не всегда так, — заверил ее Эсковедо. — Иногда еще дождь со снегом бывает.

Остров, размером с большой торговый центр, имел форму неравностороннего треугольника, на одном конце которого была посадочная площадка для вертолетов и пристань, а на другом — россыпь хозяйственных построек, а также, судя по всему, служебные помещения и казармы для тех, кому не посчастливилось здесь служить. Между собой их связывала сеть тропинок и дорог.

Над всем этим возвышалась уродливая кирпичная громадина, которая выглядела именно тем, чем и являлась — старинной тюрьмой, хотя могла быть чем угодно еще: старой фабрикой, электростанцией или, что еще более вероятно, военной крепостью, напоминанием об эпохе, когда на Западном побережье опасались вторжения японского флота. По словам Эсковедо, ее построили в 1942 году. В те времена необходимость в ней ни у кого не вызывала сомнений, а после к крепости просто привыкли, если вообще о ней помнили. Лодочники наверняка проявляли интерес, но побережье через определенные промежутки было утыкано предупреждающими знаками и, что бы на них ни было написано, этого хватало, чтобы отпугнуть любопытных. Особенно в сочетании с тройным ограждением и кольцами колючей проволоки поверху.

Потуже затянув шнурок на капюшоне дождевика, Керри шагнула под ливень. Октябрь, это всего лишь октябрь! Что же тут творится в январе? Полковнику, конечно, хоть бы что. На полпути к служебным постройкам она повернулась к нему и отодвинула капюшон.

— Я не телепат, как вы сказали в вертолете. Это не так работает.

— Как скажете, — безразлично отозвался он.

— Я серьезно. Если вы хотите, чтобы я работала здесь, в этом месте, вы должны понимать, что я делаю, и не высмеивать мои методы у меня за спиной.

— Но вы ведь уже здесь. Очевидно, кто-то из вышестоящего командования очень в вас верит.

Слова полковника следовало обдумать. С их стороны подобное не могло быть розыгрышем. Привозить гражданского на объект, о котором не знало большинство президентов страны, руководствуясь соображениями «может, получится, а может, не получится, мы ничего не теряем», никто бы не стал. Ее должны были проверить, притом тщательно; интересно, как они это провернули. Прикидывались репортерами и опрашивали ее клиентов или участников шоу «Говорящая с животными», чтобы убедиться, что это случайные люди, а не актеры, действующие по сценарию, и что она действительно сделала для них то, что обещала?

— А вы? Вы смотрели шоу?

— Мне прислали первый сезон на DVD. Посмотрел пару серий. — Он погрузился в воспоминания и продолжил менее официально: — Полярный медведь в зоопарке Кливленда — вот это было любопытно. То, как вы взаимодействовали с семисоткилограммовым высшим хищником. Вы отправились к нему, не имея в руках даже палки. Просто потому, что у него было ОКР? Это либо невероятная смелость, либо непроходимая глупость. А я не считаю вас глупой.

— Уже что-то. Значит, я здесь из-за этой серии? Вы решили, что, раз я способна на такое, то не испугаюсь ваших заключенных?

— Думаю, это тоже приняли во внимание, — несколько секунд он молчал, и под ногами хрустел лишь дорожный гравий. — Если вы не считаете себя телепатом, то кто вы? Как это работает?

— Я и сама не знаю, — вопрос, которого Керри всегда боялась, потому что не знала толком, как на него отвечать. — Я умею это столько, сколько себя помню, а со временем стало получаться лучше, наверняка из-за практики. Больше всего это похоже на чувство. Но не такое, как зрение, обоняние или вкус. Для меня оно сродни равновесию. Вот вы можете объяснить, как работает ваше чувство равновесия?

Полковник бросил на нее косой, ничего не выражающий взгляд, но было видно, что он понятия не имеет.

— Мое? Не забывайте: вы можете задавать вопросы, только если в этом есть служебная необходимость.

Ну, отлично. И как официально! Похоже, чувство юмора у Эсковедо куда лучше, чем он хочет показать.

— Ах да. Тогда чье угодно еще. Большинство людей не понимает. Они настолько к нему привыкли, что воспринимают как должное. Лишь немногие знают, что это как-то связано с внутренним ухом. Еще меньше людей знает об устройстве вестибулярного аппарата — трех полукружных каналах, заполненных жидкостью. Один для движения вверх, один — вниз, еще один — вперед и назад. Однако вам не нужны все эти знания, чтобы идти рядом со мной и не падать. Вот на что похоже мое чутье при работе с животными. Оно просто есть, и я не знаю, как оно устроено.

Эсковедо помолчал, обдумывая ее слова.

— Так вот как вы обычно уходите от прямого ответа.

Керри улыбнулась, не поднимая глаз.

— Обычно это срабатывает.

— Ловко. А на самом деле?

— На самом деле? Это… — она запнулась, собираясь с мыслями. — Сочетание нескольких вещей. Считывание эмоций, чувств, тактильных ощущений, мыслеобразов — застывших или в движении. Что-то из этого или все сразу. Иногда даже не это, а просто… чистое знание. По крайней мере, я бы назвала это так.

— Чистое знание? — в его голосе прозвучал скепсис.

— Вы участвовали в боевых действиях?

— Да.

— Тогда, даже если вы не испытывали это сами, то наверняка видели или слышали от тех, кому доверяете, о ситуациях, когда возникает четкое ощущение, что следует быть очень осторожным в этом здании или при взятии новой высоты. Люди не могут этого объяснить, чем-то обосновать. Просто знают. И часто оказываются правы.

Эсковедо кивнул.

— На таком примере это обретает смысл.

— Вдобавок ко всему, ради интереса мне сделали функциональное МРТ. Запись есть в бонусах ко второму сезону на DVD. Видно, что языковой центр моего мозга очень хорошо развит. Девяносто восьмой процентиль или вроде того. Возможно, это как-то связано.

— Любопытно, — вот и все, что сказал Эсковедо. Керри решила закрыть тему, оставив последнее слово за собой.

Дорожка вильнула и раздвоилась; они не пошли по левому ответвлению, которое вело к тюрьме, однако чем ближе они подходили под непрекращающимся ливнем и порывами ветра, тем более подавляющим выглядело здание. Оно поднималось из моря, как айсберг, и самая пугающая часть была сокрыта под землей. Порывы ветра доносили застарелый запах рыбы, будто она поколениями гнила внутри и ее никто не убирал.

Керри уставилась мимо, на неспокойное море, тянущееся до самого горизонта. То, что это остров, было видно только с моря. Вывод напрашивался сам собой: не стоит смотреть на него с моря.

В плавательном бассейне она всегда чувствовала себя спокойно. Вода прозрачна — все видно. Но озера, океаны, реки… они совсем иные. Это темные воды, полные тайн и случайных захоронений. Обломки кораблей, затонувшие самолеты, дома на дне затопленных долин… зловещие склепы, застрявшие в ином, чуждом мире.

И в моменте это ощущалось особенно остро.

Кабинет полковника Эсковедо в административном здании мало чем отличался от тюремной камеры. В отсутствие окон искусственный свет флуоресцентных ламп никого не красил. Полковника он старил, а что сделал с ее собственной внешностью, и думать не хотелось. Несмотря на то, что в углу пыхтел осушитель, воздух оставался сырым и тяжелым. Находиться здесь изо дня в день — все равно что работать в шахте.

— Итак, к делу. Почему именно сейчас, — начал полковник. — Поведение этих существ не менялось с момента попадания на базу. За одним исключением, произошедшим в конце лета 1997 года. Длилось это примерно месяц. Меня здесь еще не было, но согласно записям… — он помолчал, подбирая слова. — Коллективный разум. Они вели себя как единый организм. Большую часть времени проводили, уставившись в определенном направлении, на юго-запад. По отчетам тогдашнего начальника тюрьмы, они будто ждали чего-то. Нечеловечески спокойно ждали. Через какое-то время все прекратилось и они вернулись к обычному поведению.

— До текущего момента? — спросила Керри.

— Девять дней назад. Они снова это делают.

— Кто-нибудь выяснял, что особенного произошло в этом месяце?

— Мы думали об этом. Хотя потребовались годы. Аналитики смогли обнаружить связь только через три года, и даже тогда это была скорее счастливая случайность. Вы же знаете, как работают подобные агентства: они не взаимодействуют, не обмениваются информацией. Ключ на одном конце мира, замок — на другом, а посередине ни у кого нет данных, чтобы связать эти два факта. Сейчас стало лучше, но только после теракта 11 сентября они хотя бы задумались о том, что следовало бы обратить внимание на сопоставление разведданных.

— И что произошло тем летом?

— А вы послушайте, — сказал он и повернулся в кресле к оборудованию у себя за спиной.

Она как раз заинтересовалась техникой. Учитывая лаконичность обстановки, казалось не только излишним, а просто-напросто несвойственным, что Эсковедо держит у себя в кабинете весьма современную на вид аудио- и видеоаппаратуру, провода от которой ведут к паре трехполосных колонок и сабвуферу. Полковник вывел на ЖК-монитор одного из модулей ввода-вывода звуковой файл и нажал кнопку воспроизведения.

Сначала она услышала умиротворяющий приглушенный гул, вызывающий ощущение простора и глубины, — ничем не разбавленный звук, который какой-нибудь звукорежиссер наложил бы на съемки открытого космоса. Но нет, она здесь не из-за космоса. Это, должно быть, море, здесь все связано с морем. Это глубоководный шум — дыхание темных глубин, которых не достигает свет солнца.

Затем добавился новый звук, еще ниже, этакий неспешный рокот, прорывающийся сквозь гул, набирающий высоту, выше, выше и, наконец, затухающий, оставляя после себя только первозданную пустоту. Через несколько секунд затишья он повторился, будто далекий раскат грома в бездне, отчего волоски на шее встали дыбом — первобытная реакция, но, с другой стороны, что может быть первобытнее океана и угроз, сокрытых его волнами?

Вот почему она никогда не любила море. Никогда не знаешь, что там, в глубине, пока оно само тебя не найдет.

— Достаточно? — спросил Эсковедо. Кажется, ее молчаливый кивок его удивил. — Вот это и случилось. Их коллективное поведение совпало с этим.

— И что это было?

— Хороший вопрос. Летом 1997 года было сделано несколько подобных записей, но больше это не повторялось. Мы слушаем океаны с 1960 года. Когда возникла вероятность войны с СССР, все воды утыкали микрофонами, чтобы не пропустить появление советских подлодок. Они установлены на глубине сотен футов, на уровне, называемом подводным звуковым каналом. С точки зрения распространения звука, это обитаемая зона. По окончании холодной войны эти микрофоны списали и передали на нужды научных исследований. Киты, сейсмическая активность, подводные вулканы и всякое такое. Большая часть этих звуков мгновенно идентифицируется. Люди, которые слушают записи, в 99,99 процента случаев точно знают, что слышат, поскольку звук соответствует характерным, всем известным шаблонам. Но время от времени они регистрируют незнакомые звуки. Звуки, не соответствующие никаким шаблонам. Так что им дают симпатичные названия, и они остаются загадкой. Конкретно этот назвали «Блуп». Звучит, будто ребенок пукнул в ванне.

Она указала на динамики.

— Не великоват ребенок? Да и ванна великовата.

— Мыслите в верном направлении. Источник «Блупа», по расчетам, находится где-то на юге Тихого океана. Возможно, отнюдь не совпадение, что это недалеко от Полинезии, откуда и пошли когда-то характерные черты, которые в Массачусетсе окрестили инсмутскими. В 1800-х годах капитан Абед Марш привез домой из торговой экспедиции по Полинезии некое внешнее влияние.

— Вы говорите о заболевании или о генетическом сбое?

Эсковедо хлопнул по кипе бумаг на краю стола.

— А вот это вам и предстоит выяснить. Я тут подготовил основные сведения, до завтра и изу́чите. Об истории города. Такое переплетение фактов, слухов, местных легенд и черт знает чего еще, — я не разбирался, не моя это задача. Мне достаточно уже известных фактов, а они состоят в том, что я должен спрятать от мира шестьдесят три человекообразных монстра, ориентирующихся на какую-то аномалию, мне неизвестную. Еще один факт состоит в том, что в последний раз они вели себя так пятнадцать лет назад, когда подводные микрофоны зарегистрировали один из самых громких звуков на планете.

— Насколько громкий?

— Каждый раз, когда он раздавался, его фиксировали не только здесь. Его улавливали на расстоянии до пяти тысяч километров.

От этой мысли Керри пробрал озноб. Нечто настолько мощное… по определению не несло ничего хорошего. Это могло сулить только смерть, катаклизмы и вымирание. Звук падения астероида, не просто извержения вулкана, но выброса земляных масс — Кракатау, Тира. Она представила, каково это — стоять здесь, на северо-западе, за пределами материковой части США, и слышать нечто, происходящее в Нью-Йорке. Конечно, в воде звук распространяется быстрее, чем в воздухе, но все же — три тысячи миль!

— Тем не менее, — продолжил Эсковедо, — по утверждению аналитиков, это живое существо.

— Кит? — вот уже несколько миллионов лет на Земле нет никого крупнее.

Полковник отрицательно покачал головой.

— Гадайте дальше. Тот, кто вводил меня в курс дела, сравнил это со звуком, издаваемым синим китом, проходящим через усилители, работавшие на всех концертах, которые когда-либо давала «Металлика», — одновременно. Причем, скорее всего, это даже не весь спектр. Ряд частот и деталей с большой долей вероятности рассеялся по пути.

— Что бы это ни было… есть же предположения?

— Разумеется. И ни одного, которое связало бы все факты воедино.

— В этот раз звук повторялся?

— Нет. Мы не знаем, на что они среагировали.

Он указал на тюрьму, хотя из-за отсутствия окон ее не было видно, и Керри подумалось, что, может, он так захотел — отгородиться стенами, чтобы хоть ненадолго представить, что он служит где-то в другом месте и выполняет другое задание.

— Но они знают, — продолжил он. — Эти уродцы знают. Нужно просто найти способ их разговорить.

Ее разместили в здании, которое полковник Эсковедо назвал гостевыми казармами: оно вмещало восемь человек, если селиться по одному в комнате, и шестнадцать, если по двое. Кроме Керри здесь никого не было. Пожалуй, гости на острове редкое явление: здание выглядело необжитым. К вечеру дождь усилился и громко стучал по низкой крыше — единственный звук, гулявший по пустым комнатам.

Она услышала глухой стрекот крутящихся лопастей, постепенно затихающий вдали — выходит, вертолет не улетал, пока не стало ясно, что она останется, — и внезапно почувствовала себя брошенной, лишенной возможности покинуть крепость, находящуюся не просто на краю цивилизации, а за пределами даже ее широкого представления о жизни, людях, животных и происходящем между ними.

За окном то и дело по гравию шуршали шины внедорожников, ходили люди. В потоках воды, стекающей по стеклу, и люди, и машины выглядели темными размытыми пятнами. Ей разрешили ходить почти по всему острову, но какой в этом смысл, если сразу вымокнешь до нитки. Здания были под запретом, за исключением ее жилья, кабинета полковника в административном корпусе и, конечно, тюрьмы, куда можно было попасть только с сопровождением. Взаимодействовать следовало только с полковником, для остальных она была невидимкой. Любые контакты со служащими запрещены. Ей нельзя было заговаривать с ними, а у них был приказ не разговаривать с ней.

Единственное возможное объяснение: они ничего не знали. Не знали, потому что не было служебной необходимости. Им эту историю преподнесли как-то иначе. Может, они верили, что охраняют психически нездоровых жертв какого-то заболевания, генетической мутации, несчастного случая на производстве или космического тела, которое принесло с собой нечто, вызвавшее чудовищную мутацию ДНК. Может, им скормили разные байки, чтобы, если им придет в голову это обсудить, никто не докопался до правды.

Если на то пошло, сказали ли правду ей?

В общей комнате казармы она первым делом поставила на стол фотографию Табиты в рамочке, снятую тем летом, когда они катались на лошадях в горах Сотут Рейндж. В шестой день рождения ее дочери. Редкое фото, на котором Табби не светилась от счастья и обилия впечатлений, а, против обыкновения, выглядела очень сосредоточенной. Она сидела, наклонившись в седле и обхватив кобылу за шею, и ее светлые волосы контрастировали с каштановой шкурой животного; со стороны казалось, будто они секретничают.

Эта фотография будет ее маяком, путеводным светом из дома.

На мини-кухне Керри приготовила какао и устроилась на одном из стульев с отчетом, который выдал ей Эсковедо.

Если абстрагироваться от сухого делового стиля, читалось как чья-то дикая фантазия. Без фотографий она бы не поверила: серия рейдов в удаленный морской порт Массачусетса, и в результате захвачено более двухсот жителей, во внешности которых просматривались черты людей, рыб и амфибий. Жители близлежащих городов знали об особенностях соседей из Инсмута по меньшей мере на протяжении двух поколений: «безнравственный рассадник инбридинга и цирковых уродцев» — таков был глумливый комментарий в газете городка Ипсвич тех лет, — но даже в те времена Инсмут старался предъявить миру самых приличных на вид жителей. В большинстве случаев это означало, что люди не достигали средних лет… по крайней мере, это касалось семей, которые проживали в городе несколько десятков лет, а не тех, кто приехал позже.

С возрастом изменения затрагивали их так сильно, что они переставали быть похожими на самих себя в детстве и юности и после определенного момента виделись только с себе подобными, прячась от остальных в лабиринтах ветхих зданий, складов и известняковых пещер, прошивающих местность.

На одной из страниц отчета были собраны фото предположительно одного человека — Джайлза Шапли, попавшего в заключение в 1928 году, в возрасте восемнадцати лет. На первом фото это был красивый парень, и, хотя причин улыбаться у него не было, можно легко представить на лице кривую бунтарскую ухмылку. К двадцати пяти годам он заметно постарел, волосы поредели и истончились, и после семи лет заключения черты его приобрели угрюмость. К тридцати он стал лысым, как лампочка, а череп начал вытягиваться. К тридцати пяти его челюсть раздалась вширь, из-за чего шея почти исчезла, и это придавало мужчине вид весьма твердолобого субъекта, что в сочетании с ничего не выражающим взглядом, по мнению Керри, пугало только больше.

Когда ему исполнилось шестьдесят — незадолго до первой высадки астронавтов на Луну, — в облике Джайлза Шапли, чем бы или кем бы он ни был, ничто не напоминало ни о его прежней личности, ни о видовой принадлежности. Однако и на этом трансформация не закончилась.

Он начал походить на своих друзей, соседей, родственников. Ко времени рейдов эпохи сухого закона большинство из них оставалось такими же, некоторые — на протяжении десятилетий. Они старели, но не дряхлели и, хотя их можно было убить, сами по себе они не умирали.

Однако могли зачахнуть. В первые годы, когда инсмутских узников содержали на отдаленных карантинных базах Новой Англии, стало очевидно, что они плохо переносят обычные для заключенных условия: камеры с решетками, яркий свет, прогулочные дворики, сухость… У некоторых на коже появилось нечто вроде грибка — пятна сухой белой корки. Опасения относительно того, что «грибок» может перекинуться с узников на тюремщиков и в полностью человеческом организме оказаться более заразным, не оправдались.

В итоге постановили: им нужна не столько стандартная тюрьма, сколько заповедник. И то, что они его получили, казалось Керри странно обнадеживающим. А вот чего в отчете не было, по всей видимости, потому что ей не положено об этом знать, — почему.

Неприятно признавать, но иллюзий Керри не питала: самым разумным было бы ликвидировать этих существ. Никто бы не узнал, и, без сомнения, нашлись бы те, кого бы исполнение подобного приказа не покоробило. Это было военное время, и если война что-то и доказывала, так это то, как легко люди теряют человеческий облик, даже если они выглядят так же, как вы. Шел 1942 год, и точно то же самое происходило в огромных масштабах по всей Европе. У жителей Инсмута почти не нашлось бы защитников. Один взгляд на них вызывал омерзение, заставлял сомневаться во всех знаниях о мире, о возможном и невозможном. Большинство людей, едва посмотрев на этих существ, согласилось бы, что им лучше умереть. Они оскорбляли само существование, всю систему привычных убеждений.

И все же они жили. Они пережили тех, кто устроил облаву, первых тюремщиков и большинство из тех, кто охранял их впоследствии. Они пережили всех, кто на протяжении поколений берег их секрет… но ради чего?

Возможно, им сохранили жизнь из гуманных побуждений, но Керри сомневалась, что гуманизм был решающим фактором. Парадоксально, но причиной мог быть страх. Пусть они поймали свыше двух сотен инсмутских чудиков, но сбежало-то куда больше; по мнению многих, сначала на пристань, а оттуда в океан. Уничтожить этих заключенных из-за их ненормальности — все равно что выбросить ценнейший ресурс, которым они могут стать в случае, если человечество столкнется с этими существами повторно, при неблагоприятных обстоятельствах.

Эсковедо обещал ей полный доступ. Что она будет знать столько же, сколько и он. Однако, когда отчет и какао подошли к концу, ощущения, что теперь она на равных с полковником, не было, более того, она сомневалась, что он сам знает хотя бы половину.

В самом деле: много ли должен знать человек, чтобы занимать «высокую» должность начальника тюрьмы?

Вопросы не давали покоя — начиная с количества. Она накинула пальто и снова выбежала под дождь. С наступлением сумерек, которые укутали остров, словно темно-серое одеяло, дождь стал еще злее и холоднее. Полковник все еще был у себя в кабинете и наверняка уже привык к тому, что с посетителей капает вода.

— Что случилось с остальными? — спросила Керри. — В отчете сказано, что в начале их было больше двухсот. И что это место было рассчитано на прием трехсот заключенных. То есть кто-то полагал, что со временем привезут еще. Однако сейчас их шестьдесят три. От естественных причин они не умирают. Так что стало с остальными?

— Какая разница? Я имею в виду, для ваших целей. Для того, зачем вас сюда пригласили.

— Вы же знаете, что животные понимают, когда их собираются уничтожить? Волки. Собаки в приютах для бездомных животных. Скот в загонах на скотобойне. Они не могут говорить, но все понимают. Они способны почувствовать такое с расстояния в несколько миль, — Керри ощутила, как холодная капля скользнула по лбу. — Насчет рептилий и рыб не знаю. Но если в ваших заключенных осталось хоть что-то человеческое, я не удивлюсь, если они тоже понимают, что их уничтожают, а может и хуже.

Полковник продолжал смотреть на нее в ожидании. До него явно не доходило.

— Из того, что я знаю, вы посылаете меня к ним как последнего переговорщика, который должен выяснить, как надежнее совершить геноцид над остатками их вида. Вот почему это важно. Такой они меня увидят?

Некоторое время Эсковедо смотрел на нее, не двигаясь и не отводя взгляда, что заставляло здорово нервничать в попытках угадать, о чем он думает. Он зол? Разочарован? Подумывает отправить ее назад, пока она не побывала в тюрьме? Он смотрел на Керри так долго, что идеи кончились, и она сообразила, что этот взгляд и был ответом.

— Вот так они смотрят, — сказал полковник. — Они не моргают. Белков глаз у них тоже нет, так что непонятно, куда направлен взгляд. Вы будто смотрите в зеркало, а не в глаза другому существу. Зеркало, от которого хочется отвернуться. Так что… какой они вас увидят? — он тряхнул головой и раздосадованно фыркнул. — Я понятия не имею, что они видят.

Интересно, давно он здесь служит? Привыкнет ли он когда-нибудь к присутствию враждебных чужаков? Удалось ли это кому-то из его предшественников — всех, кто служил здесь до него? Если это вообще возможно.

— Как я и сказал, я придерживаюсь фактов. Все, что я могу сообщить: когда кто-то обнаруживает таких существ, вполне ожидаемо, что время от времени одно-два из них исчезают в системе.

— В системе. О чем вы?

— Вы правильно поняли, что здесь мы не занимаемся наукой. Для этого есть другие места. Вы ведь не наивны и понимаете, что исследование подразумевает не только наблюдение за их перемещениями и ведение записей о том, что они ели на обед.

Наивна? Нет. Керри ожидала услышать именно такой ответ еще до того, как добралась сюда. Однако стоило убедиться. Необязательно быть наивной, чтобы надеяться на лучшее.

Ответ приснился ей той же ночью, когда она со всей мучительной ясностью осознала: инсмутские заключенные потеряли способность говорить на известных языках, однако кричать — в соответствующих условиях — наверняка не разучились.

Утром дождь сменился весьма густым туманом, который холодным облаком окутал остров перед рассветом. Вместе с морем и небом исчезло само понятия расстояния, вперед Керри видела не дальше нескольких шагов, а вокруг расстилалась беспросветная серая мгла. Если бы не дорожки из гравия, она бы попросту потерялась или же могла дойти до края острова, застрять там в колючей проволоке, и никто бы ее не нашел. Живой, по крайней мере.

Теперь, когда каналы открылись и интуиция обострилась, она чувствовала: это худшее место из всех, где она бывала, и невозможно сказать, какая сторона несет за это бо́льшую ответственность.

Керри позавтракала, и, прихватив стаканчик кофе, отправилась в кабинет к Эсковедо, который должен был сопроводить ее до тюрьмы. Она нависала над морем в западной части острова. Дальше — сплошная вода, до самой Азии. Огромная, выстроенная из кирпича, который настолько пропитался влагой, что стены выглядели склизкими, тюрьма выплыла из тумана, словно поднятое со дна судно.

Керри задумалась, каково это: войти и провести внутри семьдесят лет? Как это отразится на психике? Остался ли хоть один в своем уме? Или для них жизнь остановилась лишь на краткий миг? Если их не убивали сразу, продолжительность жизни была неопределенна. Может, они считали время союзником. Время будет убивать тюремщиков поколение за поколением, а они будут жить. Время разрушит стены. Может, вся земная жизнь вымрет — а они будут жить.

Им всего-то надо будет пройти пару десятков ярдов до моря.

— Кто-нибудь из них убегал отсюда? — спросила Керри.

— Нет.

— Вам не кажется это странным? Мне — да. Разве за семьдесят лет хоть один заключенный не совершит побег почти из любой тюрьмы?

— Не отсюда. Здесь не такие порядки, как в обычной тюрьме. Заключенные не работают. Нет ни кухни, ни грузовиков, которые отвозят белье в прачечную, ни возможности подкопа. У них не бывает посетителей. Дни напролет мы просто пялимся друг на друга. — Полковник остановился у утопленного арочного проема и нажал на кнопку вызова охраны, чтобы им открыли. — Если хотите знать мое честное мнение, настоящие узники тут мы.

Внутри их встретили бесконечные решетки и безликие казенные коридоры, пропитанные запахом рыбы. Они, это их запах. Солдаты принесут этот запах домой: он въедается так же, как запах разлагающейся плоти. Оставалось им только посочувствовать. Этот запах будет мерещиться им повсюду, даже если когда-нибудь им удастся его вывести.

Через несколько пролетов, явно огибавших центральную часть, лестница наконец вывела их почти на самый верх, на обзорную площадку. Каждая наблюдательная точка, расположенная по периметру подпорной стены, особенно три вышки охраны, выходила на огромный карьер, напоминавший заброшенную каменоломню. Из массы темной морской воды тут и там поднимались плоские террасы и скругленные плиты. Грубые ступени вдоль стены вели в три уровня комнат — камер, не закрытых решетками.

Узникам этой тюрьмы не требовалась защита друг от друга. Все они были на одной стороне — там, внизу, — пленные необъявленной войны.

Пространство над карьером было перекрыто решеткой, в данный момент опущенной, но ее явно можно поднять. Узники могли видеть небо. Ощущать ветер и дождь. Солнечный свет — если он что-нибудь для них значил.

Из вчерашнего отчета Керри уже знала, что вода здесь не стоячая. Она постоянно обновлялась: внизу был устроен водоотвод, а зарешеченные трубы в стенах периодически изрыгали потоки воды, расходящиеся приливными волнами. За десятилетия стены покрылись темными потеками, словно кто-то провел измочаленной кистью от покрытых ржавчиной решеток до пенящейся поверхности рукотворного моря.

Здесь даже рыба жила — собственно, а почему нет? Заключенным же надо что-то есть.

Впрочем, сейчас они не ели. Они ровными рядами занимали доступные скалы — кто сидя, кто на корточках, и все лицом к океану, которого отсюда не видели, пугающе идеально выдерживая некое направление и ориентацию относительно друг друга.

— Что вы об этом думаете? — спросил полковник.

Керри вспомнила зрелищные аквариумы и документальные фильмы о природе, где рыба косяками плыла в одну сторону, а затем, внезапно реагируя на какой-то раздражитель, слаженно меняла направление.

— Я бы сказала, что они учатся.

Со своего места на обзорной площадке она видела только спины, и Керри пошла по кругу вдоль подпорной стены, чтобы разглядеть их получше.

По форме тела они напоминали людей, но все остальное было неправильным. Цвет кожи варьировался от темно-серого до светло-зеленого, причем живот был более светлым, а иногда и пятнистым, будто солнечные блики играли под водой. Даже издалека кожа казалась упругой и на ощупь наверняка напоминала гидрокостюм — по крайней мере, области, которые не огрубели и не покрылись чешуей. На некоторых узниках сохранялись обрывки одежды — хотя Керри сомневалась, что одежда выдержала бы длительное ношение на скалах и под водой, — другие были вовсе без одежды. Костлявые, не похожие друг на друга, они обладали плавниками, перепонками между пальцев рук и нелепо большими ступнями. Гладкие, непривычно вытянутые головы все еще можно было назвать человечьими. А вот лица наводили ужас. Они были приспособлены для жизни в ином мире: толстые губы — для заглатывания воды, глаза — для разглядывания добычи сквозь толщу воды. Носы сменились рудиментарными наростами, сплющенными и рассеченными. Груди женщин тоже сгладились, превратившись в две твердые выпуклости.

Керри вцепилась в кромку стены до побелевших пальцев. Фотографии не передавали все детали, и к такому она оказалась не готова.

«Лучше бы я об этом не знала, — подумала она. — Я не смогу жить, как раньше».

— Хотите, выберем одного любого и посмотрим, как пойдет? — предложил Эсковедо.

— Как, по-вашему, это будет? Мы ведь это не обсуждали. Что, выловите одного из них, отведете нас в комнату и посадите по разные стороны стола?

— У вас есть идеи лучше?

— Это неестественно. В смысле, сама обстановка допросной. Мне нужно, чтобы они открылись, если это вообще возможно. Открыли свой разум. Допросная с самого начала заставит их закрыться.

— Если вы ведете к тому, чтобы я отпустил вас вниз, ко всем шестидесяти трем существам, то этого не будет. Понятия не имею, как они отреагируют, да и безопасность вашу гарантировать не смогу.

Керри посмотрела на вышки охраны, и только теперь поняла, почему они образуют равнобедренный треугольник. Местность идеально просматривалась — и простреливалась.

— Вы не хотите открывать огонь по целой группе, так?

— Это было бы контрпродуктивно.

— Тогда выберите кого-то одного. Вы знаете их лучше, чем я.

Если у инсмутских заключенных сохранился патриархат, то Эсковедо явно решил начать с верхушки их иерархии.

Ей привели Барнабаса Марша, если тот, конечно, еще пользовался именем, которое никто из его вида произнести не мог. Наверное, теперь имена нужны были разве что тюремщикам — для удобства, хотя если чье-то имя еще имело смысл, то это имя Марша. Барнабас приходился внуком Абеду Маршу — капитану корабля, который, если верить народной молве, побывал в загадочных местах над уровнем моря и под ним и привез оттуда как ДНК, так и связи, изменившие всю историю Инсмута.

Барнабас был стар еще на момент заключения в тюрьму, так что сейчас по человеческим меркам его вполне можно было считать древним. Керри старалась не думать о нем как о монстре, но по отношению к нему и всем этим существам другое слово на ум не приходило. Монструозности добавлял и весь его внешний вид: самодовольство и расправленные плечи некогда властного человека, который никогда не забывал, кем он был раньше.

Жабры, прикрытые усами на укоротившейся шее, вибрировали от негодования. Рот был ненормально широк для человека, а уголки толстых губ изгибались книзу в привычной ухмылке превосходства.

Он шел переваливаясь, будто не был приспособлен для хождения по земле, и, когда двое охранников в полном защитном обмундировании ввели его в комнату, он смерил Керри взглядом и прошаркал внутрь, словно решил на короткое время смириться с ее присутствием. Стол со стульями, установленные в центре помещения, он осмотрел с презрением, после чего направился в угол, где соскользнул на пол, упершись плечами в стены. Острый спинной гребень весьма удобно поместился в углу.

Керри тоже села на пол.

— Уверена, вы меня понимаете. Каждое слово, — начала она. — Вы либо не можете, либо не хотите говорить так, как делали это в первые десятилетия своей жизни, но я не вижу причин, по которым вы бы меня не понимали. В этом разница между вами и прочими божьими тварями, с которыми мне приходилось общаться.

Он посмотрел на нее выпученными темными глазами, и Керри поняла, о чем говорил Эсковедо. Это совершенно точно не был взгляд человека — и даже взгляд млекопитающего. Млекопитающие — собаки, кошки и самое разное зверье — часто смотрели на нее с неким подобием теплоты, и дело было вовсе не в попытке их очеловечить. Но это, эти холодные глаза… они изучили ее и, по ощущениям, причислили к отсталым — во всех отношениях.

Воздух, и без того прохладный, стал еще холоднее, а кожа покрылась мурашками, и Керри захотелось отодвинуться подальше. Мог ли он почувствовать ее страх? Может, он считал страх само собой разумеющимся. Было очевидно, что Марш опасен: чем дольше она его рассматривала, тем больше замечала острых жал, не менее смертоносных, чем кончики его треугольных пальцев. В вопросах безопасности пришлось довериться тюремной охране. Ее не было в комнате, чтобы не усугублять и без того тяжелую атмосферу, однако она контролировала ситуацию через систему видеонаблюдения. Если Марш нападет, помещение наполнится газом, который усыпит обоих за секунды. Керри проснется с головной болью, а Марша оттащат обратно в карьер.

Так они ничего не добьются.

— Я сказала «божьи твари», потому что не знаю, кем вас считать, — пояснила она. — Я знаю, что они о вас думают. Вас считают ошибками природы. Противоестественными. Впрочем, вы наверняка и сами это слышали каждый день на протяжении восьмидесяти лет.

Удалось ли привлечь внимание, хоть чуть-чуть? Если легкий наклон его головы хоть что-то значил, то да.

— Но, если вы существуете, целые семьи и колонии, вы не можете быть ошибкой. Вас создала сама природа.

До этого момента она не знала, что скажет Маршу. С животными она не придавала значения словам. Важнее была интонация. Как и младенцы, животные реагировали на тон, не на слова. Почти всегда им нравились голоса повыше. Они откликались на прикосновения.

В данном случае ничего из этого не сработало бы.

Но присутствие Барнабаса Марша ощущалось, и ощущалось всей кожей, от него веяло прошедшими десятилетиями. Так что Керри продолжала говорить с ним и налаживать мосты через пропасть так, как привыкла это делать. С любым видом можно было установить контакт, настроиться на что-то — образ, звук, вкус, — и вот уже ее наполняло обостренное чувство, и, едва баланс был достигнут, его можно было использовать как ключ, который открывал дверь для бо́льшего.

Она говорила с ним о море, что было проще всего, ведь оно объединяло их, несмотря на все межвидовые различия. Оно бежало по венам каждого — соль и вода, — и оба вышли из него, просто он был ближе к возвращению туда — только и всего. Вскоре она ощутила биение волн, настойчивость течений, силу притяжения, затягивающую в холодные сырые глубины, ниже, ниже, затем противостоящее ей давление, и там, где тело должно было сжать, вдруг стало комфортно, вокруг тела образовался прохладный кокон, укрывший одеялом и ставший целым миром, который покалывал кожу новостями, поступающими с расстояния в тысячи километров в каждом направлении…

Внезапно она осознала, что образ моря принадлежал не ей.

Она просто следовала за Маршем. Намеренно он это делал или нет.

Керри смотрела в его холодные, нечеловеческие глаза, не зная, что там, в этих глубинах, пока не ощутила, что море — это все, что там есть. Море — вот все, о чем он думал, чего хотел, единственная важная вещь на земле, жажда столь сильная, что Керри усомнилась в своей способности проникнуть в его разум и выведать, что такого особенного случилось теперь. Что такого они чувствовали теперь и что произошло пятнадцать лет назад.

Конечно, это было одно и то же, события, неразрывно связанные, но сначала нужно было вернуться в море.

За остаток дня перед ней прошла унылая вереница из еще двадцати заключенных. Никакие из опробованных методов не дали результата, лишь отблески впечатлений, обрывки ощущений, которые не складывались в осмысленное целое и сводились к отчаянному желанию вернуться в море. Оно защищало их от нее, даже если они этого не осознавали.

В чем бы ни состояла ее особенность, позволяющая говорить с существами, которых она и остальной мир считали более привлекательными, эта особенность никак не помогала преодолеть отчаяние, некогда зародившееся в человеческом существе и глубоко пустившее корни за почти столетие.

Когда она покинула тюрьму, ничего не добившись и почти не сдвинувшись с мертвой точки, день уже угас. Мир казался бесцветным; на остров опускались сумерки. Керри шла по прямой сквозь промозглый туман, окутывающий ее, как вездесущий запах местных заключенных. Рано или поздно она должна дойти до края острова, и вряд ли ей встретится кто-то по пути.

Однако Эсковедо ее нашел: наверняка следовал за ней по пятам. Просто дал время и держался на расстоянии, прежде чем… что? Допросить ее? Керри вцепилась в ограждение и смотрела на волны, бьющиеся о груду камней на берегу, по размеру напоминающую гору черепов. Теперь остров воспринимался уже не как тюрьма, а как концентрационный лагерь.

— Вообще-то, — заговорил полковник, — я и не ожидал, что у вас получится в первый же день.

— С чего вы взяли, что завтра что-то изменится?

— Раппорт? — Он поднял термос, открыл его, и пар заструился в воздухе. — Для раппорта нужно время.

— Время. — Она подергала ограждение. — Я что, буду тут жить?

— Надеюсь, это шутка. — Полковник без вопросов наполнил крышку термоса и протянул ей. — Вот. Здесь холод быстро пробирает до костей.

Она попробовала — кофе. Не лучший из тех, что доводилось пить, но и не худший. Напиток согревал, и это было весьма кстати.

— У меня вопрос. Они когда-нибудь размножались? Здесь или в других местах, где их содержали? Кто-нибудь из них размножался?

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Я ощутила это от некоторых из них. Потребность. Поймете, если почувствуете. Она объединяет все виды живых существ.

— Не знаю, что вам ответить, кроме как: нет, они не размножались.

— Вам не кажется это странным?

— Мне кажется странной вся ситуация.

— Я имею в виду, что даже панды в неволе ухитряются время от времени беременеть.

— Никогда об этом не думал.

— Вы относитесь к ним как к заключенным, это ваша обязанность, я понимаю. Женские особи мало чем отличаются от мужских. Но представьте, если бы они были больше похожи на обычных мужчин и женщин. Чего можно ожидать от разнополых заключенных, которые могут беспрепятственно перемещаться внутри тюрьмы?

— Я понял, к чему вы ведете, но… — нет, Керри могла бы точно сказать, что он ничего не скрывает. Он действительно никогда о таком не думал. В этом не было необходимости. — Может, не могут в силу возраста?

— Я думала, мы уже установили, что по завершении трансформации возраст роли не играет. Но даже если бы и играл, Джайлз Шапли на момент заключения не был стар. Ему было восемнадцать. И он не мог быть единственным молодым человеком на двести с лишним заключенных. Помните себя в восемнадцать?

Эсковедо хохотнул.

— Я ни одной юбки не пропускал.

— А он даже не пытался. Никто из них не пытался.

— Не могу сказать, что меня это расстраивает.

— Это ведь… — она замолчала. Ответ был получен: они не размножались. Хотели, чувствовали потребность, но не размножались. Может, заключение повлияло на фертильность или отбило желание переходить к действиям.

Или это было невероятное самообладание. Они не могли не понимать, что станет с их потомством. Им бы не позволили оставить детей, растить их. Впереди их ждали только медицинские исследования и вивисекция. Даже монстры желали лучшего будущего для своих детей.

— Сегодня я кое-что поняла, — сказала Керри. — Ни завтра, ни потом мы ничего не добьемся, если продолжим действовать, как сейчас. Вокруг них словно защитная раковина, — она поднесла кофе к губам и посмотрела на полковника поверх чашки, но не смогла ничего прочесть по выражению лица. — Мне продолжать?

— Я слушаю.

— Вы правы, раппорт требует времени. Но не только времени. Ваши заключенные могут обладать дополнительными органами чувств, но ум-то у них человеческий. Более-менее. Он будто перекрыт чем-то еще, и это не то чтобы хорошо, однако по сути своей они не перестали быть людьми и обращаться с ними нужно как с людьми. А не с животными. — Она сделала паузу, чтобы оценить его реакцию. Что ж, по крайней мере, внимание она не потеряла. Хотя до сих пор ничего не предложила. — Если бы они выглядели более похожими на людей, не проще было бы установить раппорт, обращаясь с ними как с людьми? Я читаю газеты. Смотрю телевизор. Я слышала, что говорят о пытках. Все «за» и «против». Я знаю, какие они бывают. Главное, что я вынесла из этого: люди, которые умеют добывать надежные сведения из заключенных, говорят, что добиваются этого человечным отношением. В том числе дают заключенным что-то, что те любят или хотят. Во времена Второй мировой войны в плен взяли немецкого офицера, который любил шахматы. Он заговорил после того, как следователь стал играть с ним в шахматы. Для нужного результата потребовалась такая малость.

— Вряд ли эти чудики захотят играть в настольные игры.

— Нет. Но каждый из них чего-то хочет. Есть кое-что, что каждый любит больше всего на свете.

«И я опасаюсь, что это одна и та же вещь», — додумала она.

Рассказывая Эсковедо о том, как можно использовать это для достижения их цели, она ожидала отказа, притом категоричного. Вместо этого он согласился почти мгновенно.

— Идея мне не нравится, но нам следует поторопиться, — ответил он. — Мы не просто наблюдаем за их неподвижным сидением в карьере. Мы измерили направление лазером. И узнали, что они сидят под идеально выверенным углом. После прошлой ночи они его поменяли. На что бы они ни ориентировались, оно сдвинулось на север.

Следующим утром рассвет занялся в положенное время, небо очистилось, ветер унес туман и над горизонтом наконец засияло солнце. Два дня все объекты, располагавшиеся на расстоянии пятидесяти футов и дальше, были скрыты, и теперь возможность неограниченно видеть казалась подарком небес. От такой свободы накатывала радость. А ведь всего два дня прошло.

Что же тогда почувствует Барнабас Марш, оказавшись в океане впервые за восемьдесят с лишним лет? В настоящем море, а не в жалкой имитации, которую откачивали из карьера и закачивали в него. На Марша, естественно, надели самодельную цепь, три охранника были готовы пристрелить его с берега и еще три — с парапета тюрьмы… но все равно ведь — настоящее море!

То, что на эту роль выберут Марша, было неизбежно. Это небезопасно, да и шанс у них всего один; Маршу не откажешь в хитрости, но он же самый старый и — прямой потомок человека, изменившего судьбу Инсмута. Он обладает самыми глубокими знаниями.

А может, и высокомерием, чтобы ими поделиться, и злорадством.

Когда привели Марша, Керри ждала у мелководья. Длинная цепь, одним концом крепившаяся к его ноге, заканчивалась висячим замком на раме квадроцикла, который медленно двигался параллельно с ними. В открытой борьбе Марш мог разбросать людей, но против квадроцикла у него не было шансов.

Цепь была достаточно длинной, однако за несколько шагов до кромки воды Марш остановился и уставился на блестящее раскинувшееся море. Кому-то показалось бы, что он не верит своим глазам или наслаждается зрелищем, но Керри чувствовала, что дело не в этом. «Они заново знакомятся, — поняла она. — Вот что происходит».

Он прошлепал вперед, таща за собой цепь, и бросил на нее любопытный взгляд, когда она подошла к воде — в синем водолазном костюме, который ей тут подобрали, с маской и трубкой для плавания в руках. Он снова остановился, и она почувствовала, что той частью, которая принадлежала человеку, он понял, кто подал им эту идею.

Впрочем, благодарности он не испытывал. Едва войдя в воду, он тут же исчез, только цепь по скалам перекатывалась.

Керри решила, что будет лучше, если Марш несколько минут побудет наедине с морем. Вскоре к ней подошел Эсковедо.

— Не передумали? — спросил он. — Вам же явно не нравится эта идея, хоть она и ваша.

Она бросила взгляд на цепь Марша, которая теперь лежала неподвижно.

— Не люблю ограничение свободы, если существо этим тяготится.

— Я не то имел в виду. Вы напрасно думаете, что вам удалось скрыть страх перед водой. Я понял это еще два дня назад, как только материк остался позади.

Она усмехнулась, разглядывая ласты на ногах. Так глупо спалиться!

— Не волнуйтесь, я справлюсь.

— Вы хоть с маской плавать умеете?..

— А как еще можно преодолеть фобию? — она вынужденно рассмеялась, и это помогло. — В крытом бассейне с подогревом у меня прекрасно получалось.

Она надела маску, вставила в рот загубник и отправилась вслед за Маршем. Икры, колени… каждый шаг давался с трудом, так что она думала о Табби. «Чем скорее добьюсь результата, тем скорее вернусь домой». Бедра, пояс… И вот она уже в мире Марша. Кровь стынет в жилах от мысли, что он поджидает ее, чтобы наброситься и разорвать зубами и когтями в знак последнего протеста.

Однако Марша поблизости не оказалось. Она неспешно поплыла вперед, вслед за цепью, тянувшейся по уходящему вниз дну, пока та не оборвалась в провале глубиной несколько метров. Он там. Она застыла на месте, разглядывая нежившегося в потоках воды Марша. Экстаз — вот что он испытывал. Кружился и поворачивался, двигаясь волнообразно, и цепь ему почти не мешала. Он то резко поднимался почти до поверхности, то разворачивался и стремился ко дну, поднимая муть, и повторял это снова, снова и снова. Так резвятся разве что дети.

При виде нее он застыл на полпути между песчаным дном и поверхностью воды — чудище из кошмаров, страшнее акулы, по всем признакам чуждое знакомому миру.

Нет, ей никак не отделаться от этого ужаса. Керри глубоко вдохнула через трубку и поплыла вниз, сохраняя дистанцию между собой и Маршем.

Две минуты с небольшим — вот на сколько она могла задерживать дыхание.

Керри выбрала одиноко лежащий гладкий камень — достаточно тяжелый, чтобы удерживать ее вес, — и сверилась с подводным компасом, который весьма громоздко смотрелся на ее запястье. Водрузив камень себе на колени, она уселась на дне со скрещенными ногами, стараясь как можно четче скопировать юго-западное направление, в котором сидели Марш и остальные шестьдесят два узника. Глубоко под водой Тихого океана, который глушил все звуки и окружал ее сине-зеленой мглой, возникло ощущение, что прямо сейчас из этой пустоты ей навстречу выплывет кто-то похуже Марша.

Спину сверлил его взгляд: Марш так и завис в воде.

Керри оставалась внизу, пока легкие не начало жечь, затем сбросила камень и вернулась на поверхность, где выдохнула отработанный воздух через трубку, перевернулась и поплыла обратно ко дну. В этот раз она уселась ближе, всего в нескольких шагах от Марша, и компас ей не понадобился, она и так чувствовала направление. Время начало замедляться, а вместе с ним, несмотря на страх, и ее сердцебиение. Затем страх прошел, унесенный потоками, которые притягивали ее, словно искушая.

Снова вверх и снова вниз; с каждым разом она оставалась под водой все дольше и дольше обходилась без воздуха, наблюдая, будто со стороны, и гадая, не превратилась ли она в амфибию — существо, живущее не в воде и не на суше, но принадлежащее обоим мирам. Теперь глотка воздуха хватало на целую вечность, легкие были наполнены, и в направлении, в котором она смотрела, словно протянулся канал связи, ведущий к чему-то неведомому. Если бы только она сумела последовать за ним, она разгадала бы тайны, сокрытые ото всех, кроме посвященных…

Еще она ощущала смутное присутствие Барнабаса Марша, который дрейфовал поблизости. Единственное, что удавалось прочесть по его невыразительному лицу и пустым глазам, — это любопытство. Таких, как Керри, он раньше не встречал — не враг, но и не представитель его народа, однако с каждой минутой становящийся все ближе этому народу.

Керри смотрела на него, и теперь их разделял лишь тонкий пластиковый экран маски и несколько спасительных дюймов воды.

«Что там такое? — спросила она. — Скажи мне. Я хочу знать. Я хочу понять».

И это была правда — она хотела. Она хотела бы знать, даже если бы от нее этого не требовали. Она будет задаваться этим вопросом до конца своих дней. Всю оставшуюся жизнь ее будет мучить зуд неизвестности.

«Скажи, что там такое?..»

И она увидела: мысль, тихая как шепот, превратилась в эхо и развернулась перед внутренним взором, а границы между мирами разошлись чернильными водоворотами и океанами. Она увидела так много, что просто невероятно: кто способен воздвигнуть такое, кто бы мог представить, что оно может находиться здесь, на глубине, где не ходят подводные лодки, — а затем она вдруг поняла, что на самом деле видит лишь одну стену, одну громадную стену, построенную из блоков размером с товарный вагон; да этому сооружению нет равных на земле! Не видя стену целиком, она почувствовала, что та простирается на мили, и, если этот крошечный остров с тюрьмой поместить внутрь, его будет не найти, он станет лишь незаметной горсткой грязи и камней для того, кто жил в глубине…

В одно мгновение она вновь полностью стала собой и испытала отчаянную потребность вдохнуть.

Керри в последний раз сбросила с колен камень и оттолкнулась, чтобы вернуться на поверхность океана, которая казалась такой же далекой, как солнце. Проплывая мимо Барнабаса Марша, она боялась, что он схватит ее за лодыжку и утянет вниз.

Но к этому она хотя бы была готова, поэтому то, что сделал Марш, было в каком-то смысле хуже; она не знала, что он способен на такое, и ничего не подозревающие военные на берегу тоже наверняка не знали. Марш издал звук настолько пронзительный, что его можно было сравнить с тысячью игл, прошивших тело, как высокое напряжение; крик, ударивший по ушам не хуже звуковой волны. Керри заметалась, перепутав верх и низ, и, когда взяла себя в руки и увидела Марша поблизости, поняла, что он не нападал на нее. Ей просто не посчастливилось оказаться рядом. Марш был обращен лицом к морю, к глубинам океана, и изданный им звук направился в саму бездну.

Керри рванулась, пробилась на поверхность, неуклюжая и задыхающаяся, и услышала, как полковник Эсковедо выкрикнул приказ, за которым сразу последовал рев двигателя квадроцикла, рванувшего вверх по каменистому склону, находящемуся на западной части острова. Цепь натянулась и через пару мгновений выдернула на мелководье Марша в потоке волн и пены, а затем его, извивающегося, протащили по пляжу. Кто-то сделал первый выстрел, кто-то второй — и, конечно, с расстояния почти в сто футов никто не слышал ее криков, пока она бежала по воде; крики и объяснения, что они поняли все неверно, потонули в грохоте выстрелов. Сначала пули, потом вопросы — видимо, тут так принято.

Кровь у него оказалась по-прежнему красная. Керри не стала себе врать, что ее не интересовал этот вопрос.

Ей потребовалось все утро, чтобы прийти в себя и вытерпеть допрос, и Эсковедо дал ей это время, не давил и не торопил. Ей нужно было согреться, пережить шок от вида останков Барнабаса Марша на пляже. Зрелище было отталкивающее, но связь с ним в какой-то мере сохранялась, и она словно продолжала перешептываться с ним. Вот он был жив — одно из самых старых существ на земле, — а в следующее мгновение уже мертв.

От звука, который издал Марш, болело все тело: каждая мышца и каждый орган, словно на них пришелся удар оттянутой резинки. В голове пульсировало от отдачи по ушам.

И наконец, за закрытыми дверями кабинета, Керри рассказала полковнику об исполинских руинах где-то глубоко на дне океана.

— Это вообще возможно? — спрашивала она. — Мне кажется, нет. В тот момент это казалось реальным, но сейчас… наверное, он видел это во сне. Или Марш был сумасшедшим. Никто ведь не может определить, в себе он или нет.

Сидящий за столом Эсковедо оперся на локти и, нахмурившись, неотрывно смотрел на свои переплетенные пальцы. Слышал ли он ее? Наконец он открыл один из ящиков и извлек оттуда папку; вытряхнув из папки несколько фотографий, одну он убрал обратно, а остальные разложил перед ней. Всего восемь.

— То, что вы видели, — спросил он, — походило на это?

Она выложила их рядами, четыре на четыре, как кусочки головоломки, которые нужно совместить. Приходилось смотреть на все сразу, чтобы заставить себя поверить в их реальность: протяженные стены и, кажется, башни, какие-то стоящие, какие-то упавшие, выстроенные из блоков зеленоватого камня, который можно создать только молотком и киркой. Видимое пространство было ограничено светом прожекторов, а остальное терялось в кобальтовой мгле, постепенно переходящей в чернильную тьму. Здесь тоже были окна и проходы, а также широкие неровные террасы — должно быть, лестницы, вот только явно не под человеческую ногу. Масштаб оценить не получалось, не с чем было сравнить, но сегодня она уже ощущала, насколько вся постройка громадная и древняя.

Это были пейзажи из кошмаров, чуждые и существующие вне времени, ожидающие в сырой холодной тьме.

— Фото обработали из-за недостатка света и большого расстояния, — пояснил Эсковедо. — Похоже на снимки «Титаника». Такую глубину можно осветить только с подводного аппарата. Ни одна из военных лодок, которую ВМС туда отправили, не вернулась. Связь с ними теряется. Эти фотографии… они с лодки, которая продержалась дольше остальных.

Керри оторвалась от фото. Папка уже исчезла.

— Одну вы забрали. Можно взглянуть?

Он покачал головой:

— Служебная необходимость.

— Там что-то другое?

Никакой реакции. Мимика, как у каменного изваяния.

— Живое существо? — она вспомнила рассказ Эсковедо о звуке, который путешествовал на три тысячи миль под водой: «…по утверждению аналитиков, это живое существо». — Правильно?

— Вы не получите ответа, — он явно очень аккуратно подбирал слова. — Но, если вы уловили что-то такое наедине с Маршем, может, мы и поговорим о девятой фотографии.

Она хотела знать. Жаждала так же сильно, как жаждала вдохнуть этим утром, внезапно осознав себя глубоко под водой.

— Что насчет остальных? Мы можем продолжить.

Он снова покачал головой:

— Эксперимент подошел к концу. Я уже договорился, завтра вас доставят домой.

Вот так. Будто ее уволили. Она ведь даже результата не добилась. Не сказала ничего такого, чего они не знали сами. Просто подтвердила. Но что было источником того потустороннего звука, чего ждали инсмутские заключенные — они ведь искали ответы на эти вопросы.

— Мы только начали. Спешка в таких делах недопустима. У вас еще шестьдесят два заключенных, один из них точно…

Он прервал ее хлопком ладони по столу.

— И все шестьдесят два сейчас в гневе. Они не видели, что произошло с Маршем, но в целом поняли.

— Может, не следовало сразу отдавать приказ о его уничтожении?

— Я сделал это ради вас. Думал, что мы вас защищаем. — Он примирительно поднял руки, снижая градус напряжения. — Я ценю вашу готовность продолжить. Правда. Но даже если бы они пребывали в хорошем, если можно так выразиться, расположении духа, то здесь мы в тупике. Вы не можете проникнуть в их разум на нашей территории, а я не могу рисковать, отправляя вас к ним. Не имеет значения, угрожал вам Марш или нет. Я не могу позволить им повторить то, что он, по моему мнению, сделал.

— Я не понимаю, — конечно, ощущения были не из приятных, и испытать такое повторно не хотелось, но это не смертельно.

— Я много думал о том, что за звук он произвел, и склоняюсь к мысли, что он подал сигнал бедствия.

Было бы лучше, если бы она покинула остров раньше. Было бы лучше, если бы в тот момент, когда полковник сообщил ей о прекращении эксперимента, ее уже ожидал вертолет. Во сколько бы ее ни привезли домой, к этому моменту она была бы уже в кровати и обнимала дочку, поскольку Табби была нужна ей намного сильнее, чем она — Табби.

Во время бодрствования и пока ворочалась в полудреме, Керри все еще пыталась попасть туда. После полуночи погода снова испортилась, треск и раскаты грома напоминали удары артиллерии, а дождь барабанил по крыше пулеметной очередью.

Должно быть, часть времени она все же спала, а не мучилась от бессонницы. Она прекрасно помнила о том, что лежит в кровати, но временами будто проваливалась в глубину, глубже, чем погружалась утром, в холод, куда не достигали лучи солнца, и медленно плыла вдоль громадных стен, подсвеченных фосфоресцирующим светом, источник которого так и не смогла определить. Стены не позволяли ориентироваться в пространстве: это было все равно что находиться снаружи лабиринта, но ощущать себя заблудившейся внутри, ведь стоило ей попытаться обогнуть выступающий угол, как он оказывался внутренним. Она должна была утонуть там, захваченная паникой — воздух в кислородном баллоне заканчивается! — и вдруг поняла…

Она не надевала баллон, когда спускалась сюда.

Она принадлежала этому месту — тому, что вызывало у нее омерзение.

Марш — пришло в голову, едва она смогла отличить потолок от поверхности воды. Он был мертв — и в то же время оставался с ней, в наслаивающемся эхе шепотков. Мертвый видел сны.

Желанное пробуждение вышло резким: ее подкинуло на кровати от звука сирены, которая выла, будто случился катаклизм. Она то прорезала ночь, то затихала, напоминая рев какого-нибудь первобытного бога. Солдаты наверняка знали, как действовать, но ее-то не предупредили. Инстинкты требовали обняться с матрасом, притаиться под одеялом и надеяться, что скоро все закончится.

Именно такой стратегии придерживались люди, которых позже находили мертвыми в кровати.

За пару минут Керри оделась и выскочила за дверь. Из-за ледяного дождя пришлось щуриться, но она сразу посмотрела на тюрьму. Все на острове — и люди, и техника — двигались в том направлении, и на какое-то мгновение ей захотелось присоединиться и спрятаться за чужие спины, но что если что-то влекло их туда с восточного края острова?

Однако прожектора, установленные вдоль парапета, свидетельствовали в пользу другого варианта: три луча метались над открытой водой, выхватывая из темноты ночи сверкающие капли дождя. Как там Эсковедо сказал? Сигнал бедствия? Может, на него откликнулись? На пляж вышли полчища родичей инсмутских заключенных и напали на военных? Нет, вряд ли. Лучи света были направлены не вниз, а наружу. Именно наружу.

Под потоками дождя и ударами ветра Керри приросла к месту, скованная ужасом перед неизвестным бедствием. Теперь остров казался ей крошечным. Даже тюрьма выглядела игрушечной — одинокая, уязвимая крепость, против которой выступали три заговорщика: океан, ночь и небо.

Занавесь дождя над мечущимися прожекторами отделяла остров от моря; она безмолвно расступилась, и из темноты, словно из ниоткуда, показался острый нос корабля. Без огней, без людей на палубе, даже без шума двигателя, будто мертвым кораблем управляла сама ночь или иная сила. Затем появился звук — режущий уши скрежет стали по камням, на фоне которого сирена казалась слабым писком. По мере подъема на сушу нос судна задирался, и Керри увидела остальную часть корабля — за острым носом следовало тело акулы.

И она еще считала, что гром оглушает! Когда судно врезалось в здание тюрьмы, земля под ногами содрогнулась, а по зданию пошла трещина, будто его рубанули топором. Посыпались кирпичи и кладка, вместе с ними завалился, мигнул и погас один из прожекторов. Керри видела, как люди пытаются спастись, падают, но в конце концов сила инерции корабля иссякла. На один бесконечно долгий момент он застыл… А потом с протестующим скрежетом металла по камню начал вибрировать, как воткнутый с размаху нож. Вся правая часть здания тюрьмы выгнулась и осыпалась наружу, вместе с ней замолкла сирена и погас второй прожектор. Последний прожектор качался, и луч его бил вверх, освещая крышу.

Только теперь она услышала крики людей, только теперь различила стрельбу.

И только теперь уловила отчаяние в голосах.

Земля под ногами продолжала трястись.

Казалось, что все закончилось — и разрушения, и последствия, — но вскоре еще одна часть здания обрушилась, будто от действия какой-то силы. Кирпичи каскадом осыпались вниз, свет прожектора мерцал и пробивался изнутри здания с обеих сторон.

Вдруг над тюрьмой что-то взметнулось вверх — толстое, как огромный дуб, но гибкое и блестящее в свете прожектора. Оно обернулось вокруг еще одной секции тюрьмы и сдернуло ее вниз легко, как трухлявый пень. Керри подумала было, что это змея, но после того, как здание рухнуло, увидела кое-что еще: сворачивающиеся и разворачивающиеся щупальца и за ними не то тело, не то голову.

Земля под ногами продолжала трястись.

Это было не землетрясение, теперь она это понимала. Как-то раз ей довелось побывать рядом с величественными слонами и почувствовать, как дрожала земля при их приближении, когда они взывали друг к другу издали, выдавая частоты настолько низкие, что человеческое ухо их не улавливало, — грохот, который понимали только представители их вида.

Так звучал голос чудища.

Керри бы не удивилась, если его слышали и в Нью-Йорке, и в городе Барроу на самом севере Аляски, и в районе Калифорнийского залива.

Звук наполнял ее, резонируя с землей и камнем, отдаваясь в подошвах ног даже через обувь, вибрируя в костях, и Керри боялась, что все органы превратятся в жидкость. Когда он достиг слышимого диапазона, раздался гул, достойный ледника. Звук нарастал, и Керри зажала уши ладонями, остро сожалея, что не может, как черепаха, втянуть голову внутрь тела, поскольку голос существа переходил в рев, невыносимый трубный звук, который вызывал ассоциации с Судным днем и трубами, разверзающими небеса и возвещающими схождение Господне.

Но вместо бога прибыло это — невероятных размеров чудище, какая-то нечеловеческая пародия на божество. Теперь Керри поняла, кому поклонялись эти отвратительные существа из Инсмута, какому богу они молились, к какой Мекке обращались, а затем услышала шепот внутри, на грани слышимости. А что, если эта пугающая громадина предвещала нечто большее и лишь готовила для него путь, этакий Иоанн Креститель для существа куда более ужасного.

Дрожа от страха, Керри упала на колени, надеясь остаться незамеченной. Последние шестьдесят два инсмутских узника перебирались через руины тюрьмы и возвращались в море.

Если быть честной перед собой, мысль об Инсмуте и случившемся здесь несколько поколений назад одновременно завораживала и ужасала Керри.

После детства и юности в мире скоростных автострад, кабельного телевидения, спутникового наблюдения, Интернета и камер, которые можно носить в кармане, легко позабыть о том, насколько удаленным могло быть место даже на материковой части США — и не так уж давно это и было, если подумать. Легко позабыть, как можно прожить всю жизнь, не имея ни малейшего представления о происходящем в городишке в десяти милях езды, потому что не было никакой необходимости ехать туда или не было желания — просто потому, что жителей того городишки считали недружелюбными, говорили, что они не любят незнакомцев и предпочитают жить обособленно.

Инсмут больше не был таким уединенным, как раньше, но ощущение удаленности осталось; он будто затерялся во времени — место, где не приживались никакие новые магазины, тихо загибаясь и уступая место пустым витринам. Город словно накрывала тень, отпугивающая чужаков и выживающая тех, кто все-таки пытался здесь остаться.

Кроме нее. Керри провела здесь уже почти месяц, приехав спустя два дня после Рождества, и по-прежнему не знала, когда уедет обратно.

Складывалось впечатление, что для многих жителей города неприветливое отношение к незнакомцам было своего рода традицией, которой они следовали с гордостью. Их приветствия были немногословны, а то и вовсе — молчаливы, и следили они за ней, как за воровкой в магазине, даже если она всего лишь переходила улицу или гуляла по набережной вдоль реки Мануксет в середине дня. Но при ней были деньги, в городе сдавалось достаточно домов даже с учетом ее требований, куда более строгих, чем у большинства, и разведенную женщину с шестилетней дочкой определенно не считали опасной.

Никто из жителей не узнал в ней ведущую телешоу, хотя, даже если бы узнали, выдали бы они себя? Керри тоже никого не узнавала: ни лица, ни стопы никоим образом не напоминали давние, всеми поносимые инсмутские черты. Им вроде и нечего больше было скрывать, но за несколько поколений они, должно быть, так к этому привыкли, что иначе уже не умели.

Вот взять хотя бы магазинчик на Элиотт-стрит, которая считалась центром города. На витринном окне красовалась затейливая надпись под старину, выполненная трафаретным шрифтом: «ОБЩЕСТВО СОХРАНЕНИЯ И ВОССТАНОВЛЕНИЯ ИНСМУТА».

Здесь всегда было закрыто.

Однако заброшенным место не выглядело.

Когда бы Керри ни проходила мимо, она обязательно заглядывала в окно и видела, что с последней ее прогулки внутри точно кто-то побывал, но она снова с ним разминулась буквально на пять минут. Напрягая зрение, она пыталась рассмотреть фотографии на стенах, ферротипы и сепии в рамках — снимки минувших дней, в которых явно чувствовалась ностальгия по ушедшим временам.

Или так местные представляли себе возвращение домой.

В Новой Англии был январь, и большую часть времени на улице стоял такой холод, что на ум приходил только эпитет «пронизывающий», но Керри не пропустила ни одного дня: она преодолевала семь пролетов лестницы, чтобы нести дежурство, пока не околеет. Они жили в старом викторианском особняке на Лафайет-стрит. Четыре этажа, увенчанные остроконечной двускатной крышей, гордо возвышались над округой, хотя не сегодня завтра здание грозило превратиться в труху. Единственное, что ее здесь интересовало, — крыша со вдовьей дорожкой[19] и железными перильцами, откуда открывался панорамный вид на обветшалую пристань, волнорез и — дальше в море — выступающий горб скалы, прозванной Рифом Дьявола.

Вдовью дорожку выстроили, как это было принято в расцвет эпохи парусного флота: вокруг главного дымохода дома. Посильнее разжечь огонь внизу — и, даже если с неба сыплется снег, в следующие пару часов раскаленные кирпичи не дадут замерзнуть, пока Керри то и дело будет подносить к глазам бинокль и вглядываться вдаль.

— Мне скучно! — говорила Табита почти каждый день. Вернее так: «ску-у-у-учно». — Здесь нечего делать!

— Я знаю, солнышко, — отвечала Керри. — Потерпи еще немного.

— Когда они придут? — снова спрашивала Табби.

— Скоро, — отвечала Керри. — Очень скоро.

По правде сказать, она не знала. Путь был неблизким. Рискнут ли они переправиться через шлюзы и дамбы Панамского канала? Или выберут более безопасный маршрут: обогнут аргентинский мыс Горн, поплывут из Тихого океана в Атлантический, с юга на север, а затем домой, наконец-то домой.

Керри знала только, что они в пути, и была в этом уверена гораздо больше, чем мог быть любой вменяемый человек. Едва мир затихал, как ее накрывала уверенность, не просто мысль… шепот, который никогда не исчезал, будто Барнабас Марш не растворился в небытии, а бо́льшая его часть влилась в коллективный разум оставшихся существ его вида. Чтобы упрекнуть ее? Наказать? Позлорадствовать? Тюрьма на острове пала несколько недель назад, и с тех пор не было места, где бы он ее не преследовал. Ни в Монтане, ни в Лос-Анджелесе, ни в Новом Орлеане, где они снимали новую серию «Говорящей с животными», прежде чем поставить шоу на паузу.

Во сне она плыла вместе с ними. И просыпалась с позывами к рвоте, ощущая во рту вкус ледяной крови. В спокойные моменты в желудке ощущались грязь и ил, а плечи и бока щекотали трепещущие в воде водоросли; осязание обманывало: щечка дочери на ощупь казалась липкой и холодной. Во тьме ночи она ныряла на невообразимую глубину, в пучину океанического желоба.

Куда еще было ехать, как не сюда, в Инсмут — место, которое время обходило стороной.

С каждым днем Керри оставалась на вдовьей дорожке все дольше и дольше, и вот уже пламя внизу прогорело до углей, а ей кажется, что она сама стала холоднокровной.

— Мне здесь не нравится, — говорила Табби. — Пока мы сюда не приехали, ты не кричала во сне.

Как на это ответить? Долго такое никому не выдержать.

— Почему я не могу остаться с папой? — спрашивала Табби. Вернее: «с па-а-а-пой».

Что ж, тогда оно стало бы абсолютным. Унижение, поражение. Признание: «Я больше так не могу, пусть это прекратится, пусть они прекратят это». Ей все еще было небезразлично, что отец Табби полюбил ее, как он думал, из-за ее близости к природе, из-за того, что она говорила с животными, а заполучив, попытался выкинуть их из ее жизни, поскольку, как оказалось, не умел делиться. Он не мог обладать ею безраздельно.

«Я отдала тебе все, что могла дать, — говорила она ему, словно он тоже мог ее слышать. — А то, что осталось, заберут они».

— Расскажи мне еще историю про них, — приставала Табби.

И она рассказывала новую главу саги, рождающейся прямо между ними, — о подводных королевствах, где люди жили вечно и катались на рыбах и гигантских морских коньках, об их защитниках высотой до небес, которые поднимались из клокочущих морских глубин и обращали врагов в бегство.

Табби вроде бы нравилось.

Когда она спросила, есть ли картинки, — о, Керри помнила о фотографиях и не только не показывала те, что у нее остались, но даже не говорила о них. Она забрала их из кабинета полковника Эсковедо, пока дождь поливал обломки, после того как помогла нескольким уцелевшим военным; остальные же погибли или не заметили, что она что-то взяла из кабинета начальника тюрьмы, пропавшего без вести.

Первые восемь фотографий Табби сочла бы скучными. Что же касалось девятой, Керри сомневалась, что сможет объяснить шестилетке — или хотя бы себе, — что на ней изображено. Сомневалась, где у этого рот, а где глаз и почему вообще такое может существовать в природе.

Хотя бы одна из них должна спать спокойно, пока они здесь.

Наконец в начале февраля настал день, когда она увидела в бинокль не только спокойную гавань, снег и покрытый коркой льда волнорез, мрачный кусок зимнего моря. По сине-серой воде двигались мелкие пятна цвета водорослей. Они плыли, как морские котики, и крутились, как выдры. Они выползли на зазубренные скалы Рифа Дьявола, чтобы обозреть королевство, которое когда-то знали, — все, что тут изменилось, и все, что осталось прежним.

А потом сделали кое-что похуже.

Даже если в этом было что-то естественное, поняла Керри, все равно это было извращение.

Осознанный выбор? Или они так отпраздновали? Или это слепое следование инстинкту, которому они не могли сопротивляться? Впрочем, неважно. Теперь они мало отличались от лососевых и приплыли к своим истокам на нерест, наконец позволив себе утолить жажду, которую сдерживали восемьдесят с лишним лет.

От гавани особняк Керри отделяло всего шесть домов, так что через пятнадцать минут они обе уже были там. На этой стороне Уотер-стрит была пристань и склады — заброшенные, обезлюдевшие, покрытые ледяной пылью и стонущие от резких порывов ветра, носившегося над водой.

Керри распахнула широкую деревянную воротину в одно из строений поменьше, как делала примерно раз в два дня на протяжении всего времени нахождения здесь, сначала — чтобы найти брошенную шлюпку, затем — чтобы убедиться, что та на месте. Она потащила ее вниз, к кромке воды, оставляя в старом слежавшемся снегу колею, а вытащив на мелководье, поставила в шлюпку Табби и запрыгнула следом. Вложила весла в ржавые уключины — и они отчалили.

— Мама?.. — позвала Табита, когда они миновали волнорез и выплыли из гавани в открытое море. — Ты плачешь?

В открытом море лодку кидало течением. С бездонного неба падал снег, оставаясь на щеках, ресницах, волосах — и отказываясь таять. Настолько она была холодной. Теперь она всегда была такой холодной.

— Немножко, — ответила Керри.

— Что с тобой?

— Это просто ветер. Глаза обжигает.

Она налегла на весла, нацелившись на черную полоску рифа. Хотя они теперь прятались в воде и ни она, ни кто-либо другой больше не мог их видеть, она слышала их песнь ликования, песнь ярости и голода. Их голоса сплетались в звук тысячи кошмаров, от которых подбрасывало на постели.

Чтобы скоротать время, она рассказала Табби историю, вплетая ее в остальные истории, которые рассказывала до этого о подводных королевствах, где люди жили вечно, катались на китах и танцевали с дельфинами. Может, они были не слишком приятны на вид, но ведь именно поэтому они полюбили красивую маленькую девочку с суши и сделали ее своей принцессой.

Табби вроде бы понравилось.

Впереди, на рифе, они поднимались из воды и взбирались по скале, костлявые, чешуйчатые, с плавниками, они совсем ее не опасались. Кое-кто выплыл навстречу шлюпке. Конечно, они узнали ее. А она — их. Она допрашивала почти треть заключенных, бесконечно, бесплодно, безуспешно пытаясь пробиться к ним не с той стороны берега.

Пока они, подобно злым духам, тянули ее за собой.

«Я привезла вам подарок, — сказала бы она, если бы только могла перекричать их насмешки в голове. — Пожалуйста, отпустите меня».

Дни перекинулись сквозь время — две сотни лет и больше, и все они одинаковы. Тогда и сейчас, сегодня и завтра. Все это — не сон.

Наоборот, это мир, в котором я оказываюсь, просыпаясь. Я всегда встаю как минимум на час раньше остальных, соскальзываю с кровати, сам не зная, почему так боюсь разбудить Аврору. Даже засыпая в позе эмбриона, к утру она всегда зарывается лицом в подушку и выглядит так, словно рухнула на кровать, провалившись сквозь потолок. Она никогда не жалуется.

В другом конце длинного коридора точно так же продолжают спать Кларк и Райли.

В кухне я включаю кофеварку и встречаю возвращающуюся из холодного мрака зарю, до сих пор прикованный своим организмом к потерявшему всякий смысл режиму. Впрочем, я неплохо прожил с этим режимом столько лет — так зачем отказываться от него перед самым концом? К тому же кошки это ценят. Они хотят, чтобы их покормили десять минут назад. Они не потерпят отказа. Они любят меня больше всех. Планам грандиознее этого теперь браться просто неоткуда.

Эта первая, свежая, курящаяся паром чашка — моя награда, и, закутавшись в плотный фланелевый халат, я выхожу с ней на террасу, которая мне не принадлежит, мою любимую часть этого дома, который я не заслужил. Утро светлеет, становясь из беззвездно-черного серым; небо напоминает выцветший сланец. Уже несколько недель мы не видели настоящих рассветов.

Что ж, по крайней мере, напоследок они превзошли самих себя. Миллионы тонн вулканического пепла в атмосфере порождают восхитительные рассветы и закаты, рассеивая пологие солнечные лучи в протянувшиеся через весь горизонт полосы красного и розового, лавандового и оранжевого цветов — таких ярких и сияющих оттенков, какие не запечатлеть ни одному живописцу.

Они были прекрасны — пока они еще были… но даже тогда что-то казалось неправильным. Впервые я видел рассветы и закаты с отчетливыми прожилками изумрудного, сапфирового и бирюзового цветов. Как бы ни было великолепно зрелище, если с ним что-то не так, ты это понимаешь.

Трава на уходящем к плещущей воде озера склоне побелела от инея. Сидящие на деревьях птицы озадачены — Байрон написал бы «смятенны». Петь им? Или молчать? Может, стоит улететь и вернуться после полудня, когда день уже снова начнет меркнуть?

Не таким должен быть июль в Скалистых горах.

Я попиваю кофе и смотрю, как в стоящих вдоль берега домах гаснут огни, маленькие пятнышки тепла на рассвете, главная отличительная черта которого — холодные вздохи неспешного ветра в горных соснах.

Когда становится ясно, что светлее сегодня уже не будет, я залпом допиваю остаток кофе и устанавливаю свою инфракрасную камеру. Я нарисовал на террасе краской три кружочка, чтобы штатив каждый раз стоял на одном и том же месте, и сделал отметки на самом штативе, чтобы угол наклона и высота камеры оставались неизменными. Я направляю ее на запад, через все озеро, на жилище Ропера Форсайта, возле которого ведется таинственное строительство. Форсайт до сих пор сохранил легкомысленные инстинкты шоумена и прячет работу за импровизированными стенами — высокими, обтянутыми брезентом лесами. Но иногда леса приходится расширять, или брезент смещается, или рабочие скатывают его перед сильными грозами, чтобы он не раздувался, как парус, и я вижу, что их проект — чем бы он ни был — заметно продвинулся.

В мире не так много людей, которые могут позволить себе производить бетон по методике древних римлян или готовы тратить на это время и силы, однако Форсайт — один из них.

Я делаю еще несколько кадров с местом стройки. Вскоре я перепишу их на свой ноутбук, отмечу на них дату и порядковый номер, чтобы потом, когда Форсайт завершит свой проект, сделать из них покадровое видео. Это часть сделки. Хотя нельзя сказать, что Форсайт отдает какие-то приказы, он просто размышляет вслух: разве не было бы здорово, если бы случилось то-то и то-то? — и это значит, что кому-то пора браться за дело.

Следующей на террасу поднимается Аврора. Ей тоже достаются кофе и кошки. Они попрошайничают так, словно их и не кормили час назад. Аврора обнимает меня, целует, зарывшись лицом в шею, и я вспоминаю, что должен быть благодарен за нее, за то, что однажды Вселенная сжалилась надо мной и привела к человеку, который увидел во мне заготовку для чего-то лучшего, и сделал жизнь прекраснее во всех отношениях.

Я из тех мужчин, которых привлекают высокие, резко очерченные скулы.

А еще я из тех, кто отчаянно боится наступления дня, когда увидит, что теперь они очерчены слишком уж резко.

Я уже слышу вопросы: «Почему ты принимаешь это так смиренно? А как же „Будь яростным пред ночью всех ночей“?»

Те, у кого в жизни был свой Скотти Тремейн, ни за что бы не стали об этом спрашивать.

Почти половину моей жизни он был мне лучшим другом. Мы познакомились рано, в детском саду, и сразу сошлись, и никогда не расставались. Для других мальчишек и девчонок схождение и расхождение персональных орбит — всего лишь часть естественного отбора. Они взрослеют, их характеры меняются и затвердевают, они избирают разные пути. Один записывается в баскетбольную команду, другой — в шахматный клуб. Одна садится на скорый поезд до медицинского университета, а другой очень любит курить травку. Одна находит в Иисусе Господа своего и Спасителя, а другая думает, что бунт Люцифера был вполне оправдан.

Но только не мы со Скотти. Наши дорожки всегда были параллельны.

Но он был коротышкой. Когда Скотти исполнилось четырнадцать, гены сказали ему: «Не-а. Пять футов четыре дюйма — вот твой потолок». Это раз.

В пятнадцать лет, когда десятый год обучения только-только начался, он проснулся с параличом Белла, и вся правая сторона его лица застыла в унылом оскале. «Прекрати корчить эту кошмарную рожу», — сказала ему мать тем утром, когда он вошел в кухню. Это два.

Сперва издевательства ограничивались словами. «Эбенизер Скрюч» — это одно из самых остроумных прозвищ, которые для него придумали. Был еще и «Франкенскотт», ха-ха, потому что он теперь такое чудище. А больше всего их забавлял «Скотти Рожа-Тормоз». Кучка наших одноклассников пересылала друг другу по Сети видео с какого-то реслинг-матча между карликами, в котором один из них перекидывал другого через голову и тот проезжался лицом вниз по всему рингу. Так появился на свет Скотти Рожа-Тормоз.

Потом кто-то из них решил: ну ладно, раз он не реагирует на слова, давайте перейдем к делу. Они сделали из этого игру. Даже две: «А Давайте Шлепать Скотти, Пока У Него Морда Не Исправится» и противоположную ей «А Давайте Попробуем И Вторую Сторону Сделать Такой Же».

Когда тебе пятнадцать, не имеет значения, сколько раз ты слышишь обещания, что это не навсегда. Что это пройдет. Тебе все равно кажется, что мучения бесконечны, что ты никогда не выздоровеешь. И, что еще хуже, ты знаешь, что даже когда это случится, ничего не изменится. Если уж ты стал Скотти Рожей-Тормозом, ты будешь Скотти Рожей-Тормозом всегда. Когда что-то приносит людям такую радость, они никогда от этого просто так не откажутся. Это три.

Скотти не оставил записки, но, когда он повесился, причина была очевидна.

Но вот что более важно: в последнюю пару дней, перед тем как покончить с собой, он выглядел счастливым. Он был расслаблен и доволен и больше ни о чем не переживал. Словно обнаружил, проснувшись, что стал на шесть дюймов выше и научился летать.

Люди спрашивали, как он мог это сделать. Ведь казалось, что ему полегчало. Казалось, что он преодолел кризис.

Он его и преодолел. Но не так, как мы думали.

Скотти принял решение. Он знал, что собирается сделать и когда собирается это сделать. Конечно же, он был счастлив. Он знал, что мучения скоро прекратятся.

Вот так же, как ушел Скотти Тремейн, уходим и мы, собравшиеся на темных и холодных летних берегах озера Вапити. Разница только в том, что наша болезнь неизлечима.

Но мы с этим смирились. Нам пришлось.

Днем мы, странные обитатели этой наспех созданной колонии у озера, занимаемся творчеством, благодаря которому здесь и оказались. Или просто думаем о том, что надо бы заняться творчеством. Или намеренно не занимаемся творчеством, потому что день прогулок по холмам и мягкой тундре, в которую превратились луга и долины между ними, позволит нам лучше заниматься творчеством завтра.

У нас тут есть художники, и фотографы — Аврора как раз из них, — и скульпторы. У нас есть писатели и один лауреат поэтической премии. У нас есть музыканты, среди них китайский пианист-вундеркинд, и всемирно известный струнный квартет из Вены. Композиторы? Разумеется, в том числе голливудский саунд-дизайнер, чья стихия — звук как таковой. Это Кларк; он познакомился с Райли на работе, когда она писала музыку к моему второму фильму.

На самом деле это высокогорное сборище невыносимо тщеславных засранцев; мы все попали сюда, потому что всю жизнь нас подгоняла жажда признания, такая яростная, что сподвигла на достижения, благодаря которым нас и вправду заметили. По большей части мы неплохо уживаемся друг с другом. Для эгоизма есть свое место и время, и это уж точно не конец света, каким мы его знаем.

Иногда я спрашиваю себя, почему я — единственный режиссер, которого пригласил сюда Форсайт, ведь я занимаюсь этим так недавно, что едва ли заслужил даже право на упоминание в энциклопедической статье «Режиссеры второго ряда». Казалось бы, Форсайт мог выбрать и кого-нибудь из высшей части пищевой цепи. Наверное, Стивен Спилберг был занят, а Джеймс Кэмерон только орал бы на всех, кто ему чем-то не угодил, а Вернер Херцог бросил все и улетел в Исландию, чтобы в первых рядах смотреть на разверзающуюся бездну.

Поэтому я здесь один и, будучи единственным режиссером, обязан находиться всецело в распоряжении Форсайта. Что автоматически делает меня местным документалистом-хроникером, и неважно, способен я на это или нет.

Учиться новому никогда не поздно.

Поздним утром я отправляюсь на дальний берег озера в гребной лодке; ее медленно взрезающий неподвижную воду нос — будто V-образное искажение на черной стеклянной поверхности времени. Когда ветер дует в нужную сторону, над водой плывут звуки скрипки. Мне бы хотелось заморозить это мгновение вместо того, чтобы это мгновение морозило меня. Когда я схожу на берег, небо уже плюется обжигающе холодным дождем. Я привязываю лодку к причалу Форсайта, а потом залезаю на мостки — сумка с камерой перекинута через плечо, штатив зажат в руке словно дубина.

Мне слышно, как слева, скрытые брезентом, трудятся приглашенные Форсайтом рабочие, люди, которые, должно быть, забыли о бетоне больше, чем любой из нас когда-либо будет знать. Надо и их тоже проинтервьюировать, спросить, не кажется ли им непривычным делать бетон по заветам римлян. Не мечта ли это, случайно, для специалистов по бетону, или они вообще о таком не задумываются и просто пытаются хоть ненадолго сохранить свои семьи.

Форсайт привез сюда тонны вулканического пепла в стальных грузовых контейнерах. Вот в чем секрет прочности римского бетона: они превращали измельченный камень обратно в цельный. Поэтому многие римские арены и акведуки сохранились до сих пор, хотя прошло две тысячи лет, а среднестатистическая дорога разваливается за десяток.

Как и всегда, Форсайт тепло меня приветствует. Он всех приветствует тепло, а я, проведя несколько лет в Лос-Анджелесе, достаточно насмотрелся на притворную теплоту, чтобы научиться замечать разницу. Он искренен. Дополнительно располагает к себе то, что Форсайт родом из Австралии и до сих пор не утратил яркого симпатичного акцента.

Он одет в толстую водолазку и со своими всклокоченными волосами и вчерашней седеющей щетиной на квадратном лице напоминает искателя приключений, которому самое место на Маттерхорне. Но эта гора — из тех, что он пропустил. А вот Эверест, Денали, Килиманджаро и кое-какие еще он из списка уже вычеркнул.

В одном только Колорадо почти шестьдесят вершин выше четырнадцати тысяч футов, и Форсайт покорил больше половины из них. И при этом каким-то образом отыскал время, чтобы основать почти двести двадцать компаний. Одними он управлял, другие продал, не оправдавшие надежд закрыл, приобретя полезный опыт, и в процессе заработал шесть миллиардов долларов. До сих пор не могу понять, как такое возможно, даже если живешь на свете уже шестьдесят с лишним лет. Бывают дни, когда мне кажется, что самое большое достижение в моей жизни случилось, когда я надел пару одинаковых носков.

— О чем поговорим сегодня? — спрашивает он, пока я устанавливаю камеру.

Я долго готовился к этому. Как любой хороший режиссер-документалист, я пытаюсь быть бестелесным голосом, который задает вопрос и умолкает, чтобы не мешать.

— Почему вы не спасаете собственную жизнь?

Кажется, я застал Форсайта врасплох. Любое его действие фотогенично. У него красная обветренная кожа, и ему в ней чертовски удобно. Форсайт никогда не прятал морщины — если ты не сражаешься, то не можешь проиграть.

— А почему вы считаете, что я этого не делаю?

Какое-то время я молчу, потому что свое слово решила сказать погода. В разговор вмешивается треск и рокот очередной грозы, налетевшей с яростью мародера и стучащей в окна холодным дождем.

— Риск. Здесь, наверху, вы куда более уязвимы, чем могли бы быть, если бы вложили в это свои деньги.

— А-а. Бункерная ментальность, — говорит он. — Я видел чертежи. Я знаю пару компаний, которые ими занимаются. Я знаю нескольких выскочек, которые их себе построили, и удивлюсь, если среди моих знакомых не найдется еще нескольких, которые об этом помалкивают. Но все они сделали это за много лет до того, как случилась Исландия. Теперь кажется, что они были дальновидны, но на самом деле они боялись собственной тени.

Можно сказать, что и он сейчас выглядит дальновидным. У него пять резиденций по всему миру, от Сиднея до Сиэтла, но эта, к югу от Вейла, расположенная у озера на высоте восемь тысяч двести футов над уровнем моря, всегда была его любимой. За пятнадцать лет он выкупил у своих соседей владения вокруг озера. Шестнадцать домов, и все они теперь принадлежат ему. Гостевые дома, привилегии для работников, одолжения для ушедших в отпуск друзей, активы — они становятся тем, чем он пожелает.

— Как-то один строитель попытался и мне впарить бункер. На бумаге они кажутся очень удобными. Но мне это никогда не было интересно. Можно, конечно, отгрохать себе такой благоустроенный подземный комплекс, что в нем будут театр на двадцать четыре зрителя и гараж для всех машин, на которых ты надеешься однажды снова разъезжать по земле. — Кажется, это его одновременно забавляет и озадачивает. — Но ведь в конечном итоге это все равно яма в земле, разве нет?

Хотя я его и понимаю, мне все равно кажется, что Форсайт избрал на удивление неамбициозный способ провести то, что с большой вероятностью окажется последними днями его жизни. Он не эгоистичен, но здесь, у озера Вапити, его мышление выглядит нехарактерно мелким.

— Тогда почему вы не воспользуетесь своими существенными ресурсами, чтобы попытаться помочь остальному миру выбраться из этого кризиса? — «Вместо того чтобы обеспечивать нескольким десяткам привилегированных гостей все возможные удобства в самом дорогом хосписе на планете», — мог бы добавить я, но не делаю этого.

Этот вопрос вызывает у Форсайта смех, но веселья в нем — процентов двадцать. Остальное — чистейший неприкрытый фатализм, редкость для человека, который, выступая на публике, всегда казался мне абсолютным оптимистом.

— Ресурсы должны использоваться людьми, которые знают, что делают. Но проекты такого масштаба, о котором, как мне кажется, вы говорите, могут затевать только правительства. Думаю, вы уже видите, в чем проблема.

С улицы доносится такой мощный раскат грома, что я боюсь, как бы он не запорол нам звук.

— Помните, когда в Майами-Бич начались регулярные проблемы с наводнениями? — продолжает Форсайт, как только гром стихает. — Это был настоящий тревожный звонок. А канцелярия губернатора отреагировала на него тем, что запретила использовать словосочетание «изменение климата» в официальных документах. Я видел слишком много таких вот ничтожеств на должностях, к которым их никогда не должны были подпускать, чтобы сохранить хоть какую-то веру в их способность хоть с чем-нибудь справиться… а особенно с тем, к чему они не могли готовиться несколько лет подряд. — Он качает головой, и в этом движении ощущается невыносимая печаль. — Эти люди не способны принять вызов. Они умеют только назначать крайних. В этом они мастера.

А теперь — улыбка. Знакомая улыбка Ропера Форсайта. Ему сойдут с рук какие угодно слова, если их сопровождает эта обезоруживающая улыбка.

— Я ничего в жизни не добился бы в одиночку, и уж тем более не добился бы, если бы связывался с неудачниками. А теперь я слишком закостенел, чтобы менять свои привычки.

Он устремляет пытливый взгляд на камеру — нет, дальше, на меня самого, местного документалиста, бездарно проваливающего задачу не мешать интервьюируемому.

— Вы не хотите брать на себя ответственность за то, чего, по-вашему, я лишаю весь мир? — спрашивает он. — Вы ведь должны уже были понять, что дело тут не во мне. Дело в вас.

Контекст; нам стоит поместить то, чем мы здесь занимаемся, в надлежащий контекст.

Документальные фильмы обречены на безнадежную битву с тем фактом, что ни одно событие не случается в вакууме. Ничто не начинается само по себе, ничто по-настоящему не заканчивается. Мы всего лишь самовольно заключаем в скобки избранные отрезки времени и рассматриваем относящиеся к ним события и людей, ошибочно полагая, будто они изолированы.

Следующий шаг, который должен сделать я, мои жена и друзья, мои партнеры, вся наша крошечная домашняя кинокомпания, — это признать, что история циклична. Что иногда мы обречены повторять прошлое, потому что ничему не научились, или сожалеть, что не можем его повторить, потому что чему-то научились. Мы должны придать хаосу структуру.

Мой сырой материал: куча фрагментов видео- и аудиозаписей — и отчаяние. Я понятия не имею, как собрать все это в единое целое. Лучшее, на что я способен, — это надеяться, что, если я сложу разрозненные куски в достаточное количество конфигураций, какие-то из них окажутся осмысленными.

Такими, как, например, Кларк и Райли в роли рассказчиков. Оба работают со звуком, каждый по-своему, и обоих природа одарила обаятельными голосами.

Вот Кларк читает первые строки байроновского стихотворения, читает сдержанно, как усталый свидетель конца света:

Постепенно я начинаю видеть в этом идеальное сопровождение для отснятых мной кадров, в которых солнце проигрывает битву с тем, что извергла в небеса Исландия. Сначала — экстравагантность ранних рассветов и закатов, насыщенных как теми красками, которых мы от них ожидаем, так и теми, которых в них быть не должно, изумрудными и сапфировыми полосами, рассекающими свет. Теперь мы знаем, что причиной этого стало перенасыщение атмосферы соединениями бора и меди — доказательство того, что даже яд может быть красив.

По мере того как небо заполняется выбросами, его заволакивает темная дымка и витражное великолепие сменяется тусклой серостью.

Шершавый поцелуй цифрового эхо добавляет неясной дистанции; так звучал бы голос Бога, если бы Бог разочаровался во всем и говорил, обернувшись через плечо, прежде чем захлопнуть за собой космическую дверь.

Мне даже не нужно подправлять цвета при монтаже, чтобы донести основную мысль. Мир сам уже лишил себя красок.

Медленные панорамы покорившихся своей судьбе плодовых деревьев и полей: вянут зеленые яблоки, хрупкие листья опадают на несколько месяцев раньше, голые ветви царапают сланец неба. Морской берег в День поминовения, оставленный людьми, которых загнали в дома холод, дождь и молнии из гневных черных туч. Не успевшие вырасти стебли кукурузы склоняются к земле под тяжестью гниющих початков. Улицы Лос-Анджелеса и Денвера, которые засорившаяся канализация превратила в сточные канавы, и шлепающие по ним люди — сначала в мокрых пальто, а потом и в парках.

А ведь сейчас лето. Представьте себе, что будет зимой.

Я переставляю фрагменты местами и нахожу ритм; последний из кадров современности медленно переходит в картины начала девятнадцатого века. Тогда еще не было фотографий. Все наглядные материалы, которые у нас есть, написаны красками по холсту. Тогда было то же самое: сперва цветастые начала и завершения дней, а после них суровая бесцветная стылость пейзажей, лишенных тепла.

Постепенно нарастает музыка. О саундтреке забывать нельзя. По большей части он будет оригинальным: Райли работает над этим, и, видит бог, какие бы камерные элегии она ни сочинила, в нашем распоряжении есть высококлассные струнный квартет и пианист, способные их сыграть, и Кларк со своим оборудованием, который все запишет в лучшем качестве.

Однако звуковую дорожку для этого эпизода мы одолжили у истории. Дух эпохи в своем творчестве отражали не только художники и поэты. Композиторы тоже. Так что, думаю, Райли это одобрит. Я уже скачал записи — и к черту покупку прав на их использование. Я был бы только рад, если бы на меня подали за это в суд.

Для начала фоном для более ярких картин, изображающих начало тысяча восемьсот шестнадцатого года, мы пускаем несколько тактов сонаты для фортепиано № 28 в тональности ля мажор, op. 101 Бетховена. Она легка, нежна, пасторальна… но этому не суждено продлиться, и, когда картины мрачнеют, мы переходим к более холодному минорному фортепиано, открывающему «Зимний путь» Франца Шуберта, и остаемся с ним до тех пор, пока не вступает тенор, такой тонкий, словно вот-вот переломится пополам.

И еще Райли. Теперь нам нужен эффект, на который способен только ее трезвый, хрипловатый голос.

«Это произошло не впервые, — говорит она. — Похожее случалось и раньше. Похожее, но не такое же. Не настолько страшное — но люди в то время не могли понять, что происходит.

В тысяча восемьсот шестнадцатом году мрачную сторону воображения лорда Байрона, а также воображений множества писателей, художников и композиторов, бывших его современниками, захватило глобальное падение температуры. Северное полушарие вернулось от весны к снегопадам и замерзшим озерам. Осенью неурожай привел к массовому голоду. Сегодня мы называем тысяча восемьсот шестнадцатый Годом без лета. Тогда люди называли его „тысяча восемьсот насмерть замерзшим“.

Мир в то время был больше. Никто в Северном полушарии не знал, что годом раньше, за тысячи миль оттуда, в месте, которое позже назовут Индонезией, дремавший до того вулкан Тамбора с ревом пробудился, взорвался, образовав огромный кратер, и следующие две недели непрерывно извергался».

Нужна еще и графика. Здесь в дело вступают Аврора и ее навыки владения «Фотошопом». Контекст, не забывайте. Все зависит от контекста, и все относительно.

То, что рисует Аврора, почти умилительно — ряд мультяшных вулканов, идентичных друг другу, если не считать пушистых облачков дыма на верхушках. Везувий, сгубивший римский город Помпеи в семьдесят девятом году; более знаменитый индонезийский вулкан Кракатау, извергшийся в тысяча восемьсот восемьдесят третьем; Катмай, Аляска, тысяча девятьсот двенадцатый; Сент-Хеленс, тысяча девятьсот восьмидесятый; мексиканский Эль-Чичон, тысяча девятьсот восемьдесят второй… если бы их облачка были игрушками, то они были бы стеклянными шариками и мячиками для гольфа.

По сравнению с ними Тамбора образца тысяча восемьсот пятнадцатого изрыгает огромный жирный софтбольный мяч.

Если у кого-то еще оставались сомнения, Райли все проясняет: «Это было худшее извержение вулкана в истории человечества… со времен каменного века».

Камера резко отходит назад. Сюрприз! Вы думали, что видели самое худшее? Нет, худшее еще впереди — вулкан, затмевающий все остальные. Снова Индонезия. Если извержение Тамборы — мяч для софтбола, то это — надувной пляжный мяч, причем чудовищный, достигающий стратосферы.

«За семьдесят пять тысяч лет до Тамборы супервулкан Тоба едва не стал причиной массового вымирания, — говорит Райли. — Ученые предполагают, что его извержение вызвало столько смертей, что человеческая эволюция вошла в „бутылочное горлышко“, и от нашего вида осталось не более десяти тысяч особей».

Это не сказка на ночь, но из уст Райли все равно звучит почти успокаивающе. Вы не хотите, чтобы о таком вам рассказывал мужской голос. Вы хотите услышать это из уст сестры, матери, подруги, любовницы. Райли — все они сразу, она та, кем вы ее воображаете. Ее голос — мягкая ладонь, поглаживающая вас по щеке, так нежно, что хочется дотянуться до аудиореальности и прижать эту ладонь к своему лицу чуть крепче, чтобы она подольше вас не покидала.

Но милосердия не будет. Идите в жопу. Что вы, по-вашему, смотрите, канал History? Мы пролетаем над Тобой и снова отходим назад. На этот раз никаких сюрпризов. Вы уже знали, что увидите: рифтовые вулканы, разорвавшие Исландию на куски. Чтобы камера вместила весь этот мультяшный дым, мы отстраняемся так далеко, что и Везувий, и Кракатау, и Тамбора теперь не более чем маленькие остроконечные бугорки на нашем воображаемом горизонте.

Вот как все это складывается — из рывков и остановок, кусочков и частиц, идей хороших и идей плохих и идей, которые кажутся хорошими, пока мы не видим их воплощение, а потом стараемся не вспоминать о том, сколько времени на них убили.

Это до странного терапевтично, и даже забавно. Мы смеемся, когда лажаем, и отмечаем каждую творческую победу. Мы собачимся, когда не соглашаемся, и торжествуем, если правда оказалась на нашей стороне, а кто-то другой ошибся. Нас так увлекает создание этого фильма, что можно было бы подумать, будто мы документируем чье-то чужое вымирание.

И все же у нас есть свои границы. Я не знаю, как обойти стоящую на нашем пути преграду, а преодолеть ее нашей команде не под силу. Когда мы показываем темные небеса, жестокие грозы, мерзлую землю и те предвестья голода, в которые превратились наши поля… как бы хорошо они ни были засняты, это всего лишь последствия.

Это не причины. Не забывайте, ничто не начинается само по себе.

В конечном итоге даже исландские рифтовые вулканы — всего лишь еще один набор последствий. За ними кроется глубинная причина, и я не знаю, как ее показать, а если способ вдруг отыщется — как она должна выглядеть.

Есть такие пункты назначения, в которые камеру не доставишь, каким бы щедрым ни было финансирование. Например, в юрский период. Или в глубокий космос, даже если на подступах к Ориону действительно пылают штурмовые корабли.

Или очень-очень-оооочень глубоко под землю.

С другой стороны, у Форсайта есть знакомые в очень высоких сферах. Пусть он невеликого мнения о правительственных чиновниках, на его звонки они все равно отвечают. Ему в руки попали кое-какие визуальные материалы, созданные на основе кучи данных, полученных с помощью сейсмографов, секретных спутников и какого-то нового экспериментального радара, способного проницать землю. Но все равно эти картинки вряд ли можно счесть за откровение. Я вообще не понимал, на что смотрю, пока Форсайт не разъяснил мне кое-какие топологические нюансы.

Тем не менее, в качестве ударного финала нашего рассказа о страданиях человечества под гнетом вулканических зим это не сработает. Правдивее и истиннее данных о нашей судьбе у нас нет, но использовать их я не могу. Ведь они плохо смотрятся на телеэкране.

Поэтому хорошо, что Форсайт добавил нескольких художников и специалистов по компьютерной графике к нашей команде конца света. Надо будет провести с ними мозговой штурм. У них как раз тот тип воображения, на который полагаешься, когда не можешь заснять то, что на самом деле происходит в юрском периоде или на подступах к Ориону… или в огромных взаимосвязанных механизмах, погребенных во многих милях под поверхностью земли.

У каждого из художников будут свои идеи насчет того, как эти механизмы когда-то выглядели. И как они выглядят сейчас, когда выходят из строя.

Без сомнения, все они будут неверными.

Но, быть может, подобно живому телу, собранному из частей мертвецов, из сшитых воедино фрагментов этих идей получится нечто, близкое к истине.

Взрослея, я никогда не задумывался о том, откуда взялась история Франкенштейна. Я был слишком юн, чтобы этим интересоваться и даже чтобы понимать, что у этой истории была своя история. Я был слишком юн, чтобы меня зачаровывало что-то помимо самой идеи: труп, собранный из кусков других трупов и оживленный плененной молнией, поднимается с операционного стола и, оказавшись не самым красноречивым из чудовищ, уничтожает все, что его окружает, даже когда не хочет этого делать.

Сперва я не знал даже, что монстр пришел из книги, а уж тем более — что у книги был автор, девушка, которой не исполнилось еще и восемнадцати, когда она его придумала. Я не знал, что Мэри Уолстонкрафт Годвин Шелли сделала свое чудовище более образованным, чем ему позволяли быть виденные мной экранизации. Я не знал, что она сделала его более рассудительным, чем те, в окружении которых он развивался, и, что хуже всего, наделила его способностью задумываться о своем месте в мире, и стремиться отыскать смысл в своих страданиях, и понимать, насколько он на самом деле одинок.

Все это я узнал позже, после того как наши одноклассники прозвали моего лучшего друга Франкенскоттом, и я осознал, как важно для меня убраться подальше от этого никчемного городишки и живущих в нем людей.

Первый год без лета был просто-таки создан для меня тогдашнего; он только ждал, когда я готов буду его обнаружить. Готов буду очароваться Женевским озером начала девятнадцатого века, и преследуемой скандалами компанией поэтов и любовников, сбежавших в Швейцарию от провинциализма своей родины, от закоснелых ублюдков, изображавших неодобрение одной стороной лица и сально, зачарованно пялившихся другой.

Я мечтал о том, чтобы на целое лето укрыться где-нибудь, где можно было бы работать, и размышлять, и бродить по велению настроения и муз; мечтал познакомиться с кем-то, кто мог, поднявшись к альпийскому леднику, увидеть в нем, как написал Байрон, «замерзший ураган». Меня, часто порицаемого поклонника всего зимнего, захватила мысль о так и не наставшем лете, в которое тебя согревают потрескивающий огонь, и до отказа набитая кладовая, и хорошие друзья.

Романтизировать такое можно, когда ты юн, эгоистичен и слеп к жестокой реальности того, что, пока ты счастлив, где-то в других местах люди лишаются пропитания, скотины, а может и жизни. Голод убивает слишком медленно, чтобы это можно было заметить, скользнув мимолетным взглядом.

И все же многие годы я был одержим идеей пересказать историю тех месяцев у Женевского озера в год без лета. Я уже обнаружил в себе умение, направив камеру на людей, заставлять их разыгрывать перед ней сценки. Это было еще в годы Скотти, когда я проводил все свободное время, дурачась со своим лучшим другом, — когда тебе двенадцать, плохих идей не существует. Последнее, что нас заботило, — насколько нелепыми получаются наши фильмы о сражениях шестиклассников с террористами, нацистами, инопланетянами и колли-оборотнями, ведь главное — это то, что мы их сняли.

А когда настало время снимать что-то настоящее, год без лета так меня и не отпустил. Я хотел возвратить его к жизни в первом моем фильме, с актерами и съемочной группой которого будут расплачиваться не комиксами или пиццей. Но до меня это уже успели сделать как минимум трое. Некоторые из их фильмов мне даже понравились. И все до одного я смотрел с мучительным осознанием того, что четвертый миру не нужен.

По крайней мере с Байроном. Или Мэри Шелли. Или Перси, или Клэр Клэрмонт, или доктором Полидори. Это не может быть исторический фильм. Уж точно — не очередная костюмная драма о девятнадцатом веке, снятая на приозерной вилле, плата за аренду которой сожрет львиную долю того бюджета, что я смогу наскрести.

Ну что ж, когда остальные варианты отпадают — снимай постапокалипсис. В «Ледяном доме» были пятерка друзей в начале ядерной зимы, съемный летний домик у озера и столько выживания, моральных дилемм, спасений, сексуальности и подступающих психозов, что их могло хватить на чью-нибудь рано оборвавшуюся жизнь.

Невероятно, но фильм работал. И не просто работал — с ним я попал на фестиваль «Санденс», а потом и в Канны. Он помог мне снять второй, а за ним и третий.

Он привел меня сюда, в другой приозерный домик, стоящий в восьми тысячах двухстах футах над уровнем моря, вместе с еще тремя — не больше — гостями по моему выбору.

Ведь, как мне суждено было узнать, в число поклонников «Ледяного дома» входил и Ропер Форсайт.

Несмотря на его мрачную атмосферу, то холодное, сырое лето у Женевского озера, породившее одно из самых известных чудовищ на свете, было для собравшихся там людей в основном счастливым. Они хорошо проводили время, наслаждались компанией друг друга и могли себе это позволить… потому что не знали, что их ждет.

Через восемь лет все трое мужчин были мертвы. Первым ушел покончивший с собой Полидори. Перси Шелли утонул, когда перевернулась его лодка. Лорда Байрона погубили хвори и лихорадка, усугубленные медицинским кровопусканием, делавшимся с помощью грязных инструментов. Для Клэр лето закончилось беременностью, заставившей Байрона задаться вопросом: «И это отродье мое?» Их дочь прожила всего пять лет. Что до Мэри Шелли — лишь последний из четырех ее детей от Перси выжил, а в будущем ее ожидала смерть от опухоли мозга. Клэр прожила дольше всех, но в конечном итоге начала презирать богемный дух свободной любви, под влиянием которого прошла ее юность. Он приносил счастье лишь мужчинам, да и их при этом извращал. Даже восхваляя Шелли и Байрона как двух величайших английских поэтов, Клэр называла их «чудовищами, полными лжи, низости, жестокости и предательства».

Что такого я находил в этих людях?

Возможно, впрочем, что я слишком высокого о себе мнения и прозрел только сейчас. Ведь все мы прекрасно знаем, что ждет нас в конце этого лета.

Поэтому, когда после нескольких недель жизни и работы под одной исхлестанной дождем крышей мои гены заставляют меня задуматься, не переспать ли мне с Райли — разве будет это иметь какое-то значение через год? — я отмахиваюсь от этих мыслей. Я не хочу быть таким человеком. Не хочу сейчас начинать кормить чудовище. Я совершил достаточно необдуманных поступков, и теперь предпочту закончить эту жизнь в попытках стать чем-то лучшим, нежели суммой моих неподходящих друг другу составляющих.

Мне достаточно просто наслаждаться каждым ужином. Достаточно отложить мытье посуды до утра и сидеть у панорамных окон с людьми, которых я люблю, подкармливая огонь, попивая вино и глядя на хмурое озеро, на котором взбивает пену завывающий горный ветер. И когда мы салютуем друг другу бокалами и говорим о своих сожалениях, среди них нет того, что я сделал или не сделал с Райли.

Кларк, всегда интересовавшийся космосом и его исследованиями, жалеет, что его альбом электронной музыки для планетариев так и не вышел за пределы фрагментов и нотных набросков. Райли жалеет, что так и не смогла убедить себя, будто ей по силам написать симфонию. Аврора — что фотографии городов-призраков и брошенных автомобилей, разбросанных по пустыням Юго-Запада, так и не сложились в альбом, оставшись храниться на нескольких жестких дисках.

Мы из тех людей, которые больше всего сожалеют о несделанном.

А я? У меня такого целый мешок — коммерческие проекты и персональные мечты, застрявшие в производственном аду — но, когда настает мой черед поднять бокал за Великое Несделанное, я удивляю самого себя тем, что заговариваю об идее, пришедшей мне в голову уже здесь, на озере Вапити. Моя неожиданная переквалификация в документалиста дала свои плоды.

Сумасшедшие, одержимые, психи… вот кого мне хотелось бы отыскать и проинтервьюировать, если бы на это было время. Туристы, спелеологи, путешественники-любители, ставшие посмешищами из-за рассказов о том, как они натыкались на трубы и прочие металлические конструкции, торчавшие из древних напластований камня. Вышедшие на пенсию шахтеры, находившие подобные обломки вперемешку с углем в недрах земли. Геологи, вынужденные забыть о неких странных аномалиях, потому что они не хотели, чтобы это положило конец их карьерам.

Они существуют. И я бы хотел услышать, как они рассказывают свои истории об одиночестве и унижении. Я хотел бы спросить их, каково это — быть реабилитированными.

Им противостоял не заговор. Ничего столь грандиозного или организованного. Всего лишь упрямство и враждебность. Неважно, логика им движет или вера, среднестатистический человек не желает отвергать свои представления о terra firma. Противореча им, ты подставляешь себя под удар. Даже болваны, живущие с убежденностью в том, что Солнце обращается вокруг Земли, не терпят, когда кто-то предполагает, что этот гигантский каменный шар под ногами принадлежит кому-нибудь, кроме них. Теориям о том, что, каким бы естественным ни было происхождение нашего покрытого водой камушка, в какой-то невообразимой древности по крайней мере часть его превратили в геотермальный механизм, просто не находилось места.

Мне пришлось бы брать интервью не только у тех, кого ошибочно прозвали сумасшедшими. Мне пришлось бы созвать круглый стол экспертов и смотреть, как они грызутся, забивая друг друга до смерти своими излюбленными теориями и разрывая в клочья чужие.

Одни только взаимные обвинения, и никаких ответов на вопрос: на чем же мы сидели все это время? На провинциальном химическом заводе, принадлежавшем каким-то неизвестным высокоразвитым инопланетянам? На чьей-то космической заправочной станции? На оружейном складе? И почему об этом — чем бы оно ни было, — судя по всему, забыли?

А может быть, оно имело куда более близкое отношение к нашему развитию, чем нам хотелось думать; может быть, оно было геологического масштаба бомбой с часовым механизмом, запущенным случайно или сознательно. Испытанием, которые мы провалили, потому что слишком увязли в собственных мелких лжи, низости, жестокости и предательстве, чтобы обнаружить эту проблему, распознать ее и разрешить.

Вот о чем я жалею. Этот фильм проигрывается в моем сознании, но больше я его нигде не увижу.

Но даже воображаемому фильму нужно название.

«Соскальзывая в небытие» — по-моему, неплохо.

Я посвятил бы его призраку по имени Скотти.

Церемонию открытия приходится перенести на неделю раньше, но выбора у нас нет. Это не позорно. Многие великие произведения искусства представали перед глазами публики незавершенными. Худшее, что можно об этом сказать, — что их создатели были всего лишь людьми, боровшимися с обстоятельствами и временем.

Момент наступает в середине позднего августовского утра, такого же холодного и серого, как и все остальные. Самые наблюдательные из нас уже что-то подозревают. Птицы ощущают это раньше всех, и мы, прикованные к земле, просыпаемся от криков огромной стаи, улетающей на юго-восток.

Что бы это ни было, оно приближается с северо-запада, и ничего хорошего с собой явно не несет.

Чуть позже сотрясается земля; окна дребезжат, и с окружающих нас склонов скатываются лавины потревоженных камней. Хочется надеяться, что этим все и закончится, и получасовая тишина успокаивает наши взбудораженные нервы, прежде чем нас настигает звук… но, когда это происходит, сомнений не остается. Наш мир наполняется далеким ревом, подобного которому не слышал семьдесят пять тысяч лет, с извержения вулкана под названием Тоба.

Под Йеллоустонским национальным парком тоже скрывался супервулкан — генератор, питающий его гейзеры, и горячие источники, и вонючие побулькивающие грязевые котлы. Форсайт допускал, что такое произойдет. Он всегда рассматривает самые разные возможности, хотя эту почти не обсуждал. Потому что — а что мы можем с ней поделать?

Если уж придется отыскать хоть какое-то светлое пятно во взрыве Йеллоустона — ну, скажем, вас заставят это сделать под дулом пистолета, — то вот оно: этот взрыв наконец-то покончит с затасканной людьми фразочкой «поворотный момент». В нашей части континента, если события пойдут по худшему пути — а с чего бы им идти по какому-то другому, — поворачивать будет уже некому.

Мы уже жили в прошлом, только не понимали этого. Пять сотен миль… скорость звука… мы слышим взрыв, произошедший сорок минут назад.

Все немедленно высыпают на улицу; столько народа на берегу озера я не видел за все это время. Это событие не из тех, во время которых остаешься дома, чтобы потом услышать обо всем от очевидцев. Из-за него мы и провели здесь все лето.

Я снимаю все на бегу; за мной спешат Аврора, Кларк и Райли. Каким бы я ни был художником, мне кажется, что из собравшихся здесь я наименее талантлив, но возложенная на меня роль предписывает мне быть последним. Документальному фильму нужен финал, вторая из скобок, заключающих в себе людей и события, и теперь мы к нему подошли.

Дедлайны… они всегда наступают раньше, чем тебе хотелось бы.

Пешком, бегом, в лодках… люди добираются до стройки у дома Форсайта так, как могут, закутанные в шубы и шарфы. Некоторым хватило ума прихватить с собой зонты на случай, если с неба посыплется пепел — хорошая, но недолговечная идея. Нужно совсем немного времени, чтобы упавший пепел стал похож на слой бетона.

Еще день-два — и под ним начнут проваливаться крыши.

Даже теперь Форсайт не изменяет своим легкомысленным инстинктам шоумена: он взбирается по лесам, чтобы разрубить веревки и уронить скрывающий его творение брезент. Что бы они тут ни создавали, несколько месяцев круглосуточно работая в чудовищных условиях, мы видели это лишь мельком — здесь кусочек, там фрагмент. Целиком — никогда. Мы знали только, что оно огромно, намного выше дома Форсайта — этажа четыре, если не больше.

Этот человек заработал миллиарды долларов, упоминался в тысячах заголовков, покорял горы, но по тому, как сияет его улыбка — улыбка, которую я вижу без всякого зума, — я понимаю: ничто из этого не имело для него такого же значения.

Я понимаю, что это величайший момент в его жизни и он разделил его лишь с немногими. Если Форсайт хоть раз и пил за то, о чем сожалеет, он этого не показывает. Если эта могучая статуя и требовала большей работы, это не имеет значения. Ты демонстрируешь ту статую, которая у тебя есть, а не ту, которую мечтал бы завершить, будь у тебя время.

Следующими падают леса, и я даже не слышу грохот этого падения. Слышат ли его остальные? Зрение — единственное чувство, которое мы сейчас способны обработать.

Завершенная или нет, статуя все равно колоссальна. Другое слово тут не подойдет.

И… теперь я понимаю. Понимаю стремление Форсайта скрывать ее до этого момента. Потому что она — это мы. В ней заключен дух каждого из нас.

Пьедестал огромен, размером с фундамент среднего дома. Он никогда не рухнет и выглядит в точности как то, чем является: как камень. Восстановленный камень.

Из него возникают две фигуры, обе титанические. Справа, на переднем плане, ваятельница. Она вырастает из каменного основания, стоя на одном колене, и высекает вторую фигуру с помощью массивных молота и долота, достойных этой работы. Ее творение тянется к небу, и в его выгнутой в агонии и экстазе фигуре мне мерещатся отголоски «Давида» Микеланджело, «Витрувианского человека» да Винчи, роденовского «Мыслителя» и «Зевса», созданного греками, чьи имена мы никогда не узнаем.

Пьедестал — точно такой же персонаж этой сцены, как и те двое, словно бы выросший из окружающих нас гор. За фигурами вздымается пирамидальный пик, и в центре его расположена открытая дверь — единственный во всей скульптуре элемент нормальных человеческих размеров. Он предназначен не для титанов. Он предназначен для нас. Для каждого из нас.

Потому что никто не пришел сюда с пустыми руками.

Мы — художники и фотографы. Мы — музыканты, механики и писатели. В одиночку и парами, тройками и четверками, мы поднимаемся по лестнице, огибая голиафов, которые могли бы раздавить нас, если бы были живыми, и приближаемся к двери и глубокому каменному залу, в который она ведет. Мы несем фотографии и картины. Мы несем слова. Мы несем музыку во всех форматах, какие смогли вспомнить. Мы несем образы и звуки мира, который знали, рожденные из тех любви и ненависти, с какими он к нам относился. Мы несем то, чем мы были, то, что мы видели, слышали и чувствовали, и оставляем это в гробнице, и отпускаем навсегда.

Оказывается, это возможно — хоть и нелегко — одновременно скорбеть и торжествовать.

Форсайт наблюдает за нами, сидя на ноге великана. Он готов обнять любого, кто в этом нуждается, улыбнуться, кивнуть или подмигнуть тем, кто не нуждается. Кажется, ему достаточно просто наблюдать.

Моя очередь? Еще рано. Еще рано.

Я все еще смотрю в объектив.

Однажды сюда кто-нибудь придет. Вот в чем идея. Кто-нибудь придет. Пусть это место расположено посреди горного хребта, посреди континента, кто-нибудь обязательно придет и обнаружит, что он здесь не первый. Быть может, далекие потомки тех из нас, кто пройдет через следующее бутылочное горлышко. Быть может, потомки тех, кто сделал из планеты фабрику, а потом оставил ее работать вхолостую. А может, кто-нибудь, не обладающий контекстом, в который все это можно поместить.

Но мы оставили им столько, сколько смогли.

Пусть через век от наших домов сохранятся только груды развалин, но эти стражи все еще будут стоять. Пусть через пятьсот лет от тех, кто здесь жил, не останется ни следа, но наши восхитительные чудовища будут стоять. Пусть через тысячу лет исчезнет и само озеро, а их каменные глаза будут созерцать ледник или пустыню, но они все еще будут стоять…

Насыщенные всеми чувствами и знаниями, что мы сумели им отдать за это короткое время, прежде чем начался дождь из пепла.

Я заканчиваю так же, как и начинал, добавляя последние из снятых за лето кадров к ускоренному видео, только теперь меня подгоняет еще более сильное ощущение безотлагательности. Все вело именно к этому, к возвращению в мастерскую нашего общего дома ради одной заключительной рабочей сессии — от импорта последней необработанной записи к окончательному монтажу за один финальный рывок.

Но у меня есть помощники. Каждый может высказать свои предложения. Дом, которому недолго осталось стоять, — не место для тиранов.

Аврора: «Может, задержимся на этом кадре еще на несколько мгновений?».

Райли: «Моя погребальная песнь должна звучать здесь, а не там».

Кларк: «Мужик, чем ты думаешь? Звук тебе здесь вообще не нужен. Все равно ничего не понятно, и он только отвлекает от лиц».

Это наше общее творение, и я чувствую себя так, будто мне снова двенадцать, ведь плохих идей не существует.

Когда отключается электричество, начинается обратный отсчет — у нас есть ровно столько времени, сколько продержатся аккумуляторы. Наверное, это хороший мотиватор, ведь где-то в глубине души я думал, что, если мы никогда не закончим работу, если мы будем откладывать ее, чтобы добавить еще один фрагмент, еще один переход, еще раз сдвинуть последний кусок озвучки, начитанный Райли только вчера, — ничего страшного, время у нас будет всегда.

Я бы предпочел спорить с этими людьми и шесть месяцев спустя.

Но вместо этого, пока последний документальный фильм приобретает свой окончательный вид на нашем столе, я вынужден примириться со всеми его недостатками. С проглядывающими стыками. С невыдержанной цветовой гаммой. С тем, что порой он слишком раздерган.

За стенами яростно воет зимний августовский ветер и сгущаются черные тучи, а молнии сверкают так часто, что один раскат грома накладывается на другой. А с другого берега, на мгновение заставив нас замереть — быть может, просто потому, что мы хотим этого, нуждаемся в этом, — доносится перекрывающий грозу грохот, как будто прометеев молот богини ударяет в долото, способное расколоть мир.

Вы только что закончили читать — если, конечно, не сжульничали — мой пятый сборник рассказов… в версии 2.0. Довольно долгое время у него было другое название, немного другой порядок текстов и совершенно иной финал.

Но не стоит грустить. Нам всем повезло, что в итоге все вышло иначе.

В этом даже есть немножко волшебства.

Не могу сказать почему, но, когда звезды сошлись и мне показалось, что настало время заняться этой книгой, я поддался желанию вернуться к подходу, который хорошо послужил первым двум моим сборникам.

Оба они — и «Фабрика конвульсий» (The Convulsion Factory), и «Падение идолов» (Falling Idols) — были построены вокруг основной темы и завершались текстами, которые я считал якорями этих сборников: новыми повестями, специально написанными так, чтобы повторять и по-новому обыгрывать большинство идей и мотивов из предшествующих рассказов.

И это оказалось правильным решением. Когда я сидел за монитором своего компьютера, эти новые объемные повести стали для меня ценным учебным опытом. Выйдя на бумаге, они — и книги, в которых они жили, — заслужили теплый прием. Я подозреваю, что повесть «Литургическая музыка для нигилистов» (Liturgical Music for Nihilists) стала основной причиной того, что критик Стенли Вайатер назвал «Фабрику конвульсий» одной из ста тринадцати лучших книг современного хоррора. А финальная повесть сборника «Падение идолов», «Что вверху, то и внизу» (As Above, So Below), в конечном итоге представила 1998 год в массивной двухтомной антологии «Лучший хоррор столетия» (The Century’s Best Horror Fiction).

Но к тому времени, как вышли следующие два моих сборника, этот подход больше не работал, хотя в «Лжи и уродстве» (Lies & Ugliness) хотя бы были тематические подразделы. А вот «Собирая кости» (Gathering the Bones)… Этот сборник метался из стороны в сторону, потому что в то время ровно то же происходило и со мной.

Как писатель я склонен проходить через фазы… периоды, в которые мои работы характеризуются специфическим эстетическим подходом, или тематикой, или и тем и другим. Не исключительно — даже Пикассо в свой «голубой период» занимался и другими вещами — но определенные тенденции в них заметны. У меня была индустриальная фаза. Потом религиозная, у которой и у самой была парочка подфаз. Был период, когда я больше склонялся к криминальному жанру. А сейчас я все больше дрейфую в сторону фэнтези.

Последние же несколько лет я в основном пребывал в космической фазе. Большая часть того, что я писал, устремлялась в этом направлении. Иногда получались работы в откровенно лавкрафтовском духе, иногда нет. Я находил в этом не меньшее творческое удовлетворение, чем в прежних своих изысканиях. Для художника нет более масштабного холста, чем космос.

И вот я с реактивным энтузиазмом принялся за амбициозную повесть, которая должна была подарить сборнику свое название: «Непорочная пустота».

А напечатав в три раза больше слов, чем собирался, я обнаружил, что случайно написал роман.

Ощущение триумфа? Оно, безусловно было. Недовольство? И оно тоже. Запланированная книга сделалась… неправильной. Я чувствовал, что она неправильная. Нет ничего более кривобокого, чем сборник рассказов, приваренный к роману. Итогом многих месяцев планирования и работы стал мутант, отчаянно надеющийся, что вы не заметите его гигантскую уродливую ногу.

Когда издатель Бретт Сейвори предложил разбить книгу надвое и издать роман и сборник по отдельности, я испустил такой мощный вздох облегчения, что его упомянули в вечерней метеосводке. «Непорочная пустота» и «Соскальзывая в небытие»… они стали книгами-спутницами, независимыми друг от друга, и каждой из них позволили быть вещью в себе.

Увы, но это означало, что сборник вернулся к прежнему состоянию: с дырой на том месте, где должна была находиться кульминация всего путешествия. Я, конечно, не обязан был ее заполнять. Но это казалось мне неправильным.

И вот тут-то на меня снизошел сладкий поцелуй озарения.

Так уж вышло, что у меня был относительно новый рассказ, который провел почти весь предшествующий год в своего рода чистилище, потому что проект, для которого я его написал, и сам провалился в чистилище. И чем больше я думал о том, каким должен быть финал сборника, тем больше «Еще один, последний год без лета» казался…

Идеальным. Безупречное завершение книги все это время было у меня под носом. Я написал его за десять месяцев до того, как осознал его истинное предназначение.

«Время идет по кругу, — сказал Растин Коул из „Настоящего детектива“. — Все, что мы делаем сейчас или в будущем, повторяется снова и снова».

С точки зрения меня нынешнего, «Фабрика конвульсий» и «Падение идолов» с их повестями-якорями — это ранние работы из невозвратимого прошлого. Их написал в ином месте и ином времени прежний носитель моего имени. Мы с ним до сих пор иногда здороваемся, но в основном не кажем носа за пределы собственных временны́х зон.

И тем не менее, мне было интересно посмотреть, что случится, если я вернусь к придуманному им подходу. Все получилось не так, как мы с ним ожидали, но, несмотря на это, мы сумели забыть о наших различиях и неплохо поработали вместе.

Ведь мы с ним всегда, раз за разом, доверялись процессу.

Это самый верный путь к волшебству, который я знаю.

«Под корень». Примерно в то же время, когда я прочитал дебютный роман Стива Резника Тема «Раскопки» (Excavation), мне на глаза попалось его интервью, в котором он приводил чье-то высказывание о том, что нужно провести вдали от места, где ты когда-то жил, очень много лет, прежде чем ты сможешь написать о нем по-настоящему. Мне тогда было двадцать с небольшим, и в своей наивности и заносчивости я не способен был увидеть истинность этих слов. В качестве опровержения я мог бы помахать перед вашим лицом первыми двумя романами, над которыми в то время работал. «Смотрите! Тут часть действия происходит в моем родном городе, а я ведь в нем до сих пор живу».

Теперь я понимаю, в чем разница. Я всего лишь сделал свой родной город местом действия. Но именно о нем я на самом деле не писал.

Что до падшего сельского округа из рассказа «Под корень», — я в нем не родился. В нем родился мой отец. Мои бабушка с дедушкой прожили в нем всю жизнь, и поэтому в детстве я тоже проводил там немало времени. Солидные куски лета. Выходные. Воскресенья. Дом я для рассказа изменил, но почти все остальное было именно таким, каким я его описал. Когда-то давно.

Мой дедушка умер, когда я заканчивал среднюю школу. Бабушка — после того, как мне исполнилось двадцать. Сидя в том кресле, где любила читать и шить, с очками в руке — она и вправду так умерла.

К тому времени визиты мои становились все более редкими — такими редкими, что, глядя на окрестности, я задавался вопросом: «Это место всегда было такой помойкой или оно и впрямь становится все хуже и хуже?» Дикая природа за дверями дома бабушки и дедушки даже не отступала, а гибла под натиском новых соседей. Лес вырубили, треугольный свинарник сломали. Маленького виноградника не стало. Землю продавали по кускам, и вдалеке, там, где раньше был сад, теперь стоял трейлер.

Вскоре после смерти моей бабушки я был вызван исполнить свой долг присяжного в окружном суде и оказался одним из двенадцати людей, которым предстояло решить судьбу обвиняемых в поножовщине, случившейся в округе, где она жила. Тогда я впервые серьезно задумался о том, как он меняется. Как гниет изнутри. Объяснить вызванную этим печаль я не мог, но знал, что однажды вплету ее в одну из своих историй.

Прошли годы. Переезд в Колорадо гарантировал то, что, если я однажды об этом все-таки напишу, у итогового текста будет перспектива, которая появляется, лишь когда ты оглядываешься в прошлое, проведя много лет вдали от места, где раньше жил. Это желание дремало дольше, чем я ожидал, и воспрянуло только после поездки в гости, во время которой мой дядя упомянул, что округ продолжает деградировать и превратился в пристанище для тех, кто варит или потребляет метамфетамин, а также для нескольких насильников, решивших поселиться там после того, как они отсидели свой срок.

Почти все остальное в рассказе можно назвать оптимистичными мечтаниями.

«Мертвый ветер перемен». С виду маленькие городки могут казаться спокойными и даже идиллическими, но за этим фасадом скрывается гниль; ярче и отчетливее всего об этом говорят хоррор, детективы и то, что снимает Дэвид Линч, как бы оно ни называлось.

Уже довольно давно я прочитал конспект исследования, показавшего, что, несмотря на все страхи, связанные с большими городами, по статистике гораздо более вероятно, что вас убьют в маленьком городке. Самые жуткие убийства, о которых я когда-либо слышал, произошли в крошечном городишке в двенадцати милях от того места, где я вырос и все еще жил на тот момент. Мысли о них преследовали меня все те двенадцать лет, что эти убийства оставались нераскрытыми. И случились они не в вакууме; они просто были худшими за необычайно кровавые шестнадцать месяцев. Несколько лет назад я написал о них — и о времени, обусловившем их, — эссе для книги, выпущенной в поддержку Троих из Уэст-Мемфиса — несправедливо приговоренных жертв еще одного многослойного кошмара в небольшом городе.

Поэтому, когда мне предложили написать рассказ с лавкрафтовской тематикой в ретродекорациях маленького городка, я немедленно вдохновился. Мне нравился потенциал для противопоставления уютного и знакомого невообразимо чуждому.

Чем больше я размышлял, тем больше мне хотелось не просто использовать декорации маленького городка, но и испытать на прочность то преклонение перед ними, которое свойственно американской культуре.

Мы очень любим смахивать пылинки с ностальгии по Золотому веку, которая превозносит все то хорошее, что действительно есть в маленьких городках, при этом игнорируя или преуменьшая те их черты, которые не заслуживают того, чтобы их сохранять. К примеру, наследие так называемых «закатных городов»: Если у тебя не тот цвет кожи, мы, может, и будем терпеть то, что ты расхаживаешь по нашим улицам при свете дня, но смотри, не позволь закату застигнуть тебя в нашем городе. Опять же, я вырос в нескольких милях от одного из таких городов и общался с людьми, которые помнили стоявший на въезде знак.

Точно так же важно для меня было напомнить, что старые добрые денечки на самом деле были временем старых добрых парней, чьим кровным интересом было сохранять статус-кво, чтобы продолжать пожинать его плоды.

Я вплел в этот рассказ множество воспоминаний о месте своего рождения, и это были хорошие воспоминания. Надеюсь, это заметно. И тем не менее, я не мог не вспомнить тонкое и колкое замечание Хемингуэя о том, что Сент-Луис — хорошее место, чтобы быть оттуда родом.

Большое спасибо редакторам и составителям антологий, которые предлагали мне написать для них рассказ и были достаточно довольны результатом, чтобы принять его к публикации: Стивену Джонсу; Джону Скиппу; Шейну Райану Стейли; Полу Ф. Олсону; Марку Моррису; Дагу Мурано и Д. Александру Уорду; а еще Кристоферу Джонсу, Нэнси Каланта и Полу Тремблею. Благодарю также Эллен Датлоу, Полу Гуран и опять-таки Стива Джонса за то, что они посчитали уместным продлить жизнь пяти из этих рассказов, напечатав их в своих антологиях лучшего за год и тематических сборниках, и журнал Locus за упоминание трех из них в ежегодных списках рекомендованного чтения.

Огромнейшее спасибо Бретту Сейвори и Сандре Кастури из ChiZine Publications — за то, что сначала они решили, что издать эту книгу будет хорошей идеей, а потом поняли, что, разрубив младенца пополам, можно получить в итоге двух прекрасных и здоровых младенцев.

И, если вы добрались досюда, спасибо и вам, читатели. Я занимался бы этим в любом случае, но с вами все гораздо приятнее.