На кухне Андрей ставит джезву на газ.

Ира находит сигареты и зажигалку в гладкой шелковистой прохладе кармана шубы и тоже идет на кухню, с ногами забирается в широкое низкое кресло, выуживает из пачки тонкую длинную розовую с золотым фильтром, немного крутит и мнет в пальцах, хрустит плотно набитым табаком и щелкает зажигалкой. Андрей вытряхивает в ведро толстостенную пепельницу из зеленого стекла, тяжелую, модную в семидесятые, а теперь винтаж, споласкивает под краном, протирает сухим до скрипа и ставит рядом с ней.

Ей хорошо.

Господи, как же ей хорошо!

Такая ночь: зимняя и холодная. Уютная квартира: натопленная и яркая. Возможность забраться с ногами в мягкое кресло с пледом и подушками (откуда у него это умение создавать уют?), затянуться глубоко и сладко сигаретой. Затянуться. Спокойно затянуться, дать дыму заполнить легкие. Не нужно никуда спешить, не нужно «выкурить сигарету, чтобы найти решение», или «успокоиться», или «проветрить голову», или «повод выйти». Курить спокойно, закрыв глаза и наслаждаясь самим процессом. Как хорошо.

И такая возможность: приехать ночью к парню и то, что за этим последует. Наконец-то можно перестать быть той, которая всем нужна, и стать той, которая ты есть.

Ей как будто снова семнадцать. Она делает что-то стыдное, что осудят, но такое нежное. Она чувствует тепло в животе, чувствует, как напрягаются мышцы спины, их тянет, как утром, когда потягиваешься, когда всю тебя вытягивает, и сильные руки в этот момент, мужские сильные руки, сжимают твое тело, приподнимают, и это такое сладкое утреннее ощущение, и такое же сладкое, когда поздней ночью сидишь вот так на кухне и знаешь, что дальше.

Она отгоняет от себя мысль о деньгах. Ту ее часть, где она платит парню, чтобы он занимался с ней сексом. Утром, когда она вызовет такси и поедет домой переодеться, чтобы потом ехать на работу, она будет думать об этом. О том, что она платит за секс. Она будет перечислять сама себе стандартные причины: что так проще и что у нее нет времени ходить на эти свидания, выслушивать эти истории, эти анекдоты, эти истерики. Что она не хочет снова чувствовать унижение просто потому, что не можешь заказать то, что хочешь ты, потому что он, возможно, не сможет это оплатить (да, она знакомилась в тиндере).

Но это будет завтра, а сейчас она наслаждается той мыслью о деньгах, где есть «возможность себе позволить». Она помнит, какой голодной и нищей она была. Это было, конечно, давно, но она помнит. Возможность так тратить свои деньги ее расслабляет. Ей нравится так тратить свои деньги. Ей нравится, что у нее есть возможность так тратить свои деньги. Ей нравится она сама, когда она так тратит свои деньги. Ей нравится, что у нее есть деньги.

Нет такого удара, который она не сможет выдержать.

– Стой. Слушай. Я вдруг подумала, – говорит Оля, немного оживившись, – а я ведь буду в твоем тексте курить косяк? Ведь так?

– Ну, скорее всего, да.

– А… Хорошо… А Андрей?

– Будет ли Андрей курить косяк?

– Нет. Какой он? Прочитай про него.

– Он далеко. Он в начале просто такой, ну… просто красивый парень. С хорошим телом. Ему звонит девушка и говорит, что приедет, и просит встретить. Он начинает собираться, надевает трусы, брюки, выбирает кроссовки, не находит чистой футболки и решает идти так – надевает пальто на голое тело и идет ее встречать.

Он идет через шлагбаум, где его видит охранник, и это первый раз, когда мы его видим со стороны. Чужой взгляд на него. Высокий парень, с плоской грудью, как у подростка или профессионального пловца. С широкими плечами. В черном пальто с каракулевым воротником, запахнутом, обтягивающем его фигуру. Руки в перчатках, сложенные на груди. Сигарета. Темные шерстяные брюки, которые мягкими складками ложатся на модные дорогие кроссовки. Он красивый. Выделяется этим. И все равно, есть ощущение, что его эта красота никак не волнует. Он как будто не понимает, что люди смотрят на него потому, что видят очень красивого парня. Ему кажется, что так все смотрят на всех и в нем нет ничего особенного.

Но охранник, когда смотрит на Андрея, он это все формулирует с презрением и ненавистью. И описывает его поэтому в таких имплицитных, обвиняющих терминах. Он знает, чем Андрей занимается. Нет. Не так. Он думает, что знает. Они с ним примерно одного возраста, но Андрей вон как выглядит и как одет.

– Как он выглядит? Ты уже знаешь?

– Ну, я думаю, что он похож на Джулиано Медичи. Вот того, который скульптура Микеланджело. С длинной шеей, крепкими ногами. Он крупный парень, но высокий. Поэтому кажется худым и рельефным.

Но это я в голове держу этот образ и на него ориентируюсь, когда жесты или диалоги пишу.

У него очень чистая кожа, тактильно невероятная совершенно. Ира будет пару абзацев думать об этой коже, что она любит его именно за нее, насколько сексуально, что у парня такая кожа. Она будет вспоминать своих любовников с Кубы или Марокко и думать, что у него кожа чернокожего парня, только белая.

В общем, он физически идеален, и это видно. Он дорого одет. Охранник видит его и испытывает зависть. Он хочет быть на его месте. Но, с другой стороны, он не знает точно, чем Андрей занимается, просто слышал сплетни, видел «красноречивые взгляды старших коллег», – я голосом обозначаю кавычки вокруг штампа, – и поэтому он считает себя лучше него. И это небольшой абзац о том, как работает логика бета-самцов, которые всегда влюблены в альфу.

– Андрей – альфа?

– Пока мы не знаем, но мне кажется, что нет, думаю, нет. Альфа тоже такой персонаж – ну это смешно. Мне кажется, что сегодня парень, который ведет себя как альфа, – он должен этого стесняться и не знать куда деть руки. Все эти анекдоты про пикаперов – они же не на пустом месте.

Андрей должен выпадать из категорий. Любых категорий. Это история пока про охранника-бету, который находит кого любить и нарекает его альфой.

Ну и конечно, «испытывать» «любовь» к «этому» парню – это что-то странное, вот он и паникует.

То есть я хочу показать его глазами другого, чтобы возник первый слой отношения к нему.

– А зачем он вообще идет куда-то? Почему она не может приехать к подъезду?

– Вот это проблема художественного текста. Мне нужно его описать, показать его в этом пейзаже, показать его глазами охранника, он должен произвести определенный эффект, а для этого требуется нарисовать вот эту картинку. Это зимняя ночь, вокруг белый с голубоватым отливом снег: он только-только выпал, и на улице так холодно, что видна буквально каждая снежинка и каждая грань этой снежинки дает свой блеск. Такое холодное голубое мерцание.

То есть вот это мерцание. Потом: уже сильно за полночь, поэтому вокруг тихо, машины почти не ездят, когда ты идешь, под подошвой прямо дробятся кристаллы, ты это даже чувствуешь. Изо рта вырывается пар и поднимается куда-то вверх, и он такой густой и белый, а ночь такая черная, что как будто это промзона и это трубы. И парень такой: вот с бритой головой, в белых кроссовках, брюках, пальто с воротником, но на голое тело, вот он стоит у дороги и курит. Картинка. Ветра нет. Погода очень-очень тихая.

Иногда рядом с ним останавливаются машины и водители спрашивают, не нужно ли ему куда-нибудь. Есть те, кто спрашивает, сколько он хочет, чтобы отсосать ему или чтобы он. А он смотрит на все это. И мы видим его глазами водителей. Мне хотелось, чтобы там был контраст такой – вот эта красота, которую видит он: хрупкий момент зимней ночи, его ощущения от шелковой подкладки пальто и холода, и охранник, и водители в обжитых машинах: такое ограниченное пространство человеческого жилья с запахом тела, еды, какой-нибудь химии, мелкими насекомыми. И они выглядывают и предлагают отсосать.

А потом приезжает Ира.

Я придумал, что она просит ее встретить, потому что это такая манипуляция с ее стороны – я плачу, а ты мне подчиняешься.

– Ему нужна семья, – говорит Оля, снова передавая косяк Диме.

– То есть?

– Он не может жить один. Ему нужен кто-то, о ком он будет заботиться и кто будет заботиться о нем.

– Зачем?

– Потому, что книга об убийстве – это всего лишь книга об убийстве, а история семьи – это больше, важнее и интереснее. Ты должен говорить о важных вещах.

– Эм… Но я не хочу семью. Что я понимаю в семье?

– Почему вы с Лехой не живете вместе?

– По очень многим причинам, но, если коротко, потому что мне это все не нужно.

– А конкретнее?

– Ох, – я выдыхаю, – потому, что у нас не совпадают представления о том, как это – жить вместе.

– А что в этом трудного?

Я делаю паузу и думаю, с чего начать, мысленно отодвигая начало все дальше и дальше, чтобы не пришлось возвращаться к аргументу. Излагать аргументы нужно последовательно, но какой считать первым.

– Ну, например, так. Мы все воспитаны в определенных рамках, в определенных структурах и представлениях о том, что хорошо, а что нет. В связи с тем, что мы все росли в представлениях о том, что гетеросексуальные отношения единственно правильные: ну то есть нам об этом говорили, что это правильно. Нам кино снимали, мультфильмы: принц и принцесса, барышня и хулиган, Бонни и Клайд. Он красивый и храбрый, она красивая и добрая, и мы смотрели, и нам говорили, что вот это то, что нужно, то, чего все хотят и к чему все стремятся. Даже не говорят, потому что это в воздухе. Растворено. Зачем обсуждать то, что так же естественно, как вода или солнце.

Родители в этот момент разводились. Делили имущество, оскорбляли друг друга, использовали нас, детей, друг против друга: настраивали, говорили за глаза друг о друге разные травмирующие вещи. Делали все, в общем, чтобы «брак двух любящих сердец» выглядел максимально отталкивающе.

Но культура говорила, что гетеросексуальные отношения, семья – это хорошо. Это то, что нужно и правильно. То есть, даже если моим конкретным родителям не удалось – это не значит, что структура плохая, просто сердца недостаточно любящие.

Мне всегда это казалось подозрительным. Не вообще гетеросексуальная культура, не этот шаблон, а власть большинства. Почему кто-то решает, что есть какая-то вещь, которая равно подходит всем. Почему семья – это всегда два разнополых человека? Почему не три? Почему не один? Почему не одного пола? Почему вообще семья – это хорошо? Откуда вообще взялись эти представления? Не представления о том, что нормально, а что нет, а представления, как сделать так, что всем будет хорошо.

Меня это занимало. Эта мысль мне кажется важной.

И мне казалось, что геи, которые думают на эту тему, тоже должны приходить к примерно тем же выводам, что и я: что структура какая-то подозрительная.

Я поэтому, когда пишу колонки, например, о фильмах или книгах, всегда указываю на это. Если режиссер или писатель в книге про геев, например, выставляет в качестве образца традиционные гетеросексуальные отношения, в которых отличие только, что герои одного пола, это плохой режиссер. Это дурной писатель.

У тебя есть возможность высказаться и быть услышанным, обратиться к многим и сказать, что они правы, что не подчиняются структуре, доксе и большинству, а что ты делаешь вместо этого? Ты говоришь, что мужчина должен быть храбрым и сильным, а девушка должна его ждать. Вместо девушки будет, правда, парень – но это не важно.

– А где здесь Леха?

– Я не смогу жить с Лехой ровно по этой причине – он прочитал много книг и посмотрел много фильмов, и теперь у него в голове сформировалось очень четкое, даже железобетонное, представление о том, как должна выглядеть идеальная гей-семья. Он не слышит меня, не хочет учитывать мое мнение. Он думает, что я не пробовал, но как только попробую, мне тут же понравится: мы будем носить похожую одежду, читать книги, которые нравятся другому, готовить еду в четыре руки, ездить в отпуск.

Это какая-то очень пошлая и дурная пародия на американские ситкомы про семьи шестидесятых: счастливая и любящая семья попадает в разные забавные происшествия, но все заканчивается хорошо.

Но я не хочу. Я не хочу жить в гетеросексуальном браке.

Я раньше думал, что, если есть схема для разнополых браков, то есть схема и для геев. Есть гетеросексуальные представления о счастливых семьях, и должно быть такое же для гей-семей, но сейчас я понимаю, что никаких схем вообще нет и гетеросексуальное большинство должно пересмотреть свои представления о том, что такое семья не в сторону разрушения представлений, не так, как это красиво пишут в журналах: «сегодня мать-одиночка – это тоже семья», «современная российская семья – это мама, бабушка и ребенок» или еще что-то такое, а в сторону «не ваше дело, как живут люди, потому что никто не знает, как правильно». Но для меня важнее то, что я не хочу вообще следовать какой бы то ни было схеме. Вот о чем речь.

Я не хочу следовать никакой схеме. Я не хочу воспроизводить гетеронормативность ни в каком виде.

– А Леха хочет?

– Он не просто хочет. Он загоняет меня в свою картинку об идеальных отношениях. Причем он пытается мной манипулировать, и каждый раз, когда я начинаю ему объяснять, что именно он делает, что он просто пытается построить гетеросексуальную семью, которую уже давно даже в кино не показывают потому, что никто не верит, что так можно жить в реальной жизни, он включает мудрого взрослого и говорит со мной из такого положения, что я начинаю чувствовать себя несмышленым подростком, который как бы сам не понимает, чего он хочет, и противится просто из упрямства. И это просто кипятит мне кровь.

Я просто хочу сказать, что сама концепция семьи мне кажется подозрительной.

И та, которая про кровных родственников, и та, которая про любовников.

Вот у меня есть родители, сестра, с которой есть общие детские воспоминания, вот племянница, в воспитании которой я принимал участие. Вот они все – и у нас вообще нет ничего общего. Нет общих тем, нет общих интересов, нет общих друзей. Нет ничего. Мы в некотором смысле, в общем, чужие люди.

Вы входите в метро в вагон, и там какие-то люди. Они молодые, старые, мужчины, женщины, дети, старики, богатые, бедные, красивые, уродливые, русские и нерусские, но у них у всех есть одно общее свойство.

Какое?

Они все едут с вами в одном вагоне. Вот прямо сейчас. Если в кого-то из них ткнуть и сказать, что они будут твоей семьей. Вы кровные родственники. Что это изменит? Вы как были людьми, которые случайно собрались в метро в одном вагоне, так ими и останетесь.

При условии, что мы не верим в судьбу, фатум и провидение.

Я не хочу давать своим героям семью, потому что это не имеет никакого значения, а только добавляет странных проблем.

– Ну хорошо, а любовники?

– И точно так же не хочу писать про любовников.

Что такое отношения?

Это инвестиции. Ты вкладываешь силы, время, нервы, деньги в другого человека. Инвестируешь. В смутной надежде получить дивиденды.

Но проблема в том, что ты никогда не получишь взамен что-то, что оценишь как равноценное. Мы, люди, так устроены – я отдаю все самое ценное, что у меня есть. Я вкладываю в эти отношения кусок живого сердца, отрезаю и отдаю тебе – видишь, как ты мне дорог, а ты вместо этого что делаешь?

Что бы другой в отношениях ни делал, это все равно будет мало. И тогда, если другой со своей стороны ничего не делает, или делает мало, или дивидендов почему-то не приходит, по твоему внутреннему курсу тебя наебывают – тогда ты говоришь, что делаешь это потому, что любовь.

Чтобы хоть как-то уравновесить эту всегда асимметричную структуру, которая всегда выстраивается между людьми, придумали слово «любовь», которое должно объяснять, что прибыли не будет, будет сплошное разочарование, но это такие инвестиции. Они не приносят дохода, но благодаря волшебному слову ты к инвестициям вынимаешь из себя еще и прибыль. Ты говоришь, что делаешь это по любви и тем самым назначаешь сам себе дивиденды.

Мне нравится мой герой тем, что он лишен вот этого всего.

Что плохого в том, чтобы не выбирать семью?

И я не хочу писать о том, во что я не верю.

– Ну у тебя же не только этот герой. У тебя есть еще люди. У героини есть дочь-подросток. Дай ей вот эти слова про то, что семья – это чужие люди.

А потом, я не говорю о семье в традиционном книжном биологическом смысле. Я говорю о логической семье. О тех людях, с которыми твой герой общается, с кем он поддерживает близкие отношения. Кто-то должен быть с ним рядом. Его логическая семья.

Понимаешь?

– К чему это? Ну даже если я согласен.

Хотя у меня там будет еще детектив, который расследует все это дело. У него тоже может быть семья. Но даже если предположить, что традиционная семья разрушается, а логическая семья, которую герой выбирает, оказывается вариантом социального взаимодействия и поддержки, в которых мы все нуждаемся, то все равно мой вопрос остается открытым: зачем семья Андрею и вообще вся эта тема?

– А что за детектив? Он уже понятный персонаж?

– Ну должно же начаться расследование, да? Чтобы это был настоящий детективный роман, должно начаться полноценное расследование с опросом персонажей, сбором улик. Чтобы читатель пошел по ложному пути.

И другой парень, который ищет пропавшую, я думал, он будет героем, который описывает мир в начале. Потому что у него есть цель: узнать, что случилось. Вот он в начале, как и охранник, смотрит на Андрея с презрением, рассматривает его и его жизнь. Он сразу же делает все выводы. Сразу выносит решения. Он будет считать его виновным и будет искать доказательства его вины, но чем больше он будет искать, чем больше будет залипать в его жизнь, знакомиться, тем больше он будет проникаться Андреем.

– Так. А кто у него прообраз?

– Октавиан Август.

– Уши?

– Да. Вы его, наверно, не помните, я вас как-то знакомил. Парень, с которым я встречался несколько лет назад. Приехал из провинции, такой деревенский, простой. С немного оттопыренными ушами. Нет?

В некотором смысле штамп, конечно: провинциальный деревенский парень, прямой и неиспорченный, с прямыми и простыми чувствами и реакциями.

– Мечта Руссо и Гогена о возвращении к природе и благородном дикаре.

– Ну да. И вот опять – ровно то же самое: придуманная картинка, не про живых людей, а литературных персонажей, которую не от большого ума кто-то пытается воплотить в реальной жизни.

– Но при этом он похож на Октавиана Августа?

– Смысл не в том, чтобы дать ему какие-то коннотации. Как-то поставить равно между этими двумя. Смысл в том, чтобы его показать, чтобы тот, кто читает, его увидел. Я думаю, что детектив должен быть похож на него. Но и на того «деревенского парня». Из этой внешней смеси получится характер.

– Но это странно тогда. Ты говоришь, что хочешь, чтобы героя увидели, хочешь, чтобы читатель представил его себе в голове, хочешь, чтобы внешнее передавало характер, но не хочешь дать читателю возможность увидеть героев глазами тех, кто их любит.

Понимаешь, чтобы увидеть кого-то, чтобы влюбиться, ты должен увидеть его чужими глазами. Всегда в начале тебе говорят – смотри, какая красота, и после ты идешь и видишь, что это действительно красота. Пока тебе не укажут, ты не видишь. В этом суть. Это эмпатия.

Я поэтому говорю о семье. Это – то, что нужно. Тебе нужно его описать. Саму историю завернуть вокруг описания и объяснения того, как функционирует его семья. Та семья, которую он выбрал, что это такое, как это работает, как с этим жить. Это важнее пропажи какой-то героини. Даже если с ней случилось… Что, кстати, с ней случилось? Ты уже знаешь?

Не важно.

Смотри. Твой герой не Андрей. Твой герой, от чьего имени рассказывается история – второй парень, детектив. У него простой и обыденный взгляд. Он смотрит глазами читателя. И он и есть читатель, который, последовав за белым кроликом, вдруг провалился и летит в неизвестное. У него как раз традиционная семья, которая основана на всех твоих посылках, которые тебе так не нравятся: привычка, традиция, косность и докса.

Пусть его семья будет идеальной картинкой и он страдает внутри нее. Ему не нравится. Опиши, расскажи, что именно с этой семьей не так. Почему он не может так жить, тем более что это ты не хочешь так жить.

И есть еще дочь пропавшей Ирины. Там же тоже семья, но семья, которая уже рассыпалась. Двое незнакомых людей живут вместе, просто потому, что у них большая жилплощадь и они могут друг с другом не встречаться месяцами.

Понимаешь?

А потом они пересекаются с Андреем. И он такой, что они открывают для себя что-то. Понимают возможность выбора, например. Понимают, что эта глянцевая картинка – это то, что делает их несчастными.

На самом деле ты упускаешь одну важную вещь, вот в этом анализе отношений как экономических. Другой, которого ты любишь, – это зеркало. И ты в нем отражаешься. Мы не видим других людей, на самом деле, мы видим себя, только себя. – Я вижу, как Дима улыбается, глядя на Олю на этих словах. – Все твои представления о прекрасном и нормальном, – продолжает она, – о любви и правильности, по которым, как ты думаешь, и заметь – только ты так думаешь – работает мир, вот эти представления ты проецируешь на другого. И, естественно, ты видишь не его, а свои представления. И ты не любишь, если отражение тебе не нравится. И с Лехой у тебя не получается потому, что тебе не нравится то, что ты видишь, а видишь себя в той ситуации, которую он тебе предлагает.

Понимаешь?

И поэтому возможность твоим героям самим принимать решение и называть своей семьей не тех, кого одобряет общество, а тех, кого он сам назовет.

И у твоих героев даже может случиться секс, и потом они могут стать любовниками, потому что увидят в другом то, что сами давно искали. А могут и не стать. Это будет не важно. Важно то, что выбор и принятие решения останется за человеком и героем, а не обществом.

Поэтому и нужна эта логическая семья. Уже готовая. Она покажет, как работает выбор, и покажет твоего Андрея другими глазами. Сначала – так, как его видят все, а потом так, как его видят те, кто любит.

И описание этой семьи, то, как она функционирует. Вот что нужно.

То есть еще какие-то люди, какие-то герои. И Ира не подходит – она живет в выдуманном мире. Ты читал, и я видела эту героиню, которая придумала себе что-то в голове и воплощает. Вот ровно как твой Леха и ровно как ты не хочешь. Но если твой герой больше всех этих картинок и представлений о нем, как ты говоришь, то ему нужен кто-то, кто будет смотреть на него честно, кто будет видеть его таким, какой он есть, без рамок и чужих представлений.

Твой герой, он же изначально в проигрышной ситуации, ты ставишь его низко в социальной иерархии: он эскорт, его используют, он подозреваемый. Другой парень должен будет осознать, что они не на разных ступенях социальной лестницы, а это лучше показывать жестом, а не словом. Не надо объяснять, если можно показать.

Понимаешь?

– Ну, например, кто? Понятно же, что ни родители, ни сестры и братья.

– Кто? Ну это же твой текст. Ты и думай.