Что ты будешь делать, если узнаешь, что твой город вот-вот погибнет? Спрячешься в бомбоубежище? Мы взяли кота и помчались прочь от Москвы. Ракета с ядерной боеголовкой за минуту пролетает четыреста километров. Мой "форд" по нечищенной трассе — не больше двух. Есть ли шансы победить в этой гонке? Проиграю — сгорим заживо.
Переписка в телеграм:
От толчка в плечо телефон чуть не выскользнул из руки. Надо мной злобно сверкала глазами дородная дама с багровым от напряжения лицом.
— Да дай же ты пройти! Встал на проходе!
К огромной груди она нежно, как младенца, прижимала десяток сахарных пакетов, затянутый в плёнку. Она попыталась протиснуться мимо меня, но, что в профиль, что в анфас места в проходе было мало, и я поспешил убраться с её дороги. В зале за её спиной стоял жуткий гам. Толпа разрывала такие же упаковки, выгребая столько, сколько смогут унести.
— Куры! — Сплюнул стоящий рядом ханурик и нырнул в алкогольный отдел.
Я кинул в корзину несколько банок рыбных и мясных консервов, набросал хлебцов. Уткнувшись в угол с никому не нужными в марте наборами для барбекю, набрал жену:
— Солнышко, я в магазине, домой что-нибудь надо?
— Ничего не надо. Стой. Чай возьми себе, кончился. Что там за крики?
— Зомби-апокалипсис. Восставшие бабки терзают труп сахарной промышленности.
— Ясно. Я тоже уже скоро буду. Целую, люблю. Коту дашь?
— Конечно дам, мне жизнь дорога́… Я тоже тебя люблю.
— Знаешь, какое самое популярное мужское сообщение? — спросила она и я услышал, как она улыбается.
— Удиви меня.
– “Я тебя тоже”
— Мы не любим лишних слов. Всё, иду на кассу. Поверь, это будет непросто.
Я отбился и посмотрел на сахарную битву. Чай был где-то там, за самой гущей боя. Подступы к кассам тоже были перекрыты женщинами с одинаковыми пакетами в руках. Меня заметила знакомый кассир и показала глазами на алкогольный отдел. Я подхватил две пятилитровые баклажки с водой и прошмыгнул туда.
— Тяжёлый день? — спросил я, выкладывая покупки на ленту дополнительной кассы.
Она сокрушённо покачала головой.
— Конец света! Сахара на складе полно. Четвёртый раз сегодня привозят. Эти ждут под магазином. Разгрузить едва успеваем, у грузчиков выдирают из рук.
— Ввели бы ограничение. Больше двух в одни руки не давать.
Она молча ткнула большим пальцем за спину. Там висел распечатанный листок с надписью “Сахар отпускается не более 2 кг в одни руки”
— Везде висят, кто их читает? Им всё равно. Целый день дежурят, одни и те же. Берут, опять встают в очередь, и так пока не кончится. Тогда ждут следующую машину. Как зомби на карусели.
Картинка мне понравилась. Я вспомнил даму, которая чуть не растоптала меня в проходе.
— Я одну видел с целой упаковкой.
Лариса покосилась на проход в соседний зал и передёрнула плечами:
— Не всем можно отказать. Вам, кстати, сахар не нужен? Мы одну упаковку для себя отложили, пачку могу продать.
Я вызвал в памяти содержимое шкафчика и отказался:
— Нет, есть ещё дома, спасибо.
— Как знаете. 1564 рубля. Товары по акции?
Я улыбнулся:
— Скорейшего отдыха от этого дурдома.
В этот момент за стеной раздался истошный вопль:
— Ты мне лишнюю пачку пробил! Понаехали тут, жульё! Я тебя в фэ-мэ-эс сдам!
— На опыты! — хохотнул мужской голос, и сразу очередь за стеной взорвалась разъярёнными голосами. Что-то забубнил, оправдываясь, продавец. Из подсобки выбежал директор магазина и кинулся на помощь.
Я сочувственно покачал головой и выбрался на свежий воздух. За углом сгрузил консервы и хлебцы в багажник машины, там уже лежали пакет кошачьего корма, быстрорастворимая лапша, макароны. Домой вошёл с пустыми руками, чтобы не беспокоить жену.
***
Переписка с директором не шла из головы. Я рассеянно смотрел на экран телевизора. Вьющиеся волосы жены щекотали мне шею, я вдыхал запах альпийской свежести белья и её шампуня с ароматом манго. В ногах тихо сопел кот. За стеной тянула грустную мелодию свирель соседа. Мой уютный, маленький, мирок, в который я так спешил каждый вечер после работы и из которого я так неохотно уезжал по утрам. Прочный и надёжный, как стенка мыльного пузыря.
— Солнышко, — тихо позвал я и горло перехватило. Слова не хотели выходить наружу. Я собрался и спросил спокойно, как мог: — Чисто теоретически. Вот, если война… Ядерная. Что лучше: годами прятаться в бомбоубежище или… Чтоб сразу и всё.
Сказал, как окно распахнул в морозную зиму. Лена отстранилась и посмотрела на меня, но я сделал вид, что смотрю телевизор.
— Почему ты спрашиваешь?
— Есть задумка книги. — соврал я. — Про ядерный апокалипсис. Обдумываю мотивацию героев.
Она снова умостилась на моём плече.
— Я бы предпочла, чтобы это произошло во сне. Чтобы я ничего не успела понять.
Через минуту она спала, а я не мог. Тихонько поцеловал любимую макушку и высвободил руку. Лена пробормотала: “Спокойной ночи, солнышко!” и перевернулась на другой бок. Тихонько выскользнув из-под одеяла, я вышел на кухню. Впервые за два года, как я бросил, мне нестерпимо захотелось курить. Телефон чирикнул новым сообщением в телегу:
:-S
У меня появилась странная уверенность, что этой ночью всё кончится: напряжение последних дней, тревога, страх, привычная жизнь — всё испарится к чертям, и я поймал себя на мысли, что жду этого с нетерпением. Наверное, в таком же ожидании окончательной определённости сидит приговорённый в камере смертников. Нестерпимо захотелось посадить Ленку с котом в машину и рвануть на восток, подальше от Москвы. Я сделал шаг к спальне и остановился. Здравый смысл сказал: тебе утром на работу, а это всё — глупая рефлексия из-за новостной ленты. Надо просто её не читать.
И я скользнул под одеяло к тёплой со сна жене и почти сразу уснул, а потом зазвонил телефон.
Пётр, весёлый и пьяный, крикнул в трубку: “Началось! Валите в метро, ещё успеете!”, и как горячий ветер пошевелил мои волосы. В фоне канючили девчонки, хлопали дверцы шкафов под подрагивающий и злой голос его жены.
— Удачи! — выдавил я, но он уже отбился.
***
Лена сидела в кровати, испуганно моргая глазами. Я потряс её за плечи, она зажмурилась и обиженно всхлипнула: “Ну ты же…”, а я поднял её подбородок и раздельно сказал:
— Ядерная война. Лови Беню.
Она с недоверием и ужасом посмотрела на меня.
— Не шучу — ответил я на незаданный вопрос. — Бегом! — и кинулся набивать сумку. Навьючил на себя камеру, ноут.
На балконе злобно зашипел кот.
— Беня, зараза! Я не могу его в переноску запихнуть! — Лена паниковала. В её руках выгнулся дугой кот. Я резко рванул фрамугу, с треском выломал дохлый шпингалет. Схватил за шкирку Беню. Говорят, коты в такой хватке успокаиваются, но у нас неправильный кот. Он извивался и орал, как испуганная обезьяна. Рыжий засранец дотянулся когтями до моей щеки, и я завопил от боли и обиды: я спасаю эту шкуру, а он ещё и драться?! Не думая о боли, а только о хрупких кошачьих косточках, я прижал его к груди.
Лена застыла на тёмной лоджии, с пустым взглядом в никуда, а я в толстом пуховике, с вырывающимся котом, сумкой, сумкой, ещё одной сумкой, в крошечной шестиметровой кухне, где и без вещей не провернуться. Время, как густой мёд. Мы увязли в нём тремя безмозглыми мухами, а где-то в разреженном воздухе стратосферы мчатся к Москве ракеты с ядерными боеголовками. И тогда я заорал: “Бежим!” и дёрнул полку с мытой посудой. Под звон бьющихся тарелок Лена подняла на меня глаза и наконец осознала: всё.
Я вылетел в прихожую, распахнул ногой дверь, которую мы опять забыли запереть на ночь. Лена на ходу натянула пальто и сгребала в охапку всё, что было на вешалке. Я спросил: “Зачем?”, а она ответила: “Тёплые вещи лишними не будут!”. А я запнулся о порог своей хромой ногой и полетел в дверь квартиры напротив, а кот, оттолкнувшись всеми лапами, — в другую сторону. Он попытался прошмыгнуть назад, домой, но Лена со скоростью автомата сбросила балласт, кроме одного пальто, и молниеносным движением запеленала в него Беню. Его рыжая морда с прижатыми ушами торчала из свёртка. Он, наконец, перестал вырываться, только таращил испуганные глаза.
— А это зачем? — спросила Лена, показывая глазами на камеру.
— Жалко, — смутившись, ответил я. Она посмотрела на меня, как на дурака, но ничего не сказала. Мы помчались по коридору, между двумя рядами мирно спящих квартир, Лена распахнула железную дверь на лестницу, и я подумал: “Какого чёрта?!”
— Ядерная война! Спасайтесь! — заорал я, и побежал за ней вниз, с шестого на первый, хватаясь за перила, чтоб не улететь за сумками в стену на поворотах. Наверху захлопали двери. Может, у кого-то будет больше времени — это всё, что я мог сделать для моих безымянных соседей.
Пока мчались к машине, Лена обзванивала родных. Просто говорила в трубку: “Ядерная война, некогда объяснять, прячьтесь!”, сбрасывала и вызывала следующий номер. Я схватил её за запястье и задал самый важный вопрос:
— Едем из Москвы, сколько успеем, или как крысы будем годами прятаться в вонючем подземелье?
Я бессовестно жульничал и манипулировал, но мне до смерти не хотелось в метро. Лена посмотрела на меня, её красивые серые глаза наполнились слезами, она сдавленно сказала: “Из Москвы”, и плотину прорвало.
Я выжал газ, проскальзывая на льду, вылетел на пустую Краснобогатырскую, мимо Пентагона налево, к Преображенке. На совершенно пустой площади впервые нарушил, вывернул с заносом сразу на Большую Черкизовскую. Там камера, но какая теперь разница?
Я поверил Петру сразу и безоговорочно, сам не знаю почему. Что-то висело в воздухе уже не первый день. Как тревожные чёрные точки на краю зрения. Скосишь глаз — они скачком в сторону, видишь, а разглядеть не можешь. Но они есть, и от них мороз по коже.
Мы помчались по трассе в сторону Щёлковского шоссе. В голове дурацкая мысль, что, стоит только выскочить за пределы МКАДа, и мы спасены, будто МКАД не дорога, а крепостная стена, и может удержать все ужасы ядерного взрыва в своих пределах. Москву жалко. За прошедшие восемь лет я полюбил этот сумасшедший город. Людей жалко. Нас жалко. Всех жалко. Жалкая человеческая натура. Жалкое человечество, не заслужившее право на жизнь.
Под “Агату Кристи” я набрал сестру.
"Привет, сестричка!"
"Эм-м привет. Ты знаешь, сколько сейчас времени?" — услышал я её сонный голос, и меня кольнула совесть. Наверное, лучше во сне, ничего не успев понять, но вдруг успеет, вдруг после моего звонка она сможет спастись?
"Некогда. Ядерная война, Уль, беги"
"Ты что там куришь?"
"Я серьёзно. Просто поверь".
Она замолчала, потом тихо сказала:
"Даже если так, куда я побегу с моими коленями?"
Она повредила колени в горах и пока ещё ездила в коляске.
"Спустись в подвал. Ты на Фиоленте?"
"Да. Лучше б ты не звонил…”
“Прости, я не смог бы”
“Нет у меня подвала, это скворечник для туристов, переделанный из гаража. Ты не сердись. Спасибо, что позвонил, я бы тоже не удержалась. Открою вино… Целую, братик, берегите себя!”
Лена сжала моё колено, я шмыгнул носом.
"Целую, сестричка. Может вас не тронут".
"Севастополь? Базу флота? Шутишь? Ладно, слышу ты за рулём, не отвлекайся. Лене привет!", — и отбилась.
Зря я позвонил. Начинать ядерную войну в четыре утра — это высшее проявление просвещённого гуманизма. Большинство даже не успеет проснуться.
Взревела сирена впереди, где стадион "Локомотив". Сразу завыла ещё одна, за спиной, со стороны НИИДАРа. В предрассветных сумерках начали загораться окна в домах. Вой не стихал.
Мы мчались по пустой широкой улице, а от высоток у дороги люди бежали к машинам. У пересечения с СВХ я посмотрел налево. Через автостоянку к метро спешили люди: кто-то с сумками, кто-то с пустыми руками, но все бежали на пределе сил. Полицейские уже подтаскивали барьеры к застеклённому вестибюлю. Их жизнь продолжится, наша — не знаю. Я сжал кисть жены и спросил ещё раз:
— Впереди съезд. Если хочешь, можем спуститься в метро.
Лена нерешительно мотнула головой:
— Нет. Хорошо едем.
Я похлопал её по руке и прибавил скорость.
***
До рассвета оставалось два часа, но перед нами погасли фонари. Секция за секцией отключалось освещение, и синхронно темнели дома по обе стороны дороги.
Я гнал так быстро, как мог гнать не слишком опытный водитель по не расчищенной с ночного снегопада трассе. Машину нервно водило. Я стиснул руль в жалкой попытке удержать контроль. Всё, что я видел — правый отбойник в дальнем свете, заштрихованный встречным снегом. Он был то, ближе то дальше, и я осторожно, по градусу, выравнивал машину, с трудом сдерживая панику. На пустой трассе я мог бы спокойно ехать посередине, но глупая привычка заставляла держаться в полосе.
Касание отбойника на такой дороге, на такой скорости смертельно опасно. А как замедлиться, когда прямо на нас сейчас летят ракеты, и каждую секунду они становятся на шесть километров ближе? Дикая гонка с неизвестными временными рамками. Главный приз — жизнь, но это не точно. Поэтому не снимаю ногу с педали и молюсь Форду всеблагому, чтобы не подвёл, потому что не верю ни в бога, ни в чёрта. Машина пока не подводит, мчится в темноте, в вое сирен, на восток, так быстро, как может. Нет, так быстро, как могу я.
— Светомаскировка — говорит Лена негромко.
Стрелка спидометра перевалила за сто двадцать, рев моего маломощного движка без труда пробивает шумку.
— Что? — переспрашиваю я. — Не понял.
— Светомаскировка. — Лена повышает голос. — Помнишь, в детстве в Севастополе? Когда ревели сирены, родители завешивали окна одеялами, и мы сидели при свечах. Даже телевизор нельзя было включать.
Я улыбнулся:
— Конечно, помню. У нас во дворе говорили, что тем, кто нарушит режим светомаскировки, солдаты стреляют в окно из автоматов. Только сейчас какой в ней смысл? Ракете плевать, есть свет или нету.
Я улыбался широко и всерьёз, из груди рвался нервный смех, больше похожий на истерику. Нервная система пошла в разнос, и я уже был готов к любому исходу, лишь бы поскорее, но рядом сидела жена. Лена смотрела строго вперёд, на бесконечный поток мелкого сухого снега, ослепительно белого в свете фар. Почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне. Глаза блестели от слёз.
— Прости, ты же знаешь, что я рёва.
В ответ я сжал её руку:
— Я знаю, что нет.
Правой рукой она держала за холку Беню. Он тревожно мяучил с того момента, как машина разогналась до ста. Прижав уши, он смотрел в лобовое стекло расширенными от ужаса глазами, но больше не вырывался.
Было дело, когда мы переезжали на Преображенку из Южного Бутово. Кот взбесился, скакал по машине, отстреливая клочья шерсти, разодрал мою любимую футболку, а она не заживёт, как царапины на теле.
А если бы мы остались там? Рванули бы на юг. Были б уже далеко от Москвы. Вот тебе дивное преимущество жизни в замкадье, которое не приходит в голову риэлторам.
"Когда начнётся ядерная война, вам будет гораздо проще спастись, чем жителям каких-нибудь Патриков. Подумайте, как они будут вам завидовать".
Какая чушь лезет в голову, спасительная чушь, чтобы не сойти с ума.
В зеркале заднего вида разгорелись белые пятна. Нас нагоняли машины. Первым пролетел мимо чёрный гелик, ослепил дальним светом в зеркала. Сейчас всем на всех плевать, важно только своё: ты сам и те, кто с тобой. Он обогнал резко, рывком, чуть не зацепив бортом переднее крыло. За ним ещё несколько машин, все мощные, для каждой я все равно что стою. Кто-то, проезжая, сигналит. Не беженцы от ядерного взрыва, а свадебный кортеж. Я тоже жму сигнал. Вдруг очень захотелось стать частью этой кавалькады, но даже если я вдавлю газ до пола, мне за ними не угнаться.
Лена бьёт меня кулачком в плечо:
— Зачем?
— Да не знаю, какая уже разница? Просто так.
Вырвал бы болтливый свой язык, зачем напоминать? Может, ничего ещё не будет. Может, это учения? И только я подумал, что параною, впереди, где потухли красные огни внедорожников, рванули вверх ярко-белые штрихи. Они бесшумно уходили в небо, перечёркивая последнюю надежду.
— Что это?
— Противоракеты, — ответил я. Врать смысла не было.
— Значит, точно?
— Теперь точно. Ничего. Самые мощные системы ПВО и ПРО вокруг столицы. Считай, над нами непроницаемый купол.
— Ну да, и поэтому мы сейчас мчимся непонятно куда на бешеной скорости с перепуганными котом. Мы с трассы не слетим?
Я не ответил. Это было бы слишком злой шуткой.
Трасса больше не была пустой. Одна за другой нас обгоняли машины с более мощными двигателями. Они пролетали с рёвом своих многолитровых моторов, подтверждая максиму "Мощность — это безопасность". Я попробовал добавить газу. Руль ещё больше отяжелел, рулежка стала неуверенной. Я понял, что малейшая оплошность, и нам конец без всяких ядерных бомбардировок.
Слева на обгон пошла фура, тяжело и неуверенно. Она то удалялась от меня, то приближалась, чуть не касаясь бортом. Во время очередного сближения мне пришлось уйти вправо, и я чуть не врезался в отбойник. Чтобы отцепиться, я скинул скорость. Фура по чуть-чуть пошла вперёд, но её все больше вело вправо, в мою полосу. Впереди показался съезд на МКАД, сзади подпирала другая машина, свет слепил. Все плевали на правила, на окружающих, мчались на дальнем свете. Меня выдавливали на МКАД, куда мне точно было не надо. В этот момент меня охватило бешенство. Я заорал:
— Бухой, что ли, сука?!
Когда я вжал педаль в пол, я рычал громче мотора. Машина подумала полсекунды и прыгнула вперёд. Я пролетел между кабиной и отбойником, чиркнув по нему бортом, Меня бросило влево, почти под бампер фуры, к моему счастью, его тоже повело от меня, и сомнений в том, что водитель пьян, уже не осталось. Я готов был праздновать освобождение, когда слева послышался нарастающий рёв мотора, и страшный удар сотряс корпус машины.
Я крутил руль, жал тормоз, но машина стала неуправляемой. В свете фар мелькнул голубой огонёк в латинской «Джи», машина подлетела и рухнула. Что-то врезалось в пол так, что загудели ноги. С безумным воем Беня вывернулся из рук жены. На её расцарапанной щеке выступила кровь. Кот забился куда-то за нашими сиденьями и испуганно мяукал.
— Кажется, приехали, — Лена с трудом разжала пальцы, вцепившиеся в ручку двери и полезла за влажными салфетками.
Лобовое стекло запорошило. Включились дворники, со скрипом сметая серый снег. Совсем рядом и выше, на Щёлковском шоссе, на боку лежала чёртова фура. Она перегородила трассу почти на всю ширину, и машины неслись, сигналя и огибая её по встречке. Ну что ж. Я хотел выбраться за МКАД — я выбрался, желание исполнено. Ночной полёт закончен, форд дальше не поедет. Во всей Москве не найдётся эвакуатора, который меня отсюда вытащит.
Я навалился плечом на дверь. Тяжело сгребая спрессованный снег, она приоткрылась достаточно, чтобы вылезти. Тихая морозная ночь вползла в тёплый салон.
— Не хочешь размяться? — спросил я. Лена подняла воротник пальто и спрятала нос.
— Нет. Дверь закрой, дует.
Я обошёл машину. Форд брюхом сидел на бетонном водостоке, переднее левое колесо глубоко вбилось в арку, из снега вокруг торчали отлетевшие части обвеса. Конечная. Я поискал в себе страх и не нашёл. По шоссе с рёвом мчались машины. В небо впереди с шипением ушла новая партия противоракет. Передо мной торчали из снежных заносов колонки, за ними, за хрупким стеклом — тёмный магазин и моя чёрная тень на его полках, а за ним, впереди, справа, слева за трассой — пустая заснеженная равнина.
Любопытная душа ненадолго выбралась посмотреть, как я тут, и мне показалось, что я вижу сверху чёрную точку с длинной тенью посреди двух светящихся полос, синюю равнину, крест-накрест перехваченную дорогами, огромный чёрный город и ослепительно яркий шар, который возник из ничего, опалил светом зеркальные стены Москва-сити и сразу угас.
Кто я? Крошечный микроб на толстой шкуре Земли, неопасный, бесполезный и неуязвимый в своей незначительности. Как муравей: брось его с высоты в тысячу муравьиных ростов и ничего с ним не случится — побежит дальше по своим делам. Так и мы: ударит волна в спину и унесёт нас далеко от Москвы, а там мы встанем и пойдём. Главное не потерять друг друга.
Я обернулся к машине. В освещённом салоне Лена рассматривала потолок, натянув ворот пальто на подбородок, и я точно знал, из-за чего трясутся её плечи. Бегом, пока не поздно, я бросился к машине. С полными ботинками снега нырнул в салон, с трудом, преодолевая сопротивление, потянул к себе её лицо. Она обмякла и уткнулась мне в шею, стало горячо и мокро.
— Ну перестань, — шептал я под её всхлипывания. — Всё хорошо же.
— Что хорошо?
— На работу не надо, кредит отдавать не надо, и за квартиру хозяйке не заплатим.
— У неё депозит, — Лена прижалась ещё сильнее, а я отодвинул её голову и заставил посмотреть на себя. Улыбаясь, я поймал её солёные губы. Она посмотрела на меня с удивлением и закрыла глаза.
Марк Олмонд затянул свою приторную "A lover spurned". Я потянулся к кнопке пропустить трек и передумал. Песня про всеразрушающую нерассуждающую обиду — не самая худшая музыка для конца привычного мира.
— Бенька — шепчет мне Лена
— Что Бенька?
— Он просто кот, он ни в чём не виноват.
— Давай отпустим. Вдруг забьётся в какую-нибудь дыру и выживет.
Я обернулся. Наш кот лежал на заднем сидении, закрыв нос лапой. Уши поджаты, глаза косят на нас или в лобовое стекло, не разберёшь. Я потянулся к задней двери и открыл её.
— Захочет — убежит.
Беня выскочил из машины сразу. Возник перед капотом, жмурясь в лучах света. Прижав уши, пузом по снегу метнулся куда-то в сторону трассы и исчез в дренажной трубе. Я хлопнул ладонью по лбу и толкнул дверь.
— Ты куда?
— Сейчас!
Я распахнул багажник, вытащил пятилитровку воды и мешок с кошачьим кормом. Поймал испуганный взгляд жены.
— Бенька домашний, помрёт без нас с голоду. — Я подмигнул ей и поскакал к трубе по мелким кошачьим следам. Разорвал и сунул в неё пакет, опрокинул на бок баклажку. Больше ничего сделать для него не мог. В трубе была абсолютная чернота, а мне захотелось ещё раз увидеть его наглую рыжую морду.
Я вспомнил, как мы брали его на руки и подносили к люстре, где висели большой золотистый ключ и такая же сова. Сузившимися до тонких щёлочек зрачками янтарных глаз, он смотрел на игрушки и бил по ним мягкими лапами, а сова и ключ качались, но не падали. Это был, наверное, единственный способ подержать на руках нашего необщительного кота.
Пока не засвербило в носу, я нырнул в машину. Лена обняла меня за шею:
— Не уходи больше, пожалуйста.
— Не уйду, — ответил я, собирая губами её слёзы. — Больше никогда не уйду.
По трассе с рёвом неслись машины, но ни одна из них не остановится нас подобрать. Сейчас своя жизнь — высшая ценность для каждого. На востоке штрихи расчёркивают небо, кажется уже без перерывов. Я снова ловлю мягкие губы жены, она запрокидывает голову и обнимает меня за шею. Я никогда не любил её сильнее, чем сейчас.
За нашими спинами разгорелась заря. Заря на западе? Сегодня — так. Краем глаза я увидел чёрную тень вверху на обочине. Толстый мужик, пошатываясь, смотрел на запад, на покинутую Москву. Наверное, это водитель фуры, из-за него мы сейчас застряли в кювете закрытой автозаправки, но у меня не было ни сил, ни времени его возненавидеть.
Слабые отблески появились на его лице, полы распахнутого пуховика шевельнул ветер. В лучах нового, западного солнца, ослепительно яркого, без единого пятнышка, он стремительно обрёл и потерял объём, полностью залитый светом. Мне не хотелось тратить на него последние мгновения.
Заря разгоралась, сияние становилась все ярче, оно проникало через закрытые веки, ласковым теплом касалось кожи, оно всё ближе, всё горячее. Сквозь закрытые глаза я смотрел на лицо своей жены, чёткое и яркое, без теней и полутонов, таким оно останется навсегда. Её черты растаяли в ослепительной, самой чистой и честной белизне. Всё случилось, как до́лжно, и иначе не могло быть. Мы — не крысы.
***
Темно и жарко, где-то равномерно и уныло хлопает под порывами ветра железо. Бэнн-бэнн-бэнн. Резкий запах гари. Рыжий кот с подпаленными усами высунул мордочку из отнорка: слева совсем темно, справа в туннель проникает слабый свет.
Ползком на брюхе, на полусогнутых лапах он прокрался к светлому пятну, обогнул спёкшийся пакет с кормом. Выход засыпало землёй, остался всего маленький промежуток у верхнего края. Кот заработал лапами. Дёргаясь и мяукая то ли от страха, то ли от боли, он протиснулся в дыру.
Коту неуютно. Он привык к дому, к тёплому ограниченному пространству с потолком над головой. К людям, которые насыпают ему еду. Иногда тот-кто-кормит брал его на руки, чего он на самом деле не любил, и поднимал к огонькам наверху, под потолок, а он пытался сбить висящие игрушки под глупое сюсюканье. Игрушки качались, но не падали, как он ни старался.
Сейчас кормить некому, потолка нет, небо — далёкое и тяжёлое, прижало к земле. Слева, чуть дальше кот увидел строение с пустыми проёмами, усыпанными стеклом и мусором. Перед ним высокая железная башня, сваренная из арматуры, её обняла крышей сгоревшая машина. Кот по широкой дуге прошмыгнул мимо, и втиснулся в дыру под завалом. Над головой появилась крыша, стало легче.
В этот момент посыпалась щебенка, кто-то чертыхнулся. На кота упала тень. Он прижал уши, не зная: бежать или остаться. Внутрь спрыгнул человек. Лицо плотно замотано тряпкой. Разочарованным взглядом человек обвёл заваленное обломками помещение, и тут заметил кота.
— Киса. — раздался звонкий девичий голос — ты как здесь оказалась? Какая хорошенькая!
Девушка села на корточки и осторожно протянула руку. Кот прижал уши, но с места не сдвинулся: он очень хотел пить и есть, а люди кормят и поят. Девушка провела рукой по шёрстке. Кот раздражённо дёрнул спиной.
— У ты какая, с характером, — улыбнулась она. — Пить хочешь?
Достала бутылочку с мордашкой "hello, kitty", налила в пробку воды. Когда пробка опустела, налила ещё. В кошачьем брюхе громко заиграли свирели. Девушка рассмеялась:
— Ты голодная. Пошли поищем, сзади подсобка, может там что-то осталось.
Она подхватила кота на руки:
— Ага, ты у нас не киса, а кот. Буду звать тебя Рыжик. Не против? А я Аня. Я тут работала. Раньше, до этого всего…
Кот не возражал, у него не было имени. Девушка с Рыжиком на руках выбралась из полуразрушенного магазина заправки. Сильный ветер гнал тучи на запад.